Эти две девочки — Констанция и Софья Бейнс — не обращали внимания на многие привлекательные особенности родного края, они попросту не замечали их. Не замечали, например, что обитают почти точно на пятьдесят третьей параллели северной широты. Что чуть к северу от них, в складках холма, знаменитого некогда происходившими на нем религиозными оргиями, берет начало река Трент, тихий и типичный для средней Англии водный поток. Еще севернее, неподалеку от трактира, расположенного выше всех остальных в стране^{10}, возникают две речки поменьше — Дейн и Дов, которые, поссорившись в раннем детстве, отвернулись друг от друга, и одна с помощью Уивера, другая с помощью Трента омывают с двух сторон Англию во всю ее ширину и впадают соответственно в Ирландское и Северное моря. Ах, что за графство, приютившее эти скромные неприметные речки! Что за бесхитростное, неприхотливое графство, довольное тем, что его границы образованы петляющими островными ручьями с милыми названиями Трент, Миз, Дов, Торн, Мис, Стаур, Тейс и даже резвый Северн! Нельзя сказать, что Северн отвечает вкусам графства! Здесь всякая неумеренность подвергается осуждению. Графство счастливо, что не вызывает излишних восторгов. Оно довольно, что гора Рикин, эта раздутая шишка, принадлежит Шропширу, а необузданные нагромождения Пика высятся по ту сторону его границы. Оно вовсе не желает походить на оладью, как Чешир. У него есть все, что есть в Англии, в том числе и Уотлинг-стрит^{11} длиной в тридцать миль; нет в Англии ничего более прекрасного и ничего более уродливого, чем творения природы и создания рук человеческих, какие можно встретить в пределах этого графства. Это Англия в миниатюре, затерявшаяся в глуби Англии, не воспетая искателями диковинного; возможно, иногда его несколько обижает такое пренебрежение, но зато как гордится оно, инстинктивно воздавая должное присущим ему чертам и особенностям!

Констанцию и Софью, поглощенных важными заботами юности, подобные материи не беспокоили. Со всех сторон их обступало графство. Кругом тянулись холмистые поля и вересковые пустоши Стаффордшира, пересеченные дорогами и тропинками, рельсами, ручьями и телеграфными линиями, обнесенные живой изгородью, принаряженные и облагороженные усадьбами и изящными парками, оживляемые деревушками на перекрестках и ласкаемые солнцем. По лежащим меж откосов путям, огибая повороты, мчались поезда, по песчаным дорогам с грохотом и звоном катили повозки и фургоны, по глади медлительных вод в каналах величаво и неторопливо плыли длинные узкие суда; рекам же приходилось заботиться только о себе, потому что по сей день ни одно судно не плавало по рекам Стаффордшира. Можно представить себе, как по проводам, усеянным птицами, летели сообщения о ценах, чьей-либо скоропостижной смерти или о покупке лошади. В трактирах доморощенные утописты за кружкой пива призывали весь мир к порядку, а в залах и парках должным образом поддерживалось достоинство Англии. Сельские жительницы в поте лица своего боролись с грязью, голодом и дырами на одежде. Тысячи работников трудились в полях столь безграничных и необозримых, что пропадали из виду. Кукушку с ее кукованием было много легче заметить, чем человека, ибо ее звонкие призывы разносились на целые мили вокруг. А на открытых всем ветрам охотничьих угодьях, на тропах, протоптанных мулами за много веков до того, как римляне решили строить Уотлингскую дорогу, водились тетерева. Словом, текла обычная, повседневная жизнь графства во всем ее разнообразии и значительности. Но хотя Констанция и Софья существовали в границах графства, они ему не принадлежали.

Дело в том, что они жили не только в графстве, но и в округе, а ни один житель округа, даже если он стар и ему остается лишь размышлять на разные общие темы, никогда не думает о графстве. Находись графство где-нибудь в центре Сахары, округ испытывал бы к нему столь же малый интерес. Округ игнорирует графство, и лишь иногда, свободным вечером, он, чтобы поразмять ноги, беспечно пользуется графством, как пользуется своим садом позади дома любой человек. Округ не имеет с графством ничего общего, ему вполне достаточно самого себя. Однако его независимость и истинный особый дух его бытия нельзя оценить, вообразив его расположенным вне графства. На лице графства он выглядит мелким пятнышком, как темная звезда Плеяд на зеленом пустынном небе. Хенбридж похож на лошадь со всадником, Берсли — на половину осла, Найп — на пару брюк, Лонгшо — на осьминога, а маленький Тернхилл — на жука. По-видимому, Пять Городов держатся друг за друга во имя безопасности. Однако мысль о том, что они цепляются друг за друга во имя безопасности, рассмешила бы их. Каждый из этих городов — явление исключительное и неповторимое. От севера графства до самого юга, пока не достигнете Вульвергемптона^{12}, только они олицетворяют собой цивилизацию, прикладные науки, организованное производство и свой век. Они — явление исключительное и неповторимое потому, что без помощи Пяти Городов вы не сможете выпить чаю из чашки, потому, что без помощи Пяти Городов вы не сможете поесть благопристойным образом. Поэтому архитектура Пяти Городов определяется печами и дымовыми трубами; поэтому воздух в округе такой же черный, как тамошняя грязь; поэтому печи топятся и дымят круглые сутки с такой силой, что Лонгшо сравнивают с адом; поэтому округ невежествен в вопросах сельского хозяйства и знаком с пшеницей лишь в виде упаковочной соломы или четырехфунтовой буханки хлеба, но поэтому же, с другой стороны, он разбирается в таинственных свойствах огня и чистой, стерильной земли, поэтому он живет в тесноте на скользких от грязи улицах, где хозяйке, желающей соблюсти приличия, приходится менять занавески на окнах не реже одного раза в неделю, поэтому все его жители зимой и летом встают в шесть часов утра, а ложатся спать, когда закрываются трактиры; округ существует для того, чтобы вы могли выпить чаю из чашки и насладиться отбивной на тарелке. Вся посуда в Королевстве, кроме парадной, производится в Пяти Городах, вся посуда и еще многое другое. Округ, который способен развить столь мощную промышленность и полностью ее монополизировать, у которого также достает энергии производить уголь и железо да к тому еще дарить миру великих людей, имеет право, оставаясь географически лишь пятнышком на лице графства, разок в неделю обращаться с графством, как со своим садом, а в остальное время не уделять ему никакого внимания. Даже исполненная величия мысль, что каждая женщина Англии, когда бы и где бы она ни мыла посуду, моет изделие, сработанное округом, и что, когда бы и где бы в Англии ни разбили тарелку, эта утрата приносит новую работу округу — даже эта исполненная величия мысль, по-видимому, никогда не приходила девушкам в голову. Дело в том, что, обитая в округе Пяти Городов, они жили также на Площади города Берсли, а Площадь с таким же пренебрежением относилась к промышленному производству, с каким округ относился к графству. В Пяти Городах Берсли пользуется славой древнейшего города. Как бы ни развивалась промышленность, этой славы ей не затмить, что упрочивает уверенность города в своем превосходстве. И во веки веков другие города — да цветут они и ширятся — будут произносить название «Берсли» благоговейно, как имя матери. Следует добавить, что Площадь была центром розничной торговли в Берсли (презиравшей промышленность, как нечто оптовое, вульгарное и безусловно грязное), и вы поймете значение и особое положение Площади в системе мироздания. Вот так и получилось — Площадь расположена в округе, округ в графстве, а графство затерялось и дремлет в сердце Англии!

Площади дали имя св. Луки. Евангелиста могли бы напугать некоторые происшествия на площади его имени, но за исключением приходского праздника, длящегося неделю, когда потрясения неизбежны, Площадь св. Луки вела довольно праведный образ жизни, хотя на ней разместилось пять трактиров. На ней разместилось пять трактиров, банк, цирюльня, кондитерская, три бакалейных лавки, две аптеки, скобяная лавка, лавка суконщика и пять лавок мануфактурных товаров. Таков полный список. Для второстепенных торговых заведений на Площади св. Луки места не было. Аристократию Площади несомненно составляли хозяева мануфактурных лавок (так как банк был конторой безличной). Ни одно торговое заведение не могло бы, вероятно, пользоваться большим уважением, чем лавка мистера Бейнса. И хотя мистер Бейнс уже более десяти лет был прикован к постели, навечно очарованные им чопорные горожане по-прежнему именовали его «досточтимым гражданином нашего города». Подобную репутацию он вполне заслуживал.

Лавка Бейнса, для создания которой пришлось соединить три дома, находилась в нижней части Площади. Она занимала примерно одну треть южной стороны Площади, на остальной части южной стороны помещались магазин аптекарских товаров Кричлоу, лавка суконщика и Ганноверские винные погреба. (Название «Погреба» было на Площади излюбленным синонимом слова «харчевня». Только два трактира грубо именовались харчевнями, остальные же были «погребами»). Лавка Бейнса представляла собой составное трехэтажное здание из темно-красного кирпича с выступом на фасаде, над и под которым тянулись два ряда небольших окон. На каждом подоконнике лежал валик из красной материи, набитый опилками для защиты от сквозняков, на каждом окошке висела короткая незатейливая белая занавеска. Шторой было завешено только окно гостиной на втором этаже, выходившее на угол Площади и Кинг-стрит. Одно окно на третьем этаже отличалось тем, что на нем не было ни занавески, ни валика, и оно было очень грязным. Оно принадлежало комнате, которой никто не пользовался, к ней вела отдельная лестница, упиравшаяся во всегда запертую дверь. Констанция и Софья долгое время ожидали, что из этой таинственной комнаты, смежной с их спальной, появится нечто сверхъестественное. Но их постигло разочарование: никакой позорной тайны, кроме бездарности архитектора, соединившего три дома в один, там не хранилось; это была просто пустая, ничья комната. Громоздкая передняя часть дома выходила на Кинг-стрит, в ней позади мастерской укрылась нижняя гостиная с большим окном, из которой по двум ступенькам можно было выйти прямо на улицу. Странной особенностью лавки было отсутствие вывески. Когда-то давно на ней висела большая вывеска, ее сорвал и сбросил на Площадь памятный всем ураган. Мистер Бейнс решил вывеску не восстанавливать. Он вообще не одобрял «кичливости» (как он выражался) и поэтому даже слышать не хотел о такой штуке, как распродажа. Его ненависть к «кичливости» дошла до того, что он и простую вывеску стал воспринимать как проявление этого порока. Неосведомленным людям, желавшим найти лавку Бейнса, приходилось наводить справки. Для мистера Бейнса возвратить вывеску означало бы не только примириться с нынешним помешательством на неблаговидной саморекламе, но даже участвовать в нем. Подобная сдержанность мистера Бейнса в вопросе о вывеске была воспринята вдумчивыми членами общины как свидетельство того, что уровень принципиальности мистера Бейнса выше, чем они предполагали.

Констанция и Софья были дочерьми этого славного представителя рода человеческого. Других детей у него не было.

Они прижались носами к окну мастерской и глядели на Площадь сверху вниз по прямой, насколько это позволял выступающий фасад. Мастерская находилась над отделом дамских шляп и шелковых изделий. А над отделом шерстяных и рубашечных тканей располагались гостиная и спальная родителей. В поисках модных товаров нужно было подняться по винтовой лестнице, и вы, еще не добравшись до верхней ступеньки, уже видели просторную комнату, вдоль окна и одной стены которой тянулся прилавок красного дерева, на полу лежал желтый линолеум, стояло множество картонок, великолепное псише и два стула. Из-за того что подоконник был ниже прилавка, между оконным стеклом и задней стороной прилавка образовалась щель, в которой вечно исчезали столь важные предметы, как ножницы, карандаши, мел и искусственные цветы — еще одно свидетельство бездарности архитектора.

Прижаться носами к окну можно было, только встав коленями на прилавок, что девушки и сделали. У Констанции носик был очень мило вздернут, у Софьи же был изящный римский нос; она была очень хороша собой — красива и изящна. Обе они сильно походили на скаковых лошадок, трепещущих от полноты нежных и буйных жизненных сил, в них бурно, колдовски играла кровь, они были невинны, хитры, лукавы, чопорны, сентиментальны, невежественны и удивительно мудры. Одной было шестнадцать, другой пятнадцать лет. В этом возрасте человек, если он искренен с самим собой, непременно считает, что ему уже нечему учиться, ибо за последние полгода он познал все без остатка.

— Вот она! — воскликнула Софья.

По Площади, от угла Кинг-стрит, шла женщина в новой шляпке с розовыми лентами и в новом голубом платье, приспущенном в плечах и весьма пышном внизу. Шляпка и платье, сопровождаемые беспощадными взглядами Констанции и Софьи, плыли к северу сквозь немое, освещенное солнцем безлюдье Площади (в четверг пополудни торговля прекращалась повсюду, кроме кондитерской и одной аптеки) в поисках романтической встречи. Где-то под шляпкой и платьем витала душа Мэгги, прислуги Бейнсов. Мэгги появилась в лавке еще до рождения Констанции и Софьи. Семнадцать часов в сутки она проводила в кухне, расположенной в подвале, а остальные семь — в комнатке на чердаке, из дому она выходила только по воскресным вечерам, чтобы посетить церковь, и еще один раз в месяц — в четверг после обеда. Ей было строго запрещено приводить в дом «поклонников», но разрешалось, правда, лишь в редких случаях и в виде огромного одолжения, принимать у себя в подземной берлоге тетку из Лонгшо. Все, да и она сама, считали, что «место» у нее хорошее и относятся к ней хорошо. Следует признать, например, что ей разрешалось влюбляться по собственному выбору при условии, что она не будет «встречаться» с поклонником в кухне или во дворе. И она-таки влюблялась! В течение семнадцати лет она была помолвлена одиннадцать раз. Невозможно было понять, как это уродливое и сильное существо могло так вяло отзываться даже на происки штейгера или почему, поймав мужчину в любовные сети, могла она дойти до такой глупости, чтобы выпустить его на свободу. Но души таких вот Мэгги полны тайн. Эта раба становилась невестой, вероятно, чаще, чем любая женщина в Берсли. Хозяева настолько привыкли к ее поразительным сообщениям, что на протяжении многих лет отвечали на них лишь восклицанием: «Вот как, Мэгги!» Помолвки и трагические расставания стали для Мэгги своего рода развлечением. Окажись Мэгги в других обстоятельствах, она могла бы вместо этого заниматься, скажем, игрой на фортепьяно.

— Ну, конечно, без перчаток! — ехидно произнесла Софья.

— Уж не думаешь ли ты, что у нее есть перчатки, — заметила Констанция.

Наступила пауза, пока шляпка и платье не приблизились к верхней части Площади.

— А что, если она обернется и увидит нас? — забеспокоилась Констанция.

— Мне это совершенно безразлично, — произнесла с почти исступленным высокомерием Софья и слегка тряхнула головой.

В верхней части Площади, между банком и таверной «Маркиз Гранби», как обычно, собралось несколько бездельников. Один из них сделал шаг вперед и обменялся рукопожатием с явно довольной Мэгги. Не могло быть сомнений, что налицо непристойное рандеву. Сорокалетняя девица, от поцелуя которой не растаяло бы даже топленое сало, нашла свою двенадцатую жертву! Парочка отправилась по Олдкасл-стрит и исчезла из виду.

— Ну и ну! — воскликнула Констанция. — Видела ты что-нибудь подобное?

Софья, не найдя нужных слов, покраснела и прикусила губку.

Глубоко таящаяся, неосознанная юношеская жестокость привела Констанцию и Софью в их любимое пристанище — мастерскую — для того, без сомнения, чтобы поиздеваться над Мэгги в ее новом туалете. Они, пусть еще смутно, понимали, что такая некрасивая, неопрятная женщина не имеет права заводить новые туалеты. Даже ее желание подышать воздухом в четверг вечером казалось им неестественным и несколько предосудительным. Почему бы ей хотеть вырваться из кухни? Что касается ее нежных чувств, то к ним они относились с безусловным неодобрением. Мысль, что Мэгги способна на чистую любовь, представлялась им не просто смешной, но оскорбительной и безнравственной. Однако не следует ни на мгновение сомневаться в том, что это были милые, добрые, благонравные, очаровательные девушки! Ибо они действительно были такими, но вот ангелами они не были.

— Какая нелепость! — сурово произнесла Софья. На ее стороне были молодость, красота и положение в обществе. Ей все это действительно представлялось нелепым.

— Бедняжка Мэгги! — пробормотала Констанция. Ее добродушие граничило с глупостью, она постоянно оправдывала людей, и благожелательность всегда брала верх и одерживала победу над ее разумом.

— Когда вернется мама? — спросила Софья.

— К ужину.

— Слава всевышнему! — воскликнула Софья, в восторге сложив молитвенно руки. Они соскользнули с прилавка по-мальчишески, не следуя манерам «взрослых девушек», как их называла мать.

— Пойдем сыграем Осборнские кадрили, — предложила Софья. (Осборнские кадрили — серия танцев, которые полагалось исполнять на рояле в четыре украшенные драгоценными кольцами руки.)

— И не подумаю, — ответила Констанция, не по возрасту деловито махнув рукой. Своим жестом и тоном она как бы обращалась к Софье: «Софья, как ты можешь так слепо относиться к скоротечности нашего бытия, чтобы предлагать мне побренчать с тобой на пианино?» А ведь только что она вела себя как мальчишка.

— А почему не поиграть? — спросила Софья.

— У меня никогда не будет такой, как сегодня, возможности заняться этим делом, — заявила Констанция, снимая с прилавка мешочек. Она уселась и вынула из мешочка кусок канвы, по которой разноцветной шерстью вышивала букет роз. Раньше канва была натянута на пяльцы, но теперь, когда тонкая работа над лепестками и листочками была завершена и не оставалось ничего, кроме однообразного фона, Констанция ограничилась тем, что приколола ткань к юбке на колене. Приготовив длинную иглу и несколько мотков шерсти горчичного цвета, она склонилась над вышивкой и приступила к заполнению крохотных квадратиков. Весь рисунок состоял из квадратиков, переходы от красного к зеленому, изгибы мельчайших бутонов — все выполнялось в виде квадратиков, в результате чего получалась некая имитация фрагмента неподражаемого аксминстерского ковра^{13}. И все же тонкость шерсти, быстрое и изящное движение пальчиков, безостановочно скользящих то по лицевой, то по изнаночной стороне ткани, нежный шелест шерстяной нитки, продергиваемой через отверстия, и напряженность, юношеская серьезность потупленного взора наполняли очарованием это занятие и служили ему оправданием, хотя с художественной точки зрения его едва ли можно было извинить. Вышиваемой салфетке было предназначено украсить позолоченный каминный экран в гостиной, а также стать подарком ко дню рождения миссис Бейнс от ее старшей дочери. Была ли эта затея таким секретом от миссис Бейнс, как это полагала Констанция, знала лишь сама миссис Бейнс.

— Кон, — тихо сказала Софья, — ты иногда бываешь такая противная.

— Видишь ли, — мягко ответила Констанция, — нечего делать вид, что эту работу можно не закончить до начала занятий в школе, ведь это последний срок.

Софья бродила по комнате, готовая стать жертвой сатаны.

— О! — радостно, даже ликующе воскликнула она, бросив взгляд за трюмо, — вот же мамина новая юбка! Мисс Дан прикрепляла к ней гипюровый лиф! Ах, матушка! Как вы будете великолепны.

Констанция услышала шуршание одежды.

— Что ты там делаешь, Софья?

— Ничего.

— Надеюсь, ты не надеваешь эту юбку?

— А почему бы и нет?

— Послушай, ты же зацепишь ее!

Прекратив спор, Софья выскочила из-за огромного зеркала. Она уже сбросила значительную часть своей одежды, и лицо ее пылало озорством. Она бегом пересекла комнату и начала тщательно изучать большую цветную литографию.

На литографии были изображены пятнадцать сестер, все — одного роста, одинаково стройные и одного возраста — примерно лет двадцати пяти, все отмечены однообразно надменной и пресной красотой. Полное сходство лиц убедительно подтверждало, что они в самом деле сестры; их осанка указывала, что они принцессы — отпрыски каких-то немыслимо плодовитых короля и королевы. Руки их не ведали труда, с лиц не сходила великосветская улыбка. Принцессы прогуливались среди мраморных лестниц и веранд, а вдалеке виднелась эстрада для оркестра и диковинные деревья. На одной из принцесс была амазонка, на другой — вечернее платье, третья была одета к чаю, на четвертой был туалет для театра, а пятая, по-видимому, приготовилась ко сну. Одна из них держала за руку девочку, которая не могла быть ее дочкой, ибо этих принцесс человеческие страсти не касались. Откуда у нее эта девочка? Почему одна сестра направляется в театр, другая — к чайному столу, третья — в конюшню, четвертая — в спальную? Почему на одной теплая накидка, а другая прячется под зонтиком от летнего зноя? Картина была полна таинственности, но самым странным казалось то, что все эти высочества явно испытывали удовольствие от своих нелепейших и старомодных нарядов. Несуразные шляпы с развевающимися вуалями, несуразные пятнистые капоры, тесно облегающие голову, низкие несуразные прически, несуразные мешковатые рукава, несуразные пояса, расположенные выше талии, несуразные корсажи с фестонами! А юбки! Что за юбки! Настоящие широченные, разукрашенные пирамиды, к вершинам которых приклеены верхние половины принцесс. Поразительно, что принцессы согласились выглядеть столь нелепо и испытывать такие неудобства. Но Софья не замечала ничего чудовищного в этой картине, на которой была надпись: «Последние летние моды из Парижа. Бесплатное приложение к «Майрес Джорнел». Софья и представить себе не могла ничего более изящного, очаровательного и ошеломляющего, чем одежды пятнадцати принцесс.

Констанции и Софье не повезло — они жили в эпоху средневековья. Кринолины еще не достигли своего полного объема, а турнюры еще не были придуманы. Во всем округе не было ни общественной купальни, ни публичной библиотеки, ни городского парка, ни телефона, ни пансиона. Люди не понимали, что ежегодная поездка к морю жизненно необходима. Только что епископ Колензо^{14} своими бесстыдными высказываниями подверг критике христианство. Из-за войны в Америке тяжко голодала половина жителей Ланкашира^{15}. Душить людей было главным развлечением бандитов и убийц. Сейчас это кажется невероятным, но между Берсли и Хенбриджем ходила конка, да и то всего два раза в час, а между другими городами не было никакой связи. Поехать в Лонгшо было не проще, чем нам теперь совершить путешествие в Пекин. Это была столь темная и дикая эпоха, что можно лишь удивляться, как такая печальная участь не мешала людям спокойно спать по ночам.

К счастью, жители Пяти Городов были, в общем, довольны собою, они даже не подозревали, что отстали от времени и не совсем очнулись от векового сна. Они полагали, что интеллектуальные, технические и социальные сдвиги достигли того уровня, какой только был возможен, и восторгались собственными успехами. Вместо чувства униженности и стыда они испытывали гордость за свои жалкие достижения. Им следовало бы смиренно ждать поразительных деяний своих потомков, а они, обладая ничтожной способностью верить и весьма значительным самомнением, предпочитали оглядываться назад и делать сравнения с прошлым. Они не предвидели, что появится замечательное новое поколение — мы. Несчастные, слепые, самодовольные люди! Смехотворная конка — вот что было типичным для них. За пять минут до отправления кондуктор звонил в огромный колокол, звук которого разносился от методистской церкви до Птичьего двора — самой окраины города, затем, после размышлений и колебаний, вагон пускался по рельсам в путь навстречу неведомым опасностям, а пассажиры громко прощались с провожающими. Около Бликриджа конке полагалось остановиться у заставы, а чтобы помочь ей взобраться в гору на Ливсон-плейс и на Сазерленд-стрит (по пути к Хенбриджу), впрягали третью лошадь, на спину которой усаживался крохотный, щелкающий кнутом мальчуган; он все время сновал как челнок между Ливсон-плейс и Сазерленд-стрит и даже в сырую погоду вызывал зависть у местных мальчишек. После получасового, сопряженного с риском путешествия конка торжественно въезжала в узкую улицу, ведущую к конечной станции, и румяный кондуктор, неоднократно прокрутив отполированную железную ручку единственного тормоза, обращал полное скрытого торжества внимание на пассажиров, отпуская их с таким видом, как будто произносил славословие св. Троице.

И это считалось последним достижением в использовании тяговой силы! Щелкающий кнутом мальчик верхом на дополнительно оплаченной пощади! О слепцы, слепцы! Вы не могли предвидеть те сто двадцать электрических трамваев, которые, бешено трясясь и грохоча, мчатся сейчас со скоростью двадцать миль в час по всем главным улицам округа!

Вот почему вполне естественно, что Софья, зараженная высокомерием своего времени, не сомневалась в идеальной элегантности принцесс. Она изучала их, как если бы то были пятнадцать апостолов nec plus ultra[11], а затем, вынув несколько цветков и перьев из шкатулки, сопровождаемая предостерегающими возгласами Констанции, скрылась за зеркалом и тотчас появилась оттуда в виде благородной дамы, подобной принцессам. Необъятное платье матери вздувалось вокруг нее во всей своей феерической роскоши. Вместе с платьем она обрела и величие матери — выражение уверенности в себе и многократно испытанной способности преодолевать жизненные кризисы; казалось, этими присущими ей свойствами миссис Бейнс наделяла свою одежду еще до того, как начинала ее носить. И действительно, висевшие на вешалке наряды миссис Бейнс внушали почтение к себе, как будто бы часть ее существа отделилась от нее и перешла к ним.

— Софья!

Констанция прекратила работу и, не поднимая головы, но оторвав взгляд от вышивки, созерцала вставшую в позу сестру. Она оказалась свидетельницей святотатства, чудовищной непочтительности. Она предчувствовала, что на это дерзкое, грешное дитя обрушится возмездие. Но не склонная к столь бурным, неистовым порывам, она смогла лишь робко улыбнуться.

— Софья! — тихо произнесла она голосом, полным тревоги, смешанной с всепрощающим восхищением. — Что ты еще натворишь?

Прелестное, раскрасневшееся личико Софьи, дрожавшее от едва сдерживаемого смеха, как цветок венчало это диковинное сооружение. Софья была одного роста с матерью, обладала такой же властностью, высокомерием и гордостью, и несмотря на косичку, детский полукруглый гребень и подвижные, как у жеребенка, ножки, могла, не хуже матери, поддерживать величие отделанного гипюром платья. Когда она семенила по комнате, у нее в глазах сверкали все стремления юности. Кипучая жизненная сила управляла ее движениями. На челе светилось самоуверенное и неистовое ликование юности. «Разве есть на Земле что-нибудь равное мне?» — казалось, вопрошала она с пленительной и в то же время жестокой надменностью. Она была дочерью уважаемого, прикованного к постели торговца тканями в захудалом городке, затерявшемся, можно сказать, в центральном лабиринте Англии; однако кто из мужчин, столкнувшись с ней, посмел бы отвергнуть ее наивные стремления к господству? Стоя в этом материнском кринолине, она влекла к себе весь мир. И в глубине своей непорочной души она сознавала это! Сердце юной девушки непостижимым образом дает ей понять, сколь она могущественна, задолго до того, как она может своим могуществом воспользоваться. Если в детстве она не находит ничего, что ей покорилось бы, она попытается подчинить себе столбик у ворот или пустой стул. На этот раз подопытной жертвой для Софьи стала Констанция, которая исподлобья ласково смотрела на сестру, держа иголку на весу.

Вдруг Софья, шагнув назад, упала — пирамида перевесила, огромные, обтянутые шелком обручи тряслись и размашисто раскачивались по полу, а маленькие ножки Софьи лежали, как кукольные, на ободке самого большого обруча, который изогнулся над ними, словно вход в пещеру. Лицо ее внезапно изменилось — самоуверенность уступила место комичной растерянности, ее смятение выглядело столь забавно, что вызвало бы безудержный смех у всякого менее доброго человека, чем Констанция. Но Констанция, воплощение человеколюбия, подскочила к ней и, склонив свой вздернутый носик, попыталась поднять ее.

— Ой, Софья! — воскликнула она с состраданием, ее голосу, казалось, были неведомы укоризненные интонации. — Надеюсь, ты не помяла его, а то мама…

Но ее на полуслове прервали стоны, доносившиеся из спальной. Стоны, свидетельствующие о жестоких физических муках, становились все громче. Девушки, изумленные и испуганные, уставились на дверь, — Софья, вскинув темную головку, Констанция, обняв сестру за талию. Дверь отворилась, стоны зазвучали еще громче, и в комнату вошел довольно молодой низкорослый мужчина, изо всех сил сжимавший руками голову так, что черты его лица исказились. Узрев скульптурную группу из двух распростертых на полу, вцепившихся друг в друга девушек — одну в кринолине, другую с приколотым к колену вышитым букетом, — он отскочил, перестал стонать, привел лицо в нормальное состояние и попытался сделать вид, что это не он кричал от боли, что он просто как обычный случайный посетитель идет через мастерскую, чтобы спуститься в лавку. Он залился румянцем, да и девушки тоже покраснели.

— Пожалуйста, простите! — внезапно воскликнул этот довольно молодой человек и, резко повернувшись, скрылся за дверью.

Это был мистер Пови — лицо повсеместно уважаемое, и в лавке и вне ее, заместитель прикованного к постели мистера Бейнса, верный утешитель и защитник миссис Бейнс, источник и средоточие порядка и повиновения в лавке, тихий, скромный, скрытный, скучный и упрямый довольно молодой человек, прекрасно знающий свое дело и беспредельно ему преданный; он не отличался ни блеском, ни оригинальностью, скорее, был несколько туповат и уж безусловно ограничен, но сколь велико было его влияние в лавке! Лавка была немыслима без мистера Пови. Когда мистера Бейнса поразил удар, мистеру Пови не исполнилось еще и двадцати, годы его учения еще не завершились, но он сразу проявил себя достойным образом. Из всех служащих только он постоянно жил в хозяйском доме. Его спальная была рядом со спальной хозяина, их соединяла дверь, через которую можно было по двум ступенькам спуститься из большой комнаты в меньшую.

Констанция помогла Софье, и они обе поднялись на ноги. Привести в порядок вывернутый кринолин оказалось делом нелегким. Обе разразились нервным, почти истерическим смехом.

— Я-то думала, что он уже пошел к зубному врачу, — прошептала Констанция.

В течение двух дней их мирок волновала зубная боль Мистера Пови, и в тот четверг за обедом было решено, что мистер Пови незамедлительно отправится в зубной кабинет «Бр. Аулснем» в Хиллпорте. Мистер Пови обедал вместе с хозяевами только по четвергам и воскресеньям. В остальные дни недели он обедал в одиночестве попозже, когда миссис Бейнс или кто-нибудь из служащих могли заменить его в лавке, но за тем же семейным столом. Перед отъездом с визитом к старшей сестре в Экс миссис Бейнс строго заметила мистеру Пови, что уже целые сутки он не ест ничего, кроме «похлебки», и что, если он о себе не позаботится, этим делом она займется сама. Он ответил своим смиреннейшим, благоразумнейшим, обыденнейшим тоном, который оказывал действие на всех, кто его слышал, что просто ждет четверга и, конечно, немедленно поедет к Аулснемам, где ему сделают все должным образом. Он даже добавил, что люди, которые откладывают визит к дантисту, сами причиняют себе неприятности.

Никто, вероятно, не догадывался, что мистер Пови боится пойти к зубному врачу. Но дело обстояло именно так. Он не мог отважиться на этот подвиг. Он, образец здравомыслия, который, по мнению большинства людей, не был подвержен человеческим слабостям, не мог собраться с духом и дернуть колокольчик на дверях дантиста.

— У него был ужасно смешной вид, — сказала Софья. — Интересно, что он подумал. Я не могла удержаться от смеха.

Констанция ничего не ответила, но когда Софья надела свое платье и они убедились, что новый туалет матери не пострадал, Констанция вновь мирно занялась своей работой и, оторвав, как раньше, когда хотела понаблюдать за Софьей, иглу от шитья, сказала:

— Я как раз подумала, не нужно ли чем-нибудь помочь мистеру Пови?

— Чем? — осведомилась Софья.

— Он вернулся к себе в спальную?

— Пойдем послушаем, — ответила Софья, искательница приключений.

Они вышли через дверь мастерской, проследовали мимо основания лестницы, ведущей на третий этаж, по длинному коридору с двумя ступеньками посредине, устланному узким ковром с бордюрами, из-за параллельности которых он казался длиннее, чем был на самом деле. Они шли на цыпочках, тесно прижавшись друг к другу. Дверь в комнату мистера Пови была чуть-чуть приоткрыта. Они прислушались.

— Мистер Пови! — Констанция осторожно кашлянула.

Ответа не последовало. Софья толчком отворила дверь. Констанция по-взрослому строго дернула Софью за обнаженную руку, но все-таки робко вошла за ней в запретную комнату, которая, однако, оказалась пустой. Постель была в полном беспорядке, на ней лежала книга «Плоды спокойного взора».

— «Плоды спокойного зуба»! — прошептала Софья, тихо хихикнув.

— Т-ш-ш! — зашипела Констанция, вытянув губы трубочкой.

Из соседней комнаты доносился нескончаемый глухой гул, похожий на речь оратора, который много лет назад обратился к собранию людей, забыл остановиться и никогда не остановится. Они знали, что это за гул, и, чтобы его не прерывать, вышли из комнаты мистера Пови. В тот же миг появился мистер Пови, но на этот раз в двери гостиной, расположенной в противоположном конце коридора. Он, по-видимому, тщетно пытался спастись бегством от своего зуба, как убийца пытается спастись от укоров совести.

— Ой, мистер Пови! — вскрикнула Констанция, потому что он напугал их, когда они выходили из его спальной. — А мы вас ищем.

— Чтобы узнать, не можем ли чем-нибудь вам помочь, — добавила Софья.

— Нет, нет, благодарю вас.

И он медленно зашагал по коридору.

— Вы не были у зубного врача, — с состраданием в голосе произнесла Констанция.

— Не был, — подтвердил мистер Пови таким тоном, словно Констанция напомнила ему о чем-то совершенно им забытом. — Видите ли, мне показалось, что собирается дождь, а если я промокну… понимаете…

Бедный мистер Пови!

— Да, конечно, — согласилась Констанция, — вам нужно избегать простуды. Не плохо бы вам посидеть в нижней гостиной! Там горит камин.

— Ничего, мне и так хорошо, спасибо, — ответил мистер Пови. Но после небольшой паузы добавил: — Спасибо, я, пожалуй, так и сделаю.

Девушки пропустили его вперед по винтовой лестнице, ведущей в нижнюю гостиную. За ним последовала Констанция, затем Софья.

— Садитесь в папино кресло, — предложила Констанция. По обе стороны камина стояли две качалки с рифлеными спинками, покрытыми плотными салфетками. Та, что стояла по левую сторону, именовалась «папиным креслом», хотя ее владелец сидел в ней последний раз задолго до Крымской войны, и никогда более сидеть в ней ему не приведется.

— Я, пожалуй, сяду в другое, — сказал мистер Пори, — оно ведь с правой стороны, — и он дотронулся до правой щеки.

Заняв место миссис Бейнс, он наклонился лицом к огню, дабы тепло успокоило боль. Софья поворошила угли в камине, и мистер Пови отпрянул от жара. Потом он ощутил, как что-то легкое упало ему на плечи. Это Констанция сняла со спинки качалки салфетку и прикрыла его от сквозняка. Он не успел сразу выразить протест, и путь к бунту был для него навсегда отрезан. Салфетка оказалась ловушкой. Она превратила его в больного, а Констанцию и Софью в сестер милосердия. Констанция задернула портьеру на двери, ведущей на улицу. Из окна не дуло, потому что рамы были несъемными. Эра вентиляции еще не наступила. Софья плотно прикрыла две другие двери. Девушки стали позади мистера Пови, каждая у одной из двух дверей, и смотрели на него в нерешительности, но переполненные сладостным чувством ответственности.

К этому времени обстановка изменилась: зубная боль у мистера Пови так усилилась, что вытеснила из их памяти забавную встречу в мастерской. Глядя на этих девушек в черных платьях с короткими рукавами и черных передниках, на их гладко причесанные волосы и спокойные, сосредоточенные лица, нельзя было и заподозрить, что они способны хотя бы на малейшее отклонение от сверхангельской безгрешности; особенно удачно имитировала святую невинность Софья. Что касается зубной боли, то она носила приступообразный характер; она подбиралась к апогею постепенно, подобно волне, пытка ужесточалась, пока волна не спадала, оставляя мистера Пови совершенно изможденным, но на мгновение освободившимся от страданий. Эти кризисы повторялись примерно раз в минуту. Свыкнувшись с присутствием юных девиц и согласившись оставить на плечах салфетку, он как бы признал, что нездоров, и открыто отдался во власть недуга. Он нисколько не скрывал своих страданий, о чем свидетельствовали внезапные судороги, сотрясавшие его тело, и неистовые рывки качалки. Вдруг, когда очередная волна отхлынула, он, откинувшись в кресле, пробормотал слабым голосом:

— У вас, верно, нет настойки опия?

Девушки встрепенулись.

— Настойки опия, мистер Пови?

— Да, чтобы подержать ее во рту.

Он сел в напряженной позе — нарастала очередная волна. Этот славный малый потерял уважение к себе и всякую благопристойность.

— Должно быть, есть у мамы в шкафчике, — сказала Софья.

Констанция, у которой на поясе висела связка ключей миссис Бейнс — знак глубокого доверия, — с некоторым страхом направилась к угловому шкафчику, висевшему справа за выступом камина, над полкой с большим медным чайником. Этот дубовый шкафчик, инкрустированный простой каймой из клена и черного дерева, соответствовал стилю комнаты. Он гармонировал с темно-зелеными шерстистыми обоями, чайником, качалками и салфетками на них, с фисгармонией палисандрового дерева, на которой стояла китайская чайница из папье-маше, и даже с ковром, пожалуй, с самым необычным для гостиной ковром, сшитым по длине из лестничной дорожки. Этот угловой шкафчик служил здесь с давних пор, храня в себе лекарства нескольких поколений. От его темной, приобретенной за долгие годы, полировки исходил сумрачный блеск, какой появляется у мебели только от длительного употребления. Ключ, вытащенный Констанцией из связки, был таким же гладким и сверкающим от времени, как шкафчик; он вошел в замочную скважину и повернулся легко, но с громким щелчком. Широкая дверца отворилась степенно, как портал.

Девушки обследовали священное нутро шкафчика, в котором, казалось, томятся склянки-пленники, поднявшие сигнатурки с просьбой освободить их для исполнения своего долга.

— Вот она! — нетерпеливо воскликнула Софья.

И правда, это была синяя склянка с темно-желтой сигнатуркой: «Осторожно. ЯД. Лауданум. Чарлз Кричлоу, член фармацевтического общества с правом прописывать и изготовлять лекарства. Площадь св. Луки, Берсли».

Прописные буквы испугали девушек. Констанция взяла склянку, как заряженный револьвер, и взглянула на Софью. Увы, здесь не было их всесильной, всезнающей матери, чтобы сказать им, как поступить. Им, никогда ничего не решавшим, сейчас нужно было принять решение. А старшей была Констанция! Можно ли, несмотря на письменное предупреждение, влить мистеру Пови в рот это ужасное снадобье, само название которого вселяет страх? Какая пугающая ответственность.

— Может, лучше спросить у мистера Кричлоу? — запинаясь, спросила Констанция.

Ожидание благодетельной настойки оживило мистера Пови, и как бы силой внушения зубная боль несколько унялась.

— Нет! — заявил он. — Не нужно спрашивать у мистера Кричлоу… Две-три капли в небольшом количестве воды. — Чувствовалось, что ему не терпелось поскорее принять настойку.

Девушки знали, что аптекарь и мистер Пови относятся друг к другу с неприязнью.

— Я уверена, что все будет в порядке, — произнесла Софья. — Сейчас принесу воды.

По-детски вскрикивая и пугаясь, они все же накапали четыре смертоносных темных капли (на одну больше, чем намеревалась Констанция) в чашку с небольшим количеством воды. Когда они вручали чашку мистеру Пови, у них были испуганные лица театральных злодеев. Они чувствовали себя такими старыми, а выглядели такими молодыми.

Мистер Пови нетерпеливо набрал в рот лекарство, поставил чашку на камин, а затем наклонил голову вправо, чтобы жидкость покрыла больной зуб, и застыл в этой позе, ожидая благотворного действия настойки. Из соображений приличия девушки отвернулись, ведь мистеру Пови нельзя глотать лекарство, и они сочли за лучшее предоставить ему свободу для решения этой деликатной проблемы. Когда, по прошествии времени, они взглянули на него, он сидел откинувшись на спинку качалки, открыв рот и смежив веки.

— Вам лучше, мистер Пови?

— Я, пожалуй, ненадолго прилягу на кушетку, — послышался неожиданный ответ, и он мгновенно вскочил и бросился на стоявшую между камином и окном кушетку, набитую волосом; там он улегся, потеряв чувство собственного достоинства, — настоящее побитое животное в сером костюме со странными фалдами, в мятом жилете с утыканным булавками лацканом, в бумажном воротничке и тесных бумажных манжетах.

Констанция последовала за ним, держа салфетку, которую нежно набросила ему на плечи, а Софья положила другую на его полусогнутые худые, маленькие ноги.

Затем они устремили взор на дело рук своих, тайно осуждая себя и испытывая ужаснейшие предчувствия.

— Он, без сомнения, лекарства не проглотил! — прошептала Констанция.

— Во всяком случае, он спит.

Мистер Пови действительно спал, рот у него был открыт очень широко — как дверь лавки. Главный вопрос заключался в том, не смертный ли это сон, главный вопрос заключался в том, не избавился ли он от боли на веки вечные.

Вдруг он оглушительно всхрапнул; этот храп прозвучал как предзнаменование катастрофы.

Софья приблизилась к нему, словно к бомбе, но, осмелев, заглянула ему в рот.

— Кон! — позвала она сестру, — подойди-ка сюда, глянь. Ужасно странно!

И две пары глаз начали изучать диковинный ландшафт во рту мистера Пови. В правом углу этих недр виднелся крупный осколок зуба, соединенный с мистером Пови тончайшей ниточкой так, что, когда грудь его слегка вздымалась и в пещере стонал ветер, осколок совершал самостоятельные движения, свидетельствуя этим, что его давняя связь с мистером Пови подходит к концу.

— Вот он, — сообщила Софья, указывая на зуб, — он совершенно разболтался. Ничего смешнее не видела.

Все это было так смешно, что страх Софьи перед возможностью внезапной кончины мистера Пови рассеялся.

— Посмотрю, сколько он проглотил, — сказала Констанция и с озабоченным видом направилась к камину.

— Да ну, я уверена… — начала было Софья, но вдруг, взглянув на стоявшую рядом с кушеткой швейную машину, умолкла.

Это была американская швейная машина фирмы «Хау»^{16} с маленьким ящичком для инструментов, а в ящичке лежала пара щипчиков. Констанция между тем нюхала остатки снадобья, чтобы определить, насколько оно смертельно, но, услышав знакомое щелканье открываемого ящичка, обернулась и увидела, что Софья наклоняется над мистером Пови с щипчиками в руках.

— Софья! — в ужасе возопила она. — Ради бога, что ты делаешь?

— Ничего, — ответила Софья.

Через мгновение, очнувшись от сна под опием, встрепенулся и мистер Пови.

— Ноет, — пробормотал он и, подумав, добавил: — Но в общем-то, гораздо лучше. — Во всяком случае, смерти он избежал.

Софья спрятала правую руку за спину. Как раз в это время по Кинг-стрит проходил уличный торговец, возвещавший: «Мидии и креветки!»

— Ах! — громко воскликнула Софья. — Давайте купим мидий и креветок к ужину! — Она рванулась к двери, отперла и распахнула ее, не подумав, что сквозняк может повредить мистеру Пови.

В те времена вкус пищи, потребляемой людьми, нередко зависел от каприза уличных торговцев, это была эра предпринимательства, когда странствующих рыцарей торговли было очень много и они отличались изобретательностью. Вы выходили на порог, хватали вручаемый вам продукт, уходили в дом, варили и съедали его — все точно так, как это водилось у бриттов.

Констанции пришлось присоединиться к сестре на верхней ступеньке, тогда Софья опустилась на нижнюю. Свежие мидии и креветки, совсем живые! — завопил торговец, стоя на апрельском ветру и глядя через дорогу. Это был знаменитый Холлинз, ирландец, горький пьяница, проживший неправедную жизнь; он бойко здоровался на улице с членами магистрата и называл работный дом, который иногда посещал, Бастилией.

Софья вся тряслась от смеха.

— Над чем ты смеешься, глупышка? — спросила Констанция.

Софья исподтишка показала щипцы, торчавшие у нее из кармана. Из их кончиков высовывалась ясно различимая и даже легко узнаваемая собственность мистера Пови. Действия Софьи, этой нарушительницы заведенного порядка, достигли своего апогея.

— Что это? — лицо Констанции исказилось ужасом от невероятности того, что она увидела.

Софья изо всех сил толкнула ее локтем, чтобы напомнить ей, что они на улице, да к тому еще поблизости от мистера Пови.

— Ну-с, барышни, — промолвил гадкий Холлинз, — три пенса за пинту, и как себя чувствует сегодня ваша почтенная матушка? Да, да, свежие, ей-богу!

Обе девушки поднялись по неосвещенной каменной лестнице, которая вела из пещеры Мэгги к двери нижней гостиной. Софья шла впереди с большим подносом, а Констанция позади с маленьким. Констанция, у которой на подносе были только чайник, миска с дымящимися и благоухающими мидиями и креветками и тарелка с горячими, намазанными маслом гренками, повернула налево — в нижнюю гостиную, Софья же несла на подносе все необходимое для плотного ужина с чаем на двоих, кроме мидий и креветок: яйца, мармелад, гренки, накрытые перевернутой полоскательницей. Она повернула направо, прошла по коридору мимо комнаты закройщика, поднялась по двум ступенькам в объятую мраком лавку с закрытыми ставнями, запертыми дверьми и зачехленной мебелью, далее — по лестнице, ведущей в мастерскую, и через нее в коридор, ведущий в спальные. Опыт показал, что с большим нагруженным подносом легче проделать этот длинный обходной путь, чем огибать неудобный угол лестницы у нижней гостиной. Краем подноса Софья постучала в спальную родителей. Приглушенные голоса, доносившиеся из спальной, сразу утихли, и очень высокий, очень худой чернобородый человек открыл дверь; он посмотрел на Софью сверху вниз с таким видом, словно спрашивал, с какой стати она им помешала.

— Я принесла чай, мистер Кричлоу, — сказала Софья.

Мистер Кричлоу осторожно принял поднос.

— Кто это? Моя малышка Софья? — раздался слабый голос из глубины спальной.

— Да, папа, — ответила Софья, но попытки войти в спальную не сделала. Мистер Кричлоу поставил поднос на покрытый белой салфеткой комод около двери, а потом без лишних церемоний закрыл дверь. Мистер Кричлоу был ближайшим и старейшим другом мистера Бейнса, хотя по годам и много моложе торговца мануфактурой. Он часто «забегал», чтобы переброситься словом с больным, а уж вторую половину четверга он непременно дежурил у больного. Точно с двух часов и ровно до восьми он опекал Джона Бейнса и самодержавно правил спальной. Все знали, что он не терпит никакого вторжения, ни даже визитов вежливости. Нет и нет! Он жертвует своим еженедельным отдыхом во имя дружеского долга, и никто не смеет мешать ему выполнять свой долг по собственному разумению. Сама миссис Бейнс воздерживалась от вмешательства в подвиг мистера Кричлоу. Она только радовалась, потому что мистера Бейнса ни при каких обстоятельствах нельзя было оставлять без присмотра, а шестичасовое присутствие надежного члена Фармацевтического общества по четвергам куда важнее, чем некоторое ущемление прерогатив жены и хозяйки дома. Мистер Кричлоу был человеком весьма своеобразным, но, когда он находился в спальной, миссис Бейнс могла покидать дом с легким сердцем. Кроме того, мистер Бейнс обожал эти четверги. Для него не было «никого лучше Чарлза». Оба старых друга испытывали некое суровое и затаенное счастье, сидя взаперти в спальной, защищенные от присутствия женщин и прочих глупцов. Как они проводили время, никто, по-видимому, точно не знал, но существовало мнение, что их занимает политика. Мистер Кричлоу, без сомнения, был личностью весьма необычной. Он был человеком привычки. К чаю ему следовало подавать всегда одно и то же. Например, мармелад из черной смородины (он называл его «консервы»). В доме Бейнсов и помыслить не могли, что мистер Кричлоу не получит этого мармелада к чаю. В течение многих лет, когда в доме варили варенье и все благоухало ароматом кипящих в сахаре фруктов, миссис Бейнс заполняла побольше банок мармеладом из черной смородины, «потому что к другому мистер Кричлоу даже не притронется».

Итак, Софья, оставшись перед закрытой дверью спальной, спустилась в нижнюю гостиную более коротким путем. Она знала, что когда поднимется сюда после чая, то обнаружит на циновке у двери пустой поднос.

Констанция потчевала мистера Пови мидиями и креветками. У мистера Пови на спине все еще висела одна из салфеток. Она, по-видимому, пристала к его плечам, когда он спрыгнул с кушетки — вязаные салфетки печально известны своей прилипчивостью. Софья несколько смущенно присела к столу. Констанция тоже была чем-то обеспокоена. Как правило, мистер Пови по четвергам дома не ужинал, он имел обыкновение в это время удаляться в большой, таинственный мир. Никогда еще он не садился за трапезу наедине с девушками. Создалось явно неожиданное, непредвиденное положение, вдобавок оно было еще и пикантным потому, что Констанция и Софья некоторым образом несли ответственность за мистера Пови. Они сознавали, что отвечают за него. Они — разумные и хорошо вышколенные девушки, самим полом своим определенные быть сиделками, проявили полное сочувствие, а мистер Пови его принял — теперь он был от них зависим. Чудовищная и ловкая операция, которую Софья проделала над мистером Пови, ни одну из сестер уже не тревожила, поскольку Констанция, очевидно, успела оправиться от первого потрясения. Они обсудили это событие, еще когда готовились к ужину, причем чрезвычайно суровый и властный тон, каким Констанция осудила поступок Софьи, вызвал размолвку. Однако какие бы неопровержимые доводы ни приводились, оправданием дерзкой операции был ее благополучный исход. Мистеру Пови стало лучше, и он, очевидно, не ведал о своей утрате.

— Хочешь? — спросила у Софьи Констанция, собираясь зачерпнуть большой ложкой раковины из миски.

— Да уж, пожалуйста, — решительно ответила Софья.

Констанция заранее знала, что Софья не откажется, и задала этот вопрос из робости.

— Тогда дай тарелку.

Теперь, когда все получили мидии, креветки, чай и гренки, и мистеру Пови было велено счистить с гренка поджаристую корочку, а Констанция, без всякой надобности, предупредила Софью о смертоносном зеленом веществе в мидиях и затем отметила, что вечера становятся все длиннее, а мистер Пови с этим согласился, темы для разговора оказались исчерпанными. Собеседников сковало томительное безмолвие, и никто не мог нарушить его. Слабое постукивание раковин о тарелки звучало с ужасающей отчетливостью — как грохот. Все избегали смотреть друг на друга. Констанция и Софья время от времени выпрямляли спину, но затем снова склонялись над тарелкой; иногда раздавалось тихое покашливание. Вот как отличаются мечты юных девиц об успехе в обществе от реальной жизни. За чайным столом эти девушки вновь становились детьми: из женщин, поивших больного опием, они превращались в восьмилетних девочек.

Но мистер Пови внезапно нарушил общее молчание.

— Черт возьми! — пробормотал он. Столь неприличное выражение, произнесенное истинным джентльменом, да еще в присутствии юных девиц, было вызвано потрясающим открытием: — Я его проглотил!

— Что проглотили, мистер Пови? — спросила Констанция.

Мистер Пови тщательно обследовал десну кончиком языка.

— Да, — произнес он, как бы торжественно приемля неизбежное. — Я его проглотил.

Лицо Софьи побагровело; казалось, она ищет места куда бы спрятаться. Констанция не знала, что сказать.

— Этот зуб болтался во рту уже два года, — продолжал мистер Пови. — И вот теперь я проглотил его вместе с мидиями.

— Неужели? — воскликнула Констанция в замешательстве и добавила: — Но в этом есть и свои хорошие стороны: зуб больше не будет болеть.

— Это не тот зуб, — сказал мистер Пови. — Последние дни меня беспокоил один старый пенек. Лучше бы болел этот.

Пунцовая Софья как раз поднесла ко рту чашку с чаем. От этих слов мистера Пови ее щеки превратились по цвету в наливные яблочки. Она со стуком поставила чашку на блюдце, расплескав чай, и, давясь от смеха, выбежала из комнаты.

— Софья! — возмутилась Констанция.

— Я просто должна… — захлебываясь проговорила Софья, остановившись в дверях. — Все пройдет. Не надо…

Привставшая было Констанция снова села.

Софья помчалась по коридору, ведущему к лавке, и укрылась в комнате закройщика, которую гениальный архитектор сотворил над тем местом, где когда-то, по-видимому, находился задний двор одного из трех домов, включенных в ансамбль. Комната освещалась через крышу, и от коридора ее отделяла только не доходившая до потолка перегородка. Здесь Софья дала волю своим чувствам: она смеялась и плакала одновременно, утирая слезы платочком и давясь от хохота, переходящего в истерику, которую она не могла остановить. Вид мистера Пови, оплакивающего свой зуб, по его мнению проглоченный, а на самом деле, давно лежавший у нее в кармане, казался ей самым потешным и уморительным зрелищем на свете. Она совершенно изнемогала. И как только ей казалось, что она превозмогла себя, воспоминание о нелепой сцене вновь вызывало у нее приступ безумного, судорожного смеха.

Мало-помалу она успокоилась. Она услышала, как открылась дверь нижней гостиной, и Констанция, дребезжа чайной посудой на подносе, спустилась по ступенькам в кухню. Значит, ужин закончился без нее! Констанция в кухне не задержалась, потому что мытье чашек и блюдец приберегли для Мэгги на закуску после положенного ей раз в месяц свободного вечера. Дверь нижней гостиной захлопнулась. И опять видение — мистер Пови с салфеткой на плечах — ввергло Софью в пароксизм смеха и плача. В этот момент вновь открылась дверь, и пока Констанция торопливо шла по коридору, Софья заставила себя умолкнуть. Констанция тотчас вернулась со своей вышивкой, которую взяла в мастерской, в нижнюю гостиную. Ни тени любопытства к тому, что произошло с Софьей, она не проявила!

Помедлив немного, Софья, на лице которой после минувшей бури осталась лишь слабая задумчивая улыбка, медленно поднялась через лавку в мастерскую. Ничего примечательного! Оттуда она побрела в гостиную и обнаружила на циновке около двери поднос мистера Кричлоу. Она подняла его и понесла через мастерскую и лавку вниз, в кухню, где мечтательно сжевала два остывших гренка. Она взобралась по каменным ступенькам и у двери нижней гостиной прислушалась. Ни звука! Подобное уединение мистера Пови и Констанции выглядело поистине весьма странным. Она побродила по дому и крадучись спустилась по винтовой лестнице: там она напряженно прислушалась, стоя у другой двери нижней гостиной. Теперь она различила слабое, равномерное похрапывание. Мистер Пови, жертва опия и мидий, спал, а Констанция работала, сидя у каминного экрана! В высшей степени странным было это уединение мистера Пови и Констанции — ничего подобного Софья в жизни своей не видела! Ей хотелось войти туда, но она не могла себя заставить сделать это. Она снова поплелась прочь, растерянная и озадаченная, и оказалась наверху, в спальной, которую делила с Констанцией. В полутьме она легла на кровать и принялась читать «Дни Брюса»^{17}, но читала механически, не вдумываясь.

Вскоре она услышала движение на лестнице и знакомый жалобный скрип двери внизу. Она неслышно подскочила к двери спальной.

— Доброй ночи, мистер Пови. Надеюсь, вам удастся заснуть.

Голос Констанции!

— Как бы снова не началось.

Мрачный голос мистера Пови!

Дверь захлопнулась. Уже почти стемнело. Ожидая появления Констанции, она опять легла. Но часы пробили восемь, и началась церемония, связанная с уходом мистера Кричлоу. В это же время из романтических краев вернулась домой Мэгги. Наступила долгая тишина! Констанция находилась в заточении у отца, ибо пришла ее очередь ухаживать за ним; Мэгги мыла посуду в своей норе, а мистер Пови скрылся у себя в спальной. Спустя некоторое время Софья услыхала, как в дверь, выходящую на Кинг-стрит, бодро и властно стучится ее мать. В спальной сумерки окончательно отступили перед ночной темнотой. Софья задремала, а потом погрузилась в сон. Проснулась она от стука. Она вскочила, на цыпочках вышла на лестничную площадку и перегнулась через перила — отсюда перед ней открывался весь коридор второго этажа. Газ был зажжен. Через отверстие в абажуре она видела колеблющееся пламя. Ее мать, все еще не сняв шляпки, стучала в дверь комнаты мистера Пови. Констанция стояла в дверях родительской спальной. Миссис Бейнс постучала в дверь дважды, а потом обратилась к Констанции шепотом, который разнесся по всему коридору:

— Он, видимо, крепко спит. Лучше его не тревожить.

— А вдруг ему ночью что-нибудь понадобится?

— Ничего, детка, я услышу, если он проснется. Сейчас для него сон — самое главное.

Миссис Бейнс оставила мистера Пови на попечении опия и зашагала по коридору. Это была дородная дама, вся в черном, с массивной цепочкой на груди и в юбке столь широкой, что она задевала стены. Софья наблюдала, как мать, по обыкновению, грузно поднимается по двум ступенькам в середине коридора. У газового рожка она остановилась и, положив руку на кран, заглянула в круглый абажур.

— Где Софья? — спросила она, убавляя огонь.

— Наверное, в постели, мама, — небрежно ответила Констанция.

Хозяйка вернулась и теперь, постепенно входя в курс дел, брала в свои руки бразды правления домом — этим сложным механизмом.

Затем Констанция с матерью удалились в спальную, дверь не громко, но решительно захлопнулась, и безмолвной свидетельнице с третьего этажа почудился в этом особый, исключительный дух близости между Констанцией и родителями. Свидетельницу интересовало, о чем они будут разговаривать в большой спальной: у отца, наверно, подрагивает бородка, а худые руки лежат на стеганом одеяле, Констанция сидит у него в ногах, а мама, расхаживая взад и вперед, кладет камею на туалетный столик или расправляет перчатки. Нет сомнения, что в каком-то глубоком смысле отношение родителей к Констанции было более доверительным, чем к Софье.

Когда полчаса спустя Констанция вошла в спальную, Софья уже лежала в постели. Комната была довольно просторной. С самого детства она служила девочкам и убежищем и крепостью. Она казалась им столь же привычной и неизменной, как пещера — пещерному человеку. За всю их жизнь обои в комнате меняли дважды, и каждый раз это событие сохранялось у них в памяти как начало новой эпохи; третью эпоху составила замена половика великолепным старым ковром, отжившим свой век в гостиной. В спальной была только одна железная кровать; в этой постели они никогда не мешали друг другу и устраивались так же обособленно, как если бы спали на противоположных концах Площади св. Луки. Однако если бы Констанция легла на той половине, что у окна, а не на своей — у двери, они сочли бы, что пошатнулись устои вселенной. Маленькая каминная решетка была заполнена обрезками серебряной фольги. Теперь, вспоминая о редких болезнях, перенесенных в детстве, сестры представляли их себе, главным образом, как периоды, когда такой фольгой до отказа наполняли большую коробку из-под комнатных туфель, вешали ее у каминной доски, и от углей начинало подниматься необычайно буйное пламя; серебряная фольга составляла часть мироздания. Оконная рама была неисправна из-за того, что стена немного осела, и даже когда окно было плотно закрыто, с левой стороны между стеной и рамой оставалась узкая щель, через которую сильно дуло; морозными ночами миссис Бейнс приказывала поднять раму до конца и закрепить ее внизу клиньями. Эта щель, подвергающая их опасности, тоже была частью мироздания.

Они располагали только одной кроватью, одним умывальником и одним туалетным столиком, но в некоторых иных отношениях им повезло больше, потому что у них было два гардероба красного дерева; создаваемая двумя гардеробами независимость девочек друг от друга возникла частично благодаря мощному здравому смыслу миссис Бейнс, а частично — в результате склонности отца слегка баловать их. Кроме того, в комнате стоял пузатый комод: в этом сооружении Констанции принадлежали два коротких ящика и один длинный, а Софье — два длинных. На нем стояли две затейливые шкатулки, где каждая из сестер хранила свои драгоценности, банковскую книжку и другие сокровища. Шкатулки были их неприкосновенной собственностью. Они были неодинаковыми, но красотой не превосходили одна другую. Следует отметить, что в этой комнате царило полное равенство: единственным исключением было то, что из трех крючков, прибитых за дверью, два принадлежали Констанции.

— Ну, что? — начала разговор Софья, как только Констанция вошла в комнату. — Как милый мистер Пови?

Она лежала на спине и улыбалась, не поворачиваясь к Констанции и разглядывая собственные руки.

— Спит, — ответила Констанция. — Во всяком случае, мама так считает. Она говорит, что сон для него главное лекарство.

— Как бы у него снова не началось, — промолвила Софья.

— Что ты сказала? — спросила Констанция, раздеваясь.

— Как бы снова не началось.

Эти слова были цитатой из фраз, сказанных милым мистером Пови на лестнице, и Софья произнесла их, точно имитируя особенности его речи.

— Софья, — строго сказала Констанция, приблизившись к кровати, — пора бы тебе поумнеть! — Она великодушно пропустила мимо ушей насмешливую нотку в первых словах Софьи, но новые насмешки терпеть не собиралась:

— Ты и так достаточно набедокурила! — добавила она.

В ответ Софья разразилась неистовым смехом, который и не пыталась сдержать. Она хохотала и хохотала, а Констанция все это время пристально смотрела на нее.

— Не понимаю, что на тебя нашло! — сказала Констанция.

— Стоит мне на него посмотреть, как меня смех разбирает, — задыхаясь произнесла Софья и приподняла левую руку, в которой держала крошечный предмет.

Констанция вздрогнула и покраснела.

— Ты что же, не выбросила его? — негодующим тоном спросила она. — Какая ты противная, Софья! Сейчас же отдай его мне, я его выкину. Это неслыханно. Отдай немедленно!

— Нет, — возразила Софья. — Не расстанусь с ним ни за что на свете. Он такой миленький.

В безудержном смехе растаяла ее тайная обида на Констанцию за то, что та весь вечер не обращала на нее внимания, и за то, что у нее были такие близкие отношения с родителями, и теперь была готова пошутить над сестрой.

— Отдай, — упрямо повторила Констанция.

Софья спрятала руку под одеяло.

— Если хочешь, можешь забрать его старый пенек, когда его выдернут. Жаль, что это не тот зуб.

— Софья, мне стыдно за тебя! Отдай сейчас же!

Только теперь Софья почувствовала, что Констанция не шутит. Она удивилась и немного испугалась, потому что выражение лица сестры, всегда такое кроткое и спокойное, стало жестким и почти беспощадным. Однако Софья обладала значительной долей того, что называют «силой духа», и даже беспощадность на лице Констанции могла устрашить ее лишь на несколько секунд. Ее веселости как не бывало, она плотно сжала губы.

— Маме я ничего не сказала… — продолжала Констанция.

— Еще бы, — заметила Софья.

— Но если ты его не выбросишь, обязательно скажу, — решительно заявила Констанция.

— Говори что хочешь, — резко произнесла Софья и презрительно добавила слово, ныне вышедшее из употребления: «ханжа».

— Отдашь ты его или нет?

— Нет!

В спальной внезапно разгорелось сражение. Обстановка полностью изменилась, как по мановению волшебной палочки. Красота Софьи и простодушное девичье очарование обеих обернулось мрачностью и жестокостью. Софья лежала головой на подушке в нимбе темно-каштановых волос и смотрела в разгневанные глаза Констанции, с угрожающим видом стоявшей у кровати. Им было слышно, как гудит над туалетным столиком газовый рожок и как их сердца стремительно гонят кровь по жилам. Не старея, они перестали быть молодыми; в них пробудилось ото сна Вечное.

Констанция отошла от кровати к туалетному столику, распустила и начала расчесывать волосы, откидывая голову назад и наклоняясь вперед — совершая неизменные движения ежевечернего ритуала. Но она была так расстроена, что перепутала последовательность действий. Вскоре Софья выскользнула из постели и, подойдя босиком к комоду, открыла свою шкатулку и положила в нее собственность мистера Пови; затем решительно захлопнула крышку, как бы говоря: «Посмотрим, что вы скажете на это, мисс!» Они встретились взглядом в зеркале. Затем Софья вернулась в постель.

Через несколько минут, приведя в порядок волосы, Констанция преклонила колени и прочла молитву. Помолившись, она шагнула прямо к шкатулке Софьи, открыла ее, схватила собственность мистера Пови, подбежала к окну и с остервенением пропихнула осколок зуба через щель на Площадь.

— Вот так-то! — возбужденно произнесла она.

Она совершила это немыслимое, непростительное нарушение кодекса чести раньше, чем Софья оправилась от потрясения, вызванного наглым осквернением ее неприкосновенной шкатулки. В одно мгновение идеалы Софьи были разбиты вдребезги, и кем? Самым милым, нежным созданием из всех, кого она знала. Как для Софьи, так и для Констанции это было полной неожиданностью, одинаково испугавшей их обеих. Софья, неотрывно глядя на цитату «Господи, не отврати от меня лицо твое», висящую в соломенной рамке над комодом, не шелохнулась. Она потерпела поражение и была этим так потрясена, что даже не подумала о явном бессилии разукрашенных цитат в борьбе со злодеянием. Нет, ее нисколько не интересовала собственность мистера Пови. Ее ошеломили и заставили молча смириться с неизбежным моральная сторона происшедшего и удивительный, необъяснимый переворот в характере Констанции.

Дрожащая от возбуждения Констанция старалась завершить приготовление ко сну с достойным спокойствием. Поведение Софьи оказалось для нее неожиданным, но придало ей смелости. В конце концов Констанция погасила газ и легла рядом с Софьей. Они немного повертелись в постели, укладываясь поудобнее, и наступило затишье.

— Если хочешь знать, — дружелюбно и бесхитростно сказала Констанция, — мама с тетей Гарриет решили, что со следующего семестра мы обе должны оставить школу.

В Пяти Городах освященный обычаем день приготовления теста — суббота. Но миссис Бейнс замешивала тесто по пятницам, потому что по субботам после полудня в лавке, естественно, бывало много дел. Правда, миссис Бейнс готовила тесто и пекла пироги утром, а субботнее утро едва ли отличалось от других, но она замешивала тесто в пятницу, а не в субботу утром потому, что в субботу после полудня в лавке бывало много дел. Таким образом, она получала возможность в субботу утром совершить все покупки без мучительной спешки.

На следующее утро, после первого опыта Софьи в области зубоврачевания, миссис Бейнс мешала тесто в подземной кухне. В этой кухне, пещере Мэгги, царила таинственность церкви, а в пасмурные дни — таинственность склепа. Каменные ступени, ведущие в кухню с улицы, никак не освещались. Спускаться приходилось на ощупь, и когда вы входили в кухню, она по контрасту казалась ярко освещенной и нарядной; возможно, архитектор предвидел и умышленно создал этот эффект. Дневной свет проникал в кухню через широкое, расположенное высоко под потолком окно, до которого девочки начали доставать, когда уже несколько лет посещали школу. Оно было застеклено частично старомодным матовым стеклом, через которое невозможно различать предметы, а частично — стеклом нового типа, представлявшим собой прогресс цивилизации. Через окно виднелись громадные витрины зеркального стекла, принадлежавшие недавно построенным «Солнечным» погребам, а также ноги и юбки прохожих. Крепкая проволочная решетка на окне препятствовала излишнему проникновению света, а также защищала стекла от проделок прохожих, идущих по Кинг-стрит. У мальчишек была привычка изо всех сил пинать решетку ногами.

Стены кухни украшали незабудки на коричневом фоне. Потолок был неровный и закопченный, поперек него тянулась балка, из которой торчали два крюка. С этих крюков некогда свисали веревки, на них были укреплены качели, которыми в прежние времена часто пользовались Констанция и Софья, пока не выросли. У стены между лестницей и окном находилась большая плита. Остальная мебель состояла из стола (у стены напротив плиты), буфета и двух виндзорских кресел. Напротив лестницы зиял дверной проем без двери, ведущий к двум кладовым, еще более темным, чем кухня, смутно различимым хранилищам, которые были видны только благодаря побелке; там на стеллажах располагались кувшины с молоком, блюда с холодным мясом на косточках и остатки яблочного пирога; в углу, поближе к кухне, стоял большой каменный ларь, где хранился хлеб. Еще один дверной проем, с другой стороны кухни, вел в первый угольный подвал, где находились также каменная чаша для мытья посуды и кран, а оттуда по подземному ходу можно было пройти во второй угольный подвал, где хранились кокс и зола; подземный ход тянулся до отдаленного крохотного дворика, а из дворика, обойдя сзади лавку мистера Кричлоу, вы, к своему удивлению, выходили, в конце концов, на Брогем-стрит. Ощущение огромности и непонятности этих мест, которые начинаются на верхней ступеньке кухонной лестницы и заканчиваются в темных углах кладовых или, неожиданно, — на всегда унылой Брогем-стрит, завладело Констанцией и Софьей еще в раннем детстве и сохранилось почти неизменным до самой старости.

На миссис Бейнс было платье из черной альпаги, прикрытое белым передником, длинные завязки которого подчеркивали объем талии. Рукава были подвернуты, пальцы облеплены тестом. Ее нетленная доска для теста занимала угол стола, рядом располагались скалка, сливочное масло, противни, нарезанные яблоки, сахар и прочее. Розовые руки месили в большой белой миске липкую массу.

— Мама, вы здесь? — услышала она голос сверху.

— Да, детка.

Со ступенек донесся звук явно неохотных и нерешительных шагов, и в кухню вошла Софья.

— Поправь мне этот локон, — сказала миссис Бейнс, слегка наклонив голову и подняв испачканные мукой руки, которыми можно было прикасаться только к муке.

— Спасибо. Он мне мешал. Теперь отойди от света. Я спешу. Мне нужно скорее попасть в лавку, чтобы отпустить мистера Пови к дантисту. А что делает Констанция?

— Помогает Мэгги застелить кровать мистера Пови.

— А!

Несмотря на полноту, миссис Бейнс была миловидна, ее украшали прекрасные каштановые волосы и уверенно-спокойный взгляд, в котором ощущалась убежденность, что она может свершить все, что от нее потребуется. Она выглядела не старше и не моложе своих лет, а было ей сорок пять. Родом она была из другого округа, муж вывез ее из стоящего на болотах городка Экс в двенадцати милях отсюда. Подобно почти всем женщинам, которые после замужества поселяются в чужих краях, она в глубине души считала, что стоит несколько выше обитателей этого чужого края и их образа жизни. Это ощущение, подтвержденное долгим жизненным опытом, так ее и не покинуло. Именно оно заставляло ее продолжать готовить пироги собственными руками, притом что в доме были две искусно обученные «взрослые девочки»! Констанция умела делать хорошее печенье, но все же мамино печенье у нее не получалось. В области приготовления теста и пирогов можно научить всему, кроме «руки», легкой и твердой, которая управляет скалкой. Человек рождается, либо обладая такой рукой, либо нет. И если человек рождается без нее, высшие достижения в приготовлении теста и печенья неосуществимы. Констанция родилась без нее. Бывали дни, когда казалось, что такой рукой обладает Софья, но в другие дни печенье, изготовленное Софьей, оказывалось пригодным разве что для Мэгги. Поэтому миссис Бейнс, хотя и гордилась своими дочерьми и горячо их любила, но не без основания относилась к ним несколько критически. Она искренне сомневалась в том, что какая-нибудь из них достигнет уровня матери.

— Ах ты лисичка! — воскликнула она. Софья тайком хватала и съедала ломтики недоваренного яблока.

— А все потому, что ты не позавтракала! Кстати, почему ты вчера вечером не спустилась к ужину?

— Сама не знаю. Забыла.

Миссис Бейнс испытующе посмотрела в глаза дочери, а та ответила ей несколько дерзким взглядом. Она знала о своей дочери все, что только может знать мать, и была убеждена, что у Софьи нет оснований для недовольства. Поэтому она посмотрела на дочь с некоторой тревогой.

— Если тебе больше нечего делать, — сказала она, — смажь маслом этот противень. Руки у тебя чистые? Нет, лучше не трогай его.

Миссис Бейнс начала класть рядами кусочки масла на большой лист теста. Это было самое лучшее свежее масло! Топленое масло, не говоря уже о лярде, по пятницам утром в этой кухне не появлялось. Она сложила лист теста вдвое и скалкой вдавила в него масло — высшая ступень мастерства!

— Констанция сказала тебе, что вам предстоит расстаться со школой? — спросила миссис Бейнс как бы между прочим, подравнивая края теста соответственно форме противня.

— Да, — односложно ответила Софья. Затем она отошла от стола к плите. На полке лежала вилка для поджаривания гренков, и она стала вертеть ее в руках.

— Ну, а ты довольна? Тетя Гарриет считает, что вы достаточно взрослые, чтобы оставить школу. Поскольку мы уже решили, что Констанции пора оставить школу, то и впрямь лучше, чтобы вы ушли вместе.

— Мама, — сказала Софья, громко стуча вилкой, — а что я буду делать, когда оставлю школу?

— Надеюсь… — ответила миссис Бейнс тем нравоучительным тоном, отказаться от которого часто недостает ума даже самым умным родителям, — надеюсь, что вы обе будете делать все возможное, чтобы помочь маме… и папе, — добавила она.

— Да, — с раздражением произнесла Софья, — но делать-то что я буду?

— Об этом надо подумать. Поскольку Констанции предстоит заниматься дамскими шляпами, я полагаю, ты могла бы взяться за нижнее белье, перчатки, шелковые изделия и тому подобное. Затем, общими усилиями, вы сможете в один прекрасный день отлично управлять этой частью лавки, а я…

— Я не хочу работать в лавке, мама.

Эти слова Софья произнесла тоном явно холодным и недружелюбным, однако от нервного возбуждения ее била дрожь. Миссис Бейнс бросила на нее быстрый взгляд, но девочка его не заметила, потому что оборотилась лицом к огню. Миссис Бейнс считала себя истинным знатоком настроений Софьи, однако, глядя сейчас на эту прямую спину и гордо поднятую голову, она и не подозревала, что все существо Софьи молча, но страстно молит о сострадании.

— Хотелось бы, чтобы ты оставила эту вилку в покое, — сказала миссис Бейнс с той странной, суровой вежливостью, которая часто появлялась в ее отношениях с дочерьми.

Ударившись о жестяной ящик для золы, вилка рикошетом грохнулась на кирпичный пол. Софья торопливо положила ее на полку.

— А чем же ты намерена заняться? — вернулась к разговору миссис Бейнс, преодолев раздражение, вызванное вилкой. — По-моему это я должна тебя спросить, а не ты меня. Что ты намерена делать? Мы с твоим отцом надеялись, что ты любезно согласишься работать в лавке и постараешься отплатить нам за все…

В то утро миссис Бейнс неудачно формулировала свои мысли. Она, несомненно, относилась к числу незаурядных родителей, но в то утро она не смогла избежать нелепых требований, какие родители в те времена вполне искренне предъявляли детям, а хорошие дети смиренно выполняли.

Софья не принадлежала к числу хороших детей, в душе она отвергала основной принцип семейных отношений, а именно — родитель оказал своему отпрыску величайшую милость тем, что дал ему жизнь. Она вновь грубо перебила мать.

— Я вовсе не хочу бросать школу, — сказала она с горячностью.

— Но тебе придется расстаться со школой рано или поздно, — возразила миссис Бейнс со спокойной убедительностью, как бы ставя себя на один уровень с Софьей. — Нельзя же оставаться в школе вечно, детка, не правда ли? Отойди-ка!

Она быстро пересекла кухню с пирогом на противне и, засунув его в духовку, осторожно захлопнула железную дверцу.

— Да, — ответила Софья, — но я хотела бы стать школьной учительницей. Вот кем я хочу быть.

Из угольного подвала доносилось звонкое и равномерное капанье воды из починенного крана в кувшин, стоявший в каменной чаше для посуды.

— Школьной учительницей? — переспросила миссис Бейнс.

— Да, да, школьной. А какие еще бывают? — резко ответила Софья. — Вместе с миссис Четуинд.

— Не думаю, что это понравится твоему отцу, — сказала миссис Бейнс. — Уверена, что ему это не понравится.

— Почему?

— Это нам не подходит.

— Почему не подходит? — спросила девочка уже с негодованием в голосе. Она отошла от плиты. В окне промелькнули мужские ноги.

Миссис Бейнс была поражена и испугана. Поведение Софьи трудно переносить, ее манеры нужно исправить. Однако подобные выходки миссис Бейнс не беспокоили, она к ним привыкла и считала неизбежным следствием красоты дочери, платой за то дивное очарование, которое она временами излучала. Испугало же и поразило ее полное безрассудство ребяческого плана Софьи. Для миссис Бейнс он явился откровением. Какими неисповедимыми путями пришла девочке в голову подобная мысль. Сироты, вдовы и девицы немолодого возраста, внезапно оказавшиеся без всякой поддержки, — вот те женщины, которые естественно становятся учительницами, ибо кем-то они вынуждены стать. Но чтобы дочь благопристойных родителей, окруженная любовью и радостями в прекрасном доме, пожелала быть школьной учительницей — этого здравомыслящая миссис Бейнс понять не могла. Благопристойным родителям нашего времени, которым трудно испытывать сочувствие к миссис Бейнс, следует представить себе, каково было бы им самим, если бы их Софьи проявили дерзкое желание избрать профессию шофера.

— Тебе пришлось бы слишком много времени проводить вне дома, — сказала миссис Бейнс, успешно доделывая второй пирог.

Она говорила мягко. Уже почти шестнадцать лет она была матерью Софьи, и этот опыт не прошел для миссис Бейнс даром; и хотя сейчас перед ней раскрывались совершенно неожиданные опасные черты неустойчивой натуры Софьи, она сохраняла присутствие духа и вела себя с дипломатическим спокойствием. Безусловно, для матери быть вынужденной прибегать к дипломатии в отношениях с девочкой в полудетском платьице было унизительно. В ее эпоху матери были самодержицами. Но ведь Софья была Софьей.

— Ну и что? — коротко спросила Софья.

— А потом, в Берсли нет учительского места, — сказала миссис Бейнс.

— Со мной позанимается мисс Четуинд, а через некоторое время я смогу обратиться к ее сестре.

— К ее сестре? К какой сестре?

— У ее сестры есть большая школа где-то в Лондоне.

Миссис Бейнс повернулась к духовке, где запекался первый пирог, и таким образом смогла скрыть свои тяжкие переживания. Несмотря ни на что, пирог вел себя отменно. В течение нескольких секунд она успела поразмыслить и решила, что при серьезной болезни нужно применять серьезное лечение.

Лондон! Она сама дальше Манчестера не ездила. Лондон «через некоторое время»! Нет, при таком душевном состоянии Софьи дипломатия неуместна!

— Софья, — произнесла она уже другим, торжественным тоном, встав лицом к дочери и отведя от передника руки в муке и в кольцах, — не знаю, что на тебя нашло. Право, не знаю! Твой отец и я готовы с чем-то мириться, но должен же быть предел. Мы, видно, сами тебя испортили, и ты с возрастом становишься не лучше, а хуже. И пожалуйста, чтоб я больше об этом не слышала. Хотелось бы, чтобы ты брала пример со своей сестры. Разумеется, если ты не пожелаешь выполнять свою долю работы в лавке, никто заставить тебя не сможет. Если ты предпочтешь слоняться по дому без дела, нам придется это терпеть. Мы можем лишь давать тебе советы ради твоего же блага. Но, что касается этого… — она умолкла, чтобы заговорило молчание, и потом завершила, — больше чтоб я об этом не слышала.

Это была сильная и убедительная речь, произнесенная внятно и таким тоном, какого миссис Бейнс не допускала ни разу, после того как пять лет тому назад уволила молодую продавщицу за легкомысленное поведение.

— Но, мама…

Вверху на лестнице звякнули ведра. Это Мэгги спускалась из спальных. Дело в том, что семья Бейнсов всю жизнь изо всех сил старалась, чтобы ее дела не стали достоянием чужих людей; предполагалось, что Мэгги и все служащие лавки за исключением, возможно, мистера Пови одержимы ненасытным желанием узнать то, что их не касается. Поэтому голоса Бейнсов замолкали или приглушались до таинственного шепота, как только раздавались шаги соглядатая.

Миссис Бейнс поднесла к губам покрытый мукой палец.

— Все! Хватит! — решительно произнесла она.

Появилась Мэгги, и Софья с бесцеремонной поспешностью скрылась наверху.

— Право же, мистер Пови, это на вас не похоже, — сказала миссис Бейнс, обнаружив по пути в лавку Незаменимого в комнате закройщика. Эта комната для кройки была фактически убежищем, где время от времени уединялся мистер Пови, чтобы скроить костюм или другие туалеты и потом передать их портным, которые работали у себя дома, сидя на столе со скрещенными ногами. В этой же комнате происходили встречи с клиентами для примерки. Отдел шитья процветал, заказы поступали бесперебойно. Однако все эти обстоятельства не повлияли на неодобрительное отношение миссис Бейнс к пребыванию мистера Пови в этом месте.

— А я как раз крою сюртук для пастора, — возвестил мистер Пови.

Его преподобие мистер Мерли, смотритель Уэслианского методистского округа, навещал мистера Бейнса каждую неделю. Во время последнего визита мистер Бейнс заметил, что сюртук пастора позеленел от старости, и приказал сшить и презентовать мистеру Мерли новый. Мистер Мерли, который питал поистине средневековую страсть к уловлению душ человеческих и щедро тратил свои деньги и здоровье на удовлетворение этой страсти, принял дар только во имя божье и подробно разъяснил мистеру Пови смысл слов Христа: «Кесарево кесарю, а богово Богу».

— Вижу, — язвительно ответила миссис Бейнс. — Но это не причина, чтобы сидеть без пиджака, да еще в такой холодной комнате. Это вам-то, с вашей зубной болью!

Действительно, мистер Пови всегда, когда кроил, сбрасывал пиджак. Вместо пиджака он надевал мерную ленту на шею.

— У меня зуб больше не болит, — робко сказал он, уронив большие ножницы и схватив кусок мела.

— Вздор! — бросила миссис Бейнс.

Это восклицание ошеломило мистера Пови. Миссис Бейнс не раз употребляла это выражение, но обычно приберегала его для лиц своего пола. Мистер Пови не мог припомнить, чтобы она ответила таким образом на какие-нибудь его слова. «Что случилось с этой женщиной?» — подумал он. Румянец, горевший на ее лице, не помог ему найти ответ на этот вопрос, потому что после работы в кухне по пятницам она всегда выходила оттуда раскрасневшейся.

— Все вы, мужчины, одинаковы, — продолжала она. — Как подумаете о зубном враче, так и выздоравливаете. Почему бы вам немедленно, как положено мужчине, не пойти к мистеру Кричлоу и не вырвать зуб?

Мистер Кричлоу удалял зубы, и его вывеска гласила: «Костоправ и фармацевт». Но у мистера Пови была своя точка зрения.

— Я не высокого мнения о мистере Кричлоу как о дантисте.

— Тогда, ради бога, идите в кабинет Аулснемов.

— Когда? Сейчас я, очевидно, пойти не могу, а завтра суббота.

— Почему вы не можете пойти сейчас?

— Ну, собственно, я мог бы пойти и сейчас, — признался он.

— В таком случае советую вам пойти и не возвращаться обратно с этим зубом. После я уложу вас в постель. Ну проявите хоть немного мужества!

— О, мужества!.. — повторил он обиженно.

Но тут послышалось пение идущей по коридору Констанции.

— Констанция, детка! — окликнула ее миссис Бейнс.

— Да, мама. — Она заглянула в комнату. — О! — Мистер Пови надевал пиджак.

— Мистер Пови идет к дантисту.

— Да, сейчас же, — подтвердил мистер Пови.

— О, я так рада! — воскликнула Констанция. У нее на лице было написано искреннее сочувствие без тени иронии. Мистер Пови мгновенно погрузился в этот поток сочувствия и сразу решил, что должен показать, какой он твердокаменный мужчина.

— И вообще-то, такие вопросы нужно решать сразу, — сказал он с холодным безразличием. — Я только накину пальто.

— Вот оно, — поспешила сообщить Констанция. Пальто и шляпа мистера Пови висели на крючке в коридоре, около комнаты. Она протянула пальто, от всего сердца желая услужить мистеру Пови.

— Я позвала тебя сюда не для того, чтобы ты стала камердинером мистера Пови, — довольно сурово прошептала миссис Бейнс, а вслух произнесла: — Я не могу остаться в лавке надолго, Констанция, но ты ведь сможешь побыть там до возвращения мистера Пови, не правда ли? Если что-нибудь случится, прибеги наверх и скажи мне.

— Хорошо, мама, — тотчас согласилась Констанция. Минутное колебание, и она отправилась было исполнять поручение.

— Сначала я хочу поговорить с тобой, детка, — остановила ее миссис Бейнс. Ее голос прозвучал как-то необычно: был полон значительности, доверия и поэтому был приятен и льстил Констанции.

— Я, пожалуй, выйду через боковую дверь, — сказал мистер Пови. — Здесь будет поближе.

Это действительно было так: он сократил свой путь ярдов на десять из предстоящих двух миль, пройдя не через лавку, а через боковую дверь. Никто бы не подумал, что он просто побаивается, как бы люди не догадались, куда он идет, и как бы миссис Бейнс не пошла за ним через лавку и не сделала в присутствии его помощниц какое-нибудь замечание, унижающее его достоинство? (Но миссис Бейнс это понимала.)

— Эта лента вам не понадобится, — сухо заметила миссис Бейнс, когда мистер Пови потянул на себя боковую дверь. Копны ленты свисали из-под пальто.

— Ой! — сердито произнес мистер Пови, досадуя на свою рассеянность.

— Я положу ее на место, — сказала Констанция, протягивая руку.

— Спасибо, — печальным голосом поблагодарил мистер Пови. — Не думаю, что со мной придется долго возиться, — добавил он с напряженной жалкой улыбкой.

Зятем он зашагал по Кинг-стрит, делая вид, что наслаждается прекрасным майским утром. Но в его бедном робком сердце для майского утра места не было.

— Эй, Пови! — донесся крик с Площади.

Но мистер Пови не обращал внимания на призывы. Он взялся за дело и оглядываться не собирался.

— Эй, Пови! Бесполезно!

Миссис Бейнс и Констанция стояли у двери. От Боултен-Терес, величественного сооружения, где разместились новые лавки, которые остальные жители Площади прозвали от зависти «воображалами», переходил дорогу мужчина средних лет. Он помахал рукой миссис Бейнс, державшей дверь открытой.

— Это доктор Гарроп, — сказала она Констанции. — Не удивлюсь, если ребенок наконец родился, а он, наверно, хочет сообщить об этом мистеру Пови.

От гордости Констанция залилась краской. Миссис Пови, супруга знаменитого кузена «нашего мистера Пови», кондитера и пекаря высшего класса в Боултен-Терес, нередко служила темой беседы в семье Бейнсов, но только теперь впервые миссис Бейнс заговорила в присутствии Констанции о тех заметных изменениях, которым подвергался внешний вид миссис Пови в течение последних месяцев. Подобная откровенность со стороны матери, да еще после разговора об уходе из школы, по-настоящему доказывала, что Констанция уже не девочка.

— Доброе утро, доктор.

Доктор, с небольшим саквояжем в руке, в бриджах для верховой езды (он последним из врачей Берсли сменил седло на дрожки), поклонился и поправил высокий черный галстук.

— Доброе утро! Доброе утро, барышня! Итак, мальчик.

— Там? — спросила миссис Бейнс, показывая на кондитерскую.

Доктор Гарроп утвердительно кивнул головой.

— Я хотел сообщить ему, — сказал он, глянув в сторону важно вышагивающего труса.

— Что я говорила, Констанция? — спросила миссис Бейнс, повернувшись к дочери.

Смущение Констанции было равносильно испытанному ею удовольствию. Торопившийся было доктор задержался у ступенек и, сунув руку в карман своих обширнейших бриджей, с улыбкой в маленьких глазах, смотрел на пышную матрону и стройную девицу.

— Да, — сказал он, — это продолжалось почти всю ночь. Трудно! Трудно!

— Но, надеюсь, все в порядке?

— О, да. Прелестный ребенок! Прелестный ребенок! Но при этом он причинил мамочке некоторые неприятности. Ничего нового? — Теперь он посмотрел на спальную мистера Бейнса.

— Нет, — ответила миссис Бейнс уже другим тоном.

— Держится молодцом?

— Да.

— Хорошо! Доброго, доброго вам утра.

Он направился к своему дому, расположенному несколько ниже по улице.

— Надеюсь, она теперь начнет новую жизнь, — заметила миссис Бейнс Констанции, закрыв дверь. Констанция знала, что ее мать имеет в виду жену кондитера, и поняла, что на это мало надежд.

— О чем вы хотели поговорить со мной, мама? — спросила она, чтобы скрыть смущение, хоть и приятное.

— Закрой дверь, — ответила миссис Бейнс, указывая на дверь, ведущую в коридор. Пока Констанция выполняла поручение, миссис Бейнс заперла дверь на лестницу. Затем осмотрительно произнесла тихим голосом:

— Что это за история с Софьей и ее желанием стать школьной учительницей?

— Школьной учительницей? — с удивлением переспросила Констанция.

— Да. Разве она тебе ничего не говорила?

— Ни слова!

— Вот так так! Она хочет продолжать занятия с мисс Четуинд и стать учительницей. — Миссис Бейнс хотела было добавить, что Софья упомянула Лондон, но воздержалась. Существуют материи, о которых заставить себя говорить невозможно. Она добавила:

— Вместо того чтобы заняться лавкой.

— В жизни ничего подобного не слышала! — прерывистым голосом пробормотала потрясенная Констанция.

— Я тоже! — сказала миссис Бейнс.

— И вы ей разрешите, мама?

— Мы с отцом ни за что этого не допустим! — ответила миссис Бейнс со спокойной, но пугающей решимостью. — Я спросила тебя об этом просто потому, что подумала, что Софья тебе о чем-нибудь таком говорила.

— Нет, мама!

Аккуратно пряча мерную ленту мистера Пови в ящик под столом для кройки, Констанция размышляла, как сложна жизнь — будь то новорожденные или Софьи. Она очень гордилась доверием матери, и эта бесхитростная гордость наполняла ее пылкую душу сладостным смятением. Ей хотелось помочь всем, показать всем, как сильно она им сочувствует и как их любит. Даже безрассудство Софьи не ослабило ее стремления утешить сестру.

С обеда Софью никто не видел, и к вечеру ее стали искать. Мать нашла ее в гостиной, где она сидела в одиночестве и без дела. Последнее обстоятельство само по себе было достаточно странным, ибо в будни гостиной не пользовался никто, даже девочки во время каникул, они заходили туда, только чтобы поиграть на рояле. Однако миссис Бейнс воздержалась от замечаний по поводу ее местонахождения и праздности.

— Дружок, — сказала она, стоя у двери и неловко пытаясь сделать вид, что ничего не произошло, — не посидишь ли ты немного с папой?

— Хорошо, мама, — ответила Софья со сдержанной готовностью.

— Софья идет, отец, — объявила миссис Бейнс у открытой двери спальной, которая располагалась под углом к двери гостиной. Затем она, шурша юбками, поспешила по коридору и вошла в мастерскую, куда ее уже давно просили зайти.

Софья проследовала в спальную — место пожизненного заключения ее отца. Хотя из-за нервного беспокойства мистера Бейнса никогда не оставляли одного, в обязанности девочек сидение около него не входило. Основную часть времени у его постели дежурила некая тетя Мария, о которой девочкам было известно, что она им не настоящая тетя, как, например, всесильная, энергичная тетушка Гарриет из Экса, а бедная троюродная сестра Джона Бейнса, одна из тех неимущих жалких родственниц, которые нередко осложняют жизнь большой семьи в маленьком городке. Существование тети Марии, которое раньше было немалым «испытанием» для Бейнсов, за последние двенадцать лет превратилось в нечто «ниспосланное им Провидением». (Не следует забывать, что в те времена Провидение все еще занималось делами всех и каждого и провидело будущее самым невероятным образом. Например, предвидя, что Джона Бейнса поразит «удар» и ему потребуется преданная, неутомимая сиделка, оно за пятьдесят лет до того создало тетю Марию и заботливо окружило ее невзгодами и бедами так, чтобы в нужный момент она была готова успешно справляться с «ударом». Такова, во всяком случае, самая подходящая теория, которая может объяснить, почему Бейнсы, да и весь мыслящий Берсли, употребляют выражение «ниспосланная Провидением» по отношению к тете Марии.) Это была сморщенная маленькая женщина, способная просиживать в спальной по двенадцать часов в сутки и при таком режиме благоденствовать. На ночь она уходила домой, в свой маленький коттедж на Брогем-стрит; кроме того, она бывала свободна по четвергам после полудня и, как правило, по воскресеньям; считалось также, что во время школьных каникул она может приходить, только когда ей захочется или когда не надо убирать ее коттедж. Поэтому в дни праздников и отдыха мистер Бейнс отягощал своих близких больше, чем в другое время, а его сиделки сменяли друг друга в зависимости от требований момента, а не в соответствии с заранее установленным расписанием.

Трагедия в десяти тысячах актов, происходившая в стенах этой спальной, почти не коснулась сознания Софьи, да и Констанции тоже. Софья вошла в спальную, как если бы это была обычная спальная с величественной мебелью красного дерева, малиновыми репсовыми шторами с золотой каймой и белым стеганым покрывалом с густой шелковой бахромой. Ей было четыре года, когда мистеру Бейнсу внезапно стало дурно на ступеньках лавки, он упал и, не потеряв сознания, превратился из Джона Бейнса в странное и жалкое подобие Джона Бейнса. Она не имела понятия, какое тревожное возбуждение охватило город в ту ночь, когда стало известно, что Джона Бейнса хватил удар, что его левая рука, левая нога и правое веко парализованы и что для города навсегда потерян активный член муниципального совета, оратор, церковный деятель, средоточие общественной жизни. Она так и не узнала, какое потрясение пережила (не без поддержки со стороны тетушки Гарриет) ее мать и как героически его преодолела. И сейчас она была слишком молода, чтобы догадываться об этом. У нее сохранилось лишь смутное воспоминание, каким был отец до его разлуки с прежней жизнью. Она воспринимала его просто как живое существо, лежащее в кровати, у которого левая сторона неподвижна, глаза часто воспалены, рот перекошен, складки, идущие от носа к уголкам рта, сглажены, которому трудно есть, потому что пища попадает куда-то между деснами и щекой, который много спит, но, бодрствуя, очень беспокоен, который слышит обращенные к нему слова не сразу, а понимает их смысл, лишь когда они, пройдя по запутанному лабиринту, доходят до его мозга, и который говорит очень, очень медленно тихим, дрожащим голосом.

Она представляла себе этот глубоко расположенный мозг как нечто, отмеченное красным пятном, потому что однажды Констанция спросила: «Мама, почему у папы был удар?», а миссис Бейнс ответила: «Это было кровоизлияние в мозг, детка, вот здесь» — и приложила палец в наперстке к какой-то точке на голове Софьи.

Не только Констанция и Софья до конца не сознавали трагедию отца, но и сама миссис Бейнс в значительной мере утеряла эту способность — такова сила привычки. Даже сам пострадавший лишь иногда, и не полностью, вспоминал, что некогда был Джоном Бейнсом. И если бы миссис Бейнс последовательно, в силу многолетней традиции, не поддерживала грандиозной выдумки, что это существо остается высшим авторитетом в семье, и если бы мистер Кричлоу не продолжал упорно относиться к нему как к закадычному другу, вся эта масса живых и мертвых нервов, лежащая на богатой викторианской кровати, имела бы не большее значение, чем какая-нибудь тетя Мария в таком же положении. Эти два человека — его жена и его друг — смогли сохранить его духовно живым, неустанно укрепляя в нем чувства своей значительности и собственного достоинства. Сей подвиг являл собой чудо упорного самообмана, абсолютно слепой преданности и неисправимой гордыни.

Когда Софья вошла в комнату, паралитик стал следить за ней беспокойным взглядом, пока она не села на край кушетки у его кровати. Он долго как бы изучал ее, а потом медленно, запинаясь, пробормотал слабым голосом:

— Это ты, Софья?

— Да, папа, — бодрым тоном ответила она.

После паузы старик сказал:

— Да, да! Это Софья!

А потом:

— Мама говорила мне, что пришлет тебя.

Софья поняла, что это один из его плохих, тяжелых дней. Иногда у него бывали сравнительно легкие дни, когда его мозг почти без труда воспринимал значение внешних событий.

Сейчас же его желтовато-бледное лицо и длинная седая борода съехали с подушек, а в левом глазу появилось выражение тревоги. Софья встала и, засунув кисти рук ему под мышки, приподняла его на подушках. Он не был тяжел, но сделать это могла лишь сильная девушка ее лет.

— Ах, — пробормотал он, — вот так, вот так.

И правой, послушной ему рукой взял ее руку и держал в своей, пока девочка стояла рядом. Она была столь юной и свежей, истинным воплощением здорового духа, а он так зачах и истлел, что в соседстве этих двух тел ощущалось нечто противоестественное и отталкивающее. Но Софья такого чувства не испытывала.

— Софья, — обратился он к ней и стал откашливаться, а она терпеливо ждала.

После паузы, сжав ее руку в своей, продолжал:

— Мама сказала мне, что ты не хочешь помогать в лавке.

Она взглянула на него, встретилась глазами с его тревожным тусклым взглядом и кивнула головой.

— Нет, Софья, — невероятно медленно бормотал он, — ты удивляешь меня… Торговля идет плохо, плохо! Ты знаешь, что торговля идет плохо? — Он все еще сжимал ей руку.

Она кивнула. Она действительно знала, что с торговлей плохо из-за какой-то малопонятной войны в Соединенных Штатах. Слова «Север» и «Юг» то и дело повторялись в разговорах взрослых. Это было все, что она знала, хотя в Пяти Городах терпели не меньшую нужду, чем в Манчестере.

— Посмотри на маму, — его мысль спотыкалась, как старая лошадь на неровной дороге. — Посмотри на маму! — повторил он, словно желая обратить внимание Софьи на образ матери. — Работает тяжело! Кон… Констанция и ты должны помогать ей… С торговлей плохо! А что я могу сделать… лежа здесь?

Тепло, исходящее от его сухих пальцев, согревало ей руку. Ей хотелось бы сдвинуться с места, но, вытащив руку, она проявила бы нетерпение. По этой же причине она не отводила от отца взгляда. Румянец, разгоревшийся, когда она наклонилась над ним, придал ей еще больше прелести, но он этого не ощутил. Он давно уже потерял способность замечать удивительную силу юности и красоты.

— Быть учительницей! — пробормотал он. — Ни в коем случае! Не могу этого позволить!

Потом, задумавшись, он вперил взгляд в потолок, и кончик бороды задрался у него кверху.

— Ты поняла меня? — в конце концов спросил он.

Она опять кивнула головой. Он отпустил ее руку, и она отвернулась. Ответить она не смогла бы. У нее на глазах навернулись слезы. Эта странная сцена ввергла ее во внезапную и глубокую печаль. Она обладала юностью и физическим совершенством, ее переполняли энергия и ощущение жизненной силы, перед ней открывалось будущее; когда она сжимала губы, то чувствовала себя способной превзойти кого угодно силой решимости. Она всегда ненавидела их лавку. Она не понимала, как мать и Констанция могут заставить себя почтительно и льстиво принимать любого посетителя. Нет, этого она не понимала, а ее мать (вообще-то женщина гордая) и Констанция, казалось, вели себя в таких случаях столь естественно, столь уверенно, что она ни разу не поделилась с ними своими чувствами, догадываясь, что ее не поймут. Еще давно она решила, что никогда «не будет работать в лавке». Она знала, что ей придется чем-то заняться, и решила, что единственный возможный выход для нее — стать учительницей. В последние годы эти решения укрепились у нее в душе. Она ни с кем о них не говорила, потому что была скрытной и не стремилась к неприятным столкновениям, но внутренне постепенно готовилась к предстоящим разговорам. Неожиданное известие, что она должна оставить школу вместе с Констанцией, застало ее врасплох и помешало осуществлению ее планов, оно появилось раньше, чем она, так сказать, собралась с силами, чтобы вступить в поединок. Она попала в сети неожиданно, из-за чего преимущество оказалось на стороне противника. Неужели они думают, что она потерпела поражение?

Мать не привела никаких доводов! Она ее даже не выслушала! Только краткое и высокомерное: «Чтобы больше я об этом не слышала!» Таким образом, величайшее стремление ее жизни, которое она годами вынашивала в глубине души, было осмеяно и отвергнуто одним взмахом руки! Во всей этой истории ее мать не выглядела нелепо, ибо обладала истинной силой вызывать как истинную любовь, так и истинную ненависть и всегда, во всяком случае, до сих пор, добиваться послушания и уважения к здравому смыслу. Трагически нелепым выглядел ее отец, и в одно мгновение все его нападки на нее из-за своей абсурдности превратились в гротеск. Эта древняя развалина, этот беспомощный, бесполезный, бессильный, жалкий старик смеет воображать, что его бормотанье заставит ее все «понять!». Он ничего не знает, ничего не воспринимает — он ужасный эгоист, как все прикованные к постели, оторванные от жизни больные — считает себя вправе творить и направлять судьбы людей! Софья не могла бы определить, какие чувства одолевают ее, но улавливала их общую направленность. Из-за них она состарилась на целые годы. Эти чувства так ее изменили, что иногда, глубоко вглядываясь себе в душу, она ощущала себя старше отца.

— Ты будешь умницей, — сказал он. — Я в этом уверен.

Все это было слишком мучительно. Нелепость отцовского самодовольства нестерпимо унижала ее. Она испытывала чувство унижения не за себя, а за него. Странное создание! Она выбежала из комнаты.

К счастью, по коридору проходила Констанция. Не будь этого, Софья оказалась бы виновной в тяжком нарушении долга.

— Иди к отцу, — прошептала она почти в истерике и метнулась на третий этаж.

За ужином она, с покрасневшими, опущенными долу глазами, испытывая благоговейный страх перед матерью, вновь превратилась в девочку. Ужин протекал не так, как обычно. Мистера Пови, вернувшегося от дантиста живым, но потерявшего за два дня два зуба, кормили жидкой пищей, а именно — хлебом с молоком; он сидел около камина. Остальных ожидали холодная свинина, половина яблочного пая и сыр. Софья лишь делала вид, что ест: каждый раз, когда она пыталась проглотить кусок, ее глаза наполнялись слезами, а гортань сводило судорогой. Миссис Бейнс и Констанция, как всегда, ели весьма умеренно. За столом царили освещаемые газовым рожком прелестные локоны миссис Бейнс.

— Я сегодня не очень довольна своим пирогом, — заметила миссис Бейнс, с неодобрением пожевывая корочку пая.

Она позвонила в колокольчик. Из своей берлоги появилась Мэгги. Она была в простом белом фартуке, но без чепчика.

— Мэгги, хотите пирога?

— Да, если у вас есть лишний, сударыня.

Так обычно отвечала Мэгги, когда ей предлагали еду.

— У нас на всех хватит, Мэгги, — по обыкновению, сказала хозяйка. — Софья, если тебе не нужна эта тарелка, дай ее мне.

Мэгги удалилась с щедрой порцией пирога.

Затем миссис Бейнс побеседовала с мистером Пови о его состоянии и, в частности, о необходимости оберегать от простуды понесшую потери десну. Она была отважной и непреклонной женщиной: она вела себя во время ужина так, как будто кроме приготовления пирогов и события, связанного с мистером Пови, этот день в доме ничем не отличался от всех остальных. Перед сном она наградила Констанцию и Софью одинаково теплыми поцелуями и обеих назвала «детками».

Когда девушки раздевались у себя в комнате, Констанция, добрейшая душа, старалась подражать поведению матери. Она полагала, что лучше всего не замечать печального настроения Софьи.

— Мамино новое платье уже готово, и она собирается в воскресенье надеть его, — мягко сказала она.

— Если ты произнесешь еще хоть слово, я тебе выцарапаю глаза! — злобно воскликнула Софья прерывающимся голосом и разразилась рыданиями. Она не собиралась привести свою угрозу в исполнение, но самый факт, что она произнесла ее, принес ей облегчение. Констанция, поняв, что за матерью ей не угнаться, решила сохранить свои глаза.

Газ давно уже был погашен, но еще долго от редких всхлипываний Софьи вздрагивала кровать, и они обе бодрствовали в молчании.

— Вы с мамой, верно, хорошенько осудили меня сегодня? — внезапно произнесла Софья, к удивлению Констанции, слезливым голосом.

— Нет, — успокаивающим тоном ответила Констанция, — мама просто рассказала мне.

— Рассказала что?

— Что ты хочешь стать учительницей.

— И стану! — заявила Софья с ожесточением.

«Ты плохо знаешь маму», — подумала Констанция, но вслух ничего не сказала.

Послышался еще один тяжкий вздох, а затем, таково уж свойство молодости, они обе уснули.

Ранним утром следующего дня Софья стояла у окна и глядела на Площадь. Была суббота, и по всей Площади воздвигались небольшие палатки под желтыми полотняными навесами для главного базара недели. В те варварские времена Берсли располагал величественным зданием, черным как базальт, где торговали разрубленными тушами, оно называлось «Бойня», но овощи, фрукты, сыр, яйца и булочки по-прежнему продавались под полотняными навесами. Теперь яйца продаются по пять фартингов штука во дворце, который стоит двадцать тысяч фунтов. Однако некоторые жители Берсли готовы утверждать, что все, вообще, изменилось и, в частности, из жизни исчезла романтика. Но ведь романтика становится романтикой лишь после того, как исчезнет. Для Софьи, хотя она пребывала в настроении, обычно способствующем романтическому восприятию действительности, ничего романтического в этом пространстве, покрытом пестрыми навесами, не было. Это был простой базар. На самом краю Площади уже открылась лавка Холла, главного бакалейщика, и мальчик-ученик подметал перед ней тротуар. Открыты были и харчевни, причем некоторые, специализирующиеся на продаже горячего рома, — с 5.30 утра. Городской глашатай в синей куртке с красными обшлагами и воротником переходил Площадь, держа за язык большой колокол. В одной шторе на окне миссис Пови — жены кондитера — по-прежнему зияла неприличная дыра, присутствие которой едва ли можно было оправдать даже недавними родами. Вот что предстало перед грустными, воспаленными от слез глазами Софьи.

— Софья, ты же там, у окна, схватишь простуду!

Она вздрогнула. То был голос матери. Эта неунывающая женщина, спокойно проспав ночь рядом с паралитиком, успела уже встать и должным образом одеться. Она несла в руках бутылку, рюмку для яиц и немного варенья в столовой ложке.

— Сейчас же вернись в постель! Ну вот, умница! Ты вся дрожишь.

Побледневшая Софья повиновалась. Она действительно дрожала. Проснулась Констанция. Миссис Бейнс подошла к туалетному столику и налила что-то из бутылки в рюмку.

— Кому это, мама? — сонным голосом спросила Констанция.

— Это Софье, — весело ответила миссис Бейнс. — Ну, Софья! — и она подошла к дочери с рюмкой в одной руке и ложкой в другой.

— Что это, мама? — спросила Софья, отлично знавшая, что это.

— Касторка, милочка, — с обаятельной улыбкой ответила миссис Бейнс.

Попытки лечить касторкой упрямство и стремление к более вольной жизни не столь уж нелепы, как может показаться. Странную взаимосвязь между духом и телом, по-настоящему понятую лишь в нашу эру разума, уловили чуткие средневековые матери. Без сомнения, в ту эпоху, когда миссис Бейнс была воплощением современности, касторка все еще считалась лучшим из лекарств. Она вытеснила из употребления кровоотсосные банки. И если мода на нее частично объяснялась ее крайне неприятным вкусом, то уж в борьбе с болезнями она доказала свою состоятельность на деле. Менее чем за два года до описываемых событий старый доктор Гарроп (отец доктора, рассказавшего миссис Бейнс о миссис Пови), которому тогда было восемьдесят шесть лет, упал и скатился с лестницы. С трудом поднявшись, он тотчас принял дозу касторки и на следующий день был совершенно здоров, как будто и не думал падать. Сей эпизод стал известен всему городу и глубоко запал в души его жителям.

— Не хочу, мама, — удрученно сказала Софья. — Я здорова.

— Но ты вчера весь день ничего не ела, — сказала миссис Бейнс, и добавила: — Ну-ка пей! — как бы имея в виду: «Вечно вокруг касторки поднимается дурацкий шум. Не задерживай меня».

— Не хочу, — раздраженно и сварливо заявила Софья.

Обе девушки лежали на спине рядом друг с другом и казались очень изящными и хрупкими по сравнению с их дородной матерью. Констанция благоразумно помалкивала.

Миссис Бейнс сжала губы, как будто намереваясь сказать: «Это становится утомительным. Еще минута и я рассержусь!»

— Ну-ка пей! — повторила она.

Девочки услышали, как она постукивает ногой по полу.

— Но, мама, я в самом деле не хочу, — сопротивлялась Софья. — По-моему, мне самой следует знать, нужна она мне или нет! — Это уже граничило с наглостью.

— Софья, ты примешь лекарство или нет?

В конфликтах с детьми ультиматум, предъявленный матерью, всегда облекался именно в такую словесную форму. Дочери знали, что когда дело доходит до формулы «или нет», произнесенной миссис Бейнс самым строгим тоном, им ничего не поможет. Не было случая, чтобы ультиматум был отвергнут.

Наступило молчание.

— И советую тебе соблюдать благовоспитанность, — добавила миссис Бейнс.

— Касторку пить не буду, — заявила Софья с угрюмой решимостью и спрятала лицо в подушку.

Это был исторический момент в жизни семьи. Миссис Бейнс показалось, что наступил конец света. Но она продолжала держаться с достоинством, хотя в ушах у нее гремели апокалиптические пророчества.

— Заставить тебя я, конечно, не могу, — сказала миссис Бейнс с величественным спокойствием, пряча гнев под маской сострадающей печали. — Ты взрослая, но непослушная девочка. И если ты разболеешься, то так тебе и надо.

Высказав столь грозное допущение, миссис Бейнс удалилась.

Констанцию била дрожь.

Но это еще не все. Попозже утром, когда миссис Бейнс, стоя у лотка в верхней части Площади, справлялась о цене на молодой картофель, а Констанция у того же лотка выбирала трехпенсовые цветочки, они увидели, как на пустынном углу Площади у банка появилась в полном одиночестве не кто иной, как Софья Бейнс! Площадь же была заполнена оживленной толпой, и Софья мелькала позади суетящихся и разговаривающих людей, но в том, что это она, сомнений не было. Она побывала где-то за пределами Площади и теперь возвращалась обратно. Констанция не верила собственным глазам. У миссис Бейнс сжалось сердце. Ибо, следует заметить, девочки ни при каких обстоятельствах без разрешения из дому не выходили, да к тому же в полном одиночестве. Еще накануне нельзя было даже представить себе, что Софья может оказаться на улице без разрешения, без предупреждения, как будто бы она сама себе хозяйка. Но вот она тут как тут и двигается с неторопливостью почти вызывающей.

Покраснев от дурных предчувствий, Констанция ждала, что произойдет. Миссис Бейнс никак своих чувств не выразила, даже виду не подала, что заметила это позорное, душераздирающее зрелище. Они спустились с Площади, неся самые легкие из своих покупок. В дом они вошли с Кинг-стрит и сразу же услышали льющиеся сверху звуки фортепиано. Ничего не случилось. Мистер Пови уже пообедал в одиночестве. Для них накрыли стол, зазвенел колокольчик к обеду, вошла, с неслыханной дерзостью, Софья и присоединилась к матери и сестре. И опять ничего не произошло. Обед прошел в молчании, и когда Констанция прочла благодарственную молитву, Софья резко поднялась, намереваясь уйти.

— Софья!

— Да, мама.

— Констанция, останься, — внезапно распорядилась миссис Бейнс, взглянув на Констанцию, которая собиралась скрыться. Таким образом, Констанции предстояло стать свидетельницей дальнейших событий несомненно для того, чтобы подчеркнуть их значение и серьезность.

— Софья, — обратилась миссис Бейнс к младшей дочери зловещим тоном. — Нет, пожалуйста, закрой дверь. Не нужно, чтобы все в доме нас слышали. Зайди в комнату, не стой у порога! Вот так. Ну, что же ты делала сегодня утром в городе?

Софья нервно теребила край маленького черного передника, а носком туфли терзала шов ковра. Она склонила голову к левому плечу, а на лице у нее играла неясная улыбка. Она молчала, но говорили руки и ноги, каждый взгляд, каждый изгиб тела. Миссис Бейнс сидела выпрямившись в своей качалке, и ей казалось, что ее Софья как бы корчится на острие вертела. Констанцию сковало немое отчаяние.

— Я требую немедленного ответа, — настаивала миссис Бейнс. — Что ты делала сегодня утром в городе?

— Я просто вышла на улицу, — ответила наконец Софья, не поднимая глаз и глуповато ухмыляясь.

— Зачем ты вышла? Ты мне не говорила, что собираешься выйти. Я слышала, как Констанция спрашивала тебя, пойдешь ли ты с нами на базар, а ты очень грубо ответила, что не пойдешь.

— Грубо я не отвечала, — возразила Софья.

— Именно грубо. И попрошу тебя не перечить.

— Я не думала говорить грубо, правда, Констанция? — Софья решительно повернулась к сестре. Констанция не знала, куда деваться.

— Не перечь, — сурово повторила миссис Бейнс. — И не пытайся втянуть Констанцию в эту историю, я этого не допущу.

— Ну конечно, Констанция всегда права! — заметила Софья с иронией, неслыханная дерзость которой потрясла миссис Бейнс до самого ее громоздкого основания.

— Ты хочешь довести меня до того, чтобы я тебя отшлепала, милочка?

Она вышла из себя, и по дрожанию ее локонов было видно, как действует на нее бесстыдная дерзость Софьи. Но тут у Софьи опустилась и надулась нижняя губка, и все мышцы ее лица, казалось, расслабли.

— Ты очень скверная девочка, — сдержанно произнесла миссис Бейнс. («Ты у меня в руках, — подумала миссис Бейнс. — Можно умерить гнев».)

Софья всхлипнула. Она уподобилась маленькому ребенку. Не осталось и следа от той юной девицы, которая без разрешения и без сопровождения невозмутимо переходила Площадь.

(«Я знала, что она расплачется», — сказала себе миссис Бейнс со вздохом облегчения.)

— Я жду, — произнесла она вслух.

Второе всхлипывание. Миссис Бейнс изобразила терпеливое ожидание.

— Вы сами велите мне не перечить, а потом говорите, что ждете ответа, — заливаясь слезами и всхлипывая, бормотала Софья.

— Что ты сказала? Как я могу что-нибудь понять, когда ты говоришь так нечленораздельно? (Однако миссис Бейнс не разбирала ее слов из осторожности, которая мудрее доблести.)

— Это не имеет значения, — со всхлипом выпалила Софья. Теперь она рыдала, и слезы рикошетом слетали с ее прелестных пунцовых щечек на ковер. Она дрожала всем телом.

— Не веди себя, как взрослый ребенок, — приказала миссис Бейнс с оттенком грубоватого увещевания.

— Это из-за вас я плачу, — с горечью сказала Софья. — Вы заставляете меня плакать, а потом называете взрослым ребенком! — Все ее тело содрогалось от набегающих волнами рыданий. Говорила она так невнятно, что теперь мать действительно с трудом разбирала слова.

— Софья, — проговорила миссис Бейнс с величавым спокойствием, — не я заставляю тебя плакать, а твоя нечистая совесть. Я просто задала тебе вопрос и намерена получить ответ.

— Я уже ответила вам. — Сделав над собой огромное усилие, Софья перестала всхлипывать.

— Что ты мне ответила?

— Я просто вышла на улицу.

— Со мной эти фокусы не пройдут, — сказала миссис Бейнс. — С какой целью ты вышла, да еще не сказав мне? Если бы ты потом, когда я вернулась, по собственной воле объяснила мне, что произошло, все могло бы быть по-иному. Но ты не произнесла ни слова! Спрашивать приходится мне! Ну, побыстрее! Мне больше некогда ждать.

(«Я пошла на уступку тогда с касторкой, милочка, — сказала себе миссис Бейнс. — Но это не повторится! Никогда!»)

— Не знаю, — пробормотала Софья.

— Что это значит — «не знаю».

Бурные рыдания возобновились.

— Это значит, что я не знаю. Я просто вышла из дому. — Голос у нее зазвенел, она заговорила громко, но неразборчиво. — А что особенного, если я вышла?

— Софья, я не допущу такого тона. Если ты воображаешь, что, оставив школу, сможешь поступать как тебе заблагорассудится…

— Разве я хочу оставить школу? — возопила Софья, топнув ногой. Ее охватил порыв гнева, как будто это движение выпустило таившихся в ней демонов бури. Лицо ее исказилось неукротимой яростью.

— Вы все хотите сделать меня несчастной! — закричала она в бешенстве. — Теперь я не имею права даже выйти из дому! Вы плохая, жестокая женщина! Я ненавижу вас! Можете делать со мной, что пожелаете! Если угодно, посадите меня в тюрьму! Я знаю, вы были бы рады, если бы я умерла!

Она бросилась вон из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжал весь дом. И кричала она с такой силой, что ее можно было слышать в лавке и даже в кухне. Для миссис Бейнс это было ошеломляющим испытанием. Ах, миссис Бейнс, зачем же вы обременили себя свидетельницей? Зачем вы столь твердо заявили, что намерены ждать ответа?

— Право, — с запинкой произнесла она, облекаясь вновь в пелену величавого достоинства, как в шарф, сорванный ветром, — я и не думала, что у бедной девочки такой скверный характер! Как жаль, как печально для самой дочери! — Ничего иного миссис Бейнс сделать не могла.

Констанция, которая не могла долее выносить унижения матери, бесшумно выскользнула из комнаты. Поднимаясь на третий этаж, она дошла до середины лестницы, но, услыхав частые громкие, тяжкие всхлипывания, остановилась и крадучись спустилась вниз.

Дорого стоила матери первая в ее жизни встреча с чадом, которое не чувствует благодарности за то, что его произвели на свет. Она подорвала ее глубокую, непоколебимую веру в себя. Миссис Бейнс всегда считала, что знает все о своем доме и полностью в нем распоряжается. И вдруг она сталкивается с неведомой особой, слоняющейся по ее дому, как бы натыкается на глыбу мрамора, удары о которую заставляют ее понять, чего ей остается лишь отойти в сторону.

В воскресенье днем миссис Бейнс сделала попытку немного отдохнуть в гостиной, где приказала зажечь камин. Констанция сидела у отца в спальной рядом. Сильно простуженная Софья лежала под одеялом в комнате наверху. В эти минуты единственным утешением для миссис Бейнс были простуда Софьи и новое платье. Она предсказывала, что Софья заболеет, отказавшись от касторки, так оно и случилось. Постояв в ночной сорочке у окна прохладным майским утром, Софья получила то, что миссис Бейнс называла «местью природы». Что касается платья, то в нем она молилась Богу в приходской церкви, в нем просила Бога за Софью перед обедом; четыре двойных ряда гипюра на юбке получили во время церковной службы высокую оценку. В своей накидке, отделанной кружевами, и низкой шляпке с завязкой, она несомненно придавала особый блеск собранию прихожан. Миссис Бейнс была дородна, и моды, предписывающие свободный покрой, широкие ниспадающие контуры и просторные объемы, соответствовали ее фигуре. Не следует думать, что полные дамы зрелого возраста хотят привлечь взор мужчин и потревожить их думы лишь нравственными чарами. Миссис Бейнс сознавала, что хороша собой, статна, представительна и элегантна, и сознание этого доставляло ей истинное удовольствие. Не сомневайтесь — она поглядывала через плечо в зеркало с не меньшим волнением, чем юная девица.

Отдохнуть она не смогла — не удалось. Погруженная в думы, она сидела в той же позе, в какой два дня тому назад сидела Софья. Ее поразило бы, если бы она услышала, что у нее и у ее провинившейся дочери поза, осанка и выражение лица удивительно сходны. Но все было именно так. Какой-то добрый ангел нарушил ее покой, и она бесцельно подошла к окну и бросила взгляд на пустынную Площадь и дома с закрытыми ставнями. Ей, величественной матроне, тоже было свойственно подвергаться странным мгновенным приступам тоски по более романтичной жизни, стремительным полетам хвостатых комет по небесной тверди ее духа, легким, необъяснимым приступам меланхолии. Добрый ангел, выведя ее из подобного настроения, направил ее взор на некое место в верхней части Площади.

Не спеша, но и не теряя времени, она вышла из комнаты. В укромном уголке под лестницей стоял ящик, размером в один квадратный фут и глубиной в восемнадцать дюймов, обитый столовой клеенкой. Она наклонилась и отперла его; внутри, в мягкой подкладке, хранился серебряный чайный сервиз семьи Бейнс. Она вынула чайник, сахарницу, молочник, кувшин для кипятка и подставку для пирога (почти плоское блюдо с изогнутой полукруглой ручкой), гравированные и позолоченные внутри; эти фамильные ценности сверкали в темном углу, отражая затаенную гордость благопристойного семейства. Она поставила все это на поднос, который всегда стоял наготове в тихом убежище. Затем она посмотрела на лестницу, ведущую на третий этаж.

— Мэгги! — позвала она свистящим шепотом.

— Да, мэм! — послышался ответ.

— Ты одета?

— Да, мэм. Иду.

— Надень муслиновое платье. И передник, — добавила миссис Бейнс.

Мэгги поняла.

— Приготовь все это к чаю, — распорядилась миссис Бейнс, когда Мэгги спустилась к ней. — Хорошенько протри посуду. Где торт, тот — свежий, ты знаешь. Самые нарядные чашки. Серебряные ложки.

Далеко внизу послышался стук в боковую дверь.

— Вот она! — воскликнула миссис Бейнс. — Прежде чем открыть, уберешь все в кухню.

— Слушаю, мэм, — сказала Мэгги, удаляясь.

На миссис Бейнс был черный передник из альпаги. Она сняла его и надела другой — из черного атласа, расшитый желтыми цветами, она взяла его с комода, просунув руку в дверь спальной. Затем она расположилась в гостиной.

Появилась гостья в сопровождении запыхавшейся Мэгги.

— О, мисс Четуинд, — воскликнула миссис Бейнс, вставая, чтобы поздороваться. — Очень рада вас видеть. Я заметила, как вы идете по Площади и подумала: «Надеюсь, мисс Четуинд не пройдет мимо нас».

Мисс Четуинд, растерянно улыбаясь, приблизилась к ней с тем застенчивым, несколько жеманным видом, который является одним из недостатков педагогики. Ведь за нею постоянно следили глаза ее учениц. Вся ее жизнь складывалась из непрестанных усилий избежать поступков, которые могли бы оказать пагубное влияние на ее питомиц или оскорбить чувствительные натуры их родителей. Свой земной путь ей приходилось совершать, петляя по лесу утонченнейших чувств, эдаких папоротниковых зарослей, переступая через которые, ей нельзя было даже нечаянно задеть их юбкой. Не удивительно, что она двигалась мелкими шажками! Не удивительно, что на улице она потеснее прижимала локти к бокам и покрепче запахивала накидку!

Программа ее школы предусматривала: «разумный, основанный на религиозных принципах курс обучения», «изучение принятых норм английского языка с добавлением уроков музыки (под руководством искусного преподавателя), рисования, танцев и гимнастики. А также «рукоделие, простое и декоративное», а также «нравственное воспитание»; и наконец, условия оплаты — «весьма умеренной, во всех деталях согласуемой с родителями или опекунами соответственно их пожеланиям (правда, иногда и без оных). Вот пример чувствительности папоротниковых зарослей: семь лет тому назад она чуть не потеряла Констанцию и Софью из-за одного лишь слова «танцы».

Это была обездоленная сорокалетняя девица, отнюдь не «преуспевающая», у нее в семье способностями достигать успеха обладала лишь ее старшая сестра. Эти особенности мисс Четуинд вызывали у миссис Бейнс, состоятельной почтенной дамы, чувство жалости. С другой стороны, у мисс Четуинд были основания смотреть свысока на миссис Бейнс, которая занималась всего-навсего торговлей. В речи мисс Четуинд не было и следа местного акцента, она говорила с той изысканностью южных графств, над которой Пять Городов посмеивались, в глубине души ей завидуя. Произносимые ею «О» изящно тяготели к «ОУ», как тяготеет обрядность к католицизму. Она являла собой кладезь хороших манер, чудо благовоспитанности; родители учениц считали ее «безупречной леди», но ударение делали не на слове «леди», а на слове «безупречная». В общем, вопрос, относилась ли миссис Бейнс с тайным высокомерием к мисс Четуинд или, наоборот, мисс Четуинд чувствовала свое превосходство, был весьма сложен. Возможно, миссис Бейнс, в силу своего положения замужней дамы, брала верх.

Мисс Четуинд, восседавшая в кресле чопорно и прямо, как положено, начала беседу словами, что даже если бы миссис Бейнс не написала ей, она бы все равно ее навестила, ибо полагает необходимым во время каникул посещать дома своих воспитанниц, что соответствовало действительности. Следует заметить, что в пятницу после обеда миссис Бейнс отправила мисс Четуинд одно из своих самых роскошных посланий — на бумаге лавандового цвета с зубчатыми краями, в то время самой модной, — чтобы сообщить ей своим круглым почерком, что Констанция и Софья в конце следующего семестра прекратят занятия в школе, присовокупив свои соображения относительно Софьи.

Гостья не успела разговориться, как появилась Мэгги с лакированной чайницей, серебряным чайником и серебряной ложкой на лакированном подносе. Миссис Бейнс, не прерывая беседы, выбрала ключик из своей связки, отперла чайницу, всыпала четыре ложки чаю в чайник и заперла чайницу.

— Клубничный, — таинственным голосом шепнула она Мэгги, и та исчезла вместе с подносом и его содержимым.

— А как поживает ваша сестра? Она уже давненько не приезжала, — прошептав слово «клубничный», продолжила разговор миссис Бейнс.

Это замечание носило чисто светский характер: хозяйке дома не очень-то хотелось касаться темы, связанной с ее дочерьми, однако разговор о сестре вполне соответствовал светским интересам мисс Четуинд. Она просто кипела желанием поделиться важнейшими новостями.

— Благодарю вас. Прекрасно, — ответила мисс Четуинд, чрезвычайно оживившись. Лицо ее засветилось гордостью, когда она добавила. — Теперь, разумеется, все изменилось.

— Да что вы? — прожурчала миссис Бейнс с видом любезной заинтересованности.

— Да, да, — подтвердила мисс Четуинд. — Разве вы не слышали?

— Нет. О чем? — сказала миссис Бейнс. Мисс Четуинд отлично знала, что миссис Бейнс ничего не слышала.

— О помолвке Элизабет с его преподобием Арчибальдом Джонсом.

Миссис Бейнс была ошеломлена. В отличие от иных женщин, оказавшихся в столь напряженной ситуации, она не изменила благоразумию и не выразила простительного в такой момент удивления по поводу того, что нашелся человек, пожелавший стать женихом мисс Четуинд-старшей. Она сохранила присутствие духа.

— Это действительно весьма интересно! — сказала она. И вправду, это было весьма интересно, ибо Арчибальд Джонс являлся одним из кумиров Объединения Уэслианских методистов, замечательным проповедником, известным всей Англии. Не было равного ему проповедника на поминальных и посвященных памяти жертвователей службах. Само его имя — Арчибальд помогало ему: оно звучало ласково и сладостно в ушах его почитателей. Он не был странствующим священником, переезжающим с места на место каждые три года. В его обязанности входило руководство деятельностью «Книжного клуба» — издательского отделения Объединения. Жил он в Лондоне, субботу и воскресенье проводил в провинции, где по воскресеньям читал проповеди, а по понедельникам вечером произносил речи перед «собранием прихожан», отмеченные некоторой книжностью. В каждом городе, который он посещал, возникала борьба за право оказать ему гостеприимство. Он обладал неуклонной целеустремленностью, неутомимой энергией и живым умом. Ему было пятьдесят, потеряв жену, он последние двадцать лет прожил вдовцом. Казалось, для этой яркой личности подходящих женщин не находилось. И вдруг им завладела Элизабет Четуинд, покинувшая Пять Городов четверть века тому назад в возрасте двадцати лет! Ей, женщине суровой, усатой, грозной и сухой, по-видимому, удалось завоевать его своим мощным интеллектом! Должно быть, произошло единение двух умов! На него произвел впечатление ее интеллект, на нее — его интеллект, и тогда их интеллекты обменялись поцелуями. В течение недели пятьдесят тысяч женщин в сорока графствах мысленно представляли себе это лобзание интеллектов, пожимали плечами и в очередной раз приходили к выводу, что мужчины — существа непостижимые. Подумать только, что эти блистательные лондонцы тоже влюбляются, как все люди! Но нет! В этом случае слово «любовь» казалось слишком грубым и чувственным. Все ощущали, что его преподобие Арчибальд Джонс и мисс Четуинд-старшая вознесут брак, как теперь бы сказали, к звездным высотам.

Подали чай, и миссис Бейнс постепенно обрела способность сравнивать свои достоинства с заслугами мисс Алин Четуинд. «Да, — мысленно произнесла она. — Можете разглагольствовать насчет вашей сестры и называть его просто Арчибальдом, можете изящно выражать свои мысли, но разве есть у вас такой сервиз, как у меня? Можете вы сварить клубничный мармелад лучше этого? Не стоит ли одно мое платье больше, чем вы тратите в год на все ваши туалеты? Хоть раз какой-нибудь мужчина взглянул на вас с интересом? И вообще, разве нет в моем образе жизни чего-то… короче говоря, чего-то?..»

Вслух она ничего не сказала. Она нисколько не нарушила безупречной вежливости хозяйки дома. Даже в тоне ее не было и намека на то, что она персона немаловажная. Однако мисс Четуинд внезапно почувствовала, что лучше бы поглубже спрятать свою гордость по поводу возможности стать свояченицей его преподобия Арчибальда Джонса. И она спросила о здоровье мистера Бейнса. После чего разговор как-то угас.

— Надеюсь, вас не удивило мое письмо? — спросила миссис Бейнс.

— И да и нет, — ответила мисс Четуинд на этот раз уже профессиональным тоном, а не тоном будущей свояченицы. — Мне, конечно, искренне жаль терять таких прилежных учениц, но нельзя же оставлять у себя учениц навечно. — Она улыбнулась; она не теряла мужества, хотя знала, что лишиться учениц проще, чем найти новых. — Однако, — последовала пауза, — ваше мнение о Софье совершенно справедливо. Она нисколько не отстает от Констанции. Софья, безусловно, девочка незаурядная.

— Надеюсь, она не очень огорчала вас?

— О нет! — воскликнула мисс Четуинд. — У нас были прекрасные отношения. Я всегда старалась взывать к ее разуму. Я никогда не принуждала ее. Ведь с иными девочками… Я считаю Софью, в известном смысле, самой незаурядной девушкой, не ученицей, а — как бы это сказать? — самой незаурядной личностью из всех, кого я знала. — И с достоинством добавила: — И заметьте, от меня такое не часто услышишь!

— Вот как! — сказала мисс Бейнс. А сама подумала: «Я ведь не из ваших обычных, глуповатых родителей. Я сужу о моих детях беспристрастно. Лестные слова о них на меня не действуют».

Однако она была польщена, и у нее возникла мысль, что Софья действительно девочка необычная.

— Она, вероятно, говорила вам, что хочет стать учительницей? — спросила мисс Четуинд, взяв кусочек бесподобного мармелада.

Ложку она держала большим и тремя последующими пальцами, к которым никогда не присоединялся мизинец, он, изящно изогнувшись, гордо отстранялся от них.

— Неужели она и вам сообщила об этом? — с тревогой спросила миссис Бейнс.

— Ну конечно! — подтвердила мисс Четуинд. — Она не раз мне говорила. Софья очень скрытная девочка, но, осмелюсь сказать, мне она всегда доверяла. Временами мы с Софьей очень сближались. На Элизабет она произвела огромное впечатление. Должна сказать вам, что в одном из последних писем ко мне она писала о Софье и о том, что как-то упомянула ее имя при мистере Джонсе, а он, оказывается, хорошо ее помнит.

Ни один из самых мудрых, незаурядных родителей не устоит перед таким известием!

— Ваша сестра теперь, вероятно, откажется от школы? — сказала миссис Бейнс, желая скрыть свое смущение.

— О нет! — На этот раз миссис Бейнс по-настоящему потрясла мисс Четуинд. — Ничто не заставит Элизабет покинуть ниву просвещения. Арчибальд питает величайший интерес к школе. Нет! Нет! Ни за что на свете.

— Значит, вы полагаете, что из Софьи получится хорошая учительница? — с явной непоследовательностью, улыбаясь, спросила миссис Бейнс. Но эти слова знаменовали решительный сдвиг в ее сознании. Все надежды рухнули.

— Мне кажется, она очень увлечена этим и…

— Это не окажет влияния на ее отца или на меня, — быстро проговорила миссис Бейнс.

— Конечно, нет! Я просто говорю, что она очень увлечена этим. Во всяком случае, из нее получится учительница значительно выше средней. («Эта девочка справилась со своей матерью без моей помощи!» — подумала она.) А вот и милая Констанция!

В комнату тихо проскользнула Констанция, доведенная до изнеможения тем, что не слышала беседы матери с гостьей.

— Мама, я оставила обе двери открытыми, — сказала она, дабы оправдаться, что покинула отца, и поцеловала мисс Четуинд.

Она покраснела от радости, что сыграла роль юной леди в обществе весьма удачно. Мать вознаградила ее, разрешив участвовать в беседе. Вскоре свершилось историческое событие: Софья стала ученицей мисс Алины Четуинд. Миссис Бейнс держалась стойко. Ведь это посоветовала мисс Четуинд, а ее уважение к мисс Четуинд… Кроме того, к этому делу имеет некоторое отношение его преподобие Арчибальд Джонс… Конечно, мысль о том, что Софья когда-нибудь уедет в Лондон, совершенно нелепа! (Миссис Бейнс в тайниках души боялась, что эта нелепость все же осуществится, но при участии его преподобия Арчибальда Джонса можно противостоять самому худшему.) Софья должна понять, что даже учение в Берсли всего лишь проба. Видно будет, как пойдут дела. Ей следует поблагодарить мисс Четуинд…

— Это я уговорила мисс Четуинд прийти к нам и поговорить с мамой, — высокомерно сообщила как-то вечером Софья простодушной Констанции, как бы давая понять: «Твоя мисс Четуинд у меня в руках».

Для Констанции затея Софьи, как таковая, была не менее ошеломительна, чем ее победа. Представить себе только, что Софья намеренно ушла из дому в то субботнее утро, когда мама уже приняла решение, чтобы заручиться помощью мисс Четуинд!

Нет необходимости особо подчеркивать, сколь трагичным и величественным было отречение миссис Бейнс, — отречение, из-за которого она вынуждена будет примириться с новым распределением власти внутри ее владений. Трагизм ее отречения осложнялся и тем, что никто, даже Констанция, не мог постичь всей глубины страданий миссис Бейнс. У нее не было наперсника, она не умела выставлять перед другими свои раны. Но лежа ночью без сна рядом с существом, которое некогда было ее мужем, она подолгу и в подробностях вспоминала свою мученическую жизнь. Чем она ее заслужила? Она всегда честно старалась быть доброй, справедливой, терпеливой. Она понимала, что благоразумна и предусмотрительна. За те ужасные и внезапные удары, которые она перенесла как жена, ей могло бы быть даровано утешение как матери! Но нет, этого не произошло. И она ощущала всю горечь столкновения зрелого возраста с юностью, с юностью эгоистичной, резкой, жестокой, непреклонной, с юностью, которая так неопытна, так несведуща в жизни, так непознаваема! Правда, у нее есть Констанция. Но ведь должно пройти двадцать лет, пока Констанция сможет оценить, сколь безмерно ее мать поступилась своими суждениями и гордостью, приняв внезапное решение во время этой бессвязной, натянутой беседы с жеманно улыбающейся мисс Алиной Четуинд. Возможно, Констанция считает, что она отступила перед необузданным нравом Софьи! Констанции не объяснишь, что она отступила лишь потому, что осознала полную неспособность Софьи прислушаться к голосу разума и мудрости. Иногда, лежа в темноте, она представляла себе, как вырвет сердце из груди, бросит его кровоточащим к ногам Софьи и воскликнет: «Посмотри, что происходит со мной из-за тебя!» Потом она поднимала сердце, возвращала его на место и утишала страдания голосом разума.

И все это только потому, что Софья понимала, что, останься она дома, ей придется помогать в лавке, и избрала благородное занятие, которое освобождало ее от грозящей опасности. О, сердце, как нелепо, чтобы ты из-за этого истекало кровью!

— Софья, ты пойдешь посмотреть на слона? Давай пойдем! — умоляющим голосом спросила сестру Констанция, войдя в гостиную.

— Нет, — несколько высокомерно ответила Софья. — У меня нет времени на слонов.

Прошло всего два года, но девушки повзрослели, в их жизни утвердились длинные рукава, длинные юбки, новые прически, а также степенные манеры, как бы подчеркивающие ужасающую серьезность их образа жизни. Однако время от времени сквозь пласт серьезности неожиданно прорывалась струя ребячества, порождаемая, как сейчас у Констанции, такими событиями, как слоны, и весело возвещавшая, что детство еще не совсем миновало. Сестры резко отличались друг от друга. На Констанции был черный передник из альпаги, а на черной длинной резинке висели ножницы, что свидетельствовало о том, каково ее призвание. Она добилась значительных успехов в отделе дамских шляп. Она научилась должным образом разговаривать с посетителями и, сохраняя присущую ей скромность, держалась весьма сдержанно. Она немного располнела. Все к ней благоволили. Софья посвятила себя учению. Время усугубило в ней замкнутость. Единственным ее другом была мисс Четуинд, с которой она, не забывая о разнице в возрасте, поддерживала очень близкие отношения. Дома она разговаривала мало. Ей недоставало благожелательности к людям, и мать считала ее «обидчивой». От других она требовала деликатности, но сама не платила тем же. На самом деле, она относилась к людям с полузатаенным пренебрежением, иногда мягким, иногда жестоким. В век, когда передники считались почти обязательным признаком благопристойности, она их не носила. Нет и нет! Она передника носить не станет, и дело с концом! Опрятностью сестры она не обладала, и если руки Констанции несколько огрубели от иголок, булавок, искусственных цветов и шерсти, нежные руки Софьи нередко бывали испачканы чернилами. Но Софья была изумительно красива. Даже ее мать и Констанция инстинктивно ощущали, что ее красота, пусть частично, но искупает ее суровость.

— Ну что ж, — сказала Констанция, — раз ты не пойдешь, спрошу, пожалуй, маму, может, она захочет.

Софья, склонившись над книгами, ничего не ответила. Но по ее макушке можно было угадать ответ: «Это меня нисколько не интересует».

Констанция вышла из комнаты и сразу же вернулась с матерью.

— Софья, — с веселым возбуждением произнесла мать, — ты бы немного посидела с отцом, пока мы с Констанцией сходим посмотреть на слона. Там ты тоже сможешь поработать. Папа спит.

— Пожалуйста! — высокомерно согласилась Софья. — Что за суматоха с этим слоном? У вас в спальной будет хоть потише. Здесь от шума голова раскалывается. — Лениво поднимаясь с места, она бросила надменный взгляд на Площадь.

Наступило утро третьего дня приходского праздника, не нынешнего — манерного и благопристойного, а разнузданного карнавала, грубого во всех своих проявлениях веселья. Весь центр города был предоставлен народу для его неистовых развлечений. Большую часть Площади занимал бродячий зверинец Вумвелла, он размещался в огромном продолговатом шатре, откуда днем и ночью неслись рычание и рев диких зверей. От этого главного аттракциона через рыночную площадь, мимо Ратуши, к Утиной отмели, Утиной площади и пустырю, называемому «площадкой для игр», тянулись сотни балаганов с флагами, на которых были изображены всевозможные влекущие к себе ужасы. Здесь можно было увидеть зверства Французской революции и злодеяния на островах Фиджи^{18}, опустошения, производимые страшными эпидемиями, почти нагую женщину, которая потянет на весах (согласно гарантии) все триста фунтов, скелеты в волшебном фантоскопе^{19} и кровавые поединки борцов, обнаженных до пояса (причем зрители имели шанс подобрать такой сувенир, как окровавленный зуб). Вы могли испытать свою силу, ударив манекен под ложечку, и проверить свою меткость, сбивая деревянным шаром головы с других манекенов. Вы могли также стрелять по разным мишеням из ружья. Все улицы были заставлены прилавками с грудами съестного, главным образом, вяленой рыбой, потрохами и пряниками. Все трактиры были набиты до отказа, и обезумевшие пьяницы — мужчины и женщины — шатались по улице, чуть не заглушая криками барабанный бой, звуки труб и рожков из балаганов и треск тарахтящих игрушек.

Это было великолепное зрелище, но не для благопристойных семей. Школа мисс Четуинд была закрыта, чтобы девушки из благопристойных семей не стали свидетельницами самого худшего. Семья Бейнсов всячески пренебрегала этим праздником, устроив на всю праздничную неделю в левой витрине выставку траурной одежды и запретив Мэгги выходить на улицу под каким бы то ни было предлогом. Поэтому блестящий триумф слона у публики, втянувший в свой водоворот даже миссис Бейнс, пожалуй, вполне объясним.

Накануне вечером один из трех слонов Вумвелла внезапно ударил коленом какого-то человека в шатре, потом вышел наружу, выхватил из толпы другого человека, который рассматривал большие афиши, и попытался засунуть его себе в пасть. Остановленный вилами служителя-индийца, слон спустил человека на землю и пропорол бивнем артерию на руке своей жертвы. Затем, в обстановке невообразимой паники, он позволил себя увести. Его отвели за шатер, куда как раз выходили закрытые ставнями окна Бейнсов, и там при помощи кольев, блоков и канатов его удалось поставить на колени. Ему покрыли голову белилами, и шестерым солдатам из стрелкового батальона поручили застрелить его с расстояния в пять ярдов, а полицейские в это время теснили толпу дубинками. Он умер мгновенно, перевернувшись с глухим стуком. Толпа разразилась криками одобрения, и упоенные успехом добровольцы еще трижды выстрелили в труп, после чего их, как героев, потащили в разные трактиры. Слона, с помощью двух его сотоварищей, водрузили на вагонетку, и он исчез в ночи. Такова была величайшая сенсация за всю прошлую и, вероятно, будущую историю Берсли. Возбуждение, вызванное отменой «хлебных законов»^{20} или битвой при Инкермане^{21}, не идет в сравнение с вышеописанным. Мистер Кричлоу, которого вызвали, чтобы наложить жгут на руку второй жертвы слона, забежал потом к мистеру Бейнсу и обо всем ему рассказал. Однако мистер Бейнс проявил к этому сообщению незначительный интерес. Зато у дам мистер Кричлоу имел большой успех. Они, хотя и наблюдали сцену расстрела из окна гостиной, жаждали узнать мельчайшие подробности.

На следующий день стало известно, что слон лежит около площадки для игр в ожидании решения главного судебного пристава и санитарного врача относительно его погребения. Все считали необходимым навестить покойного. Даже лица, занимающие особо высокое положение в обществе, не могли противостоять притягательной силе мертвого слона. Сюда тянулись паломники из всех Пяти Городов.

— Мы пошли, — сказала миссис Бейнс, надев шляпку и шаль.

— Хорошо, — промолвила Софья, делая вид, что поглощена занятиями. Она сидела на софе в ногах отцовской кровати.

А Констанция, просунув голову в дверь, как магнитом повлекла мать за собой.

Из коридора к Софье донесся примечательный разговор.

— Вы идете смотреть слона, миссис Бейнс? — послышался голос мистера Пови.

— Да. А что?

— Думаю, лучше и мне пойти с вами. Народу, несомненно, будет очень много. — Мистер Пови говорил весьма решительным тоном, ему позволяло это его прочное положение.

— Ну, а как же лавка?

— Мы ведь ненадолго.

— Конечно, мамочка, — поддержала его Констанция умоляющим голосом.

Когда стукнула боковая дверь, Софье показалось, что дрогнул весь дом. Она вскочила на ноги и стала наблюдать, как эта троица переходит по диагонали Кинг-стрит и таким образом попадает в обстановку праздника. Уход этих троих был свидетельством высочайших почестей, оказанных мертвому слону! Такой поступок выглядел просто поразительным и заставил Софью осознать, что она недостаточно оценила значение слона. Он заставил ее сожалеть, что она отнеслась к слону с презрением, как к развлечению. Она осталась в одиночестве, а радость жизни так манила ее. На противоположной стороне улицы ей были видны Погреба, где рабочие — гончары и углекопы — в праздничной одежде, а некоторые в цилиндpax, пили вино, размахивали руками и смеялись, стоя рядком у длинного прилавка.

Глядя в окно спальной, она приметила, как по Кинг-стрит поднимается молодой человек, а за ним носильщик катит тележку с багажом. Он медленно прошел у нее под окном. Она залилась краской. Вид этого молодого человека явно привел ее в сильное смятение. Она бросила взгляд на книги, лежавшие на софе, потом — на отца. Мистер Бейнс, худой и изможденный, вызывающий к себе острую жалость, все еще спал. Последнее время его мозг почти перестал действовать; его приходилось кормить и нянчить, как бородатого младенца, а он спал по многу часов без перерыва даже днем. Софья вышла из комнаты. Через мгновение она вбежала в лавку, удивив своим неожиданным появлением трех молодых мастериц. В углу около окна, в парадной части лавки, было устроено небольшое убежище, для чего часть прилавка отгородили большими коробками из-под искусственных цветов, поставленными вертикально. Этот уголок называли «уголком мисс Бейнс». Софья поспешила туда, протиснувшись мимо молодой мастерицы через узкий проход между прилавком и стеной, заставленной полками. Она села в кресло Констанции и сделала вид, будто что-то ищет. По пути из спальной родителей она взглянула на себя в трюмо, стоявшее в мастерской. Услышав, что у входной двери кто-то спрашивает мистера Пови или миссис Бейнс, она встала и, схватив первый попавшийся предмет, коим оказались ножницы, ринулась к лестнице столь стремительно, как если бы держала в руках не ножницы, а чашу Грааля^{22}, которую после долгих поисков обрели и теперь ее надо тщательно спрятать. Она подумала было, что нужно остановиться и повернуть обратно, но неведомая сила воспрепятствовала ей. Она подошла уже к концу прилавка, оказавшись под винтовой лестницей, когда одна из мастериц спросила:

— Мисс Софья, вы, вероятно, не знаете, когда вернется мистер Пови или миссис Бейнс? Вот… здесь…

Чудо освобождения было ниспослано Софье.

— Они… Я… — запинаясь произнесла она и резко повернулась. К счастью, ее все еще заслонял прилавок.

Молодой человек, которого она приметила на улице, смело шагнул вперед.

— Доброе утро, мисс Софья, — сказал он, держа шляпу в руке. — Давно не имел удовольствия видеть вас.

Ни разу в жизни она не краснела так, как сейчас.

Едва ли она сознавала, что делает, когда медленно двигалась к уголку сестры; молодой человек следовал за ней вдоль прилавка, по стороне, предназначенной для покупателей.

Ей было известно, что он — странствующий приказчик самой знаменитой и крупной манчестерской оптовой фирмы Биркиншо. Но имени его — Джеральд Скейлз — она не знала. Это был невысокий, но прекрасно сложенный мужчина тридцати лет, с белокурыми волосами и благородной внешностью, как и подобало представителю конторы Биркиншо. Его широкий, туго завязанный галстук, из-под которого выступал край белого воротничка, был особенно элегантен. Уже несколько лет он разъезжал по поручению фирмы Биркиншо, но Софья видела его только однажды, три года тому назад, когда была еще совсем ребенком. В те времена отношения между доверенными приказчиками крупных фирм и их почтенными и надежными заказчиками из небольших городков часто бывали сердечными и близкими. Приказчик приезжал окутанный славой давно сложившейся репутации; ему не нужно было раболепствовать, чтобы получить заказ, а безграничная и незапятнанная воспитанность заказчика делала его равным послу любого ранга. Суть дела заключалась во взаимном уважении и в таком, рождающем доверие понятии, как «старый счет». Тон, которым странствующий приказчик среднего возраста произносил слова «старый счет», сразу обнаруживал все, что было романтического, строгого и величавого в торговле середины викторианской эпохи. Во времена Бейнсов, после того как заказчику вручали один из искусно гравированных списков рекомендуемых товаров («Наш представитель, мистер… будет иметь удовольствие посетить вас в… день следующей недели настоящего месяца»), можно было ожидать, что в… день утром Джон скажет: «А что хорошенького у вас сегодня на ужин, сударыня?»

Мистера Джеральда Скейлза никогда не приглашали к ужину, он даже никогда не видел Джона Бейнса, но миссис Бейнс относилась к нему как к юному преемнику состарившегося приказчика из фирмы Биркиншо, пользовавшегося расположением Площади св. Луки еще до появления железных дорог, с легким оттенком материнской непринужденности, и однажды, когда обе дочери оказались в лавке во время его визита, она велела угловатым девочкам обменяться с ним рукопожатием.

Софья навсегда запомнила эту мимолетную сценку. Молодой человек без имени остался у нее в памяти как символ и воплощение мужественности и элегантности.

Новая встреча с ним, казалось, пробудила ее ото сна. Появилась совсем другая Софья. Пока она сидела в кресле сестры в уголке, отгороженном вертикально стоящими коробками, нервно поигрывая ножницами, ее прелестное лицо приобрело пленительно ангельское выражение. Ни мистер Скейлз, ни кто-либо другой не мог поверить, глядя на эти очаровательные, нежные, полные жизни кроткие черты, что Софья отнюдь не обладает небесной добротой и совершенством. Она не отдавала себе отчета в своих поступках, а являла собой лишь изысканное проявление глубоко затаенного инстинкта привлекать и пленять. От нее исходил дух соблазна и молчаливого согласия. Разве могут надуться эти смеющиеся губы? Разве могут эти сияющие глаза смотреть с холодной неприязнью? Никогда! Подобного нельзя и вообразить! И мистер Джеральд Скейлз, глядя поверх коробок, был околдован этими чарами. Примечательно, что мистеру Джеральду Скейлзу, с его-то жизненным опытом, потребовалось приехать в Берсли, чтобы найти сей перл, сей образец и идеал! Но так уж случилось. Они встретились, будучи в равной мере одинокими, разница заключалась лишь в том, что, в силу привычки, мистер Скейлз не потерял голову.

— А у вас тут праздник, оказывается, — заметил он.

Он относился к приходским праздникам с уважением, но теперь, нисколько не изменив тона, он поставил его, как местный незначительный эпизод, на соответствующий уровень в общей системе ценностей. Она пришла от этого в восторг, ибо жаждала поддержки в стремлении презирать все местное.

— Надеюсь, вы этого не знали, — сказала она, имея в виду, что у столь светского человека есть все основания этого не знать.

— Я бы вспомнил, если бы постарался, — ответил он, — но я просто не подумал. А что это за история со слоном?

— Как! — воскликнула она, — значит, вы и о ней слышали?

— Мой носильщик только об этом и говорил.

— Конечно, — сказала она, — для Берсли это великое событие.

Когда она улыбнулась с оттенком жалости к бедному Берсли, он, естественно, сделал то же самое. При этом он подумал, насколько молодое поколение более развито и свободно, чем старшее! Он никогда не посмел бы открыть свое истинное мнение о Берсли перед миссис Бейнс или даже мистером Пови (который, однако, не принадлежал ни к какому поколению), но вот он видит юную девушку, держащуюся того же мнения, что и он.

Она рассказала ему всю историю слона.

— Это, наверное, вызвало сильное потрясение, — невольно заметил он.

— А знаете, — ответила она, — именно так и случилось. — Несмотря ни на что, их мнение о Берсли менялось к лучшему.

— Мама, и сестра, и мистер Пови — все пошли взглянуть на него. Потому их и нет дома.

То, что слон заставил мистера Пови и миссис Бейнс забыть о предстоящем визите представителя фирмы Биркиншо, действительно свидетельствовало о решительной победе слона.

— Но вы-то не пошли! — воскликнул он.

— Нет, — ответила она, — не пошла.

— Почему же вы не пошли с ними? — продолжал он с доброй улыбкой мягко расспрашивать ее.

— Просто не хотела, — ответила она с гордым равнодушием.

— У вас, вероятно, здесь какие-то дела?

— Нет, — ответила она. — Я просто забежала сюда за ножницами. Вот и все.

— Я часто вижу вашу сестру, то есть не часто, а обычно, когда приезжаю, а вот вас здесь не бывает.

— Меня никогда в лавке не бывает, — подтвердила она, — сегодня я попала сюда случайно.

— Значит, лавку вы предоставляете заботам вашей сестры?

— Да. — О своих занятиях она ничего не сказала.

Наступило молчание. Софья была довольна, что скрыта от любопытных взоров тех, кто находился в лавке. Им была видна только спина молодого человека, а беседу они вели вполголоса. Она слегка притопнула ногой, вперила взгляд в истертую блестящую поверхность прилавка, вдоль края которого тянулся прибитый гвоздями медный ярд для измерения длины, а потом неохотно перевела взор налево и стала, казалось, изучать задний фасад черных шляпок, стоявших на высоких подставках в большой витрине. Затем их глаза встретились на короткое, но многозначительное мгновение.

— Вот как, — тихо произнесла она. Кому-то из них нужно было хоть что-нибудь сказать: если не будут слышны их голоса, все в лавке сгорят от любопытства, желая узнать, что с ними произошло.

Мистер Скейлз взглянул на часы.

— Полагаю, если я зайду часа в два… — начал было он.

— Да, да, они непременно уже будут дома, — прервала его Софья на полуслове.

Он повернулся с какой-то странной внезапностью, не подав ей руки («но ему было бы трудно протянуть руку над коробками», — нашла ему оправдание Софья), и удалился, даже не выразив надежды, что опять встретится с ней. Она заглянула в просвет между шляпками и увидела, как носильщик надевает кожаный ремень на плечо, приподнимает и сдвигает с места задний конец тележки и отправляется в путь, но мистера Скейлза видно не было. Она словно опьянела — мысли метались у нее в мозгу, как незакрепленный груз в трюме судна во время шторма. Менялось все ее представление о самой себе, менялось ее отношение к жизни. «Только в эти минуты я начала жить по-настоящему!» — Эта мысль пронзила ее, оттолкнув все прочие.

Взбегая по лестнице, чтобы вернуться к отцу, она пыталась найти предлог для встречи с мистером Скейлзом, когда он вернется. Еще ее интересовало, как его зовут.

Когда Софья вошла в спальную, она испугалась: головы и бороды отца не оказалось на привычном месте — подушке. Ей удалось лишь различить что-то неуловимо странное, свисающее с кровати. Прошло несколько секунд, показавшихся ей вечностью, прежде чем она сумела разглядеть, что верхняя часть его тела соскользнула с постели, а между кроватью и оттоманкой почти до пола свисает его запрокинутая голова. Лицо, шея и руки потемнели от притока крови, рот открыт, язык просунут между черными, распухшими, покрытыми слизью губами, глаза выпучены и смотрят невидящим взглядом. А произошло следующее: мистер Бейнс проснулся, голова и плечи соскользнули с кровати, и он скончался от удушья. В течение четырнадцати лет его не оставляли одного ни на минуту, а теперь он с присущим всякому больному своенравием воспользовался допущенной Софьей кратковременной изменой долгу, чтобы испустить последний вздох. Думайте что хотите, но у Софьи, объятой ужасом, тяжкой печалью и стыдом, мелькнула мысль, что он сделал это умышленно!

Она выбежала из комнаты, чутьем понимая, что он умер, и со всех сил закричала:

— Мэгги! — Дом отозвался эхом.

— Да, мисс, — послышался рядом голос Мэгги, выходившей из комнаты мистера Пови с мусорным ведром.

— Скорей позови мистера Кричлоу. Беги в чем есть. Папа…

Мэгги, смутно догадываясь, что нависла беда, и мгновенно преисполнившись важности и своего рода мрачной радости, бросила ведро точно посреди коридора и чуть не скатилась с винтовой лестницы. Одна из самых укоренившихся привычек Мэгги, непрерывно подавляемая грозной властью миссис Бейнс, состояла в том, что она оставляла ведра стоящими на перепутье главных дорог внутри дома; и вот теперь, под влиянием предвкушаемой драмы, эта особенность Мэгги воспряла и приняла форму бунта.

Ни одна бессонная ночь не тянулась для Софьи столь долго, сколь три минуты ожидания мистера Кричлоу. Стоя на циновке в коридоре, у двери спальной, она пыталась магнетической силой вернуть домой мать, Констанцию и мистера Пови, вырвав их из праздничной толпы, от этого непривычного усилия она вся напряглась. Она чувствовала, что если тайна спальной не будет раскрыта тотчас же, она долее этой муки не вынесет и погибнет, но вместе с тем понимала, что муку, которую невозможно перенести, нужно выдержать. В доме — ни звука! Из лавки — ни звука! Лишь отдаленный шум праздника.

«Как же я забыла об отце? — спрашивала она себя со страхом. — Я ведь только хотела сказать ему, что их никого нет дома, и убежать обратно. Как же я забыла об отце?» Ей бы никто не поверил, что она на самом деле забыла о существовании отца на целых десять минут, но, как ни ужасно, все произошло именно так.

Внизу послышался шум.

— Господи! Боже мой! — раздался скрипучий голос мистера Кричлоу, взбиравшегося по ступенькам на своих длинных ногах; через ведро он переступил.

— Что случилось? — На нем был белый передник, в костлявой руке он держал очки.

— Папа… он… — Она посторонилась, пропуская его в дверь первым. Он бросил на нее пристальный и в то же время негодующий взгляд и вошел в комнату. Софья робко последовала за ним и стояла у порога, пока мистер Кричлоу изучал результаты ее деятельности. Он до странности неспешно надел очки, а затем присел на корточки, чтобы удобнее было обследовать Джона Бейнса. Некоторое время мистер Кричлоу не отрываясь смотрел на него, держа руки на острых, прикрытых передником коленях, затем подхватил недвижное тело, вернул его на место — в кровать — и вытер несчастному запекшиеся губы своим передником.

Софья услышала позади себя громкие вздохи. Это была Мэгги. Последовали хриплые рыдания — Мэгги проявляла свои чувства.

— Немедленно за доктором! — проскрипел мистер Кричлоу. — Не стойте разинув рот!

— Беги за доктором, Мэгги, — сказала Софья.

— Как вы допустили, чтобы он упал? — осведомился мистер Кричлоу.

— Меня не было в комнате. Я только сбегала в лавку…

— Кокетничали с молодым Скейлзом! — уточнил мистер Кричлоу с сатанинской свирепостью. — Вы убили вашего отца, вот и все!

Он, должно быть, стоял в дверях своей аптеки и заметил появление странствующего приказчика. А мистеру Кричлоу было свойственно, еще не ведая существа дела, заранее приходить к мрачнейшим умозаключениям и оказываться в конце концов правым. Для Софьи мистер Кричлоу всегда был олицетворением злобности и злорадства, а теперь эти его черты превратились в ее глазах в нечто отвратительное. Гордость придала ей новые силы, и она приблизилась к кровати.

— Он умер? — тихо спросила она. (А внутри некий голос шептал: «Значит, его зовут Скейлз».)

— Я же сказал вам!

— Ведро на лестнице!

Это негромкое замечание донеслось из коридора. Миссис Бейнс, устав от толпы, вернулась домой одна, Констанцию она оставила на попечении мистера Пови. Войдя в дом через лавку и мастерскую, она прежде всего заметила ведро — доказательство теории о неисправимой неряшливости Мэгги.

— На слона ходили смотреть, не так ли? — произнес мистер Кричлоу с свирепым сарказмом, услышав голос миссис Бейнс.

Софья подскочила к двери, как бы пытаясь помешать миссис Бейнс войти в комнату. Но миссис Бейнс уже открывала дверь.

— Ну, детка… — начала было она веселым тоном.

Мистер Кричлоу встретил ее лицом к лицу. К жене он испытывал не больше жалости, чем к дочери. Он был вне себя от гнева потому, что его бесценному достоянию был нанесен непоправимый ущерб из-за минутной небрежности глупой девчонки. Да, Джон Бейнс был его достоянием, его любимой игрушкой! Он был убежден, что только благодаря ему Джон Бейнс сохранял жизнь в течение четырнадцати лет, что только он один полностью понимал положение страдальца и сочувствовал его мукам, что никто, кроме него, не был способен проявлять благоразумие у постели больного. Он привык считать Джона Бейнса неким плодом трудов своих. И вот, что они все вместе — с их тупостью, беззаботностью и слонами — сделали с Джоном Бейнсом. Он всегда знал, что этим дело кончится, так и случилось.

— Она допустила, чтобы он упал с кровати, и теперь вы — вдова, сударыня! — объявил он с почти нескрываемой злобой. Его угловатое лицо и темные глаза выражали смертельную ненависть ко всем женщинам из рода Бейнсов.

— Мама! — воскликнула Софья. — Я только спустилась в лавку, чтобы… чтобы…

В исступленном отчаянии она схватила мать за руку.

— Дитя мое! — удивительным образом оценив положение, проговорила миссис Бейнс со спокойным доброжелательством в голосе и движением рук, которое навсегда осталось в глубине мятежного сердца Софьи как нечто возвышенное, — не держи меня. — С несказанной мягкостью она освободилась от стиснувших ее рук дочери. — Вы послали за доктором? — спросила она мистера Кричлоу.

Судьба, ожидающая ее мужа, не была тайной для миссис Бейнс. Их всех не раз предупреждали, как опасно оставлять без присмотра паралитика, жизнь которого зависит от положения его тела, а поэтому излишняя подвижность неминуемо грозит ему гибелью. Все пять тысяч ночей она неизменно просыпалась, как только он шевельнется, и передвигала его на постели при мерцающем свете масляной лампы. А Софья, несчастное создание, просто оставила его одного. Вот и все.

Мистер Кричлоу и вдова, растерянно ожидая врача, всматривались в многострадального покойника, у которого ярче всего выделялась седая борода. Они не сознавали, что перед ними — исчезнувшая эпоха. Джон Бейнс принадлежал прошлому — тому веку, когда люди действительно пеклись о своих душах, когда витии могли словом возбудить в толпе ярость или сочувствие, когда люди еще не научились спешить, когда Демос еще только ворочался во сне, когда единственная красота жизни заключалась в ее неколебимости и неторопливом достоинстве, когда преисподняя была в самом деле бездонной, а в Библии с золотыми застежками и вправду таилась причина величия Англии. На этой кровати красного дерева возлежала Англия середины викторианской эпохи. Вместе с Джоном Бейнсом исчезли и идеалы. Именно так умирают идеалы — не в подобающей случаю пышности, а в несчастии, унижении, с запрокинутой головой.

Ну а смущенные мистер Пови и Констанция поглядели на мертвого слона и вернулись домой; на углу Кинг-стрит Констанция звонко воскликнула:

— Странно! Кто это вышел из дому и оставил черный ход открытым?

Дело было просто в том, что, наконец, пришел доктор, и Мэгги, провожая его наверх с благоговейной поспешностью, забыла притворить дверь.

И они с несколько виноватым видом воспользовались черным ходом, чтобы их не увидели из лавки. Они страшились, что в нижней гостиной вызовут полунасмешливое, полуосуждающее любопытство, ибо разве они не совершили рискованный поступок? Поэтому они не торопились.

Настоящий же убийца обедал в это время в торговом зале у «Тигра», напротив Ратуши.

В знак смерти в доме на окнах лавки было поднято несколько ставней, и новость мгновенно облетела торговые заведения всего города. Многие в один голос отметили совпадение между смертью мистера Бейнса и выставкой траурного убранства в его лавке. Это совпадение воспринималось как весьма зловещее, и, видимо, существовало мнение, что ради душевного спокойствия не следует слишком глубоко вникать в подобные материи. С того момента, как, по обычаю, на окнах были подняты ставни, Берсли обратил внимание на Джона Бейнса, и с каждым часом это внимание безостановочно росло. Праздник продолжался своим чередом, если не считать, что по настоянию мистера Кричлоу и других жителей города начальник полиции нагрянул на Площадь св. Луки и запретил деятельность оркестра Вумбелла. Вумбелл и начальник полиции разошлись во мнении по поводу справедливости приказа, но все благонамеренные граждане восхваляли начальника полиции, а он сам считал, что пристойным соблюдением приличий споспешествовал упрочению репутации города. Не без трепета перед сверхъестественным было также отмечено, что этой ночью львы и тигры уподобились ягнятам, притом что предыдущей ночью их рев не давал спать всем жителям Площади.

Начальник полиции не был единственным лицом, кого мистер Кричлоу привлек к делу служения славе своего друга. Мистер Кричлоу тратил целые часы, чтобы пробудить у именитых граждан должное отношение к былому величию Джона Бейнса. Он был полон решимости предать свою драгоценную игрушку погребению с подобающей пышностью и делал все для достижения этой цели. Он съездил в Хенбридж на по-прежнему замечательной конке, повидался там с издателем «Стаффордшир сигнал» (тогда это был еженедельник ценой в два пенни, футбольного приложения к нему и в помине не было), и в день похорон «Сигнал» вышел с длинной и велеречивой биографией Джона Бейнса. Эта биография несомненно напомнила согражданам его заслуги: бывший бейлиф, бывший председатель кладбищенского совета и окружной Ассоциации по распространению полезных знаний, а также основоположник местного Акта о заставах, переговоров о новой Ратуше и обсуждения коринфского фасада Уэслианской церкви; в биографии рассказывалось о его смелой речи с галереи бойни во время волнений 1848 года, не забыли также восславить его стойкую приверженность мудрым старым английским принципам торговли и неприятие современных методов. Даже в шестидесятые годы модерн поднимал свою бесстыдную голову. Панегирик завершался восхвалением его мужества во время страшного недуга, коему божественное Провидение сочло нужным подвергнуть покойного; в самом конце «Сигнал» выразил полную уверенность, что родной город воздвигнет в его честь кенотаф. Мистер Кричлоу, не ведавший слова «кенотаф», обратился к словарю Вустера и, обнаружив, что «кенотаф» означает «могильный памятник, воздвигнутый не на месте погребения», был весьма доволен как стилем биографии, так и идеей кенотафа и решил, что она должна быть претворена в жизнь.

Дом и лавка стали средоточием приготовлений к похоронам. Все там переменилось. Мистер Пови три ночи спал на кушетке в нижней гостиной, любезно предоставив миссис Бейнс свою комнату. Траурная церемония приобрела характер навязчивой идеи, ибо предстояло свершить множество дел с достойной пышностью и в строгом соответствии с прецедентами. Предстояло обеспечить достойный семейный траур, траурную трапезу, выбор текста для карточек, посылаемых в память о покойном родственникам и знакомым после похорон, составление надписи на медной пластине, прикрепляемой к гробу, юридические процедуры, письма родным, отбор гостей, а также решить вопросы, связанные с похоронным звоном колоколов, катафалком, перьями, количеством лошадей и рытьем могилы. Ни у кого не оставалось времени предаваться скорби, кроме тети Марии, которая помогла обрядить покойника, а потом села и часами непрерывно плакала по поводу того, что отсутствовала в роковое утро. «Если бы я так не увлеклась чисткой подсвечников, — повторяла она в слезах, — он был бы жив и здоров». Тетю Марию не познакомили с точными обстоятельствами смерти, и о том, что мистер Бейнс умер от недосмотра, ясного представления у нее не было, но, подобно мистеру Кричлоу, она полагала, что во всем мире был лишь один человек, по-настоящему способный ухаживать за мистером Бейнсом. Помимо семьи, мистера Кричлоу и доктора Гарропа, никто не знал, как страдалец завершил свой жизненный путь. Доктор Гарроп, когда его прямо спросили, потребуется ли осмотр трупа, ненадолго задумался, а потом ответил: «Нет» и добавил: «Меньше болтовни, больше толку — запомните мои слова!» Они запомнили. Он был воплощением здравого смысла.

Что же до тетушки Марии, то ее вместе с ее хныканьем выпроводила тетушка Гарриет. Прибытие этой настоящей тетушки из Экса, величественной вдовы внушительных размеров, которую побаивалась даже властная миссис Бейнс, придало событию характер наивысшей торжественности. В спальной мистера Пови миссис Бейнс упала, как ребенок, в объятия тетушки Гарриет и, задыхаясь от рыданий, произнесла:

— Если б хоть было что-нибудь другое, а не этот слон!

Такова была единственная слабость, допущенная миссис Бейнс за прошедшие и последующие дни.

Тетушка Гарриет являла собой неиссякаемый источник точнейших сведений о всех деталях траурной церемонии. И под звуки вопросов, заканчивающихся словом «сестра», и ответов, заканчивающихся тем же словом «сестра», постепенно и успешно завершилась грандиозная и тяжкая подготовка к траурной процедуре. Самой сложной и трудной оказалась проблема туалетов и поминальной трапезы. Но утром в день похорон тетушка Гарриет имела удовольствие созерцать младшую сестру в облаке крепа, тончайшие сборки которого были совершенны. Казалось, тетушка Гарриет, как ветеран, принимает ее, по всей форме, в ряды досточтимой армии вдов. Глядя, как они стоят рядом и обозревают накрываемый в салоне стол для трапезы, нельзя было представить себе, что они лежали вместе на узкой кровати мистера Пови. Из салона они спустились в кухню, где проверили блюда с деликатесами. Лавка, естественно, была в этот день закрыта, но там хлопотал мистер Пови, и после осмотра деликатесов тетушка Гарриет допустила его пред свои светлые очи. Она поднялась из кухни, чтобы поговорить с ним.

— Вы приготовили коробки с перчатками[12]? — спросила она.

— Да, миссис Мэддек.

— Вы не забыли мерку?

— Нет, миссис Мэддек.

— Вы убедитесь, что потребуются, главным образом, размеры семь и три четверти и восемь.

— Да, я это предусмотрел.

— Если вы станете за боковой дверью и поставите коробки на фисгармонию, вы сможете задержать каждого из входящих.

— Я так и полагал, миссис Мэддек.

Она пошла наверх. Миссис Бейнс еще раньше вернулась в салон, она расправляла складки на белой камчатной скатерти и ставила стеклянные вазочки с мармеладом на равном расстоянии друг от друга.

— Пойдем, сестра, — сказала миссис Мэддек, — посмотрим последний раз.

И они проследовали в спальную-покойницкую, чтобы взглянуть на мистера Бейнса до того, как его навсегда закроет прибитая гвоздями крышка гроба. После смерти он обрел часть былого величия, но даже при этом вид у него был пугающий. Стоя по обе стороны гроба, вдовы склонились над ним и вперили печальный взгляд в это искаженное, измученное лицо, окруженное тщательно подоткнутым белым полотном.

— Пойду за Констанцией и Софьей, — со слезами в голосе произнесла миссис Мэддек. — А ты иди в гостиную.

Но миссис Мэддек удалось найти только Констанцию.

С Кинг-стрит донесся скрип колес. Наступило начало долгой похоронной церемонии. Мистер Пови обмерял руку каждого гостя и вручал ему пару тончайших черных лайковых перчаток, после чего гостям надлежало подняться по винтовой лестнице и взглянуть на тело мистера Бейнса, а потом пройти в гостиную, чтобы выразить краткое соболезнование вдове. Каждый гость, сознавая всю чудовищность подобных мыслей, все же не мог не думать, как прекрасно, что мистер Бейнс наконец умер и исчез навсегда. Топот на лестнице не утихал, по, в конце концов, вниз проследовал, ударяясь об углы, сам мистер Бейнс и возглавил кортеж из двадцати экипажей.

К семи часам, через пять часов после начала церемонии, траурное чаепитие еще не завершилось. Это была грандиозная и безупречная трапеза, достойная далекого прошлого мистера Бейнса. Отсутствовали только двое — Джон Бейнс и Софья. Пустой стул Софьи обратил на себя внимание многих; миссис Мэддек объяснила, что Софья ужасно потрясена и не может превозмочь себя. Присутствующие изо всех сил старались сохранять скорбный и неутешный вид, но тайное облегчение, вызванное этой смертью, полностью скрыть не удавалось. Желание изобразить всеобщее глубокое горе не могло противостоять тайному чувству облегчения и щедрому изобилию еды.

Вопреки правилам и к досаде приехавших издалека знатных родственников руководил всем этим собранием мрачных мужчин в высоких твердых галстуках и женщин в кринолинах не кто иной, как мистер Кричлоу. Он запер свою лавку, чего в будни никогда раньше не случалось, и намеревался многое рассказать об этом чрезвычайном событии. Оно было связано не только с похоронами, но в той же мере и со слоном. Слон стал жертвой увлечения сувенирами. Еще ночью украли его бивни, потом исчезли ноги, чтобы стать подставками для зонтов, растащили по кусочкам и его плоть. Все жители Берсли решили приложить руку к слону. Вследствие этого все аптеки города подверглись нападению мальчишек. «На пенни квасцов, чтоб этот кусочек слона так не вонял». Мистер Кричлоу ненавидел мальчишек.

— «Я вам задам квасцов!» — говорю, и дал им как следует. Я их квасцанул пестиком вон из лавки. С открытия и до девяти их набежит штук двадцать. «Джордж, — это я помощнику, — запирай. Мой старый друг Джон Бейнс отправляется сегодня в последний путь, и я закрываю лавку. Поперек горла у меня эти квасцы».

Слон оставался главной темой беседы, пока не подали второе блюдо с горячими оладьями. Когда мистер Кричлоу наелся до отвала, он с важным видом вытащил из кармана «Сигнал», надел очки и медленно и выразительно прочел вслух некролог с начала до конца. Не успел он завершить чтение, как миссис Бейнс пронзила мысль, что повседневные заботы вытеснили из ее памяти героический образ покойного мужа. Четырнадцати лет непрерывного ухода как не бывало, он явился ей во всей силе и славе. Когда мистер Кричлоу начал превозносить мистера Бейнса как мужа и отца, миссис Бейнс встала и покинула комнату. Гости обменялись взглядами, выражавшими сочувствие. Мистер Кричлоу посмотрел ей вслед поверх очков и непреклонно продолжил чтение. Довершив дело, он обратился к вопросу о кенотафе.

Миссис Бейнс, покинувшая трапезу из-за охвативших ее чувств, вошла в гостиную. Там она застала Софью, которая, увидев слезы на глазах матери, всхлипнула и тесно прижалась к ней, стиснув ее в объятиях и спрятав лицо в пышном крепе, который царапнул нежную кожу ее лица.

— Матушка, — она задыхалась от слез, — я хочу уйти из школы. Я хочу порадовать вас. Я готова сделать все на свете, чтобы вам было лучше. Если хотите, я стану заниматься лавкой! — Голос ее потонул в рыданиях.

— Успокойся, дитя мое, — ласково проговорила миссис Бейнс, гладя ее. Мать торжествовала победу в тот самый час, когда так нуждалась в ней.

«ИЗЫСКАННО, 1 шиллинг, 11 пенсов».

Эти замечательные литеры, сидя в нижней гостиной, однажды вечером выводила черной тушью Констанция на ромбике из белого картона. Она сидела у обеденного стола, покрытого скатертью в красно-белую клетку, повернувшись левым боком к камину и к шипящему газу. На ней было малиновое платье, камея и золотая цепочка вокруг шеи, и на плечи она накинула белую вязаную шаль, потому что погода была чрезвычайно холодной; в те времена климат Англии отличался гораздо большей суровостью и бесхитростностью, чем в наши дни. Она низко нагнулась над работой, склонив голову немного набок, высунув кончик языка и вкладывая все силы души и тела в стремление исполнить свое дело как можно лучше.

— Великолепно! — воскликнул мистер Пови.

Мистер Пови сидел напротив нее, опершись локтями о стол, и внимательно, затаив дыхание, наблюдал за ней со священным трепетом мечтателя, на глазах которого сбывается его мечта. А Констанция, не меняя позы, вскинула голову, бросила на него взгляд, сверкнула мимолетной улыбкой, и перед ним мелькнул ее вздернутый носик с прелестными маленькими ноздрями.

Эти двое, сами того не сознавая и о том не догадываясь, творили историю — историю торговли. Они не подозревали, что являли собой силы будущего, вероломно разрушающие то, что создали силы прошлого, но дело обстояло именно так. Они лишь ощущали желание выполнять свой долг в лавке и для лавки, и им, вероятно, и в голову не приходило, что это желание, которое они пробуждали друг у друга, приняло характер страсти. Оно старило мистера Пови, а Констанцию превратило в весьма трудолюбивую, погруженную в заботы молодую леди.

Последнее время внимание мистера Пови было занято проблемой карточек. Не будет преувеличением сказать, что мистер Пови, которому небо ниспослало ничтожную долю воображения, все же обнаружил этот малый запас где-то в укромных уголках своего внутреннего мира и успешно использовал его для разрешения проблемы карточек. Карточки имели привычный, традиционный вид. Для фланели, рубашечного материала и прочих тканей предназначались продолговатые увесистые карточки, для сопровождающих товаров — карточки поменьше и полегче, а для шляп, перчаток и прочей мелочи — маленькие ромбики с указанием одной лишь цены. Надписи на карточках не отличались изобретательностью. Эпитеты «добротный», «прочный», «немнущийся», «модный», «дешевый», «изящный», «новейший» и «элегантный» исчерпывали весь словарный запас надписей. Теперь мистер Пови стал придавать особо важное значение карточкам, а поскольку его считали самым лучшим мастером по украшению витрин в Берсли, его мнением дорожили. Он мечтал об иных карточках — своеобразной формы и со своеобразными надписями. Короче говоря, в отношении карточек ему удалось совершить редкий для него подвиг — освободиться от предрассудков и рассмотреть вопрос с новой, предвзятой точки зрения. Когда он рассказал о своих стремлениях мистеру Чонеру, оптовому поставщику канцелярских товаров, который снабжал весь Берсли фирменными карточками, мистер Чонер огорчился и разволновался, вернее, он был просто потрясен. Мистер Чонер привык иметь дело со строго определенными сортами карточек и никаких других представить себе не мог. Когда мистер Пови заговорил о круглых карточках, обведенных синей и красной каймой, о карточках с надписями «непревзойденный», «сверхизысканный», «обратите внимание», мистер Чонер что-то промямлил и в конце концов заявил, что такие нелепые карточки сделать невозможно и что они оскорбят достоинство торгового сословия.

Если бы мистер Пови не был столь невероятным упрямцем, его, возможно, пересилил бы примитивный консерватизм мистера Чонера. Но мистер Пови был упрям и обладал таким запасом хитроумия, о каком мистер Чонер едва ли догадывался. Мистер Чонер не мог воспрепятствовать мощной, тяжелой поступи прогресса. Мистер Пови сам занялся изготовлением карточек. Сначала он, как все реформаторы и изобретатели, испытывал мучения. Он употреблял в дело внутреннюю поверхность картонок для воротничков и простые чернила и перья и толкал покупателей на мысль, что Бейнсы по бедности или из скупости не могут покупать карточки, как эго делают хозяева всех лавок. Покупные карточки были цвета слоновой кости, чернила — черные и блестящие, а края ровные и без желтой прослойки между двумя белыми полосами. А карточки мистера Пови были синевато-белыми, без глянца, чернила — не черные и не блестящие, края по-любительски корявые; не вызывало сомнения, что эти карточки сделаны «из чего-то другого», кроме того, надписи выполнялись не в том свободном, щегольском стиле, каким отличались карточки мистера Чонера.

Поддерживала ли миссис Бейнс его целеустремленную деятельность во имя процветания ее торгового предприятия? Ни в коей мере! Отношение миссис Бейнс колебалось между пренебрежением и враждебностью! Таковы странности человеческой природы, так не замечает человек собственной выгоды! Жизнь оказалась для мистера Пови очень сложной. Возможно, она стала бы менее сложной, если бы бристольский картон и китайская тушь стоили дешевле, располагая ими, он мог бы совершать чудеса и преодолевать все проявления предубеждения и тупости, но, увы, эти материалы были слишком дороги. Все же он упорно добивался своего, а Констанция оказывала ему моральную поддержку, в которой он черпал вдохновение и смелость. Вместо внутренней поверхности картонок для воротничков он попытался использовать внешнюю, которая была хотя бы блестящей. Но на ней не держались чернила. Он проделал столько же опытов и совершил столько же ошибок, сколько Эдисон. И вдруг Констанции пришла мысль смешать чернила с сахаром. Почему Провидение избрало именно это простое, невинное создание носителем подобной великой мысли? Удивительная загадка, которая, однако, не поразила мистера Пови! Ему казалось совершенно естественным, что Констанция выручит его. И она его выручила. Смесь чернил с сахаром удерживалась на чем угодно и сверкала, как лакированная кожа. Потом у Констанции обнаружился почерк, превосходивший по красоте почерк мистера Пови. Вдвоем они изготовляли великое множество карточек, которые, обладая почти теми же изяществом и совершенством, что и карточки мистера Чонера, затмевали их своеобразием и яркостью. Констанцию и мистера Пови они восхищали и зачаровывали. Что до миссис Бейнс, то она больше помалкивала, но молодые, ликующие по поводу победы современного духа, не замечали ее сдержанности. Каждые несколько дней мистер Пови придумывал новое и замечательное слово для надписи на карточке.

Последним совершенным им чудом было слово «изысканно». Эта надпись, приколотая к широкой ленте из шотландки, казалась Констанции и мистеру Пови верхом гармонии, венцом, достойно украшающим уходящий год! Мистер Пови вырезал карточку и наметил карандашом буквы и цифры, а Констанция принялась выполнять практическую часть их общего начинания. Они были очень счастливы и полностью погрузились в это сугубо деловое занятие. Часы показывали пять минут одиннадцатого. Суровый долг, искреннее стремление к процветанию лавки заставили их в то утро начать свой тяжкий труд еще до восьми!

Открылась дверь с лестницы, и появилась миссис Бейнс в шляпке, мехах и перчатках — одетая к выходу. Она уже сбросила свой креповый кокон, но все еще была в траурном платье. Она располнела.

— Как! — воскликнула она. — Неужели вы еще не готовы?

— Ой, мамочка! Как вы меня испугали! — вскрикнуло Констанция. — Который час? Ведь еще не время идти!

— Посмотри на часы! — сухо сказала миссис Бейнс.

— Ах, я и не заметила! — смущенно пробормотала Констанция.

— Поскорее сложите вещи и не заставляйте меня ждать, — приказала миссис Бейнс, проходя мимо стола к окну, чтобы поднять ставень и взглянуть на улицу.

— А снег все идет, — заметила она. — Ну наконец-то оркестр уходит! Интересно, как это они могут играть в такую погоду. Кстати, какую мелодию они только что играли? Я не разобрала, это «Рыжик» или…

— Какой оркестр? — спросила бесхитростная Констанция.

Ни она, ни мистер Пови не слышали звуков награжденного серебряным призом Берслианского городского оркестра, который, согласно обычаю, вносил оживление в предпраздничную обстановку. Эти двое, деловые, исполненные долга, здравомыслящие особы — молодая девушка и нестарый мужчина — так отдались усилиям, направленным на благоденствие лавки, что не только забыли о времени, но даже не заметили оркестра! Если бы Констанция была поумнее, она бы хоть сделала вид, что слышала музыку.

— Что это? — спросила миссис Бейнс, приблизив свои грузные формы к столу и взяв в руки карточку.

Мистер Пови промолчал, а Констанция сказала:

— Это мистер Пови придумал сегодня. Правда, очень хорошо, мама?

— Нет, пожалуй, — холодно ответила миссис Бейнс.

Она уже не раз, но осторожно возражала против некоторых надписей, а слово «изысканно» казалось ей глупым и неуместным; она считала, что оно сделает ее лавку предметом насмешек. Подумать только — выставить в витрине надпись «изысканно»! Ни за что! Что бы подумал о слове «изысканно» Джон Бейнс?

— «Изысканно»! — повторила она саркастическим тоном, делая ударение, как, впрочем, делали все, на третьем слоге. — Не думаю, что это подойдет.

— Но почему, мама?

— Не годится, милочка.

Она выпустила карточку из руки, обтянутой перчаткой. Мистер Пови побагровел. Отличаясь неразговорчивостью, он был, однако, столь же обидчив, сколь упрям. В данном случае он не произнес ни слова. Он схватил карточку и бросил ее в огонь, выразив таким образом свои чувства.

Ситуация возникла весьма щекотливая. С бесценными, первоклассными приказчиками, подобными мистеру Пови, нельзя обходиться как с бездушными механизмами, и миссис Бейнс, конечно, тотчас поняла, что следует проявить деликатность.

— Пойди в мою спальную и приготовься к выходу, детка, — сказала она Констанции. — Софья тоже там, камин разгорелся. Мне нужно кое-что сказать Мэгги. — И она с любезным видом вышла из гостиной.

Мистер Пови взглянул на огонь и на скорчившиеся красные останки карточки. Торговля шла плохо, из-за скверной погоды и войны надвигалась нищета, а он изо всех сил старался сохранить благосостояние лавки, — и вот какова благодарность!

В глазах у Констанции стояли слезы.

— Не обращайте внимания! — тихо сказала она и отправилась наверх.

Все завершилось в одно мгновение.

Прихожане Уэслианской методистской церкви, что на Утином береге, составляли многочисленную и влиятельную конгрегацию. Ибо в те времена влиятельные люди не только довольствовались жизнью в городе, где некогда жили их отцы, но, не мечтая о загородных домах и чистом воздухе, довольствовались также верой своих отцов в начало и конец всего. В те времена не существовало ничего не ведомого. Вечные тайны выглядели такими же простыми, как арифметическое сложение; ребенок мог с полной уверенностью сказать вам, где вы будете и что будете делать через миллион лет, а также — что Бог думает о вас. Соответственно, поскольку все мыслили одинаково, они встречались по определенным случаям в определенных местах, чтобы выразить присущие всем единые мысли. А в Уэслианской методистской церкви, например, собиралась не скудная горстка людей, с тревогой сознающая, как это бывает теперь, что составляет меньшинство, а величественное и полное собственного достоинства большинство, глубоко уверенное в своей правоте и благопристойности.

Священник с причтом на великолепной кафедре красного дерева преклонили колена и закрыли руками лица; позади же них, в так называемом «оркестре» (хотя в течение десятилетий там не звучал ни один инструмент, кроме органа), преклонял колена и закрывал лица хор, а в богато украшенной галерее и внизу, в приделах, многочисленные ряды свободных телом и душой людей преклоняли колена у скамей с высокими спинками и прикрывали свои лица. Перед ними в напряженной долгой тишине реял отчетливый образ Иеговы на троне, Господа Бога лет шестидесяти, в усах и бороде, с неопределенным выражением лица, по которому нельзя было судить, потребует ли он дальнейшего кровопролития или нет; этого Бога без крыльев окружали белокрылые создания, с песнопениями носившиеся туда и сюда, а вдалеке виднелось отвратительное чудовище с раздвоенными копытами и хвостом, очень опасное, жестокое и наглое, которое могло благополучно существовать в окружении раскаленных угольев и испытывало злобную и безграничную радость, заманив вас лестью и лживым притворством в это же пекло, но вы, конечно, были слишком разумны, чтобы попасться на удочку его нечестивых соблазнов. Один раз в году во время обедни вы таким образом преклоняли колена в течение десяти минут по часам и, предавшись размышлениям, убеждали себя, что слишком разумны, чтобы попасться на удочку его нечестивых соблазнов. Этот час был очень торжественным, самым торжественным из всех.

Странно, что находятся бессмертные души, опрометчиво размышляющие в такой час о мирских делах! Однако среди собрания прихожан, несомненно, были таковые; вероятно, многим из них образ божий, даже если и представлялся отчетливым, казался неспокойным и мимолетным. К этим прихожанам относились и сидевшие на скамье, которая принадлежала семье Бейнс. Кто бы мог предположить, что мистер Пови, новообращенный из первометодистов^{23} с Кинг-стрит в Уэслианский методизм^{24} с храмом на Утином береге, сосредоточенно думает о карточках для витрин и о несправедливости женщин, а не о своих отношениях с Иеговой и хвостатым чудовищем? Кто бы мог предположить, что Констанция с ее кроткими глазами, образец дочерней любви, подвергая опасности свое вечное спасение, дарит улыбку хвостатому чудовищу, которое, спрятав хвост, обернулось мистером Пови? Кто бы мог предположить, что миссис Бейнс размышляет не о том, что полная власть над ней должна принадлежать Иегове, а не хвостатому чудовищу, но о том, что лишь она сама, а не мистер Пови, должна обладать полной властью в своем доме и лавке? Внешнее благополучие сидевших на этой скамье было ложным. (Столь же обманчивая картина была и на других скамьях.)

Одна лишь Софья, судорожно сжав руками свое прекрасное строгое лицо, сидя в уголке у стены, по-настоящему отдалась мыслям о бессмертном. Смятенное сердце, неистовая сила духовной жизни сделали ее взрослее! Ни одна пылкая, гордая девушка не бывала в более трудном положении, чем Софья! В порыве угрызений совести из-за рокового забвения долга она отреклась от того, что любила, и посвятила себя тому, что презирала. Такова была ее натура. Она свершила сей подвиг с высокомерием, а не по доброте душевной, но вложила в него всю свою силу воли. Констанция была вынуждена уступить ей отдел дамских шляп, потому что пальцы Софьи обладали даром обращаться с лентами и перьями так, как Констанции не удавалось. Софья вершила чудеса в отделе дамских шляп. Обходилась она с покупателями весьма любезно, но потом, когда они уходили, всем этим матерям, сестрам и мистерам Пови следовало поостеречься ее огненных стрел.

Но почему почти через три месяца после смерти ее отца она проводила все больше времени в лавке, объятая тайным пламенем ожидания? Почему однажды, когда незнакомый приезжий вошел в лавку и представился новым поверенным фирмы Биркиншо, у нее оборвалось сердце и ей стало дурно? Она поняла тогда, что обманывает сама себя. С чувством беспредельного унижения она поняла и признала, что причина ее ухода из заведения мисс Четуинд и неожиданного интереса к делам лавки, в лучшем случае, очень неясная и очень нечистая. Продолжи она занятия в школе мисс Четуинд, ей, скорее всего, не удалось бы встретиться с Джеральдом Скейлзом. Работая же в лавке, она непременно его встретит. С этой точки зрения и следовало оценивать истинный характер ее угрызений совести. Какой страшной была для нее эта мысль. Избавиться от нее она не могла, она отравляла ей существование! Поведать ее кому-нибудь она тоже не могла! Не могла обнажить свою рану. Месяцы шли за месяцами, а о Джеральде Скейлзе не было ни слуха ни духа. Она пожертвовала своей жизнью впустую. Собственными руками превратила свою жизнь в трагедию. Она убила отца, она обманывала других и позорила себя лицемерным раскаянием, променяла довольство на нищету, а гордость на унижение, и при этом Джеральд Скейлз исчез! Она потерпела крушение.

Софья обратилась к религии, и ее честные христианские добродетели, которым она служила с жестокой строгостью, стали бедствием для ее семьи. Так прошло полтора года.

А потом, в этот последний день года, второго года ее позора и душевного вдовства, вновь появился мистер Скейлз. Она мимоходом зашла в лавку и там обнаружила его беседующим с ее матерью и мистером Пови. Он опять посетил их округ и ее. Она поздоровалась с ним за руку и скрылась, ибо не смогла бы остаться на месте. Никто не заметил ее волнения, потому что она окаменела. Причины его отсутствия и возвращения она не знала. Она ничего не знала. За обедом об этом не было произнесено ни слова. День миновал, наступила ночь, и вот теперь она — в церкви, рядом с ней Констанция, в глубине ее души — Джеральд Скейлз! Счастливая, но за пределами прежнего представления о счастье! Несчастная, но за пределами прежнего представления о неописуемом горе! И никто ничего не знает! О чем ей молиться? Во имя чего следует ей укрепить свой дух? Должна она надеяться или отчаиваться? «Боже, помоги мне!» — беспрерывно шептала она, обращаясь к Иегове, когда небесное видение освещало руины ее размышлений. «Боже, помоги мне!» Ее совесть, пробуждаясь, несколько жестоко терзала ее.

Поднимая время от времени взгляд сухих, горящих глаз от обтянутых перчатками рук, она видела перед собой на стене кенотаф — мраморную доску с надписью золочеными буквами. Она помнила наизусть все высокопарные строки, которые гласили:

И далее:

Так была умиротворена суетность мистера Кричлоу.

Минуты пролетали, в церкви царило молчание, а нервное напряжение усиливалось; одни молящиеся тяжко вздыхали, другие молили Иегову о знамении или только покашливали, взывая к Богу. Наконец, часы в центре галереи пробили один положенный удар; священники поднялись, а вслед за ними — прихожане; все улыбались, как будто наступало тысячелетнее царство Христово, а не просто новый год. Затем сквозь стены и закрытые окна стал слабо проникать звук колоколов, пароходных гудков и свистков. Главный священник открыл книгу гимнов, и все запели тот гимн, который со времен самого Джона Уэсли поется в Уэслианских храмах перед наступлением Нового года. Все трубы органа издали последний пронзительный звук, священник перебросился несколькими заключительными словами с Иеговой, и осталось лишь стойко держаться добродетели. Люди склонялись друг к другу над высокими спинками скамей.

— С Новым годом!

— О, благодарю вас. И вас также.

— Вот и еще одна новогодняя всенощная позади.

— Да, да! — со вздохом.

Потом толпа внезапно заполнила приделы, с шутками и смехом проталкиваясь к двери. На паперти с коринфскими колоннами все шумно надевали плащи, длинные пальто, ольстеры^{25}, галоши и даже башмаки на толстой деревянной подошве и раскрывали зонтики. Сойдя с паперти, прихожане сразу попали в снежный вихрь и, разделившись на черные, бесшумно шагающие группы, гуськом потянулись вниз по Трафальгар-роуд, потом вверх к площадке для игр, вдоль рыночной площади, через Утиную площадь в направлении Площади св. Луки.

Мистер Пови шел между миссис Бейнс и Констанцией.

— Возьми меня под руку, детка, — обратилась миссис Бейнс к Софье.

Тогда мистер Пови и Констанция прошли вперед, пробираясь через сугробы. Софья удерживала в равновесии спотыкающуюся громаду — ее мать. Их кринолины мешали ей держаться поближе к матери. Миссис Бейнс смеялась со свойственным тучным людям добродушием, хотя падение было бы для нее непоправимым бедствием. Софья вынуждена была тоже смеяться. Но хоть она и смеялась, Бог не ниспослал ей помощи. Она не сознавала, куда идет и что может с ней произойти.

— О, господи! — воскликнула миссис Бейнс, когда они повернули на Кинг-стрит. — Кто это сидит у нас на крыльце?

И действительно, там сидел человек, облаченный в ольстер, поверх которого был накинут плед, а над всем этим возвышался цилиндр. Едва ли он сидел там давно, потому что почти не был засыпан снегом. Мистер Пови бросился вперед.

— Вот тебе и на! Это мистер Скейлз! — проговорил мистер Пови.

— Мистер Скейлз! — воскликнула миссис Бейнс.

— Мистер Скейлз! — прошептала Софья, объятая ужасом.

Может быть, она боялась чуда. Мистер Скейлз, сидящий на крыльце их дома снежной ночью, несомненно, походил на чудо, на нечто, привидевшееся во сне, на нечто трогательное и невероятно своевременное — «в самую точку», как любят говорить в Пяти Городах. Но он был существом материальным. Много лет спустя, хорошо узнав его, Софья уже оценивала его появление на крыльце как совершенно естественный и типичный для него поступок. Истинные чудеса никогда не выглядят чудесами, а то, что на первый взгляд походит на чудо, обычно оказывается явлением весьма прозаичным.

— Это вы, миссис Бейнс? — спросил Джеральд Скейлз каким-то растерянным тоном, взглянул вверх, а потом поднялся на ноги. — Разве это ваш дом? И правда, ваш. А я понятия не имел, что сижу на вашем крыльце.

Он робко, скорее даже глуповато, улыбнулся, а женщины и мистер Пови окружили его, газовый фонарь освещал их изумленные лица. Скейлз был, конечно, очень бледен.

— Но что же случилось, мистер Скейлз? — взволнованным тоном осведомилась миссис Бейнс. — Вы нездоровы? Вы внезапно…

— Нет, нет, — беспечно ответил молодой человек. — Ничего особенного. Просто на меня только что напали вон там, — он указал на уходящую вдаль Кинг-стрит.

— Напали! — с тревогой повторила миссис Бейнс.

— Это уже четвертый известный нам случай на этой неделе! — сообщил мистер Пови. — Просто позор.

Дело в том, что из-за упадка торговли, трудностей в получении работы и плохой погоды благосостояние общества в Пяти Городах оставляло желать много лучшего. В тисках голода низшие классы вели себя неподобающим образом, несмотря на альтруистические и благородные усилия тех, кто стоял выше них на социальной лестнице, преградить путь нищете, возникшей, несомненно, по причине близорукой непредусмотрительности. Когда же (в отчаянии вопрошали стоявшие выше) низшие классы научатся откладывать на черный день? (Могли бы с тем же успехом сказать — на пасмурный или мрачный день.) Со стороны низших классов, для коих делалось все возможное, было и впрямь «очень некрасиво» убивать курочку, несущую золотые яйца! Особенно в таком благопристойном городе! Куда же все это приведет? Вот, например, мистер Скейлз, джентльмен из Манчестера, свидетель и жертва плачевного морального состояния Пяти Городов! Что подумает он о Пяти Городах? Порок и опасность служили темой разговоров в лавке всю предыдущую неделю, теперь же они воплотились в реальность.

— Надеюсь, вас не… — произнесла миссис Бейнс извиняющимся и сочувственным тоном.

— О нет! — весело перебил ее мистер Скейлз. — Мне удалось от них отбиться. Вот только локоть…

Между тем снег не прекращался.

— Заходите, пожалуйста, — предложила миссис Бейнс.

— Не хотелось бы вас беспокоить, — заметил мистер Скейлз. — Я пришел в себя и могу добраться до «Тигра».

— Непременно зайдите, хоть на минутку, — решительно заявила миссис Бейнс. Ей нужно было поддержать репутацию города.

— Вы весьма любезны, — сказал мистер Скейлз.

Внезапно дверь изнутри отворилась, и перед ними предстала Мэгги, глядевшая на них с высоты двух ступенек.

— Желаю всем вам, мэм, счастливого Нового года.

— Спасибо, Мэгги, — ответила миссис Бейнс и с чопорным видом добавила: — И тебе тоже! — А про себя подумала, что Мэгги могла бы подтвердить на деле свое пожелание счастливого Нового года, если бы постаралась в будущем «не избегать углов» при уборке и не бить столько посуды.

Софья, плохо сознавая, что делает, поднялась по ступенькам.

— Нужно пригласить мистера Скейлза встретить с нами Новый год, детка, — остановила ее миссис Бейнс.

— Хорошо, мама! — задыхаясь от волнения, согласилась Софья и стремительно спрыгнула вниз.

Мистер Скейлз приподнял шляпу и должным образом внес в нижнюю гостиную Бейнсов Новый год и уйму снега. Затем в углу у фисгармонии поднялся шум от стряхивания снега с обуви, отряхивания зонтов, плащей и ольстеров. Мэгги унесла охапку намокших от снега вещей, в том числе и галош, и получила приказ вскипятить молоко и принести сладкие пироги. Мистер Пови произнес «бр-р-р» и затворил дверь (с прокладками из фетра от сквозняков). Миссис Бейнс прибавила газ, пока он не загудел, и велела Софье поворошить угли в камине, а Констанции — зажечь второй газовый рожок.

Воцарилось всеобщее радостное возбуждение.

Безмятежное настроение было приятно нарушено (да, приятно, несмотря на ужас, вызванный нападением на локоть мистера Скейлза) одним происшествием — ко всеобщему удивлению, мистер Скейлз оказался в вечернем костюме. Никогда раньше в этом доме никто не бывал в вечернем костюме.

Лицо Софьи залилось краской и продолжало пылать, что подчеркивало живую прелесть ее красоты. От охватившего ее странного обескураживающего упоения у нее кружилась голова. Казалось, она обретается в мире нереального и неправдоподобного. Звуки доносились до нее неотчетливо, контуры вещей и людей светились, как грани призмы. Она находилась в состоянии исступленного, безрассудного, необъяснимого счастья. Исчезли все ее страдания, сомнения, отчаяние, озлобление, упрямство. Она стала такой же робкой и нежной, как Констанция. Глаза ее напоминали глаза лани, а движения очаровывали своим скромным и тонким изяществом. Констанция сидела на диване, и Софья, как бы в поисках прибежища, села на диван рядом с сестрой. Она старалась не смотреть на мистера Скейлза, но не могла отвести от него взгляд. Она была убеждена, что он самый совершенный мужчина на свете. Может быть, несколько низкорослый, но совершенный. Ей почти не верилось, что может существовать подобное совершенство. Он превосходил все ее представления об идеальном мужчине. Подобной улыбки, голоса, рук, волос никогда не существовало! Речь его лилась, как музыка! Улыбка отворяла врата рая! Для Софьи его улыбка принадлежала к тем явлениям природы, которые так прелестны, что от них хочется плакать. В этом описании чувств Софьи не только отсутствует преувеличение, но скорее присутствует излишняя сдержанность. Неповторимые особенности мистера Скейлза полностью завладели ею. Ничто не могло бы убедить ее, что среди людей существует кто-нибудь, равный ему. И именно ее твердая и глубокая уверенность в его абсолютном превосходстве окружала его нимбом невероятного и неправдоподобного, когда он сидел в качалке в гостиной ее матери.

— Я остался в городе, чтобы встретить Новый год у мистера Лотона, — рассказывал мистер Скейлз.

— О, так вы знакомы с адвокатом Лотоном! — отметила миссис Бейнс с удивлением, ибо адвокат Лотон не общался с торговыми кругами. Он обходился с ними любезно, вел их юридические дела, но к ним не принадлежал. Он был другого круга. Его друзья жили в ином мире.

— Мои родители — его старые приятели, — сказал мистер Скейлз, прихлебывая молоко, принесенное Мэгги.

— А теперь, мистер Скейлз, вы должны попробовать мои пирожки. Вы ведь знаете, что за каждый съеденный сегодня пирожок^{26}, вам прибавится один счастливый месяц, — напомнила ему миссис Бейнс.

Он поклонился.

— Я как раз шел от мистера Лотона, когда со мной приключилась беда, — и он рассмеялся.

Затем он рассказал о своей схватке с грабителями, которая, однако, тянулась недолго, потому что у противников не хватило отваги. Он поскользнулся и ударился локтем о край тротуара, мог бы сломать локоть, если бы не толстый слой снега. Нет, теперь ему не больно, наверное, это просто ушиб. Ему повезло, что злодеи не одолели его, ведь у него в записной книжке лежала крупная сумма в векселях — оплаченные счета! Он не раз думал, как было бы прекрасно, если бы торговые представители разъезжали в сопровождении собак, особенно зимой. Нет ничего лучше собаки.

— Вы любите собак? — спросил мистер Пови, который давно лелеял тайную, но неосуществимую мечту завести собаку.

— Да, — ответил мистер Скейлз, повернувшись к мистеру Пови.

— И у вас есть собака? — спросил мистер Пови.

— У меня фокстерьер — сука, — ответил мистер Скейлз, — она получила первый приз в Натсфорде^{27}, но теперь стареет.

Упоминание пола в этой комнате прозвучало как гром среди ясного неба. Мистер Пови, человек светский, сделал вид, что ничего не произошло, трепещущие локоны миссис Бейнс явно возражали против излишней грубости. Констанция притворилась, что ничего не слышала, а Софья, по понятным причинам, в самом деле ничего не слышала. Мистер Скейлз и не подозревал, что нарушил конвенцию, согласно которой у собак нет пола. Более того, он не подозревал, какой славой пользуются в городе сладкие пирожки миссис Бейнс. Он еще до прихода к миссис Бейнс съел больше сладких пирожков, чем ему хотелось, и ей не удалось вызвать у него тот восторг, который она привыкла наблюдать у всех, кто их пробовал.

Зачарованный, мистер Пови продолжил разговор о собаках, и становилось все более ясно, что мистер Скейлз, который, вместо того чтобы присутствовать в благопристойном костюме из тонкого сукна на новогодней всенощной, выезжал в вечернем платье в свет, который был знаком с сильными края сего и который держал собак неподобающего пола, не был ни обычным странствующим приказчиком, ни человеком того сорта, к какому привыкли жители Площади. Он явился из другого мира.

— У адвоката Лотона вечер закончился рано, во всяком случае, мне кажется… — запнулась миссис Бейнс.

Помолчав, мистер Скейлз ответил:

— Да, я ушел, как только пробило двенадцать. Завтра, то есть сегодня, у меня трудный день.

Для долгого визита время было неподходящее, и мистер Скейлз собрался уходить. Он признался, что ощущает слабость («неможется», — шутливо сказал он, гордясь знанием местного диалекта) и жжение в локте; в остальном он чувствует себя хорошо благодаря гостеприимству миссис Бейнс… Он, право, сам не понимает, как очутился на крыльце ее дома. Миссис Бейнс настаивала, чтобы он, если встретит по пути к «Тигру» полисмена, сообщил ему все подробности разбойного нападения, и он пообещал исполнить это.

Он откланялся с изысканной вежливостью.

— Если у меня будет свободная минутка, забегу к вам завтра утром, дабы сообщить, что я в порядке, — обратился он ко всем присутствующим.

— О, пожалуйста! — воскликнула Констанция. Безграничная наивность Констанции делала ее иногда странным образом развязной.

— Счастливого Нового года!

— Спасибо! Вам тоже! Не пропадайте.

— Вверх по Площади и первый поворот направо, — с присущей ему деловитостью сказал мистер Пови.

Говорить было больше не о чем, и гость бесшумно исчез в снежном вихре.

— Б-р-р, — пробормотал мистер Пови, закрывая дверь. И каждый подумал: «Какой странный конец года!»

— Софья, детка… — начала было миссис Бейнс.

Но Софья уже скрылась в спальной.

— Скажи ей о новой ночной сорочке, — поручила миссис Бейнс Констанции.

— Хорошо, мама.

— Не уверена, что мне так уже нравится этот молодой человек, — размышляя вслух, сказала миссис Бейнс.

— Но, мама, — возразила Констанция, — мне кажется, он очень мил.

— Он всегда избегает смотреть в глаза, — заметила миссис Бейнс.

— Ну, мне-то этого не говорите! — рассмеялась Констанция, целуя мать на ночь. — Вам просто досадно, что он не похвалил ваши пирожки. Кто-кто, а я это заметила.

— Если кто-нибудь воображает, что я намерена и дальше терпеть холод в этой мастерской, то он ошибается, — громко, так что слышала мать, заявила Софья на следующее утро и со шляпами в руках отправилась вниз — в лавку.

Она делала вид, что сердится, но этого и в помине не было. Наоборот, она была полна радости и доброжелательства ко всем окружающим. Будь она в обычном расположении духа, она приложила бы все силы, чтобы находиться вне лавки, она была бы сурова и погружена в раздумье. Поэтому ее пребывание на первом этаже и ее настроение вызвали любопытство у трех молодых мастериц, которые шили, сидя вокруг печки в середине лавки, заслоненные огромной кипой рубашечной ткани и грубого полотна, громоздившейся у входа.

Обе сестры расположились в уголке Констанции. У них под ногами лежали горячие кирпичи, на плечи были накинуты тонкие вязаные шали. Им было бы уютнее возле печи, но величие требует жертв. Погода была на редкость суровой. Окна покрылись снаружи плотными ледяными узорами, так что искусство мистера Пови в украшении витрин пропадало зря. И — редчайший случай! — двери лавки были закрыты, обычно же они бывали не просто открыты, но и несколько заслонены выставкой «дешевых товаров». Мистер Пови, посоветовавшись с миссис Бейнс, решил закрыть дверь, отказавшись от привычной выставки. Кроме того, мистер Пови, дабы немного согреть свои члены, надев кожаные рукавицы, лично помог двум поденным рабочим соскрести мерзлый снег с тротуара. Все это вместе взятое свидетельствовало точнее барометра, какой трескучий стоит мороз.

Мистер Скейлз пришел около десяти часов. Вместо того чтобы подойти к прилавку мистера Пови, он смело направился к уголку Констанции и заглянул туда поверх коробок, с улыбкой здороваясь. Обе девушки искренне обрадовались его приходу. Обе покраснели, обе рассмеялись, не сознавая, чему смеются. Мистер Скейлз сообщил, что уезжает, и забежал лишь на минутку, чтобы поблагодарить за доброту, проявленную накануне вечером, «то есть, вернее, сегодня утром». Девушки опять ответили смехом на его шутку. Речь его отличалась необыкновенной простотой. Однако им она казалась волшебно привлекательной. Вошла покупательница. Одна из мастериц поднялась с места, однако хозяйские дочери не пошевелились. Согласно этикету, принятому в лавке, хозяйским дочерям не полагалось обращать внимание на покупателей, особенно случайных, пока помощница не позовет их. В ином случае любая дама, пожелавшая купить тесьмы на один пенни, будет надеяться, что ею займется миссис Бейнс или мисс Софья, если мисс Софья на месте, что было бы нелепо.

Софья, взглянув краем глаза, обнаружила, что помощница беседует с покупательницей; потом помощница бесшумно прошла позади прилавка и приблизилась к уголку.

— Мисс Констанция, можно вас на минуточку? — тихо спросила она.

Констанция погасила улыбку, предназначенную мистеру Скейлзу, и, повернувшись, засветилась совсем иной, покровительственной улыбкой, предназначенной покупательнице.

— Доброе утро, мисс Бейнс. Холодно, не правда ли?

— Доброе утро, миссис Четтерли. Да, да. Вас, вероятно, интересуют эти… — Констанция осеклась.

Софья осталась наедине с мистером Скейлзом, ибо, для того чтобы обсудить с миссис Четтерли не могущий быть названным вслух предмет, ее сестре пришлось медленно пойти вдоль прилавка. Софья мечтала о разговоре наедине, как о чем-то чудесном и неосуществимом. Но случай ей благоприятствовал. Она осталась с ним один на один. Его красиво причесанные светлые волосы, голубые глаза и изящный рот казались ей прекраснее, чем всегда. Ничто в жизни ни разу не поразило ее так, как его благовоспитанность. И ее врожденная склонность к гордости и аристократичности, таившаяся в глубине ее натуры, воспряла и бросилась на его джентльменскую благовоспитанность, как изголодавшееся животное на пищу.

— В последний раз, когда я вас видел, — произнес мистер Скейлз каким-то незнакомым тоном, — вы сказали, что никогда не бываете в лавке.

— Как? Вчера? Разве?

— Нет, я имею в виду последний раз, когда видел вас одну, — сказал он.

— А! — воскликнула она. — Я здесь случайно.

— Вот и тогда вы сказали то же самое.

— Правда?

Что же польстило ей и пробудило ее прелестную живость — его манера держаться или суть того, что он говорил?

— Мне кажется, вы нечасто выходите из дому, — продолжал он.

— В такую-то погоду?

— Нет, вообще.

— Я хожу в церковь, — сказала она, — и за покупками с мамой. — И после краткой паузы добавила — И в библиотеку.

— Вот как. Значит, у вас здесь есть библиотека?

— Да. Уже второй год, как она существует.

— И вы там записаны? Что же вы читаете?

— Ну, разные там рассказы, повести. Я беру книгу один раз в неделю.

— Наверное, по субботам?

— Нет, — ответила она, — по средам. — И, улыбнувшись, добавила: — Обычно.

— Сегодня как раз среда, — заметил он, — вы там еще не были?

Она отрицательно покачала головой.

— Не думаю, что пойду сегодня. Слишком холодно. Вряд ли я рискну сегодня выйти.

— Вы, должно быть, очень любите читать, — сказал он.

Затем появился мистер Пови, растирая замерзшие руки в перчатках, а миссис Четтерли ушла.

— Я пойду позову маму, — объявила Констанция.

Миссис Бейнс была крайне любезна с молодым человеком. Он поведал о своем разговоре с полицейскими, которые выразили мнение, что на него напали заблудшие хенбриджские бандиты. Юные мастерицы, навострив уши, впитывали историю приключения мистера Скейлза и так разволновались, что после его ухода задали несколько вопросов мистеру Пови. Прощание с мистером Скейлзом сопровождалось бесконечными рукопожатиями, и в заключение мистер Пови выскочил вслед за ним на Площадь, чтобы добавить несколько слов относительно собак.

В половине второго, когда миссис Бейнс дремала после обеда, Софья потеплее закуталась и с книгой под мышкой прошла через лавку на улицу. Вернулась она менее чем через двадцать минут. Однако ее мать уже успела проснуться и без дела слонялась по лавке. Матери обладают сверхъестественным чутьем.

Софья с беспечным видом прошла мимо матери, отправилась в нижнюю гостиную, бросила муфту и книгу и стала на колени перед камином, чтобы согреться.

Миссис Бейнс последовала за ней.

— Ты была в библиотеке? — спросила миссис Бейнс.

— Да, мама. Ужас, какой холод.

— Удивляюсь, что ты пошла в такую погоду. По-моему, ты ходила туда по четвергам.

— Да. Но я уже прочла книгу.

— Что же ты взяла? — миссис Бейнс схватила томик, завернутый в черную клеенку.

Она схватила его с явной неприязнью. Вообще она относилась к библиотеке со скрытой враждебностью. Сама она никогда ничего не читала, кроме «Воскресенья в вашем доме», и Констанция тоже никогда ничего не читала, кроме «Воскресенья в вашем доме». На полках книжного шкафа в гостиной стояли комментарии к Священному писанию, Географический справочник Дагдейла, Лекарственный справочник Кулпеппера^{28} и сочинения Беньяна^{29} и Иосифа Флавия^{30}, а также «Хижина дяди Тома». Миссис Бейнс, оберегая благополучие дочерей, косо смотрела на все остальные печатные издания. Если бы не то, что библиотека принадлежала теперь знаменитой фирме Веджвуд^{31}, создание которой торжественно отметил полубог Гладстон^{32}, если бы не то, что библиотека со всей пышностью «вручила» первую книгу лично Главному судебному исполнителю, почтенному старцу с безупречной репутацией, миссис Бейнс, вероятно, отважилась бы запретить дочерям пользоваться библиотекой.

— Не пугайтесь, — смеясь, сказала Софья. — Это «Жизненный опыт» мисс Сьюел^{33}.

— Роман. Понятно, — заметила миссис Бейнс, бросая книгу на место.

Все злато мира, наверное, не склонило бы ни одну Софью тех времен к чтению «Жизненного опыта», но для Софьи Бейнс это скромное повествование обладало пикантностью греховного.

На следующий день миссис Бейнс велела Софье зайти к ней в спальную.

— Софья, — дрожа от волнения, сказала она, — я буду рада, если ты не станешь гулять по улицам с молодыми людьми, не имея на то моего разрешения.

Девушка залилась краской.

— Я… Я…

— Тебя видели на Веджвуд-стрит, — заявила миссис Бейнс.

— Кто это насплетничал, наверное, мистер Кричлоу? — с презрением в голосе воскликнула Софья.

— Никто не «насплетничал», — возразила миссис Бейнс.

— Но ведь могу я случайно встретить кого-нибудь на улице, не правда ли? — голос Софьи зазвенел.

— Ты отлично понимаешь, что я имею в виду, — ответила миссис Бейнс, соблюдая спокойствие.

Софья с гневом выбежала из комнаты.

«Вот, что у него называется «трудный день»! — с иронией подумала миссис Бейнс, вспомнив его слова, оставшиеся у нее в памяти. И очень смутно, с почти неуловимым беспокойством, она припомнила, что в день смерти ее мужа именно «он» находился в лавке.

В течение следующих трех месяцев беспокойство миссис Бейнс то нарастало, то убывало в зависимости от поведения Софьи. Случались дни, когда Софья была прежней Софьей — нелюбезной, неприступной, язвительной и даже необузданной. Но случались и другие дни, когда Софья, казалось, черпает радость, веселость и доброжелательность из какого-то тайного источника, из какого-то родника, природу и происхождение которого никто не мог угадать. Именно в такие дни тревога миссис Бейнс усиливалась. Ее одолевали самые нелепые подозрения, она была готова обвинить Софью в ведении тайной переписки, она видела Софью и Джеральда Скейлза охваченными пылкой и порочной любовью, она видела их в объятиях друг друга… Потом она называла себя стареющей тупицей, строящей башню из подозрений, основанных лишь на мимолетной встрече на улице и на предположении, выдумке, нелепой и неразумной идее! В крайне противоречивом характере Софьи присутствовала и некая склонность к честности и благородству. При всем том миссис Бейнс следила за получаемой почтой, а также за Софьей, ибо была не из тех женщин, какие доверяют склонности к честности и благородству, и ей нужно было увериться, что греховность Софьи, если таковая существует, не может быть взвешена на весах или тайком собрана воедино и внезапно преподнесена девушке на блюде.

И все же она бы дорого дала, чтобы заглянуть в хорошенькую головку Софьи. Увы! Если бы ей удалось совершить это, какие невиданные чудеса она бы там узрела. Какие яркие светильники в каких таинственных гротах и пещерах мозга ослепили бы ее много видевшие глаза! Софью уже несколько месяцев поддерживала неистощимая, кипучая жизненная энергия, обретенная ею за волшебные две минуты на Веджвуд-стрит. Она существовала, главным образом, благодаря пылающему огню, зажженному в ее душе встречей с Джеральдом Скейлзом на крыльце фирмы Веджвуд, когда она выходила из библиотеки с книгой «Жизненный опыт», засунутой в большую каракулевую муфту. Значит, он остался, чтобы встретиться с ней — так она и знала! «Наконец-то, — молвило ее сердце, — я, должно быть, очень красива, раз понравилась столь идеальному мужчине!» И она припомнила свое отражение в зеркале. Теперь она получила мощное подтверждение ценности и власти красоты: он, сильный мира сего, красивый и элегантный мужчина, имеющий тысячи неизвестных ей друзей и тысячи недоступных ей интересов, остался в Берсли, только чтобы встретиться с ней! Она испытывала гордость, но гордость ее тонула в море блаженства. «Я рассматривал надпись, посвященную Гладстону». «Значит, вы решились выйти из дому в обычное время!» «Разрешите узнать, какую книгу вы выбрали?» Таковы были произнесенные им фразы, похожими отвечала и она ему. Между тем подобно цветку расцвело чудо самозабвенного восторга. Она медленно шла рядом с ним по очищенным тротуарам Веджвуд-стрит, на которых лежали мраморные комочки снега, избежавшие лопаты. Они были одного роста и неотрывно смотрели друг другу в лицо. В этом и таилось все чудо. И еще в том, что шла она не по тротуару, а по неосязаемой траве рая! И еще в том, что дома отступили и расплылись, а прохожие растаяли и превратились в незаметных призраков! И еще в том, что мать и Констанция стали далекими видениями!

Что же случилось? Ничего! Самое обыкновенное событие! Извечный случай выбрал торгового агента (мог бы быть клерк или священник, но в настоящем варианте оказался торговый агент), одарил его всеми чудесными, исключительными, неправдоподобными особенностями божества и поставил его перед Софьей, чтобы добиться извечного результата. Чудо, сотворенное только для блага Софьи! Никто на Веджвуд-стрит не видел, что рядом с ней идет божество. Никто не видел ничего, кроме простого странствующего приказчика. Да, самое обыкновенное происшествие!

На углу улицы им непременно надлежало расстаться.

— До следующей встречи, — тихо сказал он. Из глаз его вырвалось пламя и зажгло в хорошенькой головке Софьи те светильники, от лицезрения которых миссис Бейнс была милосердно избавлена. Он пожал ей руку и приподнял шляпу. Представьте себе божество, приподнимающее шляпу! И он отправился восвояси на собственных ногах, совсем как обычный щеголеватый, субтильный странствующий приказчик.

А она, сопровождаемая посланцем ада, повернула на Кинг-стрит, придала лицу подобающее выражение и бесстрашно встретилась с матерью. Ее мать сначала не заметила ничего странного, ибо, вопреки распространенному мнению, матери — самые слепые создания. Софья, наивная глупышка, полагала, что ее прогулка по тротуару длиной в сто ярдов рядом с божеством не вызовет отклика! Какое заблуждение! Нет сомнения в том, что никто непосредственно божества не видел. Но щеки и глаза Софьи, наклон головы, когда душа ее устремлялась к душе божества — все это оказывалось неизмеримо более приметным, чем думала она. Сообщения, поступившие к миссис Бейнс, правда, в несколько смягченном виде из уважения к пресловутому чувству собственного достоинства матери, излечили ее от слепоты и вызвали протест в присущей ей форме: «Я буду рада, если ты не станешь гулять с молодыми людьми по улицам…» и т. д.

Когда приблизилось время нового приезда мистера Скейлза, миссис Бейнс наметила план действий, а когда сообщение о точном сроке его прибытия появилось в их почтовом ящике, она составила подробный план: во-первых, она решила сказаться больной и не показываться на люди, дабы мистер Скейлз был лишен возможности возобновить в нижней гостиной общение с ее домочадцами; во-вторых, она намекнула Констанции — конечно весьма тонко и немногословно, — что в назначенное утро ей не следует покидать лавку; в-третьих, она нашла способ растолковать мистеру Пови, что нельзя и словом обмолвиться о предстоящем приезде Джеральда Скейлза, и в-четвертых, она намеренно назначила встречи Софьи с двумя заказчицами шляп, чтобы надолго задержать ее в мастерской.

Исключив таким образом возможность опасных случайностей, она мысленно назвала себя глупой женщиной, одолеваемой нелепыми идеями. Но это не помешало ей крепко сжать губы и принять решение, что в ее семье мистеру Скейлзу делать нечего. Из вторых рук — от адвоката Пратта — она получила сведения о мистере Скейлзе. Более того, она поставила вопрос шире — почему это вообще следует разрешать юной девушке проявлять интерес к какому бы то ни было молодому человеку? Присущая ей твердая целеустремленность на этот раз сыграла с госпожой Бейнс плохую шутку, и она, как большинство людей в ее положении, неосознанно и совершенно искренне оказалась не в ладах со своей твердой целеустремленностью.

В день, когда мистер Скейлз посетил лавку, чтобы получить там заказы и деньги для фирмы Биркиншо, удача, казалось, споспешествовала хитросплетениям миссис Бейнс. Мистер Скейлз не отличался точностью, в прошлом редко случалось, чтобы он неукоснительно прибыл в срок, указанный им в уведомительном письме. Но в то утро он проявил беспримерную пунктуальность. Когда он вошел в лавку, мистер Пови, по воле случая, развешивал, стоя в дверях, немнущиеся брюки. Эти двое молодых, невысоких мужчин дружески поболтали о брюках, собаках и первом дне квартала (который только что миновал), а потом мистер Пови повел мистера Скейлза к своей конторке, стоявшей в тесном углу за высокой кипой саржи, и оплатил квартальный счет, как всегда, кредитными билетами и золотом, затем мистер Скейлз предъявил мистеру Пови для высочайшего осмотра все, что за последнее время создал Манчестер во искушение торговцев мануфактурой, а мистер Пови сделал заказ, который, если и не был опрометчивым, все же больше касался «красивого», чем «добротного». В ходе их переговоров мистер Скейлз был вынужден дважды или трижды покидать лавку, чтобы принести из тележки, приткнутой к краю тротуара, какие-то черные ящички с медными уголками. Во время этих путешествий мистер Скейлз не стал праздно озираться вокруг, дабы порадовать глаз. Даже если бы он позволил себе подобную вольность, то увидел бы лишь трех юных мастериц, которые сидели вокруг печи и что-то шили исколотыми озябшими пальцами, только начавшими отогреваться. Когда мистер Скейлз дописал заказ во всех подробностях своим пером с колпачком слоновой кости и вновь упаковал ящички, он завершил беседу в присущем толковому странствующему приказчику стиле, а именно, убедил мистера Пови, что считает его, мистера Пови, мудрым, проницательным и справедливым человеком и что мир стал бы лучше, появись в нем еще несколько ему подобных. Он осведомился, как чувствует себя миссис Бейнс, и был глубоко огорчен, узнав о ее нездоровье, но утешился заверением, что обе мисс Бейнс благоденствуют. Мистер Пови собрался было проводить идеального странствующего приказчика до двери, как в лавку одновременно вошли две покупательницы. Одна направилась прямо к мистеру Пови, и мистер Скейлз немедленно отошел в сторону, поскольку во всех лавках существует непреложный закон — даже самый известный коммерсант не должен мешать деловым переговорам с самым малоизвестным покупателем. Ради второй покупательницы Констанции пришлось выйти из своего заточения в углу. Констанция находилась там все время, но, хотя она и расслышала знакомый голос, из естественной девической скромности не позволила себе предстать пред мистером Скейлзом.

Тут-то, направляясь к двери, мистер Скейлз и увидел Констанцию, ее милый вздернутый носик и добрые, бесхитростные глаза. Она предлагала второй покупательнице подняться в мастерскую, где находилась Софья. Мистер Скейлз в нерешительности остановился на мгновение, и именно в это мгновение Констанция встретилась с ним взглядом, улыбнулась и поздоровалась кивком головы. Что еще ей было делать? Хотя она смутно помнила, что ее мать «не в ладах» с мистером Скейлзом и даже опасается его влияния на Софью, она не могла нарушить присущее ей благожелательное отношение ко всей вселенной. Кроме того, он ей нравился, он ей очень нравился, и она считала его образцом мужчины.

Он отошел от двери и направился к ней. Они обменялись рукопожатиями и тотчас вступили в разговор, потому что Констанция, сохранив всю свою скромность, потеряла, работая в лавке, стыдливость и могла болтать с кем угодно. Она украдкой пробралась к своему уголку, как в свое время это сделала Софья, а мистер Скейлз, подняв подбородок над прикрытием из коробок, охотно вступил в беседу.

Сам по себе этот разговор не содержал ничего, что могло вызвать тревогу матери, ничего, что обесценило бы предосторожности, принятые миссис Бейнс для сохранения цветущей невинности ее дочери Софьи. И все же для миссис Бейнс, ни о чем не ведающей в своей гостиной, в нем таилась опасность. Миссис Бейнс могла нисколько не бояться, что Констанцию привлечет щегольское изящество мистера Скейлза (она знала, каковы вкусы Констанции); строя свои планы, она учла все, кроме мистера Пови, а следует сказать, что она, вероятно, и не могла бы предугадать, какое воздействие окажет характер мистера Пови на сложившуюся ситуацию.

Мистер Пови, занимаясь с покупательницей, уловил, как весело улыбается Констанция мистеру Скейлзу, и это ему очень не понравилось. А когда он увидел оживленную жестикуляцию мистера Скейлза в ходе явно задушевной беседы, его огорчение перешло в ярость. Ему были свойственны приступы неудержимой, страшной ярости. При его незначительной внешности и столь же малом, как его тело, уме, при его застенчивости он был молодым человеком весьма чувствительным, обидчивым, гордым, суетным и обуреваемым мрачными страстями. Вы могли обидеть мистера Пови, даже не догадываясь об этом, и обнаружить свой проступок только тогда, когда мистер Пови в результате обиды совершал нечто весьма решительное.

Теперь причиной его ярости была ревность. После смерти Джона Бейнса мистер Пови добился многого. Он утвердил свое положение и стал во всех отношениях лицом высокопоставленным. Беда его заключалась в том, что он не умел облекать свое величие или чувство собственного величия в должную внешнюю форму. Окружающие, если бы им сказали, что мистер Пови стремится войти в семью Бейнсов, разразились бы смехом. Но они совершили бы ошибку. Смеяться над мистером Пови вообще не стоило. Одна лишь Констанция знала, на какие шаги ради нее он был способен.

Покупательница ушла, а мистер Скейлз остался. Мистер Пови получил возможность заняться разведкой. Из-за кассы он мог наблюдать за разгоряченным, веселым лицом Констанции. Она явно была увлечена беседой с мистером Скейлзом. У них был вид людей, друг другу очень близких. Они продолжали тихо болтать. Болтали они о всяких пустяках, но мистеру Пови мерещилось, что они обмениваются клятвами в верности. Он терпел наглую развязность мистера Скейлза, пока она не стала невыносимой, пока он не потерял самообладание; тогда он удалился к себе — в комнату закройщика. В состоянии исступления он замыслил хитрый ход. Ворвавшись в лавку, он остановился и произнес громко и отрывисто:

— Мисс Бейнс, матушка требует вас тотчас же к себе.

Лишь после того как он разразился этими словами, он заметил, что за время его отсутствия сюда спустилась из мастерской Софья и присоединилась к беседующим. Он ощутил, что ситуация стала менее рискованной и неприличной, но все равно был доволен, что вызвал Констанцию, а возможным последствиям значения не придавал.

Удивленные собеседники глядели на мистера Пови, стремительно покидавшего лавку. Констанции ничего не оставалось, как подчиниться приказу.

Она натолкнулась на него у двери в комнату закройщика, проходя по коридору в нижнюю гостиную.

— Где мама? В гостиной? — спросила она, ни о чем не подозревая.

Лицо мистера Пови побагровело.

— Если желаете знать, — сухо сказал он, — она вас не звала, и вы ей не нужны.

Он повернулся к ней спиной и направился в свое логово.

— А зачем же?.. — начала было она в замешательстве.

Он остановился и взглянул ей в лицо.

— А вы еще недостаточно наболтались с этим нахалом? — выпалил он со слезами на глазах.

Констанция, несмотря на неопытность в таких делах, все поняла. Она поняла все полностью и сразу. Ей следовало бы поставить мистера Пови на место. Ей следовало бы с достоинством и решительно отвергнуть нелепое и чудовищное оскорбление, которое нанес ей мистер Пови. Мистера Пови следовало бы навсегда лишить уважения и изгнать из своего сердца. Но она колебалась.

— А ведь только в прошлое воскресенье днем… — захлебываясь слезами, бормотал мистер Пови.

(Не то чтобы в воскресенье днем между ними произошло или было сказано что-нибудь определенное; они просто оказались наедине и заметили друг у друга в глазах какое-то необычное и беспокойное выражение.)

Из глаз Констанции внезапно полились слезы.

— Как вам не стыдно… — запинаясь, произнесла она.

В глазах у нее все еще стояли слезы, да и у него тоже. Поэтому не столь уж важно, что именно сказал каждый из них.

Миссис Бейнс по пути из кухни услышала голос Констанции и натолкнулась на картину, которая заставила ее промолчать. Родители иногда вынуждены хранить молчание. В лавке она обнаружила Софью и мистера Скейлза.

В тот день после обеда Софья, слишком обремененная собственными заботами, чтобы обнаружить что-нибудь необычное в отношениях между матерью и Констанцией, и ничего не знавшая о неудавшемся заговоре против нее, отправилась с визитом к мисс Четуинд, с которой сохраняла дружбу, ибо полагала, что она и мисс Четуинд представляют собой аристократию духа, а ее семья безмолвно соглашалась с этим. Отлучку из лавки она не обставила никакой таинственностью, а просто надела свой второй по красоте кринолин и отправилась в путь, готовая, если мать столкнется с ней и начнет расспросы, ответить, что идет к мисс Четуинд. Она действительно пошла к ней и приблизилась к зданию школы, стоявшему на дороге к Тернхиллу среди деревьев, сразу за заставой, ровно в четверть пятого. Поскольку ученики мисс Четуинд уходили из школы в четыре часа, а сама мисс Четуинд неизменно отправлялась на прогулку вслед за ними, Софья могла не выражать особого удивления, узнав, что мисс Четуинд нет дома. Она и не рассчитывала ее застать.

Она повернула направо и пошла по боковой дороге, которая начиналась у заставы и вела к двум шахтерским поселкам под названием Болотный кустарник и Рыжая корова. Сердце у нее выскакивало от страха, когда она начала свой путь, ибо она совершала ужасный поступок. Больше всего ее, вероятно, пугала собственная неслыханная смелость. Она испытывала не свойственное ей чувство тревоги, которое вызывало странное, мимолетное ощущение нереальности.

Утром она услышала из мастерской голос мистера Скейлза — голос, от отдаленного, неясного звука которого у нее по спине забегали мурашки. Она встала на прилавок у окна, чтобы лучше видеть, что делается внизу у входа; таким образом ей удалось различить багаж на тачке и дно цилиндра мистера Скейлза, который вышел из дома, чтобы взять привлекательные для мистера Пови товары. Она могла бы спуститься в лавку, ибо этому ничто не препятствовало: прошло уже три месяца, как имя мистера Скейлза даже не упоминалось в доме, и ее мать, видимо, забыла о пустячном эпизоде в день Нового года, но у нее не хватало сил сойти с лестницы! Она подошла к лестничной площадке и взглянула через перила, но двинуться дальше не смогла. В течение почти ста дней те прежние светильники ярко сияли у нее в мозгу, а теперь вернулся сам светоносец, но ноги не несли ее к нему навстречу; настал момент, ради которого она жила, но словить его у нее не было сил! «Почему я не иду вниз?» — спрашивала она себя. «Неужели я боюсь встретиться с ним?»

Покупательница, направленная к ней Констанцией, вырвала у нее из жизни целых десять минут, примеряя шляпы, а она истово молилась, чтобы мистер Скейлз не ушел, и убеждала себя, что он не может уйти, даже не осведомившись о ней. Разве она не считала дни все эти три месяца? Когда покупательница удалилась, Софья последовала за ней вниз и увидела мистера Скейлза, болтающего с Констанцией. К ней тотчас же вернулось все ее самообладание, и она присоединилась к ним с довольно язвительной улыбкой на устах. После того как мистер Пови столь странным образом извлек Констанцию из ее уголка, тон мистера Скейлза изменился и привел ее в волнение, в нем ей слышалось: «Вы есть вы, существуете, вы и отдельно — вся остальная вселенная!» Значит, он не забыл, она жила у него в сердце. В течение трех месяцев она не оставалась лишь жертвой собственных мечтаний! Она увидела, как он кладет сложенный листок белой бумаги на ребро верхней коробки и щелчком сбивает его вниз — к ней. Она залилась краской и не смогла промолвить ни слова… Значит, он приготовил эту записку заранее на тот случай, если сможет передать ей! Эта мысль была упоительна, но вселяла ужас.

— Я правда должен идти, — сказал он, запинаясь от волнения, и с этим ушел. А она сунула записку в карман передника и поспешно удалилась. Повернув на лестницу, она не обратила внимания на то, что около кассы, которая возвышалась над лавкой, как корабельная рубка, стоит ее мать. Она, задыхаясь, изо всех сил мчалась в спальную…

«Я скверная девчонка! — говорила она себе совершенно искренне, двигаясь к месту свидания. — Мне просто снится, что я встречусь с ним. Правдой это быть не может. Есть еще время вернуться. Если я вернусь, я спасена. Я просто пришла к мисс Четуинд, а ее не оказалось дома, тут ничего не скажешь. Но если я пойду дальше, если меня увидят! Какая глупость, если я пойду дальше!»

Но она шла вперед, побуждаемая, среди прочего, безмерным любопытством и тщеславием, которые разбудил в ней самый факт получения записки. В это время у них строили окружную железную дорогу, и между Берсли и Тернхиллом работали сотни землекопов. Когда она подошла к новому мосту над прорытым рвом, он уже был там, как и обещал в записке.

Они оба очень нервничали, сдержанно поздоровались, словно встретились в этот день впервые. О его записке и ее отклике на нее не было произнесено ни слова. К ее приходу они отнеслись как к главному событию во всей цепи обстоятельств, которое не следует обсуждать. Софья не могла скрыть смущения, но это смущение только обостряло мучительное очарование ее красоты. На ней была твердая шляпка с приподнятой вуалью — последний крик весенней моды в Пяти Городах; ее лицо порозовело от свежего ветра, глаза сверкали под темной шляпкой, и даже резкие цвета ее викторианского платья — зеленый и малиновый — не могли испортить свежесть этих щечек. Потупившись и нахмурившись, она становилась еще прелестней. Чтобы встретить ее, он спустился по глинистому склону с недостроенного кирпичного моста; обменявшись приветствиями, они застыли на месте — он устремил взгляд на горизонт, а она — на желтую глину, окаймлявшую его башмаки. Встреча оказалась столь же далекой от возвышенных представлений Софьи, сколь далек Манчестер от Венеции.

— Значит, это и есть новая железная дорога! — сказала она.

— Да, — отозвался он. — Это ваша новая железная дорога. Ее лучше видно с моста.

— Но там ужасно грязно, — возразила она, надув губки.

— Немного подальше совсем сухо, — заверил он ее.

С моста им неожиданно открылось зрелище свежевырытого длинного рва, в нем суетливо копошились сотни людей, подобно мухам в широкой ране. Слышался нескончаемый стук кирок, напоминающий приглушенную дробь града, а на некотором расстоянии оттуда крошечный локомотив тащил за собой вереницу крошечных вагончиков.

— Вот они какие, эти землекопы! — пробормотала она.

Слухи об ужасающем поведении землекопов в Пяти Городах дошли даже до нее: они пьют и сквернословят по воскресеньям, их лачуги и домишки — это просто берлоги, пользующиеся самой дурной славой, они — бич богобоязненного и благопристойного округа! Они с Джеральдом Скейлзом смотрели вниз на этих опасных хищников в желтых плисовых штанах и рубашках с распахнутым воротом, обнажавшим волосатую грудь. Они оба, несомненно, думали, как неприятно, что железная дорога не может быть создана без помощи таких отталкивающих и грязных животных. Они наблюдали их с высоты своей изысканной благовоспитанности и сознавали, как сильна притягательность столь же изысканных манер. У землекопов манеры были таковы, что даже смотреть на них она не могла, а Джеральд Скейлз не мог разрешить ей смотреть на них без краски стыда. Зардевшись, они оба отвернулись и начали подниматься по пологому склону. Софья совсем уж не понимала, что с ней происходит. В течение нескольких минут она ощущала такую беспомощность, как будто находилась с ним в воздушном шаре.

— Я рано закончил работу, — сказал он и самодовольно добавил, — по правде говоря, день у меня прошел очень удачно.

Софья несколько успокоилась, узнав, что он не пренебрег своими обязанностями. Кокетничать со странствующим приказчиком, который хорошо справился со своей работой за день, казалось менее шокирующим, чем заигрывать с человеком нерадивым, при сравнении первое выглядело вполне благопристойно.

— Это, должно быть, очень интересно, — сдержанно сказала она.

— Что, мои дела?

— Да. Всегда бывать в новых местах и все такое.

— В известном смысле это так, — рассудительно признал он. — Но должен сказать, что гораздо приятнее побывать в Париже.

— О, вы бывали в Париже?

— Жил там почти два года, — небрежно ответил он, а потом, посмотрев на нее, добавил, — разве вы не заметили, что я никогда не приезжаю сюда надолго?

— Я не знала, что вы были в Париже, — уклонилась она от ответа.

— Я ездил туда, чтобы основать нечто вроде агентства для Биркиншо.

— Вы, наверное, отменно говорите по-французски?

— Конечно, нужно уметь говорить по-французски, — сказал он. — Гувернантка занималась со мной французским еще в детстве — дядя меня заставлял, но в школе я почти все забыл, а в университете вообще ничему не научишься, во всяком случае, очень немногому! И уж никак не французскому.

Она была потрясена. Он оказался гораздо более важной персоной, чем она предполагала. Ей никогда не приходило в голову, что странствующие приказчики должны посещать университет, чтобы завершить свое мудреное образование. Ну, а уж Париж! Париж был для нее не чем иным, как хрупкой, невероятной, недостижимой мечтой. А он там побывал! Он был окутан облаком славы. Он был героем, сверкающим ослепительным блеском. Он явился к ней из другого мира. Он был ниспосланным ей чудом. Чудо было слишком дивным, чтобы в него можно было поверить.

Она — с ее однообразной жизнью в лавке! И он — элегантный, блестящий, то и дело приезжающий из дальних городов! И вот они бок о бок шагают по дороге к холмам Болотного кустарника! Ничего подобного в рассказах мисс Сьюел не найдешь.

— Ваш дядя… — неуверенно начала она.

— Да, мистер Болдеро. Он компаньон в фирме Биркиншо.

— Ах, вот как!

— Вы не слыхали о нем? Он знаменитый уэслианец.

— Да, да, — сказала она. — Когда у нас здесь собирался съезд уэслианцев, он…

— Он всегда очень деятелен на съездах, — заметил Джеральд Скейлз.

— Я не знала, что он связан с фирмой Биркиншо.

— Он, конечно, не работающий компаньон, — объяснил мистер Скейлз, — но он хочет, чтобы я занялся этим делом. Я должен досконально его изучить. Теперь вам будет понятно, почему я служу разъездным агентом.

— Ясно, — сказала она, потрясенная до самой глубины.

— Я сирота, — продолжал Джеральд. — Дядя Болдеро взял меня к себе, когда мне было три года.

— Ясно, — повторила она.

Ее удивляло, что мистер Скейлз уэслианец, как и она. Ей почему-то казалось, что он должен принадлежать англиканской церкви. Но ее представления об уэслианстве, как, впрочем, и о многих других материях, были весьма ограниченными.

— Теперь расскажите о себе, — предложил мистер Скейлз.

— Но мне о себе нечего рассказать! — воскликнула она.

Восклицание было совершенно искренним. Откровения мистера Скейлза не только взволновали, но и обескуражили ее.

— Во всяком случае, вы самая прелестная девушка из всех, кого мне довелось встречать, — сказал мистер Скейлз с подчеркнутой любезностью и воткнул трость в рыхлую землю.

Она покраснела и промолчала.

Они безмолвно продолжали путь, и каждый из них задавал себе вопрос, что может произойти дальше.

Вдруг мистер Скейлз остановился у полуразрушенного низкого кирпичного колодца.

— Думаю, это старая шахта, — сказал он.

— Да, я тоже так думаю.

Он поднял довольно большой камень и подошел к стене.

— Осторожно! — предостерегла она.

— А, ничего, — беспечно ответил он. — Давайте послушаем. Подойдите сюда и послушайте.

Она неохотно подчинилась, а он перебросил камень через грязную разрушенную стену, которая по высоте доходила примерно до его шляпы. Две-три секунды ничего не было слышно. Потом эхо донесло слабый рокот из глубины шахты. А в воображении Софьи возникли страшные призраки шахтеров, обреченных на вечные скитания по подземным переходам далеко, далеко внизу. Шум падающего камня открыл для нее тайные ужасы земли. Один вид стены вызывал у нее безотчетный страх.

— Как странно, — тоже с некоторым испугом в голосе сказал мистер Скейлз, — что шахту оставили в таком виде! Думаю, она очень глубокая.

— Некоторые бывают очень глубокие, — дрожа, произнесла она.

— Хочу заглянуть туда, — сказал он и ухватился рукой за верхний край стены.

— Отойдите! — крикнула она.

— Ничего! — повторил он успокаивающим тоном. — Стена тверда как скала. — Он слегка подпрыгнул и заглянул через край.

Она громко вскрикнула. Мысленным взором она увидела его на глубоком дне шахты искалеченным и тонущим. Казалось, земля разверзлась у нее под ногами. Ее охватила ужасная слабость. Она вновь вскрикнула. Никогда не представляла она себе, что жизнь может превратиться в такое страдание.

Он соскользнул со стены и повернулся к ней.

— Дна не видно! — сказал он. Потом, заметив ее искаженное лицо, он с покровительственной мужской улыбкой подошел к ней поближе.

— Глупенькая малышка! — ласково и с нежностью произнес он, вложив в эти слова всю силу своего обаяния.

Он сразу ощутил, что неправильно оценил возможные результаты своего поступка. Ее испуг мгновенно превратился в гневную обиду. Она с высокомерным видом отступила назад, как если бы он в самом деле намеревался прикоснуться к ней. Неужели он воображает, что раз она случайно пошла с ним на прогулку, он имеет право фамильярно обращаться с ней, поддразнивать ее, называть «глупенькой малышкой» и так близко заглядывать ей в лицо? Его вольности немедленно вызвали в ней неистовое возмущение.

Она отвернулась от него, предоставив ему возможность лицезреть ее гордо выпрямленную спину, подрагивающую от возмущения голову, гневно развевающиеся юбки, и, не сказав ни слова, стремительно, почти бегом отправилась в обратный путь. Он же был так потрясен столь неожиданным ее поведением, что сначала не двинулся с места, а просто стоял, глядя ей вслед и сознавая всю глупость своего положения.

Вскоре она услышала, что он ее догоняет. Она была слишком горда, чтобы остановиться или даже замедлить шаг.

— Я совсем не хотел… — пробормотал он, следуя за ней.

Она и виду не показала, что слышит.

— Мне, наверное, следует извиниться, — сказал он.

— Не сомневаюсь, что следует, — гневно ответила она.

— Вот я и прошу прощения! — проговорил он. — Остановитесь хоть на минутку.

— Буду вам благодарна, если вы оставите меня в покое, мистер Скейлз. — Она замолкла, обожгла его неприязненным взглядом и двинулась вперед. Душа ее разрывалась на части, ибо не смогла заставить ее остаться с ним, улыбнуться ему, простить и вызвать ответную улыбку.

— Я напишу вам, — крикнул он с холма ей вдогонку.

Она продолжала свой путь, эта смешная девочка. Но муки, которые она перенесла, когда припала к ненадежной стене, не были смешными, как не были смешны ни мрачный вид шахты, ни сильнейшее негодование, когда он не подчинился ей, забыв, что она королева. Для нее вся эта сцена выглядела высокой трагедией. Вскоре она перешла мост, но это была уже не та, не прежняя Софья! Таков был конец этого невероятного происшествия.

Подойдя к заставе, она вспомнила о матери и Констанции. Она совершенно забыла о них, и на некоторое время они перестали для нее существовать.

— Ты уходила, Софья? — спросила миссис Бейнс у появившейся в нижней гостиной Софьи. Софья поспешно сбросила шляпу и пелерину в комнате закройщика, боясь, что опоздает к чаю, но на волосах и щеках оставались следы мартовского ветра. Миссис Бейнс, явно располневшая, сидела в качалке с журналом «Воскресенье в вашем доме» в руках. Стол был накрыт к чаю.

— Да, мама. Я заходила к мисс Четуинд.

— Хотелось бы, чтобы ты, когда уходишь, сообщала мне.

— Я перед уходом повсюду искала вас.

— Нет, не искала, я ведь не выходила отсюда с четырех часов… Не нужно так говорить со мной, — сказала миссис Бейнс более мягким тоном.

В этот день миссис Бейнс испытывала долгие страдания. Она понимала, что находится в раздраженном, нервном состоянии, и поэтому с присущей ей мудростью повторяла себе: «Я должна следить за собой. Нельзя давать волю нервам». Она считала, что ведет себя разумно. Она не догадывалась, что ее выдает каждый жест; ей не приходило в голову, что больше многого другого людей раздражает вид человека, который из высоких побуждений пытается быть добрым и терпеливым в обстоятельствах, кои сам он считает чрезвычайно тревожными.

Мэгги с чайником и горячими гренками в руках еле-еле взобралась по лестнице из кухни, и у Софьи появился повод промолчать. Софья тоже перенесла много страданий, страданий мучительных, и в этот момент ее юная душа была отягощена истинной трагедией, какой она еще никогда не испытывала. Ее отношение к матери слагалось наполовину из страха, наполовину из непокорности; его можно было бы определить той фразой, которую она то и дело повторяла про себя по пути домой: «Не убьет же меня мама!»

Миссис Бейнс отложила журнал в голубой обложке и повернула качалку к столу.

— Можешь налить чай, — сказала миссис Бейнс.

— А где Констанция?

— Она не совсем здорова и прилегла.

— Что-нибудь не в порядке?

— Нет.

Эти сведения не соответствовали действительности. Почти все было не в порядке у Констанции, которая в этот день была просто неузнаваема. Но миссис Бейнс не намеревалась обсуждать с Софьей сердечные дела ее сестры. Чем меньше говорить с Софьей о любви, тем лучше! И без того Софья достаточно возбудима!

Они сидели по обе стороны камина лицом друг к другу — величественная матрона, в черном корсаже, тяжело нависшем над столом, с круглым лицом, покрытым складками и морщинами за долгие годы радостей и разочарований. И напротив нее — юная стройная девушка, такая свежая, непорочная и неопытная, такая трогательная в своей наивности, но обреченная стать жертвой всепожирающего Времени! Обе с рассеянной поспешностью ели горячие гренки в полном молчании, погруженные в свои думы, огорченные, но внешне беспечные.

— А что говорила мисс Четуинд?

— Ее не было дома.

Это было страшным ударом для миссис Бейнс, и ее подозрения относительно Софьи, отодвинутые на задний план непреложными фактами, связанными с Констанцией, вырвались вперед и стали метаться, как тигр в клетке.

И все же миссис Бейнс решила вести себя спокойно и осторожно.

— Вот как! В котором часу ты пришла к ней?

— Не знаю. Наверное, около половины пятого. — Софья быстро выпила свой чай и встала. — Сказать мистеру Пови, что он может прийти?

(Мистер Пови обычно пил чай после хозяев дома.)

— Да, если ты побудешь в лавке, пока я приду. Зажги-ка газ.

Софья достала из вазы на камине вощеный фитиль, сунула его в огонь и зажгла газ, вспыхнувший с легким хлопком в своей хрустальной обители.

— Что это за глина у тебя на ботинках, дитя мое? — спросила миссис Бейнс.

— Глина? — повторила Софья, растерянно глядя на свои ботинки.

— Да, — подтвердила миссис Бейнс. — Похоже на мергель. Где это ты побывала?

Она допрашивала дочь холодным и непроизвольно враждебным тоном, глядя на нее снизу вверх сквозь очки в золотой оправе.

— Должно быть, налипла по дороге, — ответила Софья и поспешила к двери.

— Софья!

— Да, мама.

— Закрой дверь.

Софья с неохотой прикрыла дверь.

— Иди сюда.

Софья покорилась, понурив голову.

— Ты обманываешь меня, Софья, — сказала миссис Бейнс с гневной торжественностью. — Где ты была сегодня днем?

Софья постукивала ногой по ковру.

— Я нигде не была, — угрюмо пробормотала она.

— Ты видела молодого Скейлза?

— Да, — решительно ответила Софья, бросив на мать дерзкий взгляд. «Не убьет же она меня. Не убьет же она меня», — шептал ей внутренний голос. На ее стороне молодость и красота, а ее мать лишь толстая женщина средних лет. «Не убьет же она меня», — повторял дрожащий, но безжалостно высокомерный внутренний голос девочки, не раз получавшей в зеркале подтверждение своей красоты.

— Каким образом ты с ним встретилась?

Молчание.

— Софья, ты ведь слышала, что я говорю!

Опять молчание. Софья, опустив голову, глядела в стол. («Не убьет же она меня».)

— Если ты будешь упрямиться, я буду вынуждена предположить самое ужасное, — заявила миссис Бейнс.

Софья хранила молчание.

— Безусловно, — возобновила разговор миссис Бейнс, — если ты намерена дурно себя вести, тебе не смогут помешать ни мать, ни кто-нибудь другой. Но кое-что я могу сделать, и сделаю… Хочу предупредить тебя, что юный Скейлз — негодный человек. Мне о нем все известно. За границей он вел себя необузданно, и если бы его дядя не был компаньоном в фирме Биркиншо, его бы ни за что туда вновь не взяли. — Пауза. — Надеюсь, ты в один прекрасный день станешь счастливой женой, но пока ты еще не доросла до того, чтобы встречаться с молодыми мужчинами, и я ни в коем случае не допущу, чтобы ты продолжала знакомство со Скейлзом. Этого я не потерплю. Впредь ты выходить из дому одна не будешь. Понятно?

Софья хранила молчание.

— Надеюсь, завтра утром ты будешь в лучшем расположении духа. В ином случае я приму суровые меры. Ты полагаешь, что можешь сопротивляться мне, но ты еще никогда в жизни так не ошибалась. Я не желаю тебя больше видеть. Позови мистера Пови и вели Мэгги принести свежего чаю. Из-за тебя я почти рада, что твой отец умер, пусть даже так, как это произошло. Во всяком случае, он избавлен от всего этого.

Слова «…пусть даже так, как это произошло» испугали Софью. Они свидетельствовали, что миссис Бейнс, хотя великодушно и не касалась этой темы в разговорах с Софьей, знала совершенно точно, при каких обстоятельствах умер ее муж. Софья удалилась перепуганная и устрашенная, но при этом ее не оставляла мысль: «Она не убила меня. Я приняла решение молчать и выполнила его».

Вечером, когда Софья, сидя в лавке, аккуратно и безотрывно занималась шитьем шляп, ее мать тайно рыдала на втором этаже, а Констанция все еще пряталась на третьем, она, Софья, вновь пережила сцену у старой шахты, но пережила ее по-иному — признала, что была неправа, инстинктивно ощутила, что проявила глупое недоверие к любви. Пока Софья сидела в лавке, она держала себя и разговаривала согласно принятым здесь правилам поведения, превращаясь из наивного ребенка во взрослую восхитительную женщину. Когда входили покупатели и молодые мастерицы, в соответствии с установленным в лавке порядком, прибавляли газ в центральном светильнике, нельзя было понять, как это они при полном свете не видели сверкавшие в душе очаровательной мисс Бейнс слова: «Вы самая прелестная девушка из всех, кого мне довелось встречать» и «Я напишу вам». Молодые мастерицы имели собственное мнение как о Констанции, так и о Софье, но истина, во всяком случае в отношении Софьи, лежала за пределами полета их фантазии. Когда пробило восемь часов, лавка опустела и она приказала накрыть все чехлами, им и в голову не могло прийти, что она размышляет в это время о доставке почты и строит планы, как завладеть утренними письмами раньше мистера Пови.

В июне из Экса прикатила тетушка Гарриет, чтобы провести несколько дней со своей младшей сестренкой — миссис Бейнс. Железную дорогу между Эксом и Пятью Городами еще не открыли, но даже если бы она уже действовала, тетушка Гарриет скорее всего ею бы не воспользовалась. Она издавна ездила из Экса в Берсли одним и тем же способом — в нанятом из конюшни Братта небольшом экипаже, которым правил возница, хорошо понимавший значительность персоны и особенности натуры тетушки Гарриет.

Миссис Бейнс еще больше располнела, и теперь тетушка Гарриет лишь незначительно превосходила ее в этом отношении. Но духовное превосходство старшей сестры все еще сохранялось. Обе внушительные вдовы разместились в спальной миссис Бейнс, где проводили много времени в долгих приглушенных беседах, после которых миссис Бейнс обретала вид человека, озаренного светом нового знания, а тетушка Гарриет — вид человека, одарившего этим светом другого. Эта пара держалась все время вместе — в лавке, мастерской, гостиной, кухне, а также вне дома, и называли они друг друга только словом «сестра» — «сестра». Повсюду звучало «сестра», «моя сестра», «твоя дорогая матушка», «твоя тетушка Гарриет». Они относились друг к другу, как к непогрешимому источнику мудрости и хорошего вкуса. Благопристойность сопровождала их с утра до вечера. Вся Площадь тревожно корчилась, как будто око божье было направлено исключительно на нее. Обеды в гостиной превратились в торжественные трапезы, на столе, покрытом самой нарядной скатертью, сверкало ценнейшее серебро, но оживление и непринужденность, казалось, исчезли. (Я употребил слово «казалось», ибо нет сомнения, что тетушка Гарриет вела себя непринужденно, и выпадали минуты, когда она, возможно, считала, что вносит оживление в общество, но это оживление было еще безотраднее, чем ее суровость.) Младшее поколение сделалось подавленным, угнетенным и безжизненным под гнетом тяжеловесных вдов.

Мистер Пови не относился к тем, кого легко раздавить какой бы то ни было тяжестью, и то, что удалось согнуть даже его, послужило еще одним бесспорным доказательством сноровки обеих вдов, которые в самом деле проехались по мистеру Пови, как дорожный каток, с равнодушным безразличием настоящих катков, раздавивших на дороге некий предмет, даже не ощутив толчка. Мистер Пови ненавидел тетушку Гарриет, но, лежа раздавленным на дороге, как мог он восстать против нее? Он все время ощущал, что тетушка Гарриет оценивает его и сообщает результаты своих соображений сестре во время их частых свиданий в спальной. Он понимал, что она знает о нем все, знает даже о его слезах в тот раз. Он сознавал, что никак не сможет ублаготворить тетушку Гарриет, что идеальное исполнение своего долга с его стороны производит на нее не большее впечатление, чем нежное прикосновение — на маховик дорожного катка. На Констанцию, милую Констанцию, тоже посматривали с неодобрением. В тетушкином отношении к Констанции не было ничего такого, за что можно было ухватиться, и в нем явно присутствовало нечто такое, за что нельзя было ухватиться — намек, подстрекательство, подозрение, которые осторожно внушали Констанции: «Смотри, чтобы, не ровен час, ты не породнилась с блудницей в пурпурной одежде»^{34}.

Софью баловали. Софью можно было шаловливо ударить наперстком, когда тетушка Гарриет подрубала тряпки для пыли (потому что эта пожилая дама могла и тряпку вознести до уровня своего величия). Софью дважды назвали «моей крошкой-бабочкой». Софье даже доверили отделку новой летней шляпки для тетушки Гарриет. Тетушка Гарриет полагала, что Софья излишне бледна. С каждым днем тетушка Гарриет все сильнее подчеркивала бледность Софьи, пока тема бледности Софьи не превратилась в символ веры, который вы вынуждены были признать под страхом отлучения. Потом наступил день, когда тетушка Гарриет, глядя на Софью, тоном сочувствия, как и положено преданной тете, изрекла: «Как жаль, что дитя не может переменить обстановку». А миссис Бейнс, тоже пристально глядя на Софью, подтвердила: «Да, как жаль».

А на другой день тетушка Гарриет сказала:

— Хотелось бы знать, пожелает ли малышка Софья поехать со мной и недолго пожить в обществе старой тети.

Этого Софья желала меньше всего на свете. В ярости девушка поклялась себе, что не поедет, что ее туда ничем не заманишь. Но она запуталась в сетях семейной благопристойности. Как бы она ни старалась, изобрести повод для отказа было невозможно. Сказать тетке, что ей просто не хочется ехать, она, конечно, никак не могла. Она была способна на отчаянные поступки, но не на такой. А затем начались сложные приготовления тетушки Гарриет к отъезду. Тетушка Гарриет всегда все усложняла. Кроме того, ее нельзя было торопить. За трое суток до отъезда она принималась укладывать чемодан, но сначала Мэгги должна была обтереть его влажной тряпкой под надзором и руководством тетушки Гарриет. И следовало написать хозяину конюшни в Эксе, а также — ее слугам в Эксе, и взвесить и обдумать виды на погоду. Тем или иным образом, но к моменту завершения всей подготовки стало без слов понятно, что Софья должна сопровождать свою добрую тетушку, чтобы окунуться вместе с ней в бодрящий, напоенный ароматом вереска воздух Экса. В Эксе нет дыма! В Эксе нет духоты! Но зато есть привольное существование в уважаемом городке с низким показателем смертности и знаменитым пейзажем! «Ты уже сложила свои вещи, Софья?» Нет, она еще не сложила. «Что ж, я помогу тебе».

Невозможно устоять перед натиском такой тяжеловесной особы, как тетушка Гарриет! Этот натиск непреоборим!

Наступил день отъезда, и во всем доме поднялась суматоха. Обед подали на четверть часа раньше, чем обычно, чтобы тетушка Гарриет вовремя поспела в Экс к чаю. Три изумительных муслиновых фартука были царственным жестом вручены Мэгги. Чемодан и баул спустили вниз, и в нижней гостиной послышался запах черных лайковых перчаток. Вот-вот должен был подкатить экипаж, и он прибыл («На Блейдена всегда можно положиться», — сказала тетушка Гарриет). Дверь отворили, и Блейден на онемевших ногах спустился с козел и приложил руку к шляпе перед тетушкой Гарриет, заполнившей собой весь дверной проем.

— Вы покормили лошадей в дороге, Блейден? — спросила она.

— Да, мэм, — успокаивающим тоном ответил он.

Блейден и мистер Пови вынесли чемодан и баул, а Констанция, нагруженная свертками, заталкивала их в углы экипажа соответственно указаниям тетушки; все это походило на погрузку судна.

— Ну, голубчик мой, Софья! — позвала миссис Бейнс стоявшую наверху дочь. И Софья медленно спустилась вниз по лестнице. Миссис Бейнс собралась было поцеловать ее, но Софья взглядом остановила ее.

— Не думайте, что я не понимаю, почему вы отсылаете меня прочь! — сверкнув очами, воскликнула Софья сурово и яростно. — Я ведь не слепая! — Она поцеловала мать, но это было лишь высокомерное прикосновение. Повернувшись, чтобы выйти, она добавила. — Дайте хоть Констанции возможность поступать так, как она хочет!

Таково было единственное ее горькое примечание к этому эпизоду, но в него она вложила всю глубину горечи, накопившейся за долгие тревожные ночи.

Миссис Бейнс подавила вздох. Этот взрыв, конечно, расстроил ее. Она так надеялась, что гладкое течение событий не будет нарушено.

Софья выскочила из дома. Все окружающие, в том числе и несколько мальчишек, затаив дыхание наблюдали, как тетушка Гарриет после величественного прощания стала на ступеньку экипажа и втиснулась через дверцу внутрь; этот процесс напоминал продевание в иголку слишком толстой нитки. Когда она расположилась в экипаже, ее кринолин тут же раздулся и занял собою все свободное пространство. За ней проворно в экипаж вскочила Софья.

Когда, после надлежащих процедур, экипаж отъехал, миссис Бейнс вновь вздохнула, но теперь уже с облегчением. Сестры одержали победу. Она может ждать неминуемого прибытия мистера Джеральда Скейлза совершенно спокойно.

Странные слова Софьи «Дайте хоть Констанции возможность поступать так, как она хочет» растревожили миссис Бейнс сильнее, чем ей показалось на первых порах. Они докучали ей, как осенние мухи. Об истории с Констанцией она никому не рассказала, за исключением, конечно, миссис Мэддек. Она чутьем понимала, что если отнесется снисходительно к сердечным треволнениям старшей дочери, то окажется несправедливой по отношению к младшей, и вела себя соответствующим образом. В то памятное утро, когда мистером Пови овладела ревность, ей удалось, пусть временно, погасить пожар, засыпать его и спрятать его следы, и с тех пор не было произнесено ни слова о душевном состоянии Констанции. Из-за грозившей со стороны мистера Скейлза опасности сердечные дела Констанции были отодвинуты на задний план, как вопрос, с которым можно повременить, так откладывают починку белья, когда неподалеку происходит землетрясение. Миссис Бейнс была уверена, что Констанция не проболталась Софье относительно мистера Пови. Констанция, хорошо знавшая свою мать, обладала слишком сильным здравым смыслом и слишком тонким чувством благопристойности, чтобы пойти на это, и все же Софья воскликнула: «Дайте хоть Констанции возможность поступать так, как она хочет!» Неужели отношения между Констанцией и мистером Пови стали общим достоянием? Неужели молодые мастерицы обсуждают их?

Молодые мастерицы несомненно обсуждали их, но не в лавке, где всегда присутствовал кто-нибудь из интересующей их пары или сама миссис Бейнс, а в каком-нибудь другом месте. В свободные минуты они обсуждали некоторые детали: как она посмотрела на него сегодня, как он покраснел и прочее до бесконечности. Однако миссис Бейнс полагала, что знает обо всем только она одна. Такова сила укоренившегося заблуждения — мол, твои дела, а особенно дела твоих детей, загадочным образом отличаются от дел других людей.

После отъезда Софьи миссис Бейнс во время ужина наблюдала за дочерью и своим управляющим с любопытством и некоторой подозрительностью. Они работали, разговаривали и ели с таким видом, как будто миссис Бейнс не застала их обоих в слезах, когда зашла в комнату закройщика. Они вели себя самым обычном образом. Казалось, они никогда не слышали слова «любовь», даже произнесенного шепотом. Ложь под этой благопристойностью не крылась, ибо Констанция никогда не лгала. И все же миссис Бейнс испытывала угрызения совести. Вокруг царил порядок, но, несмотря на это, она чувствовала, что должна что-то сделать, что-то выяснить, что-то решить. Ей следовало бы, во исполнение своего долга, отвести Констанцию в сторонку и сказать: «Послушай, Констанция, мне теперь стало полегче на душе, поэтому скажи мне честно, что происходит между тобой и мистером Пови. Я не могу понять, что означала эта сцена в комнате закройщика. Скажи мне». В таком духе следовало бы ей поговорить с дочерью. Но она не могла. В этой энергичной женщине не осталось необходимой для такого поступка энергии. После тяжких волнений, связанных с Софьей, ей нужен был покой, только покой, пусть он окажется даже проявлением трусости или самообольщения. Ее душа жаждала мира, но обрести мир ей не удалось.

В первое воскресенье, после отъезда Софьи, мистер Пови не пошел утром в церковь и не счел нужным объяснить свое необычное поведение. Он позавтракал с аппетитом, но у него во взгляде было нечто странное, несколько обеспокоившее миссис Бейнс, ибо она не могла уловить или распознать это нечто. Когда они с Констанцией вернулись из церкви, мистер Пови играл на фисгармонии «Древнюю скалу» — тоже явление из ряда вон выходящее! Важнейшая часть обеда состояла из ростбифа и йоркширского пудинга, причем пудинг был подан до мясной перемены. Миссис Бейнс ела и то и другое с охотой, потому что любила эти блюда и после проповеди всегда бывала голодна. Она хорошо справилась и с чеширским сыром. После трапезы она намеревалась соснуть в гостиной. По воскресеньям после обеда она непременно старалась подремать в гостиной, и почти всегда ей это удавалось. Обычно дочери сопровождали ее от стола к креслу, а потом либо «устраивались» подобным же образом, либо, заметив постепенное погружение величественных форм в глубь кресла, на цыпочках покидали комнату. Миссис Бейнс с удовольствием предвкушала воскресный послеобеденный сон.

Констанция прочла молитву, которая в данном случае звучала так:

«Возблагодарим Господа за хороший обед. Аминь», и добавила: — Мама, мне нужно подняться в мою комнату. — («Мою» комнату потому, что Софья была далеко.)

И она убежала, совсем как девочка.

— Но, детка, не надо так спешить, — сказала ей вдогонку миссис Бейнс, звоня в колокольчик и поднимаясь с места.

Она надеялась, что Констанция вспомнит обычный ритуал отхода ко сну.

— Если можно, я хотел бы поговорить с вами, миссис Бейнс, — внезапно сказал мистер Пови с нескрываемым волнением. Тон, которым это было произнесено, нанес неожиданный сокрушительный удар по ее душевному спокойствию. Тон этот не предвещал ничего хорошего.

— О чем? — спросила она с ноткой удивления в голосе, как бы осторожно напоминая, какой сегодня день недели.

— О Констанции, — сказал этот удивительный человек.

— О Констанции?! — воскликнула миссис Бейнс, изображая полное недоумение.

В комнату в ответ на звонок колокольчика вошла Мэгги, но у миссис Бейнс сразу же вспыхнула мысль: «До какой назойливости любопытна вся эта прислуга, однако!» Несколько секунд она гневалась на Мэгги, но потом была вынуждена опять сесть на место и ждать, пока Мэгги уберет со стола. Мистер Пови встал, сунул руки в карманы, подошел к окну, начал насвистывать, и вообще все его поведение не предвещало ничего хорошего.

Наконец Мэгги удалилась, прикрыв за собой дверь.

— Так в чем же дело, мистер Пови?

— Что? — произнес мистер Пови с нелепой нервической резкостью, повернувшись к ней лицом и как бы говоря: «Ах, да! Мы о чем-то должны поговорить, я и забыл!» Потом он начал: — Это касается Констанции и меня.

Да они, очевидно, заранее договорились о разговоре со мной. Констанция, очевидно, убежала, чтобы предоставить мистеру Пови свободу. Они заключили союз. Неизбежное свершилось. Ни сна, ни отдыха! Опять беда!

— Я ни в коей мере не доволен сложившимся положением, — заявил мистер Пови тоном, созвучным его словам.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Пови, — холодно сказала миссис Бейнс, но это было абсолютной ложью.

— Послушайте, миссис Бейнс, — возразил мистер Пови, — надеюсь, вы не станете отрицать, что знаете о происходящем между мной и Констанцией? Надеюсь, вы не станете отрицать?

— А что происходит между вами и Констанцией? Могу заверить вас, что я…

— Все зависит от вас, — перебил ее мистер Пови. Когда он нервничал, его манеры становились почти грубыми. — Все зависит от вас, — повторил он мрачно.

— Но…

— Мы будем помолвлены или нет? — домогался мистер Пови, как будто миссис Бейнс совершила какую-то серьезную ошибку, и он твердо решил не щадить ее. — Это, я считаю, должно быть так или иначе решено. Я хочу оставаться таким же прямым и честным в будущем, каким был в прошлом.

— Но вы ничего об этом не говорили! — возразила миссис Бейнс, подняв брови. Этот человек ошеломил ее своей неслыханной дерзостью.

Мистер Пови подошел поближе к столу, за которым она сидела, потряхивая локонами и разглядывая свои руки.

— Ведь вам известно, как мы относимся друг к другу? — настаивал он.

— Откуда мне знать, каковы ваши отношения? Констанция ни слова мне не говорила. Да и вы тоже, не правда ли?

— Во всяком случае, мы ничего не скрывали, — сказал он.

— Каковы же ваши отношения, разрешите узнать?

— Все зависит от вас, — вновь повторил он.

— Вы предложили ей руку и сердце?

— Нет. Не то чтобы я сделал ей предложение. — Он запнулся. — Видите ли…

Миссис Бейнс собралась с силами.

— Вы целовали ее? — сказала она холодным тоном.

Мистер Пови покраснел.

— Не то, чтобы я целовал ее, — заикаясь ответил он, явно шокированный допросом. — Нет, я бы не сказал, что целовал ее.

Вполне вероятно, что раньше, чем довериться ей, у него мелькнуло желание узнать, как миссис Бейнс определяет, что такое поцелуй.

— Вы весьма странный человек, — надменно произнесла она. И это соответствовало истине.

— Больше всего я хочу знать, имеете ли вы что-нибудь против меня, — резко осведомился он. — Потому что, если имеете…

— Что-нибудь против вас, мистер Пови? Почему бы мне иметь что-нибудь против вас?

— Тогда почему мы не можем быть помолвлены?

В его голосе ей послышалась угроза.

— Это другой вопрос, — сказала она.

— Почему мы не можем быть помолвлены? Я для этого недостаточно хорош?

По правде говоря, его действительно считали недостаточно хорошим для этого. Миссис Мэддек, несомненно, считала, что он недостаточно хорош. Он обладал множеством великолепных качеств, но ему не хватало блеска, значительности, чувства собственного достоинства. Он не производил должного впечатления. Таков был приговор.

И вот сейчас, когда миссис Бейнс мысленно упрекала мистера Пови в неспособности производить впечатление на людей, он как раз производил впечатление на нее, но она не осознавала этого! Она чувствовала, что он угрожает ей, но не оценила его силы! И все же человек, способный угрожать миссис Бейнс, безусловно человек незаурядный.

— Вы ведь знаете, какого высокого я о вас мнения, — сказала она.

Мистер Пови заговорил более спокойным тоном:

— Значит, если Констанция желает обручиться со мной, вы, если я правильно понял, даете свое согласие?

— Но Констанция слишком молода.

— Констанции двадцать лет. Даже побольше.

— Во всяком случае, вы, надеюсь, не полагаете, что я сию минуту дам вам ответ.

— Почему? Разве вы не знаете, что я представляю собой?

Она знала. С деловой точки зрения этот брак был бы неуязвим: в нем не было в этом смысле ни одного недостатка. Но миссис Бейнс не могла избавиться от мысли, что этот брак для Констанции был бы «падением». В конце концов, кто он такой, этот мистер Пови? Никто.

— Я должна все обдумать, — твердо сказала она и поджала губы. — Я не могу дать ответ сразу. Это очень серьезный вопрос.

— А когда я могу получить ответ? Завтра?

— Нет… право…

— Тогда через неделю?

— Я не могу связывать себя точным сроком, — высокомерно ответила миссис Бейнс. Она чувствовала, что берет верх.

— Но не могу же я оставаться в таком положении бесконечно! — воскликнул мистер Пови, и в его голосе послышались истерические нотки.

— Мистер Пови, пожалуйста, будьте благоразумны.

— Все это прекрасно, — продолжал он. — Прекрасно. Но я убежден, что хозяева не имеют права брать себе в дом приказчиков-мужчин, если не намерены отдать за них своих дочерей. В этом я убежден! Не имеют права!

Миссис Бейнс не знала, что ответить. Претендент пришел в исступление.

— Если дело обстоит так, мне придется от вас уйти.

«Как это так обстоит дело? — подумала она. — Что это на него нашло»? А вслух произнесла:

— Вы понимаете, что, покинув мой дом, поставите меня в тяжелое положение? Надеюсь, вы не желаете путать совершенно разные вещи. Надеюсь, вы не пытаетесь угрожать мне.

— Угрожать вам! — вскричал он. — Уж не думаете ли вы, что я ушел бы отсюда ради удовольствия? Если я уйду, то только потому, что не могу больше выносить это. Вот и все. Я не могу это выносить. Констанция нужна мне, и если она не станет моей, я этого не вынесу. Из чего, по-вашему, я сделан?

— Я уверена… — начала было она.

— Все это прекрасно! — Он срывался на крик.

— Пожалуйста, разрешите мне сказать, — спокойно сказала она.

— Повторяю, я не могу больше это терпеть. Вот и все… Хозяева не имеют права… У нас те же чувства, что и у других мужчин.

Он был глубоко потрясен. Совершенно беспристрастному исследователю человеческой натуры он мог бы показаться смешным. Но он был глубоко и искренне потрясен, и, возможно, человеческая натура не могла бы проявить себя более человечно, чем это сделал мистер Пови в тот момент, когда, не будучи долее в силах сдерживать неожиданно охвативший его приступ отчаяния, стремительно выбежал из гостиной, чтобы укрыться в своей спальной.

«На такое способны только тихони, — сказала себе миссис Бейнс. — Невозможно предугадать, когда у них кончится терпение, но уж если это произошло, то ужас, что с ними творится, ужас… Что такого я сделала, что сказала такого, чтобы вывести его из терпения? Ничего! Ничего!»

Куда девался ее сон? Что будет с ее дочерью? Что она может сказать Констанции? Как может она теперь встретиться с мистером Пови? Нужно было быть очень храброй, сильной женщиной, чтобы не воскликнуть в отчаянии: «Я так исстрадалась. Поступайте как хотите, только дайте мне умереть спокойно!» — и таким образом допустить, чтобы все шло своим путем!

Ни мистер Пови, ни Констанция при ней более этой щекотливой темы не касались, и она решила, что первой об этом не заговорит. Она считала, что мистер Пови воспользовался своим положением в доме, а также проявил ребячливость и неучтивость. В глубине души она обвиняла в его поведении и Констанцию. Итак, вопрос повис в воздухе между противоборствующими силами гордости и гнева.

Однако вскоре последовали события, в сравнении с которыми сердечные дела мистера Пови оказались столь же несущественными, сколь дождь в апреле. Судьба не подала знака предостережения, наоборот, она предвещала мир и покой. Когда от фирмы Биркиншо прибыло обычное письмо со списком рекомендуемых товаров, в нем вместо слов «наш мистер Джеральд Скейлз» значилось другое, незнакомое имя. Миссис Бейнс, случайно натолкнувшись на письмо, испытала чувство облегчения, смешанное с разочарованием, постигающим дипломата, если не осуществляется ни один из предусмотренных им вариантов. Напрасно она отослала Софью из дому: материнская любовь сделала из мухи слона. И действительно, обдумывая прошлое, она не могла вспомнить ни единого факта, который подтвердил бы ее догадку о тайно пробуждающейся привязанности между Софьей и молодым Скейлзом! Ни единого даже мелкого факта! В свое оправдание она могла привести лишь то обстоятельство, что Софья дважды встретила Скейлза на улице.

Она ощутила странный интерес к судьбе Скейлза, которому мысленно уже давно предсказывала всяческие бедствия, и, когда приехал новый представитель фирмы Биркиншо, приняла меры, чтобы в это время оказаться в лавке. Она намеревалась побеседовать с ним, после того как мистер Пови завершит деловые переговоры, и выяснить все, что возможно. В нужный момент она с этой целью перешла из одного конца лавки в другой, где располагался мистер Пови, и по пути, бросив взгляд на Кинг-стрит, приметила знакомую повозку. Она остановилась, ей послышалось, что внизу стучат. Забыв о новом приказчике, она торопливо направилась к нижней гостиной и в коридоре ясно услышала стук, сердитый и нетерпеливый.

— Мэгги, конечно, наверху! — саркастически пробормотала она.

Миссис Бейнс сняла дверную цепочку, отодвинула щеколду и отперла боковую дверь.

— Наконец-то! — раздался недовольный голос тетушки Гарриет. — Как! Это ты, сестра? Ты уже поднялась с постели? Какое счастье!

Две величественные и представительные фигуры стали на циновку и вытянули шеи, чтобы их грандиозные бюсты не помешали им поцеловаться.

— Что случилось? — с испугом спросила миссис Бейнс.

— Ну, скажу я вам! Я приехала, чтобы спросить тебя! — воскликнула миссис Мэддек.

— Где Софья? — спросила миссис Бейнс.

— Разве она не приехала, сестра? — миссис Мэддек рухнула на софу.

— Приехала? — повторила миссис Бейнс. — Конечно, нет! О чем ты говоришь, сестра?

— Вчера, как только она получила письмо от Констанции, что ты больна, лежишь в постели и ей хорошо бы приехать и помочь в лавке, она отправилась сюда. Я наняла для нее кабриолет у Братта.

Миссис Бейнс, в свою очередь, рухнула на софу.

— Я не болела, — сказала она, — а Констанция не писала ей уже целую неделю. Только вчера я говорила ей…

— Сестра, этого быть не может! Софья получала от Констанции письма каждое утро. Во всяком случае, она говорила, что они от Констанции. Я сказала ей еще вчера, чтобы она непременно написала мне, как ты себя чувствуешь, и она клятвенно пообещала исполнить это. Именно потому, что я ничего не получила с утренней почтой, я и решила приехать и узнать, не произошло ли чего-нибудь серьезного.

— Произошло! — тихо сказала миссис Бейнс.

— Что…

— Софья сбежала. Ясно как день! — произнесла миссис Бейнс с ледяным спокойствием.

— Нет! Никогда не поверю. Я заботилась о Софье денно и нощно, как о собственной дочери, и…

— Если она не сбежала, то где же она?

Миссис Мэддек трагическим жестом отворила дверь.

— Блейден, — громко позвала она кучера, стоявшего на тротуаре.

— Да, мэм.

— Не правда ли, вчера мисс Софью вез Пембер?

— Да, мэм.

Она замялась. Неловкий вопрос мог пробудить интерес к чужим личным делам у представителя того класса, в котором подобный интерес ни в коем случае пробуждать не следует.

— Сюда он не доехал?

— Нет, мэм. Вчера, когда он вернулся, он как раз сказал, что мисс Софья велели высадить ее у станции Найп.

— Так я и полагала! — отважно сказала миссис Мэддек.

— Да, мэм.

— Сестра! — тщательно затворив дверь, простонала она.

Они прильнули друг к другу.

Весь ужас случившегося овладел ими не сразу, ибо сила веры, сила образного восприятия величайшего события, приносит ли оно огромное горе или огромную радость, до нелепости ограничена. Но с каждой минутой ужас приобретал все более отчетливый, сокрушительный и трагически всевластный характер. Многого они не могли поведать друг другу из-за гордости, стыда, несовершенства изреченной мысли. Не могли они и произнести имени Джеральда Скейлза. Тетушка Гарриет не была способна унизиться до того, чтобы защищаться от возможного обвинения в невнимательности, а миссис Бейнс не могла унизиться до того, чтобы убеждать сестру, что она, миссис Бейнс, не способна прибегнуть к подобному обвинению. Ни словом не могли они даже обмолвиться относительно преступного безрассудства Софьи, это была запретная тема. Так, с грехом пополам, и продолжался диалог — нескладно, непоследовательно, тщетно.

Софья бежала. Она бежала с Джеральдом Скейлзом. Это прелестное дитя, это непредсказуемое, неукротимое, несносное создание проявило крайнее безрассудство, не пытаясь оправдаться или извиниться, да еще прибегнув к столь тщательно подготовленному обману! Да, не пытаясь извиниться! Никто не обращался с ней сурово, она располагала свободой, которая поразила бы и потрясла ее бабушек; ее баловали, ей потакали, ее портили. В ответ на это она навлекла на семью позор, совершив деяние столь же необратимое, сколь несказанно жестокое. Если среди прочих желаний у нее было желание попрать достоинство этих величественных женщин — ее матери и тетушки Гарриет, она была бы довольна, увидев их на софе униженными, опозоренными, смертельно раненными! О, чудовищная, азиатская жестокость юности!

Что же оставалось делать? Рассказать все милой Констанции? Нет, для младшего поколения еще не наступило время узнать об этом. Все было еще слишком свежо и болезненно, чтобы посвящать в это младшее поколение. Кроме того, какими бы умелыми, гордыми и опытными они ни были, им хотелось услышать голос мужчины, его твердое, хладнокровное мнение. Самым подходящим лицом был мистер Кричлоу. За ним послали Мэгги, передав просьбу пройти к ним через боковую дверь. Он появился полный надежд, с удовольствием предвкушая несчастья, и его не постигло разочарование. Час, который он провел с сестрами, оказался для него счастливейшим часом за многие годы. Он сразу предложил им выбор — либо сообщить обо всем полиции, либо пойти на риск и ждать. Они уклонялись от ответа, но он с неистовой жестокостью требовал от них немедленного решения… Сообщить в полицию они не могут! Ну никак не могут… Тогда им придется столкнуться с другой опасностью… Он нисколько не щадил их. Во время пыток, которым он их подвергал, прибыла телеграмма, отправленная с Чаринг-Кросс^{35}: «Я здорова. Софья». Стало, во всяком случае, ясно, что девочка не бессердечна и даже не беззаботна.

Миссис Бейнс казалось, что только вчера она родила Софью, только вчера Софья была младенцем, потом школьницей, которую можно было отшлепать. Годы промелькнули как часы. И вот она присылает телеграмму с какой-то Чаринг-Кросс! Как отличен почерк в телеграмме от почерка Софьи! Каким непостижимо сухим и безжалостным казался миссис Бейнс этот казенный почерк, когда она сквозь слезы глядела на него покрасневшими глазами!

Мистер Кричлоу заявил, что кто-нибудь должен поехать в Манчестер, чтобы выяснить все относительно Скейлза. В тот же день он сам и поехал, а вернувшись оттуда, сообщил, что у Скейлза недавно умерла тетка и оставила ему в наследство двенадцать тысяч фунтов, он же, рассорившись с дядей Болдеро, бросил фирму Биркиншо, предупредив об этом за час до ухода, и исчез вместе с наследством.

— Все яснее ясного, — сказал мистер Кричлоу, — я мог бы предсказать это давным-давно, с тех пор как она убила своего отца.

Мистер Кричлоу любил договорить все до конца.

В течение ночи миссис Бейнс прожила всю жизнь Софьи, прожила ее более напряженно, чем сама Софья.

На следующий день новость стала доходить до жителей города. Почти неслышный шепот пересек Площадь, побежал по улицам и в тишине добрался до всех. «Софья Бейнс бежала с приказчиком».

Через две недели прибыло письмецо тоже из Лондона.

«Дорогая мама, я вышла замуж за Джеральда Скейлза. Мы уезжаем за границу. Любящая вас Софья. Привет Констанции». Ни следов слез на бледно-голубом листке, ни признака волнения!

И миссис Бейнс сказала себе: «Моя жизнь кончилась». Так оно и было, хотя ей не исполнилось еще пятидесяти лет. Она чувствовала себя старой, старой и разбитой. Она боролась и потерпела поражение. Вечное стремление к цели оказалось непосильным для нее. Ее покинули силы — силы с поднятой головой смотреть в лицо Площади. Ее — супругу Джона Бейнса — покинули силы! Ее — славу Экса!

Старые дома за свою жизнь видят печальные картины и никогда их не забывают! Степенный тройной дом Джона Бейнса на углу Площади св. Луки и Кинг-стрит запомнил картину, которую он видел утром того дня, когда мистер и миссис Пови вернулись домой после медового месяца: миссис Бейнс садилась в экипаж, направляющийся в Экс, и, нагруженная чемоданами и свертками, покидала арену, где вела борьбу и потерпела поражение. Некогда она пришла в этот дом стройная, как тростник, теперь возвращалась в город своего детства толстая и грузная, с разбитым сердцем, довольствуясь тем, что проживет рядом со своей громоздкой сестрой до последнего дня! Возможно, закопченный и равнодушный дом слышал, как ее сердце шепчет: «Только вчера они были девочками, такими крошечными, а теперь…» Отбытие экипажа тоже может стать душераздирающим зрелищем.

— Итак, — сказал мистер Пови, вставая с качалки, которая некогда принадлежала Джону Бейнсу, — должен же я когда-нибудь начать; начну сейчас!

И он отправился из нижней гостиной в лавку. Констанция проводила его взглядом до двери, там глаза их встретились, выражая нежность, существующую между людьми, чувства которых зиждутся не на одних лишь поцелуях.

Утром этого дня миссис Бейнс, отказавшись далее подчиняться власти Площади св. Луки, отбыла в дом Гарриет Мэддек в Эксе, чтобы поселиться там в качестве младшей сестры. Констанция почти не догадывалась о тайных страданиях, связанных с этим отъездом. Она полагала, что мать сделала все по-своему: идеально подготовила дом к приезду новобрачных из Бакстона^{36} и поспешила умчаться прочь, чтобы не заставить упомянутых новобрачных застенчиво краснеть. Это соответствовало здравому смыслу и благожелательности ее матери. Кроме того, Констанция не задумывалась над чувствами матери, потому что была слишком глубоко погружена в собственные. Она сидела переполненная ранее недоступным ей знанием, новым ощущением своей значительности, опытом, странными, неожиданными стремлениями, целями и даже, да, да, даже хитроумием! И все же, хотя, казалось, изменились сами контуры ее щек, это была прежняя Констанция — чистая душа, еще не решившаяся расправить крылышки и навсегда покинуть тело, которое было ей приютом; можно было видеть, как это робкое создание с тоской выглядывает из очей замужней женщины.

Констанция позвонила в колокольчик, вызывая Мэгги, чтобы та убрала со стола; в этот момент ей померещилось, что она не замужняя женщина и хозяйка дома, а всего лишь какая-то самозванка. Она от всей души надеялась, что все в доме пойдет гладко, во всяком случае, пока она свыкнется со своим новым положением.

Но ее надежде не суждено было исполниться. В глуповатой, подобострастной улыбке Мэгги затаилась невыразимая трагедия, ожидавшая безоружную Констанцию.

— Извините, миссис Пови, — сказала Мэгги, собирая чашки, на жестяной поднос своими большими красными руками, которые всегда напоминали товар из мясной лавки, и затем добавила: — пожалуйста, получите вот это!

Дело в том, что перед свадьбой Констанции Мэгги, со слезами любви на глазах, вручила ей пару голубых стеклянных ваз (чтобы купить этот подарок, ей пришлось просить разрешения выйти в город), и теперь Констанция гадала, что еще Мэгги вынет из кармана. Мэгги вынула из кармана сложенный вдвое листок бумаги. Констанция взяла его и прочла: «Разрешите подать вам за месяц предупреждение, что я ухожу от вас. Подписала Мэгги. 10 июня 1867».

— Мэгги! — воскликнула испуганная этим невероятным событием прежняя Констанция раньше, чем в ней восторжествовал дух замужней дамы.

— Я сроду не подавала предупреждения, миссис Пови, — сказала Мэгги, — так что и не знаю, как оно по-правильному делается. Ну вы небось примете его, миссис Пови?

— О, конечно, — с важным видом ответила миссис Пови, как будто Мэгги не была главной опорой дома, как будто Мэгги не оказывала помощь при ее рождении, как будто только что не был провозглашен конец света, как будто Площадь св. Луки мыслима без Мэгги. — Но почему…

— Знаете, миссис Пови, я все думала, думала у себя на кухне и сказала себе: «Раз уж одно переменилось, так пусть уж и другое». Так и сказала. Не то чтобы я на вас работать не хотела, мисс Констанция…

Тут Мэгги принялась лить слезы на поднос.

Констанция взглянула на нее. Несмотря на муслиновый фартук, который положено надевать в такой день, на ней оставались следы неопрятности, от которой миссис Бейнс так и не удалось отучить ее. Этой громоздкой, неуклюжей женщине было за сорок. Она была бесформенна и лишена обаяния. Она была образцом того, во что превращается женщина после двадцати двух лет, проведенных в подвале дома, принадлежащего человеколюбивым хозяевам. И вот в этой пещере она умудрялась что-то обдумывать! Констанция впервые ощутила таившиеся в безликой рабыне черты самостоятельной и, может быть, даже своенравной личности. Хозяева никогда не относились к делам Мэгги серьезно. В доме ее воспринимали как некий живой организм — «Мэгги». И вдруг она позволяет себе размышлять о каких-то переменах!

— Скоро найдется другая, миссис Пови, — сказала Мэгги. — Их много… много… — И она залилась слезами.

— Но если вы в самом деле хотите уйти от нас, почему же вы плачете, Мэгги? — спросила миссис Пови с глубокомысленным видом. — А маме вы сказали?

— Нет, мисс, — всхлипывая, ответила Мэгги и стала рассеянно вытирать морщинистые щеки не пригодным для этой цели муслиновым фартуком. — Я такое и вообразить не могла, чтоб сказать вашей матушке. А теперь, когда вы стали хозяйкой, я и подумала, что отложу это до вас, когда вернетесь. Вы уж простите меня, миссис Пови.

— Мне очень жаль, конечно. Вы были очень хорошей служанкой. А в наше время…

Такую манеру говорить дитя унаследовало от матери. Они обе, по-видимому, так и не поняли, что живут в шестидесятые годы.

— Благодарствую, мисс.

— А чем вы собираетесь заняться? Ведь такое место найти нелегко.

— Сказать по правде, миссис Пови, я собираюсь выйти замуж.

— Вот как! — пробормотала Констанция небрежно, как это всегда водилось в доме при получении подобных сообщений.

— Но правда, мэм, — настойчиво подтвердила Мэгги. — Дело решенное. За мистера Холлинза, мэм.

— Неужели за Холлинза — торговца рыбой!

— За него, мэм. Он мне вроде нравится. Вы позабыли, что мы обручились еще в 48 году. Он был, ну, что ли, мой первый. Я с ним порвала, потому что он водился с этой чартистской компанией, а я знала, что мистер Бейнс такого не потерпит. А теперь он опять меня уговаривает. Он давно уже вдовый.

— Надеюсь, вы будете счастливы, Мэгги. Ну, а как с его дурными привычками?

— Ничего, при мне-то он эти привычки бросит.

Эта женщина явно освобождалась от рабских пут.

Когда Мэгги, перестав лить слезы, положила сложенную скатерть в ящик стола и унесла поднос, ее хозяйка вновь превратилась в молодую девушку. Когда она осталась одна в нижней гостиной, улетучились и вся ее чопорность, и притворный вид, которым она хотела показать, что уведомление Мэгги об уходе — пустячная бумага, заслуживающая, подобно неоплаченному счету, лишь мимолетного взгляда! А ведь ей предстояло подыскать новую служанку, навести официальные справки о ее характере, научить вести хозяйство и руководить ею с таких высот, с каких она никогда не обращалась к Мэгги. Сейчас ей казалось, что во всем мире нет ни одной пригодной, подходящей прислуги, кроме Мэгги. Ну, а как с предполагаемым браком? Она чувствовала, что на этот раз — тринадцатый или четырнадцатый — помолвка носит серьезный характер и завершится пред алтарем. Она представила себе Мэгги и Холлинза пред алтарем, и сия картина потрясла ее. Брак — это последовательность событий и достигнутое устойчивое положение, святое и прекрасное, однако слишком святое для таких созданий, как Мэгги и Холлинз. Ее смутный, неосознанный протест против этого варианта брака объяснялся воспоминаниями о сильном, неистребимом запахе рыбы. Однако предстоящее поругание освященного благодатью института брака беспокоило ее значительно меньше, чем неминуемая проблема ведения домашних дел.

Она побежала в лавку, то есть она побежала бы, если бы вовремя не обуздала девичий пыл; у нее на губах дрожали слова, которые она была готова красноречиво прошептать мужу на ухо: «Мэгги вручила мне уведомление об уходе. Да! да! Правда, правда!» Но Сэмюел Пови был занят. Он наклонился над прилавком и вперил взгляд в разостланную бумагу, на которой некий мистер Ярдли что-то чертил толстым карандашом. Мистер Ярдли, обладавший длинной рыжей бородой, ремонтировал и красил дома и комнаты. Она его знала только в лицо. В ее сознании он всегда сочетался с вывеской на его доме, расположенном на Трафальгар-роуд: «Бр. Ярдли, обладатели патента паяльщиков. Маляры. Декораторы. Обойщики. Окраска фасадов». В детстве она в течение многих лет проходила мимо этой вывески, не зная, что такое «Бр.» и какова таинственная разница между словами «Декоратор» и «Обойщик». Она не осмелилась побеспокоить мужа, целиком погруженного в свое дело, и не могла остаться в лавке (которая показалась ей не такой большой, какой была раньше), потому что ей пришлось бы предпринять тщетную попытку притворяться перед молодыми мастерицами, что никакой беды не случилось. Поэтому она степенно поднялась по лестнице и оказалась на том этаже, где в доме — в ее доме! — располагались спальные. В доме миссис Пови! Она даже взобралась выше — в прежнюю спальную Констанции; ее матушка сняла с кровати постельное белье, остальное же не претерпело изменений, кроме лишь того, что комната, подобно лавке, словно несколько уменьшилась! Потом она прошла к гостиной. В нише около двери все еще стоял черный сундучок со столовым серебром. Она полагала, что мать заберет его, но нет! Ее мать, несомненно, умела делать красивые жесты, когда хотела. В гостиной с мебели не была снята ни одна салфетка! А вот вычурный букет роз, который Констанция вышила в подарок матери много лет тому назад, исчез! То, что мать выбрала только этот сувенир из всего тяжеловесного изобилия, царившего в гостиной, глубоко тронуло Констанцию. Она решила, что, поскольку с мужем она поговорить не может, следует написать письмо матери. Она села за овальный стол и начала писать: «Дорогая матушка, уверена, что вы будете крайне удивлены, узнав… Она относится к этому совершенно серьезно… Мне кажется, она совершает большую ошибку. Следует ли мне дать объявление в «Сигнале» или будет достаточно, если… Пожалуйста, пришлите ответ с обратной почтой. Мы вернулись и очень довольны поездкой. Сэм говорит, что ему нравится вставать поздно…» И так далее до конца четвертой страницы почтовой бумаги с зубчатым краем.

Ей пришлось вновь пойти в лавку, чтобы взять марку из стоявшего в углу рабочего стола мистера Пови, вернее, из конторки, за которой читают и пишут стоя. Мистер Пови вел у двери серьезный разговор с мистером Ярдли; в лавке темнело на целый час раньше, чем на Площади, и в углах позади прилавков уже сгущались сумерки.

— Не опустите ли вы это в почтовый ящик, мисс Дэдд?

— С удовольствием, миссис Пови.

— Вы куда? — остановил убегающую девушку мистер Пови, прервав разговор.

— Отправить мое письмо, — отозвалась Констанция, стоявшая поблизости от кассы.

— А! Хорошо.

Пустяк! Безделица! И все же Констанции было приятно услышать в тихой, опустевшей лавке едва различимое изменение тона мистера Пови, когда он произнес: «А! Хорошо». Так или иначе, но это было истинное начало супружеской жизни. (За прошедшие две недели было около девяти истинных начал.)

Мистер Пови появился к ужину нагруженный большими счетными книгами и другими деловыми бумагами, в которых Констанция и не пыталась разобраться. Так он возвестил, что медовый месяц миновал. Он теперь хозяин, и его тяготение к счетным книгам вполне оправдано. Однако проблема служанки требовала разрешения.

— Не может быть! — воскликнул он, когда она рассказала ему о конце света. Это «не может быть» выражало крайнее удивление и живейшую озабоченность!

Но Констанция предполагала, что он будет несколько сильнее сражен, огорчен, ошеломлен, оглушен, поражен. Мысленно взглянув на себя со стороны, она убедилась, что чуть не забыла свою роль умелой, опытной замужней дамы.

— Мне придется заняться поисками новой прислуги, — торопливо произнесла она с великолепно разыгранной снисходительной и беспечной небрежностью.

Мистер Пови, по-видимому, считал, что Холлинз и Мэгги вполне подходят друг другу. Он ничего не сказал невесте, когда она явилась на последний перед сном звонок колокольчика. Насвистывая, он открыл свои счетные книги.

— Я, пожалуй, пойду наверх, милый, — сказала Констанция, мне нужно там как следует убрать.

— Ладно, — ответил он, — позови меня, когда управишься.

— Сэм! — крикнула она с верхней площадки винтовой лестницы.

Молчание. Нижняя дверь была закрыта.

— Сэм!

— Что? — донесся издалека его голос.

— Я уже сделала все, что надо.

И она побежала по коридору обратно — белая фигура во тьме, — и нырнула в постель, и накрылась одеялом до самого подбородка.

В жизни новобрачных бывают трудные мгновения. Если она вышла замуж за трудолюбивого приказчика, такое мгновение наступает, когда она впервые располагается в дотоле неприкосновенной спальной своих родителей, на постели, где она появилась на свет. Спальная отца и матери всегда представлялась Констанции если не приютом святости, то, во всяком случае, чем-то окутанным пеленой нравственного величия. Она не могла входить в эту комнату так, как входила в любую другую. Законы природы с их цепью смертей, зачатий и рождений постепенно одаряют такую комнату таинственной способностью раскрывать величие сущего и подчинять всех своему влиянию. На этом ложе с тяжеловесными украшениями — символе минувших времен — Констанция чувствовала, что допускает святотатство, совершает грех, что она порочная девочка, которой грозит наказание за скверное поведение. Всего лишь однажды она, совсем маленькая, провела ночь в этой кровати со своей мамой, отец тогда еще был здоров и куда-то уехал. Какой необозримой, огромной казалась тогда эта кровать! А теперь ей пришлось признать, что это просто кровать, как все другие. Маленькая девочка, которая, надежно прильнув к матери, спала на этой просторной постели, теперь представлялась ей трогательным младенцем, и образ этот разбудил в ней тоску. Ее охватили грустные воспоминания: смерть отца, побег дорогой Софьи, тяжкое горе матери и ее отъезд в самовольную ссылку. Она полагала, что знает, какова жизнь, знает, как она безжалостна. Она вздохнула, но вздох этот не был искренним, частично он должен был убедить ее, что она взрослая, а частично — помочь ей сохранить самообладание в этой пугающей постели. Ее тоска была ненастоящей, она была даже более мимолетной, чем гребешок пены, мелькнувший на волнах глубокого моря ее счастья. Смерть, горе и грех были для нее туманными призраками, безжалостный эгоизм счастья разгонял их одним дуновением, и их скорбные лица бесследно исчезали. Глядя, как она лежит на боку в кровати, отделанной красным деревом и кистями, видя ее пылающие щеки и открытый, но не наивный взгляд, крутой изгиб бедра, обтянутого одеялом, можно было бы подумать, что она никогда ничего не ведала, кроме любви.

В спальную вошел мистер Пови, новобрачный, он вошел быстро и решительно, держался отважно, хотя и несколько смущенно. «В конце концов, — пытался он подчеркнуть всем своим видом, — разве эта спальная чем-нибудь отличается от спальной в пансионе? Разве мы не должны чувствовать себя здесь уютнее? Кроме того, черт побери, мы женаты уже две недели!»

— Тебе не стыдно ложиться спать в этой комнате? Мне стыдно, — сказала Констанция. Женщины, даже опытные, бывают до глупости откровенными. Они не обладают ни сдержанностью, ни гордостью.

— Неужели? — высокомерно ответил мистер Пови, как бы говоря: «Какая нелепость, что разумное существо поддается таким причудам! По-моему, эта комната ничем не отличается от любой другой». Вслух он добавил, отвернувшись от зеркала, перед которым развязывал галстук: — Совсем недурная комната. — Это было произнесено беспристрастным тоном аукциониста.

Ему не удалось обмануть Констанцию ни на мгновение, она безошибочно определила его истинные чувства. Но его тщетные старания нисколько не умалили ее уважения к нему. Наоборот, благодаря этим стараниям она еще больше им восторгалась, они добавили новый узор на прочной ткани его натуры. В этот период их жизни она считала, что он во всем прав. Она нередко думала, что основой ее уважения к нему служили его честность, трудолюбие, искренняя склонность к добрым поступкам, деловая сноровка, привычка немедленно исполнять то, что нужно. Она безгранично восхищалась свойствами его личности, в ее глазах он представлял собой неделимое целое, поэтому она не могла восхищаться одними чертами и осуждать другие. Что бы он ни делал, было прекрасно, ибо это делал он. Она знала, что некоторые люди были склонны посмеиваться над кое-какими сторонами его натуры, а ее мать в глубине души допускала, что она заключила в какой-то мере неравный брак. Но все это ее не тревожило. Она не сомневалась в правильности собственных суждений.

Мистер Пови был на редкость методичным человеком; он принадлежал к той породе людей, которые должны все делать заблаговременно. Например, перед сном он укладывал свою одежду так, чтобы утром надеть ее как можно быстрее. Если ему нужно было переставить запонки из одной рубашки в другую, он это дело на завтра не откладывал. Будь это возможным, он бы причесывался накануне вечером. Констанции было приятно наблюдать за его тщательными приготовлениями ко сну. Она следила за тем, как он пошел в свою прежнюю спальную, возвратился оттуда с бумажным воротничком в руке и положил его на туалетный столик рядом с черным галстуком. Свой рабочий костюм он разложил на стуле.

— О, Сэм! — с волнением воскликнула она, — надеюсь, ты не собираешься опять носить эти противные воротнички! — Во время медового месяца он носил полотняные воротнички.

Сказано это было мягким тоном, но замечание само по себе свидетельствовало о недостатке такта. В нем скрывался намек на то, что мистер Пови всю жизнь облекал свою шею в нечто противное. Подобно всем людям, которые часто попадают в смешное положение, мистер Пови был чрезвычайно чувствителен к обидам. Он густо покраснел.

— Не знал, что они «противные», — резко сказал он. Мистер Пови был оскорблен и разгневан. Гнев обуял его неожиданно.

Они оба сразу поняли, что стоят на краю бездны, и отступили от него. Они-то воображали, что прогуливаются по лугу, усыпанному цветами, а оказались перед бездонной пропастью! Это их очень огорчило.

Рука мистера Пови нерешительно касалась воротничка.

— Однако… — пробормотал он.

Она чувствовала, что он изо всех сил старается сохранить мягкость и спокойствие. Она пришла в ужас от допущенной ею — женщиной столь многоопытной! — глупейшей бестактности.

— Как хочешь, милый, — быстро проговорила она. — Как хочешь!

— Ничего, ничего! — Он заставил себя улыбнуться, неуклюже выбрался из комнаты с воротничком в руке и вернулся с полотняным.

Ее любовь к нему разгорелась еще сильнее. Она поняла, что любит его не за добрый характер, а за нечто мальчишеское и наивное, за неописуемое нечто, которое временами, когда он склонялся к ее лицу, доводило ее до головокружения.

Бездна закрылась. В такие мгновения, когда каждый должен притвориться, что не видел никакой пропасти и даже понятия не имеет о ее существовании, весьма уместно поболтать о чем-нибудь постороннем.

— Это мистер Ярдли был вечером в лавке? — начала Констанция.

— Да.

— Что ему нужно?

— Я пригласил его. Он будет писать для нас вывеску.

Делать вид, что вывеска — явление обычное, повседневное, Сэмюелу не имело смысла.

— О! — тихо произнесла Констанция. Больше она ничего не сказала, ибо эпизод с бумажным воротничком умерил ее самонадеянность.

Подумать только — вывеска!

Констанция поняла, что со всеми этим служанками, пропастями и вывесками волнений в замужней жизни у нее будет предостаточно. Она долго не могла уснуть — думала о Софье.

Через несколько дней в нижней гостиной Констанция разбирала самые ценные подарки к свадьбе: некоторые нужно было завернуть в материю или оберточную бумагу, а потом завязать и наклеить ярлыки, другие лежали в ларцах, обитых кожей снаружи и выложенных бархатом внутри. Среди последних была стойка для яиц, состоявшая из двенадцати серебряных рюмок с позолотой и двенадцати гравированных ложечек им под стать — подарок тетушки Гарриет. «Это, должно быть, стоило немалых денег», как любили говорить в подобных случаях жители Пяти Городов. Даже если бы у мистера и миссис Пови собралось десять гостей или было десять детей и всех их одновременно охватило бы желание поесть яиц за завтраком или за чаем, даже при таком маловероятном стечении обстоятельств, тетю Гарриет огорчило бы, если бы использовали эти рюмки, такие сокровища не предназначены для употребления. Большинство подарков, а их было немного, носили такой же характер. Констанция ни в чем не нуждалась, потому что мать, не колеблясь, передала в ее руки все имущество. Небольшое количество подарков объяснялось тем, что свадьба носила строго неофициальный характер и происходила в Эксе. Ничто так не охлаждает великодушные порывы друзей, как наличие тайны в браке. Не кто иной, как миссис Бейнс, при поддержке обеих заинтересованных сторон, решила, что свадьба должна происходить конфиденциально и вне Берсли. Свадьба Софьи была излишне неофициальной и происходила слишком далеко, и некоторая таинственность, окружавшая свадьбу Констанции (брак которой был безупречен во всех отношениях), впоследствии несколько оправдала своеобразие свадьбы Софьи, доказав, что миссис Бейнс вообще предпочитает негромкие свадьбы. В таких делах миссис Бейнс была способна на чрезвычайную тонкость.

В то время, когда Констанция с должной серьезностью занималась свадебными подарками, Мэгги скребла ступеньки, ведущие с тротуара Кинг-стрит к боковой двери, которую она открыла настежь. Было прекрасное июньское утро.

Сквозь скрежет Констанция внезапно услышала негромкое рычание собаки, а потом хриплый мужской голос.

— Хозяин дома, тетка?

— Может, дома, а может, нет, — последовал ответ Мэгги. Ей не понравилось, что ее назвали теткой.

Констанция направилась к двери не только из любопытства, но и полагая, что влияние и обязанности владелицы дома распространяются и на тротуар, к нему прилегающий.

На нижней ступеньке стоял крупнейший в Пяти Городах знаток собак, знаменитый Джеймс Бун с Бакроу — высокий, толстый человек, одетый во что-то жесткое, коричневое, покрытое пятнами, и куривший короткую черную глиняную трубку. Его сопровождали два бульдога.

— Здрасьте, хозяйка! — радостно воскликнул Бун. — Слыхал, что хозяин вроде бы ищет собаку.

— Ни за что тут не останусь, раз эти твари обнюхивают меня, ни за что! — заявила Мэгги, распрямляясь.

— Разве ищет? — усомнилась Констанция. Она вспомнила, что Сэм поговаривал насчет собак, но была убеждена, что он относится к ним как к несбыточной мечте. Ни одна собака еще не переступала порога этого дома, и невозможно было представить себе, что подобное когда-нибудь произойдет. Что же касается тех страшилищ на тротуаре!..

— Ну и как? — спокойно спросил Джеймс Бун.

— Я скажу ему, что вы здесь, — ответила Констанция. — Но не знаю, свободен ли он. В это время он обычно бывает занят. Мэгги, зайдите в дом.

Она медленно двинулась в лавку, страшась предстоящего.

— Сэм, — шепнула она мужу, писавшему что-то за конторкой. — К тебе пришел человек насчет собаки.

Он был явно захвачен врасплох, но все же сохранил присутствие духа.

— А, насчет собаки! Кто же это?

— Это Джим Бун. Он-де слышал, что ты хочешь взять собаку.

Знаменитое имя Джима Буна прибавило ему неуверенности, но он должен был подвергнуться этому испытанию и подвергнулся, хотя и не без тревоги. Он двигался нервической походкой, а за ним до боковой двери следовала Констанция.

— Доброе утро, Бун.

— Доброе утро, хозяин.

Начался разговор о собаках, причем мистер Пови держался с должной осторожностью.

— Вот, например, этот пес! — сказал Бун, указывая на одного из бульдогов — истинное чудо уродства.

— Да, да, — неискренне проговорил мистер Пови. — Он и впрямь красавец. Сколько же он примерно стоит?

— За этого возьму сто двадцать соверенов, — ответил Бун. — А другой будет подешевле — сто.

— О, Сэм! — задохнулась от удивления Констанция.

Даже мистер Пови чуть не потерял самообладание.

— Столько я платить не собирался, — сказал он неуверенно.

— Но вы только гляньте на нее! — настаивал Бун, грубо схватив более дорогую собаку и заставив ее выставить напоказ людоедские зубы.

Мистер Пови отрицательно покачал головой. Констанция отвела взгляд.

— Это не совсем та порода, какую бы мне хотелось, — сказал мистер Пови.

— Хотите фокстерьера?

— Пожалуй, это получше, — охотно согласился мистер Пови.

— Сколько дадите?

— Ну, не знаю, — неуверенно ответил мистер Пови.

— Десять фунтов дадите?

— Я бы хотел что-нибудь подешевле.

— Ну сколько же? Кончай, хозяин.

— Не больше двух фунтов, — сказал мистер Пови. Он сказал бы один фунт, но не осмелился. Цены на собак поразили его.

— Я-то думал, что вам нужна собака! — сказал Бун. — Послушайте, хозяин. Приходите ко мне и поглядите, чего у меня есть.

— Хорошо, — ответил мистер Пови.

— И хозяйку прихватите. Может, ей кошку захочется или золотую рыбку.

Дело кончилось тем, что в дом Пови прибыла на испытательный срок юная леди примерно одного года от роду. Ее крохотные лапки мелькали по нижней гостиной, где она выглядела очень странно. Но она была такой доверчивой, такой ласковой, такой послушной, а ее черный носик был таким холодным в эту жаркую погоду, что Констанция уже через час страстно полюбила ее. Мистер Пови составил для нее правила поведения. Он объяснил ей, что никогда и ни в коем случае она не должна появляться в лавке. Но она зашла туда, и он высек ее так, что она завизжала, а Констанция всплакнула немного, восхищаясь при этом твердым характером мужа.

Но события собакой не ограничились.

На следующий день Констанция, заглядывая во все уголки нижней гостиной, обнаружила под крышкой фисгармонии на клавиатуре ящичек сигар. Она настолько не привыкла к виду сигар, что сначала даже не сообразила, что это такое. Ее отец никогда не курил и не пил крепких напитков, так же вел себя и мистер Кричлоу. Никто никогда не курил в этом доме, где табак считали столь же неприличным, сколь и игру в карты — «дьявольские забавы». Сэмюел, естественно, никогда в доме не курил, хотя, взглянув на ящичек с сигарами, Констанция вспомнила случай, когда ее мать затаила невероятное подозрение, заявив, что от мистера Пови, только что вернувшегося в четверг вечером домой после выхода в свет, «пахнет табаком».

Она закрыла фисгармонию и не проронила об этом ни слова.

В тот же вечер, неожиданно войдя в нижнюю гостиную, она обнаружила Сэмюела у фисгармонии. Крышка упала с сильным грохотом, вызвавшим ответную вибрацию во всех углах комнаты.

— Что случилось? — вздрогнув, спросила Констанция.

— Да ничего! — небрежно ответил мистер Пови, Они обманывали друг друга, ибо мистер Пови скрывал свое преступление, а Констанция скрывала, что знает о нем. Ложь! Ложь! Но такова жизнь в браке.

На следующий день Констанцию посетила в лавке претендентка на место прислуги, которую рекомендовал мистер Холл-бакалейщик.

— Пойдемте, пожалуйста, сюда! — проговорила Констанция с любезной чопорностью, испытывая неизведанное дотоле ощущение, что теперь она единственная, отвечающая за все владелица большого дома и хозяйства. Она шла впереди девушки к нижней гостиной и, проходя мимо открытой двери комнаты закройщика, почувствовала приятный аромат и увидела, что ее муж курит сигару. Он был без пиджака и спокойно что-то кроил, а Фэн (компаньонка), сторожившая его, сидя на скамейке, тявкнула на проходившую мимо претендентку.

— Думаю взять на пробу эту девушку, — сказала она Сэмюелу за чаем. Сигару она не упомянула, и он тоже.

На следующий вечер после ужина он не выдержал:

— Я, пожалуй, закурю. Ты ведь не знала, что я курю.

Таким образом, мистер Пови показал свое истинное лицо удальца, хвата и весельчака.

Однако собаки и сигары, вносящие в дом некоторое беспокойство, не шли в сравнение с вывеской, которая наконец была готова, как не идет в сравнение с горячим бренди снятое молоко. Именно вывеска сильнее всего другого знаменовала собой зарю новой эры на Площади св. Луки. Четверо работников потратили полтора дня, чтобы прикрепить ее, в их распоряжении были стремянки, канаты и блоки, двое из них обедали на плоской крыше над выступающим фасадом лавки. Вывеска была длиной тридцать пять футов, толщиной — два; над ее центром располагался полукруг радиусом примерно в три фута, на нем толково размещалась надпись «С. Пови. Покойный», а вся вывеска, как таковая, была занята словами «Джон Бейнс», написанными золотыми буквами высотой в полтора фута на зеленом фоне.

Площадь наблюдала, удивлялась и шептала: «Ну и ну! Что же будет дальше?»

Все сошлись на том, что мистер Пови проявил весьма благородные чувства, придав столь важное значение имени покойного тестя.

Некоторые посмеивались и спрашивали друг друга: «А что скажет старая хозяйка?»

Этот же вопрос, только без улыбки, задавала себе Констанция. Спускаясь с Площади к дому, она не могла заставить себя взглянуть на вывеску: ее страшила мысль, что скажет мать. Неминуемо надвигался первый торжественный визит матери в сопровождении тетушки Гарриет. По мере приближения этого дня Констанции становилось все хуже. Когда она осторожно поделилась своими опасениями с Сэмюелом, он спросил, притворившись удивленным:

— Разве ты не написала об этом в письме?

— Конечно, нет!

— Если это все, — с показной храбростью заявил он, — то я напишу сам.

Таким образом, миссис Бейнс была своевременно оповещена о вывеске. В письме миссис Бейнс к Констанции, которое она написала после получения письма от Сэмюела (любезного послания зятя, желающего быть более чем благопристойным по отношению к теще), упоминания о вывеске не было. Однако это умолчание нисколько не ослабило тревоги Констанции по поводу того, что произойдет, когда матушка и Сэмюел столкнутся непосредственно под вывеской. Поэтому со страхом, любовью и нетерпением в душе отворила Констанция боковую дверь и сбежала вниз по ступенькам, когда в четверг утром — в назначенное для торжественного прибытия сестер время — у дома остановилась коляска. Но Констанцию ожидал сюрприз. Тетушка Гарриет не приехала. Крепко целуя дочь, миссис Бейнс рассказала, что в последний момент тетушка Гарриет почувствовала недомогание, не позволившее ей пуститься в дорогу. Она прислала самый нежный привет и пирог. Боли у нее все время повторяются. Именно из-за этих таинственных болей сестрам не удавалось приехать в Берсли раньше. Слово «рак», постоянно внушающее ужас тучным женщинам, произнесено не было, но чуть не сорвалось у них с языка, наступила пауза, и все были довольны, что миссис Бейнс воздержалась от этого страшного слова. Из-за болезни сестры оживление миссис Бейнс выглядело несколько принужденным.

— Что же с ней, как вы думаете? — спросила Констанция.

Миссис Бейнс выпятила губы и приподняла брови, как бы говоря, что один бог знает, отчего эти боли.

— Надеюсь, ей не будет плохо одной, — заметила Констанция.

— Конечно, — быстро ответила миссис Бейнс. — Полагаю, вы не думаете, что я приехала сюда, чтобы огорчить вас? — добавила она, оглядываясь с таким видом, будто бросает вызов судьбе.

Эти слова и тон, каким они были произнесены, очень обрадовали Констанцию, и, нагруженные свертками, они вместе пошли вверх по лестнице, очень довольные друг другом, очень счастливые открытием, что по-прежнему душевно очень близки.

Констанция ждала, что при первой встрече после ее замужества они с матерью будут вести долгие, подробные, увлекательные и дотоле неведомые им беседы. Но, когда они оказались наедине в спальной за полчаса до обеда, им обеим, по-видимому, не захотелось вступать в откровенный разговор.

Миссис Бейнс медленно сняла легкую накидку и осторожно положила ее на белое узорчатое покрывало. Потом, расправляя свое траурное платье, она оглядела комнату. Ничего не изменилось. Хотя Констанция еще перед свадьбой подумывала о некоторых изменениях, она все же решила с этим не спешить, полагая, что в доме достаточно одного бунтаря.

— Ну, деточка, у тебя все в порядке? — спросила миссис Бейнс с искренним интересом, глядя прямо в глаза дочери.

Констанция понимала, что при всей своей лаконичности вопрос был всеобъемлющим, ибо только ее мать умела выражать материнскую заботу так, что в семи словах вместилось не меньше внимания, чем в бесконечной болтовне иных матерей. Она покраснела, встретившись с открытым взглядом матери.

— О да! — ответила она в пылу восторга. — Вполне!

Миссис Бейнс кивнула, как бы отметая эту тему.

— Ты располнела, — кратко сказала она. — Если не побережешься, станешь такой же толстой, как мы все.

— Ой, мама!

Разговор опустился до менее эмоционального уровня. Он даже коснулся Мэгги. Констанцию больше всего обеспокоила какая-то перемена в матери. Она заметила, что мать суетится по пустякам. То, как она складывала накидку, расправляла перчатки, беспокоилась, что помнется шляпка, не только раздражало, но и вызывало некоторую жалость. В этом не было ничего особенного, это едва ощущалось, но этого было достаточно, чтобы изменить внутреннее отношение Констанции к матери. «Бедняжка! — подумала Констанция. — Боюсь, она уже не та, какой была прежде». Нельзя поверить, что менее чем за полтора месяца мать могла состариться! Констанция не учитывала тех сложных процессов, которые произошли в ней самой.

Встреча миссис Бейнс с зятем прошла весьма приятно. Он ждал в нижней гостиной, пока она туда спустится. Он вел себя чрезвычайно любезно — расцеловал ее и говорил ей лестные слова, безусловно искренне желая доставить ей удовольствие. Он объяснил, что посматривал, не прикатила ли коляска, но его вызвали по делу. Он воскликнул «О, Боже!», когда узнал о тетушке Гарриет, и этот возглас прозвучал непритворно, хотя обе женщины знали, что его чувства к тетушке Гарриет никогда не возьмут верх над доводами рассудка. В глазах Констанции поведение мужа выглядело совершенно безупречным. Она и не подозревала, что он человек столь светский. И сама того не сознавая, она как бы говорила матери: «Теперь вы видите, что не ценили Сэма должным образом. Теперь вы убедились в своей ошибке».

Когда они сидели в ожидании обеда — Констанция и миссис Бейнс на софе, а Сэмюел на краю ближайшей качалки, — из-за двери, выходящей на кухонную лестницу, послышался негромкий скребущий звук, потом дверь поддалась натиску, и в комнату с деловым видом ворвалась Фэн, лапами раскидывая во все стороны коврики. Еще раньше Фэн нюхом почувствовала, что отстала от событий, происходящих в доме, что опаздывает, и поспешила сюда из кухни, чтобы провести расследование. En route[13] она вспомнила, что в то утро ее выкупали. При виде миссис Бейнс она замерла на месте. Она стояла, на слегка напряженных лапках, подняв нос, навострив уши, ее блестящие глаза мерцали, а хвост нерешительно двигался. «Я уверена, что никогда раньше не слышала такого запаха», — сказала она себе, глядя на миссис Бейнс.

А миссис Бейнс, глядя на Фэн, испытывала подобное, хотя не точно такое же чувство. Наступило пугающее молчание. У Констанции был вид преступницы, а Сэм явно утерял светскую изысканность. Миссис Бейнс поразило, как громом.

— Собака!

Внезапно Фэн быстрее завиляла хвостом, а потом, тщетно обратившись за поддержкой к хозяину и хозяйке, совершила гигантский прыжок и оказалась у миссис Бейнс на коленях. В такую цель ей попасть было нетрудно. У Констанции вырвалось возмущенное и испуганное «О, Фэн!», а Сэмюел выдал свое нервное напряжение каким-то непроизвольным движением. Но Фэн устроилась на этих обширных коленях как в раю. Это была лесть посильнее, чем лесть мистера Пови.

— Значит, тебя зовут Фэн! — тихо сказала миссис Бейнс, поглаживая животное. — Да ты очень мила!

— Не правда ли, миленькая? — произнесла Констанция с непостижимой стремительностью.

Опасность миновала. Таким образом, без лишних объяснений, Фэн получила признание.

Появилась Мэгги с йоркширским пудингом.

— Ну, Мэгги, — сказала миссис Бейнс, — итак, на этот раз вы выходите замуж? Когда же?

— В воскресенье, мэм.

— А отсюда уходите в субботу?

— Да, мэм.

— Ладно, мне нужно поговорить с вами до моего отъезда.

Во время обеда о вывеске не было сказано ни слова! Несколько раз разговор самым тревожным образом приближался к этой теме, но неизменно отдалялся от нее, как отдаляется один поезд от другого, когда они оба одновременно отправляются с одной и той же станции. Волнения Констанции по поводу вывески оказались сильнее беспокойства о вкусе еды. К концу обеда она пришла к выводу, что мать затаила неодобрительное отношение к вывеске. В течение трапезы Фэн оказывала на настроение общества благотворное влияние.

После обеда Констанция сидела как на иголках, боясь, что Сэм закурит сигару. Она не попросила его воздержаться от курения, ибо, хотя и была уверена в его расположении к ней, понимала, что мужьям свойствен дух противоречия, который нередко бывает сильнее возвышенных чувств. Во всяком случае, Сэмюел не закурил. Он вышел, чтобы проверить, как заперли лавку, а миссис Бейнс в это время поговорила с Мэгги и преподнесла ей к свадьбе 5 фунтов.

Незадолго до чая миссис Бейнс объявила, что хочет немного погулять и просит ее не сопровождать.

— Куда это она отправилась? — с высокомерной улыбкой спросил Сэмюел, стоя с Констанцией у окна и наблюдая, как миссис Бейнс поворачивает по Кинг-стрит в сторону церкви.

— Думаю, она пошла к папе на могилу.

— А! — извиняющимся тоном тихо промолвил Сэмюел.

Констанция ошибалась. Не дойдя до церкви, миссис Бейнс завернула направо, вышла на Брогем-стрит, а оттуда по Эйкр-лейн, преодолев крутой подъем, попала на Олдкасл-стрит. Олдкасл-стрит вливается в верхнюю часть Площади св. Луки, миссис Бейнс остановилась на углу улицы, и перед ее взором предстала вывеска во всей своей красе. В четверг пополудни здесь никого не было. Она вернулась к дому дочери тем же необычным путем и, войдя, не сказала ни слова, однако она заметно повеселела.

После чая прибыл экипаж, и миссис Бейнс приготовилась к отъезду. Визит получился на удивление удачным, он прошел бы совершенно идеально, если бы Сэмюел, уже закрывая дверцу экипажа, не испортил его. Каким-то образом он умудрился заговорить о Рождестве. Только человек, обладающий врожденной бестактностью Сэмюела, мог упомянуть Рождество в июле.

— Не забудьте, что Рождество вы проводите у нас! — возвестил он, заглянув в экипаж.

— И не подумаю! — ответила миссис Бейнс. — Мы с тетей Гарриет будем ждать вас в Эксе. Так мы решили.

Мистер Пови вознегодовал.

— О, нет! — запротестовал он, уязвленный такой немногословностью.

У него уже давно не было родственников, кроме одного двоюродного брата-кондитера, и он мечтал, что наконец вся семья соберется на Рождество у него в доме, и мечта эта была дорога его сердцу.

Миссис Бейнс ничего не ответила.

— Мы, наверное, не сможем оставить лавку, — сказал мистер Пови.

— Чепуха! — резко возразила миссис Бейнс и поджала губы. — Рождество приходится на понедельник. — От толчка экипажа ее голова откинулась к дверце, и локоны закачались. Седины в них не было совсем, лишь кое-где мелькали белые нити!

— Сделаю все возможное, чтобы мы туда не поехали, — бормотал разгневанный мистер Пови наполовину для себя, наполовину для Констанции.

Он омрачил сияние дня.

Мистер Пови играл гимн на фисгармонии, ибо было решено, что в церковь никто не пойдет. Констанция в траурном платье и белом переднике сидела на подушечке перед камином, а около нее спокойно покачивалась в качалке миссис Бейнс. Стояла необычайно холодная погода, и руки мистера Пови в митенках были красно-синего цвета, но, подобно многим владельцам лавок, он почти перестал ощущать капризы температуры. Хотя огонь в камине неистовствовал, тепло в комнату не проникало, потому что этот средневековый очаг был построен с целью обогревать лишь дымоход и каминную решетку. Придвинуться к камину ближе Констанция могла бы, только превратившись в саламандру^{37}. Эра доброго, старомодного празднования Рождества, столь уютно благолепного для бедных, еще не завершилась.

Да, Сэмюел Пови одержал победу в битве за место, где семья проведет Рождество. Но он получил поддержку грозного союзника — смерти. Миссис Гарриет Мэддек скончалась после операции, завещав свой дом и деньги сестре. Торжественный обряд ее погребения произвел огромное впечатление на благопристойных жителей города Экса, где покойная миссис Мэддек была персоной значительной, даже лавку на Площади св. Луки закрыли на целый день. Похороны были таковы, что сама тетушка Гарриет одобрила бы их — грандиозная церемония, которая оставила у сокрушенных людей неизгладимое, сложное воспоминание о блестящих покровах, траурных креповых повязках, лошадях с выгнутыми шеями и длинными гривами, распевной речи священников, пироге, портвейне, вздохах и христианском смирении перед непостижимой волей Провидения. Миссис Бейнс держалась с неестественным спокойствием до самого конца похорон, а потом Констанция почувствовала, что прежней мамы, мамы ее детства, более не существует. Для большинства людей легче было бы питать любовь к принципам добродетели или к горной вершине, чем к тете Гарриет, которая, несомненно, была не столько женщиной, сколько сводом законов. Но миссис Бейнс любила ее, она была единственным человеком, к кому миссис Бейнс обращалась за поддержкой и советом. Когда она умерла, миссис Бейнс отдала ей дань уважения, собрав последние остатки своей величественной силы духа, а потом, рыдая, признала, что непобедимое побеждено и неисчерпаемое исчерпано, и превратилась в старуху с седеющими волосами.

Она упорно продолжала отказываться от празднования Рождества в Берсли, но Констанция и Сэмюел понимали, что она сопротивляется для вида. Вскоре она уступила. Когда вторая новая служанка Констанции пожелала уйти за неделю до Рождества, миссис Бейнс могла бы сослаться на волю Провидения, на этот раз действующего в ее пользу, но нет! Проявив удивительную сговорчивость, она предложила захватить с собою одну из своих служанок, «чтобы Констанция справилась» с Рождеством. Ее встретили проявлениями нежной заботливости, и она обнаружила, что дочь и зять ради нее «покинули» парадную спальную. Весьма польщенная подобным вниманием (которое явилось результатом великодушия мистера Пови), она все же усиленно возражала, «слышать об этом не желала».

— Но, мама, это нелепо, — решительно заявила Констанция. — Не хотите же вы, чтобы мы опять мучились с переездом обратно? — И миссис Бейнс в слезах согласилась.

Так началось Рождество. Вероятно, к счастью, служанка из Экса оказалась скорее благодетельницей, чем обычной прислугой, и была приемлема только в этой роли, поэтому Констанция и ее мать сочли нужным лично заняться домашней работой, дабы, сколь возможно, не утруждать благодетельницу. Вот почему на Констанции был белый передник.

— А вот и он! — произнес мистер Пови, продолжая играть, но глядя на улицу.

Констанция стремительно встала. Раздался стук в дверь. Констанция открыла ее, и в комнату ворвалась струя ледяного ветра. На ступеньках стоял почтальон, держа нечто вроде барабанной палочки для стука в дверь в одной руке, большую пачку писем в другой и широко раскрытую сумку — на животе.

— Желаю веселого Рождества, мэм! — крикнул почтальон, пытаясь согреться хотя бы веселостью.

Констанция взяла письма и ответила на пожелание, а мистер Пови, продолжая играть на фисгармонии правой рукой, левой вытащил из кармана полкроны.

— Вот, возьмите! — сказал он, передавая монету Констанции, которая отдала ее почтальону.

Фэн, гревшая мордочку, уткнувшись в собственный хвостик, спрыгнула с софы, чтобы проследить за деловой операцией.

— Б-р-р! — дрожа произнес мистер Пови, когда Констанция затворила дверь.

— Как много писем! — воскликнула Констанция, подбежав к огню. — Мама, Сэм, идите сюда!

В женщине вновь проснулась девочка.

Хотя у семьи Бейнсов было мало друзей (в те времена поддерживать постоянное общение было не принято), знакомых у них, конечно, было много, и они, подобно другим семьям, подсчитывали количество полученных рождественских открыток, как индейцы — количество снятых скальпов. Итог оказался внушительным — тридцать с лишним конвертов. Констанция быстро вынимала открытки, читала вслух текст и складывала их на каминную доску. Миссис Бейнс помогала ей. Фэн была занята конвертами, валявшимися на полу. Мистер Пови, дабы показать, что его душа витает выше всяческих забав и безделиц, продолжал музицировать.

— О, мама! — испуганно, с запинкой тихо произнесла Констанция, держа в руке конверт.

— Что там, детка?

— Это…

Конверт был адресован «Миссис и мисс Бейнс», надпись была сделана крупным, прямым, решительным почерком, в котором Констанция сразу узнала руку Софьи. Марки были им незнакомы, штемпель гласил «Париж». Миссис Бейнс наклонилась и пристально стала разглядывать конверт.

— Открой, дитя мое, — сказала она.

В конверте лежала обычная английская рождественская открытка с изображением веточки остролиста и поздравлением, и на ней было написано: «Надеюсь, вы получите это письмо в рождественское утро. С нежной любовью». Ни подписи, ни адреса.

Миссис Бейнс дрожащей рукой взяла открытку и надела очки. Долгое время она напряженно смотрела на нее.

— Так оно и прибыло, — сказала она и зарыдала.

Она попыталась снова заговорить, но, не сумев справиться с собой, протянула открытку Констанции и движением головы указала ей на мистера Пови. Констанция встала и положила открытку на клавиатуру фисгармонии.

— Софья! — прошептала она.

Мистер Пови перестал играть.

— Вот так так! — пробормотал он.

Фэн, почувствовав, что никто не интересуется ее подвигами, внезапно замерла.

Миссис Бейнс еще раз попыталась заговорить, но не смогла. Затем она, потряхивая локонами, спускающимися из-под траурной повязки, с трудом встала, подошла к фисгармонии, судорожным движением выхватила открытку из рук мистера Пови и вернулась к своему креслу.

Мистер Пови стремительно вышел из комнаты в сопровождении Фэн. Обе женщины заливались слезами, и он, к своему крайнему удивлению, ощутил комок в горле. Перед ним мгновенно возник гордый образ Софьи, такой, какой она покинула их — непорочной и своевольной — и даже его она сейчас заставила вести себя как женщина! Однако Софья никогда ему не нравилась. Ужасная тайная рана, нанесенная достоинству семьи, отчетливо, как никогда раньше, открылась перед ним, и он глубоко проникся трагедией, которую мать носила у себя в груди, как носила тетя Гарриет раковую опухоль.

За обедом он неожиданно обратился к миссис Бейнс, все еще плакавшей.

— Послушайте, матушка, вам нужно приободриться.

— Да, нужно, — сразу ответила она. Так она и поступила.

Ни Сэмюел, ни Констанция больше открытки не видели. Говорили об этом мало, ибо говорить было не о чем. Раз Софья не дала своего адреса, значит, она все еще стыдится своего положения. Однако она не забыла мать и сестру. Она… она даже не знает, что Констанция замужем… Что за место этот Париж? В Берсли он был известен как город, где состоялась какая-то грандиозная выставка^{38}, которая недавно закрылась.

С помощью миссис Бейнс для Констанции нашли в деревне под Эксом новую прислугу — неискушенную миловидную девушку, которая еще никогда «не была в услужении». По почте договорились, что эта простушка прибудет в свою пещеру тридцать первого декабря. Придерживаясь испытанного правила, что служанкам не следует встречаться друг с другом и обмениваться мнениями, миссис Бейнс решила уехать со своей служанкой тридцатого. Ее не удалось убедить, чтобы она осталась на Новый год в доме на Площади. Двадцать девятого в своем коттедже на Брогем-стрит в одночасье скончалась бедная тетя Мария. Все были должным образом огорчены, а поведение миссис Бейнс в связи с этим несчастьем отличалось безупречной благопристойностью. Однако она дала понять, что на похороны не останется. Ее нервы не могли вынести столь тяжкого испытания, и, кроме того, ее служанке не следует здесь оставаться и развращать новую девушку, а о том, чтобы отослать свою служанку в Экс заранее и дать ей возможность провести несколько дней, занимаясь праздной болтовней со своими подружками, миссис Бейнс и подумать не могла.

Это решение нарушило процедуру похорон тети Марии, и они прошли весьма скромно: похоронные дроги и наемная карета, запряженная одной лошадью. Мистер Пови был доволен, потому что как раз в это время он был очень занят. За час до отъезда тещи он вошел в нижнюю гостиную с оттиском объявления в руке.

— Что это, Сэмюел? — спросила миссис Бейнс, не подозревая, какой ее ждет удар.

— Это объявление о моей первой ежегодной распродаже, — ответил мистер Пови с наигранным спокойствием.

Миссис Бейнс лишь вскинула голову. Констанция, к счастью для нее, не присутствовала при этом окончательном падении старого порядка. Будь она здесь, она не знала бы куда глаза девать.

— Через год мне сорок! — воскликнул как-то мистер Пови, причем выражение его лица было одновременно насмешливым и серьезным. Произошло это в день, когда ему исполнилось тридцать девять.

Констанция вздрогнула. Она, конечно, знала, что они становятся старше, но никогда глубоко не вникала в суть этого явления. Хотя заказчики иногда отмечали, что мистер Пови раздобрел, и хотя, когда она помогала ему снять с себя мерку для нового костюма, мерная лента подтверждала сей факт, она в нем изменений не замечала. Она сознавала, что и сама несколько поправилась, но казалась себе точно такой же, как прежде. Только вспоминая даты и производя подсчеты, она на самом деле убеждалась, что замужем уже немногим более шести лет и многим более шести месяцев. Она вынуждена была признать, что если Сэмюелу через год минет сорок, то ей исполнится двадцать семь. Но это не будут настоящие двадцать семь и настоящие сорок в отличие от двадцати семи и сорока у других людей. Не так давно она смотрела на человека сорока лет, как на глубокого старика, стоящего одной ногой в могиле.

Она стала размышлять, и чем дольше размышляла, тем яснее убеждалась, что календари все же не врут. Взгляните на Фэн! Да, прошло уже, должно быть, лет пять с того памятного утра, когда в души Сэмюела и Констанции вкралось сомнение относительно моральных устоев Фэн. Пристрастию Сэмюела к собакам не уступала по силе его неосведомленность о тех опасностях, коим может подвергнуться юная темпераментная особа, и он очень расстроился, когда вышеуказанное сомнение перешло в уверенность. Фэн же оказалась единственным существом, не переживающим испуга и не боявшимся последствий. Животное, обладающее непорочным разумом, не ведало чувства скромности. Как ни разнообразны были совершенные ею преступления, ни одно из них не шло в сравнение с этим! В результате появилось четверо четвероногих, которых признали фокстерьерами. Мистер Пови вздохнул с облегчением. Фэн повезло больше, чем она того заслуживала, ибо результат мог бы быть совсем иным. Хозяева простили ее и избавились от греховного плода, а потом нашли ей законного супруга, столь знатного, что он мог бы потребовать приданого. А теперь Фэн уже бабушка с определившимися представлениями и привычками, вместе с ней в доме живет ее сын, многочисленные же внуки рассеяны по всему городу. Фэн стала степенной, лишенной иллюзий собакой. Она принимала мир таким, каков он есть, и в процессе познания мира научила кое-чему и своих хозяев.

Кроме того, существовала еще Мэгги Холлинз. Констанция до сих пор отчетливо помнила, какое чувство неловкости она испытала, когда однажды принимала у себя Мэгги с наследником Холлинзов, было это давным-давно. Взбудоражив полгорода тем, что произвела на свет младенца (чуть не отдав богу душу), Мэгги позволила ангелам унести его на небо, и все говорили, что в ее-то возрасте она должна быть за это благодарна. Старые женщины откапывали в своей памяти забытые сказки о проделках богини Люцины^{39}. Миссис Бейнс проявляла к этим делам необычайный интерес; она говорила с Констанцией без утайки, и Констанция начала понимать, каким удивительным городом был всегда Берсли, а она-то ничего такого не подозревала! Теперь Мэгги уже имеет других детей, неумело и неопрятно ведет хозяйство в доме мужа-пьяницы и выглядит на все шестьдесят. Вопреки предсказанию Мэгги, ее супруг не отказался от своих «привычек». Мистер и миссис Пови ели столько рыбы, сколько были в состоянии, а иногда больше, чем им бы хотелось, потому что мистер Холлинз в свои трезвые дни неизменно начинал обход города с их лавки, а Констанции ради Мэгги приходилось каждый раз покупать его товар. Наихудшим в этом никчемном муже было то, что он почти всегда был весел и вежлив. Не было случая, чтобы он забыл справиться о здоровье миссис Бейнс. А когда Констанция отвечала, что ее мать «в общем чувствует себя хорошо», но приедет в Берсли из Экса только после открытия железной дороги, потому что не может переносить поездку в коляске, он качал седой головой и некоторое время сохранял на лице сочувственно-печальное выражение.

Все эти перемены произошли всего за шесть лет! Календари не лгали.

С ней же ничего особенного не случалось. Постепенно она приобрела твердую власть над матерью, но не от стремления к господству, а просто в результате воздействия времени на них обеих. Мало-помалу она научилась управлять домом и приносить свою долю пользы лавке, так что оба механизма действовали гладко и с успехом, ее больше не страшили непредвиденные помехи. Постепенно она составила морскую карту особенностей характера Сэмюела, тщательно обозначив все подводные рифы и опасные течения, так что теперь она могла безмятежно плавать по этим морям. Но ничего особенного с ними не происходило, если не считать происшествиями их поездки в Бакстон. Без сомнения, поездка в Бакстон образовывала холм на гладкой равнине их повседневного бытия. По заведенному порядку они ежегодно ездили в Бакстон на десять дней. Они привычно повторяли: «Да, мы всегда ездим в Бакстон. Ведь мы провели там медовый месяц». Они стали убежденными бакстонцами с собственными взглядами касательно Террасы св. Анны, Широкой аллеи и Пещеры Пиля. Они и подумать не могли о том, чтобы отказаться от Бакстона, который казался им единственным возможным местом отдыха. Разве не расположен он выше всех других городов Англии? Ну, то-то! Они всегда останавливались в одних и тех же меблированных комнатах и были любимцами хозяйки, которая рассказывала всем своим гостям на ушко, что они провели у нее медовый месяц, ни разу не пропустили ни одного года, что они весьма благопристойные люди, принадлежащие к высшему кругу и имеющие крупное дело. Каждый год, выйдя из поезда на станции Бакстон, они следовали за тележкой с багажом, полные радости и гордости от того, что знали все места в городе, расположение всех улиц и самые лучшие магазины.

Сначала мысль о том, чтобы оставить лавку на попечение нанятого постороннего человека, казалась невероятной, и приготовления, связанные с их предстоящим отсутствием, бывали чрезвычайно сложными. Но потом мисс Инсал выделилась из среды других молодых помощниц, как человек, которому можно полностью доверять. Мисс Инсал была старше Констанции, цвет лица у нее был скверный, умом она не отличалась, но заслуживала всяческого доверия. Медленное, но неуклонное восхождение мисс Инсал продолжалось в течение шести лет. Ее хозяева произносили «мисс Инсал» совершенно иным тоном, чем «мисс Хокинс» или «мисс Дэдд». Ссылка на мисс Инсал прекращала любую дискуссию: «Лучше обратитесь к мисс Инсал», «Мисс Инсал позаботится об этом», «Я спрошу у мисс Инсал». Десять суток в году мисс Инсал жила в хозяйском доме. К мисс Инсал обратились за советом, когда было решено взять ученицу, чтобы подготовить из нее четвертую мастерицу.

Торговля развивалась весьма успешно. Теперь уже все признавали, что она идет хорошо — для торговли явление редкое! Добыча угля достигла небывалых размеров, и углекопы помимо пьянства занимались приобретением фисгармоний и дорогих бультерьеров. Они частенько заходили в лавку, чтобы купить ткани для собачьих попон. И покупали хорошие ткани. Мистеру Пови все это не нравилось. Однажды некий штейгер выбрал для своей собаки самую дорогую в лавке мистера Пови ткань — по 12 шиллингов ярд.

— Сошьете эту штуку? Мерка у меня с собой, — спросил шахтер.

— Ни в коем случае! — сердито ответил мистер Пови. — Более того, я и ткань-то вам не продам. Слыханное ли дело, ткань по 12 шиллингов собаке на спину! Попрошу вас покинуть мою лавку!

На Площади этот случай стал историческим. Он окончательно упрочил мнение, что мистер Пови — зять, достойный своего тестя, а также — человек благонадежный и преуспевающий. Правда, мистер Пови вызвал некоторое удивление тем, что не выказывал намерения или желания принять участие в общественной жизни города. Но он и не собирался заниматься ею, хотя у себя дома остро и в сатирическом духе критиковал местные власти. В церкви же он оставался частным лицом, простым прихожанином, отказывающимся от роли казначея или попечителя.

Была ли счастлива Констанция? Конечно, что-то всегда занимало ее мысли: какие-то дела в лавке и по дому, что-то требующее всего приобретенного ею умения и опыта. Жизнь ее была полна утомительного однообразия, однообразия бесконечного и скучного. Они оба — она и Сэмюел — трудились дружно и тяжело: вставали чуть свет, работали, как говорится, «не покладая рук», ложились спать рано, сраженные усталостью, так неделя следовала за педелей, месяц за месяцем, незаметно сменяли друг друга времена года. В июне и июле они иногда отходили ко сну еще засветло. Они лежали в постели и мирно обсуждали повседневные дела. Когда с улицы доносился шум, Сэмюел, зевая, говорил: «Закрывают Погреба!» А Констанция добавляла: «Да, уже совсем поздно». А швейцарские часы быстро отбивали одиннадцать ударов по звонкой струне. И тогда, перед тем как заснуть, Констанция иногда предавалась раздумью о своей судьбе, как это случается даже с самыми занятыми и сдержанными женщинами, и приходила к выводу, что судьба к ней благосклонна. Ее огорчали неотвратимое старение и одиночество матери в Эксе. Открытки, которые чрезвычайно редко приходили от Софьи, вызывали скорее грусть, чем радость. Наивные восторги времен ее девичества давно растаяли, ибо такова цена опыта, самообладания и трезвого восприятия действительности. Не миновала ее и присущая всему человечеству беспредельная тоска. Но засыпала она с ощущением неотчетливой удовлетворенности. Основой этой удовлетворенности служило то, что они с Сэмюелом понимали и уважали друг друга и шли на взаимные уступки. Их характеры подверглись испытанию и выдержали его. В отношениях между ними любовная страсть не занимала главного места. Привычка неизбежно умеряла ее сияние. Для них она уподобилась едва ощутимой приправе, но если бы этой приправы не было, как оттолкнуло бы их от себя все блюдо!

Сэмюел никогда или крайне редко предавался размышлениям о том, оправдала ли жизнь его надежды. Но временами его одолевали необычные ощущения, которые он не подвергал анализу, но которые были ближе к восторженности, чем любое из чувств Констанции. Например, когда он испытывал один из свойственных ему приступов неистовой ярости, внутри кипящей, снаружи мрачной, внезапное воспоминание о неизменном, кротком, непоколебимом самообладании жены удивительным образом успокаивало его. Она представлялась ему воплощением женственности. Поставит она, скажем, цветы на каминную доску, а потом, через несколько часов, вовремя еды неожиданно спросит, как ему понравился ее «садик», а он уже интуитивно понимал, что ее не удовлетворит поверхностный ответ, что ей нужно его искреннее мнение, только искреннее мнение имеет значение для нее. Подумать только, цветы на каминной доске назвать «садиком»! Как очаровательно! Как по-детски! Еще у нее была манера — в воскресенье утром, когда она спускалась в нижнюю гостиную, готовая отправиться в церковь, затворяла с негромким стуком входную дверь, прихорашивалась, как бы призывая его осмотреть ее со всех сторон, и ждала ответа на немой вопрос: «Ну что? Тебе нравится?» Этот обряд всегда связывался у него в памяти с ароматом лайковых перчаток! Она неизменно советовалась с ним относительно цвета и покроя ее туалетов. Предпочитает ли он то или это? Он не воспринимал подобные вопросы серьезно до того дня, когда намеком, всего лишь намеком дал ей понять, что ее новое платье не вызывает у него полного восторга, это было первое платье, пошитое после окончательной отмены кринолинов. Она его никогда больше не надевала. Сначала муж полагал, что она поддразнивает его, и убеждал ее прекратить эту шутку. Однажды она на это ответила: «Не уговаривай меня. Это платье я больше носить не буду». И тогда он понял всю глубину ее серьезности и благоразумно воздержался от комментариев. Еще долгое время это происшествие волновало его. Оно льстило ему, беспокоило его и вместе с тем озадачивало. Очень странно, что женщина, подверженная подобным капризам, может быть такой мудрой, умелой и совершенно надежной, как Констанция! Ибо ее практическая сметка и здравый смысл неизменно вызывали в нем восхищение. Он навсегда запомнил первый случай, когда она проявила эти качества: она настояла на том, что, если они оба одновременно будут покидать лавку два раза в день на полчаса или на час, немедленного крушения всего их дела не произойдет. Не выступи она с упорством, но и со свойственной ей благожелательностью против старого предрассудка, который он унаследовал от своих хозяев, они бы до сих пор садились за трапезу врозь. А каким поразительно тонким было отношение Констанции к матери во время четырехмесячной осады Парижа, вспомнил он, когда миссис Бейнс была уверена, что ее грешной дочери ежеминутно угрожает гибель, и открытка ко дню рождения Констанции — явилась достойным воздаянием за ее отношение.

Когда какой-нибудь бестолковей глупец восклицал: «Ну, как там у вас насчет малыша?» или женщина негромко замечала: «Я часто сожалею, что у вас нет детей», они отвечали, что и представить себе не могут, как бы они справлялись, если бы у них был ребенок. Ведь лавка, да то, да се!., И слова их были совершенно искренними.

Просто удивительно, что какая-то мелочь может выбить даже самых положительных и серьезных людей из привычной колеи. Однажды мартовским утром некий драндулет — адская штука на двух одинаковых деревянных колесах, соединенных железной перекладиной, в центре которой было прикреплено деревянное седло, — нарушил покой Площади св. Луки. Правда, это был, вероятно, первый велосипед-драндулет, покусившийся на спокойствие Площади св. Луки. Он появился из лавки Дэниела Пови, кондитера и булочника, а также прославленного кузена Сэмюела Пови, жившего на Боултен-Терес. Боултен-Терес располагалась почти под прямым углом к дому Бейнсов, а из вершины угла расходились Веджвуд-стрит и Кинг-стрит, покидая пределы Площади. Драндулет выкатил под наблюдением отца единственный сын Дэниела одиннадцатилетний Дик Пови, и Площадь вскоре убедилась, что Дик обладает врожденным талантом к обузданию необученного велосипеда. После нескольких попыток ему удалось проехать верхом на машине расстояние по меньшей мере в десять ярдов, и благодаря его подвигам Площадь св. Луки обрела притягательность цирка. Сэмюел Пови с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим из-за приоткрытой двери, а многострадальные юные мастерицы, хотя и знали, что разыгрывается на Площади, не смели отойти от печи. Сэмюел испытывал сильнейшее искушение смело выйти из засады и поговорить с кузеном об этой безделице, у него, несомненно, было больше прав поступить так, чем у любого другого лавочника на Площади, потому что они принадлежали к одной семье, но ему мешала застенчивость. Между тем Дэниел Пови и Дик добрались с машиной до верхней точки Площади, где находилась лавка Холла, и Дик, надежно усевшись в седле, сделал попытку спуститься по отлогому мощеному склону. Иной раз дело у него не спорилось, потому что машина странным образом поворачивалась, совершала движение вверх и затем спокойно укладывалась на бок. Этот миг в биографии Дика был отмечен небывалым скоплением зрителей в дверях всех лавок. В конце концов драндулет умерил свое непослушание, и — гляньте только! — Дик уже катит вниз по Площади, а зрители стоят затаив дыхание, как будто это сам Блонден^{40} идет по канату над Ниагарой. Каждую секунду казалось, что он вот-вот свалится, но ему удавалось сохранять равновесие. Он уже проехал двадцать ярдов, тридцать! Он совершал чудо! Тогда в груди у зрителей затеплилась надежда, что этот чудодей достигнет нижней точки Площади. Скорость его увеличивалась по мере усиления его ретивости. Но Площадь была огромной, безграничной. Сэмюел Пови глядел на приближающуюся диковину выпученными круглыми глазами, как птица на змею. Мальчик ехал все быстрее и ровнее. Да, он доедет, он добьется своего! От нервного напряжения Сэмюел Пови невольно приподнял ногу. Теперь, когда скорость все нарастала, надежда, что Дик достигнет цели, сменилась страхом. Все зрители вытянули шеи и разинули рты. А отважный ребенок взбирался вверх и опускался, пока наконец, двигаясь со скоростью целых шесть миль в час, победоносно не свалился, налетев на тротуар, у ног Сэмюела.

Сэмюел поднял его невредимым. Помощь, оказанная им Дику, придала ему значительности, приобщила его к славе самого подвига. Прибежал радостный Дэниел Пови.

— Не плохо для начала, правда? — воскликнул знаменитый Дэниел. Хотя он отнюдь не отличался простодушием, чувство гордости за сына иногда делало его несколько наивным.

Отец и сын объяснили Сэмюелу устройство машины, причем Дик неустанно повторял невообразимо странное правило: если вы чувствуете, что падаете вправо, вы должны повернуть направо, и наоборот. Сэмюел внезапно обнаружил, что он принят, так сказать, в теснейшее сообщество друзей велосипеда, вознесенное превыше всех других на Площади. После первого рискованного приключения произошли еще более волнующие события. Белокурый Дик принадлежал к числу тех необузданных, диких сорванцов, которые от рождения лишены чувства страха. Секрет действия машины открылся ему во время первой поездки, и он, не говоря ни слова, решил превзойти самого себя. Сохраняя неустойчивое равновесие, он, нахмуренный, со стиснутыми зубами, вновь спустился по склону Площади и сумел-таки свернуть на Кинг-стрит. Констанция из нижней гостиной увидела, как мимо окна пролетела какая-то непонятная крылатая штука. Кузены Пови издали протестующие вопли тревоги и пустились в погоню, поскольку склон Кинг-стрит круто уходил вниз. Полпути по Кинг-стрит Дик ехал со скоростью двадцать миль в час, держа направление прямо на церковь, как будто собирался отделить ее от государства и погибнуть. Главные ворота ограды были открыты, и этот ужасный ребенок, которому везло, как безумцу, благополучно проскочил через вход на кладбище. Кузены Пови обнаружили его лежащим на поросшей травой могиле и преисполненным гордости. Первыми его словами были: «Папа, вы подобрали мою шапку?» Символический финал этого путешествия не ускользнул от внимания Площади, во всяком случае о нем много говорили.

Происшествие сблизило кузенов. Они обрели привычку встречаться на Площади, чтобы поболтать. Встречи стали предметом всеобщего обсуждения, поскольку прежде отношения между Сэмюелом и знаменитым Дэниелом были весьма холодными. Было известно, что Сэмюел осуждает миссис Дэниел Пови более резко, чем большинство ее недоброжелателей. Однако миссис Дэниел Пови была в отъезде; возможно, если бы она была дома, Сэмюел не решился бы примкнуть к Дэниелу даже на нейтральной почве — Площади. Но сломав лед отчуждения, Сэмюел радовался, что между ним и кузеном установились более близкие отношения. Эта дружба льстила ему потому, что Дэниел, несмотря на супругу, был заметной фигурой в кругу более широком, чем круг Сэмюела; кроме того, новая дружба утверждала его в положении человека, равного любому члену торгового сословия (а ведь он раньше был всего лишь приказчиком). К тому же он, к своему удивлению, искренне полюбил Дэниела и восторгался им.

Все без исключения благоволили к Дэниелу Пови, он был любимцем во всех слоях общества. Крупнейший торговец кондитерскими товарами, член муниципального совета и помощник старосты церкви св. Луки, он был уже в течение двадцати пяти лет выдающейся личностью в городе. Это был высокий, красивый мужчина с подстриженной седеющей бородкой, приветливой улыбкой и блестящими темными глазами. Его добродушие казалось неиссякаемым. Он отличался достоинством без тени чопорности, люди его круга относились к нему с радушием, нижестоящие нескрываемо обожали его. Ему следовало бы стать главным мировым судьей, для этого он был достаточно богат; но между Дэниелом Пови и высшими почестями стояло одно таинственное препятствие, едва ощутимая помеха, которой невозможно было дать точное определение. Он был способным, честным, трудолюбивым, преуспевающим человеком и великолепным оратором; пусть он и не принадлежал к аскетически настроенному слою общества, пусть не гнушался забежать в трактир «Тигр» и выпить там кружку пива или в редких случаях чертыхнуться либо рассказать фривольный анекдот, — что ж, в деловом, свободомыслящем городе с тридцатитысячным населением подобные наклонности не препятствуют вполне уважительному отношению к человеку. Но… как бы это сказать, не обидев Дэниела Пови? Он был высоко нравствен, взгляды его были безупречны. Дело в том, что для правящей верхушки Берсли Дэниел Пови был чуть-чуть слишком фанатичным поклонником бога Пана. Он был из тех немногих, кто пронес великие традиции Пана времен Регентства^{41} сквозь длинную вереницу бесплодных викторианских лет. Многие считали ветреность его супруги карой, постигшей его за раблезианскую грубоватость, какую он допускал в некоторых частных разговорах, за откровенный интерес и непреходящее тяготение к тем сторонам жизни и человеческой деятельности, которые, хоть и необходимы во исполнение божественной воли, однако открыто таковыми не признаются даже Дэниелами Пови. Вопрос заключался не в его поведении, а в складе его ума. Если этим нельзя было объяснить его дружбу с англиканским священником церкви св. Луки, то можно было объяснить его отход от общины первометодистов, к которой семья Пови принадлежала с 1807 года, когда она была основана в Тернхилле.

Дэниел Пови предполагал, что всякий мужчина горит интересом к священному культу Пана. Подобное предположение, хотя поначалу иногда вызывало некое чувство неловкости, будучи по существу правильным, одерживало победу. Одержало оно победу и над Сэмюелом. Сэмюел не подозревал, что Пан имеет в своем распоряжении шелковые шнуры, коими может притянуть его к себе. Он всегда отводил взор от этого бога — ну, конечно, в разумных пределах. Теперь же Дэниел раза два в неделю погожим утром на виду у всей Площади, в присутствии Фэн, сидящей на холодных булыжниках, и мистера Кричлоу, с ироничной улыбкой стоящего в длинном белом переднике у своей двери, по полчаса приобщал Сэмюела Пови к самым сокровенным тайнам учения Пана, а Сэмюел Пови сему не препятствовал. Наоборот, он старался дотянуться до Дэниела и изо всех сил делал вид, что подспудно является убежденным приверженцем этой доктрины. Дэниел научил его многому, он, так сказать, перевернул перед ним страницу жизни, показал ее обратную сторону, как бы говоря: «А ты прошел мимо всего этого». Сэмюел, задрав голову, смотрел на красивый прямой нос и сочные губы старшего кузена, такого опытного, такого приятного, такого знаменитого, такого уважаемого, такого мудрого, и сознавал, что прожил свои сорок лет довольно бестолково. А потом, опустив глаза и заметив след муки на правой ноге Дэниела, подумал, что жизнь остается и должна оставаться жизнью.

Однажды вечером, через несколько недель после посвящения в тайны нового культа, его встревожило озабоченное лицо Констанции. Вообще-то всякий мужчина, женатый уже целых шесть лет и не ставший отцом, не очень тревожится при виде такого выражения лица, какое было тогда у Констанции. Три-четыре года тому назад он часто по нескольку дней находился в состоянии напряжения. Но уже давно он стал невосприимчив к волнениям такого рода. Теперь он опять растревожился, на этот раз испытывая тревогу мужчины, которого она не застает врасплох. Прошло семь бесконечных дней, и Сэмюел с Констанцией посмотрели друг на друга, как провинившиеся люди, чью тайну не спрячешь. Миновало еще три дня и еще три. Тогда Сэмюел Пови твердо, по-мужски, не таясь, произнес:

— Никаких сомнений быть не может!

И они взглянули друг на друга, как заговорщики, которые подожгли запальный шнур и не могут спастись бегством. Их глаза, в коих восхитительно и пленительно сочетались простодушная застенчивость и несмелая радость, казалось, говорили: «Итак, свершилось!»

Вот и приближается невообразимое, непостижимое будущее!

Сэмюел никогда правильно не представлял себе, как будет возвещено это событие. Он, в простоте душевной, предполагал, что в один прекрасный день Констанция, зардевшись, коснется губами его уха и шепнет… ну, что-то достоверное. Ничего похожего не произошло. Но все на свете столь решительно, столь непоправимо лишено чувствительности.

— Я думаю, в воскресенье нам нужно съездить к маме и сказать ей, — предложила Констанция.

Он чуть было не ответил в своей исполненной величия небрежной манере: «По-моему, хватит и письма!» — но спохватился и спросил с заботливой почтительностью:

— Ты полагаешь, что лучше поехать?

Все изменилось. Он приложил все усилия к тому, чтобы должным образом самому подготовиться к неизбежному и помочь в этом Констанции.

В воскресенье погода испортилась, и он поехал в Экс один. Туда его отвез в бричке кузен, а обратно, заявил Сэмюел, он пойдет пешком — ему полезен моцион. По дороге Дэниел, которому он не доверил своей тайны, как обычно болтал, а Сэмюел делал вид, что внимательно слушает его, но в душе отнесся к нему с некоторым презрением, как к человеку, занятому пустяками. Его будущее реальнее, чем будущее Дэниела.

Домой он, как и решил, отправился пешком по холмистой вересковой пустоши, дремлющей в сердце Англии. Он прошел полпути, когда стало темно, и он изрядно устал. Однако Земля, кружась в пустынном пространстве, вытолкнула для него Луну, и он быстро зашагал вперед. Блуждающий по свету ветер из Аравии остудил ему лицо. И наконец, с уступа холма Тофт-энд он увидел внизу, в обширном амфитеатре, мерцающие огни Пяти Городов, расположившихся на своих невысоких холмиках. И один из этих огоньков излучает лампа Констанции — один где-то там вдалеке. Значит, он жив. Он ступил под сень природы, тайны которой пробудили в нем душевный подъем. Куда уж всяким драндулетам и кузенам до этого величия!

— Черт меня побери! Черт меня побери! — повторял он, никогда раньше не бранившийся.

Констанция стояла в нижней гостиной у большого, с частым переплетом окна. Она очень располнела. Хотя всегда она выглядела пышной, фигура у нее была складная, с узкой, подчеркнутой талией. Теперь контуры сгладились, талия исчезла, кринолины, искусно ее подчеркивавшие, вышли из моды. Можно было бы понять человека, который, не поддавшись обаянию ее лица, назвал бы ее толстой и неуклюжей. Лицо ее, серьезное, доброе и полное упования, с ослепительными, свежими щечками и округлой мягкостью линий, возмещало недостатки фигуры. Ей было почти двадцать девять лет.

Стоял конец октября. На Веджвуд-стрит, что рядом с Боултен-Терес, снесли все маленькие коричневые домишки, чтобы освободить место для строительства роскошного крытого рынка, фундамент которого закладывался как раз в это время. Дома уже не заслоняли обширного участка неба на северо-востоке. Огромная темная туча с рваными краями поднялась из глубин и заслонила нежную синеву опускающихся сумерек, а на западе, за спиной Констанции, безмятежно и величаво печальное солнце садилось на затихший, как обычно по четвергам, город. Это был один из тех дней, которые впитывают в себя всю грусть кружащейся Земли и преобразуют ее в красоту.

Сэмюел Пови повернул с Веджвуд-стрит за угол, пересек по косой Кинг-стрит и подошел к парадной двери, которую открыла Констанция. Он выглядел усталым и встревоженным.

— Ну, что? — спросила Констанция, когда он вошел.

— Ей не лучше. Не скрою — ей хуже. Мне бы следовало остаться, но я понимал, что ты будешь волноваться. Поэтому я поспешил на трехчасовой поезд.

— А как справляется миссис Джилкрайст с обязанностями сиделки?

— Очень хорошо, — уверенно сказал Сэмюел. — Очень хорошо!

— Какое счастье! Тебе, вероятно, не удалось поговорить с доктором?

— Удалось.

— Что он сказал?

Сэмюел отмахнулся.

— Ничего определенного. Ты же знаешь, на этой стадии, когда водянка…

Констанция вернулась к окну, ее надежды явно не оправдались.

— Что-то эта туча мне не нравится, — тихо сказала она.

— Как! Они все еще на улице? — спросил Сэмюел, снимая пальто.

— Вот они! — воскликнула Констанция. Лицо ее внезапно преобразилось, она подскочила к двери, отворила ее и спустилась по лестнице.

Запыхавшаяся девушка быстро катила в горку детскую коляску.

— Эми, — с мягкой укоризной произнесла Констанция, — я же велела вам не забираться далеко.

— Я, как увидела эту тучу, помчалась изо всех сил, — едва переводя дух, ответила девушка, как бы благодаря судьбу за избавление от беды.

Констанция нырнула в глубь коляски, извлекла из ее нутра свое сокровище и с немой страстью осмотрела его, а потом с ним на руках стремительно бросилась в дом, хотя еще не упала ни одна капля дождя.

— Ненаглядный мой! — воскликнула Эми в экстазе, следя за ним юными, чистыми глазами, пока он не исчез из ее поля зрения. Затем она вывезла коляску, которая теперь потеряла для них всякий интерес. Ее следовало прокатить мимо фасада запертой лавки ко входу со стороны Брогем-стрит.

Констанция села на софу, набитую конским волосом, и, не сняв со своего сокровища капора, принялась обнимать и целовать его.

— А вот и папа! — сообщила она ему, как бы делясь с ним необычайными и радостными новостями. — Папа повесил пальто в передней и пришел к нам! Папа растирает руки, чтобы согреть их! — А затем, мгновенно изменив голос и выражение лица: — Посмотри же на него, Сэм!

Поглощенный своими мыслями, Сэм шагнул вперед.

— Ах ты маленький негодник! — обратился он к ребенку, поднеся палец к его носику. Малыш, сохранявший до сих пор полное равнодушие к происходящему, поднял ручки и ножки, пустил пузыри из крохотного ротика и уставился на палец с невообразимо восхитительной и лукавой улыбкой, как бы говоря: «Мне знаком этот торчащий предмет, только я вижу, какой он смешной, в нем моя тайная радость, которую вы никогда не поймете».

— Чай готов? — спросил Сэмюел, вновь обретя серьезность и свой обычный вид.

— Дай девочке раздеться, — сказала Констанция. — Нужно отодвинуть стол от камина, тогда малыш сможет лежать на каминном коврике, покрытом его пледом, пока мы пьем чай, — и, повернувшись к ребенку, восторженно добавила: — и играть своими игрушками, всеми чудными, чудными игрушками!

— Ты помнишь, что мисс Инсал остается к чаю?

Констанция, склонившись к ребенку, лежавшему, словно белая отделка на ее уютном коричневом платье, молча кивнула головой.

Сэмюел, шагая взад и вперед по комнате, обдумывал подробности своей поспешной поездки в Экс. Старая миссис Бейнс, повидав внука, готовилась покинуть земную обитель. Никогда уже она не воскликнет резко и с ласковой строгостью: «Вздор!» У них возникло очень сложное и мучительное положение, ибо Констанция не могла оставить ребенка дома и не рискнула бы до последнего момента везти его в Экс. Как раз сейчас она отнимала его от груди. Во всяком случае, у нее не было возможности ухаживать за больной матерью. Необходимо было найти сиделку. Мистер Пови обрел таковую в лице миссис Джилкрайст из графства Чешир, второй жены фермера из Мальпаса, первая жена которого была сестрой покойного Джона Бейнса. Своей репутацией миссис Джилкрайст была полностью обязана Сэмюелу Пови. Миссис Бейнс была в сильном волнении из-за Софьи, которая давно не давала о себе знать. Мистер Пови поехал в Манчестер и, поговорив с родственниками Скейлза, твердо убедился, что об этой супружеской паре ничего не известно. В Манчестер он ездил не только по этому поводу. Примерно раз в три недели ему нужно было посещать манчестерские склады, но поиски родственников Скейлза принесли ему столько беспокойства и отняли столько времени, что как-то раз ему самому показалось, что он съездил в Манчестер только с этой целью. Хотя в лавке у него действительно было очень много дел, он, когда только мог, даже пренебрегая своими обязанностями, наезжал в Экс. Он с радостью делал все, что было в его силах; даже если бы он делал это не по доброте душевной, его чувствительная, деспотичная совесть вынудила бы его поступать именно так. Как бы то ни было, но он сознавал, что приносит пользу, а волнения, переутомление и бессонница лишь усиливали ощущение своей полезности.

— Так что в случае резкого ухудшения они отправят депешу, — заключил он свои размышления, обращаясь к Констанции.

Она подняла голову. Слова, подчеркивающие истинное положение вещей, пробудили ее от грез, и она на мгновение увидела мать в предсмертных муках.

— Но ты ведь не имеешь в виду, — начала было она, пытаясь рассеять страшное видение, как не подтвержденное реальностью.

— Дорогая моя, — произнес Сэмюел, чувствуя, как шумит у него в голове, жжет глаза, как напряжены все нервы, — я просто хочу сказать, что в случае резкого ухудшения они пришлют депешу.

Во время чая Сэмюел сидел напротив жены, мисс Инсал — почти у стены (из-за того, что стол передвинули), а ребенок перекатывался по каминному коврику, покрытому большим мягким шерстяным пледом, некогда принадлежавшим его прабабушке. У него не было ни забот, ни обязанностей. Плед был такой огромный, что он не мог ясно различить предметы за его границами. На пледе лежали гуттаперчевый мяч, гуттаперчевая кукла, погремушка и Фэн. Он смутно узнавал эти четыре предмета и присущие им свойства. Его старым другом был и огонь. Он иногда пытался дотронуться до него, но между ними всегда оказывалась высокая блестящая преграда. За все десять месяцев не прошло ни одного дня, когда он не производил бы опытов над этой меняющейся вселенной, внутри которой только он один оставался неизменным и устойчивым. Опыты проводились главным образом ради забавы, но к проблемам еды он относился серьезно. Последнее время отношение вселенной к его питанию стало несколько озадачивать, вернее, даже беспокоить его. Однако он обладал забывчивым и веселым нравом, и пока вселенная продолжала стремиться к своей единственной цели — тем или иным образом удовлетворять его настойчивые желания, он не склонен был протестовать и, глядя на пламя, опять заливался смехом. Он толкал мяч, полз за ним вслед и хватал его с ловкостью, выработанной на практике. Он пытался проглотить куклу и, лишь повторив такую попытку несколько раз, запомнил, что неоднократно терпел крах в своих попытках, и философски смирился. Задрав ручки и ножки, он покатился и сильно ударился о высокий, как гора, бок этой громадины — Фэн, тогда он ухватил ее за ухо. Огромная Фэн поднялась и исчезла из поля его зрения, а он сразу забыл о ней. Он схватил куклу и попытался проглотить ее, потом повторил такой же фокус с мячом. Затем опять увидел огонь и рассмеялся. Так он жил уже целые века: без обязанностей, без страстей, а плед был такой огромный. У него над головой творились необыкновенные дела: туда и сюда двигались великаны, уносили огромные сосуды, приносили громадные книги, а в пространстве за пределами пледа непрерывно гудели голоса. Но он все забывал. Наконец он обнаружил, что над ним склонилось лицо. Он узнал его, и сейчас же неприятное ощущение в желудке нарушило его покой, лет пятьдесят или долее он терпел его, а потом вскрикнул. Жизнь вновь обернулась к нему серьезной стороной.

— Черная альпага. Сорт В. Ширина 20, длина куска 22 ярда, — читала мисс Инсал по конторской книге. Они с мистером Пови проверяли запасы товара.

Мистер Пови повторял:

— Черная альпага. Сорт В. Ширина 20, длина куска 22 ярда. Нам нужно еще десять минут, — сказал он, взглянув на часы.

— Разве? — спросила Констанция, прекрасно зная, что им нужно еще десять минут.

Ребенок не подозревал, что его вселенной с немыслимо далекого расстояния управляет невидимый верховный бог по имени Сэмюел Пови, от которого ничего не ускользало и который был способен без промедления свершить все, что ему угодно. Наоборот, ребенок, плача, жаловался самому себе, что бога нет.

Отлучение его от груди достигло той стадии, когда любой ребенок действительно не знает, что произойдет дальше. Неприятности начались точно через три месяца после того, как у него прорезался первый зуб, ибо таково было веление богов, и чем дальше, тем больше эти неприятности сбивали его с толку. Не успевал он привыкнуть к какому-нибудь новому явлению, как оно таинственно исчезало, а на его место возвращалось старое, которое он уже забыл. Вот, например, сегодня днем мама кормила его, но потом вдруг начала глупейшим образом отвлекать его от первоосновы жизни всякими безделушками, которые ему давно надоели. Однако, оказавшись у ее щедрой груди, он все прощал и забывал. Он предпочитал ее простую, природой созданную грудь более современным выдумкам. Его не обременяли ни стыд, ни застенчивость. Его маму тоже. Отцу же и мисс Инсал приходилось быть свидетелями непристойных пирушек. Но его отец обладал чувством стыдливости и предпочел бы, чтобы по четвергам, когда мисс Инсал любезно предлагала остаться и поработать в довольно холодной лавке, принятый порядок кормления в половине шестого нарушался, то есть ребенка кормили бы из бутылочки. Он был застенчивым отцом, человеком малообщительным, склонным оставаться в стороне и делать вид, что никакого отношения к происходящему не имеет: ему очень не нравилось, чтобы кто-нибудь был свидетелем интимной сцены, когда его жена кормит грудью его ребенка. Особенно если этот свидетель не кто иной, как мисс Инсал, — чопорная, угрюмая, усатая старая дева! Он не назвал бы оскорбительным для мисс Инсал ее вынужденное присутствие при этой сцене, но нечто подобное приходило ему в голову.

Констанция с нежностью и слепой первобытной необузданностью молодой матери отдавала себя в распоряжение своего дитяти, но пока ребенок сосал грудь, испытываемое ею наслаждение нарушалось беспрерывным потоком неотчетливых мыслей о ее собственной матери. Болезнь матери — явление противоестественное, а ребенок (такая мысль впервые осенила ее именно сейчас) — явление совершенно естественное. Ребенок — это создание, которому можно повредить, но которое никому вреда не приносит. Какие перемены! Перемены, казавшиеся невозможными, пока они не совершились!

В течение нескольких месяцев до родов, по ночам или в тихие дневные часы, у нее мелькала мысль о грядущем перевороте. Она не позволяла себе заранее предаваться глупым мыслям, для этого она была слишком здравомыслящей и уравновешенной, но у нее случались приступы страха, когда, казалось, почва уходит из-под ног, и воображение трепетало пред тем, что ее ждет. Но такое длилось лишь мгновение! Обычно же у нее хватало сил разыгрывать комедию разумного спокойствия. Затем пришел назначенный срок, а она все продолжала улыбаться, и Сэмюел тоже улыбался. Однако тщательные, сложные, решительные приготовления противоречили их улыбкам. Твердые меры, направленные на то, чтобы деликатным или неделикатным способом до самого конца удержать миссис Бейнс вне пределов Берсли, противоречили их улыбкам. А потом — первые острые, ужасные, жестокие боли — провозвестники пытки! Но, когда они отпустили ее, она слабо улыбнулась. Потом она лежала в постели, полная ощущений, что все в доме безнадежно перевернуто вверх дном. В комнату вошел доктор. Она встретила его извиняющейся нелепой улыбкой, как бы говоря: «Мы все проходим через это. Теперь и я». Внешне она сохраняла спокойствие. Но какой малодушный страх испытывала она внутри! «Я на краю пропасти, — мелькало у нее в голове, — через мгновение я в нее провалюсь». А затем опять боли, но не провозвестники, а все сокрушающие полчища, грозная сила которых нарастала и прорывалась сквозь нее. И все же она сохраняла способность ясно мыслить: «Теперь я дошла до переломного момента. Вот он, тот ужас, который я не осмеливалась вообразить. Моя жизнь лежит на чаше весов. Быть может, я уже никогда не встану. Все должно когда-нибудь прийти к концу. Казалось, что это никогда не наступит, что со мной этого не может случиться. Но вот конец и наступил!»

О! Кто-то опять вложил ей в руку свернутый жгутом конец полотенца, который она выронила; и она тянула, тянула его с силой, достаточной, чтобы разорвать канат. А потом она пронзительно закричала. Она просила сочувствия, она просила помощи или хотя бы внимания. Она умирает. Душа покидает ее. А она одинока, охвачена паникой, она в тисках бедствия, в тысячу раз превосходящего все, что ей представлялось смертельным ужасом. «Я не могу перенести это, — с отчаянием думала она. — Нельзя требовать, чтобы я переносила это!» И она разрыдалась, разбитая, испуганная, сломанная и разорванная на части. Не осталось и следа здравого смысла! Ни следа мудрого спокойствия! Ни следа уважения к себе! Да она теперь и не женщина! Она — жертва животного страха! А потом сильнейшая нескончаемая схватка, во время которой она прощалась с жизнью и с самой собой…

Ей, праздной и ослабевшей, было удобно лежать в мягкой постели; счастье тонкой пеленой покрыло чашу ее страданий и страха. А рядом с ней находился человечек, который безжалостно пробивал себе путь из ее чрева; этот таинственный возмутитель спокойствия появился на рассвете. Какой смешной! Не похож ни на одного новорожденного, каких ей приходилось видеть, красный, морщинистый, неразумный! Но по некоей причине, которую она не подвергла изучению, она окутала его облаком несказанной нежности.

Сэм стоял у постели, но она его не видела. Ей было так уютно и так она была слаба, что не могла повернуть голову или попросить его подойти к ней, чтобы она его видела. Ей пришлось подождать, пока он подойдет сам.

После обеда вернулся доктор и поразил ее, сказав, что роды прошли наилучшим образом. Она была слишком утомлена, чтобы сделать ему выговор и назвать бесчувственным, невнимательным, нечутким старикашкой. Но она-то знала правду. «Никто никогда не представит себе, — думала она, — и не может себе представить, что выпало на мою долю! Говорите что хотите, но я знаю, как это было!» Постепенно она стала обращать внимание на домашние дела, которые, как она заметила, пришли в полный упадок, и поняла, что, когда наступит время заняться ими, она не сможет решить, с чего начать, даже если бы не было ребенка, требующего от нее неограниченного внимания. Такая перспектива приводила ее в смятение. Потом ей захотелось встать с постели. Она встала. Какой удар по ее самоуверенности! Она вернулась в постель, как крольчонок в свою норку, счастливая, счастливая, что оказалась опять на мягких подушках. Она сказала себе: «Однако должно ведь наступить время, когда я спущусь вниз и буду ходить повсюду, встречаться с людьми, варить еду и наблюдать за мастерской». И это время наступило, правда, ей пришлось передать мастерскую в ведение мисс Инсал, но все изменилось, пошло по-другому. Ребенок полностью нарушил привычный порядок. Он был ужасающе бесцеремонным, не осталось и следа от ее прежней, обычной жизни, он не допускал никаких компромиссов. Если бы она отвела от него взгляд, он мог бы исчезнуть в вечности и навсегда покинуть ее.

Теперь же она спокойно и благоразумно кормила его грудью в присутствии мисс Инсал. Она уже привыкла к его важной роли в ее жизни, к хрупкости его организма, к необходимости дважды вставать к нему ночью, к своей тучности. К ней вернулись силы. Конвульсивные подергивания, которые в течение полугода нарушали ее покой, прекратились. Положение матери стало нормой для ее бытия, а ребенок был таким нормальным явлением, что она не могла представить себе свой дом без него.

И все это за десять месяцев!

Уложив ребенка в кроватку на ночь, она спустилась вниз и обнаружила, что мисс Инсал и Сэмюел все еще работают, да еще напряженнее, чем обычно, но на этот раз они занимались подсчетом наличности. Она села, оставив дверь на лестницу открытой. В руке она держала чепчик, намереваясь его вышить. Пока мисс Инсал и Сэмюел быстрым шепотом считали фунты, шиллинги и пенсы, она, склонившись над тонким, нежным, трудоемким рукоделием, с неторопливой аккуратностью продергивала иголку. Иногда она поднимала голову и прислушивалась.

— Простите, — сказала мисс Инсал, — мне кажется, ребенок плачет.

— …и два — это восемь, и три — это одиннадцать. Ему полезно поплакать, — быстро проговорил Сэмюел, не отрывая взгляда от работы.

Родители мальчика не считали возможным обсуждать семейные дела даже с мисс Инсал, но Констанции нужно было утвердить себя в роли матери.

— Я все обеспечила, чтобы ему было удобно. Он плачет только потому, что воображает себя заброшенным. А мы полагаем, что ему еще рано разбираться в таких делах.

— Вы совершенно правы! — воскликнула мисс Инсал. — Два, три переносим.

Далекий слабый, печальный, жалобный плач упорно продолжался. Он продолжался уже целых полчаса. Констанция не могла более заниматься своей работой. Плач подавлял ее волю, разрушал ее стойкое благоразумие.

Не говоря ни слова, она медленно поднялась по лестнице, осторожно положив чепчик на кресло.

Мистер Пови, после минутного колебания, бросился следом за ней, испугав Фэн. Он затворил дверь перед мисс Инсал, но Фэн успела проскочить. Он увидел, что Констанция держится рукой за дверь спальной.

— Милочка, — укоризненно произнес он, стараясь сдержаться, — что же ты все-таки намерена делать?

— Я просто слушаю, — ответила Констанция.

— Прошу тебя, образумься и спустись вниз.

Он говорил тихо, едва скрывая нервное возбуждение, и на цыпочках двинулся к ней по коридору мимо газового рожка. Фэн последовала за ним, ожидающе помахивая хвостом.

— А вдруг он нездоров? — высказала Констанция предположение.

— Ха! — презрительно воскликнул мистер Пови. — Помнишь, что случилось сегодня ночью и что ты говорила?

Они спорили в духоте коридора вполголоса, чтобы создать ложное впечатление добродушного разговора. Разочарованная Фэн перестала вилять хвостом и потопала прочь. Плач ребенка за дверью превратился в невообразимо отчаянный вопль и так сжал сердце Констанции, что она прошла бы сквозь огонь, чтобы добраться до своего дитяти. Ее удерживала железная воля мистера Пови. Но она, разгневанная, оскорбленная, возмущенная, взбунтовалась. Здравый смысл — идеальное средство для сохранения взаимной снисходительности — отлетел от этой взволнованной пары. Все непременно закончилось бы ссорой, ибо Сэмюел в неистовой ярости свирепо смотрел на жену с противоположного края бездонной пропасти, если бы, к их великому удивлению, наверх не ворвалась мисс Инсал.

Мистер Пови повернулся к ней, смирив свои чувства.

— Телеграмма! — объявила мисс Инсал. — Почтмейстер лично принес ее…

— Как? Мистер Дерри? — спросил Сэмюел, открывая телеграмму с величественным видом.

— Да. Он сказал, что доставить ее обычным путем было уже слишком поздно, но, поскольку, она, видимо, очень серьезная…

Сэмюел быстро прочитал телеграмму, с мрачным выражением лица кивнул головой и отдал ее жене. У нее глаза наполнились слезами.

— Пойду к кузену Дэниелу, он сразу отвезет меня туда, — сказал Сэмюел, овладев собой и ощутив себя хозяином положения.

— Не лучше ли нанять экипаж? — спросила Констанция. Она относилась к Дэниелу с предубеждением.

Мистер Пови отрицательно покачал головой.

— Он уже предлагал мне, — ответил он, — я не могу ему отказать.

— Надень теплое пальто, дорогой, — сказала Констанция, как во сне спускаясь с ним вниз.

— Надеюсь, это не о… — не закончила своего вопроса мисс Инсал.

— Именно об этом, мисс Инсал, — многозначительно ответил Сэмюел.

Гостиная была полна приглашенных, одетых соответственно этикету. Эта старая гостиная была тесно и по-новому обставлена прекраснейшей викторианской мебелью из дома покойной тети Гарриет в Эксе: две этажерки с дверцами, большой книжный шкаф, великолепный сверкающий неподъемный стол, истерзанные резьбой стулья. Прежнюю мебель перенесли в нижнюю гостиную, которая приобрела величественный вид. Весь дом светился богатством, он был до предела насыщен спокойным, сдержанным изобилием; миссис Бейнс назвала бы даже самые незначительные предметы, стоявшие в самых незаметных углах, «добротными». Констанция и Сэмюел располагали половиной денег тети Гарриет и половиной денег миссис Бейнс; вторая половина предназначалась для Софьи, возвращение которой оставалось маловероятным, опекуном был определен мистер Кричлоу. Дело Пови продолжало процветать. Окружающие знали, что мистер Пови покупает дома. Однако у Сэмюела и Констанции друзей не прибавилось; они, как говорят в Пяти Городах, «не расширяли связей в обществе», зато весьма щедро расширяли свое участие в благотворительных подписных листах. Они держались особняком. Гости пришли не к ним, а к Сирилу.

Его нарекли Сэмюелом потому, что Констанция хотела, чтобы он носил имя отца, а Сирилом потому, что его отец в тайниках души презирал имя Сэмюел; так что все называли его Сирил, а Эми, признанная преемница Мэгги, именовала его «мастером Сирилом». Во все часы бодрствования мысли его матери были сосредоточены только на нем одном. Его отец в то время, которое он не посвящал планам обогащения Сирила, зарабатывал деньги с единственной целью — обогатить Сирила. Сирил был центром, притягивающим к себе весь дом, любое стремление было направлено на Сирила. Лавка теперь существовала только для него. Дома, которые Сэмюел покупал по частным договорам или, смущаясь, на аукционах, так или иначе были связаны с Сирилом. Сэмюел и Констанция потеряли способность правильно оценивать себя, теперь они видели в себе только родителей Сирила.

Этого они почти не осознавали. Упрекни их кто-нибудь в мономании, у них на лицах появилась бы улыбка людей, уверенных в своем здравомыслии и психическом равновесии. Но, несмотря на это, они были истинными маньяками. Инстинктивно они, насколько могли, скрывали этот факт. Они не признавались в этом даже самим себе. Сэмюел действительно нередко говорил: «Ребенок — это еще не все. Мальчишка должен знать свое место». Констанция всегда внушала сыну уважение к отцу, как к главнейшему лицу в доме. Сэмюел всегда внушал ему уважение к матери, как к главнейшему лицу в доме. Делалось все возможное, дабы убедить его, что он нуль, ничто и обязан радоваться, что живет на свете. Но он-то знал, каково его значение. Он знал, что ему принадлежит весь город. Он знал, что родители обманывают себя. Даже когда его наказывали, он знал, что это происходит потому, что он так значителен. Он никогда не делился с родителями даже частью этого знания, первобытная мудрость подсказывала ему, что свое понимание надо затаить глубоко в душе.

Ему было четыре с половиной года. В этом смуглом, как отец, красивом, как тетка, высоком для своего возраста мальчике не было ни одной черты, напоминающей мать, лишь иногда «проступало что-то общее». От причудливых нечленораздельных звуков, а потом — нескольких односложных слов, выражающих конкретные предметы и определенные желания, он перешел к удивительному, тонкому владению самым трудным из германских языков и мог сказать решительно все. Он умел быстро ходить и бегать, обладал многими точными представлениями о Боге и не сомневался в особом расположении к нему младшего божества по имени Иисус.

Итак, настоящий прием был изобретением его матери и осуществлен по ее проекту. Отец сначала отнесся к нему насмешливо, но потом сказал, что если уж устраивать прием, то как следует, и приложил к этому делу все свои организационные способности. Сирил на первых порах принял этот проект к сведению без особого интереса, но по мере приближения назначенного дня и усиления подготовки он начал относиться к нему благосклонно, а потом и восторженно. Отец взял его с собой в кондитерскую Дэниела, и ребенок подошел к решению столь сложной задачи весьма серьезно, взвешивая все «за» и «против».

Прием, естественно, был назначен на вторую половину четверга. Было лето, то есть сезон светлых и легких туалетов. И восемь детей, сидевших вокруг большого стола тети Гарриет, сверкали, как солнце. Даже специально приготовленные Констанцией салфетки не смогли спрятать под собой роскошь и изобилие белых кружев и шитья. В последующей жизни детей из благородных семейств Пяти Городов уже больше никогда не одевали так богато, как в возрасте четырех-пяти лет. Многие недели труда, тысячи кубических футов газа, бессонные ночи, наносящие ущерб зрению и здоровью вообще, тратились на создание одного платьица, которое могло за десять секунд быть испорчено каплей варенья. Так было принято в давние времена, и так продолжается сегодня. Гостям Сирила было от четырех до шести лет, в большинстве своем, они были старше хозяина, что вызывало досаду, ибо умаляло его значение; но у ребенка до четырех лет представление о пристойном поведении и даже о простых правилах приличия слишком неустойчиво для благородного общества. В дальней части стола сидели родители, главным образом, дамы. Они тоже надели свои лучшие наряды, потому что им предстояло встретиться друг с другом. Констанция облачилась в новое платье из малинового шелка. Сняв траур по матери, она навсегда рассталась с черным цветом, который, из-за своих обязанностей в лавке, вынуждена была носить постоянно, начиная с шестнадцати лет, и перестала носить лишь за несколько месяцев до рождения Сирила; в лавку она теперь заходила редко и ненадолго, лишь с целью проверки. Она все еще была тучной, виновник же метаморфозы в ее фигуре сидел во главе стола. Сэмюел держался поближе к ней, он оставался здесь единственным мужчиной до тех пор, пока, к их удивлению, не появился мистер Кричлоу — оказывается, среди гостей находилась его внучатая племянница. На Сэмюеле был если не самый лучший, то, во всяком случае, не будничный костюм. На нем была рубашка, украшенная спереди рюшами и маленьким черным галстуком, а смуглое лицо, окаймленное темной бородкой, выражало беспокойство и смущение. Он не привык занимать гостей, да и Констанция тоже, но искренняя доброжелательность и сдержанность избавляли ее от застенчивости. «Для помощи» здесь присутствовала также мисс Инсал в своем черном рабочем платье. И наконец, тут была Эми, с годами постепенно приобретавшая характер верного вассала, хотя ей исполнилось всего двадцать три. Эта уродливая, нескладная честная девушка с соответствующими ее натуре представлениями об удовольствии вставала рано и ложилась поздно, чтобы ухитриться вырвать часок для прогулки с мастером Сирилом; верхом блаженства для нее было получить разрешение уложить мастера Сирила в кроватку.

Все мамы непрерывно просовывали руки меж пышно одетых детей, сидящих рядком у загроможденного стола, чтобы переложить ложечки из чашек в блюдца, сменить тарелки, передать пирожное, положить варенье, шепнуть слова утешения, дать объяснение или мудрый совет. Мистер Кричлоу, теперь совершенно седой, но сохранивший стройность, заметил, что здесь «много кудахчут», и фыркнул. Хотя окно было приоткрыто, в комнате чувствовался естественный человеческий запах, обычно исходящий от маленьких детей. И почти каждая мать, прижавшись носом к облаченному в кружева тельцу, чтобы шепнуть ребенку какие-то слова, вдыхала этот приятный аромат с сладострастным волнением.

Сирил, относясь весьма серьезно к удовлетворению своего аппетита, находился в расположении духа, близком к блаженству. Гордый и сияющий, он совмещал в себе учтивость с некоторой долей снисходительности. Его блестящие глаза, его манера выскребывать до капли варенье ложечкой как бы говорили: «На этом празднике я король. Этот прием устроен только в мою честь. Я знаю это. Мы все знаем это. Но я буду делать вид, что мы равны — вы и я». Он беседовал о своих книжках с картинками с сидевшей справа от него юной дамой по имени Дженни, четырех лет от роду, бледной, хорошенькой, пожалуй, даже красавицей, и к тому же внучатой племянницей мистера Кричлоу. Мальчик, вне сомнения, отличался привлекательностью и умел напускать на себя изысканно аристократический вид. Все вместе дети представляли собой очаровательное зрелище. Сирил и Дженни, такие ласковые и нежные, выглядели совсем младенцами на стопках подложенных подушек и книг, с болтающимися высоко над полом ножками в белых носочках и черных туфлях, и вместе с тем казались такими взрослыми и скрытными! На самом деле они лишь олицетворяли собой суть всех сидевших за столом людей. Взрослые купались в лучах очарования и таинственности детства, его беспомощной хрупкости, нежных форм, робкого изящества, бесстыдных инстинктов и пробуждающихся душ. Констанция и Сэмюел были очень довольны, осыпали маленьких гостей похвалами, но про себя полагали, что Сирил, безусловно, hors concours[14]. В тот момент они оба искренне считали, что Сирил в каком-то тончайшем смысле, который они ощущали, но не могли определить, стоит выше всех остальных детей.

Одна из навязчивых родственниц маленького гостя принялась раздавать некий торт с коричневыми боками, верхом из шоколадной глазури и желтой сердцевиной с малиновой начинкой. Не то чтобы это был особенно великолепный торт, на какой ребенок из благородной семьи обратил бы сугубое внимание, а просто — обычный хороший торт! Кто мог предположить, что по мнению Сирила это был всем тортам торт? Он настоял, чтобы отец купил его в лавке кузена Дэниела, и, возможно, Сэмюелу следовало бы догадаться, что для Сирила этот торт явился тем лучом света, за которым пылкая душа последует через пустыню. Сэмюел, однако, не был наблюдателен, и ему не хватало воображения. Констанция же знала только, что Сирил один или два раза заговаривал об этом торте. А теперь, по воле судьбы, сей торт снискал всеобщее расположение, причем его популярности способствовала взбалмошная навязчивая родственница, которая, не подозревая, какое пламя она разжигает, превозносила его достоинства с глуповатой восторженной улыбкой. Один мальчик взял два куска — по одному в каждую руку, но, поскольку он оказался родственником распределительницы торта, она запротестовала и заявила, что потрясена его поступком. В тот же миг Констанция и Сэмюел подскочили к ней и с ангельской улыбкой заверили ее, что милый малыш проявил безупречную воспитанность, взяв два куска торта. Эта суматоха привлекла внимание Сирила к исчезновению вышеупомянутого торта тортов. У него на лице спокойная гордость мгновенно сменилась ужасной тревогой… Он вытаращил глаза, а его крохотный ротик уродливо искривился и разбух, как у чудовища из ночного кошмара. Это был уже не человек, а тигр-тортоед, который упустил добычу. Никто не обратил на него внимания. Навязчивая дура убедила Дженни взять последний, совсем тоненький, кусок торта.

И тут все одновременно повернулись к Сирилу, потому что он издал вопль. Это не был крик отчаявшегося создания, которое видит, как у его ног разбивается вдребезги прекрасная, радужная мечта; это был крик сильной, властной, разъяренной души. Он, всхлипывая, бросился к Дженни и ухватился за ее кусок торта. Непривычная к такого рода поведению со стороны хозяина дома, и, кроме того, ощущая себя будущей красавицей типа «не тронь меня», Дженни стала на защиту своей порции. В конце концов не она же взяла два куска. Сирил ударил ее в глаз, а потом стал судорожно запихивать торт в свой огромный рот. Он не смог ни проглотить его, ни даже разжевать, потому что горло сжалось и пересохло. Кусок торчал у него в зубах, орошаемый крупными слезами. Большей кутерьмы представить себе невозможно! Дженни громко рыдала, один или двое детей присоединились к ней из сочувствия, а остальные продолжали спокойно есть, нисколько не тронутые ужасом, который объял их родителей.

Слыхано ли, чтобы хозяин вырвал еду из рук гостя! Чтобы хозяин ударил гостя! Чтобы джентльмен ударил даму!

Констанция сдернула Сирила со стула и со всех ног бросилась с ним в его комнату (некогда принадлежавшую Сэмюелу), где шлепнула его по руке и сказала, что он очень, очень скверный мальчик и что она не представляет себе, как будет с ним говорить отец. Она вытащила из его отвратительного перепачканного рта остатки торта, вернее, то, что смогла достать, а потом ушла, оставив его на кровати. Когда побагровевшая, пытающаяся улыбаться Констанция вернулась в гостиную, мисс Дженни все еще была в слезах. Ее никак не могли успокоить. К счастью, ее матушка (собиравшаяся вскоре подарить Дженни, как она надеялась, братишку) отсутствовала. Мисс Инсал пообещала проводить Дженни домой, и было принято решение, что ей следует уйти. Мистер Кричлоу, весьма разгневанный, заявил, что он тоже уходит. Все трое удалились, сопровождаемые бесконечными изъявлениями любви и сожаления по поводу случившегося со стороны Констанции. Все делали вид, что ничего особенного не произошло, и громко изрекали, что на детских праздниках всегда бывают подобные приключения. А родственники маленьких гостей утверждали, что Сирил — прелестное дитя и миссис Пови не должна…

Но попытки притвориться, что приличия не нарушены, потерпели фиаско.

Изумленная девочка почти восьми лет, Мафусаил^{42} среди гостей, направилась через комнату к Констанции и громогласно произнесла доверительным и придурковатым тоном:

— Ведь правда, Сирил вел себя грубо, миссис Пови?

Бестактность детей принимает иногда трагические формы.

Несколько позже на Кинг-стрит по винтовой лестнице и через нижнюю гостиную вытек тонкий ручеек пышных маленьких фигурок. А Констанция выслушала множество комплиментов и просьб простить милого Сирила.

— Кажется, ты сказала, что мальчик у себя в комнате, — обратился Сэмюел к Констанции, вернувшись в нижнюю гостиную после проводов гостей. Они избегали смотреть друг на друга.

— Да, а что?

— Его там нет.

— Вот плутишка! («Плутишка» — шутливая попытка не относиться серьезно к провинности плута!) Он, наверное, ищет Эми. — Она спустилась по лестнице, ведущей в кухню, и крикнула: — Эми, мастер Сирил внизу?

— Мастер Сирил? Нет, мэм. Но он был в нижней гостиной, когда ушли сперва первые, а потом вторые гости. Я велела ему пойти наверх и хорошо вести себя.

Сначала у Констанции и Сэмюела лишь мелькнуло подозрение, что Сирил мог исчезнуть, что его может не быть дома, но, мелькнув, подозрение превратилось в уверенность. Эми, подвергнутая перекрестному допросу, внезапно разразилась слезами и призналась, что боковая дверь, возможно, осталась открытой, когда, отправив «вторых гостей», она преступным образом бросила Сирила одного в нижней гостиной, отлучившись на минутку в кухню. Сумерки сгущались. Перед глазами Эми возникло видение: беззащитный невинный младенец бредет ночью по пустынным улицам большого города. Подобное же видение, украшенное такими деталями, как каналы, колеса трамваев и дверцы люков, возникло и пред глазами Констанции. Сэмюел сказал, что так или иначе он не мог уйти далеко, что кто-нибудь непременно заметил бы его, узнал и вернул домой. «Да, конечно, — подумала рассудительная Констанция, — но вдруг…»

Втроем они вновь обыскали весь дом. Потом, в гостиной (которая находилась в состоянии полной разрухи), Эми воскликнула:

— Послушайте, хозяин! Вон, через Площадь, идет городской глашатай. Может, попросите его, чтоб он объявил по городу?

— Беги останови его, — приказала Констанция.

Эми помчалась со всех ног.

Сэмюел и пожилой глашатай вели переговоры у боковой двери, женщины стояли в стороне.

— Объявлять без моего колокола не могу, — протяжно говорил глашатай, поглаживая свой поношенный мундир. — А колокол-то дома. Нужно сходить взять его. Вы вот напишите на бумажке, чего сказать, а я сбегаю за колоколом. Люди-то не станут меня слушать без колокола.

Таким образом, по всему городу было объявлено о пропаже Сирила.

— Эми, — сказала Констанция, когда они остались вдвоем, — нечего стоять тут и реветь. Займись делом и прибери-ка гостиную, да поскорее! Малыша, без сомнения, скоро найдут. Хозяин тоже пошел на поиски.

Смело сказано! Констанция помогала убирать в гостиной и кухне. Такова женская доля в периоды кризисов. Что бы ни случилось, а посуду надо мыть.

Вскоре из подземного хода, который тянулся через два подвала и выходил во двор и на Брогем-стрит, в кухню вошел Сэмюел Пови. В руках он нес отвратительный, измазанный черной грязью предмет. Этим предметом был некогда белоснежный Сирил.

Констанция пронзительно вскрикнула. Она могла дать волю своим чувствам, потому что Эми ушла наверх.

— Не подходи! — воскликнул мистер Пови. — К нему противно дотронуться.

И мистер Пови собрался было пройти мимо матери.

— Где ты нашел его?

— Я нашел его в дальнем погребе, — ответил мистер Пови, все-таки вынужденный остановиться. — Вчера он был там со мной, и мне пришло в голову, что именно туда он мог убежать.

— Как! В полной темноте?

— Представь себе, он зажег свечу! Я оставил сверху свечу и коробку спичек, потому что не успел расставить все по полкам.

— Ну и ну! — пробормотала Констанция. — Не могу понять, как он набрался смелости пойти туда один-одинешенек.

— Не можешь? — насмешливо произнес мистер Пови. — А я могу. Он поступил так, просто чтобы напугать нас.

— О, Сирил! — укоризненно обратилась к ребенку Констанция. — Сирил!

Мальчик не шелохнулся. Выражение лица у него было загадочным: в нем таились то ли угрюмость, то ли бессердечие, то ли полное непонимание своей вины.

— Дай его мне, — сказала Констанция.

— Сегодня я сам займусь им, — сурово ответил Сэмюел.

— Но ты же не можешь выкупать его, — сказала Констанция, и чувство облегчения сменилось у нее страхом.

— Почему не могу? — спросил мистер Пови и двинулся вперед.

— Но, Сэм…

— Я же сказал тебе, что сам займусь им, — угрожающим тоном повторил Сэм.

— Но что ты собираешься делать? — со страхом спросила Констанция.

— Скажи, — ответил мистер Пови, — нужно проявить свое отношение к поступку такого рода или нет? — И он пошел наверх.

Констанция догнала его у двери детской. Мистер Пови не дал ей и слова промолвить. Глаза его гневно сверкали.

— Хватит! — грубо предостерег он ее. — Иди-ка вниз, матушка!

И он скрылся в детской со своей грешной и беспомощной жертвой.

Через секунду он высунул голову из двери. Констанция не подчинилась ему. Он вышел в коридор и захлопнул дверь, чтобы Сирил их не слышал.

— Теперь уж, пожалуйста, делай, как я велю, — прошипел он. — Не будем скандалить.

Она, плача, медленно спустилась вниз. А мистер Пови вернулся к месту расправы.

Эми чуть не свалилась на голову Констанции, когда несла из гостиной последний поднос с посудой. И Констанции пришлось сообщить девушке, что Сирила нашли. Не удалось ей и скрыть от Эми, что хозяин взял это дело в свои руки. Эми заплакала.

Примерно через час появился наконец мистер Пови. Констанция между тем пыталась сосчитать серебряные ложки в нижней гостиной.

— Он в постели, — произнес мистер Пови, стараясь изобразить величественное безразличие. — Тебе идти к нему не следует.

— Но ты выкупал его? — со слезами в голосе спросила Констанция.

— Да, я выкупал его, — ответил удивительный мистер Пови.

— Что ты сделал с ним?

— Наказал его, конечно, — изрек мистер Пови, как Бог, который выше человеческих слабостей. — А ты что ожидала? Кто-то ведь должен был это сделать.

Констанция отерла слезы краем белого передника, надетого поверх нового шелкового платья. Она сдалась, она смирилась с происшедшим, она мужественно перенесла его. И весь вечер они с печалью и ужасом в душе делали вид, что сердца их бьются согласно. Старательная, оживленная доброта мистера Пови причиняла ей мучительную боль.

Они направились в спальную, и там, стоя рядом с Сэмюелом, Констанция внезапно отбросила притворство и с мукой в глазах и в голосе сказала:

— Ты должен разрешить мне взглянуть на него.

Они посмотрели друг другу в лицо. На мгновение Сирил перестал существовать для Констанции. Ее душой завладел один только Сэмюел, но он казался чужим, не знакомым ей человеком. В жизни Констанции это был один из тех переломных моментов, когда человеческая душа как бы находится на грани дотоле окутанных тайной и губительных открытий, после чего эта волна откатывается так же необъяснимо, как она нахлынула.

— Ну конечно! — согласился мистер Пови, отвернувшись с беспечным видом, подчеркивающим, что она делает из пустяка трагедию.

Она невольно по-детски вздохнула с облегчением.

Сирил крепко спал. Мистер Пови одержал победу.

Констанции не спалось. Когда она лежала без сна рядом с мужем, в тайных глубинах ее души, казалось, кипели чувства, непонятые ей самой. Их нельзя было определить, как печаль или как радость, ибо они носили более стихийный характер! Они были вызваны ощущением сиюминутной напряженности ее жизни, ощущением тревожным, волнующим, но не грустным! Она говорила себе, что Сэмюел прав, совершенно прав. А потом утверждала, что бедному малышу нет еще и пяти и что все это чудовищно. Их нужно помирить, но помирить их невозможно. Ей предстоит всегда метаться между ними, чтобы мирить их и терпеть в этом неудачу. Нет для нее отдохновения, нет спасения от непосильных забот и ответственности. Она не может переделать Сэмюела, и кроме того, ведь он прав! Она чувствовала, что Сирила, хоть ему нет еще и пяти, она тоже переделать не сможет. Его нельзя изменить, как нельзя изменить растущий цветок. Мысль о матери и Софье не приходила ей в голову, однако она испытывала чувство, сходное с тем, какое испытывала миссис Бейнс в моменты исторических свершений, но поскольку она была добрее, моложе и менее измучена судьбой, ее одолевала не горечь, а, скорее, печальное блаженство.

— Ну-ка, мастер Сирил, — сердито сказала Эми, — оставьте камин в покое. Подбрасывать уголь в огонь — не ваше дело.

Девятилетний мальчик, крупный и плотный для своих лет, круглолицый и очень коротко остриженный, склонился над каминной решеткой, из которой пробивался дым. Дело происходило после Пасхи, прохладным утром, примерно без пяти восемь. Эми, в наспех надетом синем платье и коричневом фартуке из грубой ткани, накрывала стол к завтраку. Мальчик, не разгибаясь, повернул к ней голову.

— Умолкни, Эм, — ответил он с улыбкой. Исходя из того, что жизнь коротка, он обычно, когда они оставались наедине, называл ее Эм, — а то заеду тебе в глаз кочергой.

— Как тебе не стыдно! — сказала Эми. — Ты отлично знаешь, что матушка велела тебе вымыть сегодня утром ноги, а ты не послушался. Конечно, наряды — вещь хорошая, но…

— Кто это говорит, что я не вымыл ноги? — с виноватым видом произнес Сирил.

Эми упомянула «наряды» потому, что в то утро он впервые надел праздничный костюм не в воскресенье.

— Я говорю, — ответила Эми.

Она была более чем втрое старше него, но они уже не первый год обращались друг с другом, как равные по разуму.

— А ты откуда знаешь? — спросил Сирил, которому надоела возня с огнем.

— А вот и знаю, — ответила Эми.

— Ничего ты не знаешь! — заявил Сирил. — А как дела с твоими ногами? Мне бы не хотелось видеть твои ноги, Эм.

У Эми были основания рассердиться. Она гордо вскинула голову.

— Во всяком случае, у меня ноги не грязнее ваших, — сказала она. — И я все расскажу вашей маме.

Но он не оставил ее ноги в покое, и последовала обычная бесконечная, надоедливая перебранка по одному и тому же поводу, какие так часто завязываются между равными по разуму, из коих один — малолетний сын хозяев, а второй — прижившаяся в доме служанка, обожающая его. Люди утонченного интеллекта сочли бы такой разговор отвратительным, но чувство отвращения, по-видимому, не было ведомо этим спорщикам. Наконец, когда Эми загнала Сирила в угол своей более совершенной тактикой, он внезапно крикнул:

— Да иди ты к черту!

Эми громко стукнула по столу ложкой для соуса.

— Теперь-то я все скажу вашей матушке. Запомни, на этот раз я непременно скажу маме.

Сирил почувствовал, что в самом деле зашел слишком далеко. Он был совершенно уверен, что Эми ничего матери не скажет. Но все же вдруг она по какой-то прихоти возьмет да расскажет! Последствия даже предсказать невозможно, они сведут на нет его тайную гордость, вызванную употреблением столь смелого выражения. И он, чтобы успокоить себя, довольно глупо хихикнул.

— Не посмеешь, — сказал он.

— Это я-то не посмею? — сурово отозвалась она. — Вот увидишь. Не знаю, где ты только этому учишься. Для меня это просто гром среди ясного неба. Но Эми Бейтс не из тех, на кого можно ругаться. Все скажу, как только ваша матушка придет сюда!

Дверь внизу скрипнула, и в комнату вошла Констанция. На ней было платье из ярко-красного мериноса и золотая цепочка, спускавшаяся с шеи на пышную грудь. За пять лет она почти не постарела. Да было бы удивительно, если бы она изменилась, потому что годы промчались для нее с невероятной быстротой. Ей казалось, что с того первого и последнего приема, устроенного для Сирила, прошло всего несколько месяцев.

— Ты готов, детка? Дай-ка я взгляну на тебя. — Констанция обратилась к мальчику с присущей ей радостной и ласковой живостью.

Сирил посмотрел на Эми, которая отвернулась и раскладывала ложечки по трем блюдцам.

— Да, мамочка, — ответил он совершенно иным тоном.

— Ты сделал то, что я велела?

— Да, мама, — простодушно сказал он.

Эми что-то прошептала и удалилась.

Он был спасен еще раз. Он поклялся себе, что никогда больше не станет тревожиться из-за угроз этой бестолковой Эм.

Констанция вытащила из кармана картонную коробочку и слегка ударила ею сына по голове.

— Ой, мама! — вскрикнул он, притворяясь, что ему больно, а потом открыл коробку. В ней лежали конглтонские ириски, пользовавшиеся репутацией безвредных сластей.

— Как хорошо! — воскликнул он. — Как хорошо! О, спасибо, мамочка!

— Только не начинай сразу их есть.

— Одну штучку, мамочка.

— Нет! И сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не ставил ноги на каминную решетку. Смотри, как она погнулась. Это все твоя работа.

— Извините.

— Нечего извиняться, раз ты продолжаешь это делать.

— Ой, мам, мне приснился такой смешной сон.

Так они болтали, пока Эми не принесла чай и бекон.

Огонь в камине разгорелся, превратившись из темного в ярко-красный.

— Беги к папе и скажи, что завтрак подан.

Несколько задержавшись, в комнату вошел из лавки мужчина в очках лет пятидесяти, у него были седые волосы и небольшая бородка с проседью. Сэмюел, несомненно, очень состарился, особенно изменились, хотя все еще оставались быстрыми, его движения. Он сразу сел — его жена и сын уже сидели за столом — и стремительно взял кусок бекона с самоуверенностью человека, которому незачем интересоваться вкусами и аппетитом ближних своих. Кроме короткой молитвы, прочитанной Сэмюелом, не было произнесено ни слова, но и напряжения за столом не ощущалось. У Сэмюела был спокойный, благожелательный вид. Глаза Констанции излучали радость. Мальчик сидел между ними и невозмутимо ел.

Таинственное создание этот мальчик, таинственно растет, причем растет у них в доме! Для матери он был всегда источником сладостного счастья, кроме тех случаев, когда не повиновался отцу. Но между ними не было столкновений уже довольно давно. В мальчике, видимо, развивались добрые чувства, а также здравомыслие. Он действительно был очарователен. Такой крупный, просто огромный (это отмечали все) и при этом изящный, гибкий, с обаятельной улыбкой. Отличался он также своей осанкой. Не умаляя в своем преданном сердце достоинств Сэмюела, Констанция отчетливо видела, как велики различия между ним и сыном. Общими у них были только темные волосы и «грозный взгляд» отца, иногда вспыхивающий в детских глазах, в остальном же явного сходства между ними теперь почти не было. Он был из рода Бейнсов. Это обстоятельство, естественно, усиливало в Констанции чувство семейной гордости. Да, Констанции он представлялся таинственным, но, вероятно, не более таинственным, чем любой другой мальчик — своей матери. Он представлялся столь же таинственным и Сэмюелу, но по-другому. Мистер Пови научился видеть в нем некий предмет, который он непрестанно пытался завернуть в лист бумаги чуть-чуть меньшего размера, чем нужно. Когда ему удавалось завернуть предмет с одной стороны, он выскакивал с другой, так продолжалось без конца, и ему никак не удавалось обвязать сверток веревкой. Однако мистер Пови твердо верил в свой талант упаковщика. Иногда мальчик бывал необычайно нежным, но в иных случаях он проявлял удивительную изобретательность, и тогда в его проделках не всякий бы разобрался. Мистер Пови знал, что пока он сильнее и искуснее сына. Он гордился им, потому что считал его необыкновенным ребенком; ему казалось совершенно естественным, что его сын заурядным мальчиком быть не может. Сына он хвалил чрезвычайно редко, почти никогда. Сирил воспринимал своего отца как человека, который в ответ на любую просьбу начинает с глубоко продуманных и серьезных слов: «Нет, полагаю, что нет».

— Ты даже не потерял аппетита! — заметила мать.

Сирил ухмыльнулся.

— А вы, мамочка, ожидали, что потеряю?

— Позвольте, — произнес Сэмюел с таким видом, будто смутно вспомнил что-то маловажное. — Ведь это сегодня ты впервые идешь в школу, не так ли?

«Хорошо бы папа не был таким тупицей!» — подумал Сирил. Сирил имел право на подобные мысли, если учесть, что начало занятий в школе (в настоящей, а не в школе для девочек, куда он ходил раньше) составляло главную тему разговоров в доме уже в течение многих дней и что сейчас это событие до краев переполняло их души.

— Так вот, есть один закон, который ты, сынок, должен всегда помнить, — проговорил мистер Пови, — точность. Никогда не опаздывай ни в школу, ни домой. Дабы тебе не нужно было оправдываться, — мистер Пови подчеркнул слово «оправдываться», как бы заранее осуждая Сирила, — дарю тебе кое-что! — Последние слова он произнес торопливо и несколько смущенно.

Это были серебряные часы с цепочкой.

Сирил был ошеломлен, Констанция тоже, ибо мистер Пови умел хранить тайны. Время от времени он таким образом доказывал, что обладает сильным духом, способным к великим деяниям. Часы знаменовали собой вспышку глубокой, но строгой любви, таившейся в душе мистера Пови. Они лежали на столе, подобные дивному чуду. Это был великий день, в высшей степени волнующий день в жизни Сирила и не в меньшей мере — его родителей.

Часы полностью лишили своего владельца аппетита.

В то утро заведенный в доме порядок был нарушен. Отец не вернулся в лавку. Наконец настал момент, когда отец надел пальто и шляпу, чтобы доставить Сирила, его часы и ранец в существующую на благотворительность школу, которая была расположена неподалеку от их дома в здании представительства фирмы Веджвуд. Торжественное отбытие, что подтверждалось и всем видом и поведением Сирила! Констанции хотелось поцеловать его, но она воздержалась. Ему бы это не понравилось. Она следила за ними из окна. Сирил ростом почти догнал отца, то есть был уже немного выше его плеча. Она чувствовала, что на эту пару смотрит сейчас весь город. Она была очень счастлива и взволнована.

Ощущение торжества появилось еще во время обеда, а к чаю, когда Сирил вернулся домой в академической квадратной шапочке, с ранцем, полным новых учебников, и головой, полной новых идей, триумф достиг высшей точки. Мальчика определили в третий класс, и он заявил, что скоро станет первым учеником. Он был в восторге от школьной жизни — ему понравились соученики, а он, по-видимому, понравился им. Не было сомнения, что он со своими новыми серебряными часами и коробкой ирисок вступил на новую стезю при самых благоприятных обстоятельствах. Кроме того, он обладал качествами, которые обеспечивают успех в школе. Он был крупным физически и уживчивым, с обаятельной улыбкой и явными способностями усваивать то, чему мальчишки хотят научить новичков. Он был сильным, смелым и не тщеславным.

В нижней гостиной стали привыкать к новому словарю, состоящему из таких выражений, как «ребята», «оставили без обеда», «зубрежка», «чушь», «здорово». У родителей, особенно у мистера Пови, возникло желание возразить против употребления некоторых слов, но они не могли возражать, как-то не появлялось для этого возможности, их уносил стремительный поток, и следует признать, что их возбуждение и радость, вызванные чрезвычайной романтической новизной существования, были не менее сильными и почти столь же искренними, как и у их сына.

Сирил убеждал их, что, если ему не разрешат ложиться спать попозже, у него не хватит времени на приготовление домашних уроков, и тогда он не сможет занять в школе то место, на какое ему дают право его способности. Мистер Пови предложил, правда с неохотой, чтобы он вставал утром пораньше. Предложение не имело успеха. Все знали и были убеждены, что только требования чрезвычайной необходимости или невероятные обстоятельства, как, например, в то утро, могут вытащить Сирила из постели раньше, чем до него донесется аромат бекона. Для приготовления уроков был предназначен стол в нижней гостиной. Все в доме знали, что «Сирил сейчас делает уроки». Отец внимательно просмотрел новые учебники, а Сирил покровительственным тоном объяснил ему, что все другие отвергнуты и никуда не годятся. Отец сумел, во всяком случае внешне, сохранить душевное равновесие, но матери это не удалось: она, которая научила его, под руководством отца, почти всему, что он знал, теперь сдалась, и Сирил, минуя ее, перелетел в такие сферы знания, где, как стало понятно, у нее не остается надежды сопровождать его.

Когда уроки были сделаны и Сирил обтер пальцы кусочками промокательной бумаги, а отец авторитетно одобрил сделанное и ушел в лавку, Сирил с очаровательной нерешительностью, какая иногда находила на него, обратился к матери.

— Мама.

— Что, детка?

— Мне бы хотелось, чтобы вы кое-что сделали для меня.

— Что же именно?

— Нет, вы пообещайте мне.

— Сделаю, если смогу.

— Но вы можете. Дело не в том, что делать, а в том, чего не делать.

— Ну говори же, Сирил!

— Я не хочу, чтобы вы приходили посмотреть на меня, когда я сплю.

— Глупыш, какая тебе разница, когда ты уже спишь?

— Я не хочу. Получается, что я еще маленький. Вам ведь все равно придется со временем прекратить это, так пусть это случится теперь.

Он надеялся таким образом расстаться с детством.

Она улыбнулась. Непостижимо, но она ощутила прилив радости и продолжала улыбаться.

— Так вы обещаете мне, мама?

Она ласково, слегка ударила его по голове наперстком. Он воспринял этот жест как знак согласия.

— Ты совсем дитя, — тихо проговорила она.

— Теперь я поверю вам, — сказал он, не обращая внимания на ее слова. — Скажите «честное слово».

— Честное слово.

С какой безграничной нежностью смотрела она на него, когда он поднимался к себе в спальную на своих длинных, крепких ногах! Она была счастлива, что школа не оказала пагубного влияния на ее обожаемого непорочного младенца. Если бы она могла на сутки превратиться в Эми, она, возможно, не была бы в этом столь уверена.

В ту ночь мистер Пови и Констанция допоздна вели тихую беседу. Спать они не могли, да им и не хотелось. На лице Констанции муж читал: «Я всегда заступалась за мальчика, несмотря на твои строгости, и ты видишь, что я была права». А на лице у мистера Пови было написано: «Ты теперь видишь, какой блестящий успех принесла моя система. Ты видишь, что мои теории воспитания оправдались. Никогда раньше он не посещал школу, если не считать этой злополучной школы для девочек, а теперь движется прямо к вершине третьего класса, и это в свои девять лет!» Они обсуждали его будущее. Они понимали, что обсуждать его ближайшее будущее вполне разумно, но строить планы отдаленного будущего для ребенка девяти лет от роду рассудительным родителям не подобает. Однако они оба умирали от желания обсудить именно его далекое будущее. Первой, как и положено, поддались искушению Констанция. Мистер Пови высмеял ее, но потом, чтобы сделать ей приятное, тоже сдался. И вопрос подвергся надлежащему обсуждению. Констанция почувствовала облегчение, обнаружив, что мистер Пови вовсе не собирается готовить Сирила к работе в лавке. Нет, мистер Пови не желает размениваться на мелочи. Их сын должен и может подняться к высотам благополучия. Врач! Стряпчий! Адвокат! Нет, адвокат — это недостижимо. Они спорили почти полчаса, и наконец мистер Пови внезапно заявил, что этот разговор не соответствует их житейскому здравому смыслу, и погрузился в сон.

Никто, правда, не надеялся, что подобное, почти идеальное положение вещей сохранится навсегда, оно, несмотря на столь блестящее начало, непременно будет нарушаться трудностями и даже временно переносить крушения. Но нет! Сирил как будто был создан для школы. Не успели мистер Пови и Констанция привыкнуть к тому, что они родители «взрослого парня», не успел Сирил несколько раз разбить стекло своих чудесных часов, как завершился летний триместр и наступили волнения в связи с присуждением наград, как тогда называли эту церемонию, потому что в те времена небольшие школы еще не набрались наглости прозвать процедуру окончания занятий «актовым днем». Присуждение наград принесло особую радость мистеру и миссис Пови. Хотя, как стало известно, наград было мало, частично, чтобы поднять их ценность, частично, чтобы уменьшить расходы (фонд пожертвований был невелик), Сирил удостоился награды в виде готовальни; кроме того, он оказался в числе лучших учеников класса и был переведен в труднейший четвертый класс. В этот летний день Сэмюела и Констанцию пригласили в большую залу представительства Веджвуда, и они увидели всех членов Совета попечителей, поднявшихся на помост, а среди них, в центре — престарелого и знаменитого сэра Томаса Уилбрэема Уилбрэема, бывшего члена парламента, последнего почтенного представителя древнего рода, который со своим аристократическим лондонским произношением назвал предметы, стоявшие перед ним, «жалким набором наград». Сэр Томас вручил Сирилу готовальню и пожал ему руку. Сэмюел, учившийся лишь в народной школе, вспомнил повседневные невзгоды своего детства и преисполнился гордости — ведь, без сомнения, из всех присутствовавших там родителей он принадлежал к самым богатым. Когда в неразберихе, наступившей после раздачи наград, Сирил робко подошел к родителям, они, в соответствии со своими принципами, постарались не выказывать восторга по поводу его успехов, но из этого ничего не вышло. Стены залы были увешаны образцами творчества юных талантов, и все заметили, что директор школы обратил внимание сильных мира сего на географическую карту, нарисованную Сирилом. Конечно, это была карта Ирландии, ибо все школьники, занимающиеся рисованием карт и располагающие свободой выбора, выбирают карту Ирландии. Карту Сирила признали шедевром для третьеклассника, а в искусстве штриховки гор он сотворил чудеса. Было вслух заявлено, что никогда ранее ни один из учеников школы не изображал горную гряду Макгилликади Рикс со столь удивительной изысканностью, как юный Пови. Из естественного чувства гордости, из естественной боязни, чтобы остальные родители в душе не обвинили их в кичливости, они не подошли к карте. Вообще же они много недель думали только об этих событиях, и Сэмюел (который окончательно решил, что сын должен уважать его) соскреб с карты пятнышко с такой тщательностью, что самый пытливый взгляд не обнаружил бы даже следа от него.

Успех карты в совокупности с готовальней и силой воли Сирила предрекали ему будущность художника. Сирил всегда любил рисовать карандашом и малевать красками, и учитель рисования у него в школе, бывший одновременно директором Художественной школы, предложил, чтобы мальчик посещал и эту школу один раз в неделю вечером. Однако Сэмюел и слышать об этом не желал. Сирил слишком мал, считал он. Сирил действительно был слишком мал, но на самом деле Сэмюел просто не хотел, чтобы Сирил по вечерам выходил один из дому. Переубедить его было невозможно.

Совет попечителей недавно сделал открытие, что хорошей школе необходимо спортивное отделение, и арендовал в Бликридже поле для игры в крикет, футбол и бейсбол, это новшество свидетельствовало, что город не отстает от быстротекущего времени. В июне поле было открыто для игр после школьных уроков до восьми часов, а также по субботам. Хозяин поля обнаружил, что у Сирила есть способности к крикету, поэтому Сирил пожелал упражняться в этой игре по вечерам и был готов поклясться на Библии, что будет вставать чуть свет, чтобы успеть сделать домашние уроки. Он не надеялся, что отец согласится на это, потому что он никогда ни на что не соглашался, но был вынужден просить у него разрешения. Сэмюел поставил его в затруднительное положение, ответив, что в хорошую погоду по вечерам, когда он сможет покинуть лавку, они будут ездить в Бликридж вместе. Сирила это ни в какой мере не устраивало. Все же можно было попробовать. Как-то вечером они и вправду поехали, причем в вагончике с паровым двигателем, заменившем конку, который шел до самого Лонгшо, об этом городе Сирил только слышал. Сэмюел рассказывал ему об играх, которыми Пять Городов увлекались в дни его молодости, об игре титанов в «салки и классики», когда одна команда под звуки барабанов и дудок преследует представителя другой, причем в разгаре погони убегающий игрок имеет право прыгнуть в канавку — «домик» и спастись там от погони. В крикет Сэмюел никогда не играл.

Сэмюел с совсем юным внуком Фэн (ныне покойной) гордо восседал на траве и в течение полутора часов (в это время Констанция занималась лавкой и следила за процедурой ее закрывания) наблюдал за своим игроком в крикет. Затем Сэмюел отвез сына домой. Через два дня отец, по собственному почину, предложил повторить поездку, но Сирил отказался. Все эти дни в школе раздавались насмешливые намеки, что он-де грудной младенец.

Однако, как ни странно, в других вопросах Сирил иногда одерживал победы. Например, однажды он пришел домой с сообщением, что настоящей собакой можно считать только бультерьера, все остальные породы звания собаки недостойны. Внук Фэн скончался в расцвете юных сил, проглотив куриную косточку, пронзившую его внутренности, и Сирилу удалось настоять, чтобы отец купил бультерьера. Животное оказалось воплощением отталкивающего уродства, но отец и сын состязались в непреклонных и решительных восхвалениях его непревзойденной красоты, а Констанция по доброте душевной присоединилась к этому измышлению. Его нарекли именем Лев, а двери лавки после одного-двух досадных происшествий закрылись перед ним навсегда.

Но самая поразительная победа Сирила была связана с проблемой, где провести осенние каникулы. Он принялся говорить о море, как только стал школьником. Выяснилось, что его полное незнакомство с морем вредно отражается на его положении в школе. Кроме того, он давно уже полюбил море, он нарисовал сотни трехмачтовых кораблей с поднятыми лиселями и знает разницу между бригом и бригантиной. Когда он впервые сказал: «Послушайте, мама, почему бы нам в этом году не поехать вместо Бакстона в Лландадно^{43}?» — мать решила, что он сошел с ума. Одна лишь мысль о том, чтобы не поехать в Бакстон, казалась непостижимой! Разве не испокон веку они ездили в Бакстон? Что скажет хозяйка дома, который они арендуют? Как они смогут посмотреть ей в глаза после такого? Потом… вообще!.. Изрядно испуганные и не понимая, как произошел этот переворот, они поехали в Лландадно. Все-таки поехали. И принудила их поступить так сила воли Сирила, Сирила, который ничего не смыслил в теоретических построениях.

Переезд школы Сирила в более просторное здание, а именно — в Шопорт-Холл, старинный дом, окруженный пятью акрами земли, не очень-то обрадовал Сэмюела и Констанцию. Они понимали преимущества Шопорт-Холла с точки зрения гигиены, но он находился на расстоянии трех четвертей мили от Площади св. Луки, в лощине, отделяющей Берсли от его пригорода Хиллпорта, а до представительства Веджвуда от их дома была всего одна минута ходьбы. У них появилось ощущение, что, уходя утром в Шопорт-Холл, Сирил ускользает из сферы их влияния. Он удалялся от них на огромное расстояние, и они не ведали, что он там делает. Кроме того, из-за необходимости тратить больше времени на дорогу туда и обратно сокращался обеденный час, да и к чаю он приходил поздно, можно сказать, часто приходил даже очень поздно; таким образом, нарушался весь режим питания. Сэмюел и Констанция придавали подобным материям громадное значение, и им казалось, что опасности подвергаются самые основы существования. Но со временем они привыкли к новому порядку, и, проходя иногда мимо представительства фирмы Веджвуд и Птичьего двора с его нездоровым воздухом, некогда бывшего единственным местом, где играли мальчики, они удивлялись, как это школе раньше удавалось разместиться в столь узком пространстве.

Сирил, хотя и продолжал по-прежнему преуспевать в занятиях, приобретать все больший вес в школе, неукоснительно приносить отличные отзывы и награды, дома вел себя все хуже. Время от времени его оставляли без обеда, и хотя отец делал вид, что, по его мнению, такое наказание порочит честь их незапятнанной семьи, Сирила, этого неисправимого грешника, потерявшего стыд, продолжали оставлять без обеда. Но это было еще не самое худшее. Худшим, без сомнения, было то, что Сирил превращался в грубияна. Ему нельзя было предъявить какого-нибудь четкого обвинения. Нарушение правил приличия носило всеобъемлющий, расплывчатый, постоянный характер, оно проявлялось во всем, что он делал и говорил, в каждом жесте и движении. Он ерничал, свистел, пел, топал ногами, натыкался на мебель, толкался. Он исключил из употребления такие общепринятые слова, как «да» и «пожалуйста», и перестал пользоваться носовым платком. Он отвечал резко или небрежно на вежливый вопрос или не отвечал вовсе, пока вопрос не повторят, а если благоволил ответить, то делал это с отсутствующим видом, который отнюдь не был искренним. Шнурки на его башмаках являли собой жалкое зрелище, его ногти испугали бы благопристойную даму; волосы у него имели столь же неприличный вид, сколь его поведение, но он даже под дулом пистолета едва ли согласился бы смазать их бриллиантином. Короче говоря, он перестал быть тем милым мальчиком, каким был раньше. Он несомненно испортился. Печально! Но чего можно ждать, когда ваш мальчик вынужден месяц за месяцем и год за годом находиться в обществе других мальчиков? Но, в конце концов, он же хороший мальчик, часто говорила Констанция себе и изредка Сэмюелу. Для Констанции обаяние сына вечно обновлялось. Его улыбка, частые проявления простодушия, его забавные, смущенные повадки, когда ему хотелось перехитрить ее — все это сохранилось, как сохранилось и его доброе сердце, она видела это в его глазах. Сэмюел относился с неприязнью к его увлечению спортом и успехам в нем. А Констанция гордилась ими. Она любила прикасаться к нему, подолгу глядеть на него, вдыхать слабый запах пота, исходивший от его одежды.

Таков он был, когда достиг серьезного возраста — тринадцати лет. А его отец и мать, считавшие себя бдительными родителями, были на самом деле наивными людьми; они не подозревали, что его душа, которая в их представлении оставалась чистой, превратилась в расползающуюся, отвратительную, гниющую массу.

Однажды в лавку зашел директор школы. А ведь появление директора, который прошел через весь город в часы школьных занятий, — событие не менее пугающее, чем встреча с привидениями. У мистера Пови бешено колотилось сердце, когда он, потирая руки, вел директора к своему уголку, где стояла его конторка. Он чуть не сказал директору: «Чем могу быть полезен?», но спохватился. Дело было явно не в этом. Директор очень тихо говорил с мистером Пови около четверти часа, затем разговор закончился. Мистер Пови проводил его к выходу, а директор сказал обычным голосом: «Ничего особенного в этом, конечно, нет, но мой опыт подсказывает, что осторожность никогда не мешает, и я решил поговорить с вами. Предупрежден — значит вооружен. Мне нужно повидать еще некоторых родителей». У двери они обменялись рукопожатием. Мистер Пови шагнул на тротуар и на глазах у всей Площади задержал не расположенного к этому директора еще на минуту.

Когда он вернулся в лавку, лицо у него пылало. Мастерицы еще ниже согнулись над своей работой. Он не бросился сразу в нижнюю гостиную, чтобы рассказать обо всем Констанции. У него давно уже вошло в привычку совершать многие действия по собственному разумению, без посторонней помощи. С годами его уверенность в своих возможностях окрепла. Кроме того, внутренним взором он видел себя руководителем правящей партии, а Констанцию и Сирила — постоянными членами оппозиции. Он никому бы не открыл своих видений, ибо был глубоко предан своей жене, но такие образы не оставляли его. Эти никому не ведомые фантазии явились одной из нескольких причин, которые способствовали усилению его врожденной склонности к макиавеллизму и скрытности. Он ничего не сказал ни Констанции, ни Сирилу, но, встретив Эми в мастерской, ощутил потребность тщательно допросить ее. В результате допроса он и рыдающая Эми спустились в подвал. Эми получила приказание держать язык за зубами. Поскольку она смертельно боялась мистера Пови, его приказ был исполнен.

В течение нескольких дней не произошло ничего из ряда вон выходящего. Но как-то утром (это был день рождения Констанции; детям всегда ужасно не везет с выбором дней для грехопадения) мистер Пови, совершив несколько таинственных передвижений по лавке после ухода Сирила в школу, нахлобучил шляпу и побежал вслед за Сирилом. Он догнал его с еще двумя мальчиками на углу Олдкасл-стрит и Эйкр-Пэсидж.

Сирил остолбенел.

— Вернись домой! — сурово произнес мистер Пови и из-за присутствия посторонних добавил: — Пожалуйста.

— Но я опоздаю в школу, папа, — попытался слабо воспротивиться Сирил.

— Не имеет значения.

Они вместе прошли через лавку, вызвав скрытое, но сильнейшее возбуждение у присутствующих, а потом своим появлением в нижней гостиной потрясли Констанцию. Констанция была занята нарезанием соломки и ленточек, чтобы сделать соломенную рамку для акварели, изображающей мускусную розу, которую ей преподнес ко дню рождения ее добросердечный сын.

— Как… Что?.. — воскликнула она, но умолкла, ибо, увидев лица мужчин, поняла, что предстоят ужасающие события.

— Сними ранец, — холодно приказал мистер Пови, — и свою академическую шапочку, — добавил он с особой интонацией, словно довольный тем, что может таким образом подтвердить принадлежность Сирила к числу тех невоспитанных мальчишек, которым нужно напоминать, чтобы они, входя в дом, снимали головной убор.

— Что случилось? — шепотом произнесла Констанция, когда Сирил исполнил приказание отца. — Что случилось?

Мистер Пови не торопился с ответом. Он командовал происходящим судебным разбирательством и стремился руководить им с достоинством и завершить его полной победой. Этот коротенький, толстый человечек, которому было уже за пятьдесят, с увядшим лицом, седыми волосами и седой бородой, волновался, как юноша. Сердце выскакивало у него из груди. А Констанция, дородная матрона, которой было уже за сорок, волновалась, как девушка. У Сирила кровь отхлынула от лица. Все трое ощущали физическую дурноту.

— Сколько денег у тебя в кармане? — задал первый вопрос мистер Пови.

Сирил, у которого не было возможности подготовиться, хранил молчание.

— Ты слышал, что я спросил? — обрушился на него мистер Пови.

— Три монетки по полпенса, — угрюмо пробормотал Сирил, уставившись в пол. Нижняя губа у него отвисла, и казалось, вот-вот оторвется от десны.

— Где ты их взял?

— Это часть того, что мне дала мама.

— Я в самом деле дала ему на прошлой неделе монету в три пенса, — виноватым тоном подтвердила Констанция. — У него к тому времени давно не было денег.

— Достаточно того, что это ты дала ему, — быстро проговорил мистер Пови и обратился к мальчику.

— Это все, что у тебя есть?

— Да, отец.

— Ты уверен?

— Да, отец.

Сирил вел крупную игру, рискуя всем и находясь в чрезвычайно невыгодном положении, которое стремился улучшить. Он охранял свои интересы, как умел.

Мистер Пови счел необходимым пойти на серьезный риск.

— Тогда выложи все из карманов.

Сирил, понимая, что на этот раз он проиграл, опорожнил карманы.

— Сирил, — сказала Констанция, — я без конца повторяю, чтобы ты чаще менял носовые платки! Посмотри-ка на этот!

Удивительное создание! Она переживала муки ада из-за дурных предчувствий и при этом говорила о таких пустяках!

За носовым платком последовали обычные для школьника запасы полезных и волшебных предметов, а затем, в последнюю очередь, серебряный флорин!

Мистер Пови почувствовал облегчение.

— О, Сирил! — всхлипнула Констанция.

— Отдай его матери, — сказал мистер Пови.

Мальчик неуклюже шагнул вперед, и Констанция, рыдая, взяла монету.

— Посмотри, пожалуйста, на нее, мать, — сказал мистер Пови, — и скажи, нацарапан ли на ней крестик.

Слезы застилали Констанции глаза, и ей пришлось их вытереть.

— Да, — еле слышно пролепетала она. — Что-то на ней есть.

— Так я и думал, — заметил мистер Пови. — Откуда ты ее стащил? — спросил он.

— Из кассы, — ответил Сирил.

— А до этого ты воровал деньги из кассы?

— Да.

— Что это за «да»?

— Да, отец.

— Вынь руки из карманов и стань прямо, если можешь. Как часто ты это делал?

— Не… не знаю, отец.

— Я сам виноват, — честно признался мистер Пови. — Я сам виноват. Кассу нужно всегда держать запертой. Все кассы должны быть всегда заперты. Но мы считали, что можем доверять мастерицам. Если бы мне сказали, что мне не следует доверять тебе, если бы мне сказали, что мой сын — вор, я бы ответил… сам не знаю, что бы я ответил!

У мистера Пови были основания обвинять себя. Дело в том, что к кассе относились по старинке, а ему следовало бы решительно изменить такое положение. Но он настолько привык к нему, что ему это и в голову не приходило. Во времена Джона Бейнса касса с тремя углублениями в ней — двумя для серебряных монет и одним для медных (золотые туда никогда не клали) — никогда не запиралась. Тот из хозяев, кто в данный момент наблюдал за работой в лавке, брал из кассы мелочь для мастериц или поручал сделать это одной из них. Золотые монеты хранились в льняном мешочке, запертом в ящике конторки. Содержимое кассы не подвергалось учету по какой-нибудь бухгалтерской системе, ибо таковой не существовало. Когда все денежные операции, как расход, так и приход, производятся наличными (а Бейнсы никогда никому не бывали должны ни единого пенса, не считая платы по счетам за оптовые покупки, которую они каждые три месяца немедленно вручали агенту фирмы), бухгалтерский учет не обязателен. Касса стояла непосредственно у входа в лавку из жилой части дома, в самой ее темной части, и злополучному Сирилу, отправляясь в школу, нужно было каждое утро проходить мимо нее. Этот маршрут отлично способствовал воспитанию юных преступников.

— А на что ты тратил деньги? — спросил мистер Пови.

Сирил вновь сунул руки в карманы, но, заметив свою оплошность, вынул их.

— Конфеты.

— Что еще?

— Конфеты и разные мелочи.

— Ах вот как! — произнес мистер Пови. — Что ж, можешь теперь спуститься в подвал для угольной золы и принести коробочку со всеми мелочами, которая стоит в углу. Отправляйся!

И Сирил отправился. Ему предстояло пройти через кухню с храбрым видом.

— Что я вам говорила, мастер Сирил? — неблагоразумно пожелала осведомиться Эми. — На этот раз вы здорово попались, как следует.

Слову «попались» она научилась у Сирила.

— Отстань, старая ведьма! — прорычал Сирил.

Когда он вернулся из погреба, Эми гневно заявила:

— Я говорила тебе, что скажу отцу, если еще раз назовешь меня так, вот теперь и скажу. Запомни.

— Ябеда! Ябеда! — крикнул он. — Думаешь, я не знаю, кто ябедничает? Ябеда! Ябеда!

Наверху, в гостиной, Сэмюел объяснял жене все обстоятельства дела. В школе вспыхнула настоящая эпидемия курения. Директор обнаружил ее и, как ему кажется, покончил с ней. Но больше, чем курение, его беспокоило то, что у нескольких мальчиков нашли довольно дорогие трубки и мундштуки для сигар и сигарет. Директор вероломно не конфисковал их, а лишь сообщил о происшедшем родителям мальчиков. По его мнению, эти вещи появились из одного источника — от щедрого вора. Он предоставил родителям возможность определить, кто из них произвел на свет вора.

Дальнейшие сведения мистер Пови вытянул из Эми, и у него не осталось сомнений, что Сирил обеспечивал своих однокашников принадлежностями для курения на средства, изымаемые из кассы. Сирил сказал Эми, что вещи, которые он спрятал в подвале, ему подарили его приятели. Но мистер Пови этому не поверил. Во всяком случае, он три ночи подряд помечал каждую серебряную монету в кассе, а по утрам наблюдал за кассой, прячась за штабелем мериносовой шерсти, и флорин на столе гостиной свидетельствовал о его успехах в роли сыщика.

Констанция чувствовала себя виноватой из-за Сирила. Пока мистер Пови излагал всю эту историю, она не могла избавиться от необъяснимого ощущения своей греховности или, по меньшей мере, — особой ответственности. Ей казалось, что Сирил принадлежит только ей, а никак не Сэмюелу. Она избегала смотреть мужу в глаза, и это было очень странно.

Когда вернулся Сирил и положил рядом с флорином поддельную пенковую трубку, кисет, сигару, обугленную с одного конца и не обрезанную с другого, и наполовину пустую пачку сигарет без ярлыка, на лицах родителей появилось выражение строгого спокойствия.

От мистера Пови ничего нельзя было скрыть. Подробности дела причиняли мучительную боль.

— Итак, Сирил — лжец и вор, не говоря уже о том, что он курит! — сделал заключение мистер Пови.

Тон у него был такой, как будто Сирил первым в мире изобрел неслыханные и чудовищные грехи. Но в тайниках души тихий голос утверждал, что курению мальчик научился у него. Мистер Бейнс никогда не курил. Мистер Кричлоу никогда не курил. Курили лишь мужчины из породы Дэниела.

Пока что мистер Пови был удовлетворен тем, как он провел судебное разбирательство: он доказал наличие преступления и вынудил Сирила признаться в содеянном. Дело было раскрыто. Ну, а что дальше? Сирилу следовало терзаться угрызениями совести, нечто невероятное должно было произойти, но Сирил просто стоял с угрюмым видом, опустив голову и не проявляя подобающих чувств.

Мистер Пови решил, что дабы не произошло осложнений, нужно исправить положение.

— Торговля с каждым днем все больше приходит в упадок, — сказал он (что соответствовало действительности), — а ты грабишь родителей ради того, чтобы безобразничать и портить своих товарищей! Удивляюсь, что твоя мама до сих пор тебя не раскусила!

— Но мне ничего подобного и в голову не приходило! — с горечью произнесла Констанция.

Следует добавить, что молодой человек, которому хватает ума, чтобы ограбить кассу, может догадаться, как скрыть курение, а для этого всего лишь и нужно пососать пилюли кешу и не хранить табак и прочее в карманах.

— Еще неизвестно, сколько денег ты украл, — заявил мистер Пови. — Вор!

Если бы Сирил украл пирожное, варенье, тесьму, сигары, мистер Пови ни за что не назвал бы сына вором, как сделал это сейчас. Но деньги! Деньги — это совсем иное, а касса — это не буфет и не кладовая. Касса — это касса. Сирил пошатнул устои общества.

— И это в день рождения мамы! — продолжал мистер Пови. — Я знаю, что нужно сделать! — воскликнул он. — Я сожгу все это. Все, построенное на лжи! Как ты посмел?

И он кинул в огонь — не орудия преступления, а акварельный рисунок мускусной розы, и соломку, и голубую ленту для бантиков на углах картинки.

— Как ты посмел?

— Вы никогда не давали мне денег, — пробормотал Сирил.

Он считал пометки на монетах бесчестным подвохом, а слова об упадке торговли и дне рождения матери разбудили таившегося в нем и хорошо ему известного черта, который обычно спокойно спал у него в груди.

— Что ты там говоришь? — почти выкрикнул мистер Пови.

— Вы никогда не давали мне денег, — повторил черт слова Сирила, однако более громким голосом.

(Так оно и было. Но Сирилу «нужно было только попросить», и он получил бы все ему необходимое.)

Мистер Пови вскочил. В мистере Пови таился собственный черт. Два черта на мгновение уставились друг на друга, а потом, заметив, что Сирил выше мистера Пови, старший черт овладел собой. Мистер Пови внезапно добился того накала страстей, какого желал.

— Марш в постель! — величественно приказал он.

Сирил с дерзким видом отправился восвояси.

— Держать его на хлебе и воде, мать, — сказал в заключение мистер Пови. В общем, он был собою доволен.

Попозже днем Констанция со слезами сообщила ему, что, когда она поднялась к Сирилу, он плакал. Это говорило в пользу Сирила. Но, чувствовали они все, прежняя жизнь ушла безвозвратно. В последующие годы их существования эта неописуемая трагедия будет во всем своем отвратительном обличии не раз вставать между ними. Никогда еще Констанция не была столь несчастлива. Иногда, оставаясь одна, она ненадолго внутренне восставала, как восстаешь в душе против фиглярства, в котором вынужден принимать участие. «В конце концов, — говорила она себе, — пусть он даже взял несколько шиллингов из кассы! Что с того? Какое это имеет значение?» Но подобные приступы духовного бунта против общества и мистера Пови носили преходящий характер. Они начинались и исчезали в одно мгновение.

Однажды ночью того же года, примерно через шесть месяцев после трагедии с флорином, Сэмюела Пови разбудило прикосновение к плечу и шепот: «Отец!»

Около кровати стоял вор и лжец в ночной рубашке. Сонный Сэмюел с трудом различил его в густом мраке.

— Что такое… что такое? — спросил отец, постепенно приходя в себя. — Что ты здесь делаешь?

— Я не хотел будить маму, — прошептал мальчик. — Кто-то уже давно бросает не то куски грязи, не то что-то другое в наши окна.

— Что? Что?

Сэмюел пристально всмотрелся в плохо различимую фигуру вора и лжеца. Не по возрасту высокий мальчик показался ему теперь совсем маленьким ребенком, маленьким «существом» в ночной рубашке с детскими манерами и детской речью и с детской милой, смешной боязнью разбудить маму, которая последнее время мало спала из-за болезни Эми, требовавшей ухода. Уже давно мальчик не вызывал у отца подобных чувств. В этот момент его уверенность, что Сирил надолго останется парией, рассеялась. Правда, время уже в значительной мере поколебало ее, а решение, что, каков бы ни был Сирил, летние каникулы нужно провести, как обычно, и вовсе ее расшатало. И хотя Сэмюел и Констанция так привыкли к общению с преступником, что нередко надолго забывали о его прегрешениях, Сэмюела все же до сих пор преследовала мысль о нравственном падении сына, но сейчас эта мысль с удивительной быстротой улетучилась, что принесло ему облегчение.

В окно градом стучали мелкие камешки.

— Слышите? — спросил Сирил театральным шепотом. — И в мое окно так же стучат.

Сэмюел встал с постели.

— Иди к себе в комнату! — приказал он таким же театральным шепотом, но не как отец, обращающийся к сыну, а как заговорщик, обращающийся к другому заговорщику.

Констанция спала. К ним доносилось ее ровное дыхание.

Старший в накинутом халате последовал за младшим, и оба, без обуви, спустились по двум скрипучим ступенькам, отделявшим комнату Сирила от спальной родителей.

— Тихо притвори дверь! — распорядился Сэмюел.

Сирил выполнил приказание.

Затем Сэмюел зажег газ в комнате Сирила, откинул штору, открыл задвижку на окне и принялся отворять его, изо всех сил стараясь не шуметь. В этом доме иметь дело с оконными рамами было трудно. Сирил стоял рядом с отцом, не сознавая, что дрожит, потрясенный тем, что отец не велит ему тотчас отправиться в постель. Несомненно, в жизни Сирила это был самый счастливый момент. Они были крайне возбуждены не только таинственными обстоятельствами этой ночи, но и совершенно необычной ситуацией: двое мужчин — отец и сын — занимаются неким делом втайне от женщины, знающей решительно все о них.

Сэмюел выглянул в окно.

Внизу стоял человек.

— Это ты, Сэмюел? — раздался тихий голос.

— Да, — осторожно, чтобы никого не разбудить, ответил Сэмюел. — Это ты, кузен Дэниел?

— Ты мне нужен, — коротко ответил Дэниел Пови.

После небольшой паузы Сэмюел сказал:

— Сейчас выйду.

Сирил наконец получил приказ немедленно лечь в постель.

— Что случилось, папа? — спросил он веселым голосом.

— Не знаю. Мне нужно одеться и выйти посмотреть, в чем дело.

Он затворил окно, чтобы в комнату не проник даже легкий ветерок.

— Побыстрее, пока я не закрыл газ, — предупредил сына Сэмюел, держа руку на кране.

— Утром вы мне все расскажете, да, папа?

— Да, — сказал мистер Пови, подавив привычное желание сказать «Нет».

Он на цыпочках вернулся в спальную, чтобы ощупью найти свое платье.

Когда он спустился в нижнюю гостиную, зажег газ и отворил боковую дверь, чтобы пригласить кузена Дэниела, того около дома не оказалось. Однако вскоре он заметил, что на углу Площади стоит человек. Он свистнул — он обладал замечательными способностями к свисту, чему завидовал его сын, — и Дэниел поманил его к себе. Он прикрутил газ и без шапки выскочил на улицу. Он надел почти все, что полагается, кроме белого воротничка и галстука, воротник пальто был поднят.

Дэниел, не дожидаясь его, зашагал к своей кондитерской. Занимая часть самого новомодного здания на Площади, лавка Дэниела была оснащена механическим железным ставнем, при помощи которого движением, каким заводят стоячие часы, можно было закрыть лавку, вместо того чтобы навешивать двадцать ставен один за другим, как в шестнадцатом веке. Небольшая дверь в металлическом панцире была открыта настежь, и Дэниел шагнул в темноту. В эту минуту появился полицейский, обходивший свои владения, и отрезал мистера Пови, идущего сзади, от Дэниела.

— Доброй ночи, офицер! Б-р-р, — проговорил мистер Пови, стараясь приободриться и делая вид, что привык прогуливаться холодными — ноябрьскими ночами по Площади св. Луки без головного убора и воротничка. Он вел себя так потому, что понимал: если бы Дэниелу понадобились услуги полицейского, он бы сам заговорил с ним.

— Добрночь, сэр, — узнав его, невнятно ответил полицейский.

— Который час? — осмелев, спросил Сэмюел.

— Четверть второго, сэр.

Полицейский, оставив Сэмюела у открытой двери, двинулся через освещенную Площадь, а Сэмюел вошел в лавку кузена.

Дэниел Пови стоял за дверью и, когда появился Сэмюел, затворил ее пугающе резким рывком. В лавке было темно, лишь слабо мерцал газ. Ночью она казалась пустой, как и другие лавки толковых кондитеров и булочников. Около ларя с мукой поблескивали большие медные весы; стеклянные витрины с забытым кое-где пирожным отражали неровный слабый свет газа.

— Что случилось, Дэниел? Что-нибудь плохое? — спросил Сэмюел, испытывая, как всегда в присутствии Дэниела, мальчишескую неловкость. Представительный седой мужчина так сжал ему одной рукой плечо, что Сэмюел еще раз убедился в своей хрупкости.

— Послушай, Сэм, — произнес он своим приятным низким голосом, несколько изменившимся от волнения. — Ты небось знаешь, что моя жена пьет?

Он вызывающе посмотрел на Сэмюела.

— Н-н-нет, — ответил Сэмюел. — Ну, то есть, никто мне не говорил…

Это было правдой. Он не знал, что миссис Дэниел Пови в свои пятьдесят лет окончательно пристрастилась к крепким напиткам. Ходили, конечно, слухи, что она слишком рьяно выпивает стаканчик-другой, но слово «пьет» означало нечто более серьезное.

— Она пьет, — продолжал Дэниел Пови. — И занимается этим делом уже два года.

— Мне очень тяжело слышать это, — проговорил Сэмюел, до глубины души потрясенный таким грубым сбрасыванием покрова благопристойности.

Все всегда делали вид, что его жена не отличается от других жен, а Дэниел делал такой же вид перед всеми. И теперь человек своими руками в одну секунду разорвал покров, который ткал в течение тридцати лет.

— Но если бы только это! — задумчиво прошептал Дэниел, немного отпустив плечо Сэмюела.

Сэмюел был полностью выведен из душевного равновесия. Его кузен затронул такие материи, которых он никогда не касался даже в разговорах с Констанцией, столь отвратительны они были; материи, которые нельзя обсуждать вслух, которые висят, как тучи, на общественном небосклоне, о знакомстве с которыми сообщают не словами, а едва заметным намеком во взгляде или интонации. Нечасто городок, подобный Берсли, бывает облагодетельствован пребыванием такой дамы, как миссис Дэниел Пови.

— Но что же произошло? — спросил Сэмюел, стараясь сохранить самообладание.

«Что же действительно произошло? — спросил он себя. — Что все это означает, да еще во втором часу ночи?»

— Послушай, Сэм, — вернулся к разговору Дэниел, вновь сжав ему плечо. — Я поехал сегодня на ливерпульский хлебный рынок, опоздал на последний поезд и приехал из Круи^{44} почтовым. И что я застаю дома? Дик, почти голый, сидит в темноте на лестнице.

— Сидит на лестнице? Дик?

— Ага! Вот, что я нашел дома!

— Но…

— Погоди! Он уже дня два лежал в постели из-за лихорадки, которую схватил потому, что поспал в сырых простынях, которые его матушка забыла просушить. Вечером она не принесла ему ужина. Он зовет ее. Ответа нет. Тогда он встает, чтобы сойти вниз и посмотреть, что случилось, поскальзывается на лестнице и не то ломает, не то вывихивает коленку. Просидел там, видно, несколько часов! Не мог двинуться ни вверх, ни вниз.

— Ну, а твоя жена… а миссис… была?..

— Мертвецки пьяная валялась в нижней гостиной, Сэм.

— А прислуга?

— Прислуга! — Дэниел засмеялся. — Мы не можем держать прислугу. Она не желает оставаться у нас. Ты-то это знаешь.

Да, он знал. Уж во всяком случае, порядки и особенности ведения хозяйства в доме миссис Дэниел Пови можно было обсуждать свободно, что и происходило.

— Что же ты сделал?

— Что сделал? Схватил его, конечно, на руки и отнес наверх. Хорошая работенка, не правда ли? Сюда! Иди сюда!

Дэниел стремительно пересек помещение лавки, благо крышка прилавка была поднята, и открыл дверь в задней стене. За ним последовал Сэмюел. Никогда в жизни так глубоко не проникал он в тайны кузена. Слева, в дверном проеме, виднелась окутанная мраком лестница, справа была закрытая дверь, а впереди — открытая дверь, ведущая во двор. В противоположном конце двора он различил слабо освещенное здание, внутри которого странным образом двигались обнаженные люди.

— Что это? Кто это там? — резко спросил он.

— Это пекарня, — ответил Дэниел, как бы удивленный подобным вопросом. — Сегодня они работают в ночь.

Ни разу за оставшийся ему краткий срок жизни Сэмюел не мог съесть кусочка обыкновенного хлеба, не вспомнив об этом ночном видении. Он прожил уже полвека и всегда ел хлеб не задумываясь, как будто печеные булки растут на деревьях.

— Слушай! — приказал ему Дэниел.

Он напряженно вслушался и уловил слабый, жалобный плач, доносившийся с верхнего этажа.

— Это Дик! Это он! — воскликнул Дэниел Пови.

Казалось, плачет отчаявшийся ребенок, а не предприимчивый молодой человек лет двадцати четырех.

— Но ему, наверное, больно? Ты не послал за доктором?

— Нет еще, — ответил Дэниел с отсутствующим выражением лица.

Сэмюел пристально взглянул на него. Дэниел показался ему очень старым, беспомощным и жалким человеком, не соответствующим тому положению, в каком он оказался, и кроме того, несмотря на благородную седину, трагически непрактичным. Сэмюела вдруг озарило: «Это ему не под силу. Он почти лишился рассудка. Вот в чем дело. Кто-то должен взять на себя всю ответственность, и это сделаю я». И вся присущая ему отважная решительность сосредоточилась на возникшем критическом положении. То, что он без воротничка, в шлепанцах, с кое-как пристегнутыми подтяжками, тоже казалось частью этого критического положения.

— Я сбегаю наверх и взгляну на него, — деловым тоном заявил Сэмюел.

Дэниел ничего не ответил.

На верхней площадке лестницы тускло мерцал свет. Сэмюел поднялся, нашел газовый рожок и открутил кран до предела. Перед ним открылся закопченный, грязный, замусоренный коридор — настоящее преддверие беды. Услышав стоны, Сэмюел вошел в спальную, которая была в ужасном беспорядке и освещалась огарком свечи. Возможно ли, чтобы хозяйка дома до такой степени потеряла уважение к себе? Сэмюел вспомнил о своей тщательно и безупречно «выхоленной» обители, и у него в душе вспыхнул гнев против миссис Дэниел.

— Это вы, доктор? — послышался голос из постели, стоны прекратились.

Сэмюел приподнял свечу.

На кровати лежал Дик, его лицо, не бритое уже несколько дней, искаженное страданием, блестело от пота, взъерошенные каштановые волосы слиплись.

— Где же, черт побери, доктор? — грубо спросил юноша. Его, видимо, не удивило присутствие Сэмюела, поразило его лишь то, что вместо врача тут оказался Сэмюел.

— Сейчас придет, сейчас придет, — успокаивающе сказал Сэмюел.

— Если он тотчас не придет, я подохну, — с обидой и бессильным гневом сказал Дик. — Могу вас заверить.

Сэмюел поставил свечу на место и побежал вниз.

— Слушай, Дэниел! — воскликнул он с раздражением и дрожа от спешки. — Все это и впрямь нелепо. Ну почему ты не привел врача, пока ждал меня здесь? Где хозяйка?

Дэниел Пови медленно высыпал зерна кукурузы из кармана куртки в один из больших ларей, стоявших позади прилавка в той части лавки, где продавали хлеб. Он запасся кукурузными зернами, чтобы насыпать их между оконными рамами в спальной Сэмюела, теперь он возвращал остатки на место.

— Ты пойдешь за Гарропом? — нерешительно спросил он.

— Ну конечно! — воскликнул Сэмюел. — Где хозяйка?

— Сходи-ка да посмотри сам, — ответил Дэниел Пови. — Она в нижней гостиной.

Он пошел впереди Сэмюела к закрытой двери справа. Когда он отворил ее, пред ними открылась ярко освещенная гостиная.

— Вот! Заходи! — сказал Дэниел.

Испуганный Сэмюел переступил порог. В комнате, столь же грязной и отвратительной, что и спальная, на потертой волосяной софе, неловко вытянувшись, лежала миссис Дэниел Пови с откинутой назад головой, белым лицом, выпученными глазами, слюнявым зияющим ртом — зрелище кошмарное. Сэмюел содрогнулся, его одолели ужас и отвращение. Жужжащий газ безжалостно освещал эту страшную фигуру. Жена и мать! Хозяйка дома! Средоточие порядка! Целебное начало! Бальзам, исцеляющий скорбь, и утешительница в несчастье! Она была гнусна. Ее редкие желтовато-седые волосы были грязны, шея — в копоти, руки — омерзительны, черное платье — истрепано. Она обесчестила свой пол, свое положение, свой возраст. Она являла собою воплощение такого непристойного бесстыдства, какого неопытный Сэмюел не мог и представить себе. А у двери стоял ее муж — изящный, опрятный, почти величественный, человек, который в течение тридцати лет подавлял в себе сильнейшее чувство собственного достоинства, чтобы терпеть эту женщину, весельчак, смеявшийся в любых обстоятельствах. Сэмюел помнил их женитьбу. Он помнил также, что через много лет после свадьбы она все еще была такой же миловидной, лицемерной, кокетливой и неуступчивой в капризах особой, какой бывает молодая распутная женщина, когда видит у своих ног глупца. Время и постепенно нарастающий гнев божий изменили ее.

Он взял себя в руки, подошел к ней и остановился.

— Но… — начал было он.

— Ах, Сэм, дружище! — произнес старик, стоявший в дверях. — Боюсь, я убил ее! Я схватил и тряхнул ее. Схватил ее за шею. И не успел сообразить, что я делаю, как все было кончено. Больше она уже не выпьет бренди. Вот чем все кончилось!

Сэмюел отошел в сторону.

Когда мощная волна душевного потрясения прокатилась через все его существо, он задрожал всем телом. Казалось, кто-то нанес ему удар невообразимой силы. Сердце его содрогалось, как содрогается корабль при столкновении с громадными водяными валами. Он был ошеломлен. Ему хотелось плакать, умереть, исчезнуть, его тошнило. Но внутренний голос шептал: «Ты должен пройти через это. Ты взял на себя ответственность». Он подумал о своих жене и ребенке, спящих сном праведников в целомудренной чистоте его дома. Он ощутил, как трет ему шею грубый воротник пальто и как ненадежно закреплены брюки. Он вышел из комнаты и затворил дверь. Он взглянул во двор и вновь увидел те же обнаженные фигуры, как бы принимающие различные позы в пекарне. А сверху доносились гневные крики Дика, доведенного болью до однообразного, бессмыссленного богохульства.

— Пойду за Гарропом, — грустно сказал он кузену.

Дом врача находился менее чем в пятидесяти ярдах от кондитерской, на дверях был ночной звонок, и хотя доктор выглядел много старше своего отца в таком же возрасте, он откликнулся на звонок без промедления. Стучать в дом врача кукурузным початком не пришлось! Пока Сэмюел разговаривал с доктором через окно, его беспрерывно терзала мысль: «Как быть с оповещением полиции?»

Но когда, не дожидаясь Гарропа, он вернулся в лавку Дэниела — подумать только! — полицейский, которого они раньше встретили, вновь обходил дозором свой участок, и Дэниел разговаривал с ним у маленькой двери. Поблизости не было ни души. Вниз по Кинг-стрит, вдоль Веджвуд-стрит до Площади и по пути к Брогем-стрит не было видно ничего, кроме газовых фонарей, горящих с бесконечным терпением, и блеклых фасадов лавок. Лишь на третьем этаже здания банка, в верхней части Площади, сквозь штору таинственно пробивался свет. Кто-нибудь болен там, наверное!

Полицейский был в состоянии крайнего нервного возбуждения. С ним случилось такое, чего никогда не случалось. Из шестидесяти полицейских Берсли именно ему выпало на долю попасть в ловушку, расставленную судьбой. Он был испуган.

— Что это, что это, мистер Пови? — стремительно повернулся он к Сэмюелу. — Чего это господин советник мне городит?

— Зайдите в дом, сержант, — сказал Дэниел.

— Если я войду, — обратился полицейский к Сэмюелу, — вам, мистер Пови, придется пройти по Веджвуд-стрит и привести моего товарища. Он сейчас должен быть на Утином береге.

Удивительно, как быстро покатился сдвинутый с места камень. Через полчаса Сэмюел уже расстался с Дэниелом у полицейского управления, расположенного позади бойни, и кинулся домой, чтобы разбудить жену и послать ее присмотреть за Диком, пока его не отправят в Пайрхиллский лазарет, о чем, осмотрев его, только что распорядился старый Гарроп.

— О! — рассуждал он в душевном смятении. — Бога не обманешь! — Эта идея была для него главной. Бога не обманешь! Дэниел был хорошим малым, честным, незаурядным, видной фигурой в обществе. Ну, а что толку от его вольных разговоров? Что толку от частых визитов в бары? (Как же случилось, что он опоздал на ливерпульский поезд? Как?) Многие годы для него, Сэмюела, Дэниел был живым отрицанием истинности предсказанных в Библии бедствий за грехи человеческие. И все же он был неправ! Бога не обманешь! И Сэмюел ощутил в себе отвращение к строгой, возведенной в принцип праведности, о которой он в душе стал уже забывать.

Но при всем этом, когда он будил жену и пытался тактично и спокойно сообщить ей о случившемся, он ощущал свою значительность, ибо ему выпало на долю стать участником самого потрясающего события во всей истории города.

— А твой шарф… сейчас принесу, — сказала Констанция. — Сирил, сбегай наверх и возьми папин шарф. Ты ведь знаешь, в каком он ящике.

Сирил убежал. В то утро всем надлежало действовать быстро и умело.

— Спасибо, мне шарф не нужен, — заявил Сэмюел, стараясь подавить кашель.

— Но, Сэм… — настаивала Констанция.

— Пожалуйста, не приставай! — сказал Сэмюел холодным тоном, не терпящим возражений. — С меня вполне хватит!.. — Он не закончил фразы.

Констанция вздохнула, когда ее муж в тревоге, но стремясь к своей цели, перешагнул порог боковой двери и вышел на улицу. Было раннее утро, не пробило и восьми, поэтому лавку еще не открывали.

— Папа не мог больше ждать, — сказала Констанция Сирилу, когда он ворвался, грохоча тяжелыми школьными башмаками. — Дай его мне, — и она ушла, чтобы положить шарф на место.

Все в доме разладилось, а Эми до сих пор болела! Обычный ход жизни нарушился; у Констанции смутно мелькала мысль, что нужно бы приняться за многие, не привычные для нее дела, но подумать могла только о том, что надо сделать сейчас, сию минуту, поэтому и занялась шарфом. Пока она была наверху, Сирил уже убежал в школу, это он-то, известный увалень. Причина заключалась в том, что он не мог долее таить в себе новости о прошедшей ночи и, главное, о том, что он первым услышал сигналы убийцы — стук в окно. Это неотложное сообщение следовало передать кому-нибудь тотчас же, раньше, чем новость потрясет всю школу, и Сирил кинулся на поиски чуткого и достойного наперсника. После ухода отца он не пробыл дома и пяти минут.

На Площади св. Луки в ноябрьской слякоти недвижно стояли толпой человек двести. Тело миссис Дэниел Пови уже унесли в отель «Тигр», а юного Дика Пови в это время везли в крытой коляске в Пайрхиллский лазарет, расположенный по ту сторону реки Найп. Лавка, где свершилось преступление, была заперта, а шторы на окнах спущены. Ничего и никого не было здесь видно, даже полицейского. Однако толпа с поразительно настойчивым вниманием глазела на роковой дом на Боултен-Терес. Загипнотизированная его мощным кирпичным фасадом, она, очевидно, позабыла о земных делах и, не думая ни о завтраке, ни о заработке, приняла решение глядеть на этот дом, пока он не рассыплется или не откроет своей тайны каким-либо иным способом. В большинстве своем эти люди были без пальто и согревались, кутаясь в шейные платки и засовывая руки поглубже в карманы. Затем они начали поднимать то одну, то другую ногу. Время от времени некоторые менее целеустремленные зрители бочком выбирались из толпы, стыдясь собственного непостоянства. Но непрерывно поступали свежие подкрепления. И для новоприбывших приходилось бесконечно повторять прежние слухи: те же вопросы, те же ответы, те же предсказания циркулировали во всех концах Площади с пугающим однообразием. Хорошо одетые люди вступали в беседу с записными лодырями, ибо эта беспримерная и поразительная сенсация, исключительность которой с каждой минутой производила все более сильное впечатление, разбудила у всех в душах присущее людям чувство братства. Все испытывали странное ощущение, что этот день был не воскресным и не обычным, а каким-то восьмым днем недели. Однако на расположенном неподалеку крытом рынке св. Луки торговцы открывали свои палатки, как будто была суббота, как будто городской советник не убил своей жены! Ходили слухи, что Бриндли, занимавший второе место как пекарь и кондитер и имевший палатку на рынке, взял на себя продажу товаров мистера Пови. Столь же часто повторялась философская истина, что нет смысла зря терять хорошие продукты.

Появление Сэмюела взволновало толпу. Но он шел вверх по Площади углубившись в раздумье, и ему, отягощенному чрезвычайно трагическими заботами, возможно, казалось, что он идет по совершенно пустынной Площади. Он быстро миновал банк и спустился по Тернхилл-роуд к собственному дому «Молодого Лотона», сына покойного «Адвоката Лотона». Молодой Лотон унаследовал профессию отца, и был, как и его отец, самым преуспевающим стряпчим в городе (хотя ученые соперники считали его дураком), но обычай называть людей соответственно их профессии вымер вместе с конкой. Сэмюел застал молодого Лотона за завтраком и вскоре отправился с ним в его кабриолете к полицейскому участку, где их появление вызвало волнение в толпе, столь же многолюдной, сколь и на Площади св. Луки. Затем они вместе покатили в Хенбридж, чтобы неофициально ввести в курс дела адвоката; Сэмюел, не получивший разрешения присутствовать на первой стадии переговоров между стряпчим и адвокатом, покорился торжественности юридического этикета.

Все это показалось Сэмюелу игрой. Весь этот вздор насчет полиции, полицейских камер и разных формальностей казался ему лицемерным. Дело его кузена не похоже ни на какое другое, и хотя формальности, возможно, необходимы, нелепо делать вид, что оно похоже на какое-нибудь другое дело. В вопрос о том, чем оно отличается от других дел, Сэмюел глубоко не вникал. Он считал, что молодой Лотон слишком самонадеян, а Дэниел слишком робок в их беседах, и стремился показать собственной достойной манерой поведения, что, по его мнению, обе стороны еще не нашли для переговоров надлежащего тона. Он не мог понять поведения Дэниела, ибо у него не хватало воображения, чтобы представить себе, через что прошел Дэниел. В конце концов Дэниел не убийца, смерть его жены — результат несчастного случая, просто беда.

Но в переполненном и смрадном зале судебных заседаний, расположенном в Городской ратуше, Сэмюелу стало дурно. Как раз в этот день в Берсли находился полицейский судья. Он сидел в одиночестве, потому что ни один из мировых судей не пожелал занимать свое место, когда будет рассматриваться дело городского советника. Недавно назначенный полицейский судья был молодым человеком родом из южной части графства, и советник города Берсли значил для него не больше, чем мелкий торговец для светского денди. Он относился к достоинству и беспристрастности английского правосудия с юношеским горением и вел себя так, как будто вся ответственность за безопасность этой системы лежит на его плечах. Еще в Кембридже между ним и защитником из Хенбриджа произошла историческая ссора, и манера, с какой они обращались друг к другу, являла собой для плебеев пример сдержанной и совершенной вежливости. Молодой Лотон, учившийся в Оксфорде, в душе презирал их обоих, но, занявшись деятельностью адвоката-советника, он, бесспорно, потерял возможность совершенствовать искусство красноречия, что его весьма огорчало. Сия троица составляла аристократию местного суда; это знали они сами, это знал Сэмюел, это знали и чувствовали все. Защитник исполнял свои обязанности с безукоризненным рвением: он в надлежащих выражениях отозвался о характере Дэниела и его высоком положении в городе, но нельзя было не заметить, что и для него этот клиент — лишь мелкий торговец, обвиняемый в обычном убийстве. Полицейский судья, естественно, должен был показать, что перед законом все люди равны — городской советник и простой пьяница, и ему это удалось. Полицейский дал свои показания, а инспектор под присягой подтвердил, что именно сказал Дэниел Пови, когда ему предъявили обвинение. Слушание протекало так гладко и быстро, что походило на никчемную процедуру, к которой Дэниел касательства не имеет. Судья с успехом сумел создать впечатление, что для него убийство, совершенное городским советником на Площади св. Луки, — дело обычное. О том, чтобы отпустить обвиняемого на поруки, и речи быть не могло, и, поскольку у адвоката не было возможности предложить какое-либо основание для того, чтобы судья отправил дело на дополнительное расследование — и действительно такого основания не существовало, — Дэниела Пови привлекли к судебной ответственности и отправили в Стаффордский суд присяжных для судебного разбирательства. Полицейский судья немедленно перешел к рассмотрению сомнительного нарушения Фабричного законодательства крупной местной фирмой, производящей гончарные изделия. Молодой судья неправильно определил свое призвание. С его железным самообладанием, с его полным равнодушием к слабому роду человеческому, ему следовало бы стать главой ордена иезуитов.

Дэниела увели — сам идти он не мог, его тащили два полицейских без головных уборов. Сэмюел хотел заговорить с ним, но у него не хватало сил. Потом, когда Сэмюел стоял в подъезде ратуши, из коридора вышел Дэниел под охраной тех же двух полицейских, но уже надевших каски. Внизу, где кончалась широкая лестница, по которой обычно вечерами поднимались гости, чтобы потанцевать на балу по подписному листу, теснилась густая толпа, сдерживаемая другими полицейскими; позади толпы виднелась черная тюремная карета. Дэниела, показавшегося кузену похожим на Христа меж двух разбойников^{45}, торопливо провели мимо привилегированных бездельников, занявших места в коридоре, а потом вниз по широкой лестнице. По толпе прокатилась волна ропота. Нечесаные лентяи и праздношатающиеся в плисовых бриджах подпрыгивали, как тигры, а полицейские яростно отталкивали их назад. Дэниел и охрана с трудом проталкивались через толпу. Быстрее! Быстрее! Ибо арестант — фигура более неприкосновенная, чем даже сам мессия. За него несет ответственность закон! И Дэниел, словно по воле фокусника, исчез в темных недрах кареты. Громко и победоносно хлопнула дверца, щелкнул кнут. Толпу постигло разочарование. Можно было подумать, что эти люди жаждали крови Дэниела, а верные констебли спасли его от их домогательства.

Да, Сэмюелу было дурно. К горлу подступала тошнота.

Мимо прошли пожилой офицер полиции и пожилой священник англиканской церкви. Никогда раньше этот священник не разговаривал с отщепенцем Сэмюелом, но сейчас он заговорил с ним, сжав его руку.

— О, мистер Пови! — горестно воскликнул он.

— Бо… боюсь, это серьезно! — запинаясь, ответил Сэмюел. Ему очень не хотелось признавать, что это серьезно, но слова вырвались невольно.

Он взглянул на офицера полиции, надеясь услышать от него уверения, что это не серьезно, но офицер лишь вздернул короткий обросший подбородок и ничего не сказал. Священник качнул головой и стряхнул старческую слезу.

После еще одного разговора с молодым Лотоном Сэмюел, во имя Дэниела, сбросил маску прямодушного человека, с которым приключилась всего лишь неприятность и который решил со снисходительной гордостью потворствовать всем причудам закона и быть большим роялистом, чем сам король. Он понял, что с законом надо бороться его же оружием, что нельзя поступаться ни одним своим преимуществом и за любое преимущество нужно держаться из всех сил. Он искренне удивлялся самому себе, что мог раньше носить такую маску. Глаза его открылись, он увидел, как обстоят дела в действительности.

Он возвращался домой через Площадь, которая проявляла небывалый интерес к дому его кузена. Для того чтобы поглазеть на фасад этого дома, сюда начали съезжаться люди из Хенбриджа, Найпа, Лонгшо, Тернхилла и из деревень, таких, как Мурторн. Зеваки громко читали выпуск «Сигнала», в котором был напечатан полный отчет о том, что говорили друг другу полицейский судья и адвокат.

У себя в лавке он застал покупателей, столь погруженных в свои мелочные заботы, как если бы ничего не произошло. Он был поражен, его возмутило их бессердечие.

— Я очень занят, — резко ответил он одному из обратившихся к нему клиентов.

— Сэм, — тихо позвала его жена. Она стояла около кассы.

— Что такое? — Он был готов задавить все и вся, особенно навязчивую болтовню в лавке. Он решил, что жена намерена незамедлительно дать волю своему женскому любопытству.

— В нижней гостиной тебя ждет мистер Хантбеч, — сказала Констанция.

— Мистер Хантбеч?

— Да, из Лонгшо. — Она перешла на шепот. — Он кузен миссис Пови. Приехал, чтобы позаботиться о похоронах и прочем, о… ходе следствия, я полагаю.

Сэмюел ответил не сразу.

— Ах, так! Он приехал! — произнес он вызывающим тоном. — Ну что ж, я приму его. Если он желает встретиться со мной, я приму его.

В тот вечер Констанция узнала, с каким ожесточением он относится к памяти покойной, чьи пороки привели Дэниела Пови в стаффордскую тюрьму, а Дика в Пайрхиллский лазарет. В последующие дни он вновь и вновь рассказывал, какой отвратительный беспорядок он обнаружил в доме Дэниела. Он питал вражду ко всем ее родственникам, и когда после следствия, в ходе которого он дал полные негодования показания, ее похоронили, он вздохнул с гневным облегчением и сказал: «Наконец-то она убралась прочь». Он дал себе торжественную, как обет, клятву с этой минуты посвятить жизнь защите и спасению Дэниела. Он отдал всего себя выполнению этих обязательств, во вред своему здоровью и своим делам. Он не думал ни о чем, кроме предстоящего судебного процесса, на подготовку которого тратил деньги не считая. Лишь об этом он думал и говорил. Это дело полностью поглотило его. Шли недели, и он все больше верил в успех, все сильнее верил, что вернется с Дэниелом в Берсли после суда, одержав победу. Он был убежден, что «ничего такого» с Дэниелом случиться не может — слишком ясны обстоятельства, слишком неодолимо говорят они в пользу Дэниела.

Когда Бриндли, считавшийся лучшим булочником и кондитером после Дэниела, предложил заняться торговыми делами Дэниела, Сэмюел сначала пришел в ярость. Потом Констанция, адвокат и Дэниел (которого он посещал при каждой возможности) — все вместе — убедили его, что, если решение не будет принято безотлагательно, торговое заведение Дэниела пойдет прахом. Тогда он от имени Дэниела дал согласие на временный договор, соответственно которому Бриндли открывает его лавку и управляет ею на определенных условиях, пока, в конце января, Дэниел вновь не обретет свободу. Он не желал слушать печальных утверждений Дэниела, что ему вовсе не хочется, чтобы его видели в Берсли. Он с презрением отвергал их. Он яростно возражал, доказывал, что весь город охвачен сочувствием к Дэниелу, и так оно было на самом деле. Он стал ангелом-хранителем Дэниела, спасая кузена от охвативших его слабости и равнодушия. Он сам как бы перевоплотился в Дэниела.

Однажды утром ставень на лавке Дэниела был поднят, и Бриндли с самодовольным видом расхаживал под вывеской Дэниела Пови, надутый от важности. Торговля хлебом, пирожными и мукой восстановилась. Судя по всему, волны времени вздыбились и накрыли Дэниела и все, что ему принадлежало: жена его лежала в земле, сын, не способный стать на ноги, влачил жалкое существование в Пайрхилле, а он сам томился в темнице. Судя по всему, в повседневной суете Площадь забыла Дэниела. Но душа Сэмюела Пови его не забыла. Там, перед алтарем, воздвигнутым в честь мученика, со стойкой неколебимостью горел священный огонь новой религии. Седеющий Сэмюел обрел в свои зрелые годы вечную молодость апостола.

В то хмурое зимнее утро, когда Сэмюел отправлялся на страшный суд, Констанция не стала спрашивать его, какие он думает принять меры, чтобы оградить себя от капризов погоды. Она молча выбрала особую пару нижнего белья, и Сэмюел молча натянул на себя это особое белье, стоя в спальной у горящего камина, огонь в котором она неустанно поддерживала уже несколько дней. Затем он с придирчивой тщательностью надел свой лучший костюм. Не было произнесено ни слова. Не то чтобы между ними возникла отчужденность, но их отношения дошли до состояния лихорадочного возбуждения. Простуда терзала впалую грудь Сэмюела уже много недель, и никакие средства, изобретенные Констанцией, не помогали. Несомненно, несколько дней, проведенных в постели или хотя бы в комнате при постоянной температуре, способствовали бы выздоровлению. Однако Сэмюел не только не оставался в комнате, он не оставался в доме, и даже в Берсли. Свой раздирающий грудь кашель он возил с собой в холодных поездах, идущих на Стаффорд. Он не воспринимал голоса разума, он просто ни к чему не прислушивался, ибо находился в состоянии отрешенности. После Рождества наступил резкий перелом к худшему. Констанцию охватило отчаяние. Как-то ночью, когда Констанция, собравшись с силами, потребовала, чтобы он не выходил из дому, пока не выздоровеет, между ними разгорелась битва. В этой битве Констанция предстала изменившейся до неузнаваемости. Она умышленно впала в истерику, в ней не осталось и следа мягкости и нежности, она осыпала его ядовитыми упреками, она вопила, как настоящая фурия. Кажется почти невероятным, чтобы Констанция зашла столь далеко, но она поступила именно так. Всхлипывая, она обвиняла его в том, что кузен для него дороже, чем жена и сын, что его не беспокоит, не останется ли она вдовой из-за его упрямства. Под конец она истошно выкрикнула, что говорить с ним, все равно что головой биться об стену. Сэмюел отвечал тихо и холодно. Он заявил, что нечего ей выходить из себя, потому что он будет поступать так, как сочтет нужным. Это была совершенно невообразимая сцена, единственная во всей истории их совместной жизни. Констанция потерпела поражение. Она признала его, постепенно уняла рыдания и заговорила тоном побежденной. Она смиренно поцеловала его. Он ответил сдержанным поцелуем.

С тех пор она на собственном опыте узнала, сколько ужасного и унизительного страдания может принести упорство, когда приходится существовать рядом с ним. Она была совершенно уверена, что муж рискует жизнью, и не могла ничего сделать, она натолкнулась на главную черту его характера. Она поняла, что до поры до времени у нее в доме поселился сумасшедший, к которому нельзя подходить с обычными мерками. Непрерывное напряжение состарило ее. Беседы с Сирилом оставались для нее единственным источником отдохновения. Она говорила с ним откровенно, и слова «твой отец», «твой отец», звучавшие как жалоба, непрерывно слетали у нее с языка. Да, она изменилась до неузнаваемости. Часто, оставаясь одна, она плакала.

Однако она нередко забывала, что потерпела поражение. Она не имела представления, что значит вести войну благородно. Она вечно начинала все сызнова, стреляла во время перемирия и поэтому была чрезвычайно трудным противником. Сэмюел был вынужден, оставаясь твердым в главном вопросе, идти с ней на компромисс при разрешении менее важных проблем. Она тоже умела быть непреклонной, и когда губы складывались у нее особым образом, а глаза сверкали, он готов был надеть хоть сорок шарфов, если бы она приказала. Так что именно она предусмотрела все детали решающей поездки мужа в Стаффорд. Сэмюелу предстояло доехать до Найпа в экипаже, чтобы избежать невзгод, связанных с поездкой из Берсли по окружной дороге, и ожидания на холодных платформах. В Найпе ему надлежало сесть в экспресс и отправиться в путь первым классом.

В то утро, одеваясь при свете газа, он убедился, как тщательно она подготовила его отъезд. Завтрак был особым завтраком, и он должен был съесть его без остатка. Затем появился наемный экипаж, и он заметил, как Эми кладет в него горячие кирпичи. Констанция собственными руками надела ему галоши на башмаки, причем не потому, что было сыро, а потому, что резина хорошо сохраняет тепло. Затем она собственными руками обмотала ему шею шарфом и сунула под воротничок рубашки шерстяную фланельку. Собственными руками Констанция согрела его шерстяные перчатки и упаковала его в самое теплое пальто.

Потом Сэмюел заметил, что Сирил собирается выйти из дому.

— Куда это ты? — спросил он.

— Он едет с тобой до Найпа, — строго сказала Констанция. — Он посадит тебя в поезд и вернется домой в этом же экипаже.

Она оглушила его этим унизительным решением, свирепо глядя на него. Сирил посматривал на них обоих с притворной смелостью. Сэмюелу пришлось подчиниться.

Таким образом, в зимней мгле, ибо еще не рассвело, Сэмюел, в сопровождении сына, отправился на суд. Последним, что слышала Констанция, были раскаты ужасающего кашля, доносившиеся из экипажа.

Большую часть дня Констанция провела в лавке, в «углу мисс Инсал». Двадцать лет тому назад этот угол принадлежал ей. Но теперь он был отгорожен от остальной части прилавка не большими шляпными коробками в оберточной бумаге, а нарядной ширмой красного дерева с матовым стеклом, и внутри отгороженного пространства находились все приспособления, необходимые для деятельности мисс Инсал. Однако здесь по-прежнему было самое холодное место в лавке, о чем свидетельствовало состояние пальцев мисс Инсал. Констанция устроилась там не столько из необходимости наблюдать за лавкой, хотя и обещала Сэмюелу присматривать за ней, сколько из желания чем-то заняться, в чем-то принять участие. Мисс Инсал, чей трон оказался узурпированным, была вынуждена сесть у печки рядом с особами менее значительными; ей это было неприятно, что не замедлило отразиться на ее подчиненных.

День тянулся бесконечно. Приближалось время чаепития. Сирил должен был вот-вот вернуться из школы, как вдруг, ко всеобщему удивлению, появился мистер Кричлоу. Правда, его появление удивило мисс Инсал и остальных мастериц значительно меньше, чем Констанцию, ибо последнее время он от случая к случаю стал забегать во время чаепития, чтобы поболтать с мисс Инсал. Мистер Кричлоу никак не поддавался времени. Его высокая, тонкая фигура оставалась по-прежнему стройной. Черты лица не изменились. Он был седым еще много лет назад и больше поседеть не мог. На нем был длинный белый передник, а сверху толстый бушлат. В тонких, узловатых пальцах он держал газету «Сигнал».

Он явно не ожидал, что в углу окажется Констанция. Она шила.

— Ах, это вы! — произнес он своим неприятным, скрипучим голосом, даже не взглянув на мисс Инсал. Он пользовался репутацией самого грубого старика в Берсли. Но вообще-то в его манере держаться ощущалось скорее безразличие, чем грубость. Он как бы говорил: «Вам следует принимать меня таким, каков я есть. Может, я себялюбец, безжалостный, злобный и закоренелый, но тем, кому это не нравится, придется потерпеть. Мне все равно».

Он оперся локтем о верхушку ширмы и помахал «Сигналом».

— Мистер Кричлоу! — строго произнесла Констанция, она переняла от Сэмюела неприязнь к нему.

— Началось! — воскликнул он с тайным ликованием в голосе.

— Уже? — нетерпеливо отозвалась Констанция. — Уже есть в газете?

Ее гораздо больше беспокоило здоровье мужа, чем судебное дело по обвинению Дэниела Пови в убийстве, но, без сомнения, она проявляла к процессу огромный интерес. А сообщение о том, что суд начался, потрясло ее.

— Ай-яй-яй! — воскликнул мистер Кричлоу. — Вы, что ж, не слыхали, как газетчик орал только что на всю Площадь?

— Нет, — ответила Констанция. — Для нее газет не существовало. Ей и в голову не приходило хоть когда-нибудь развернуть газету. Свое любопытство (если таковое возникало) она всегда удовлетворяла без помощи всемогущей прессы. И даже в этот день у нее не возникло мысли, что стоило бы заглянуть в «Сигнал».

— Ай-яй-яй! — повторил мистер Кричлоу, — судя по всему, слушание началось в два часа или около того. — Его отвлекло шипение газового светильника, и он тщательно прикрутил его.

— Что там пишут?

— Пока ничего! — ответил мистер Кричлоу; и они прочли несколько коротких фраз, напечатанных под крупным заголовком, в которых описывалось официальное открытие судебного разбирательства по делу об убийстве Дэниелом Пови его жены.

— Некоторые тут говорили, — заметил он, сдвинув очки на лоб, — что суд присяжных изменит формулу обвинения или что-то в этом роде! — Он рассмеялся, как человек, с отвращением допускающий подобную нелепость. — Ох! — задумчиво добавил он, повернув голову, чтобы посмотреть, слушают ли его мастерицы. Они слушали. Не хватало еще требовать от них в такой день строгого соблюдения этикета, принятого в лавке.

За последнее время Констанция слышала многое о суде присяжных, но ничего не поняла, да и не пыталась понять.

— Я очень рада, что все началось так быстро, — сказала она, — то есть в некотором смысле, конечно! Я боялась, что Сэма задержат в Стаффорде на много дней. Как вы думаете, это долго продлится?

— Нет уж! — уверенно ответил мистер Кричлоу. — Нечего там тянуть.

Наступила тишина, ее нарушали лишь мастерицы, прокалывая ткань. Констанция предпочла бы не вести разговоров со стариком, но желание, чтоб ее утешили, чтоб заглушили ее страх, вынудило ее продолжить беседу, хотя она хорошо знала, что от него-то как раз можно меньше всего ждать моральной поддержки, если ему известно, что в такой поддержке нуждаются.

— Я уверена, что все будет в порядке! — тихо сказала она.

— Все будет в порядке! — радостно воскликнул он. — Все будет в порядке, только не для Дэна.

— Что вы хотите этим сказать? — с возмущением спросила она.

«Ничто, подумала она, не может вызвать сочувствия у этого человека, даже такая трагедия, как у Дэниела». Она очень сожалела, что заговорила с ним.

— Ну, так вот, — громко проговорил он, подчеркивая, что обращается не только к Констанции, но также и к девушкам, сидевшим вокруг печки. — Будьте спокойны, я уж слыхивал в нынешнем году некоторые умные доводы! Кое-кто говорил, что Дэн вовсе не собирался сотворить такое. Все может быть. Но уж если это причина, чтоб человека не повесить, тогда, значит, смертная казнь у нас отменяется. Он, видите ли, «вовсе не собирался!». Много их таких, которые «вовсе не собирались»! А еще мне толкуют, что она, мол, за мужчинами бегала и хозяйка была никудышная и больше пила, чем трезвая была. Мне это ни к чему. Если душить жену за то, что она много пьет, не подметает пол и не сушит белье — просто справедливое наказание, то Дэну ничего не угрожает. Но не думаю, что судья Линдли скажет такое присяжным. Я сам был присяжным у судьи Линдли, и не раз, и не представляю, чтоб он такое сказал! — Он помолчал, стоя с открытым ртом, и опять заговорил: — Ну, а эти вельможи с самим священником во главе, которые покатили в Стаффорд, чтобы поклясться на Библии, что Дэн пользуется преотличной репутацией, лучше бы поклялись, что Дэна в ту ночь не было дома или что он был у черта на куличках, тогда от их поездки был бы толк. А так сидели бы дома и не лезли не в свои дела. Видит Бог! Ведь Сэм хотел, чтоб я поехал!

Он опять рассмеялся, прямо в лицо потрясенным и возмущенным женщинам.

— Вы удивляете меня, мистер Кричлоу! Просто удивляете! — воскликнула Констанция.

А мастерицы поддержали ее нечленораздельными возгласами. Мисс Инсал встала и поворошила угли в печке. Все до единого, кто находился в лавке, были убеждены в том, что Дэниела Пови оправдают, и любое сомнение в таком исходе рассматривалось, как ужасное преступление. Вера, а не разум, породила эту убежденность, и споры, нисколько не нарушая ее, вызывали лишь раздражение.

— Вас, может, и удивляет! — радостно согласился Кричлоу. Он был весьма доволен.

Он направился было к выходу, когда в дверях появился Сирил.

— Добрый день, мистер Кричлоу, — с застенчивой вежливостью сказал Сирил.

Мистер Кричлоу уставился на мальчика, потом несколько раз качнул головой, как бы говоря: «Еще один дурак растет! Так одно поколение следует за другим!» На приветствие он не ответил и удалился.

Сирил бросился в уголок, где сидела мать, и, проходя мимо ступенек, ведущих в мастерскую, швырнул на них свою сумку. Сняв шапку, он поцеловал мать, а она холодными пальцами расстегнула на нем пальто.

— Зачем приходил этот Мафусаил? — спросил он.

— Тише! — мягко заметила ему Констанция. — Он пришел, чтобы сообщить мне, что суд начался.

— О, я уже знаю об этом. Один мальчик купил газету, и я заглянул в нее. Послушайте, мама, а про папу напишут в газете? — и потом совсем другим тоном: — Мама, а что у нас к чаю?

Когда мальчик насытился тем, что было к чаю, он стал не закрывая рта говорить о судебном процессе, проявляя к нему беспредельный интерес. Он не сел за уроки, сказав: — Ничего не выйдет, мама. Не могу. — Они вместе вернулись в лавку, и Сирил каждую минуту подходил к двери, чтобы не пропустить крика газетчика. Вскоре он решил, что мальчишки, вероятно, объявляют о специальном выпуске «Сигнала» около ратуши, предав забвению Площадь св. Луки. И несмотря на уговоры, он решил пойти туда и убедиться во всем лично. Он отправился без пальто, пообещав, что будет бежать бегом. Все в лавке пребывали в состоянии тревожного ожидания. Своим беспрерывным движением по лавке мальчик создал там крайне напряженную обстановку. Казалось, жители города страшатся новых известий, но вместе с тем страстно желают получить их. Констанция рисовала в своем воображении Стаффорд, которого никогда не видела, и зал суда, которого никогда не видела, и мужа и Дэниела на суде. И ждала.

Прибежал Сирил.

— Нет! — объявил он, еле переводя дыхание. — Ничего еще нет!

— Не простудись, ты разгорячился, — предостерегла его Констанция.

Но он стоял у двери и немного спустя вновь убежал.

Не успел он уйти, как послышался, сначала издалека, слабый и неясный, потом, приблизившись, громкий и отчетливый крик продавца «Сигнала».

— А вот и газета! — сказала ученица.

— Ш-ш-ш! — прошептала Констанция, прислушиваясь.

— Ш-ш-ш! — повторила мисс Инсал.

— Да, да, это газета! — сказала Констанция. — Мисс Инсал, пойдите и возьмите газету. Вот — полпенни.

Монета быстро перешла из одной руки в наперстке в другую. Мисс Инсал засеменила к двери.

Она вернулась, с торжественным видом неся газету, которую Констанция схватила дрожащими руками. Она сперва никак не могла найти нужное сообщение. Мисс Инсал указала на него и прочла: «Заключительная речь судьи» — Ниже, ниже! — «После совещания, длившегося тридцать минут, совет присяжных вынес вердикт о виновности подсудимого в убийстве, присовокупив рекомендацию о помиловании. Судья надел черную шапочку^{46} и провозгласил смертный приговор, добавив, что передаст рекомендацию в надлежащее место».

Вернулся Сирил.

— Нет еще! — начал он, но увидел на прилавке газету и сразу упал духом.

После закрытия лавки Констанция и Сирил долго сидели в нижней гостиной в ожидании хозяина дома. Констанция испытывала безысходное отчаяние. Вокруг себя она видела одну лишь смерть. Ее мучила мысль: беда никогда не приходит одна. Почему Сэмюел еще не вернулся? Она приготовила к его приезду все, что только могло подсказать ей воображение: еду, лекарства, согревающие средства. Эми не разрешили лечь спать — вдруг в ней возникнет нужда. Констанция даже не заикалась о том, чтобы Сирил отправился в постель. Часы на камине отсчитывали тяжкие, грозные минуты, и наконец, осталось всего пять минут, они пройдут, и Констанция вовсе уж не будет знать, как ей поступить.

Было двадцать пять минут двенадцатого. Если в половине двенадцатого Сэмюел не появится, значит, сегодня он не приедет, разве только последний поезд из Стаффорда прибудет с немыслимым опозданием.

Звук подъезжающего экипажа! Затих! Мать и сын вскочили.

Да, это был Сэмюел! Она вновь узрела его. Моральное и физическое состояние мужа привело ее в ужас. Его рослый, крепкий сын и Эми помогли ему подняться по лестнице. «Спустится ли он еще когда-нибудь по этой лестнице?» — такая мысль пронзила сердце Констанции. Боль мгновенно прошла, но нанесла рану ее здравому смыслу, который обычно противился истерическим страхам и даже немного их презирал. Когда она, задыхаясь под собственным весом, поднялась по лестнице, ей понадобилась огромная сила воли, чтобы обрести свойственную ей приятную веселость; ей казалось, что со всех сторон к ней подбираются ужасные беды.

Может быть, послать за доктором? Нет. Это было бы уступкой паническому настроению. Она сама отлично знала, что происходит с Сэмюелом: у него сильнейший, запущенный кашель, и ничего более. Она частенько говорила своим собеседникам: «По-настоящему он никогда не болеет». И все же, каким слабым и хрупким он выглядел, когда она укладывала его в постель и поила горячим молоком с сахаром и вином! Он был так измучен, что даже не сказал ничего о суде.

«Если завтра ему не полегчает, я все-таки пошлю за доктором!» — молча решила она. Она поклялась себе, что, если он попытается встать, она удержит его в постели силой.

На следующее утро она встала довольная и гордая тем, что не поддалась страху, — ему стало просто до удивления лучше. Ночью он крепко спал, да и ей удалось немного поспать. Правда, Дэниел приговорен к смерти! Но оставив Дэниела на произвол судьбы, она почувствовала, что сердце ее полнится радостью. Как нелепо было спрашивать себя, «спустится ли он еще когда-нибудь по этой лестнице».

Из заброшенной в то утро лавки ей сообщили, что к мистеру Пови пришел мистер Лотон. Сэмюел собрался было встать, но она запретила ему, да еще таким тоном, каким говорит женщина, когда становится опасной, и Сэмюел проявил благоразумие. Он сказал, что мистера Лотона надо пригласить наверх. Она оглядела спальную. Все было на месте, в полном соответствии с ее представлением о комнате больного. Она согласилась впустить сюда человека другого круга и, пробыв здесь положенные минуты, оставила их вдвоем. Визит молодого Лотона наглядно подтверждал значительность Сэмюела и обсуждаемого ими дела. Столь торжественное событие требовало соблюдения этикета, а этикет гласил: жена должна покинуть общество мужа, когда ему предстоит заняться делами, выходящими за пределы ее компетенции.

Во время этой встречи возникла идея направить прошение министру внутренних дел, и еще до захода солнца она облетела весь город, все Пять Городов, и появилась в «Сигнале». «Сигнал» назвал Дэниела Пови «обреченным человеком». Это выражение заставило весь округ с возмущением требовать отсрочки приведения смертного приговора в исполнение. Округ вдруг осознал, что городской советник, видная фигура, честный коммерсант с незапятнанной репутацией, сидит взаперти в одиночной камере и ждет, когда его повесят. Округ решил, что этого быть не может и не должно. Как же так! Ведь Дэн Пови был одно время председателем Городского общества по борьбе с преступниками, этой ассоциации, члены которой ежегодно встречались за пиршественным столом, в шутку называя друг друга «преступниками»! Невероятно, чудовищно, чтобы экс-председатель «Преступников» оказался злодеем, приговоренным к смерти!

В общем, бояться нечего. Ни один министр внутренних дел не посмеет пойти против рекомендации суда присяжных и волеизъявления всего округа. Кроме того, племянник министра внутренних дел был членом парламента от Найпа. Вердикт присяжных о виновности был, безусловно, неизбежен. Теперь это признавали все. Даже Сэмюел и самые ярые сторонники Дэниела Пови признавали это. Они высказывались так, будто все время предвидели подобный исход, хотя лишь накануне утверждали обратное. Без колебаний или стыда они вдруг изменили свою точку зрения. Как это часто бывает, здание слепой веры рухнуло под натиском реальной действительности, а извращенные, не свойственные англичанам взгляды, которые, будь они изложены на сутки раньше, привели бы к изгнанию их носителя из общества, теперь внезапно оказались просто банальными убеждениями Площади и рынка.

Подать прошение нужно было немедленно, потому что в распоряжении осужденного оставалось всего три воскресенья. Но задержка произошла уже в самом начале, ибо ни молодой Лотон, ни его коллеги не имели представления, по какой форме принято писать прошения об отсрочке приведения в исполнение смертного приговора на имя министра внутренних дел. Никто не помнил, чтобы в этом округе когда-нибудь было написано подобное прошение. Сначала молодому Лотону нигде, ни в Пяти Городах, ни в других округах, не удавалось взглянуть на такое прошение или получить его на руки. Несомненно, такая форма должна существовать, и, несомненно, применить нужно только эту форму. Ни у кого не хватало смелости предложить, чтобы молодой Лотон начал прошение словами: «Благороднейшему маркизу Вельвину, кавалеру ордена Бани. Да будет благоугодно Вашей Светлости…» и завершил его словами: «Ваши просители будут вечно молиться за Вас!», а между этими фразами вставил бы просьбу об отсрочке приведения в исполнение смертного приговора с указанием мотивов. Нет! Нужно непременно найти форму, освященную традицией. И после того как Дэниел на полтора дня приблизился к своему концу, ее нашли. У адвоката из Эника оказался образец прошения, в ответ на которое убийце из Нортумберленда смертную казнь заменили двадцатью годами каторжных работ. Главные инициаторы обращения к министру уверовали, что Дэниел почти спасен. Были напечатаны сотни бланков для подписей, потом эти бланки разложили на прилавках всех крупных торговых заведений не только в Берсли, но и в других городах. Их можно было также найти в редакции «Сигнала», в комнатах ожидания на вокзалах и в различных читальных залах, а во второе воскресенье, предоставленное Дэниелу, они были выставлены на папертях англиканских и неангликанских храмов и часовен. Церковные старосты и служители приходили к Сэмюелу и с тупым однообразием задавали один и тот же вопрос: «А как насчет перьев и чернил, сэр?» У этих должностных лиц был такой вид, как будто они бесстрашно нарушают вековую традицию во имя того, чтобы совершить благодеяние.

Здоровье Сэмюела постепенно восстанавливалось. Кашель стал слабее, а аппетит улучшился. Констанция разрешила ему расположиться в гостиной, где камин давал особенно много тепла. Отсюда, сидя в старом зимнем пальто, он руководил великим сражением за петицию, которое ширилось с каждым днем. Сэмюел мечтал собрать двадцать тысяч подписей. На каждом листе помещалось двадцать подписей, и он несколько раз в день пересчитывал эти листы; однажды бланков не хватило, и Констанции пришлось лично посетить печатников, чтобы заказать дополнительные экземпляры. Беззаботность типографщиков привела Сэмюела в неистовство. Он пообещал Сирилу по шесть пенсов за каждый заполненный подписями лист, который ему удастся получить. Сначала Сирил стеснялся собирать подписи, но отец пристыдил его, и через несколько часов Сирил превратился в настойчивого сборщика. Однажды он не пошел в школу и целый день занимался сбором подписей. Он уже заработал пятнадцать шиллингов, причем совершенно честно, если не считать того, что нашел себе компаньона, который подделал две-три подписи, не указав адреса в конце последней страницы, и получил щедрое вознаграждение в шесть пенсов, то есть плату за целый лист.

Когда Сэмюел получил тысячу листов с двадцатью тысячами подписей, он возжелал добиться двадцати пяти тысяч. Он также объявил, что твердо намерен сопровождать молодого Лотона с прошением в Лондон. Таким образом, это прошение оказалось одним из самых примечательных прошений современности. Во всяком случае, такое определение дал ему «Сигнал». «Сигнал» ежедневно помещал на своих страницах отчет об успехах в сборе подписей, успехи были поразительными. На некоторых улицах прошение подписали все домовладельцы. Первые листы были оставлены для подписей членов парламента, священнослужителей, гражданских сановников, мировых судей и т. п. Эти листы были великодушно заполнены. Первым свою подпись поставил пожилой священник англиканской церкви в Берсли, после него, как и положено, — мэр Берсли, а потом — разные члены парламента.

Из гостиной вышел Сэмюел. Он пошел в нижнюю гостиную, а потом в лавку, но ничего худого не воспоследовало. Кашель у него не совсем, но почти прекратился. Погода стояла для этого времени года удивительно теплая. Он повторил, что должен ехать с петицией в Лондон, и поехал. Констанции не удалось найти веских доводов для возражений. Она тоже была несколько увлечена историей с прошением, которое весило значительно более ста фунтов. В Лондоне была своевременно получена венчающая документ подпись члена парламента от Найпа, и единственным разочарованием для Сэмюела послужило то, что до задуманных двадцати пяти тысяч подписей не хватало нескольких десятков. Их можно было бы получить, если бы столь настоятельно не торопило время. Сэмюел вернулся из Лондона знаменитым, уверенным в себе человеком, но кашель у него вновь усилился.

Его убежденность в силе общественного мнения и в присущей правосудию справедливости могла бы оказаться уместной, если бы тогдашний министр внутренних дел не был одним из пресловутых человеколюбивых должностных лиц. В правящих кругах маркиз Вельвин славился своими человеколюбивыми побуждениями, которые вели постоянную борьбу с его чувством долга. К сожалению, чувство долга, которое он унаследовал от многих поколений своих предков, почти при всех стычках оказывало разрушающее действие на его человеколюбивые побуждения. Говорили, что впоследствии он ужасно страдает. Страдали и другие, ибо не было известно ни одного случая, когда он рекомендовал бы отменить наказание розгами. Некоторые смертные приговоры он заменил другими наказаниями, но в отношении Дэниела Пови он этого не сделал. Он не мог допустить, чтобы на него оказала влияние волна народных чувств, а тем более — подпись его племянника. Он подверг это дело, как и все другие, терпеливому, беспристрастному изучению. Он провел ночь без сна, пытаясь найти основания для того, чтобы уступить своим человеколюбивым побуждениям, но безуспешно. Как отметил судья Линдли в своем конфиденциальном сообщении, единственными аргументами в пользу Дэниела были всеобщее возбуждение и его прежняя превосходная репутация, но эти аргументы несостоятельны. Общее возбуждение — аргумент совершенно непригодный, а прежняя превосходная репутация как аргумент может лишь вызвать недоумение, поскольку к делу никакого касательства не имеет. Так что еще раз человеколюбивые побуждения маркиза потерпели поражение, и он ужасно страдал.

В воскресенье утром Констанция и Сирил стояли рядом у окна большой спальной: накануне «Сигнал» опубликовал меню последнего завтрака Дэниела Пови и точные сведения об установленной для него палачом длине веревки. На мальчике был его лучший костюм, но одежда Констанции отнюдь не выглядела нарядной. На старое, ставшее ей тесным платье она надела большой передник. Лицо у нее было бледное, вид — больной.

— Ой, мама! — внезапно воскликнул Сирил. — Слышите? По-моему, играет оркестр.

Она остановила его безмолвным движением губ, и они оба с беспокойством взглянули на кровать, откуда не доносилось ни звука, при этом Сирил жестом извинился за то, что забыл о необходимости соблюдать тишину.

Звуки оркестра, двигавшегося в направлении церкви св. Луки, доносились с Кинг-стрит. Казалось, они надолго задержались где-то вдалеке, но потом приблизились, стали громче, и городской оркестр Берсли, награжденный серебряным призом, прошел мимо окна торжественным шагом под звуки траурного марша из «Саула» Генделя. Под влиянием этого реквиема, исполненного своей особой красоты, связанного с тягостными традициями, из глаз Констанции потекли слезы, и она рухнула на стул. Хотя щеки у трубачей были надуты, хотя барабанщику приходилось выставлять живот и отклоняться назад, чтобы не наткнуться на свой барабан, поступь оркестра оставалась величественной. От дроби барабана, заполняющей паузы в игре оркестра, сердце щемила тоска, но тоска возвышенная, и погребальная мелодия, казалось, сплетала пурпурную пелену, предохраняющую от всего дурного.

Не все музыканты были в черном, но все прикрепили на рукав креп и повязали крепом свои инструменты. К шляпам были приколоты карточки с траурной каймой. Сирил держал в руках одну из таких карточек. Она гласила:

Вслед за оркестром шел с обнаженной головой пожилой приходский священник англиканской церкви в стихаре, надетом поверх пальто; его редкие седые волосы растрепал легкий ветерок, резвившийся в нежарких лучах солнца; скрестив руки, он прижимал к себе книгу с золотым обрезом. За ним следовали второй священник, церковные старосты и их помощники. А за ними, тяжело ступая по черной грязи и извиваясь, тянулась процессия, которой, казалось, нет конца, состоявшая из огромного множества лиц мужеского пола; все они были в трауре, и у всех, кроме господ более аристократического происхождения, к шляпам были приколоты траурные карточки. Фланеры, женщины и дети сгрудились на просыхающих тротуарах, а в окне, как раз напротив Констанции, красовались лица всех членов семьи хозяина «Солнечных погребов». В большой пивной зале буфетчик вытянул шею над деревянной перегородкой, которая обеспечивала посетителям покой и уединение. Процессия двигалась нескончаемой вереницей, то поднимаясь на вал Кинг-стрит, то исчезая за углом Площади св. Луки; время от времени мелькали священник англиканской церкви, пастор-диссентер, городской глашатай, кучка штейгеров или несколько стрелков добровольческого стрелкового корпуса. По мере удлинения процессии увеличивалась толпа зрителей. Потом послышались звуки другого оркестра, исполнявшего тот же марш из «Саула». Первый оркестр уже добрался до верхней части Площади, и на Кинг-стрит его почти не было слышно. Искристое сверкание траурных карточек, приколотых к шляпам, создавало на солнце причудливый образ невероятной серебристой змеи, плутающей по городу. Хвост змеи показался лишь через три четверти часа, к нему прилипла толпа чумазых мальчишек, заполнившая всю улицу.

— Я подойду к окну гостиной, мама, — сказал Сирил.

Она кивнула головой и на цыпочках вышла из спальной.

Площадь св. Луки превратилась в море шляп и траурных карточек. Большинство обитателей Площади вывесило приспущенные флаги, приспущенный флаг развевался и над находившейся в отдалении ратушей. Во всех окнах стояли зрители. В верхней части Площади оба оркестра соединились, а позади них на платформе, принадлежавшей Северной стаффордширской железной дороге, стоял одетый в белое священник англиканской Церкви и несколько фигур в черном. Священник говорил, но его слабый голос был слышен лишь тем, кто стоял близ платформы.

Таков был бурный протест Берсли против жестокой, по мнению города, несправедливости. Казнь Дэниела Пови вызвала в городе самое искреннее негодование. Эта казнь явилась не только выражением несправедливости, но и оскорблением, унизительной пощечиной. И самым худшим оказалось то, что вся остальная страна не проявила сочувственного отношения к этой истории. Более того, некоторые лондонские газеты, мимоходом освещая это событие, осудили нравственный облик и поведение Пяти Городов, заявив, что округ нарушил Десять заповедей. Это привело жителей Берсли в состояние ярости и способствовало бурному взрыву чувств, достигшему высшей точки на Площади св. Луки, которую заполнили люди с траурными карточками на шляпах. Вряд ли демонстрацию организовали заранее, она возникла стихийно в молитвенных домах и некоторых клубах. Демонстрация оказалась чрезвычайно успешной. На Площади находилось семь или восемь тысяч людей; досадно, что на это зрелище не удалось взглянуть всей Англии. После казни слона не произошло ничего, что так сильно потрясло бы Берсли. У Констанции, которая вскоре перешла из спальной в гостиную, мелькнула мысль, что смерть и похороны почтенного деда Сирила, хотя и были примечательным событием, не вызвали и десятой доли того волнения, какое она наблюдала сейчас. Но ведь Джон Бейнс никого не убивал.

Все ощутили, что священник говорит слишком долго. Но, в конце концов, он завершил свою речь. Оркестры исполнили славословие^{47}, и огромные толпы людей стали растекаться по восьми улицам, расходившимся от Площади. В это время часы пробили один удар, и с обычной замечательной точностью открылись трактиры. Добропорядочные горожане, естественно, не обращали внимания на трактиры и торопились домой, не поспевая к обеду. Но в городе, где живет более тридцати тысяч душ, всегда хватает шалопаев, чтобы заполнить трактиры под влиянием возбуждения, вызванного ритуальными церемониями. Констанции был виден пивной зал Погребов, до отказа набитый особами, которые не обладали идеальным чувством благопристойности. Буфетчику, хозяину и членам его семьи с огромным трудом удавалось утолить жажду, вызванную похоронами. Констанция во время легкого обеда в спальной стала невольной свидетельницей этой оргии. Особенно бросался в глаза стоявший у прилавка музыкант из оркестра со своим серебряным инструментом. Без пяти минут три Погреба изрыгнули толпу кутил, которые двигались по тротуару, как по канату, среди них был и музыкант со своим серебряным инструментом, кое-как засунутым в чехол из зеленой саржи. Он приобрел устойчивость, лишь оказавшись в канаве. Никто не обратил бы на это особого внимания, если бы он не был музыкантом. Буфетчик и хозяин вытолкали пьянчугу на улицу и заперли дверь на засов (до шести часов) как раз тогда, когда мимо проходил полицейский. Это был первый полицейский, показавшийся в тот день на улице. По слухам, подобные же сцены происходили и у дверей других питейных заведений. Благоразумных людей это очень огорчило.

Когда препирательство между полицейским и музыкантом, валявшимся в канаве, достигло апогея, Сэмюел Пови стал проявлять признаки беспокойства, но, поскольку он почти не шевелился, когда играли оркестры, встревожили его, по-видимому, не крики пьяницы.

На подготовку великого шествия он обратил весьма мало внимания. Пламя, пылавшее у него в душе в связи с делом Дэниела Пови, казалось, разгорелось в день накануне казни, а потом погасло. В канун казни он отправился в Стаффорд, чтобы, имея на то разрешение начальника тюрьмы, в последний раз увидеться со своим кузеном. Его состояние тогда было, несомненно, близким к маниакальному. Широко распространенное выражение «помешанный» не раз вспыхивало в мозгу Констанции, когда она думала о душевном состоянии мужа, но она старалась выкинуть его из головы, оно было очень грубым, особенно учитывая все обстоятельства. Она лишь допускала, что вся эта история «подействовала ему на нервы». Ошеломляющим доказательством странности его состояния послужило его предложение взять с собой Сирила, чтобы мальчик свиделся с обреченным человеком. Он пожелал, чтобы Сирил повидал Дэниела; он сурово заявил, что, по его мнению, Сирил должен посетить его. Предложение было чудовищным, необъяснимым, или же объяснимым только тем, что его рассудок если не помутился, то, во всяком случае, временно нарушился. Констанция категорически возражала, и поскольку он ослаб во всех отношениях, победа осталась за ней. Что касается Сирила, то в нем шла борьба между страхом и любопытством. Вообще же, Сирил, возможно, сожалел, что не сможет рассказать в школе, как он беседовал с самым знаменитым убийцей века накануне его казни.

Сэмюел вернулся из Стаффорда в совершенно истерическом состоянии. Его рассказ о происшедшем, который он вел чрезвычайно громким голосом, звучал весьма нелепо, хотя и трогательно, и явно искажал истину из-за ошибок памяти. Когда он перешел к рассказу о появлении Дика Пови, который все еще находился в лазарете и которого по такому случаю привезли в Стаффорд и доставили в тюрьму, он безутешно разрыдался. Видеть его муки было совершенно невыносимо.

Кашель у него опять утих, но он по собственному желанию лег в постель. А на следующий день, то есть в день казни, он оставался в постели и после обеда. Вечером англиканский священник пригласил его к себе, чтобы обсудить предполагаемое шествие. На другой день, в субботу, он сказал, что останется лежать в постели. Холодные ливни затопляли город, и после вечернего визита к священнику кашель у него резко усилился, но Констанция не испытывала опасений за него — самая тяжелая часть зимы миновала и нечего было толкать его на проявление неучтивости. Она спокойно уверяла себя, что ему следует лежать в постели, сколько захочется, что он должен как можно дольше отдыхать после тех физических и душевных страданий, кои выпали на его долю. Кашель стал резким и сухим, но не таким мучительным, как раньше, лицо горело, было сумрачным и унылым; его слегка знобило, пульс и дыхание были учащенными — все это свидетельствовало, что простуда возобновилась. Он провел ночь без сна, лишь изредка ненадолго погружаясь в дремоту, во время которой что-то говорил. На рассвете он поел горячего, спросил, какой сегодня день недели, нахмурился и, по-видимому, сразу уснул. В одиннадцать часов он отказался от еды, дремал с краткими перерывами все время, пока шла демонстрация и ее полный разнузданности финал.

Констанция, приготовив ему еду, подошла к постели и наклонилась над ним. Лихорадка несколько усилилась, дыхание участилось, губы покрылись мелкими лиловыми бугорками. Когда она заговорила о еде, он с отвращением слабо покачал головой. Именно из-за его упорного нежелания поесть она впервые ощутила серьезное беспокойство. Ей в душу закралось неприятное подозрение: не случилось ли с ним что-нибудь страшное?

Что-то, трудно сказать, что именно, заставило ее наклониться пониже и приложить ухо к его груди… Она услышала, как в этой таинственной клетке быстро следуют друг за другом слабые сухие, хрустящие звуки, подобные тем, какие бывают, когда потрешь над ухом прядку волос. Хрустящий хрип прекратился, затем возобновился, и она заметила, что он появляется при вдохе. Сэмюел закашлялся, и эти звуки усилились; лицо его исказила гримаса боли, и он приложил руку к боку.

— Бок болит! — с трудом прошептал он.

Констанция зашла в гостиную, где Сирил что-то рисовал.

— Сирил, — сказала она, — сходи к доктору Гарропу и попроси его немедленно прийти. Если его нет, пусть придет его новый коллега.

— К папе?

— Да.

— А что случилось?

— Пожалуйста, делай, что я сказала, — резко ответила Констанция и добавила. — Не знаю, что случилось. Может быть, ничего. Но мне как-то неспокойно.

Почтенный доктор Гарроп произнес слова «воспаление легких». У Сэмюела оказалось острое двустороннее воспаление легких. В течение трех самых суровых месяцев этого года ему удалось избегнуть опасностей, грозящих человеку с впалой грудью и хроническим кашлем, который не обращает внимания ни на свое здоровье, ни на погоду. Но прогулка к священнику, жившему в пятистах ярдах от них, переполнила чашу. Дом священника находился столь близко от лавки, что Сэмюел не стал кутаться так тщательно, как для поездки в Стаффорд. Он остался в живых после кризиса, но скончался от осложнения, вызванного тем, что сердце не справилось со своей работой — как следует гнать кровь. Нечаянная смерть, которую после пресловутого бурного шествия почти никто не заметил! Кроме того, Сэмюел Пови никогда не производил особого впечатления на жителей своего города. Он был лишен индивидуальности. Он не обладал значительностью. Я часто посмеивался над Сэмюелом Пови. Но он мне нравился, и я уважал его. Он был очень честным человеком. Мне всегда было приятно думать, что в конце жизни судьба обратила к нему свой лик и открыла людям тот источник величия, который таится в каждой душе без исключения. Он взял на себя дело защиты, проиграл его и из-за него умер.

Констанция в одиночестве стояла у накрытого стола в нижней гостиной, кого-то ожидая. Траура на ней не было; после смерти отца они с матерью обсуждали разные неприятные стороны траура; мать носила траур неохотно и лишь потому, что страшилась несколько устаревшего общественного мнения. Констанция тогда решительно, с юношеской горячностью сказала: «Если я когда-нибудь останусь вдовой, то траура не надену», а миссис Бейнс ответила: «Надеюсь, детка, тебя это минует». С тех пор прошло двадцать лет, но Констанция помнила все совершенно отчетливо. И вот теперь она — вдова! Какой странной и беспокойной оказалась жизнь! Она сдержала свое слово, правда, не так решительно, не без колебаний, ибо, хотя времена изменились, Берсли все же оставался самим собой, но сдержала.

Был первый понедельник после похорон Сэмюела. Жизнь в доме возобновилась, но на том новом уровне, на каком ей предстояло продолжаться в дальнейшем. Констанция надела к чаю черное шелковое платье и приколола оставшуюся от матери брошь из черного янтаря. Руки, которые она только что тщательно вымыла, казались ей грязными, погрубевшими от целого дня возни с разным скарбом. Она «перебирала» вещи Сэмюела и свои и раскладывала их по-новому. Удивительно, как мало вещей скопилось у человека за полстолетия. Вся его одежда уместилась в двух длинных и одном коротком ящиках. У него был удивительно малый запас предметов мужского туалета, а также — белья, потому что он, как правило, брал из лавки все, что ему требовалось, и никогда не интересовался дальнейшей судьбой этих вещей. У него не было драгоценностей, если не считать золотых запонок, кольца для галстука и обручального кольца, которое сошло с ним в могилу. Однажды, когда Констанция предложила ему взять золотые часы и цепочку ее отца, он вежливо отказался, сказав, что предпочитает свои — серебряные часы (на черном шнурке), которые ходят очень точно; впоследствии он посоветовал ей сохранить золотые часы и цепочку для Сирила до его совершеннолетия. Кроме этих мелочей, полупустого ящичка сигар и пары очков после него не осталось никакого личного имущества. Некоторые мужчины оставляют после себя кучу вещей, разгребать и распределять которые приходится в течение многих месяцев. Но у Сэмюела отсутствовало маниакальное чувство собственности. Констанция сложила его одежду в коробку, с тем чтобы постепенно раздать ее (все, кроме пальто и носовых платков, которые могли пригодиться Сирилу), заперла на ключ часы на черном шнурке, очки и кольцо для галстука, отдала Сирилу золотые запонки; потом забралась на стул и спрятала на шкафу ящичек сигар; от Сэмюела почти не осталось и следа!

В соответствии с его желанием, похороны прошли, насколько это возможно, просто и неофициально. Прибыли и отбыли два дальних родственника, которых Констанция почти не знала и которые, вероятно, больше ни разу не приедут, пока не умрет она сама. И вот — дело было сделано! Быстрота, с какой прошли похороны, удовлетворила бы даже Сэмюела, сильнейшее чувство собственного достоинства которого было надежно спрятано за такой внешней преградой, что никто не мог полностью уловить его. Даже Констанции не было известно истинное мнение Сэмюела о самом себе. Констанция знала, что у него есть странные черты, что больше всего ему недостает внешней представительности. Даже в гробу, где большинство людей выглядят, несмотря ни на что, достойно, он не производил должного впечатления со своей причудливой седой бородкой, упорно задиравшейся кверху.

Его образ в гробу, когда на жалкую бородку опускалась крышка, там, на кладбище, что в конце Кинг-стрит, часто вставал пред внутренним взором вдовы, как нечто неправдоподобное и даже фантасмагорическое. Ей приходилось повторять себе: «Да, он там на самом деле! Вот почему я испытываю такое странное чувство». Он представал перед ней печальным и задумчивым, но не величественным. И все же она была искренне убеждена, что не было на свете другого мужа, столь честного, столь справедливого, столь надежного, столь доброго, как Сэмюел. Каким он был совестливым! Как старался всегда быть к ней милосердным! Все двадцать лет, вспоминала она, он непрерывно прилагал усилия, чтобы вести себя по отношению к ней, как положено. Она припоминала много случаев, когда он явно сдерживал себя, стремясь подавить свойственную ему холодную резкость и угрюмость, дабы выказать ей подобающее жене уважение. Каким он был верным и преданным! Она могла во всем положиться на него! Насколько он был лучше нее (подумала она с должной скромностью)!

Его смерть отняла часть ее самой. Но она перенесла ее стойко. Горе не согнуло ее. Она не предавалась мысли, что жизнь ее кончена, наоборот, она упорно отодвигала ее от себя, сосредоточив все помыслы на Сириле. Она не потворствовала расслабляющей неге страдания. Сразу же после тяжелой утраты она решила, что ее предназначение — терпеть удары судьбы. Она потеряла отца и мать, а теперь и мужа. Ее жизнь, казалось, изобилует потерями. Но вскоре здравый смысл стал подсказывать ей, что большинство людей теряет родителей, что в конце всякого брака должны появиться вдовец или вдова и что жизнь любого человека изобилует потерями. Разве не на ее долю выпало счастливое супружество, длившееся почти двадцать один год? (Как промелькнули эти годы!) Внезапное воспоминание о том, сколь наивно они воспринимали жизнь, когда поженились, вызвало у нее слезы. А какой мудрой и многоопытной стала она теперь! И разве нет у нее Сирила? По сравнению со многими женщинами она просто счастливица.

Одним из самых тяжких испытаний для нее было исчезновение Софьи. Но умри Софья, было бы еще хуже, значит, то испытание не столь уж страшно, ведь можно надеяться, что Софья еще вернется из небытия. Удар, нанесенный побегом Софьи, казался тогда и много позже беспримерным, он как бы отделил стеной позора семью Бейнсов от всех остальных. Но в свои сорок три года Констанция уже знала, что подобные происшествия иногда не обходят стороной и другие семьи, и нередко удивительные последствия этих событий становятся им известны. Часто думая о Софье, она страстно и неизменно на что-то надеялась.

Она взглянула на часы, и ее охватило волнение: а вдруг Сирил в этот первый день, начинающий их новую жизнь вдвоем, нарушил свое обещание. Но в ту же минуту он ворвался в комнату, как интервент, по пути опустошивший лавку.

— Я не опоздал, мамочка! Я не опоздал! — с гордостью воскликнул он.

Она ласково улыбнулась, своим появлением он подарил ей счастье, утешение и исцеление. Он не подозревал, что в этой хорошо знакомой, грузной фигуре, стоявшей перед ним, таится чувствительная, трепетная душа, которая исступленно хватается за него, как за единственное реальное создание во всей вселенной. Он не понимал, что эта вечерняя трапеза, в которой он неспешно участвовал после того, как школа отпустила его к матери, должна была знаменовать собой их тесный союз, а также служить доказательством того, что они «друг для друга — все»; его же занимала только еда, как будто в доме ничего не стряслось.

Однако он смутно ощутил, что создавшаяся обстановка требует чего-то необычного, и поэтому постарался проявить перед матерью все свое мальчишеское обаяние, а она подумала: «какой он хороший». Будущего он не боялся и был в нем уверен, потому что под ее обычной маской здравомыслия и беспристрастности сумел разглядеть явное желание во всем ему потакать.

После чая она с сожалением оставила его за приготовлением уроков, чтобы пойти в лавку. Судьба лавки стала серьезной проблемой, требующей разрешения. Что ей делать с лавкой? Продолжать дело или продать лавку? Благодаря наследству от отца и тетки и двадцатилетней экономии, она располагала достаточными средствами. Она была по-настоящему богатой, во всяком случае, по меркам Площади; нет, пожалуй, и вообще весьма богатой! Поэтому у нее не было материальной необходимости держать лавку. Кроме того, держать лавку означало бы лично управлять ею и нести за нее бремя ответственности, что совершенно противоречило ее бездеятельному складу характера. С другой стороны, продать лавку означало бы прервать все связи и оставить дом, что тоже было для нее неприемлемо. Молодой Лотон, хотя его не спрашивали, посоветовал ей продать лавку. Но ей продавать не хотелось. Ей хотелось невозможного: чтоб дела в будущем шли так же, как в прошлом, и чтобы смерть Сэмюела не сказалась ни на чем, кроме ее сердца.

Не следует забывать, сколь неоценимыми качествами обладала мисс Инсал. Констанция прекрасно разбиралась в деятельности одной половины лавки, а мисс Инсал — в деятельности обеих половин, да еще и в финансовых вопросах. Мисс Инсал могла бы с успехом, если не с блеском, управлять всем заведением, чем она в настоящее время и занималась. Однако Констанция в этом отношении завидовала мисс Инсал, она сознавала, что питает легкую неприязнь к этой преданной помощнице. Ей вовсе не хотелось оказаться во власти мисс Инсал.

Около прилавка со шляпами стояли две-три покупательницы. Они поздоровались с Констанцией, тактично храня скорбный вид. Столь же тактично они не заговорили о ее потере. Но своим тоном, взглядами на Констанцию и друг на друга, героически подавляемыми вздохами они посыпали все кругом пеплом. Мастерицы тоже вели себя с бедной одинокой вдовой особым образом, что ее очень раздражало. Ей хотелось оставаться такой, какая она есть, и это удалось бы ей, если бы они явно не сговорились сделать ее желание невыполнимым.

Она перешла в другой конец лавки, к конторке Сэмюела, за которой он обычно стоял, рассеянно глядя через окошко на Кинг-стрит и в то же время шепотом производя какие-то подсчеты. Она зажгла газовый светильник, направила свет, куда ей было нужно, а потом подняла большую откидную крышку конторки и вытащила несколько бухгалтерских книг.

— Мисс Инсал! — произнесла она тихим, чистым голосом с оттенком высокомерия. Эту позу, до смешного не вяжущуюся с обычной для Констанции доброжелательностью, она приняла умышленно, из чего явствует, какое влияние оказывает зависть даже на самый мягкий характер.

Мисс Инсал откликнулась на ее зов. У нее не было другого выхода. Она и виду не подала, что возмущена тоном хозяйки. Но мисс Инсал вообще редко проявляла чувства, присущие роду человеческому.

Покупательницы, одна за другой, удалились, их с подобострастной любезностью поторапливали мастерицы, которые в соответствии с вековой традицией сразу же несколько убавили газ, а потом, когда они при тусклом свете ставили коробки на место, до их ушей донеслись сначала размеренная беседа, которую полушепотом вели у конторки две женщины, а затем — звон золотых монет.

Внезапно кто-то вошел в дом. Одна из мастериц невольно рванулась к светильнику, но, увидев, что нарушителем спокойствия оказалась всего лишь неряшливая девица, простоволосая и неопрятная, она решила не прибавлять света и приняла надменный и вместе с тем недоверчивый вид.

— Можно мне поговорить с хозяйкой, пожалуйста? — запыхавшись, спросила девушка.

Это была толстая и некрасивая девица лет восемнадцати, в голубом рваном платье и грубом коричневом фартуке, прикрепленном одним уголком к талии. Обнаженные до локтя руки имели кирпичный оттенок.

— Кто ты такая? — спросила мастерица.

Мисс Инсал повернула голову и посмотрела в другой конец лавки, где стояла девица. — Это, должно быть, дочь Мэгги… дочь миссис Холлинз! — прошептала она.

— Что же ей нужно? — удивилась Констанция и, отойдя от конторки, обратилась к девушке, которая стояла в стороне от кучки мастериц с видом полной независимости. — Ты дочка миссис Холлинз, да?

— Да, мэм.

— Как тебя зовут?

— Мэгги, мэм. Очень прошу вас… мама велела попросить у вас траурную карточку… будьте так добры.

— Траурную карточку?

— Да. О мистере Пови. Она ждала, что получит, а потом решила, что, может, вы позабыли, раз не пригласили на похороны.

Девушка умолкла.

Констанция поняла, что своим невниманием нанесла чувствам Мэгги-старшей тяжкую рану. По правде говоря, она и не подумала о Мэгги. А ей следовало бы помнить, что траурные карточки составляли почти единственное украшение в отвратительном жилище Мэгги.

— Да, да, конечно, — после паузы ответила она. — Мисс Инсал, в конторке ведь осталось несколько карточек? Положите, пожалуйста, одну в конверт для миссис Холлинз.

Она вручила украшенный широкой каймой конверт покрасневшей девчонке, та завернула его в фартук и убежала, торопливо и смущенно бормоча благодарности.

— Скажи маме, что я с удовольствием послала ей карточку, — проговорила Констанция девушке вдогонку.

Странность жизненных поворотов ввергла ее в задумчивость. Она, всегда видевшая в Мэгги старуху, вдова, а у Мэгги муж, хоть и больной, да жив и довольно крепок. Она понимала, что Мэгги борется за жизнь в грязи и нищете, но при этом по-своему, пусть в затхлости и небрежении, счастлива.

Погруженная в мысли, она вернулась к своим счетам.

Когда под ее придирчивым и строгим надзором лавку заперли, она погасила последний светильник и вернулась в нижнюю гостиную, размышляя, где бы ей найти какого-нибудь по-настоящему надежного мужчину или подростка, который вечером закрывал бы, а утром открывал ставни. Обычно Сэмюел делал это сам, а в исключительных случаях и во время их отъездов с неповоротливыми ставнями сражались мисс Инсал и одна из ее подчиненных. Но теперь исключительное положение превратилось в постоянное, и нельзя было ожидать, что мисс Инсал будет бесконечно выполнять мужскую работу. Констанция была не прочь нанять мальчика-рассыльного, хотя против такой роскоши всегда возражал Сэмюел. Ей и в голову не приходило, что она может попросить сильного, как Геркулес, Сирила закрывать и открывать лавку.

Он, по-видимому, уже закончил домашние уроки. Учебники были отодвинуты в сторону, а он делал в альбоме наброски карандашом. По правую сторону камина, над софой, висела гравюра с картины Ландсира^{48} — одинокий олень входит в озеро. Олень то ли уже напился, то ли намеревался напиться досыта, а Сирил срисовывал его. Он уже изобразил стаю птиц, летящих вдалеке, а начал он с птиц потому, что легче рисовать неясно различимых птиц, чем тщательно выписанных оленей.

Констанция положила руку ему на плечо и, поглаживая его по спине, тихо спросила:

— Уроки сделал?

Раньше, чем ответить, Сирил с серьезным выражением лица, нахмурившись, посмотрел на картину, а потом рассеянным тоном сказал:

— Да, — помолчал и добавил: — кроме арифметики. Сделаю утром перед завтраком.

— О, Сирил! — с упреком произнесла она.

Прежде у них существовало строгое правило: никакого рисования, пока не сделаны уроки. Когда был жив отец, Сирил ни разу не осмелился нарушить его.

Он склонился над альбомом, делая вид, что с головой погружен в свое дело. Рука Констанции соскользнула у него с плеча. Ей хотелось решительно приказать ему закончить уроки, но она не могла. Она боялась, что возникнет спор; она не была уверена в себе. А ведь так мало времени прошло со смерти его отца!

— Ты сам знаешь, что утром ничего не успеешь! — сказала она нерешительным тоном.

— Ну, мама, — несколько резко и высокомерно ответил он, — не беспокойся. — А потом умоляющим голосом добавил: — Я давным-давно хочу нарисовать этого оленя.

Она вздохнула и села в качалку. Он продолжал рисовать, стирать что-то резинкой, время от времени издавая странные укоризненные звуки, относившиеся то ли к карандашу, то ли к бессмысленным сложностям, изобретенным сэром Эдвином Ландсиром. Один раз он встал и повернул газовый светильник, свирепо глядя на гравюру, как будто она совершила преступление.

Вошла Эми, чтобы накрыть стол к ужину. Он не обратил на нее внимания.

— Ну, мастер Сирил, будьте любезны, теперь этот стол займу я! — бесцеремонно заявила она, пользуясь привилегией служанки, много лет проработавшей в доме, и женщины, которой уже далеко за тридцать.

— До чего же ты несносная, Эми! — грубо ответил он. — Послушайте, мама, а нельзя, чтобы Эми застелила скатертью только половину стола? У меня работа в самом разгаре. Здесь достаточно места для двоих. — Он, по-видимому, не заметил, что словами «достаточно места для двоих» бестактно коснулся их общей потери. Но ведь на самом деле для двоих места хватало.

Констанция торопливо ответила:

— Ладно, Эми. Пусть будет так на этот раз.

Эми что-то проворчала, но подчинилась. Констанции пришлось дважды потребовать, чтобы он оторвался от работы и поел. Он ел быстро, беспрерывно бросая, прищурившись, взгляды на картину. Поужинав, он вновь наполнил стакан водой и поставил его рядом с альбомом.

— Надеюсь, ты не собираешься заняться рисованием так поздно! — с удивлением воскликнула Констанция.

— Как раз собираюсь, мама! — раздраженно возразил он. — Еще не поздно.

Одно из строгих правил его отца заключалось в том, что после ужина надо идти спать, а не заниматься посторонними делами. Отходить ко сну разрешалось не позднее девяти часов. Сейчас до этого момента оставалось менее четверти часа.

— До девяти остается всего двенадцать минут, — объявила Констанция.

— Ну и что?

— Послушай, Сирил, — сказала она, — хочу надеяться, что ты будешь хорошим мальчиком и не станешь огорчать маму.

Но она произнесла эти слова слишком добрым голосом.

Он ответил угрюмо:

— А я полагаю, что вы могли бы разрешить мне закончить набросок. Я уже начал его, и много времени мне не потребуется.

Она совершила ошибку, отклонившись от главной темы и спросив:

— Разве возможно правильно подобрать цвета при газовом освещении?

— А я буду делать его сепией, — торжествующим тоном ответил он.

— Больше чтоб такое не повторялось, — сказала она.

Он возблагодарил Бога за хороший ужин и кинулся к фисгармонии, где лежал его альбом. Эми убрала со стола. Констанция принялась за вышивание на пяльцах. Воцарилось молчание. На часах пробило девять, потом половину десятого. Она вновь и вновь напоминала ему о времени. Без десяти десять она произнесла решительно:

— Сирил, когда часы пробьют десять, я тотчас же закрою газ.

Часы пробили десять.

— Секундочку, секундочку! — закричал он. — Готово! Готово!

Рука ее застыла на месте.

Прошло еще четыре минуты, и он вскочил.

— Вот! — с гордостью произнес он, показывая ей альбом. Его движения были полны изящества и желания снискать похвалу.

— Очень хорошо, — довольно равнодушно отозвалась Констанция.

— Не думаю, что вас это очень интересует, — заметил он с упреком, однако широко улыбаясь.

— Меня интересует твое здоровье, — сказала ома. — Погляди на часы!

Он неспешно уселся во вторую качалку.

— Ну же, Сирил!

— Мамочка, надеюсь, вы разрешите мне снять башмаки? — Он произнес эти слова с насмешливым добродушием.

Он поцеловал ее на ночь так нежно, что ей захотелось прильнуть к нему, но она не могла освободиться от воспитанной в ней с самого детства сдержанности, которую сохранила на всю жизнь. Неспособность поступить так, как хочется, глубоко опечалила ее.

Оставшись одна в спальной, она стала прислушиваться, как он раздевается. Дверь между их комнатами не была заперта. Констанции приходилось сдерживать себя, чтобы не приоткрыть дверь и не взглянуть на него. Ему бы это не понравилось. Он мог бы нежданно и без ущерба для себя даровать покой ее сердцу, но он не знал, сколь велика его сила. Она не смогла прильнуть к его груди, но прильнула к нему сердцем своим, когда в одиночестве степенно ходила по комнате. Ее взгляд проникал сквозь прочную дверь. Наконец она грузно опустилась на кровать. Со сдержанной тревогой она размышляла: «Мне нужно быть твердой с Сирилом». И вместе с тем думала: «Он непременно должен оставаться хорошим мальчиком. Непременно должен». И пылко, без стыда, льнула к нему! Одиноко лежа в темноте, она могла по велению сердца отбросить сдержанность и стать по-девичьи свободной. Теперь, когда она освободилась от напряжения, перед ней предстал образ его отца сначала в гробу, потом работающим за конторкой. Она постаралась удержать и это видение ради сладостной боли, которую оно причиняло.

В последующие дни Сирил не вызывал в ней беспокойства. Он не склонен был к повторению того беспримерного непослушания, которое допустил в понедельник вечером, и возвращался домой к чаю вовремя; более того, он сотворил поразившее ее чудо — во вторник утром встал рано и сделал урок по арифметике. Чтобы выразить свое одобрение, она смастерила весьма замысловатую рамку из соломки для наброска — копии с гравюры сэра Эдвина Ландсира, и повесила его у себя в спальной, а Сирил оценил оказанную ему честь. Она была счастлива настолько, насколько может быть счастлива женщина, страдающая от недавней потери; по сравнению с долго длившимся страхом из-за маниакального состояния Сэмюела и его болезни, ее нынешнее существование казалось милосердным покоем.

Сирил, как она полагала, понял, какое значение в ее глазах имеет церемония чаепития, этот вечерний час в его обществе, ставший для нее самой радостной порой суток. Она так верила в его послушание, что заливала кипятком чай от Хорнимана еще до его прихода, большего свидетельства уверенности быть не могло. Но вот в ближайшую пятницу он опоздал! Он вернулся, когда уже стемнело, и состояние его одежды не оставляло сомнений в том, что он играл в футбол на покрытом грязью поле, которое летом зарастало густой травой.

— Тебя задержали, сынок? — спросила она для видимости.

— Нет, мама, — небрежно ответил он. — Мы немного побросали мяч. Я опоздал?

— Пойди-ка приведи себя в порядок, — сказала она, не отвечая на вопрос. — В таком виде нельзя садиться за стол. А я заварю свежий чай, этот уже не годится.

— Ага, прекрасно.

Священное чаепитие — традиция, которой она стремилась твердо придерживаться и которая должна была для нее и ее сына занимать первое место среди всего остального, беспечно принесена в жертву киданию мяча в грязи! А еще не прошло и десяти дней, как похоронили его отца! Ей нанесена тяжелая рана — глубокая, чистая, опасная рана, не источающая крови. Она старалась радоваться тому, что он не солгал, хотя мог бы без труда солгать, сказав, что его оставили в школе за какую-то провинность и он опоздал. Нет! Он не склонен ко лжи, он мог бы, как любой человек, солгать, когда того требуют особые обстоятельства, но он не лжец, его можно без сомнения назвать правдивым мальчиком. Она старалась не огорчаться, но ей это не удавалось. Она предпочла бы, чтобы он солгал.

Эми проворчала что-то в связи с необходимостью опять кипятить воду.

Он вернулся в нижнюю гостиную, соскоблив лишь грязь с обуви, и Констанция ждала, что он извинится перед ней, как обычно по-мальчишески, намеками, или хотя бы станет обхаживать и ублажать ее, дабы показать, что сознает, какую принес ей обиду. Однако он держался совсем по-иному. Он вел себя довольно бесцеремонно, властно и шумно. Он слишком быстро проглотил изрядную порцию джема и тотчас тоном монарха, требующего возврата своих владений, распорядился добавить ему еще. И, не кончив пить чай, ни с того ни с сего дерзко заявил:

— Послушайте, мама, вам придется разрешить мне поступить после Пасхи в Художественную школу.

И посмотрел на нее с вызовом.

Он имел в виду вечерние классы в Художественной школе. Его отец был решительно против этого намерения. Его отец утверждал, что это помешает его основным занятиям, он будет очень поздно ложиться спать и мало бывать дома. Последнее обстоятельство как раз и было истинной причиной возражений со стороны отца. Отец не мог поверить, что желание Сирила учиться рисованию возникло только из-за его влечения к искусству, он не мог избавиться от подозрения, что это желание — способ обрести по вечерам свободу, ту самую свободу, которой Сэмюел неизменно препятствовал. Во всех предложениях Сирила Сэмюел всегда усматривал этот тайный замысел. В конце концов он сказал, что, когда Сирил выйдет из школы и определит свое призвание, он сможет ночами заниматься искусством, но никак не раньше.

— Ты ведь знаешь, что говорил отец! — ответила Констанция.

— Но, мама! Я уверен, что папа согласился бы. Если уж мне предстоит заниматься рисованием, то не следует это откладывать. Так говорит наш учитель рисования, а он-то, я полагаю, в этом разбирается, — высокомерно завершил он свою речь.

— Пока я не могу тебе разрешить, — спокойно сказала она, — об этом не может быть и речи. Ни в коем случае!

Сначала он надулся, а потом рассердился. Между ними вспыхнула война. Иногда он был удивительно похож на свою тетушку Софью. Он не намерен был молчать и не желал выслушивать доводы Констанции. Он открыло обвинил ее в жестокости. Он требовал объяснить ему, как, по ее мнению, он может добиться успеха, если она сама мешает его столь искренним стремлениям. Он приводил в пример других мальчиков, родители которых гораздо разумнее.

— Очень мило с вашей стороны сваливать все на отца! — с презрительной насмешкой заметил он.

Он прекратил заниматься рисованием.

Когда она дала ему понять, что в его отсутствие будет одинока по вечерам, он взглянул на нее, как бы говоря: «Ну, и что?..» Казалось, у него нет сердца.

После нескольких недель тяжких страданий она спросила:

— Сколько раз в неделю тебе нужно ходить туда?

Война прекратилась.

Он вновь стал очаровательным. В одиночестве, она вновь могла мысленно прильнуть к нему. И она убеждала себя: «Раз мы можем быть счастливы вместе, только если я уступаю ему, значит, я должна уступать». Ее покорность таила в себе восторг. «В конце концов, — размышляла она, — может быть, действительно очень важно, чтобы он посещал Художественную школу». Такими мыслями она утешала себя, когда три вечера в неделю одиноко ждала его возвращения домой.

Летом того же года щиты для афиш и стены некоторых домов покрылись, как инеем, множеством белых объявлений. Это событие свидетельствовало о том, что в городе происходят существенные перемены. В объявлениях повторялись таинственные сообщения и предложения, начинавшиеся торжественными словами: «По распоряжению доверенных лиц покойного Уильяма Клюса Мерикарпа, эсквайра». Мерикарп был крупным владельцем недвижимого имущества в Берсли. Прожив долгое время в Саутпорте^{49}, он скончался в возрасте восьмидесяти двух лет, оставив после себя все свое имущество. В течение шестидесяти лет он был бестелесным именем, и известие о его смерти, которая, несомненно, явилась важным событием, породило среди горожан всяческие слухи, ибо они привыкли причислять его к сонму невидимых бессмертных. Констанция была потрясена, хотя никогда в жизни в глаза его не видела. («Нынче все подряд умирают!» — подумала она.) Ему принадлежали и лавка Бейнса-Пови, и аптека мистера Кричлоу. Констанция не ведала, как часто ее отец, а впоследствии ее муж возобновляли договор об аренде помещений, ныне принадлежащих ей; но она сохранила смутные детские воспоминания о том, как отец говорил матери об «арендной плате Мерикарпу», которая всегда составляла сто фунтов в год. Мерикарп заслужил репутацию «доброго хозяина». Констанция с грустью сказала: «Такого доброго у нас никогда больше не будет!» Когда ее посетил секретарь адвоката и попросил разрешения вывесить во всех окнах лавки объявления, она испугалась за свое будущее, разволновалась и пришла к заключению, что для большей верности завершит вопрос об аренде в будущем году, но тотчас же решила, что ничего решить не может.

Далее объявления гласили: «Подлежит продаже с аукциона в отеле «Тигр» в шесть тридцать до семи часов ровно». Что значит «в шесть тридцать до семи часов ровно» — никто не понял. Затем, после сообщения об имени и мандате аукциониста, объявления, наконец, переходили к предметам, подлежащим продаже: «Все нижепоименованные жилые помещения, лавки, хозяйственные постройки и земельные участки, сданные в аренду по фригольду и копигольду^{50}, а именно…» Прежде в Берсли дома с аукциона никогда не продавались. Афиши об аукционе напомнили горожанам, что здания, в которых они живут, это не дома, как они ошибочно полагали, а жилые помещения. Строка со словами «а именно» была отделена чертой, после чего текст начинался заново: «Пункт I. Все это — обширные и удобные лавка и жилое помещение, хозяйственные постройки и земельный участок со службами и прочим им принадлежащим в полном объеме расположены и являются № 4 по Площади св. Луки в приходе Берсли, в графстве Стаффордшир и в настоящее время занятые госпожой Констанцией Пови, вдовой, по договору об аренде, истекающему в сентябре 1889 года». Таким образом, четко утвердив, что лавка Констанции подлежит продаже вся полностью, а не частями, объявление далее гласило: «Пункт II. Все это — обширные и удобные лавка и жилое помещение, хозяйственные постройки и земельный участок со службами и прочим им принадлежащим в полном объеме расположены и являются № 3 по Площади св. Луки в приходе Берсли, в графстве Стаффордшир и в настоящее время занятые Чарлзом Кричлоу, аптекарем, по договору о ежегодной аренде». Список состоял из четырнадцати пунктов. Объявления, дабы никто по глупости не вообразил, что столь исчерпывающее, выразительное и ясное изложение существа дела могло быть подготовлено лицами без юридического образования, были украшены подписями членов крупной адвокатской фирмы в Хенбридже. К счастью, в Пяти Городах метафизики не водились, ибо в ином случае фирме пришлось бы объяснить в «последующих разъяснениях и уточнениях», обещанных в объявлениях, как это жилой дом с хозяйственными постройками и земельным участком может «являться» тем самым предметом, где он же расположен».

Через несколько часов после появления инея из афиш, перед Констанцией, стоявшей у прилавка отдела дамских шляп, внезапно вырос мистер Кричлоу. Он размахивал объявлением.

— Ну-с! — зловеще воскликнул он. — Что дальше?

— Да, скажу я вам! — отозвалась Констанция.

— Собираетесь покупать? — спросил он. — Всем мастерицам, в том числе и мисс Инсал, этот разговор был слышен, но мистер Кричлоу на их присутствие внимания не обращал.

— Покупать? — повторила его слова Констанция. — И не подумаю! У меня и так достаточно имущества.

Как все владельцы недвижимого имущества, она всегда, говоря о своей собственности, делала вид, что с радостью заплатила бы кому-нибудь, чтобы от нее избавиться.

— А вы? — спросила она тем же резким тоном, что был у мистера Кричлоу.

— Это я-то! Покупать имущество на Площади св. Луки! — мистер Кричлоу презрительно усмехнулся и покинул лавку так же внезапно, как появился.

Презрительная ухмылка в сторону Площади св. Луки выражала его отношение к ней, которое сложилось у него за последние годы. Площадь была уже не та, что прежде, хотя у отдельных хозяев дела шли не хуже, чем раньше. Менее чем за один год было объявлено о сдаче внаем двух лавок на Площади. Один раз ее историю опозорило банкротство. Хозяева лавок, естественно, начали искать причину этого явления и, естественно, обнаружили ее, но не там, где нужно было. По их мнению, причиной был «этот чертов футбол». За последнее время Берслийский футбольный клуб превратился в достойного противника Найпского клуба, издавна славившегося своей непобедимостью. Он превратился в замкнутую группу людей, арендовал землю под футбольное поле по Вересковой дороге и построил вместительные трибуны. Берслийский ФК «встречался» с Найпским ФК на поле последнего, что рассматривалось как достижение столь значительное, что в один из понедельников ему был посвящен целый столбец в «Спортивных новостях»! Но испытывали ли коммерсанты гражданскую гордость по поводу такого успеха? Ни в какой мере! Они заявляли, что «этот чертов футбол» оттягивает по субботам людей из города, способствуя таким образом полному затуханию торговли. Они заявляли также, что все думают только об «этом чертовом футболе», и присовокупляли, что лишь шалопаи и бездельники способны увлекаться такой варварской игрой. И они ораторствовали по поводу платы за вход, ставок, профессионализма и гибели истинного спорта в Англии. Короче говоря, нечто новое вышло па передний план и подверглось испытанию проклятием.

Продажа недвижимого имущества Мерикарпа имела особое значение для тех всеми уважаемых лиц, интересы которых были тесно связаны с городом, ибо она могла определить, губит ли «этот чертов футбол» Берсли и, если губит, то в какой мере.

Констанция как-то сообщила Сирилу, что, возможно, захочет пойти на распродажу, и поскольку в назначенный для аукциона вечер Сирил был свободен, он сказал, что, возможно, тоже захочет пойти. Таким образом, они отправились туда вместе. Сэмюел обычно посещал аукционы, но жену туда никогда не брал. Констанция и Сирил прибыли в «Тигр» чуть позже семи, и их провели в залу, имевшую вид комнаты небольшого благотворительного общества. В зале уже сидело несколько джентльменов, но возмутителей спокойствия — доверенных лиц, стряпчих и аукционистов — еще не было. По-видимому, слова «шесть тридцать до семи часов ровно» означали семь часов пятнадцать минут. Констанция уселась в виндзорское кресло^{51}, стоявшее в углу у двери, и указала Сирилу на соседний стул; они не смели рта раскрыть и двигались на цыпочках; Сирил неосторожно потянул стул, раздался скрип, и мальчик так покраснел, как будто осквернил храм, а мать в ужасе воздела руки. Все присутствующие повернулись в их сторону, явно огорченные подобной небрежностью. Некоторые из них поздоровались с Констанцией, но с оттенком замешательства, с несколько смущенным видом, как если бы они все собрались здесь со злым намерением совершить преступление. К счастью, вдовство Констанции уже утеряло свою трогательную новизну, так что обращенные к ней приветствия, хотя и были несколько смущенными, не выражали при этом невыносимого сострадания и не вызывали чувства неловкости.

Когда появились шумные и суетливые официальные лица с деловыми бумагами и молотком в руках, замешательство и ощущение вины у сидевших в зале усугубились. Напрасными оказались попытки аукциониста рассеять это мрачное настроение, хотя он весело жестикулировал и отпускал коллегам забавные шутки. Сирил полагал, что собрание откроется гимном, но появление буфетчика с вином убедило его, что он ошибается. Аукционист строго наказал буфетчику следить за тем, чтобы все могли утолить жажду, и тот, несколько смущенно, но рьяно занялся своим делом. Начал он с Констанции, но она, зардевшись, отказалась от вина. Тогда парень предложил стакан вина Сирилу, мальчик покраснел и, ощущая комок в горле, пробормотал «Нет»; когда буфетчик повернулся к нему спиной, он взглянул на мать с робкой улыбкой. Остальные присутствующие взяли стаканы и пригубили вино. Аукционист тоже глотнул, громко причмокнул и произнес: «А!»

В залу вошел мистер Кричлоу.

Аукционист снова произнес «А!» и добавил:

— Я всегда рад, когда приходят арендаторы. Это всегда добрый знак.

Он взглянул на аудиторию, ожидая одобрения. Но все, видимо, были слишком скованы, чтобы двигаться. Смущен был даже сам аукционист.

— Официант! Предложите вина мистеру Кричлоу! — воскликнул он, подгоняя буфетчика и как бы говоря: «Парень! Ты что ж не обращаешь внимания на мистера Кричлоу?»

— Да, сэр; сейчас, сэр, — отозвался официант, стараясь побыстрее разливать вино.

Аукцион открылся.

Взяв в руку молоток, аукционист кратко изложил биографию Уильяма Клюза Мерикарпа и, по исполнении сего благочестивого долга, предложил стряпчему огласить условия проведения аукциона. Стряпчий выполнил поручение, но с мучительной застенчивостью. Условия аукциона отличались длиннотами и были составлены явно на каком-то иностранном наречии, но аудитория выслушала это произведение ораторского искусства стоически, делая вид, что оно вызывает у них огромный интерес.

Затем аукционист начал громоздить друг на друга все эти «…лавка и жилые помещения и земельный участок со службами расположены и являются № 4 по Площади св. Луки». Констанция и Сирил вздрогнули, как будто их неожиданно обнаружили. Аукционист помянул Джона Бейнса и Сэмюела Пови тоном человека, понесшего тяжелую личную утрату, а затем выразил удовольствие по поводу присутствия «дам», имея в виду Констанцию, которая опять зарделась.

— Итак, джентльмены, что вы предлагаете за это знаменитое недвижимое имущество? Думаю, что не преувеличиваю, называя его «знаменитым».

Кто-то голосом запуганного преступника предложил тысячу фунтов.

— Тысяча фунтов, — повторил аукционист, затем сделал паузу, глотнул вина и причмокнул.

— Тысяча гиней, — произнес кто-то тоном человека, осуждающего себя за неправедное дело.

— Тысяча пятьдесят фунтов, — объявил аукционист.

Последовал долгий перерыв, усиливший нервное напряжение аудитории.

— Прошу, леди и джентльмены, — с мольбой воззвал аукционист.

Первый голос мрачно произнес:

— Тысяча сто фунтов.

Предлагаемые цены постепенно доросли до тысячи пятисот фунтов, главным образом, благодаря магнетической силе, излучаемой аукционистом. Теперь он стоял, повелевая окружающими. Он наклонился к стряпчему, и они о чем-то пошептались.

— Господа, — сказал аукционист, — рад сообщить вам, что торги открыты. — Его сдержанная, соответствующая положению, радость выразилась не столько в словах, сколько в интонации. Внезапно он с яростным шипением обратился к официанту: — Вы почему не угощаете тех джентльменов?

— Да, да, сэр, сию минуту.

Аукционист сел и, прихлебывая вино на досуге, вступил в беседу с секретарем, стряпчим и помощником стряпчего.

Он поднялся с видом победителя.

— Господа, предлагаемая цена — тысяча пятьсот фунтов. Мистер Кричлоу, прошу.

Мистер Кричлоу отрицательно покачал головой. Аукционист бросил учтивый взгляд на Констанцию, но она постаралась избегнуть его.

После многократных попыток уговорить присутствующих он с неудовольствием поднял молоток, делая вид, что намерен опустить его, и повторил этот жест несколько раз.

И тогда мистер Кричлоу сказал:

— Еще пятьдесят.

— Тысяча пятьсот пятьдесят, — сообщил аукционист, вновь напомнив официанту о его обязанностях. Сделав еще глоток, он произнес с притворной грустью: — Послушайте, господа, я надеюсь, вы не намерены отдать это великолепное хозяйство за тысячу пятьсот пятьдесят фунтов?

Но как раз это они были намерены совершить.

Молоток упал, и помощники аукциониста и стряпчего отвели мистера Кричлоу в сторону и вместе с ним начали что-то писать.

Никто не удивился, когда мистер Кричлоу купил и объект номер два, то есть свою собственную лавку.

Тотчас Констанция шепнула Сирилу, что хочет уйти. Они вышли, соблюдая неуместные предосторожности, но, как только оказались на темной улице, обрели естественные манеры.

— Ну, скажу я вам! Вот так так! — пробормотала удивленная и расстроенная Констанция.

Ей была отвратительна одна мысль, что владельцем ее дома станет мистер Кричлоу. Несмотря на принятое решение, она не могла заставить себя покинуть свой очаг.

Торги показали, что футболу не удалось полностью подорвать экономические основы общества в Берсли; проданными оказались всего два хозяйства.

На той же неделе, в четверг пополудни, парнишка, которого Констанция, в конце концов, наняла для закрывания и открывания ставней и для других работ, не подходящих хрупким женщинам, закрывал магазин. Пробило два часа. Все ставни уже были подняты, кроме одной, — в середине входной двери. Мисс Инсал и ее хозяйка обходили затемненную лавку, накрывая чехлами выставленные для обозрения товары; остальные мастерицы только что ушли. Бультерьер забрел в лавку, как обычно, к закрытию и примостился около угасающей печки. Здесь этот опытный сторож всегда спал; он еще не достиг почтенного возраста, но уже приближался к нему.

— Можешь закрывать, — сказала мисс Инсал подростку. Но, когда ставень поднимали вверх, на тротуаре появился мистер Кричлоу.

— Погоди, парень! — приказал мистер Кричлоу и, приподняв длинный фартук, медленно переступил через горизонтальный ставень, на котором крепились в дверном проеме вертикальные ставни.

— Вы надолго, мистер Кричлоу? — спросил парнишка, поставив ставень. — Или закрывать.

— Закрывай, парень, — решительно ответил мистер Кричлоу. — Я выйду через боковую дверь.

— Мистер Кричлоу пришел! — сообщила мисс Инсал Констанции каким-то особым тоном. И ее смуглое лицо медленно покрылось едва заметным румянцем. В сумраке лавки, куда свет пробивался лишь через несколько звездообразных отверстий в ставнях и через маленькое боковое окошко, даже самый острый глаз не различил бы этого румянца.

— Мистер Кричлоу! — тихо воскликнула Констанция. Она с негодованием относилась к тому, что он стал владельцем ее лавки. Она подумала, что он явился сюда в новой роли владельца, и решила доказать ему, что дух ее независим и свободен, что ей все равно, расстанется ли она со своим делом или сохранит его. Ей особенно хотелось обвинить его в том, что при их последней встрече он умышленно солгал относительно своих намерений.

— Вот так, сударыня! — обратился к ней старик. — Мы обо всем договорились. Может, кто и думает, что мы время зря теряли, но им-то какое дело.

Его маленькие, часто мигающие глаза были воспалены, кожа на бледном небольшом лице — покрыта сетью мельчайших морщинок, руки и ноги до того худы, что состояли, казалось, из одних углов. Уголки лиловатых губ были, как обычно, опущены, выражая некое тайное толкование мира; когда он всем своим длинным телом повернулся к Констанции, эту тайну сменила улыбка.

Констанция в полной растерянности вытаращила на него глаза. Не может быть, чтобы подтвердились те слухи, которые более восьми лет носились по Площади!

— О чем дого… — начала было она.

— О нас с ней! — Он рывком головы указал на мисс Инсал. Пес лениво направился к ним, чтобы обследовать брюки жениха, но мисс Инсал, щелкнув пальцами, поманила его к себе, наклонилась и принялась его гладить. Этот не свойственный ей поступок подтвердил правильность открытия Чарлза Кричлоу, что в Марии Инсал, пусть очень глубоко, но все же таится нечто человеческое!

Нетрудно было определить, что мисс Инсал лет сорок. Двадцать пять лет она прослужила в лавке, проводя там по двенадцать часов в сутки, исправно посещая не менее трех служб в Уэслианской церкви или в воскресной школе и деля по ночам ложе с матерью, которую она содержала. Больше тридцати шиллингов в неделю она никогда не зарабатывала, но ее положение считалось исключительно благополучным. В ветхом затхлом сумраке лавки она мало-помалу утратила ту женственность и то обаяние, коими обладала прежде. Она стала такой же тощей и плоской, как сам Чарлз Кричлоу. Казалось, в самый чувствительный период развития девушки ее грудь пострадала от долгой засухи и так и не обрела прежней формы. Единственным свидетельством того, что в жилах у нее течет кровь, была прыщавость, а прыщи на этом лице кирпичного цвета указывали на то, что кровь у нее жидкая и скверная. Руки и ноги у девушки были большие и нескладные, кожа на пальцах огрубела от частой возни с жесткой наждачной бумагой. Шесть дней в неделю она ходила в черном, на седьмой день надевала нечто похожее на скромный полутраур. Она была честна, толкова и трудолюбива, но вне пределов своей работы не проявляла ни любознательности, ни ума, ни интересов. Глубоко вкоренившиеся и непобедимые предрассудки и суеверия заменяли ей интересы, но зато она умела бесподобно продавать шелка и шляпки, подтяжки и клеенку, она никогда не делала ошибок в ширине, длине или цене товара, никогда не докучала покупателям и не давала нелепых обещаний совершить невозможное, никогда не опаздывала и не допускала небрежности или непочтительности. О ней никто ничего не знал, потому что знать было нечего. Выньте из нее продавщицу, и останется пустое место. Невежественная и духовно мертвая, она существовала только по привычке.

Но для Чарлза Кричлоу она обернулась воплощением мечты. Взглянув на нее, он узрел юность, невинность и чистоту. Целых восемь лет Чарлз, как мотылек, вился вокруг исходящего от нее яркого света, и вот теперь опалил крылья. Он мог обращаться с ней сколь угодно небрежно, на людях не смотреть в ее сторону, говорить грубости о женщинах, заставлять ее тупо в течение многих месяцев размышлять над его словами, но все его поведение бесспорно свидетельствовало, что он желает ее. Он страстно желал ее, она его очаровала, она представлялась ему чем-то красочным и роскошным, за что он готов был платить, ради чего мог совершать безрассудные поступки! Он овдовел, когда она еще не родилась; ему она казалась юной девушкой. Все относительно в этом мире. Что же касается ее, то она была натурой слишком равнодушной, чтобы отказать ему. Зачем отказывать? Устрицы не отказывают.

— От души поздравляю вас обоих, — тихо произнесла Констанция, осознав значение скупых слов мистера Кричлоу. — Надеюсь, вы будете счастливы.

— Все будет в порядке, — сказал мистер Кричлоу.

— Спасибо, миссис Пови, — сказала Мария Инсал.

Казалось, никто не знает о чем еще говорить. У Констанции на языке вертелись слова «Все это довольно неожиданно», но она промолчала, понимая, что они прозвучали бы нелепо.

— Ах! — воскликнул мистер Кричлоу, как бы вновь оценивая создавшееся положение.

Мисс Инсал потрепала собаку на прощание.

— Итак, этот вопрос решен, — заявил мистер Кричлоу. — Теперь, хозяйка, вам ведь хочется избавиться or этой лавки, не правда ли?

— Не уверена, — с сомнением в голосе ответила она.

— Ну что вы! — возразил он. — Вы, конечно, хотите избавиться от нее.

— Я прожила здесь всю жизнь.

— Не в лавке вы прожили всю жизнь. Я ведь говорю о лавке, — продолжал он. — У меня есть предложение: дом останется вам, а от лавки я вас избавлю. Ну, что? — он вопросительно посмотрел на нее.

Предложение ошеломило Констанцию своей бесцеремонностью, но смысла его она не поняла.

— Но как… — растерянно спросила она.

— Пойдите сюда, — нетерпеливо воскликнул мистер Кричлоу и шагнул к двери позади кассы, ведущей из лавки в жилую часть дома.

— Куда? Чего вы хотите? — спросила сбитая с толку Констанция.

— Сюда! — с растущим нетерпением произнес мистер Кричлоу. — Идите же за мной!

Констанция подчинилась. За ней бочком последовала мисс Инсал, а за той — собака. Мистер Кричлоу вышел через дверь и зашагал по коридору мимо комнаты закройщика справа от него. Далее коридор поворачивал под прямым углом налево и доходил до двери в нижнюю гостиную, слева от которой находилась лестница в кухню.

Мистер Кричлоу внезапно остановился около кухонной лестницы и, раскинув руки, коснулся ими противоположных стен.

— Вот! — сказал он, постучав по стене костяшками пальцев. — Вот! Если я отделю это кирпичной кладкой и то же самое сделаю наверху между мастерской и коридором, ведущим в спальную, весь дом останется вам. Вы говорите, что прожили здесь всю жизнь. Прекрасно, что же мешает вам здесь ее и закончить? Просто, — добавил он, — вместо одного дома опять станет два, как это было еще до того, как вы, сударыня, появились на свет.

— Ну а как же лавка? — воскликнула Констанция.

— Можете продать свое имущество нам согласно оценке.

Только теперь Констанция поняла его план: мистер Кричлоу останется аптекарем, а миссис Кричлоу будет хозяйкой самого крупного в городе магазина мануфактурных и новомодных товаров. Они, несомненно, вынут часть кирпичей со своей стороны общей стены, чтобы уравновесить кирпичную кладку, возведенную по эту сторону. Значит, они все подробно обдумали. Констанция возмутилась.

— Ясно, — сказала она с некоторым презрением. — А мои условия передачи дела? Их вы учтете при оценке?

Мистер Кричлоу взглянул на особу, ради которой он был готов истратить тысячи фунтов. Ее можно было бы принять за Фрину^{52}, а его — за ослепленного страстью глупца. Он посмотрел на нее, как бы говоря: «Мы ждали этого и решили, что в таком случае на уступки не пойдем».

— Вон оно что! — сказал он Констанции. — Покажите мне текст ваших условий передачи фирмы. Оберните его бумагой и дайте мне, а я предъявлю его при оценке. Но не раньше, сударыня. Я делаю вам очень выгодное предложение: буду сдавать вам дом за двадцать фунтов в год и куплю ваше имущество в соответствии с оценкой. Прикиньте-ка, любезная.

Сказав то, что считал нужным, Чарлз Кричлоу сразу удалился, как было ему присуще. Он бесцеремонно вышел через боковую дверь, завернул в своем развевающемся фартуке с Кинг-стрит на Площадь и направился к собственной аптеке, где четверговые полупраздники не соблюдались. Вскоре ушла и мисс Инсал.

Чувство гордости понуждало Констанцию отказаться от предложения. Но на самом деле она возражала против этого плана потому, что не сама его придумала. Ибо в действительности этот план совмещал в себе ее желание остаться на месте с желанием избавиться от лавки.

— Я заставлю его прорубить новое окно в нижней гостиной, которое будет открываться! — решительно заявила она Сирилу, относившемуся к предложению мистера Кричлоу с безропотным равнодушием.

Уладив вопрос об окне, она согласилась принять предложение. Несколько недель продолжалась опись имущества, после чего пришел плотник и снял мерку для окна. Затем появились строительный рабочий и каменщик, которые осмотрели дверные проемы; Констанции казалось, что ей приходит конец. Она убрала из нижней гостиной ковер и накрыла мебель чехлами. Двадцать дней она и Сирил прожили в окружении голых досок и чехлов, но ни плотник, ни каменщик больше не появлялись. Потом, в один прекрасный день два подмастерья плотника выставили старое окно, а позже плотник притащил новое, и они втроем вставляли его до десяти часов вечера. Сирил ходил в ночном колпаке и в нем отправился спать, Констанция же ходила в кашемировой шали. Маляр пообещал, что непременно покрасит окно на следующий день. Он намеревался начать работу в шесть часов утра. Будильник Эми поставили на такое время, чтобы она успела встать и одеться до его прихода. Он явился через неделю, положил слой краски и исчез на десять дней.

Затем неожиданно пожаловали два каменщика и были потрясены, что для них ничего не приготовлено. (Целых три недели полы оставались непокрытыми, и наконец, Констанция вновь постелила ковры.) Они сорвали обои, завалили кусками штукатурки лестницу в кухню, вынули через один горизонтальные ряды кирпичей из стен и, удовлетворенные достигнутым разгромом, спешно удалились. Через четыре дня прибыли новые красные кирпичи, которые привез ни в чем не повинный подручный каменщика, никогда раньше в доме не бывавший. Констанция именно на него вылила весь запас гнева. Гнев этот, правда, не был исступленным, скорее, он был добродушным, однако на подручного он произвел сильное впечатление.

— Мой дом уже целый месяц не пригоден для жилья, — сказала она в заключение. — Если завтра эти стены не будут закончены и вверху и снизу, то и не думайте здесь появиться, никого не пущу! Притащили ваши кирпичи и все, теперь убирайтесь и передайте вашему хозяину все, что я сказала.

Разговор произвел должное впечатление. На следующий день смиренные и благопристойные рабочие всех специальностей ровно в полседьмого разбудили дом стуком, и постепенно два дверных проема были заложены кирпичом. Забавно, что, когда стена достигла уже высоты в один фут на первом этаже, Констанция вспомнила, что забыла какие-то мелочи в комнате закройщика. Подобрав юбки, она перешагнула на уже не принадлежавшую ей территорию, взяла свои вещи и перешагнула обратно. Чтобы уберечь волосы от густой пыли, она повязала голову шелковым платочком. Она была ужасно занята и поглощена никчемными делами, и для сентиментальности у нее времени не оставалось. И все же, когда рабочие добрались до самого верха и наконец скрылись за их собственным творением, а перед ней оказались лишь грубые кирпичи и известка, она потеряла самообладание, и ее затуманенные слезами глаза не различали более ни кирпичей, ни известки. Сирил, зайдя в разоренную нижнюю гостиную, застал мать, повязанную нелепым платочком, рыдающей в покрытой простыней качалке. Он смущенно присвистнул и произнес: — Послушайте, матушка, а как насчет чая? — а потом, услышав над собой грубые голоса рабочих, с облегчением ринулся вверх по лестнице. Он с радостью узнал от Эми, что чай накрыт в гостиной, и она же сообщила ему, что «ни в коем случае не привыкнет к этим новым стенам», пока не помрет.

В тот вечер он пошел в Художественную школу. Констанция, оставшись одна, не знала, чем заняться. Она пожелала, чтобы стены были возведены, и их возвели, но должно пройти еще много дней, пока их оштукатурят, а потом еще больше дней, пока их оклеят обоями. По-видимому, потребуется не меньше месяца для того, чтобы дом освободился от рабочих и был готов для ее трудов и забот. Ей оставалось лишь сидеть среди куч пыли, размышлять о разорении, вызванном переменами, и поменьше давать волю слезам. Юридически сделка еще совершена не была; небольшие объявления, извещающие о передаче торгового заведения в другие руки, лежали на прилавках для сведения покупателей. Через два дня Чарлз Кричлоу заплатит полную цену за осуществленную мечту. Старая вывеска была закрашена, и на ней мелом наметили новые буквы. В будущем ей, Констанции, если она пожелает зайти в лавку, придется входить туда, как всем посетителям, через парадную дверь. Да, она понимала, что, хотя дом по-прежнему принадлежит ей, корни ее бытия вырваны навсегда.

А этот разгром! Казалось немыслимым, что когда-нибудь можно будет избавиться от этого хаоса!

И все же до первого снега сохранилось только одно свидетельство опустошительного переворота — отпавший кусок обоев, который слишком рано наклеили на сырую штукатурку. Мария Инсал стала Марией Кричлоу. А Констанция, выйдя на Площадь, увидела преображенную вывеску и определила вкус миссис Кричлоу по оконным занавескам, но самым поразительным было то, что закопченное окошко заброшенной комнаты на верху заброшенной лестницы, рядом со спальной времен ее юности, было вымыто, и перед ним стоял стол. Она понимала, что эту комнату, в которой она ни разу не побывала, следовало бы использовать, как кладовую, но наглядное свидетельство этого превращения повлияло на нее столь странно, что она не смогла смело, как намеревалась, войти в лавку и сделать по-дружески несколько покупок. «Какая я глупая», — пробормотала она. Потом она все же отважилась войти в лавку, где была подобающим образом принята госпожой Кричлоу (такой же тощей, как всегда), которая настояла на том, чтобы открыть ей особый счет со скидкой. И она понесла эти по-дружески сделанные покупки к своей двери на Кинг-стрит. Самый обыкновенный, тривиальный случай! Не зная, смеяться ли ей или плакать, она делала и то и другое. Она осудила себя за то, что впадает в истерику, когда плачет, и в предвидении будущего постаралась не давать себе воли.

В 1893 году в доме № 4 по Площади св. Луки появился новый и ни на кого не похожий человек. Многие обратили внимание на его появление. Раньше в Берсли ему подобные почти не встречались. Особенно удивлял в нем тот сложный способ, каким он обеспечивал себе безопасность при помощи цепей и цепочек. По его жилету тянулась цепь, ныряющая в петлю без пуговицы. К этому тросу были надежно прикреплены часы, с одной стороны, карандаш в футляре — с другой; кроме того, цепь служила защитой от грабителя, которому вздумалось бы сорвать с него изысканный жилет. Были на нем цепи и подлиннее, находившиеся под жилетом, частично предназначенные быть заслоном от пуль, но, главным образом, существовавшие для того, чтобы их владелец мог вытягивать перочинные ножи, портсигар, коробки спичек и ключи на кольцах из боковых карманов. Значительная часть его подтяжек, иногда различимая при игре в теннис, тоже представляла собой цепь, а верхняя и нижняя запонки соединялись цепочками. Время от времени его можно было встретить прикованным цепью к собаке.

Возможно, это был возврат к средневековому типу? Да, но в то же время и образец сверхсовременной моды! Чисто внешней причиной этого явления послужило то, что несколько лет тому назад самый знаменитый в Берсли мужской портной разрешил своему сыну поступить учеником к лондонскому портному. Отец скончался, а сыну хватило ума вернуться в Берсли и разбогатеть, создав у себя в городе новую моду, одним из самых дешевых, хотя, возможно, и самых бросающихся в глаза атрибутов которой были многочисленные цепочки. До этого знаменательного года, когда молодой портной ввел новую моду, всякая шапка, например, считалась в Берсли шапкой, а всякий воротничок воротничком. Но с упомянутого года шапка перестала быть шапкой, а воротничок воротничком, если они полностью не соответствовали по фасону и материалу неким священным шапкам и воротничкам, которые юный портной хранил в задней комнате своей мастерской. Никто не знал, почему эти священные головные уборы и воротнички священны, но таковыми они были; их святость сохранялась примерно полгода, а потом вдруг, опять же никто не знал почему, их низвергали с трона и предавали забвению, а престол занимали другие. Мода, созданная молодым портным, распространялась не только на головные уборы и воротнички, но и на другие предметы мужского туалета — на все, кроме обуви. К сожалению, портной обувью не торговал и поэтому не навязывал своим ближним мистического взгляда на нее. И это печально, ибо городские сапожники не были так охвачены страстью к созданию новой моды, как портной, и из-за этого модный фасон внезапно обрывался у нижнего края брюк, пошитых портным.

У человека из дома № 4 по Площади св. Луки были сравнительно небольшие и узкие ступни, что давало ему некоторое преимущество перед другими, и поскольку он был наделен какой-то общей, неопределенной привлекательностью, ему удавалось, несмотря на вечно растрепанные волосы, выделяться среди модников. Несомненно, часто видя его у себя, Констанция испытывала за него гордость, и ее взгляд останавливался на нем почти всегда с удовольствием. Он появился в доме до удивления неожиданно, вскоре после того, как Сирил кончил школу и поступил по контракту учеником к главному художнику фирмы «Пил», замечательной старинной мануфактуры, производящей фаянсовую посуду. Вначале присутствие этого мужчины у нее под крышей приводило Констанцию в замешательство, но она быстро привыкла, поняв, что мужчина всегда ведет себя как мужчина и ничего другого ждать от него не следует. По правде говоря, этот мужчина во всем поступал так, как ему заблагорассудится. Родители всегда считали Сирила очень крупным, поэтому можно было предполагать, что этот новый мужчина станет гигантом, но, как ни странно, он вырос стройным юношей ростом чуть повыше среднего. Ни фигурой, ни чертами он не походил на того Сирила, которого заменил. Он более легко и быстро двигался, в нем не осталось и следа прежней неуклюжести, он утерял безграничную любовь Сирила к сладкому, а также отвращение к перчаткам, цирюльникам и мылу. Он был гораздо более мечтательным, чем Сирил, и более занятым. Фактически Констанция встречалась с ним только во время еды. День он проводил в фирме «Пил», а вечера — в Художественной школе. Иногда он задремывал даже во время еды; и хотя он почти не затрагивал этой темы, создавалось впечатление, что он самый занятой человек в Берсли, окутанный делами и заботами, как покрывалом, сквозь которое Констанции проникнуть не удавалось.

Констанции хотелось угождать ему, она жила только тем, чтобы ему угождать, однако угодить ему было чрезвычайно трудно, и не потому, что он проявлял излишнюю придирчивость или требовательность, а потому, что принимал все с полным равнодушием. Дабы удовлетворить свое желание угодить ему, Констанции приходилось делать десятки попыток в надежде, что он заметит хоть одну из них. Он был хорошим человеком, весьма трудолюбивым, если только Констанции удавалось поднять его утром с постели, не склонным к порокам, добрым, кроме тех случаев, когда Констанция допускала ошибку и пыталась ему перечить, обаятельным, со своеобразным чувством юмора, который она не совсем понимала. Констанция относилась к нему с несомненным пристрастием и искренне не видела в нем почти никаких недостатков. Но, хотя он составлял всю ее вселенную, в его вселенной она занимала неприметное место на заднем плане. Время от времени он вдруг с присущей ему мягкой, изящной насмешливостью замечал ее, как бы восклицая: «А, вы еще здесь?»

Констанция не могла общаться с ним на уровне его интересов, а он не подозревал, с какой силой страсти она погрузилась в ту незначительную область его жизни, которая была расположена на уровне ее интересов. Его не трогало ее одиночество, он не догадывался, что, улыбнувшись ей или обменявшись с ней словом за ужином, он расплачивался с матерью за трехчасовое одинокое сидение в качалке весьма скудно.

Хуже всего было то, что она оказалась совершенно неизлечимой. Личный опыт не излечил ее от привычки надеяться, что он заметит такие мелочи, каких никогда не замечал. Однажды, прервав молчание, он спросил:

— Кстати, отец не оставил каких-нибудь сигар? — Она поднялась к себе в спальную и сняла с пыльного верха гардероба ящичек, который поставила туда после похорон Сэмюела. Вручая ему коробку, она совершала великий подвиг. Он достиг девятнадцати лет, и этот торжественный дар означал, что она разрешает ему курить, хотя и в столь раннем возрасте. Несколько дней он не обращал на ящичек внимания. Она робко спросила его:

— Ты попробовал эти сигары?

— Нет еще, — ответил он. — Как-нибудь попробую.

Через десять дней, в воскресенье, случилось так, что он не пошел на прогулку со своим аристократическим другом Мэтью Пил-Суиннертоном, а остался дома и наконец открыл ящичек и вынул сигару.

— Ну-с, — лукаво произнес он, обрезая конец сигары, — посмотрим, миссис Подкови!

Он часто шутя называл ее миссис Подкови, а она непременно замечала: «Я не миссис Подкови». Он медленно курил, сидя в качалке, откинув назад голову и пуская в потолок кольца дыма. А потом изрек:

— Отцовы сигары не так уж плохи.

— Неужели! — колко ответила она, как мать, не одобряя столь небрежно покровительственного тона. Но в глубине души она ощутила восторг. Что-то прозвучавшее в благоприятной оценке, которую сын дал отцовским сигарам, вызвало у нее сильное волнение.

Она посмотрела на него. Нет, найти сходство между ним и отцом невозможно! О! Он создание гораздо более яркое, образованное, сложное и обольстительное, чем его простодушный отец! И все же… Если бы отец его был жив, как бы они относились друг к другу? Посмел бы мальчик в свои девятнадцать лет не таясь курить в доме?

Она неустанно старалась вникать, в той мере, в какой он разрешал, в его художественные занятия и их результаты. Мансарда на третьем этаже была превращена в студию — пустое помещение с запахом масляной краски и сырой глины. На ступеньках часто виднелись следы глины. Он попросил мать сшить ему блузу для работы с глиной, и она сшила, взяв за образец настоящую блузу, которую купила у деревенской женщины, торговавшей на Крытом рынке яйцами и сливочным маслом. Целую неделю она украшала верхнюю часть блузы вышивкой, руководствуясь рисунками из старинной книги. Однажды, заметив, как она весь день трудится над блузой, он сказал ей, когда она после ужина отдыхала в качалке:

— Надеюсь, мамаша, вы не забыли о блузе, которую я просил, а? — Она понимала, что он над ней подшучивает, но, прекрасно сознавая нелепость своего поведения, она, как всегда, сделала вид, что воспринимает его слова серьезно, и сразу взяла в руки лежавшую на софе блузу. Когда блуза была закончена, он внимательно осмотрел ее и с удивлением воскликнул:

— О небо! Как красиво! Где вы нашли такой рисунок? — Он продолжал разглядывать блузу, улыбаясь от удовольствия. Он перелистал «Руководство по вышиванию» с тем же выражением детского, восхищенного удивления и унес книгу в студию. — Я должен показать это Суиннертону, — сказал он.

Ей же показалось странным, что он назвал «красивой» простую вышивку по образцу, какой она занималась всю жизнь. Что касается его «искусства», то она перестала его понимать. Единственным украшением студии был японский эстамп, который, по ее мнению, как картина просто противоречил здравому смыслу. Она же предпочитала ранние рисунки сына, изображавшие мускусные розы и живописные замки, к которым он сам относился теперь с безжалостным презрением. Некоторое время спустя он обнаружил, что она кроит еще одну блузу.

— Это еще зачем? — спросил он.

— Ну как же, — ответила она, — тебе ведь не хватит одной блузы. Как ты обойдешься, когда эта пойдет в стирку?

— В стирку? — неуверенно повторил он. — А ее не надо стирать.

— Сирил, — заявила она, — не испытывай моего терпения! Я собиралась сшить тебе полдюжины.

Он присвистнул.

— Со всей этой вышивкой? — спросил он, пораженный ее намерением.

— А почему бы нет? — сказала она. В годы ее молодости любая вышивальщица делала не менее полдюжины вещей, чаще — даже дюжину, а иногда полдюжины дюжин.

— Что же, — пробормотал он, — должен признаться, упорства вам не занимать!

Она вела себя таким же образом во всех случаях, когда он выражал удовольствие по какому-нибудь поводу. Если он хвалил некое блюдо, употребляя принятое в этих краях выражение «я бы еще куснул!», или просто облизывался, она, поглядывая на него, кормила его до полного пресыщения.

Жарким августовским днем, перед самым их отъездом на остров Мэн^{53}, где они собирались с месяц отдохнуть, Сирил пришел, вспотевший и бледный, домой и бросился на диван. На нем был серый костюм из альпаги, и он, несмотря на растрепанные, влажные от пота волосы и на жару, являл собой образец изысканной элегантности. Он громко вздыхал, прислонившись головой к покрытой салфеткой спинке дивана.

— Итак, матушка, — уставившись в потолок, произнес он с деланным спокойствием, — я получил его.

— Что получил?

— Право учиться бесплатно. Национальную стипендию. Суиннертон говорит, это чистое везение. Но я таки получил его. Слава Берслийской художественной школе!

— Право учиться бесплатно? — повторила она. — А что это? Что это такое?

— Но, матушка! — с некоторой горячностью упрекнул он ее. — Не хотите же вы сказать, что я ни слова не говорил об этом?

Он закурил, пытаясь скрыть чувство неловкости, возникшее из-за того, что он заметил, как она взволнована.

Даже смерть мужа не нанесла ей такого страшного удара, как тот, который она получила от своего, погруженного в грезы сына.

Это известие было для нее почти неожиданным. Правда, несколько месяцев тому назад, он, как обычно, между прочим что-то сказал о праве на бесплатное учение. Рассказывая о созданной им чаше, он упомянул, что директор Художественной школы хорошо отозвался о ней и предложил ему стать соискателем стипендии, а поскольку он и по другим причинам имеет право попасть в число соискателей, то может послать кубок в лондонский музей в Саут-Кенсингтоне^{54}. Сирил добавил, что Пил-Суиннертон насмехался над этой затеей, называя ее нелепой. Тут-то она поняла, что право на бесплатное учение влечет за собой постоянное проживание в Лондоне. Ей следовало бы еще тогда погрузиться в пучину страха, потому что Сирилу была свойственна крайне огорчительная манера как бы между прочим упоминать такие вопросы, которые он сам считал очень важными и на которые обращал серьезное внимание. По натуре он был скрытен, а строгость отца еще усугубила эту черту. Он действительно говорил о соискательстве столь небрежно, что она вскоре перестала тревожиться, полагая, что это событие едва ли произойдет или произойдет не скоро, и поэтому не стоит о нем думать. Она просто почти забыла о тех своих волнениях. Лишь изредка она испытывала мимолетный приступ тупой боли, подобный вестнику рокового недуга. Но, как всякая женщина на ранней стадии болезни, она спешила утешить себя: «Какая глупость! Ничего серьезного быть не может!» А теперь она обречена. Она знала это. Она знала, что взывать к нему бесполезно. Она знала, что ждать милосердия от ее доброго, трудолюбивого, мечтательного сына можно с тем же успехом, что и от тигра.

— Значит, буду иметь фунт в неделю, — сказал Сирил. Молчание матери и ужас, написанный у нее на лице, усиливали его смущение. — И учиться, конечно, бесплатно.

— Сколько времени это будет продолжаться? — собравшись с силами, спросила она.

— Ну, — ответил он, — это зависит от обстоятельств. Официально — один год. Но если работать как следует, то обычно три года.

Если он останется там на три года, то уже никогда не вернется обратно — в этом сомнений нет.

Как яростно и отчаянно взбунтовалась она против этой нежданной жестокости судьбы. Она была убеждена, что до сих пор он всерьез и не думал об отъезде в Лондон. Но то, что правительство предоставит ему возможность учиться бесплатно, да еще добавит по фунту в неделю, в какой-то мере толкнуло его на эту поездку. Однако ведь не отсутствие средств воспрепятствовало бы его отъезду в Лондон. Почему же именно предложение средств для учения заставляет его поступить так? В этом не было никакой логики. Вся история носила зловеще нелепый характер. Случайно, совершенно случайно учитель рисования в Институте Веджвуда предложил послать кубок в Саут-Кенсингтон. И в результате этой игры случая она оказалась обреченной на пожизненное одиночество. Слишком чудовищно, невероятно жестоко!

С какой бесплодной и мучительной ненавистью повторяла она мысленно: «Если бы… Если бы…». Если бы детские склонности Сирила не поощрялись! Если бы он удовольствовался продолжением дела отца! Если бы она отказалась подписать контракт с фирмой «Пил» и оплачивать учение! Если бы он не сменил карандаш на глину! Если бы учителю рисования не пришла в голову роковая «идея»! Если бы она воспитала Сирила в традициях послушания и предпочла бы постоянную безопасность временным перемириям!

В конце концов он не может уехать без ее согласия. Он еще не достиг совершеннолетия. И ему потребуется много денег, которые он может получить только у нее.

Она могла бы отказать… Нет! Отказать она не может. Он — ее господин, тиран. Она с самого начала уступала ему ради сохранения повседневного уютного покоя. Она принесла вред и себе и ему. Она была испорчена сама и испортила его. А теперь он готов отплатить, подвергнув ее вечным страданиям, и ничто не собьет его с этого пути. Так всегда ведут себя испорченные дети! Разве она не наблюдала такого в других семьях и не читала им нравоучений?

— Вас не очень-то радует все это, мама! — сказал он. Она вышла из комнаты. Его ликование по поводу разлуки с Пятью Городами и с нею, хотя он его и скрывал, обнаруживалось более явно, чем она могла перенести.

На следующий день «Сигнал» опубликовал особое сообщение, посвященное этому событию. Выяснилось, что уже в течение одиннадцати лет Пять Городов ни разу не удостаивались национальной стипендии. Жителей округа просили не забывать, что мистер Пови добился успеха в честном соревновании с самыми одаренными юношами во всем королевстве, причем в той области, которою он заинтересовался совсем недавно; при этом не надо забывать, что правительство назначает ежегодно только восемь стипендий. Имя Сирила Пови переходило из уст в уста. Все, встречавшие Констанцию на улице или в лавке, непременно говорили ей, что она должна гордиться таким сыном, но что, по правде сказать, они нисколько не удивлены… и как горд был бы его бедный отец! Некоторые с сочувствием давали ей понять, что материнская гордость — это роскошь, которая может стоить слишком дорого.

Отдых на острове Мэн, естественно, был для нее совершенно испорчен. Она с трудом передвигалась из-за ощущения, что носит в груди кусок свинца. Это ощущение не покидало ее даже в самые солнечные дни. Кроме того, она страдала от чрезмерной тучности. В иных обстоятельствах они могли бы пробыть там больше месяца. Ученик по контракту не связан по рукам и ногам, как обычный ученик. Кроме того, при желании контракт можно расторгнуть. Но Констанции вовсе не хотелось здесь оставаться. Ей надлежало подготовиться к отъезду Сирила. Ей надлежало сложить хворост для своего мученического костра.

В этих приготовлениях она проявила такую глупость, такое отсутствие дара предвидения, о каких может лишь мечтать, как о поводе для мягкой иронии, даже идеальный сын. Ее забота о пустых мелочах соответствовала лучшим традициям преданнейшего материнства. Однако небрежные, насмешливые высказывания Сирила не оказывали на нее действия, кроме одного случая, когда она разгневалась, что очень его испугало; он вполне справедливо и проницательно отнес этот беспримерный взрыв гнева на счет ее издерганных нервов и простил ее. К счастью, трудности подготовки переезда Сирила в Лондон несколько смягчались тем, что юный Пил-Суиннертон досконально знал столицу, имел брата в Челси^{55}, обладал сведениями, где можно снять приличную квартиру, то есть мог заменить путеводитель по городу, да к тому еще собирался провести в Лондоне часть осени. Если бы не это, вся подготовка, которую мать сопровождала бы рыданиями и истериками, оказалась бы для Сирила несколько утомительной. До отъезда оставалась ровно неделя. Констанция стойко изображала радость в связи с этой перспективой. Она сказала:

— А что, если я поеду с тобой?

Он улыбнулся, посчитав эту шутку довольно сносной. Тогда и она улыбнулась, как бы соглашаясь, что шутка не плоха.

В течение последней недели он продолжал посещать своего портного. Многие молодые люди заказали бы себе новое платье не до отъезда в Лондон, а по прибытии туда, но Сирил доверял только своему портному.

В день отъезда все домочадцы находились в состоянии крайнего возбуждения. Ему предстояло уехать рано. Он и слышать не хотел о плане матери проводить его до Найпа, где окружная дорога соединялась с главным железнодорожным путем. Она получила разрешение сопровождать его не дальше местного вокзала. Она было взбунтовалась, но он лишь намеком выказал жестокость своей натуры, и она немедленно покорилась. Во время завтрака она не плакала, но выражение ее лица заставило его высказаться.

— Послушайте, матушка! Не забывайте, что на Рождество я вернусь. Остается всего три месяца. — И он закурил.

Она промолчала.

Эми тащила кожаный саквояж вниз по винтовой лестнице. Сундук уже стоял около двери на смятом ковре и сдвинутой циновке.

— Ты не забыла положить головную щетку, Эми?

— Н… н… нет, мастер Сирил, — прорыдала она.

— Эми! — резко заметила ей Констанция, когда Сирил побежал наверх. — Неужели вы не можете сдержаться?

Эми едва слышно извинилась. Хотя к ней относились, как к члену семьи, ей не следовало ни на минуту забывать, что она прислуга. Какое право она имела плакать над вещами Сирила? Именно этот вопрос прозвучал в замечании Констанции.

Прикатил кеб. Сирил с подчеркнутой беспечностью сбежал с лестницы и с такой же подчеркнутой беспечностью пошутил с кучером.

— Ну, мама! — крикнул он, когда погрузили его багаж. — Уж не хотите ли вы, чтобы я опоздал на поезд? — Однако он знал, что времени у него еще много. Просто таков был стиль его шуток.

— Нет, нет, не нужно меня торопить! — сказала она, поправляя шляпку. — Эми, как только мы уйдем, можете убрать со стола.

Она тяжело взобралась в кеб.

— Вот так! Ломайте, ломайте пружины! — поддразнивал ее сын.

Лошадь сильно хлестнули кнутом, чтобы напомнить ей, как серьезна жизнь. Было прекрасное, свежее осеннее утро, и кучеру очень хотелось передать бьющую в нем энергию кому-нибудь или чему-нибудь. Они пустились в путь, а Эми, стоя у двери, глядела им вслед. Все было так замечательно предусмотрено, что они прибыли на станцию за двадцать минут до отхода поезда.

— Не огорчайтесь! — насмешливо успокаивал мать Сирил. — Лучше приехать на двадцать минут раньше, чем опоздать на одну минуту, не правда ли?

Его приподнятое настроение требовало выхода.

Минуты утекали, и синевато-серую пустынную платформу заполнили люди, которые за всю жизнь привыкли к этому поезду и к окружной железной дороге и изучили все их капризы.

Послышался свисток поезда, отправлявшегося от Тернхилла. Сирил обменялся последними словами с носильщиком, который занимался его багажом. Он выглядел великолепно, и в кармане у него лежало двадцать фунтов. Когда он вернулся к Констанции, она шмыгала носом, и он заметил сквозь вуаль, что глаза у нее покраснели. Она же сквозь вуаль ничего не видела. Подошел поезд и с грохотом остановился. Констанция подняла вуаль и поцеловала его, вложив в этот поцелуй всю свою душу. Он ощутил аромат ее крепа. На мгновение он почувствовал себя очень близким ей, ему показалось, что он глубоко проник в ее тайны, что он задыхается от сильного душевного волнения, вызванного этим крепом. У него закружилась голова.

— Пожалуйста, сэр! Второе купе для курящих! — позвал его носильщик.

Постоянные пассажиры вошли в поезд с обычным отвращением.

— Я напишу вам, как только приеду! — крикнул Сирил, движимый добрыми побуждениями. Лучших слов нельзя было найти.

С каким изяществом он приподнял шляпу!

Мягкий толчок, облако пара, и она осталась на опустевшей платформе в обществе молочных бидонов, двух носильщиков и крикливого мальчишки из фирмы Смита!

Она с трудом, медленно побрела домой. Кусок свинца давил на сердце еще сильнее. И горожане видели, как бредет домой самая гордая мать.

«В конце концов, — сердито и раздраженно спорила она сама с собой, — разве ты могла надеяться, что мальчик поступит по-другому? Он серьезно учился, добился блестящих успехов, не мог же он оставаться привязанным к твоей юбке? Такая мысль просто нелепа. Как будто он какой-нибудь бездельник или плохой сын. Ни у одной матери не может быть лучшего сына. Хорошенькое дело, чтобы он всю жизнь просидел в Берсли только потому, что ты не хочешь оставаться в одиночестве!»

К сожалению, спорить с собственной душой то же самое, что спорить с ослом. Ее душа продолжала монотонно нашептывать: «Я старая одинокая женщина. Мне больше не для чего жить, и я никому не нужна. Когда-то я была молодой и гордой. И вот, к чему я пришла. Это — конец!»

К ее возвращению домой Эми еще не убрала со стола после завтрака, ковер оставался смятым, а циновка — сдвинутой с места. В состоянии безысходного отчаяния после мучительного кризиса она поднялась наверх, вошла в его разоренную комнату и увидела перевернутую вверх дном постель, на которой он недавно спал.

Днем первого июля 1866 года в ожидании выхода на улицу она сидела в комнате лондонской гостиницы, одетая в несколько провинциальное неяркое нарядное платье; однако ни в выражении ее прелестного лица, ни в манере держаться не было и следа провинциальности, смущения или высокомерия, а нетерпеливая душа ее парила где-то вне времени и пространства.

Это была гостиница Хэтфилда на Солсбери-стрит, между Стрэндом и рекой. Ни улицы, ни гостиницы теперь уже не сохранилось, они затерялись среди огромных зданий отелей «Савой» и «Сесил», однако одряхлевшее подобие гостиницы Хэтфилда все еще влачит жалкое существование на Джермин-стрит. В 1866 году эта гостиница с ее темными коридорами, кривыми лестницами, свечами, коврами и прочими, истрепанными до неузнаваемости вещами, узкой столовой, где за длинным столом дружно питались сотни жужжащих мух, с ее спертым воздухом и раздражающим ощущением, что все щели забиты грязью, — эта гостиница пользовалась заслуженной славой приличного современного отеля. На фоне покрытой старческими тускло-коричневыми пятнами спальной особенно ярко выделялась сверкающая юность Софьи. Она одна блистала чистотой.

Послышался стук в дверь, стук беспечный и бодрый. Но она не без основания подумала: «Он волнуется не меньше моего!» И, волнуясь до дурноты, она закашлялась, а потом постаралась совладать с собой. Наконец наступил тот час, который отделит в ее жизни прошлое от настоящего, как в ходе истории отделяет прошлое от настоящего решающее сражение. Мысли ее обратились к минувшим невероятным трем месяцам.

Тайное получение и укрывание писем Джеральда в лавке, а также отправление ответов на них! Значительно более сложная и требующая лицемерия игра с ее величественной тетушкой в Эксе! Посещение местной почты! Три волшебных встречи с Джеральдом, происходившие рано утром у водокачки, когда он рассказывал ей о наследстве и суровости дяди Болдеро, а потом многословно нарисовал картину их будущего вечного блаженства! А ночи, проведенные в страхе! А внезапное, как в дурмане принятое ею решение согласиться на его план и обуявшее ее чувство полной нереальности всего происходящего! Дерзкий отъезд из дома тетки, сопровождаемый водопадом неслыханной лжи. Ее смятение на вокзале в Найпе! Ироничный, сочувствующий взгляд носильщика, взявшего ее чемодан! А потом — грохот приближающегося поезда! Новый приступ смятения, когда она обнаружила, что поезд переполнен, и, не отдавая себе отчета, втиснулась в купе, где уже сидело шесть человек! Вновь резко открывшаяся дверь и краткие вопросы контролера: «Куда следуете, будьте любезны? Куда? Куда?», пока очередь не дошла до нее: «Куда, мисс?», и ее тихий ответ: «До Юстона^{56}!» И опять густая краска стыда! Затем долгий, непрерывный стук колес, отбивающий ритм вопроса, который звучал у нее в груди, не получая ответа: «Зачем ты здесь? Зачем ты здесь?» Потом — Регби^{57} и страшная пытка встречи с Джеральдом, его появление в купе, обмен местами с пассажирами и мучительно тягостные старания вести банальную беседу при посторонних! (Она почувствовала, что эту стадию их смелого предприятия Джеральд подготовил не очень серьезно.) И наконец, Лондон — тысячи кебов, сказочные улицы, невероятный шум и грохот, — все это превосходило любые ожидания, претворяло нереальность в наваждение, в ощущение, что она не могла совершить то, что совершила, что с ней не происходит то, что происходит!

И наконец, самое значительное — сладостный, мучительный страх, сковавший ее сердце, когда они с Джеральдом бок о бок прокладывали путь через эту невообразимую авантюру! Кем же была тогда эта опрометчивая, потерявшая рассудок Софья? Конечно, не самой собой!

Стук в дверь повторился уже с нетерпением.

— Войдите, — робко произнесла она.

Вошел Джеральд Скейлз. Надо признать, что под маской странствующего приказчика, прошедшего огонь, воду и медные трубы, скрывалось смятение. Пусть с ее согласия, но он нарушил ее тайное уединение. Он нанял комнату с намерением использовать ее лишь как убежище для Софьи до вечера, когда им придется продолжить свое путешествие. Ничего нарушающего приличия в этой ситуации нельзя было усмотреть. Однако беспорядок на умывальнике и полотенце, валявшееся на плетеном стуле, вызвали у него ощущение, что он нарушает приличия, что еще усилило его взволнованность. Возникло тягостное положение, положение более сложное, чем то, какое он при всем своем опыте мог бы изменить без труда.

Приблизившись к ней с наигранной непринужденностью, он поцеловал ее через вуаль, которую она невольным движением тотчас же откинула, и он вновь поцеловал ее, теперь более горячо, чувствуя, что ее страстность превосходит его пыл. После побега из Экса они впервые остались наедине. И все же, несмотря на свой жизненный опыт, он оказался достаточно наивным, чтобы недоумевать, почему он не смог вложить в свое объятие весь жар страсти и почему его не потрясла близость к ней! Однако ее горячее лобзание несколько взволновало его чувства, а также обрадовало скрытой в нем надеждой. Он ощущал слабый аромат, исходивший от ее вуали, от шелковой подкладки корсажа, и поскольку одежда, источавшая этот аромат, окутывала ее тело, он слышал и его слабый живой аромат. Ее лицо, которое он видел со столь близкого расстояния, что мог различить нежный пушок на персиковых щечках, было невообразимо прекрасным; ее темные глаза таинственно затуманились, и он чувствовал, как к нему возносится невысказанная преданность ее души. Она была чуть выше ростом, чем ее возлюбленный, но так отклонилась назад, прижавшись грудью к его груди, что он мог смотреть на нее не снизу вверх, а сверху вниз. Ему это было приятно, потому что, хотя он был прекрасно сложен, рост был его уязвимым местом. Благодаря взволнованности чувств у него поднялось настроение, страхи отступили, появилась уверенность в себе. Он получил в наследство двенадцать тысяч фунтов и завоевал это бесподобное создание. Она попала к нему в плен, он тесно прижал ее к себе, с ее молчаливого согласия рассматривая мельчайшие детали ее кожи и сминая тонкий шелк одежды. Что-то в нем заставило ее возложить свою скромность на алтарь его желания. А солнце ярко светило. Он осыпал ее все более пламенными поцелуями, но с оттенком снисходительности победителя, а ее пылкий отклик восстановил в нем ту уверенность в себе, какую он начал было терять.

— Теперь у меня нет никого, кроме тебя, — прошептала она слабеющим голосом.

В своем неведении она воображала, что выражение такого чувства доставит ему удовольствие. Она не подозревала, что подобные слова обычно расхолаживают мужчину, ибо доказывают, что женщина думает о его обязанностях, а не о его привилегиях. Они, несомненно, его охладили, но не обнаружили ее мнения о мере его ответственности. У него на губах появилась неуверенная улыбка. Софье его улыбка каждый раз казалась чудом, ибо в ней лихая веселость сочеталась с мольбой таким образом, что устоять перед этим колдовством она не могла. Девушка менее целомудренная, чем Софья, догадалась бы, увидев эту очаровательную, несколько женственную улыбку, что может вить из него веревки, но рассчитывать на него, как на опору, нельзя. Но Софье только предстояло познать это.

— Ты готова? — спросил он, положив руки ей на плечи и немного отстранив ее от себя.

— Да, — ответила она, собираясь с силами. Лица их еще соприкасались.

— Ты не прочь посмотреть выставку гравюр Доре^{58}?

Вопрос достаточно простой! Предложение достаточно уместное. Доре становился знаменитостью даже в Пяти Городах, но, естественно, не как автор иллюстраций к «Contes Drôlatiques»[15] Бальзака, а как создатель вызывающих содрогание причудливых библейских образов. В глазах благочестивых людей Доре спасал искусство от обвинения в суетности и легкомыслии. Предложение Джеральда сопровождать свою недавно обретенную возлюбленную на выставку оригиналов тех гравюр, которые произвели столь глубокое впечатление на Пять Городов, свидетельствовало о его отменном вкусе. Эта мысль очистила нечестивую авантюру от греха.

Однако Софье было явно не по себе. Она то бледнела, то краснела, делала непроизвольные глотательные движения, вздрагивала всем телом. Она отодвинулась, но не сводила с него взгляда, и он первым опустил глаза.

— Ну а как же… со свадьбой? — прошептала она.

Казалось, этот вопрос исчерпал весь запас ее гордости, но она вынуждена была его задать и за него расплачиваться.

— Ах да, — быстро и беспечно воскликнул он, как если бы она напомнила ему о незначительной мелочи, — я как раз собирался рассказать тебе: здесь это не получится. Правила несколько изменились. Я узнал об этом вчера поздно вечером. Но я выяснил, что легче легкого проделать это у английского консула в Париже, ну а раз у меня уже есть билеты на сегодняшний вечер, как мы договорились… — Он умолк.

Ошеломленная, она упала на стул с покрытой полотенцем спинкой. Она верила его словам. Она не подозревала, что он пользуется испытанным средством обольстителя. Ее ошеломил его небрежный тон. Неужели он действительно намеревался повести ее на выставку и по пути, как бы невзначай, сообщить: «Да, кстати, сегодня в полтретьего, как я обещал, мы пожениться не сможем»? Несмотря на крайние неведение и непорочность Софья была высокого мнения о собственном здравомыслии и способности самостоятельно справляться со своими делами, и ей едва ли приходило в голову, что он надеется получить у нее согласие на поездку в Париж, да еще ночью, без официального заключения брака. Ее юность, чистота, неопытность, простодушие и беспомощность перед ужасными опасностями вызывали сострадание. Но ее потрясло то, что ее ошибочно приняли за дурочку! Объяснение этому она нашла в том, что Джеральд в некоторых делах, по-видимому, сам бывает доверчивым простофилей. Он не поразмыслил как следует. Он недостаточно понял всю безмерность ее жертвы, когда она бежала с ним, пусть всего лишь в Лондон. Она жалела его. Она по-женски быстро уловила, что необходимо проявить предусмотрительность на предварительной стадии, дабы обеспечить их неувядаемое счастье в будущем.

— Все будет в порядке! — уверенно продолжил Джеральд.

Он взглянул на нее, но она на него не смотрела. Ей было девятнадцать лет, однако ему она казалась взрослой и таинственной. Ее лицо озадачивало, ее мысли оставались для него непостижимыми. В каком-то смысле она, вероятно, беспомощна, но их судьбу определяет не он, а она, будущее же кроется в тайной и причудливой деятельности ее ума.

— О нет! — воскликнула она. — О нет!

— Что нет?

— Так мы поехать не можем, — сказала она.

— Но ведь я говорю тебе, что все будет в порядке, — возразил он. — А если мы останемся здесь и за тобой сюда примчатся?.. Потом, у меня же и билеты и все прочее.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила она.

— Но как я мог? — огрызнулся он. — Оставались мы хоть на минуту одни?

Это было почти правдой. В переполненном вагоне или за поспешным завтраком в окружении десятков навостривших уши людей невозможно было обсуждать вопрос о формальностях заключения брака. Поэтому сейчас он чувствовал твердую почву под ногами.

— Ну, разве мы могли? — упорствовал он.

— А ты еще предлагаешь пойти на выставку! — было ему ответом.

Без сомнения, он совершил грубую бестактность. Он понимал, что сделал глупость. И тогда он вознегодовал, как будто виновата была она, а не он.

— Милая девочка! — сказал он оскорбленным тоном. — Я хотел устроить все как можно лучше. Не моя вина, что правила меняются, а чиновники — глупцы.

— Тебе следовало сказать обо всем раньше, — мрачно настаивала она.

— Но как я мог?

В этот момент он почти уверовал, что и вправду намеревался жениться на ней и что лишь нелепости канцелярской волокиты воспрепятствовали достижению этой благородной цели. Хотя в самом деле он и пальцем не пошевелил, чтобы вступить в законный брак.

— О нет, нет! — повторяла она, надув губки и сверкая увлажнившимися глазами. — Нет!

Он сообразил, что она возмущена его предложением поехать в Париж.

Медленно, волнуясь, он подошел к ней. Она не шелохнулась, не взглянула на него. Взор ее был устремлен на умывальник. Он наклонился и прошептал:

— Послушай, все будет в порядке. Ты поедешь на пакетботе в каюте для дам.

Она не шелохнулась. Он наклонился и сзади коснулся губами ее шеи. Она вскочила, гневно рыдая. Она пылала ненавистью к нему. Вся ее нежность испарилась.

— Прошу не трогать меня! — с яростью воскликнула она. Только что она отвечала на его поцелуи, а теперь оскорблением было одно лишь прикосновение к ее шее.

Он робко улыбнулся.

— Ну, право, подумай сама, — пытался он убедить ее. — Что такого я сделал?

— По-моему, важно то, что ты не сделал! — воскликнула она. — Почему ты не сказал мне всего, когда мы ехали в кебе?

— Просто не хотел тебя тревожить раньше времени, — ответил он, что вполне соответствовало истине.

Он, конечно, увильнул от сообщения, что брак в тот день заключен не будет. Но поскольку профессиональным обольстителем юных девиц он не был, у него не хватило умения упростить создавшееся трудное положение.

— Послушай, детка, — продолжал он с оттенком нетерпения в голосе. — Давай выйдем на улицу и повеселимся. Уверяю тебя, в Париже все уладится.

— То же самое ты говорил и о Лондоне, — язвительно возразила она, всхлипывая. — И видишь, что получилось!

Неужели он хоть на мгновение мог допустить, что она поехала бы с ним в Лондон, если б не была убеждена, что по прибытии туда они немедленно поженятся. Этот полный возмущения вопрос невозможно было сочетать с ее же уверенностью в том, что его оправдания обоснованы. Однако она этого противоречия не замечала.

Ее язвительность оскорбила его самолюбие.

— Ах, так! Прекрасно! — пробурчал он. — Раз ты мне не веришь, что ж! — Он пожал плечами.

Она молчала, но то и дело вздрагивала от рыданий.

Уловив колебания у нее на лице, он сделал новую попытку.

— Пойдем, детка! Утри слезы. — Он подошел к ней, но она отпрянула.

— Нет! Нет! — гневно остановила она его. Слишком низко он ее оценил. И потом ей вовсе не нравится, когда ее называют «деткой».

— Что же ты намерена делать? — спросил он тоном, в котором сочетались насмешка с угрозой. Она его дурачит.

— Могу сказать лишь, чего я не намерена делать, — ответила она. — Я не намерена ехать в Париж. — Всхлипывания затихали.

— Не об этом я спросил, — холодно заметил он. — Я хочу знать, что ты намерена делать.

Не осталось и следа их взаимной нежности. По их поведению можно было бы предположить, что они с младых ногтей ненавидят друг друга.

— А какое отношение это имеет к тебе? — спросила она.

— Самое прямое, — ответил он.

— Тогда можешь удалиться и все обдумать! — заявила она.

Это было совсем по-девчоночьи, по-детски и едва ли соответствовало канонам, определяющим процедуру полного разрыва, но трагическое звучание сохранилось и в этом случае. Вид этой юной девушки, которая вела себя нелепо — словно ее подвергают тяжкому испытанию, если не преувеличивал, то, во всяком случае, усиливал трагизм положения. Джеральда осенило, что иметь дело с юными девицами — неслыханное безрассудство. Ее красоту он перестал замечать.

— «Удалиться»? — повторил он ее выражение. — Ты действительно это имеешь в виду?

— Конечно, именно это, — незамедлительно ответила она.

Таившаяся в нем трусость настоятельно советовала ему воспользоваться ее наивной, беспомощной гордостью и поймать ее на слове. Он вспомнил сцену, которую она устроила ему около шахты, и решил про себя, что при таком нраве ее очарование ничего не стоит и что он был глупцом, воображая, что оно бесценно, а теперь поступит еще гораздо глупее, если не воспользуется возможностью избавиться от всей этой дурацкой истории.

— Значит, мне удалиться? — спросил он, презрительно ухмыльнувшись.

Она кивнула головой.

— Раз ты приказываешь мне уйти, я вынужден подчиниться. Могу я чем-нибудь помочь тебе?

Она жестом дала ему понять, что ей ничего не нужно.

— Ничем? Ты уверена?

Она нахмурилась.

— Ну что ж, прощай. — Он направился к двери.

— Вы, видно, оставляете меня здесь даже без денег? — произнесла она холодным, язвительным тоном. Ее глумливая насмешка оказалась значительно более жесткой, чем его презрительная ухмылка. Она рассеяла последние крупицы сочувствия к ней, таившиеся у него в душе.

— О, простите, пожалуйста! — воскликнул он и с важным видом отсчитал пять соверенов, бросая их на комод.

Она кинулась к ним.

— Не думаете ли вы, что я приму эти мерзкие деньги? — возопила она, собирая монеты рукой в перчатке. Ее первым побуждением было швырнуть их ему в лицо, но она сдержала себя и бросила их в угол комнаты.

— Поднимите! — приказала она.

— Нет уж, благодарю покорно, — резко сказал он и вышел из комнаты, затворив за собой дверь.

Совсем недавно они были возлюбленными, каждым движением своим источавшими нежность, как цветы — аромат! Совсем недавно она уже приняла было решение снизойти к матери и отправить ей депешу с сообщением, что у нее «все в порядке»! И вот этот сон развеялся. И вот раздался громкий глас безжалостного здравого смысла, какой она слышала и раньше в моменты неистовства, и возвестил, что вся эта затея до добра не доведет, что она с самого начала никуда не годилась и не заслуживает ни малейшего оправдания. Чудовищное безрассудство! Да, побег! Но не настоящий побег, а поддельный! Она все время ощущала, что это лишь имитация побега, которая непременно завершится каким-нибудь разочарованием. Ей никогда по-настоящему не хотелось совершать побег, но что-то внутри против воли толкало ее на такой поступок. Все же справедливыми были суровые принципы ее пожилых родственниц. Неправой оказалась она, и расплачиваться придется ей.

«Я — негодная девчонка», — безжалостно призналась она себе, летя в бездну.

Она оценивала свершившееся по достоинству. Но каяться она не намерена, во всяком случае, на скамью для кающихся грешников она никогда не сядет. Она не променяет остатки своей гордости на возможность избавиться от этой самой ужасной напасти, какую может преподнести жизнь. Эту черту своего характера она хорошо знала. И она занялась восстановлением и обновлением своей гордости.

Что бы ни случилось, в Пять Городов она не вернется. Не может вернуться потому, что украла у тети Гарриет деньги. Она стащила у тетки как раз ту сумму, которую швырнула Джеральду, но не в звонкой монете, а в виде банкового билета. Таившийся в ней инстинкт здравомыслия толкнул ее на подобную предосторожность. И она была довольна этим, ибо не смогла бы насмеяться над Джеральдом, если бы действительно нуждалась в деньгах. В этом смысле преступление способствовало ее торжеству, но, поскольку тетушка Гарриет несомненно сразу обнаружила пропажу, оно навсегда лишило ее возможности вернуться в свою семью. Никогда, ни за что не сможет она, воровка, взглянуть в глаза матери.

(Тетушка Гарриет, конечно, обнаружила пропажу, но из благороднейших побуждений не сказала никому ни слова. Такое сообщение нанесло бы материнскому сердцу еще более глубокую рану.)

Софья была также довольна тем, что отказалась поехать в Париж. Воспоминание о проявленной ею твердости льстило тщеславию девушки, поддерживало в ней уверенность, что она способна сама позаботиться о себе. Поехать в Париж, не заключив брака, было бы сущим безумием. Одна лишь мысль о столь чудовищном поступке оскорбляла ее нравственные убеждения. Нет, нет, Джеральд явно принял ее за девушку совсем иного круга, за какую-нибудь продавщицу из лавки или официантку из таверны.

На этом список ее достоинств исчерпывался. Она понятия не имела, что должна или может делать дальше. Ее страшила даже мысль о том, чтобы отважиться и выйти из комнаты. Оставил ли Джеральд ее чемодан в передней? Безусловно, оставил. Что за вопрос! Но что же будет с ней? Лондон… Лондон просто ошеломил ее. Сама она ничего для себя сделать не может. В Лондоне она беспомощна, как кролик. Она откинула штору на окне, и перед ней блеснула река. У нее неизбежно должна была мелькнуть мысль о самоубийстве, ибо в ее представлении ни одну девушку в мире не постигала более ужасная участь, чем ее. «Я могу выскочить отсюда ночью и утопиться, — совершенно серьезно подумала она. — Каково бы было Джеральду!»

Затем ее окутал мрак ночного одиночества, который, сгущаясь, истощал ее силы и сокрушал гордость. Подобно женщине, ощутившей дурноту на улице, она оглядывалась в поисках поддержки, потом ощупью добралась до кровати, плашмя упала на нее, испытывая чувство полного одиночества, и беззвучно зарыдала.

Джеральд Скейлз шел по Стрэнду, во все глаза глядя на его высокие, узкие дома, сдвинутые так тесно, как будто их без разбора плотно упаковал какой-то упаковщик, стремившийся лишь к экономии пространства. Только Сомерсет-Хаус^{59}, Кингз-Колледж и два-три театра и банка нарушали однообразие убогих лавок, над которыми громоздилось по нескольку этажей. Потом Джеральд натолкнулся на Эксетер-Холл и уставился на его выступающий фасад взглядом провинциала, ибо Лондон знал плохо, хотя вообще много разъезжал. Увидев Эксетер-Холл, он, естественно, вспомнил о дядюшке Болдеро, этом великом и ревностном диссентере, и о своей благочестивой юности. Забавно было воображать, что сказал бы и подумал его дядюшка, если бы узнал, что его племянник совершил побег с девицей, намереваясь совратить ее в Париже. Это было невероятно смешно.

Однако с этим покончено. Он благополучно от всего избавился. Она велела ему уйти, и он ушел. Деньги на дорогу у нее есть, теперь пусть сама разузнает, как ей добраться домой. Все остальное — ее забота. Он поедет в Париж один и там найдет себе другие развлечения. Нелепо было полагать, что Софья подойдет ему. Нужно было ему вовремя сообразить, что в такой семье, как Бейнсы, образцовую любовницу не найдешь. Он совершил ошибку. Несуразная получилась история. Она чуть было не одурачила его. Но он не из тех, кого можно одурачить. Он сумел сохранить свое достоинство.

Так он убеждал себя. Однако все это время его чувства собственного достоинства и гордости кровоточили, испещряя невидимыми каплями крови тротуар Стрэнда во всю его длину.

Джеральд вновь оказался на Солсбери-стрит. Мысленным взором он увидел ее в спальной. Черт ее побери! Как она желанна! Какое непреодолимое тяготение он к ней испытывает! Как невыносимо обидно, что его отвергли. Как невыносимо обидно сознавать, что она останется беспорочной. И ему непрестанно чудилась она в волнующем уединении этой проклятой спальной.

Он спускался по Солсбери-стрит. Ему вовсе не хотелось идти по Солсбери-стрит, но он продолжал свой путь.

— Черт возьми! — бормотал он. — Пора положить конец этой истории.

Его терзало отчаяние. Он был готов любой ценой получить возможность доказать себе, что совершил то, к чему стремился.

— Моя жена здесь? Она не ушла? — спросил он у привратника.

— Не уверен, сэр, но полагаю, что она не выходила, — ответил привратник. Ему стало дурно от мысли, что Софьи уже нет на месте. Заметив ее чемодан, он воспрял духом и бросился вверх по лестнице.

В тусклом свете он увидел ее — это скорчившееся, сраженное дитя человеческое, которое, свесив ноги с кровати, прижалось грудью к голубоватому покрывалу; ее шляпка с вуалью валялась на полу. За всю жизнь, казалось ему, он не видел столь трогательного зрелища, хотя лицо ее было спрятано от него. Он забыл обо всем, и его одолело глубокое, доселе незнакомое чувство. Он подошел к кровати. Она не шелохнулась.

Услышав, как он вошел, и понимая, что это не сон, Софья заставила себя не двигаться. В ней вспыхнула неистовая, радостная надежда. Удерживаемая всей силой своей воли, она не двигалась, но подавить рыдание, разрывавшее ей грудь, не смогла. От этого рыдания у Джеральда на глазах навернулись слезы.

— Софья! — с мольбой в голосе обратился он к ней.

Но она не шевелилась. Ее вновь сотрясло рыдание.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал Джеральд, — мы поживем в Лондоне, пока не сможем пожениться. Я все устрою. Найду для тебя подходящий пансион и скажу там, что ты моя кузина. Сам я останусь здесь и буду каждый день навещать тебя.

Ответом было молчание.

— Спасибо! — разрыдалась Софья. — Спасибо!

Джеральд увидел, как потянулась к нему, словно щупальце, ее маленькая ручка в перчатке, и, сжав ее, он опустился на колени и неловко обнял Софью за талию. Однако поцеловать Софье руку он все еще не осмеливался.

Мало-помалу их обоих охватило всепоглощающее чувство облегчения.

— Я… честное слово, я… — попыталась что-то объяснить Софья, но фразу прервали рыдания.

— Что? О чем ты, любимая? — выпытывал Джеральд.

Софья сделала над собой усилие.

— Как же я поеду с тобой в Париж, если мы не повенчаны, — наконец выдавила она. — Я так не могу!

— Ну конечно! — успокаивал ее Джеральд. — Конечно, не можешь. Это все я виноват. Но если бы ты знала, что я переживаю… Ведь теперь все хорошо, Софья, правда?

Она села на кровати и нежно его поцеловала.

Как удивительно, как чудесно, что он не таясь расплакался. В том, с какой легкостью и силой проявилось его чувство, Софья видела залог их будущего счастья. И как прежде Джеральд утешал ее, так теперь Софья утешала его. Обнявшись, они оба изумлялись той сладостной, дивной, упоительной печали, которая поглотила их целиком. Они сожалели о том, что поссорились, о том, что не верили в высшую правоту своего решительного поступка. Все идет как должно и будет как должно — они проявили преступную глупость. Теперь они сожалели о ссоре и были счастливы — ради этого стоило поссориться! Джеральд снова казался Софье совершенством! Он воплощение доброты и чести! А в его глазах она снова стала идеальной любовницей, которая, однако, заодно станет и его женой. Торопливо обдумывая, какие шаги следует предпринять в связи с женитьбой, Джеральд в самой глубине души повторял: «Она будет моей! Она будет моей!» Ему не приходило в голову, что этот хрупкий росток на семейном древе Бейнсов, невольно впитавший в себя силу целых поколений порядочных людей, одержал над ним победу.

После чая Джеральд, полностью удовлетворенный ходом событий, сдержал свое слово и подыскал для Софьи респектабельный пансион неподалеку от Вестминстерского аббатства. Софью поразило, с какой легкостью он ввел в заблуждение хозяйку пансиона и насчет ее положения, и насчет всех прочих обстоятельств. Кроме того, Джеральд нашел поблизости церковь и священника, и через полчаса подготовка к венчанию уже шла полным ходом. Софье он объяснил, что, поскольку она проживает теперь в Лондоне, проще начать дело с начала. Она благоразумно не стала спорить. Так как она ни в коем случае не хотела снова причинить ему боль, Софья не стала расспрашивать Джеральда о тех шагах, которые из-за канцелярских проволочек завершились столь неожиданным провалом. Она знала, что он женится на ней — чего же еще надо! На следующий день Софья сделала то, что подсказывал ей дочерний долг, и дала матери телеграмму.

Они побывали в Версале и пообедали там. Можно было бы вернуться назад и на конке, но Джеральд, который выпил шампанского, на меньшее, чем экипаж, не соглашался. Более того, он настаивал на том, чтобы въехать в Париж через Булонский лес и Триумфальную Арку. Чтобы полностью удовлетворить его тщеславие, пришлось бы распахнуть настежь Ворота чести и проехать напрямик через Арку в фиакре. Джеральду с его чувством гармонии, порожденным выпитым шампанским, претила необходимость объезжать памятник кругом. В тот день Джеральда так и распирало от тщеславия. Он демонстрировал Софье чудеса Парижа не без знакомого всем чичероне тайного чувства, что в чудесах есть и его заслуга. К тому же, он был очень доволен тем, как подействовали виды Парижа на Софью.

Явившись в Париж с обручальным кольцом на победоносном пальчике, Софья робко затронула вопрос о новых платьях. Никто бы и не догадался по ее тону, что она словно бесом одержима мечтой о французских нарядах. Софью удивила и обрадовала покладистость Джеральда. Но ведь и Джеральд был одержим бесом. Ему страсть как хотелось увидеть жену в парижских туалетах. Джеральду были известны кое-какие магазины и ателье на рю де ла Пэ, на рю де ла Шоссе-д'Антен^{60} и в Пале-Рояле. Он разбирался в модах намного лучше Софьи, так как по прежним своим делам ему приходилось сноситься в Париже с большими фирмами, и Софье пришлось пережить минутное унижение, когда выяснилось, что в глубине души он ее туалеты и за туалеты-то не считал. Она и сама понимала, что им далеко до парижских и даже лондонских, но все-таки они казались ей премиленькими. Однако ее утешало, что Джеральд так искусно скрывал свое истинное мнение, чтобы не оскорбить ее самолюбие. Джеральд повел Софью в магазин на Шоссе-д'Антен. Это было, конечно, не то, что Джеральд называл les grandes maisons[16], но ненамного хуже, и здесь было самое настоящее haute couture[17], а Джеральда даже помнили по фамилии.

Софья отправилась по магазинам, дрожа и робея, хотя в глубине души была полна решимости вернуться домой француженкой до кончиков ногтей. Но модели ошеломили ее. Они превосходили самые дерзкие наряды, виденные ею на улице. Она отпрянула от них и, казалось, хотела спрятаться за спину Джеральда, словно прося у него защиты, и отвечала ему, а не продавщице, когда та бросала лаконичные реплики. Цены тоже привели ее в ужас. Последний пустяк обошелся бы здесь фунтов в шестнадцать, а знаменитый шелк ее матушки, стоивший благодаря своему качеству двенадцать фунтов, казался тут просто неуместным! Джеральд советовал ей не думать о ценах. Однако какой-то инстинкт заставил Софью об этом задуматься — это ее-то, которая дома презирала скупердяйство Площади! На Площади ее считали бесшабашной и безнадежно опрометчивой, но здесь, казалось, в ней ни на миг не иссякал родник житейской мудрости, постоянное противоядие от всего того безумия, которое ее окружало. Необыкновенно быстро научилась она призывать Джеральда к умеренности. Ей противно было видеть, как «деньги бросают на ветер», а ее представление о том, где проходит граница между мотовством и благоразумием, оставалось еще таким, как на Площади.

Джеральд смеялся. А она, уязвленная, краснеющая, не уверенная в себе, отвечала: «Смейся, смейся!» Все это было ужасно приятно.

В тот вечер Софья надела первый свой новый туалет. Она носила его весь день. Характерно, что выбрала она платье, которое можно было носить и днем, и вечером, и в теплынь, и в непогоду. Платье было из бледно-голубой тафты в синюю полоску, корсаж с баской, а нижняя юбка — из тафты того же цвета, но без полосок. Пышная верхняя юбка, ниспадающая на простенькую нижнюю, с маленькими двойными воланами, выглядела, как представлялось ей, да и Джеральду, бесподобно. Платье было с высокой талией — таких у нее раньше не водилось — и с широким кринолином. Большой бант, с развевающимися синими лентами под подбородком, удерживал у нее на голове изящную плоскую шляпку вроде детского чепчика, и из-под шляпки на лбу выбивались локоны, а на затылке лежал шиньон. В экипаже ее двойные юбки широкой волной ложились на колени Джеральда, и, откидываясь на жесткие подушки, он бросал на нее самонадеянные взгляды, ничего не чувствовал, кроме буйной, рвущейся наружу радости жизни, и с неистовым пылом предвкушал все новые и новые удовольствия, удовольствия раз и навсегда.

Когда экипаж пронесся через широкие, пустые и темные Елисейские поля и въехал в ожидавший их блистающий Париж, другой фиакр промелькнул мимо и скрылся в туче пыли. В фиакре, в который были запряжены две белые лошади, виднелась женская фигура. Джеральд посмотрел вслед экипажу.

— О боже! — воскликнул он. — Да это Гортензия^{61}!

Может быть, то была Гортензия, а может, и нет. Но он уверил себя в том, что это, конечно, она. Не каждый вечер встретишь Гортензию одну на Елисейских полях, да к тому же в августе!

— Какая Гортензия? — простодушно спросила Софья.

— Гортензия Шнейдер.

— А кто это?

— Ты что, не слыхала о Гортензии Шнейдер?

— Нет!

— Ну и ну! А об Оффенбахе^{62}?

— Нет… не знаю. Кажется, не слыхала.

Он скорчил недоверчивую гримасу.

— Не хочешь ли ты сказать, что не слыхивала о «Синей бороде».

— Конечно, я слышала о Синей бороде, — сказала Софья. — Эту сказку все знают.

— Я говорю об опере, об опере Оффенбаха.

Она покачала головой, толком не понимая даже, что такое опера.

— Ну и ну! Вот так сюрприз!

Джеральд хотел показать, что и не подозревал о таком невежестве. На самом деле, он только радовался тому, какую чистую страницу ему предстоит заполнить. Софья ничуть не обиделась. Она ловила каждое слово мужа. Она наслаждалась, черпая из этого неиссякаемого источника житейской мудрости. Перед другими она готова была корчить всезнайку, но перед ним — в теперешнем ее настроении — ей было приятно изображать наивную, глупенькую крошку.

— Ну, — объяснил Джеральд, — эта Шнейдер гремит с позапрошлого года. Просто гремит.

— Жаль, что я ее не разглядела! — сказала Софья.

— Вот подожди, откроется Варьете^{63}, мы на нее наглядимся, — ответил он и принялся рассказывать ей во всех подробностях о карьере Гортензии Шнейдер.

Значит, впереди новые удовольствия! Софья пока успела увидеть только самый краешек будущего счастья. Она предвкушала свое сияющее будущее, полное свободы, богатства и вечного веселья в обществе щеголеватого Джеральда.

На Площади Согласия она спросила:

— Мы в гостиницу?

— Нет, — ответил он. — Я думаю, надо заехать куда-нибудь поужинать, если еще не слишком рано.

— Как, после такого обеда?

— Какого еще обеда? Я съел раз в пять меньше, чем ты.

— Да разве я против? — сказала она.

И она была не против. Этот день, раз уже она впервые надела свое французское платье, казался Софье дебютом на блистательной столичной сцене. Она была наверху блаженства и не чувствовала ни физической, ни душевной усталости.

Только после полуночи они добрались до ресторана «Сильвен». Джеральд, решивший было не возвращаться в гостиницу, передумал, они заехали туда на минутку, а он задержался надолго. Ну, это уж само собой! Софья успела привыкнуть к мысли, что с Джеральдом невозможно предвидеть будущее дальше, чем на пять минут вперед.

Когда швейцар распахнул перед ними дверь и Софья скромно проскользнула в ярко освещенный желтый зал ресторана, а за нею с повадкой светского льва последовал Джеральд, они приковали к себе внимание многочисленных блистательных посетителей. В лице Софьи, окаймленном младенческим капором с пышным бантом и лентами, было столько детского, оно так светилось, на нем было написано такое очарование и чистая прелесть, его черты так ясно говорили, что она более не девушка, что ни одна женщина с иным жизненным опытом не смогла бы сильнее отличаться от других дам, сидевших в кабинетах ресторана за перегородками. Вокруг нее над белыми скатертями теснились сотни накрашенных губ, напудренных щек, холодных, циничных глаз, хладнокровных дерзких лиц и наглых бюстов. Что более всего поразило Софью в Париже, даже сильнее омнибусов, в которые впрягали по три лошади сразу, так это исключительная самоуверенность женщин, их бесстыдное позерство, их спокойствие под чужими взглядами. Эти дамы, казалось, говорили: «Мы и есть знаменитые парижанки». Они пугали Софью, казались ей такими развращенными и так кичились своей развращенностью. Она уже видела с десяток женщин, которые у всех на виду пудрились с таким спокойным видом, словно поправляли прическу. А они, эти женщины, изумлялись явлению, воплощенному в Софье, они восхищались, они оценивали покрой платья, но они не завидовали ни ее невинности, ни красоте — они завидовали только ее юности и свежему румянцу на щеках.

— Encore des Anglais![18] — сказала одна из них, как если бы это все объясняло.

Джеральд не церемонился с официантами, и чем больше они лебезили перед ним, тем он делался высокомернее; даже с метрдотелем он обходился как с поваренком. Он сделал заказ по-французски, громко, вместе с Софьей гордясь своим произношением, после чего их усадили за столик в углу, у большого окна. Софья устроилась на зеленом бархатном диванчике и обмахивалась веером из слоновой кости, который подарил ей Джеральд. Было очень жарко. Окна были открыты настежь, и звуки, шедшие с улицы, мешались со звяканьем, доносившимся из зала. В окне, на фоне густо-фиолетового неба, Софья увидела черный гигантский остов здания — то было новое здание Оперы.

— Все что душе угодно! — удовлетворенно сказал Джеральд, заказав суп со льда и игристый мозель.

Софья не ведала, что такое мозель, но полагала, что все, что угодно, лучше, чем шампанское.

В те времена «Сильвен» был типичным рестораном Второй империи^{64} и особенно славился как место, где можно поужинать. Дорогой и веселый, этот со вкусом оформленный ресторан был великолепной сценой, на которой лоретки, актрисы, порядочные женщины, а иной раз и гризетка, которой повезло в жизни, могли любоваться друг на друга сколько угодно. Общедоступность «Сильвена» не лишала его благопристойности; не многие другие рестораны смогли бы так успешно соперничать августовским вечером со злачными местами Булонского леса и темными закоулками Елисейских полей. Изысканное богатство нарядов, целые ярды изящного шитья, бесконечные рюши, более или менее откровенные намеки на то, что спрятано под расшитой тканью и что сильней всего бросалось в глаза, яркие шелка и муслины, вуали, перья и цветы, небрежно выставленные на всеобщее обозрение, покоящиеся на зеленых бархатных подушках и многократно повторенные зеркалами в золоченых рамах, — все это зрелище опьянило Софью. Ее глаза лучились. Она с охотой отведала супу и пригубила вино, хотя, как ни старалась, привыкнуть к нему не могла, а затем, увидев на большом столе, уставленном фруктами, ананасы, сказала Джеральду, что ей именно этого и хочется, и он заказал ананас.

Когда к Софье вернулись разум и самообладание, она пустилась с Джеральдом в обсуждение чужих туалетов. Этим она могла заниматься безнаказанно, поскольку ее собственное платье бесспорно было выше критики. Некоторые наряды она безоговорочно осудила, и не нашлось ни одного, который бы заслужил ее полное одобрение. В потоке пылких, пристрастных замечаний излилась вся нелепая придирчивость, порожденная ее возрастом и провинциальностью. Однако у нее хватило ума, чтобы спустя некоторое время понять по тону Джеральда и по выражению его лица, что она ведет себя как надоедливая дурочка. Тогда Софья ловко перевела разговор на качество портновской работы, которую — она сделала упор на слово «работа» — объявила неподражаемой. Софья полагала, что знает цену швейному мастерству, и ее небольшой, но твердо усвоенный опыт рисовал ей картину целого города, переполненного девушками, которые шьют, шьют и шьют день и ночь. Те несколько дней, что они провели в Париже в промежутках между поездками в Шантильи^{65} и другие места, она дивилась изобилию и роскоши магазинов; ей было непонятно, как могут процветать все эти лавки, если взять за эталон Площадь св. Луки. Но теперь, когда Софья впервые по-настоящему разглядела пошловатую и двусмысленную роскошь одного из целой сотни ресторанов, ей стало непонятно, как может хватить всех этих лавок. Ей пришло в голову, что здешняя дороговизна весьма выгодна для хозяев магазинов. Право, мысли, проносившиеся одна за другой в ее очаровательной глупой головке, образовывали удивительную мешанину.

— Ну, как тебе «Сильвен?» — спросил Джеральд, которому не терпелось удостовериться, что его любимый ресторан должным образом ошеломил ее.

— Ах, Джеральд! — шепнула она, показывая, что этого не выразить словами, и легонько коснулась его руки своей ручкой.

С лица Джеральда улетучилась скука, вызванная ее критикой недостатков в парижских туалетах.

— Как ты думаешь, о чем говорят за тем столом? — сказал он, кивнув в сторону трех шикарных лореток и двух господ средних лет, устроившихся за соседним столиком.

— О чем?

— О казни убийцы Ривена. Она состоится послезавтра в Осере. Они хотят отправиться туда всей компанией.

— Что за ужасная идея! — воскликнула Софья.

— У них же тут гильотина! — сказал Джеральд.

— И казнь показывают всем, кто захочет?

— Разумеется.

— По-моему, это чудовищно.

— Конечно. Поэтому людям и нравится. Кроме того, Ривен не простой преступник. Он очень молод и хорош собой, из приличного общества. А убил он знаменитую Клодину…

— Клодину?

— Клодину Жакино. Ты, разумеется, не знаешь, кто это. Она знаменитая… э… распутница сороковых годов. Сколотила капиталец и уехала в родной город.

Софья, как ни старалась доиграть до конца роль всеведущей женщины, покраснела.

— Значит, она старше его?

— Лет на тридцать пять старше, это уж точно.

— За что он ее убил?

— Денег давала мало. Она была его любовницей… точнее, одной из его любовниц. Понимаешь ли, Ривену нужны были деньги для его молоденькой подружки. Он убил старуху и снял с нее все драгоценности. Она всегда надевала лучшие свои драгоценности, когда он приходил к ней, а уж у такой женщины камушков хватает. Похоже, она давно боялась, что Ривен ее убьет.

— Зачем же она его к себе пустила? Зачем надела драгоценности?

— Затем, что ей нравилось бояться, дурашка! Некоторые женщины тогда только и счастливы, когда их страх разбирает. Чудно, правда?

Под конец этих откровений Джеральд пристально глянул жене в глаза. Он прикидывался, будто такие истории — самое обычное дело, и смутить они могут только ребенка. Внезапно погрузившись в чужой мир, до предела откровенный в своей чувственности и эстетстве, оказавшись под руководством молодого человека, для которого ее до конца не сформировавшийся ум служил самой привлекательной игрушкой, Софья в глубине души ощутила неловкость, ей не давали покоя мотыльки дурных предчувствий и неясных мыслей. Она опустила глаза. Джеральд самодовольно рассмеялся. Софье больше не хотелось ананаса.

Как раз в этот момент в ресторан вошла дама, с появлением которой в зале на мгновение прекратились все разговоры. Это была высокая зрелая женщина — поверх фиолетово-черного шелкового платья на ней была надета просторная развевающаяся sortie de bal[19] алого бархата, завязанная под подбородком золотыми кистями. Ни один туалет не мог бы выдержать сравнения с этим нарядом, арабским по очертаниям, русским по расцветке и парижским по стилю. Накидка сверкала. Тяжелые волосы женщины были перевязаны лентами с витым золотым шнурком и пурпурными розочками. За дамой вошел молодой англичанин в вечернем костюме и исключительно холеными бакенбардами. Женщина подплыла, тяжело дыша, к соседнему столику и уселась за него с привычным, почти скучающим видом. Она села, сбросила с царственных плеч накидку и выпятила грудь. Не обращая, казалось, внимания на англичанина, который с надменным видом расположился напротив, она обвела презрительным взглядом огромных глаз ресторан, спокойно и величественно принимая вызванное ее появлением любопытство. Ее красота была, бесспорно, изумительна и все еще лучезарна, но цветение близилось к концу. Женщина была великолепно напудрена и нарумянена, ее руки были безукоризненны, ресницы — длинны. Трудно было заметить в ней недостатки, если не считать чрезмерной пышности, типичной для блондинок, которые тщетно борются с тучностью. Костюм ее сочетал смелость с требованиями моды. Она небрежно положила на стол руку, унизанную кольцами, и, подавив своим великолепием весь ресторан, приняла из рук метрдотеля карту и углубилась в ее изучение.

— Одна из этих! — шепнул Софье Джеральд.

— Каких этих? — прошептала Софья в ответ.

Джеральд предостерегающе поднял брови и подмигнул. Англичанин расслышал их слова, и на его гордом лице мелькнуло выражение холодного недовольства. Очевидно, он стоял в обществе куда выше Джеральда, и Джеральд, хоть и мог сколько угодно утешаться тем, что учился в университете с лучшими из лучших, ощущал превосходство англичанина и не мог этого скрыть. Джеральд был богат, он происходил из богатой семьи, но не свыкся с богатством. Бешено тратя деньги, он бравировал, слишком остро сознавая и шик мотовства, и все трудности, связанные с добыванием того капитала, который он пускает на ветер. Джеральду ведь приходилось зарабатывать деньги. Этот англичанин с бакенами никогда денег не зарабатывал, не знал им цены, никогда и подумать не мог, что денег может оказаться меньше, чем требуется. У него было лицо человека, привыкшего приказывать и свысока смотреть на тех, кто ниже его. Он был полон уверенности в себе. Англичанина ничуть не смущало, что его спутница не обращала на него ни малейшего внимания. Она заговорила с ним по-французски. Он лаконично ответил по-английски и тут же, по-английски, заказал ужин. Как только принесли шампанского, он принялся пить, в промежутках поглаживая бакенбарды. Дама в накидке молчала.

Джеральд заговорил громче. Ему было не по себе под взглядом этого аристократа. Он не только заговорил громче, но и завел речь о деньгах, путешествиях и светской жизни. Пытаясь произвести впечатление на англичанина, Джеральд выглядел смешным в его глазах и в глубине души это чувствовал. Софья, заметив это, огорчилась. Ощущая себя весьма незначительной, она приняла превосходство англичанина с бакенбардами как нечто само собой разумеющееся. Своим поведением Джеральд в какой-то мере уронил себя в ее глазах. Потом Софья посмотрела на Джеральда — на его аккуратные черты, живое лицо, прекрасный костюм — и решила, что он лучше всех аристократов с их тяжелыми подбородками и длинными носами.

Женщина, которую накидка опоясывала как крепостная стена, обратилась к своему кавалеру. Тот не понял. Он попытался ответить по-французски, но не смог. Тогда женщина принялась растолковывать ему все сначала. Когда она кончила, англичанин отрицательно покачал головой. По-французски он знал только названия блюд.

— Гильотина! — пробормотал он то единственное слово, которое понял.

— Oui, oui. Guillotine. Enfin!..[20] — возбужденно воскликнула женщина.

Одобренная успехом и тем, что ее спутник понял хотя бы одно слово, она начала в третий раз.

— Извините, — сказал Джеральд. — Мадам говорит о казни в Осере, назначенной на послезавтра. N'est-ce pas, madame, que vous parliez de Rivain?[21]

На непрошеное вмешательство Джеральда англичанин ответил разгневанным взглядом. Но женщина благосклонно улыбнулась Джеральду и пожелала говорить со своими другом через него. Англичанину пришлось смириться.

— Сегодня вечером в каждом ресторане только и разговоров, что об этой казни, — сказал Джеральд по собственному почину.

— Вот как? — ответил англичанин.

Вино подействовало на них по-разному.

В это время в дверях показался невысокий хрупкий юноша-француз с чрезвычайно бледным лицом и маленькой черной эспаньолкой. Он огляделся и, заметив женщину в красной накидке, сдержанно поклонился. Потом он увидел Джеральда, и на его изношенном, усталом лице появилась внезапная, смущенная улыбка. Он быстро подошел к столику со шляпой в руках, пожал Джеральду руку и красноречиво его приветствовал.

— Моя жена, — произнес Джеральд четко и торжественно, как человек, желающий показать, что он совершенно трезв.

Молодой человек посерьезнел и повел себя чрезвычайно церемонно. Он поклонился и поцеловал Софье руку. Она чуть было не засмеялась, но важность и почтительность молодого человека остановили ее. Залившись краской, она поглядела на Джеральда, словно хотела сказать: «Я тут ни при чем». Джеральд что-то сказал, молодой человек повернулся к нему, и на лице его снова заиграла приветственная улыбка.

— Это мосье Ширак, — наконец завершил Джеральд церемонию представления. — Мы дружили, когда я жил в Париже.

Джеральду было приятно так случайно повстречать в ресторане приятеля. Это показывало, что он настоящий парижанин, и поднимало его в глазах англичанина с бакенбардами и дамы в красной накидке.

— Вы впервые в Париже, мадам? — неуверенно обратился Ширак к Софье на ломаном английском.

— Да, — ответила она и хихикнула.

Ширак еще раз поклонился. Затем он принес свои поздравления Джеральду в связи с женитьбой.

— Не стоит благодарности! — сострил по-английски Джеральд и, радуясь собственной шутке, добавил: — Как насчет казни?

— А! — ответил Ширак, глубоко вздохнул и улыбнулся Софье. — Ривен! Ривен!

Он многозначительно взмахнул рукой.

Сразу было ясно, что Джеральд коснулся той темы, которая, как подземный огонь — шахту, поглощала все ресторанное общество.

— Я еду! — гордо сказал Ширак и посмотрел на Софью, которая застенчиво улыбнулась.

Ширак вступил с Джеральдом в беседу по-французски. Софья понимала, что на Джеральда производит впечатление то, что рассказывает Ширак, а тот в свою очередь тоже удивлен. Затем Джеральд долго искал свою записную книжку и, вытащив ее, протянул Шираку, чтобы тот мог вписать в нее свой адрес.

— Мадам! — проговорил Ширак на прощание, вернувшись к своей церемонной манере. — Alors c'est entendu, mon cher ami[22], — сказал он Джеральду, который флегматично кивнул в ответ.

И Ширак отошел к тому из соседних столиков, за которым восседали три лоретки и два господина средних лет. Там его встретили с энтузиазмом.

Софью немного волновало, что Джеральд что-то вышел из берегов. Она не думала, что он пьян. Такая мысль ее возмутила бы. Она вообще ни о чем определенном не думала. Она заблудилась в лабиринте новых, живых впечатлений, куда завел ее Джеральд, и была ошеломлена. Однако ее здравый смысл был начеку.

— Я устала, — тихо сказала Софья.

— Ты разве хочешь, чтобы мы ушли? — надулся он.

— Ну…

— Погоди чуточку!

Владелица красной накидки снова заговорила с Джеральдом, который не мог скрыть, что польщен. Беседуя с ней, он заказал бренди с содовой. А затем не сдержался и, желая показать, что хорошо знаком с парижской жизнью, рассказал, как видел Гортензию Шнейдер в экипаже, запряженном двумя белыми лошадьми. Услышав это громкое имя, красная накидка стала еще общительнее и с очаровательной живостью пустилась в болтовню. Ее спутник оставался по-прежнему недовольным.

— Ты слышала? — спросил Джеральд у Софьи, которая сидела молча, и объяснил: — О Гортензии Шнейдер… ну, той, которую мы видели сегодня вечером. Оказывается, она поспорила на луидор с каким-то господином, а когда он проиграл, то послал ей этот луидор в оправе из брильянтов стоимостью сто тысяч франков. Вот как живут!

— О! — воскликнула Софья, сделав еще шаг в глубь лабиринта.

— Виноват, — тяжеловесно вмешался англичанин.

Он слышал, что в разговоре повторяется одно и то же имя — Гортензия Шнейдер, Гортензия Шнейдер, — и понял, наконец, что речь идет о Гортензии Шнейдер.

— Виноват, — повторил он. — Вы говорите о… о Гортензии Шнейдер?

— Ну да, — ответил Джеральд. — Мы видели ее сегодня вечером.

— Она в Трувиле^{66}, — равнодушно произнес англичанин.

Джеральд отрицательно покачал головой.

— Мы с ней ужинали вчера вечером в Трувиле, — сказал англичанин. — А сегодня вечером она играет там в театре Казино.

Джеральд отступил, но не сдался.

— В каком же спектакле она играет? Скажите нам, пожалуйста! — усмехнулся он.

— С какой это стати?

— Гм! — сказал Джеральд. — Если то, что вы говорите, верно, не странно ли, что нынче вечером я видел ее на Елисейских полях?

Англичанин отпил вина.

— Если вам угодно оскорблять меня, сударь… — начал он холодно.

— Джеральд! — шепнула Софья.

— Спокойствие! — отрезал Джеральд.

В это мгновение в ресторан зашел скрипач в маскарадном костюме и принялся наяривать на скрипке. Неожиданность его странного появления на миг приостановила ссору, но вскоре под звуки крикливой музыки снова вспыхнула заурядная, скучная, пьяная склока. Она разгоралась все сильнее и сильнее. Скрипач со скрипкой под подбородком то и дело косился на Джеральда и англичанина. Ширак тоже посматривал на них с интересом. Не обращая внимания на музыку, развеселившееся общество смаковало скандал. Три официанта, стоя кучкой, беспристрастно, со спортивным интересом наблюдали стычку. В перепалке англичан все явственнее звучала угроза.

Потом неожиданно джентльмен с бакенбардами кивнул на дверь и более спокойным тоном предложил:

— Может быть, выйдем, поговорим?

— К вашим услугам, — ответил Джеральд и встал.

Владелица красной накидки глянула на Ширака, с усталостью и отвращением шевельнула бровью, но ничего не сказала. Промолчала и Софья. Она была охвачена ужасом.

Кавалер женщины в накидке, волоча по полу пальто, вышел из ресторанного зала, не извинившись перед своей дамой и ничего ей не объясняя.

— Подожди меня здесь, — с вызовом обратился к Софье Джеральд. — Я через минуту вернусь.

— Но, Джеральд! — она коснулась его рукава.

Он быстро отдернул руку.

— Сказано тебе, жди меня здесь, — повторил он.

Швейцар с торжественной мрачностью открыл дверь перед двумя пошатывающимися кутилами, и скрипач, все еще играя, освободил им дорогу.

Так Софья и осталась сидеть бок о бок с красной накидкой. Она была совершенно беспомощна. Гордость замужней женщины ее оставила. Она сидела, прикованная к месту чувством безмерного стыда, напряженно уставясь в колонну, чтобы избежать обращенных на нее взглядов. Софье казалось, что она — напроказившая маленькая девочка; так она и выглядела. Ни юная сияющая красота ее черт, ни изящество и элегантность парижского туалета, ни красноречивое свидетельство обручального кольца, ни преждевременное проникновение в тайны не помогли Софье, и она выглядела как простодушная дурочка, в глупости которой — ее погибель. Она густо покраснела, и так и сидела зардевшись, и вместе с румянцем стыда вышла наружу вся ее природная невинность, подавленная опытом легкой жизни вобществе Джеральда. В одних сердцах ее положение вызвало жалость, но во многих других — пренебрежительное презрение. Поскольку же инцидент и на этот раз был связан с ces Anglais[23], никто и глазом не повел.

Не шелохнувшись, Софья перевела глаза на часы: половина третьего. Скрипач кончил играть и собирал деньги в свою шляпу с кистями. Красная накидка бросила ему монету. Софья неподвижно смотрела на скрипача, пока тот, отчаявшись получить с нее деньги, не перешел к следующему столику и тем облегчил ее мучения. У нее не было ни гроша. Она вновь посмотрела на часы, но стрелки стояли неподвижно.

Издав какой-то возглас, дама с накидкой встала и выглянула в окно, потом перебросилась несколькими словами с официантами и пересела за другой стол, где ее дружелюбно приветствовали три лоретки, Ширак и двое его приятелей. Время от времени они исподтишка поглядывали на Софью. Затем Ширак вышел из зала с метрдотелем, вернулся, посовещался со своими друзьями и, наконец, подошел к Софье. Было уже двадцать минут четвертого.

Ширак снова отвесил ей великолепный поклон.

— Мадам, — почтительно сказал он, — с вашего разрешения я провожу вас в гостиницу.

Ширак ни словом не обмолвился о Джеральде, отчасти, разумеется, потому, что его познания в английском могли его подвести и он боялся оступиться на этой шаткой почве.

У Софьи не нашлось сил, чтобы поблагодарить спасителя.

— А как же счет? — заикаясь спросила она. — За ужин не заплачено.

Ширак не сразу ее понял. Но один из официантов, услыхав знакомое слово, тут же подскочил к Софье с листком на тарелке.

— У меня нет денег, — робко улыбаясь, сказала Софья.

— Je vous arrangerai çа[24], — ответил Ширак. — Как называется ваша гостиница? Кажется, «Мёрис»

— Да, «Мёрис», — кивнула Софья.

Ширак договорился с метрдотелем относительно счета, который и был унесен лакеем как нечто неблаговидное, и, церемонно предложив Софье руку, от чего она не могла отказаться, увел Софью с места ее позора. Софья была так растеряна, что не сразу справилась с кринолином, мешавшим ей пройти в дверь. На улице не было никаких следов Джеральда и его врага!

Ширак посадил Софью в открытый экипаж, и через пять минут они, сохраняя молчание и миновав рю де ла Пэ и Вандомскую площадь, оказались на рю де Риволи, и вот уже ночной швейцар гостиницы подошел к подножке экипажа.

— Я говорил в ресторан, куда вы уехать, — сказал Ширак, осматриваясь под сенью длинной аркады и снимая шляпу. — Если ваш муж быть там, я ему объяснять. До завтра!..

Софья и не думала, что бывают люди с такими восхитительными манерами. Казалось, Ширак приветствует императрицу в сумрачном Тюильри по другую сторону улицы, а не прощается с неискушенной девчушкой, которая так ошеломлена, что даже его не поблагодарила.

Со свечкой в руках Софья метнулась вверх по широкой винтовой лестнице — должно быть, Джеральд уже в спальной… пьяный! Это было вполне возможно. Но постель под балдахином с золоченой бахромой была пуста. Она села за покрытый бархатной скатертью стол, в зыбком свете свечи, огонек которой колебался под сквозняком, проникавшим в открытое окно. И Софья стиснула зубы, и в эту жаркую, знойную ночь ее охватила холодная ярость. Джеральд идиот. Довольно и того, что он позволил себе напиться; но он еще поставил ее в такое жуткое положение, из которого ее вызволил только Ширак, и это было уж сущим безобразием. Он идиот. Он ничего не понимает. При всем его очаровании и шарме положиться на него нельзя — он выставляет и себя, и ее в смехотворном, трагически смехотворном виде. Да можно ли сравнить его с мосье Шираком! Софья в отчаянии склонилась к столу. Ей не хотелось раздеваться. Не хотелось двигаться. Ей нужно было понять, в какое положение она попала, разобраться в том, что произошло.

Безумие! Помешательство! Вообразите только коммивояжера, который прямо в магазине подбрасывает компрометирующую записку дочери своего клиента. С какого немыслимого безумия начались их отношения! А его сумасшедший поступок у шахты! А его план увезти ее в Париж до свадьбы! А сегодняшний вечер! Чудовищное безумие! Оставшись одна в спальной, Софья превратилась в мудрую, утратившую иллюзии женщину, превосходящую умом всех этих ресторанных кукол.

Разве не перешагнула она, уходя к Джеральду, через мертвое тело своего отца, через ложь, ложь и снова ложь? Так говорила она сама себе. Через мертвое тело отца! Как могла кончиться добром такая авантюра? Как могла Софья надеяться, что дело кончится добром? В этот миг, обдумывая свои поступки, она, как иудейский пророк, прозревала ужасное будущее.

Софья вспомнила Площадь и свою жизнь с матерью и Констанцией. Из гордости она никогда не сможет вернуться туда, даже если случится самое худшее. Она из тех, кто готов не споря оплатить свои счета.

Послышался шум. Софья увидела, что светает. Открылась дверь, и появился Джеральд.

Они обменялись вопрошающим взглядом, и Джеральд закрыл дверь. От него пахло спиртным, но Софья сразу почувствовала, что Джеральд протрезвел. Его губа кровоточила.

— Меня проводил домой мосье Ширак, — сказала Софья.

— Вижу, — отрезал Джеральд. — Я же просил меня подождать. Сказал, что вернусь.

Он говорил властным, обиженным тоном, к которому прибегает мужчина, когда из сил выбивается, чтобы скрыть от себя и от других, что вел себя как последний осел.

Несправедливость возмутила Софью.

— Так я бы на твоем месте не разговаривала, — сказала она.

— Как это «так»? — задиристо спросил Джеральд, намереваясь переложить вину на нее.

И до чего грубым стало его красивое лицо!

Осмотрительность заставила Софью уступить. Она принадлежала Джеральду. Выхваченная из своего мирка, она во всем шла у него на поводу.

— На лестнице я стукнулся подбородком об эти чертовы перила, — мрачно сказал Джеральд.

Софья понимала, что он лжет.

— Ударился? — мягко спросила она. — Давай я промою тебе ссадину.

Софья легла спать в отчаянии. Весь блеск ее новой жизни померк. Но когда несколько часов спустя она проснулась в просторной, уставленной бархатной мебелью спальной, за которую Джеральд платил безумные деньги, настроение у нее поднялось, и она готова была пересмотреть свои оценки. Из гордости Софье хотелось считать правым Джеральда и неправой себя, ибо она была слишком горда, чтобы признать, что вышла замуж за очаровательного и безответственного болвана. Да и в самом деле, права ли она? Джеральд велел ей ждать, а она не ждала. Он обещал вернуться в ресторан — и вернулся. Почему она его не дождалась? Потому, что повела себя как дурочка. Перепугалась из-за пустяков. Как будто ни разу не была в ресторане. Разве замужняя дама не может подождать часок в ресторане законного супруга и не натворить глупостей? Что же касается Джеральда, как иначе ему было себя повести? Тот англичанин — сущий негодяй и всячески нарывался на скандал. Он спорил с Джеральдом в чрезвычайно оскорбительном тоне. А когда этот негодяй предложил Джеральду выйти, разве мог Джеральд отказаться? Отказ означал бы драку в ресторане, потому что негодяй был конечно же пьян. По сравнению с негодяем Джеральд был почти что трезв, просто веселее и разговорчивее обычного. А то, что Джеральд присочинил, будто стукнулся на лестнице, тоже понятно — он просто не хотел раздувать историю и пожалел ее, Софью. Право, это очень в духе Джеральда — ни слова о том, что же там было между ним и этим негодяем. Впрочем, нет сомнений, что Джеральд, такой ловкий и проворный, всыпал надутому негодяю по первое число.

А если бы сама она была мужчиной и попросила свою жену подождать в ресторане, а жена отправилась бы домой в сопровождении другого, она бы, конечно, разозлилась пуще Джеральда. Софья рада была, что сдержалась и повела себя мягко и тактично. Тем самым удалось избежать ссоры. Да вчера перед сном никакой ссоры и не было: после того как Софья промыла Джеральду ссадину, он перестал дуться.

Софья тихонько встала и начала одеваться, полная решимости обращаться с Джеральдом, как положено хорошей жене. Джеральд не шелохнулся, он спал богатырским сном, ибо принадлежал к людям, которые неохотно ложатся и еще неохотнее встают. Софья завершила свой туалет, но еще не надела корсета, когда в дверь постучали. Софья вздрогнула.

— Джеральд!

Она подошла к кровати, прильнула обнаженной грудью к мужу и обвила его шею руками. Таким способом можно было разбудить Джеральда, не вызвав у него раздражения.

Снова постучали. Джеральд что-то пробормотал.

— Стучат, — прошептала она.

— Так открой, — сказал он сонным голосом.

— Я не одета, дорогой.

Джеральд посмотрел на нее.

— Набрось что-нибудь на плечи, детка! — сказал он. — Какая разница!

И вот она снова ведет себя как дурочка, несмотря на всю свою решимость!

Софья покорилась и выглянула, осторожно приоткрыв дверь.

Слуга средних лет, с бакенбардами, в длинном белом фартуке, изложил свое дело по-французски, и она ничего не поняла. Но слугу услышал из спальной Джеральд и ответил вместо нее.

— Bien, monsieur![25] — сказал слуга и, поклонившись, удалился по темному коридору.

— Это Ширак пришел, — объяснил Джеральд, когда Софья закрыла дверь. — Я и забыл, что пригласил его позавтракать с нами. Он ждет в гостиной. Надень корсет и спустись, поговори с ним, пока я оденусь.

Он выскочил из постели и, как был в ночной рубашке, потянулся и громко зевнул.

— Мне идти? — переспросила Софья.

— Тебе, кому же еще? — сказал Джеральд с суховатой насмешкой, которая иногда звучала в его голосе.

— Но я не говорю по-французски! — возразила Софья.

— А я разве сказал, что говоришь? — еще суше ответил Джеральд. — Ты, как и я, отлично знаешь, что он понимает по-английски.

— Ну хорошо, хорошо! — прошептала она, поспешно уступая.

Очевидно Джеральд еще не до конца забыл о своем вполне законном вчерашнем недовольстве. Он тщательно разглядывал свою губу в зеркале шкафа а lа Луи-Филипп. Никаких боевых шрамов на его лице не осталось.

— Кстати! — остановил он жену, когда та, робея беседы с Шираком, выходила из комнаты. — Я собираюсь сегодня в Осер.

— В Осер? — повторила Софья, пытаясь припомнить, при каких обстоятельствах она недавно слышала это название. Потом ее осенило: в Осере должны были казнить убийцу Ривена.

— Да, — добавил Джеральд, — Ширак тоже едет. Он теперь репортер. Когда мы познакомились, он был архитектором. Он обязан ехать по службе и считает, что ему повезло. Я подумываю, не отправиться ли с ним.

На самом деле Джеральд уже договорился с Шираком.

— Ты хочешь посмотреть на казнь? — запинаясь, спросила Софья.

— Отчего бы и нет? Мне всегда хотелось увидеть казнь, особенно — на гильотине. Во Франции на казнь допускают публику. Это считается в рамках приличия.

— Да зачем тебе эта казнь?

— Хочу посмотреть, и все тут. Если угодно, это моя причуда. Разве нужны какие-то особые причины? — сказал он и налил воды в умывальник.

Софья была поражена.

— Ты оставишь меня здесь одну?

— Ну, — сказал он, — не вижу, почему моя женитьба должна помешать мне сделать то, что хочется. А ты как считаешь?

— Ну конечно! — поспешила согласиться Софья.

— Вот и чудесно, — сказал Джеральд. — Выбирай сама. Можешь остаться, а захочешь — поезжай со мной. Даже если ты поедешь, смотреть на казнь необязательно. Но, конечно, если ты не можешь находиться в одном городе с гильотиной, я поеду один. Вернусь завтра.

Ясно было, чего ему хочется. Софья сдержалась, не произнесла слов, которые вертелись у нее на языке, и постаралась отогнать мысли, которые стояли за этими словами.

— Разумеется, я поеду, — спокойно сказала она.

После некоторого колебания Софья подошла к умывальнику и, стараясь не испачкаться, поцеловала Джеральда в намыленную щеку. Этим поцелуем, который немного ее успокоил, она выразила свою покорность, в ужасном значении которой не призналась бы и себе самой.

В помпезной, пыльной гостиной ее ждал обходительный Ширак. Они были одни.

— Мой муж… — улыбаясь и краснея, начала Софья. Ей нравился Ширак.

До этого ей приходилось произносить эти слова только в разговорах с прислугой. Они утешили Софью и придали ей уверенности. Она тотчас же почувствовала, что Ширак восхищается ею искренне, более того, что она внушает ему чувство, похожее на ужас. Говоря внятно и очень медленно, Софья сообщила, что, если Ширак не возражает, она собирается отправиться с мужем в Осер, и дала понять, что, если у Ширака нет возражений, это ее полностью устраивает. Ширак был сама услужливость. Через пять минут Софье уже казалось, что нет на свете ничего естественнее и благопристойнее, чем отправиться с молодым супругом в другой город только потому, что там должен быть публично обезглавлен отъявленный убийца.

— Мужу всегда хотелось посмотреть на казнь, — сказала она. — Было бы досадно, если бы…

— Как психолегическое переживание, — ответил Ширак, не умея произнести твердое «л», — это будет весьма interessant[26]. При подобных обстоятельствах самонаблюдение… — И он восторженно улыбнулся.

Ее удивило, до чего же странные люди французы, даже самые симпатичные. Отправиться на казнь ради самонаблюдения, вы только подумайте!

Что постоянно поражало Софью не в одних только Джеральде и Шираке, но и в других людях, с которыми ей случалось сталкиваться, так это непредсказуемость их поведения. За свою жизнь она приучилась к тому, что все действия, пусть самые незначительные, продумываются и тщательно планируются заблаговременно. На Площади св. Луки всегда и у всех имелось своего рода расписание, составленное хотя бы на неделю вперед. В мире, где жил Джеральд, ничего нельзя было предусмотреть заранее. Запутанные дела решались в одно мгновение и осуществлялись с легкостью необыкновенной. Взять эту поездку в Осер! За завтраком о ней не было сказано ни слова, ради Софьи разговор вели по-английски, и, как всегда в таких случаях, он вертелся вокруг трудностей чужого языка и различий между Англией и Францией. Никому бы и в голову не пришло, что у кого-то из присутствующих есть какие-нибудь дела в течение дня. Софья наслаждалась завтраком: мало того, что Ширак казался ей доброжелательным, искренним и милым, но и к Джеральду вернулось обычное очарование и хорошее настроение. Потом за кофе внезапно, как надвигающаяся катастрофа, возник вопрос о поездке. Через пять минут Ширак отбыл — то ли в газету, то ли домой, Софья не поняла, а через четверть часа она с Джеральдом уже мчалась на Лионский вокзал, и Джеральд запихивал в карман толстый, набитый бумагами пакет, который он получил заказной почтой. Они сели в поезд за минуту, а Ширак — за несколько секунд до отправления. Однако ни ему, ни Джеральду, казалось, не пришло в голову, что они рисковали попасть в неудобное и неприятное положение и еле этого избежали. Ширак, высунувшись из окна, болтал с журналистом, ехавшим в соседнем купе. Когда Софья, наконец, пригляделась к Шираку, она поняла, что он, должно быть, заехал к себе домой и переоделся в старый костюм. Кроме Софьи и Джеральда, все, видимо, надели в поездку самую поношенную одежду.

В поезде было жарко, шумно и пыльно. И все-таки все трое, один за другим, уснули глубоким и мирным сном усталых, но здоровых молодых животных. Если они и приоткрывали глаза, то на мгновение, не больше. Софье показалось, что им просто повезло, когда Ширак проснулся сам и разбудил их в Лароше и, в полусне схватив ее чемодан, вывел их на платформу, где они, позевывая, улыбнулись друг другу, даже не сознавая до конца, как освежил их сон. У лоточника они купили лимонаду и выпили его жадно, залпом, удовлетворенно и облегченно вздыхая, а Джеральд бросил торговцу монету и царственным жестом отказался от сдачи. Местный поезд до Осера был набит битком, и кто только в нем не ехал! Постепенно они приближались к тому месту, где находится гильотина. Прошел слух, что с ними в поезде едет палач. Никто не видел его, никто не смог бы его узнать, но все лелеяли мысль, что он где-то рядом. Хотя солнце клонилось к горизонту, жара не спадала. Истомленные пассажиры принимали все более вольные позы. В окна летела сажа и едкая гарь. Поезд сделал остановки в Боннаре, Шемильи и Монто, и на каждой станции его осаждали толпы народа. Наконец, на вокзале в Осере толпы потных пассажиров бурным потоком излились на платформу и наводнили все вокруг. Софья испугалась. Джеральд передал бразды правления Шираку, и тот, взяв ее под руку, пошел впереди, то и дело оглядываясь, чтобы проверить, не отстал ли Джеральд с чемоданом. Осер, казалось, был охвачен неистовством.

Извозчик соглашался доставить их к гостинице «Шпага» за десять франков.

— Ба! — презрительно воскликнул Ширак, как истый парижанин, которому не пристало осыпать золотом провинциальных тяжелодумов.

Другой извозчик потребовал двенадцать франков.

— Садись, — сказал Джеральд Софье. Ширак удивленно повел бровями.

В этот миг высокий, крупный господин с наглой физиономией преуспевающего негодяя, держа под ручку бледную молодую девицу, отпихнул Джеральда и Ширака и уселся в экипаж со своей спутницей.

Ширак запротестовал, объясняя, что экипаж занят.

Узурпатор нахмурился и чертыхнулся, а девица дерзко расхохоталась.

Софья, вся сжавшись, ждала, что Ширак как настоящий герой немедленно воздаст им по заслугам, но ей суждено было разочароваться.

— Скотина! — пробормотал ее кавалер и пожал плечами, а экипаж между тем уехал, оставив их в глупейшем положении на тротуаре.

К этому времени все фиакры были разобраны. Вместе с толпой они двинулись в «Шпагу» пешком: впереди Софья с Шираком, за ними — Джеральд с чемоданом, под весом которого он согнулся в три погибели. На длинной, прямой улице пыль стояла столбом. Софья предалась романтическим ощущениям: сквозь пыльное облако проглядывали башни и шпили, и Ширак, медленно и тщательно подбирая слова, повествовал ей о местном соборе и знаменитых церквах. Он воздал должное витражам и подробно перечислил все достопримечательности, которые следует посетить. Они перешли через мост. Софье казалось, что она попала прямиком в средневековье. Время от времени Джеральд менял руку, но упрямо не позволял Шираку притронуться к чемодану. Они с трудом поднялись в гору по узким извилистым улочкам.

— Voilà![27] — сказал Ширак.

Они стояли перед входом в гостиницу. По другую сторону улицы находилось набитое посетителями кафе. У дверей стояло несколько экипажей. Их ободрил солидный, респектабельный вид гостиницы — Ширак так ее и описывал. Он сразу предложил мадам Скейлз эту гостиницу потому, что отсюда далеко до места казни. Джеральд тогда сказал: «Разумеется, разумеется!» Шираку, который ложиться спать ночью не собирался, номер был не нужен.

В гостинице была одна свободная комната за двадцать пять франков.

Джеральда возмутило такое надувательство. «Хорошенькое дело! — ворчал он. — Приезжим не дают приличных комнат за приличную цену только потому, что завтра здесь кого-то гильотинируют. Остановимся в другом месте!»

На лице его было написано отвращение, но, казалось Софье, в глубине души он был доволен.

Они гордо вышли из шумного холла гостиницы, как те, кто, не дав обвести себя вокруг пальца, желает сохранить достоинство перед лицом света.

На улице им предложил свои услуги извозчик, который, вселив в них надежду, заявил, что знает подходящую гостиницу и готов отвезти их туда за пять франков. Извозчик ожесточенно нахлестывал лошадь. Один тот факт, что они сидят в быстро мчащемся экипаже, от которого едва успевают отскочить пешеходы, поднимал настроение. По дороге они полюбовались на собор. Лошадь встала как вкопанная на небольшой площади, перед зданием отталкивающего вида с вывеской «Гостиница Везле». По бокам лошади бежала кровь. Джеральд велел Софье оставаться на месте, а сам с Шираком поднялся по четырем каменным ступенькам, ведшим внутрь. Софья, на которую пялились фланирующие зеваки, огляделась и увидела, что почти все окна на площади распахнуты настежь, а из них высовываются смеющиеся и болтающие люди. Потом раздался громкий голос Джеральда. Он появился в окне третьего этажа вместе с Шираком и какой-то толстухой. Ширак поклонился Софье, а Джеральд беспечно усмехнулся и кивнул.

— Все в порядке, — сказал Джеральд, спустившись вниз.

— Сколько стоит номер? — необдуманно спросила Софья.

Джеральд замялся и нахмурился.

— Тридцать пять франков, — ответил он. — Хватит кататься туда-сюда. Считай, что нам повезло.

Ширак только пожал плечами, словно хотел сказать, что и к ситуации, и к цене надлежит отнестись философски. Джеральд вручил извозчику его пять франков. Тот изучил монету и попросил на чай.

— Ах черт! — воскликнул Джеральд и, поскольку мелочи у него не было, расстался еще с двумя франками.

— Да возьмет кто-нибудь этот чертов чемодан? — вопросил Джеральд, словно монарх, гнев которого вот-вот падет на чернь, если она вовремя не опомнится.

Но никто не отозвался, и чемодан пришлось тащить ему самому.

Казалось, в каждой комнате темной и зловонной гостиницы расположилась гогочущая пьяная компания.

— Кровать узка для двоих, — сказала Софья, когда, оставив Ширака внизу, они оказались наедине в маленькой, поганенькой комнатенке.

— Не думаешь ли ты, что кровать для меня? — резко ответил Джеральд. — Разумеется, спать на ней будешь ты. А теперь пора поесть. Пошевеливайся!

Наступила ночь. Софья лежала на узкой кровати с красным пологом. Тяжелые красные портьеры закрывали окно с грязными кружевными занавесками, но сквозь щели в комнату все-таки пробивались огни с площади. Доходили сюда с площади и звуки, очень четкие и громкие, так как из-за неспадавшей жары пришлось оставить окно открытым. Сон не приходил. Совершенно измученная, Софья потеряла всякую надежду уснуть.

Снова Софья впала в глубокое отчаяние. Она с ужасом вспоминала обед. Длинный стол с закругленными концами, хоровод лиц, мрачная и зловонная столовая, свет керосиновых ламп! За столом сидело не меньше сорока человек. Почти все они ели отвратительно, чавкали как свиньи, заткнув концы больших грубых салфеток за воротник. За столом прислуживали толстуха, которая стояла в окне с Джеральдом, и девушка с откровенно бесстыжими повадками. Обе были грязнули. Все вокруг было в грязи. А еда вкусная. Ширак и Джеральд оба согласились, что еда и вино хороши. Remarquable![28] — отозвался Ширак о вине. Впрочем, Софья не получила удовольствия от обеда. Она была испугана. Ее шокировали даже жесты соседей по столу. Публика собралась самая разномастная по внешнему виду, одни были хорошо, почти элегантно одеты, другие пообносились. Но все лица, даже самые юные, были бесстыдны, развратны и звероподобны. Близкое соседство старых мужчин и молоденьких женщин было отвратительно Софье, особенно когда эти парочки целовались, а именно этим они и занимались под конец обеда. К счастью, Софья сидела между Шираком и Джеральдом. Это, казалось, ограждало от общего разговора. Она бы не поняла из беседы ни слова, если бы не присутствие англичанина средних лет, который сидел на противоположном конце стола с молодой шикарной француженкой — эту даму Софья мельком видела прошлой ночью в «Сильвене». Англичанин, очевидно, пообещал француженке обучить ее английскому языку. Он медленно и отчетливо переводил ей все, что говорилось, на английский, а она, нелепо кривя рот, повторяла за ним слово за словом.

Благодаря англичанину Софья поняла, что вся беседа посвящена убийствам, казням, преступникам и палачам. Некоторые присутствующие только и делали, что ездили смотреть на казни. Они были источником сногсшибательных сплетен и центром общего внимания. Была там женщина, которая помнила последнее слово каждой жертвы правосудия за последние двадцать лет. Весь стол так и покатился от истерического смеха, выслушав одну из ее историй. Как поняла Софья, эта дама рассказала о преступнике, который попросил священника, милосердно пытавшегося своим телом загородить от него гильотину: «Отойдите в сторону, отец мой. Я ведь заплатил за то, чтобы на нее полюбоваться». Так это звучало в пересказе англичанина. За столом подробно вникали в заработки палачей и их подручных и бешено спорили, если обнаруживались различия во мнениях. Молодой щеголь, ручаясь головой, что не преувеличивает, рассказал, как Кора Перл, знаменитая английская куртизанка, пользуясь своим влиянием на префекта полиции, добилась, чтобы ей разрешили посетить смертника, ожидавшего наутро казни, в его камере и уйти от него всего за час до прихода стражи. Анекдот вызвал одобрение всего общества. Решили, что он производит по-настоящему сильное впечатление, и, естественно, недоумевали: чем же околдовала высших чинов империи рыжая англичанка? Ну и, конечно, в разговоре все время присутствовал Ривен, красавец-убийца, герой дня и главная фигура празднества. Кое-кто из сидевших за столом видел его, двое-трое были с ним знакомы и только и ждали, чтобы сообщить поразительные подробности насчет его любовных побед. Преступник, он, однако, оставался предметом искреннего поклонения. По самым достоверным сведениям, племяннице его жертвы было оставлено место перед гильотиной в первом ряду.

По ходу разговора Софья, к великому своему удивлению и тревоге, выяснила, что тюрьма находится поблизости, а казнь состоится на углу той самой площади, где стоит гостиница. Джеральд, конечно же, знал это и скрыл от нее. Софья с недоверием покосилась на него. К концу обеда Джеральд постепенно перестал изображать из себя спокойного, беспристрастного и объективного наблюдателя человеческих нравов. Его подзадоривала растущая раскованность соседей по столу. Он, правда, был несколько смущен тем, что при подобной оргии присутствует его жена, и его беспокойный взгляд избегал Софьи и Ширака. Ширак, непритворный и простодушный интерес которого к казни больше, чем что-либо иное, помогал Софье сохранять самообладание, заметил перемену в Джеральде и крайнюю неловкость Софьи и предложил выйти из-за стола, не дожидаясь кофе. Джеральд мгновенно согласился. Так Софья освободилась от ужасов общей трапезы. Она не понимала, почему такого умного и доброго человека, как Ширак — он с самой изысканной вежливостью пожелал ей спокойной ночи, — не выводит из себя и даже забавляет обжорство, пьянство и непристойный разгул гостиницы. Его же теория, насколько можно было судить по его ломаным английским фразам, заключалась в том, что серьезные люди, интересующиеся изучением человеческой природы, должны принимать и изучать любую действительность. Казалось, на лице Ширака написано: «А почему бы и нет?» Лицо его, казалось, говорило Софье и Джеральду: «Если вас это стесняет, зачем вы сюда ехали?»

Джеральд, смущенно кивнув, оставил Софью у дверей комнаты. Она уже раздевалась и собиралась лечь, когда вдруг стены номера словно сделались звукопроницаемыми. Казалось, до ее ушей через картонные перегородки доносятся все звуки с площади, каждое движение в гостинице: отдаленные крики и смех внизу, звон посуды в столовой, топот на лестнице, крадущиеся шаги в коридоре, отрывистые восклицания, чья-то песенка, перешептывание, прерываемые молчанием глубокие вздохи, таинственные, словно вырванные под пыткой стоны, а за ними — смешок, ругань и перебранка, — чего только не слышала Софья в таинственной, наполненной звуками тьме.

Потом с площади донеслись рев и суматошные крики, заглушавшие неясный рокот. Напрасно зажимала Софья уши подушкой и вслушивалась, как загадочно, прерывисто шуршат ее ресницы о жесткую наволочку. Она не могла отделаться от неизвестно откуда взявшейся мысли, что должна встать, подойти к окну и увидеть все, что там происходит. Она сопротивлялась. Она повторяла себе, что эта мысль нелепа, что она не желает приближаться к окну. И все же, споря сама с собой, Софья понимала, что сопротивление бесполезно и что рано или поздно ноги против воли понесут ее к окну.

Когда, наконец, она уступила прихоти и отдернула занавеску, то испытала облегчение.

На небе легли холодные, серые отблески зари, и на площади была различима каждая деталь. Все окна без исключения были распахнуты настежь, в них виднелись взбудораженные зрители. В глубине большинства комнат еще горели свечи и лампы, свет которых уже заглушало встающее солнце. Силуэты зрителей причудливо меняли очертания на границе искусственного и солнечного света. Люди сидели даже на крышах, крытых красной черепицей. Внизу жандармы, верхом на гарцующих конях, выстроились цепью и постепенно оттесняли с площади густую, жестикулирующую и чертыхающуюся толпу. Эта огромная метла мела медленно. Как только участки площади освобождались от толпы, там и сям появлялись привилегированные лица — журналисты, судейские чиновники и их приятели, — которые самодовольно прохаживались из стороны в сторону, среди них Софья разглядела Джеральда и Ширака, которые, прогуливаясь в обнимку, вели беседу с двумя тщательно одетыми девушками, державшимися под руку.

Потом Софья увидела, как на одной из боковых улиц, которые оставались в поле ее зрения, появился багровый отсвет; он шел от фонаря, раскачивавшегося на повозке, которую тянула серая кляча. У края площади, откуда начала мести метла, повозка остановилась, и ее сразу окружила привилегированная публика, которую, впрочем, быстро уговорили отойти в сторону. Толпа, скучившаяся теперь по краям площади, издала чудовищный рев и запела:

Шум стал непереносимым, когда группа рабочих в голубых блузах сняла с повозки одну за другой детали гильотины и аккуратно сложила их на землю под наблюдением человечка в черном сюртуке и шелковой шляпе с широкими прямыми полями; человечек нервничал и суетился. И наконец над площадью поднялись красные столбы, которые скрепил наверху какой-то ловкач. Человечек в сюртуке тщательно следил за тем, как привинчивают деталь к растущей на глазах машине. Спустя несколько томительных минут гильотина была собрана целиком, за исключением треугольного стального ножа, поблескивавшего на земле и привлекавшего всеобщее внимание. Палач указал на нож, двое рабочих подняли его и установили в пазы, после чего подтянули нож к верхушке гильотины. В наступившей тишине палач не отрываясь смотрел на нож. Потом он привел в действие механизм, и масса металла, вибрируя, обрушилась вниз с приглушенным стуком. Несколько слабых возгласов слились воедино, а потом раздался мощный взрыв криков, гиканья и пения. Нож снова подняли, мгновенно наступило молчание, и снова он полетел вниз, за чем последовал новый взрыв ликования. Палач удовлетворенно кивнул. Женщины в окнах восторженно зааплодировали, а жандармам пришлось дать жестокий отпор яростно наседавшей толпе. Рабочие сняли блузы, накинули куртки, и Софья с неприязнью смотрела, как они цепочкой потянулись к гостинице, а за ними проследовал палач в сюртуке.

Когда по гостинице торжественно прошествовали палач и его команда, двери всех номеров приоткрылись, а постояльцы громко зашушукались. Софья услышала шаги палача и его подручных на лестнице. На площадке палач замешкался, после чего, судя по всему, направился в какую-то комнату по соседству. Хлопнула дверь. Но Софья отчетливо слышала, как палач и подручные переговаривались и как звенели стаканы на подносе. Из соседних окон до нее доносились голоса, которые выдавали растущее волнение. Кто говорит, Софье не было видно, а высовываться из окна ей не хотелось. Над крышами загудел басовитый колокол, отбивавший время — Софья решила, что это, должно быть, часы на соборе. На углу площади она увидела Джеральда, который оживленно болтал с одной из девушек, раньше гулявших под ручку. Кто же, недоуменно спросила себя Софья, воспитывал эту девушку, и о чем думали ее родители! И, почувствовав, что может гордиться собой, Софья испытала высокомерное, безграничное чувство превосходства.

Ее взгляд вновь скользнул по гильотине и задержался на ней. Грубые красные столбы большой, но примитивной машины, охраняемой жандармами, возвышались над площадью. Рядом с гильотиной лежали на земле инструменты и открытый ящик. Запряженная в повозку обессилевшая кляча дремала, едва держась на ногах. Когда первые солнечные лучи скользнули по крышам и коснулись дымовых труб, Софья заметила, что почти все лампы и свечи уже погашены. Зрители в окнах зевали, а зевнув, смущенно смеялись. Кто-то ел, кто-то пил. Высунувшись из окон, люди перебрасывались замечаниями. Конные жандармы по-прежнему оттесняли разгоряченную толпу, гудевшую по краям площади. Софья увидела Ширака, прохаживавшегося в одиночестве. Джеральд куда-то подевался. Он не мог уйти с площади. Может быть, он вернулся в гостиницу и вот-вот зайдет проведать ее и узнать, все ли у нее благополучно. Почувствовав себя виноватой, Софья бросилась в кровать. Когда она в последний раз обводила взглядом комнату, здесь стояла тьма; теперь же стало светло, и видна была каждая мелочь. И все же Софье казалось, что у окна она проспала всего несколько минут.

Софья ждала. Джеральд не шел. До нее ясно доносился ровный гул голосов палача и его подручных. Их комната, подумала она, должно быть, находится в глубине коридора. Другие звуки в гостинице постепенно стихли. Прошла вечность, и наконец она услышала, как отворилась дверь и кто-то шепотом, по-французски, отдал приказание, в ответ прозвучало: «Qui, monsieur»[30], и послышался шум на лестнице. Палач со своей командой спускался вниз. «А ты, — раздался сверху голос пьяного англичанина, все того же господина средних лет, который на этот раз переводил слова палача, — а ты возьмешь отрубленную голову». Послышался гогот, и подруга англичанина, продолжавшая изучение английского языка, повторила: «А ты восьмешь отрубленный голову». Снова смех. Потом в гостинице воцарилась тишина. Софья подумала: «Пока все это не кончится и Джеральд не вернется, я из постели не вылезу!»

Укрывшись простыней, она задремала и пробудилась от громогласных криков, визга и гама — проявлений человеческой звероподобности, далеко превосходивших ограниченный жизненный опыт Софьи. Хотя Софья заперлась у себя в комнате и находилась в полной безопасности, безумная ярость толпы, теснившейся по краям площади, внушала ей робость и ужас. Толпа вопила так, что, казалось, готова разорвать на куски даже лошадей. «Не встану», — прошептала Софья. С этими словами она поднялась, снова подошла к окну и выглянула наружу. Она была вне себя от страха, но ей не хватило внутренних сил, чтобы противостоять соблазну. Она жадно смотрела на освещенную солнцем площадь. Первым, кого увидела Софья, был Джеральд, вышедший из дома напротив; вскоре за ним появилась та девушка, с которой он вел беседу. Джеральд мельком бросил взгляд на гостиницу, а затем подошел как можно ближе к красным столбам, перед которыми теперь выстроились жандармы с обнаженными саблями. Рядом с прежней повозкой уже стояла еще одна, побольше, запряженная парой. Шум вокруг площади не стихал и даже сделался громче. Сотни две людей, допущенных за оцепление, и все, кто смотрел из окон, пьяные и трезвые, глядели в зловещем оцепенении, как и Софья, в сторону гильотины. «Я этого не вынесу!» — в ужасе подумала Софья, но не могла ни пошевелиться, ни перевести взгляд.

Время от времени толпа разражалась неистовым стаккато:

И в заключительном «Ah!» отозвалось что-то дьявольское.

Потом чудовищный, страшный рев, в котором дикая ярость толпы достигла кульминации, взлетел в небеса. Лошади, на которых истуканами сидели жандармы, вставали на дыбы, пятились и, казалось, вот-вот обрушатся на бушующую толпу. Толпа в последний раз попыталась прорвать оцепление, но ей это не удалось.

Из переулка, находившегося за гильотиной, спиной вперед вышел священник, высоко подняв зажатый в правой руке крест, а за ним появился сам герой события — связанный веревками красавец в сопровождении двух стражников, которые подпирали его с обеих сторон. Это был совсем юноша. Он отважно выпячивал подбородок, но лицо его было невероятно бледно. Софья заметила, что священник старается закрыть своим телом от узника гильотину — в точности как в анекдоте, рассказанном за обедом.

Кроме голоса священника, неразборчиво бормотавшего заупокойную молитву, с площади не доносилось ни звука. Теперь в окнах виднелись группы окаменевших зрителей, не отрывавших округлившихся глаз от процессии. У Софьи комок встал в горле, и рука, которой она придерживала занавеску, задрожала. Ей казалось, что центральная фигура — не человек, а скорее кукла, марионетка с заводом, имитирующая акт трагедии. Она увидела, как священник поднес к губам марионетки распятие и кукла, неловким, нечеловеческим движением пожав связанными плечами, отклонила крест. Когда же процессия повернула и остановилась, Софья ясно увидела, что шея и плечи марионетки оголены, а рубашка разрезана вдоль. Это было ужасно. «Зачем я смотрю на это?» — истерически спросила она себя, но не шевельнулась. Теперь жертва скрылась за спинами других людей. Потом Софья увидела, что узник лежит ничком под красным столбом, между опорами, по которым должен скользнуть нож. Теперь тишину на площади нарушало только позвякиванье конской упряжи. В строю перед эшафотом жандармы крепко сжимали свои сабли и смотрели прямо перед собой, не обращая внимания на привилегированных зрителей, которые выглядывали из-за их спин.

Софья ждала, оцепенев от ужаса. Она не видела ничего, кроме блестящего стального треугольника, повисшего высоко над головой распростертого в ожидании узника. Софья чувствовала себя заблудшей душой, слишком рано вырванной из своего убежища и уязвимой для самых злосчастных превратностей судьбы. Зачем она здесь, в этом непонятном городе, чуждом и враждебном ей? Зачем застывшими глазами взирает она на этот жестокий непристойный спектакль? Все чувства ее превратились в сплошную рану. Зачем? Еще вчера она была невинной робкой девушкой в Берсли, в Эксе, глупенькой девушкой, которой казалось, что нет ничего восхитительнее тайной переписки. Реальностью мог быть либо вчерашний день, либо сегодняшний. Зачем заточена она в эту омерзительную, неописуемо омерзительную гостиницу, где никто не приласкает ее, не успокоит, откуда никто ее не увезет?

Далекий колокол ударил один раз. Потом раздался односложный возглас — резкий, негромкий, беспокойный. Она узнала голос палача, имя которого слышала, но не запомнила. Послышался щелчок…

С ужасом и отвращением она опустилась на пол и, содрогаясь, закрыла лицо руками. На площади раздались крики — в ее ушах они грохотали, как выстрелы. Потом дикий вопль сдерживаемой жандармами толпы, которая, как и Софья, не видела, но слышала происходящее, заглушил все остальные звуки. Правосудие свершилось. Мечта Джеральда исполнилась.

Позже, среди гостиничного оживления раздался стук в дверь, нетерпеливый и нервный. Забыв от горя, что она без корсета, Софья поднялась с пола в отчаянии и полусне и отворила. На площадке стоял Ширак под руку с Джеральдом. У Ширака был утомленный, на редкость хрупкий и трогательный вид. Но Джеральд — Джеральд был сама смерть. Исполнив свое желание, он совсем вышел из равновесия, его любопытство оказалось сильнее желудка. Если бы в эту минуту Софья была способна на жалость, она пожалела бы его. Джеральд вошел в комнату, доплелся до кровати и со стоном рухнул на нее. Еще недавно он бойко болтал с бесстыдными женщинами. Теперь, в одно мгновение придя в изнеможение, он обессилел, как большая гончая, и был отвратителен, как стареющий пьяница.

— Он, к сожалению, souffrant[31], — пролепетал Ширак.

В тоне Ширака Софья почувствовала намек на то, что теперь ее долг, разумеется, в том, чтобы целиком посвятить себя восстановлению мужской гордости посрамленного мужа.

«А я как же?» — с горечью подумала она.

По лестнице, колыхаясь, как бланманже, поднялась толстуха и обратилась к Софье с речью, из которой та не поняла ни одного слова.

— Она требует шестьдесят франков, — сказал Ширак и, когда Софья испуганно его переспросила, объяснил, что Джеральд согласился заплатить за комнату, которая принадлежала самой хозяйке, сто франков — пятьдесят франков авансом и пятьдесят после казни. Еще десять причиталось за обед. Хозяйка же, не доверявшая ни одному постояльцу, требовала с них деньги немедленно по завершении зрелища.

Софья оставила без внимания то, что Джеральд солгал ей. Да ведь и Ширак был при этом. Она знала, что Джеральд легко может солгать другим, но по наивности не подозревала, что это распространяется и на нее.

— Джеральд! Ты слышал? — холодно сказала она.

Любитель отрубленных голов только застонал.

В раздражении Софья подошла к нему и стала рыться в его карманах в поисках кошелька. Все еще постанывая, Джеральд помог ей. Ширак отсчитал требуемую сумму.

Умиротворенная толстуха проследовала дальше.

— До свидания, сударыня, — сказал Ширак со своей обычной вежливостью, превращая коридор гнусной гостиницы в подобие королевских покоев.

— Вы уезжаете? — удивленно спросила Софья.

Ее явное огорчение чрезвычайно польстило Шираку. Он остался бы, если б мог, но ему следует вернуться в Париж, чтобы написать и сдать статью.

— Надеюсь, я уеду завтра, — сочувственно прошептал он, целуя Софье руку.

Этот жест слегка смягчил все убожество ее положения и погрешности ее туалета. С тех пор ей всегда казалось, что Ширак — старый и близкий друг: он видел «оборотную сторону» ее жизни и с успехом выдержал испытание.

Проводив его взглядом, Софья закрыла дверь и собиралась уладить возникшее положение.

Джеральд спал. Спал не раздеваясь, тяжелым сном.

Так вот, значит, зачем он ее сюда привез! После всех ужасов ночью, на рассвете и утром! После невыразимых страданий и унижений, ужаса и незабываемых мучений! После того, как он сам провел ночь на ногах впустую, занимаясь невесть чем, он приплелся назад, наглое животное, чтобы выспаться в этой вонючей комнатенке. У него не хватило духу даже на то, чтобы довести до конца роль шалопута. А она связана по рукам и ногам, никто, никто не может ей помочь, ее гордость безвозвратно отсекла ее от тех, кто, быть может, защитил бы ее от его опасного безумия. С этого момента в сознании Софьи раз и навсегда утвердилось глубокое убеждение в том, что он просто безответственный, безмозглый дурак. Он лишен разума. Таков-то ее блистательный и богоподобный супруг, мужчина, давший ей право называться замужней женщиной! Он просто дурак. Как ни плохо знала Софья жизнь, она все-таки понимала, что только отъявленный идиот способен был поставить ее в нынешнее критическое положение. Ее природный ум не мог с этим смириться. Софью охватил такой гнев, что она могла бы избить Джеральда, если бы от этого он проникся ответственностью.

Из нагрудного кармана его перепачканного сюртука торчал конверт, полученный им накануне. Джеральд не выронил этот конверт по чистой случайности. Софья его вынула. В конверт были вложены английские банкноты суммой в двести фунтов, письмо от банкира и другие бумаги. Осторожно, чтобы не шуметь, она порвала конверт, письмо и все бумаги на мелкие клочки и оглянулась в поисках места, где можно было бы их спрятать. Выбор сам собою пал на шкаф. Софья встала на стул и засунула обрывки бумаги подальше, на самую верхнюю полку, где они, быть может, валяются и по сей день. Она окончательно оделась, а затем зашила банкноты за подкладку юбки. Софья знать не хотела глупых тонкостей и предрассудков против воровства. Она смутно понимала, что, завися от такого человека, как Джеральд, она может оказаться перед лицом самой чудовищной, самой невероятной дилеммы. Деньги, надежно спрятанные в верном месте, за подкладкой, придавали Софье уверенности, защищали ее от будущих бед и обеспечивали независимость. На этот поступок ее толкали предприимчивость, основательность и благоразумие. То был почти подвиг. И ее совесть горячо оправдывала этот поступок.

Софья решила, что, когда Джеральд обнаружит пропажу, она просто заявит, что ничего не знает о конверте, — ведь он ни слова не сказал ей о деньгах, Джеральд вообще не вдавался в детали, когда дело касалось финансов; у него было целое состояние. Однако лгать не пришлось. Джеральд ничего не сказал Софье о пропаже. На самом же деле он считал, что зазевался и конверт стащили у него ночью.

До самого вечера Софья сидела на грязном стуле и даже не ела, пока отсыпался Джеральд. Она повторяла про себя, пораженная и негодующая: «Сто франков за комнату! Сто франков! И побоялся сказать мне!» У нее не было сил выразить свое презрение.

Задолго до того, как бесцельная скука понудила Софью выглянуть в окно, все следы совершившегося правосудия были удалены с площади. Под тяжелым августовским солнцем не осталось больше ничего, кроме куч навоза в тех местах, где пятились и вставали на дыбы лошади.

Долгое время в головах Джеральда и Софьи держалась превосходная мысль, что двенадцать тысяч фунтов — это безграничное богатство и что оно наделено особыми магическими свойствами, благодаря которым оно неподвластно действию вычитания. Казалось невероятным, что двенадцать тысяч фунтов, постепенно убывая, в конце концов исчерпаются до конца. Эта мысль дольше жила в голове у Джеральда, чем у Софьи, ибо Джеральд никогда не смотрел в глаза опасностям, в то время как у Софьи они вызывали болезненный интерес. Ведя жизнь, наполненную путешествиями и развлечениями, Джеральд намеревался тратить не больше шестисот фунтов в год, то есть проценты с капитала. Шестьсот фунтов — это менее, чем два фунта в день, однако Джеральд ежедневно тратил не меньше двух фунтов на одну гостиницу. Он льстил себя надеждой, что проживет тысячу в год, в глубине души боялся, что тратит полторы тысячи в год, а на самом деле спускал по две с половиной. И все же непостижимое представление о неисчерпаемости двенадцати тысяч всегда внушало Джеральду уверенность. Чем быстрее уходили деньги, тем сильнее укреплялась эта идея в голове Джеральда. Когда из двенадцати тысяч неведомо как осталось всего три, Джеральд вдруг решил, что пора засучить рукава, и за несколько месяцев потерял две тысячи на парижской бирже. Эта авантюра так перепугала его, что в панике он как великосветский лев прокутил еще пару сотен.

Но даже когда от трехсот тысяч франков осталось двадцать тысяч, Джеральд по-прежнему твердо верил, что в данном случае действие законов природы будет каким-то образом приостановлено. Он уже был наслышан о богачах, которые кончили попрошайками и дворниками, но считал, что ему такая беда не грозит на том простом основании, что он — это он. Впрочем, Джеральд намеревался подкрепить эту аксиому заработками. Когда же заработать не удалось, он продолжал поддерживать ту же аксиому, занимая в долг, но тут выяснилось, что его дядюшка раз и навсегда поставил на нем крест. Джеральд спасал бы свою аксиому даже воровством, но на жульничество у него не хватало ни решимости, ни умения. Ему недоставало ловкости даже для шулерства.

Раньше Джеральд мыслил тысячами. Теперь ему приходилось ежедневно, ежечасно мыслить сотнями и десятками. Он выбрасывал двести франков на железнодорожные билеты, чтобы переехать в деревню и повести там экономную жизнь, а вскоре — еще двести, чтобы вернуться в Париж и повести экономную жизнь там. А чтобы отпраздновать переезд в Париж и грядущую эру строжайшей экономии и серьезных поисков средств к существованию, Джеральд раскошеливался еще на сотню, дабы отобедать в «Мэзон Доре»^{67} и абонировать два кресла в первом ярусе театра «Жимназ»^{68}. Короче говоря, в этом положении Джеральд, обманывая сам себя, совершал поступки и принимал решения, как последний болван, убежденный в том, что его жизненные проблемы и его мудрость не имеют себе равных.

Однажды днем в мае 1870 года Джеральд нервно шагал взад-вперед по треугольной комнате в небольшой гостинице на углу рю Фонтен и рю Лаваль^{69} (ныне — рю Виктор Массе), в полуминуте ходу от бульвара Клиши. Дело дошло и до этого — «grand boulevard»[32] пришлось сменить на «boulevard exterieur»[33]. Софья сидела на стуле у мутного окна, лениво и с отвращением глядя вниз на омнибус Клиши — Одеон, из которого в это время выпрягали добавочную лошадь на углу рю Шапталь. С улицы слышался оглушающий грохот повозок и быстро несущихся экипажей. Окрестностям было далеко до идеала. Слишком много народу толпилось на этих узеньких крутых улочках — казалось, каждое окно в соседних многоэтажных домах до отказа набито людьми. Джеральд, лелея свою гордыню, говорил, что это, в конце концов, и есть настоящий Париж и что сколько ни плати, а кухня здесь ничуть не хуже, чем где-то еще. Редко случалось, чтобы, поев в маленьком кафе внизу, он не пришел в восхищение от кухни. Послушать Джеральда — он не посчитался с расходами и выбрал эту гостиницу за ее необыкновенные достоинства. И действительно, его манеры завсегдатая придавали Джеральду вид знатока Парижа, который не будет торчать с вульгарными туристами в курятниках квартала Мадлен^{70}. Одет он был довольно изысканно: добротная одежда, даже много испытавшая, способна пережить растаявшее состояние, как римские триумфальные ворота пережили роскошь погибшей империи. Только воротнички, большая треугольная манишка и манжеты, на которых остались несмываемые следы небрежной стирки, несли на себе печать нависшего бедствия.

Джеральд украдкой покосился на Софью. Она тоже была одета по-прежнему изящно: платье из черного фая, кашемировая шаль и маленькая черная шляпка с приспущенной вуалью не выдавали нищеты. Софья выглядела как женщина, которая удовлетворяется скромным, но хорошим гардеробом и, с помощью природы, малым добивается многого. Добротная черная ткань не знает сноса: она не выдаст ни тайных переделок, ни штопки и к тому же не прозрачна.

Наконец Джеральд, возобновляя прерванный разговор, настырно повторил:

— Говорю тебе, у меня и пяти франков не осталось! Можешь, если угодно, вывернуть мои карманы, — добавил сидящий в нем закоренелый лжец, опасаясь, что ему не поверят.

— И что же, по-твоему, я должна делать? — спросила Софья.

Иронический и вместе с тем нервный тон, которым был задан этот вопрос, показывал, что за четыре года, прошедшие со свадьбы, Софья по сути своей изменилась. Ей и впрямь представлялось, что та Софья, на которой женился Джеральд, безвозвратно исчезла, и теперь в прежней оболочке — другая Софья, — так ясно ощущала она ту коренную перемену, которая происходила в ней по мере накопления жизненного опыта. И хотя это было иллюзией, хотя она оставалась все той же Софьей, только раскрывшейся с большей полнотой, иллюзия соответствовала действительности. Несомненно похорошевшая с тех пор, когда Джеральд против воли сделал ее своей законной женой, Софья стояла на пороге двадцати четырех лет, но выглядела, быть может, несколько старше. Ее фигура окончательно оформилась, талия стала полнее. Софья не была ни стройной, ни тяжеловесной. Линия рта стала жесткой, и Софья приобрела привычку сжимать губы в тех же случаях, когда улитка прячется в свою раковину. В движениях не осталось и следа девической неуклюжести, в тоне — и намека на простодушие. В очаровании Софьи была властность и некоторое высокомерие, но отнюдь не наивность или невинность. В ее глазах читалось внезапно и сполна испытанное разочарование. Холодный оценивающий взгляд говорил о том, что Софья изведала всю низость человеческой натуры. Джеральд приступил к ее обучению — и завершил его. Он не уничтожил Софью, как плохой учитель может загубить прекрасную певицу, ибо нравственной силой она далеко превосходила его; сам того не сознавая, Джеральд создал шедевр, но шедевр трагический. Софья стала женщиной, одного взгляда которой, когда она выражает свое мнение, довольно, чтобы мужчина, и желая, и боясь, чтобы его мысли были прочитаны, подумал: «О боже! И повидала же она на своем веку. Она видит людей насквозь!»

Ее замужество было, несомненно, пагубным ослеплением. С самого начала, с того момента, когда этот странствующий приказчик с неподражаемым напором и самонадеянностью перебросил через прилавок бумажный шарик, недремлющее здравомыслие подсказывало Софье, что, подчиняясь инстинкту, она готовит себе самой позор и несчастье, но, словно заколдованная, Софья не могла остановиться. Чтобы рассеять чары, понадобилось сделать непоправимое — сбежать из дому. Только полностью выйдя из транса, поняла Софья истинную цену своего замужества. Она не смирилась и не восстала. Джеральда она терпела, как плохую погоду. Она вновь и вновь убеждалась, что муж ее непоправимо глуп и немыслимо безответствен. Софья терпела его — иногда спокойно, иногда с горечью, уступала любым его капризам и не позволяла себе иметь собственные желания. За свою гордость и за минуту безумия Софья готова была заплатить вечным самоуничижением. Цена высока, но такова уж цена. Ничего не приобрела Софья, кроме исключительно свободного знания французского языка (очень скоро бойкая, но неправильная речь Джеральда стала вызывать у нее только презрение), и ничего не сохранила, кроме чувства собственного достоинства. Софья знала, что осточертела Джеральду, что он плясал бы от радости, если бы избавился от нее, что он постоянно изменяет ей, что он давно уже безразличен к ее красоте. Она знала к тому же, что в глубине души Джеральд ее побаивается, и в этом было ее единственное утешение. Иногда Софья удивлялась тому, что он еще не оставил ее, еще не бросил ее, попросту не вышел из дому в один прекрасный день, забыв взять ее с собой.

Они ненавидели друг друга, но по-разному. Он был ей отвратителен, она вызывала в нем обиду.

— Что, по-моему, ты должна делать? — повторил Джеральд. — Да напиши домой, своим — пусть они пришлют денег.

Высказав то, что было у него на уме, он взглянул на Софью с вызовом и угрозой. Будь Джеральд покрепче, он бы ее прибил, но Софья была выше ростом, и это, как многое другое, его унижало.

Софья не ответила.

— Нечего тут бледнеть и фокусничать. То, что я тебе предлагаю, в высшей степени разумно. Если денег нет, значит, их нет. Я денег не печатаю.

Софья поняла, что Джеральд готов к очередной бурной ссоре. Но в тот день она слишком устала и чувствовала себя слишком дурно, чтобы ссориться. Его требование «не фокусничать» касалось тех головокружений желудочного происхождения, от которых Софья страдала уже два года. Это случалось обычно после еды. В обмороки она не падала, но голова шла кругом, и она не могла удержаться на ногах. Софья ложилась куда попало, лицо ее покрывала опасная бледность, и она слабо шептала: «Дай мне нюхательную соль». Через пять минут приступ проходил без следа. В тот день такой приступ случился после обеда. Ее болезнь бесила Джеральда. Ему невмоготу была обязанность подавать Софье пузырек с нюхательной солью, и он бы не стал этого делать, если бы не пугался ее бледности. Ничто, кроме этой бледности, не могло убедить его в том, что это совсем не коварное притворство, чтобы произвести на него впечатление. Своим отношением Джеральд всегда показывал, что Софья излечилась бы, если бы пожелала, а болеет из упрямства.

— Если у тебя есть хоть капля совести, ответь на мой вопрос!

— На какой вопрос? — сказала она сдержанно, тихим, дрожащим голосом.

— Попросишь ты своих или нет?

— О деньгах?

В ее словах прозвучал дьявольский сарказм. Софья не могла и не хотела скрывать свою иронию. Какое ей дело, если это приведет его в ярость. Не думает же Джеральд всерьез, что она встанет на колени перед своей родней. Она? Неужто он не сознает, что его жена самая гордая и самая упрямая женщина на свете, что все ее обращение с ним — только от гордости и упрямства? Как Софья ни ослабела от болезни, она призвала на помощь всю силу своего характера, чтобы не утратить решимости никогда, никогда не вкусить хлеба унижения. Она раз и навсегда решила, что умерла для своей семьи. Правда, несколько лет назад в декабре Софья увидела в английском магазине на улице Риволи рождественские открытки и, внезапно испытав нежность к Констанции, послала Констанции и матери разноцветную поздравительную открытку. А раз введя такой обычай, уже не прерывала его. Софья не просила милости, а оказывала ее. Но в остальном она умерла для Площади св. Луки. Она была из тех дочерей, которые, раз исчезнув из дому, предаются забвению в семье. Понимание своей безмерной глупости, отрывочные нежные воспоминания о Констанции, полные невольного восхищения смутные воспоминания о величественных манерах матери — только это и удерживало Софью от каких-либо попыток воскреснуть из мертвых.

И Джеральд еще требует, чтобы она клянчила у семьи деньги! Да даже живя в роскоши, не явилась бы она с визитом на Площадь св. Луки! Там никто не узнает о ее страданиях, и особенно — тетушка Гарриет, которую Софья обокрала!

— Напишешь ты своим? — снова спросил Джеральд, отчеканивая каждое слово.

— Нет, — коротко ответила Софья с чудовищным презрением.

— Почему?

— Потому что не желаю.

Изгиб ее сжатых губ без снисхождения досказал все остальное о его немыслимом, диком, грубом разгуле, его лени, его неумеренности, его лжи, его обманах, его вероломстве, его хамстве, его транжирстве, о том, как он позорно растратил и загубил ее жизнь и свою собственную. Софья не знала, сознает ли Джеральд, как низко он пал и как унизил ее, но если сам он не способен прочитать то, что стоит за ее оскорбленным молчанием, она слишком горда, чтобы читать ему вслух. Никогда она не роптала — разве что в минуты неудержимой злобы.

— Вот ты как заговорила — хорошо же! — взорвался Джеральд.

Он явно был обескуражен.

Софья молчала. Полная решимости, она ожидала, к каким поступкам подтолкнет Джеральда ее бездействие.

— Я ведь не шутки шучу, — продолжал он. — Мы умрем с голоду.

— Хорошо, — согласилась она. — Умрем с голоду.

Глядя на него исподтишка, Софья готова была поверить, что Джеральд действительно дошел до предела. Его голос, который сам по себе никогда не мог ее убедить, теперь звучал убедительно. У него нет ни гроша. За четыре года он промотал двенадцать тысяч фунтов и ничего не получил взамен, кроме трагической фигуры жены и испорченного желудка. Было только одно небольшое утешение, и все, что в Софье было от Бейнсов, цеплялось за это обстоятельство и искало в нем удовлетворения: из-за обыкновения кочевать из гостиницы в гостиницу Джеральд не мог запутаться в долгах. Может быть, он и скрыл от нее какие-то должки, но небольшие.

Так смотрели они друг на друга, с ненавистью и отчаянием. Неизбежное случилось. Месяцами Софья с напускной храбростью ожидала этого, не тая от себя, что их ожидает. Годами Джеральд был уверен, что неизбежное случается с другими, но не с ним. И вот оно, пришло! Он ощущал тяжесть в желудке, она — оцепенение, внезапную слабость. Даже теперь Джеральд не мог поверить, что на самом деле разразилось несчастье. А Софья — Софья утешала себя горькими думами о причудах судьбы. Кто бы поверил, что придется ей, юной девушке, воспитанной и т. д…. Даже ее мать не смогла бы решительнее использовать удобный случай, чем это сделала Софья, сохраняя презрительную мину.

— Ну, коли так… — тяжело дыша, процедил Джеральд. И, все так же тяжело дыша, выскочил из комнаты, и след его простыл.

Как только Джеральд ушел, Софья, желая доказать себе, что достаточно владеет собой, чтобы читать, нехотя взялась за книгу. Чтение давно уже служило ей главным утешением. Теперь же ей не читалось. Она оглядела неуютную комнату и подумала о сотнях комнат — иные были роскошны, другие гнусны, но все как одна унылы и безрадостны — через которые ей пришлось пройти на пути от безумного восторга до спокойного и холодного отвращения. Ее истерзанному слуху докучал нескончаемый уличный шум. Покой, покой любой ценой — только об этом мечтала Софья. Затем вновь в ней ожило глубокое недоверие к Джеральду: несмотря на его неподдельное отчаяние, в котором ощущалась искренность, бывшая для нее внове, Софья не могла до конца поверить, что, декларируя крайнюю нищету, он, в конечном счете, не пытался словчить, чтобы отделаться от нее, своей жены.

Софья вскочила и, бросив книгу на кровать, натянула перчатки. Она пойдет за Джеральдом, если удастся. Она сделает то, чего никогда прежде не пробовала, — проследит за ним. Борясь со слабостью, Софья спустилась по длинной витой лестнице и выглянула из дверей на улицу.

В первом этаже гостиницы помещалась винная лавка — рослый хозяин протирал один из трех желтых столиков, выставленных на улицу. Он улыбнулся Софье с привычной благожелательностью и молча указал в направлении рю Нотр-Дам де Лорет. Вдалеке она заметила Джеральда. Он курил на ходу сигару.

У Джеральда был вид беззаботного фланера. Дым сигары показывался то над левым его плечом, то над правым и улетучивался в пустоту. Джеральд шел бодрой походкой, но не спеша, помахивая тросточкой, насколько позволяла уличная давка, заглядывая во все витрины и в глаза всех женщин моложе сорока. То был совсем не тот человек, который минуту назад в гостинице осыпал Софью злобными угрозами. То был безмятежный фланер, готовый пуститься в любую приятную авантюру, которую посулит ему судьба.

А что, если Джеральд обернется и заметит ее?

Если он обернется, заметит Софью и спросит, что она здесь делает, она прямо ответит: «Я выслеживаю тебя, чтобы узнать, чем ты занимаешься».

Но Джеральд не обернулся. Обогнув церковь, вокруг которой толпа была гуще, он направился прямо на рю дю Фобур Монмартр и пересек бульвар. Весь город, казалось, оживился и пришел в возбуждение. Одна за другой грохали пушки, развевались флаги. Софья не имела представления, к чему эта пальба; много читая, она вовсе не читала газет — ей и в голову не приходило взять газету в руки. Но к лихорадочной атмосфере Парижа Софья привыкла. Недавно она видела, как горделиво прошли на рысях кавалерийские полки через Люксембургский сад, и была в восторге от этого прекрасного зрелища. Артиллерийский салют Софья приняла за еще одно выражение энтузиазма, который должен же находить какой-то выход в круговерти Второй империи. Порешив так, она задумалась о другом, и панорама столицы была только смутным фоном для ее ожесточенных размышлений. Софье пришлось замедлить шаги, потому что Джеральд шел не торопясь. Красивая женщина, да и всякая женщина, если только она не старая карга и не почтенная дама, замедлив шаг на парижской улице, мгновенно пробуждает неуместные желания, ибо она есть высшая цель на земле, всегда превосходящая по значению и политику, и дела. Как подлинный англичанин-патриот всегда найдет время поохотиться на лис, француз никогда не откажется бросить все, — лишь бы пристать к женщине, которой он дотоле и в глаза не видел. На Софью с ее тайной саксонского романтического темперамента и с ее парижским туалетом многие мужчины обращали внимание, но никто не решился подойти к ней, отнюдь не из уважения к печали на ее лице, а из подсказанного опытом убеждения, что ее сосредоточенный взгляд неотступно следует за другим мужчиной. Среди запаленных гончих псов она оставалась невредимой, как заговоренная.

По южной стороне бульвара Джеральд продвигался к рю Монмартр и вдруг завернул на рю Круассан. Софья остановилась на минуту и справилась о цене на гребни, выставленные перед маленькой лавчонкой. Потом она пошла дальше и решительно повернула на рю Круассан. Никаких следов Джеральда! Софья увидела вывески редакций — «Ле Бьен Пюблик», «Ля Пресс Либр», «Ля Патри»^{71}. На углу была молочная. Софья зашла внутрь, спросила чашку шоколада и села. Ей хотелось кофе, но из-за приступов головокружения кофе ей запрещали все врачи. Однако, заказав шоколад, она почувствовала, что на этот раз, когда ей необходима энергия, чтобы преодолеть усталость, ее подкрепит только кофе, и изменила заказ. Софья села у самых дверей, так что Джеральд не проскользнет незамеченным, если пройдет мимо. Она с жадностью выпила кофе и поджидала в молочной; она почувствовала, что начинает привлекать к себе внимание. Но тут мимо двери, в каких-то шести футах от нее прошел Джеральд. Он завернул за угол и стал спускаться по рю Монмартр. Софья расплатилась и устремилась за ним. Она испытывала прилив сил. Сжав губы, Софья повторяла: «Я пойду за ним всюду, и пусть будет что будет». Она презирала Джеральда. Она чувствовала, что стоит выше него. Ей казалось, что, покинув гостиницу, Джеральд с каждой минутой так или иначе делается все подлее и заслуживает уничтожения. Она воображала, какими бесстыдствами занимался он на рю Круассан. Для возмущения явных поводов не было, но слежка приводила Софью в ярость, хотя все, в чем можно было обоснованно обвинить Джеральда, — это сигара.

Джеральд зашел в табачную лавку, появился оттуда с новой сигарой, еще длиннее и дороже первой, сорвал с нее обертку и закурил так, как мог бы закурить миллионер. И этот человек клялся, что у него нет и пяти франков.

Софья прошла за Джеральдом до рю де Риволи и там потеряла его. Толпа все прибывала, реяли флаги, вокруг стояли солдаты и жестикулировали полицейские. Казалось, вдоль по улице веет веселый ветерок. Словно речное течение затянуло Софью в толпу, и когда она попыталась выбраться из толпы на площадь, ей преградила путь цепь улыбающихся полицейских: Софья была для них частью уличного движения, подлежащего регулировке. Так ее несло вперед, пока не показался Лувр. В конце концов, может быть, Джеральд вышел только полюбоваться на сегодняшнее оживление, чем бы оно ни было вызвано! Софья не знала, что происходит. Ей это было неинтересно. Оказавшись в середине густой массы людей, глядящих в едином порыве на колоссальный памятник королевской и императорской суетности, она, с обычной своей угрюмостью, думала о том, что пожертвовала карьерой школьной учительницы только ради того, чтобы на четверть часа увидеться с Джеральдом в лавке. Софья смаковала эту мысль, как человек с испорченным аппетитом — тухлую пищу. Она вспомнила лавку, винтовую лестницу, ведущую в мастерскую, и зеркало в простенке.

Потом вновь загрохотали пушки, под величественной Триумфальной аркой^{72} один за другим появились великолепные экипажи и, поблескивая, промчались в западном направлении между шеренгами безупречно сверкающих мундиров. Еще более блистательные мундиры и обворожительные туалеты наполняли экипажи. Софья в своем скромном изящном черном платье механически отметила, насколько удобнее нарядным женщинам сидеть в каретах теперь, когда исчезли кринолины. Таково было единственное впечатление, возникшее у Софьи, когда мимо нее промелькнула последняя праздничная кавалькада наполеоновской империи. Софья не знала, что перед ней столпы империи и что взгляды всей этой знати в золоченых мундирах и пышных туалетах были только что прикованы к легендарной красоте Евгении^{73}, а их слух тешили длинные периоды Наполеона III^{74}, вещавшего о том, как благодарен он своему народу за доверие, продемонстрированное плебисцитом^{75}, о том, что ратификация конституционных реформ^{76} гарантирует порядок, о том, что основы империи укреплены, о том, что сила проявляется в сдержанности и на будущее можно взирать без страха, о колыбели мира и свободы и о вечной преемственности наполеоновской династии.

Ко всему этому Софья почти не испытывала интереса.

Когда скрылась последняя карета, пушки замолчали и возгласы утихли, толпа наконец начала рассасываться. Люди увлекли Софью к площади Пале-Рояль, и через несколько минут она сумела выбраться из толпы на рю де Бонз-Анфан и могла идти куда хочет.

В кошельке у нее было всего три су, и потому, хотя она и была до предела измучена, Софья вынуждена была возвращаться в гостиницу пешком. Медленно-медленно поднималась она в направлении бульваров через веселящийся город. Около Биржи она увидела фиакр, в котором сидел Джеральд с женщиной. Джеральд не заметил ее: безостановочно жестикулируя, он бойко болтал со своей разряженной спутницей. Фиакр промелькнул мимо, но Софья мгновенно оценила, к какой категории относится женщина: она, очевидно, принадлежала к тем деловитым дамам, которые во второй половине дня обходят большие магазины, предлагая кое-что на продажу.

Софья еще больше помрачнела. Промелькнувший фиакр, ее ноющее тело, обольстительная, небрежная живость Джеральда, соблазнительная развивающаяся вуаль очаровательной скромной куртизаночки — все было заодно, все сгущало мрак.

Около девяти часов вечера Джеральд вернулся в комнату, где находилась его супруга и все прочее имущество. Софья лежала в постели. Она была в изнеможении. Она предпочла бы встретить своего муженька сидя, даже если бы пришлось просидеть всю ночь, но душа не могла удержать отяжелевшее тело. Софья лежала в темноте, весь день она ничего не ела. Джеральд направился прямиком в комнату. Там он чиркнул спичкой, которая несколько секунд тлела зловонным синим огоньком, а потом разгорелась ясным желтым пламенем. Он зажег свечу и увидел жену.

— А, — сказал он, — ты здесь.

Она не ответила.

— Молчим? — сказал он. — Хороша женушка. Ну, соблаговолишь ты сделать то, что я тебе сказал? Я ведь только ради этого и вернулся.

Она промолчала.

Джеральд сел, не снимая шляпы, и вытянул ноги, покачивая носками из стороны в сторону.

— У меня нет ни гроша, — продолжал он. — И я уверен, что твоя родня будет только рада ссудить нам немного, пока я сам не раздобуду денег. Тем более что иначе с голоду умру не только я, но и ты. Если бы у меня хватило на билет до Берсли, я бы тебя туда отправил, но денег нет.

Софья с негодованием слушала Джеральда, но спинка кровати не давала ей посмотреть ему в глаза.

— Лжец! — сказала она отчетливо и непримиримо.

Это слово донесло до него весь яд ее презрения и негодования.

Наступило молчание.

— Ага, выходит, я лжец. Спасибо! Ну что ж, мне действительно пришлось лгать, чтобы тебя заполучить, но на это ты никогда не жаловалась. Отлично помню, что тот Новый год начался для меня с колоссального вранья — все, чтобы на тебя поглядеть, мегера ты эдакая, тогда это тебя устраивало. Ты убежала со мной в чем была, и я все до гроша на тебя истратил, а теперь я нищий, и ты мне говоришь, что я лжец.

Софья ничего не сказала.

— Но, — продолжал Джеральд, — этому пора положить конец.

Он поднялся, переставил свечу на комод, отодвинул от стены свой чемодан и опустился перед ним на колени.

Софья поняла, что он укладывает вещи. Сперва до нее не дошли его слова о том, как он начал Новый год. Потом все стало ясно. Та история, которую он рассказал ее матери, насчет хулиганов, напавших на него на Кинг-стрит, была выдумкой, хитростью, изобретенной, чтобы правдоподобно объяснить его появление на пороге их дома, а ей и в голову не приходило, что это неправда. Сколько ни сталкивалась Софья с его ложью, а не подозревала, что именно эта история — выдумка. Какая наивность!

Около четверти часа в комнате продолжалась возня. Потом щелкнул замок чемодана.

Над спинкой кровати появилась его голова.

— Я, знаешь ли, не шучу, — сказал Джеральд.

Софья промолчала.

— Даю тебе последний шанс. Напишешь ты своей матушке… или, если угодно, Констанции… или не напишешь?

Она презрительно молчала.

— Я тебе муж, — сказал он, — и ты обязана подчиняться мне, особенно в таких делах. Приказываю тебе написать мамаше.

Углы ее губ искривились.

Обозленный ее упрямым молчанием, Джеральд резко отвернулся от кровати.

— Делай как знаешь, — кричал он, натягивая пальто, — а я поступлю по-своему. Не говори только потом, что я тебя не предупреждал. Не забывай, ты сама так решила. Что бы с тобой ни случилось, сама виновата.

Он поерзал плечами, чтобы пальто село как следует.

Софья не сказала ни слова, даже не пожаловалась, что нездорова. Джеральд вытащил чемодан в коридор и вернулся к кровати.

— Пойми, — угрожающе сказал он, — я ухожу.

Она неотрывно смотрела в грязный потолок.

— Гм! — фыркнул он, собирая остатки гордости, чтобы противостоять упорному молчанию, оскорблявшему его достоинство. И набычившись, как атлет, он вышел.

— Возьми, — прошептала Софья, — ты кое-что забыл.

Он обернулся.

Она протянула руку к ночному столику и взяла с него бумажное колечко.

— Что это?

— Это наклейка от сигары, которую ты купил на рю Монмартр сегодня днем, — ответила Софья многозначительно.

Джеральд замешкался, потом яростно чертыхнулся и вылетел из комнаты. Он заставил ее страдать, но в этот момент жестокого триумфа Софья была отомщена почти за все. Она ликовала. И навсегда запомнила эту минуту.

Пятью минутами позже мрачный слуга в фетровых шлепанцах и альпаковой куртке, который, казалось, проводил всю жизнь, перебегая из комнаты в комнату, как кролик в садке, снес чемодан Джеральда вниз. Софья узнала характерное шарканье его шлепанцев.

Потом в дверь постучали. Подстрекаемая законным любопытством, вошла хозяйка.

— Мадам больна? — спросила хозяйка.

Софья отказалась поесть и сказала, что ей ничего не нужно.

— Мадам, конечно, знает, что мосье уехал?

— Он заплатил по счету? — напрямик спросила Софья.

— О да, мадам. До сегодняшнего дня включительно. Значит, мадам ничего не нужно?

— Потушите, пожалуйста, свечу, — попросила Софья.

Итак, Джеральд ее оставил!

«А все потому, — размышляла она, вслушиваясь в темноте в непрестанный уличный шум, — а все потому, что маме и Констанции хотелось посмотреть на слона, и я должна была пойти в папину комнату! Из окна гостиной я бы никогда не увидела Джеральда».

Софья провела ночь в физических мучениях, еще усиливавшихся неумолчным оживленным шумом с улицы. Она повторяла про себя: «Теперь я осталась одна и заболею. Я больна». Она видела себя умирающей в Париже, и слышала, как постояльцы маленькой парижской гостиницы, привлеченные видом мертвого тела иностранки, выражают свое легковесное сочувствие и ленивое любопытство. Мало-помалу Софья дошла до такого самоистязания, что достигла ступени, когда вынуждена была сосредоточить свое измученное сознание на напряженном и губительном ожидании все новых звуков, появление которых усиливало пытку и ослабляло ее силы к сопротивлению. Она вынесла всю бесконечную медлительность рассвета, с того момента, когда окно было едва различимо, до минуты, когда на красном колечке бумаги, всю ночь пролежавшем на складке одеяла, она смогла прочесть название «Бокк». Софья чувствовала, что никогда больше не заснет. Ей невозможно было вообразить себя спящей, но тут ее напугал звук, о который словно бы споткнулись все ощущения прошедшей ночи. Это был стук в дверь. Она вздрогнула и поняла, что, должно быть, задремала.

— Войдите, — прошептала она.

Вошел слуга в альпаковой куртке. Его восковая физиономия выражала холодное сочувствие. Он бесшумно приблизился к кровати — казалось, что он вовсе не похож на человека, что это существо, бесконечно таинственное и далекое от всего человеческого — и в полутьме протянул Софье визитную карточку.

Это была карточка Ширака.

— Мосье спрашивал вашего супруга, — сказал слуга. — Но поскольку он уехал, посетитель желает видеть мадам. Говорит, что по важному делу.

У Софьи сжалось сердце — отчасти от смутной тревоги, отчасти от облегчения, что у нее есть возможность поговорить с кем-то знакомым. Она постаралась рассуждать разумно.

— Который час? — спросила она.

— Одиннадцать, мадам.

Это ее удивило. То, что уже одиннадцать часов, окончательно лишило Софью уверенности в себе. Какое там одиннадцать — ведь солнце только-только взошло!

— Он говорит, дело очень важное, — невозмутимо и величественно повторил слуга. — Мадам угодно его принять?

Желая и избежать встречи, и ускорить ее, Софья ответила:

— Да.

— Хорошо, мадам, — сказал слуга и беззвучно удалился.

Софья села, с трудом дотянулась до своего matinée[34], висевшего на стуле, и накинула его на плечи. Потом она снова откинулась на подушку, слабея физически и душевно. Ей совсем не хотелось принимать Ширака в спальной, особенно в этой. Но в гостинице не было общих комнат, кроме столовой, которая после одиннадцати была занята. Более того, Софья была не в силах встать. Да она, в общем, рада приходу Ширака. Он один из немногих ее знакомых и, безусловно, единственный человек во всей Европе, которого она могла, хоть и с натяжкой, назвать другом. Она с Джеральдом скиталась туда-сюда, но всегда скользила по поверхности, не проникая в суть жизни чужих народов. Для них не было места, потому что они его себе не создали. За исключением Ширака, которого дела случайно свели с Джеральдом много лет назад, у них не было знакомств. Джеральд не умел заводить друзей, он вроде бы и не нуждался в них или, по крайней мере, не чувствовал в друзьях необходимости. Но после того, как он случайно познакомился с Шираком, Джеральд, попадая в Париж, всегда поддерживал связь с ним. Софья, конечно, не могла избежать одиночества, навязанного ей жизнью в гостиницах. С начала замужества ей не случалось по душам поговорить с женщиной. Но раз или два у нее были задушевные разговоры с Шираком, восхищение которого, окрашенное печалью, всегда пробуждало в ней желание нравиться.

Следуя за слугой, Ширак почти вбежал в комнату, рассыпаясь в извинениях и обнаруживая крайнее беспокойство. Это беспокойство еще усугубилось, когда он увидел Софью, лежащую в постели, раскрасневшуюся и непричесанную, в matinée, одни шелковые ленты которого смягчали тоскливую мерзость окружающей обстановки.

— Сударыня, — запинаясь, воскликнул он. — Мои глубочайшие извинения!

Он торопливо подошел к кровати и поцеловал ей руку — словно легонько клюнул, согласно обычной своей манере.

— Вы нездоровы?

— Мигрень, — ответила Софья. — Вы к Джеральду?

— Да, — неуверенно подтвердил Ширак. — Джеральд обещал…

— Он оставил меня, — перебила его Софья слабым, измученным голосом.

Говоря это, она закрыла глаза.

— Оставил? — Ширак оглянулся, чтобы убедиться, ушел ли слуга.

— Бросил меня! Сбежал! Этой ночью.

— Не может быть! — ахнул Ширак.

Софья кивнула. Она доверяла Шираку. Как все скрытные люди, Софья была способна изредка на полную откровенность.

— Это всерьез? — спросил он.

— Более чем всерьез, — ответила она.

— Но вы больны! Ах, бедняжка, бедняжка! Скажите, пожалуйста!

И он повертел в руках шляпу.

— Что вам нужно, Ширак? — доверительно спросила Софья.

— Э, видите ли… — начал Ширак. — Вы не знаете, куда он уехал?

— Нет. А в чем дело? — настаивала Софья.

Ширак нервничал. Он не находил себе места. Софья почувствовала, что, как горячо ни сочувствует он ей в беде, его одолевают собственные тревоги и волнения. Ширак уступил ее желанию на время оставить в стороне странное положение, в которое она попала, чтобы объяснить причины своего прихода.

— Э, видите ли… Вчера днем Джеральд пришел ко мне на рю Крауссан и попросил взаймы.

Теперь Софье стала понятной цель вчерашней прогулки Джеральда.

— Надеюсь, вы не дали ему денег, — сказала она.

— Э, видите ли… Дело было так. Джеральд сказал, что должен был вчера утром получить пять тысяч франков, но пришла телеграмма о том, что деньги придут только сегодня. А ему немедленно требовалось пятьсот франков. У меня пятисот франков не было, — тут Ширак печально улыбнулся, показывая, что такими деньгами не располагает, — но я взял эту сумму в кассе газеты. Мне абсолютно необходимо вернуть ее сегодня утром.

С растущей тревогой он продолжал:

— Ваш муж сказал, что возьмет экипаж и сразу после доставки утренней почты… около девяти… привезет мне деньги. Извините, что обеспокоил вас такими…

Ширак замолчал. Софье было ясно, что ему и впрямь неловко «беспокоить» ее, хотя того требуют обстоятельства.

— У меня в газете, — пробормотал он, — строго смотрят на… короче…

У Джеральда действительно оставалось несколько франков. Он не лгал, хотя она считала, что он лжет. Теперь Джеральд предстал перед нею во всей красе. Немедленно после того, как законные источники денег раз и навсегда иссякли, он задумал разжиться деньгами незаконно. Он, по сути дела, просто украл их у Ширака да в придачу поставил под угрозу репутацию и положение своего друга — и это в награду за доброту Ширака! А после, не успел Джеральд прикарманить деньги, они опьянили его, и он поддался первому попавшемуся глупейшему соблазну. Какая безответственность и непорядочность! Что же касается обычного здравого смысла — не рисковал ли он вечным бесчестием и даже тюрьмой ради пустяковой суммы, которую он вне сомнения растратил бы за два-три дня? Да, не остается сомнения: Джеральд ни перед чем не остановится, ни перед чем.

— Вы не знали, что ваш муж был у меня? — осведомился Ширак, дергая себя за короткую и шелковистую коричневую бородку.

— Нет, — ответила Софья.

— Но он передал мне от вас привет!

Ширак кивнул раз, потом другой, с печалью, но без самообмана, как это принято у латинских народов, принимая очевидные проявления человеческой натуры и одновременно примиряясь с ними.

У Софьи эта деталь, увенчавшая здание подлости ее мужа, вызвала отвращение.

— К счастью, у меня есть деньги, чтобы отдать вам, — сказала она.

— Но… — стал возражать Ширак.

— У меня довольно денег.

Софья сказала так не для того, чтобы прикрыть Джеральда, но исключительно из amour-propre[35]. Она не хочет, чтобы Ширак считал ее женой вконец бесчестного негодяя. Так она, словно лохмотьями, укрыла Джеральда от обвинения в том, что он оставил ее не только больной, но и нищей. Ее слова производили странное впечатление, если учесть, что Джеральд покинул ее прошедшей ночью, то есть сразу после того, как занял у Ширака деньги. Но Ширак не стал в это вникать.

— Вероятно, он собирается выслать мне деньги. Вероятно, он сейчас уже в редакции…

— Нет, — возразила Софья. — Он уехал. Спуститесь, пожалуйста, вниз и подождите меня. Мы вдвоем сходим в контору Кука^{77}. У меня только английские купюры.

— В контору Кука? — переспросил он.

Это имя, столь громкое сегодня, тогда мало что значило.

— Но вы больны. Вам нельзя…

— Мне уже лучше.

Так оно и было. Точнее, Софья не чувствовала ничего, кроме решимости разгладить чело Ширака, помрачневшее от мучительных раздумий. Позорный трюк, использованный Джеральдом, пробудил в ней свежие силы. Софья оделась, ощущая физические страдания, которые, однако, казались не реальнее ночных кошмаров. Она нащупала тайник, в котором не сообразил бы порыться даже дотошный муж, и потом, страдая от боли, спустилась по длинной лестнице, держась за перила, которые плыли у нее перед глазами вместе со ступенями. «В конце концов, — рассуждала Софья, — это не серьезная болезнь, иначе я не смогла бы встать и сойти вниз. На рассвете я и подумать об этом не могла! Конечно, я вовсе не так серьезно больна, как мне казалось!»

В вестибюле она увидела озарившееся при ее появлении лицо Ширака, поверившего, что его избавление близится.

— Позвольте мне…

— Ничего, я сама, — улыбнулась она, пошатываясь. — Наймите экипаж.

Она вдруг сообразила, что спокойно могла бы вернуть ему долг английскими банкнотами, чтобы он обменял их сам. Но раньше Софье это в голову не пришло. Сознание ее помутилось. Она спала наяву.

Ширак помог ей сесть в экипаж.

В bureau de change[36] стояла кучка англичан с наивными, романтическими и честными лицами, совсем не такими, как физиономии на улице. На этих лицах был написан не разврат, а своего рода удивление, детская искренность, не совсем уместная, сохранившаяся, казалось, лишь в краю полной безыскусности, словно бы принадлежащая далекому прошлому! Софье были симпатичны любопытные взгляды туристов, их немудреная, дурно сшитая одежда. Ей захотелось назад в Англию, и на мгновение это желание показалось непреодолимым.

Английский клерк за латунной решеткой взял банкноты и внимательно осмотрел их одну за другой. Софья разглядывала клерка, не до конца веря в его всамделишность и смутно вспоминая то гнусное утро, когда она вытащила бумажки из кармана Джеральда. Ее переполняла жалость к простодушной, неопытной Софье тех дней, к Софье, у которой еще оставались кое-какие иллюзии насчет нрава ее супруга. Часто с тех пор ее подмывало израсходовать эти деньги, но она всегда умела устоять перед соблазном, повторяя, что еще настанет час, когда они окажутся нужнее. И вот этот час настал. Софья гордилась своей твердостью, силой воли, которая помогла ей сохранить резерв нетронутым. Клерк пристально посмотрел на нее и спросил, какими купюрами выдать деньги. На глазах у Софьи клерк пересчитал банкноты, и они, шелестя, упали одна за другой на прилавок.

Ширак стоял рядом с ней.

— Счет верен? — спросила она, протянув ему бумажки на сумму пятьсот франков.

— Не знаю, как вас и благодарить, — ответил он, собирая банкноты. — Право…

Ширак, вне сомнения, был искренне обрадован. Пораженный и напуганный, он чувствовал теперь, что опасность позади. Можно вернуться к кассиру и величественным и беззаботным жестом вернуть деньги, словно говоря: «С этими англичанами разве угадаешь!» Но сперва он хотел бы проводить Софью в гостиницу. Она отказалась, сама не зная почему — ведь он был единственным человеком во Франции, кто мог оказать ей моральную поддержку. Он настаивал. Она уступила. И вот Софья с сожалением повернулась спиной к крошечному английскому оазису среди парижской Сахары и, пошатываясь, направилась к фиакру.

Теперь, когда она сделала то, что должна была сделать, она утратила власть над своим телом и, откинувшись, сидела в экипаже, обессилевшая и неподвижная. Ширак был явно встревожен. Он молчал, но время от времени с опаской поглядывал на нее. Ей казалось, что экипаж, раскачиваясь на волнах, плывет через океан. Потом она вдруг почувствовала плечом что-то твердое: потеряв сознание, она припала к груди Ширака.

И вот Софья лежит в постели в маленькой комнатке. Темно, потому что занавески задернуты наглухо. Свет проходит только через внутренние шторы из небеленых кружев прелестного серебристого оттенка.

У края кровати стоит человек — но это не Ширак.

— Ну-с, мадам, — повторяет он доброжелательно, но твердо и очень приятно, подчеркнуто четко выговаривая гласные. — У вас горячка. У меня тоже было такое. Вам придется принимать ванны, и очень часто. Прошу вас с этим примириться и быть умницей.

Софья не ответила. Ей и в голову не пришло отвечать. Но, разумеется, она решила, что врач — а это, вероятно, врач — преувеличивает серьезность положения. Ей было легче, чем два дня назад. Однако двигаться не хотелось, и было безразлично, что находится вокруг. Софья лежала не шевелясь.

Женщина в довольно кокетливом deshabille[37] искусно ухаживала за ней.

Позже Софья, как ей казалось, снова очутилась в океане, по волнам которого плыл фиакр, но на этот раз она не осталась на поверхности, а погрузилась в пучину, немыслимо глубокую бездну, и звуки внешнего мира доходили до нее сквозь воду, в неожиданно искаженном виде. Чьи-то руки извлекали Софью из подводного грота, где она пряталась, и погружали ее в пучину новых бедствий. Мельком Софья заметила, что у края кровати стоит большая ванна, в которую ее опускают. Вода была ледяная. После этого Софья некоторое время яснее и точнее воспринимала окружающее. Из обрывков услышанных разговоров она знала, что в холодную ванну у кровати ее кладут каждые три часа днем и ночью и держат ее там по десять минут. Перед ванной Софье всегда давали стакан вина, а случалось, и второй, когда она уже лежала в ванне. Кроме этого вина да иногда чашки бульона, она ничего не ела и ничего не просила. Софья полностью привыкла к этому необычному распорядку: день и ночь слились для нее в одно монотонное и бесконечное повторение одного и того же обряда в одних и тех же условиях и строго в одном и том же месте. Затем последовал период, когда она протестовала против того, что ее непрестанно будят ради этого надоевшего купания. Даже во сне она сопротивлялась. Дни тянулись за днями, и Софья сама не знала, опустили ее в ванну или нет, а все происходящее вовне тягостно переплеталось с событиями, которые, как она понимала, ей просто привиделись. И тогда Софью подавляла безнадежная тяжесть ее состояния. Она чувствовала, что состояние ее безнадежно. Она чувствовала, что умирает. Она была донельзя несчастна, но не потому, что умирает, а потому, что завесы разума были так запутаны, так непреодолимы, и потому еще, что каждая клеточка ее истерзанного тела была поражена болезнью. Она ясно сознавала, что умрет. Плача, она умоляла дать ей ножницы. Она хотела обрезать косу и послать часть Констанции, а часть, отдельно, матери. Софья настаивала на том, что части косы должны быть отправлены отдельно. Никто не дал ей ножниц. Она умоляла — то кротко, то высокомерно, то яростно, — но никто не пришел на помощь. Ее ужасало, что ее волосы окажутся вместе с нею в гробу, а у Констанции и мамы ничего не останется, чтобы вспомнить о ней, не останется вещественных свидетельств ее красоты. И Софья вступила в бой за ножницы. Она вцеплялась в кого-то, прорываясь через мешавшие ей завесы, — в кого-то, кто укладывал ее в ванну у кровати, и билась из последних сил. Ей казалось, что этот кто-то — та дородная дама, которая ужинала у «Сильвена» с задирой-англичанином четыре года назад. Софья не могла избавиться от этого нелепого убеждения, хотя понимала, что оно абсурдно…

Прошло много времени — чуть ли не столетие, — и вот она действительно безошибочно разглядела женщину, сидевшую у ее постели. Женщина плакала.

— Почему вы плачете? — удивленно спросила Софья.

И другая женщина, помоложе, стоявшая у нее в ногах, ответила:

— И вы еще спрашиваете! Ведь это вы в бреду сделали ей больно, когда требовали дать вам ножницы.

Дородная женщина улыбнулась сквозь слезы, а Софья, устыдившись, заплакала. Дородная женщина была старой, повидавшей виды и неопрятной. Вторая была намного моложе. Софья не стала спрашивать, кто они такие.

Этот короткий разговор составил краткую интерлюдию, после которой Софья снова впала в беспамятство. Однако она больше не думала, что скоро умрет.

Потом ее сознание прояснилось. Софья поняла, что утром уснула и проснулась только вечером. Следовательно, ее не сажали в ванну.

— Я принимала ванны? — спросила она.

Перед нею стоял врач.

— Нет, — ответил он. — С ваннами покончено.

По выражению его лица Софья поняла, что опасность миновала. Более того, у нее возникло новое ощущение, словно после долгого перерыва в глубине ее тела снова забил источник физической энергии — сперва едва заметно, как родник. Пришло второе рождение. Софья не радовалась, радовалось ее тело — оно жило само по себе.

Теперь ее часто оставляли одну в спальной. Справа от кровати стояло пианино орехового дерева, а слева был камин с большим зеркалом над ним. Софья хотела посмотреть на себя в зеркале. Но до него было так далеко. Она попробовала сесть, но не смогла. Она мечтала, что когда-нибудь сумеет добраться до зеркала, но ни слова не сказала об этом тем двум женщинам.

Они часто заходили посидеть с Софьей и без конца болтали. Софья узнала, что полную женщину зовут Фуко, а вторую — Лоране. Иногда Лоране называла мадам Фуко по имени Эме, но обычно обращалась к ней по фамилии. Мадам Фуко звала Лоране только по имени.

В душе Софьи пробудилось любопытство. Но она ничего не разузнала, кроме того, что дом, где она очутилась, находится на рю Бреда, неподалеку от рю Нотр-Дам-де-Лорет. Смутно ей помнилось, что рю Бреда пользуется зловещей репутацией. Выяснилось, что в тот день, когда она ехала с Шираком, верхняя часть рю Нотр-Дам-де-Лорет была закрыта для проезда (это Софья и раньше помнила); извозчик свернул на рю Бреда, чтобы объехать, и как раз рядом с домом мадам Фуко Софья потеряла сознание. В этот момент мадам Фуко садилась в фиакр — однако она предложила Шираку внести Софью в дом. Им помог полицейский. Потом, когда пришел врач, выяснилось, что Софью перевезти никуда, кроме больницы, нельзя, но и мадам Фуко, и Лоране были решительно против того, чтобы кто-либо из друзей Ширака испытал ужасы парижской больницы. Ведь мадам Фуко довелось побывать там в качестве больной, а Лоране служила в больнице сиделкой…

Ширак не появлялся. Женщины много говорили о предстоящей войне^{78}.

— Как вы ко мне добры! — прошептала Софья, и глаза ее увлажнились.

Но они только руками на нее замахали. Ей нельзя разговаривать. Им как будто бы больше нечего было ей сообщить. Они сказали, что Ширак, наверное, скоро вернется, и тогда Софья с ним поговорит. Очевидно, обе они обожали Ширака. Они то и дело повторяли, какой он славный малый.

Постепенно Софья осознала, как долго и серьезно болела, как безгранично преданы ей обе женщины, на какие ужасные неудобства пошли они ради нее и как она ослабела. Софья видела, с какой силой привязались к ней женщины, и не могла уяснить себе причину, поскольку сама она для них ничего не сделала, в то время как они делали для нее все. Софья еще не знала, что подобная привязанность рождается только из благодеяния, сделанного другому, а не оказанного другими.

Софья неустанно копила силы и планировала, как, вопреки запретам, доберется до зеркала. Она изучала обстановку, тщательно готовилась, как узник, продумывающий побег из крепости. Первая попытка провалилась. Вторая удалась. Хотя Софья не могла двигаться без посторонней помощи, ей удалось, держась за кровать, дотянуться до стула и, толкая его перед собой, приблизиться к зеркалу. Это был волнующий и трудный путь. Потом она увидела в зеркале свое лицо — белое, невероятно исхудавшее, с огромными, безумными глазами; спина была сгорблена, как у старухи. Зрелище было печальное, даже жуткое. Софья так испугалась, что в ужасе отпрянула от зеркала. Она опустилась на пол рядом со стулом. Подняться она не могла, и в этом жалком положении ее и застали рассерженные тюремщицы. Отражение, которое Софья увидела в зеркале, куда яснее всего прочего говорило о серьезности ее болезни. Пока женщины укладывали бессильное тело пристыженной Софьи в постель, она повторяла про себя: «Странно сложилась моя жизнь!» Вместо того чтобы, как прежде, отделывать в мастерской дамские шляпки, она очутилась неизвестно почему в таинственной зашторенной спальной парижской квартиры.

В один прекрасный день мадам Фуко постучалась в дверь той комнатки, где жила Софья (и этот звук в дверь, помимо всего прочего, говорил о том, что выздоравливающая Софья вновь восстановлена в своих правах как личность), и крикнула:

— Мадам, придется оставить вас одну на час-другой.

— Зайдите, — сказала Софья, которая сидела в кресле и читала.

Мадам Фуко отворила дверь.

— Придется оставить вас одну на час-другой, — повторила она негромким голосом, резко контрастировавшим с тем криком, который только что раздался за дверью.

Софья кивнула и улыбнулась, и мадам Фуко тоже кивнула и улыбнулась. Однако тут же на лице мадам Фуко вновь появилось озабоченное выражение.

— Брат служанки сегодня женится, вот она и выпросила у меня два выходных дня… Как вам это понравится? Мадам Лоране дома нет. А я должна уйти. Сейчас четыре. Я вернусь ровно в шесть. Поэтому…

— Очень хорошо, — кивнула Софья.

Она с любопытством смотрела на нарумяненную и разряженную мадам Фуко, в платье из желтого туссора^{79} с голубыми разводами, ярких канареечных перчатках, голубом чепчике и с маленьким белым зонтиком, который в открытом виде едва закрыл бы ее плечи. Щеки мадам Фуко были густо напудрены, губы — накрашены, глаза — подведены. Ее более чем полная талия была весьма ловко замаскирована поясом, спущенным на обширные бедра. Результат стоил затраченных усилий. Наряд мадам Фуко не вернул ей молодости, но позволил почти полностью предать забвению тот грех, что ей за сорок, что она жирна, морщиниста и что вид у нее потрепанный. Ее поражение тем самым оборачивалось победой.

— У вас очень шикарный вид, — восторженно сказала Софья.

— Ну уж шикарный! — ответила мадам Фуко, пожав плечами с недоверием. — Какая разница!

Однако она была польщена.

Хлопнула входная дверь. Софья, впервые оставшись одна в квартире, куда ее перенесли в бессознательном состоянии и откуда она с тех пор не выходила, испытала неприятное ощущение — вокруг были таинственные помещения, полные таинственных вещей. Она взялась было за чтение, но не могла прочесть ни строчки. Софья встала — теперь она понемногу ходила — и посмотрела в окно через просветы кружевных занавесок. Окна выходили во двор на высоте шестнадцати футов. Двор соседнего дома был отделен невысокой стеной. Окна обоих домов, отличавшиеся друг от друга только оттенком желтой краски, которой были окрашены рамы, поднимались вверх этаж за этажом и исчезали из поля зрения. Софья прижалась лицом к стеклу и вспомнила детство, Площадь св. Луки: и там из окна мастерской она, даже прижав лицо к окну, не могла увидеть мостовую, как здесь не могла увидеть крышу. Двор был похож на колодец. Окнам не было конца — Софья насчитала шесть этажей, выше ей видны были только подоконники седьмого. Все окна, как и ее окно, были закрыты глухими шторами, а некоторые, в верхних этажах, — зелеными маркизами. И тишина! Таинственность царила и в квартире мадам Фуко, и за ее пределами. Софья увидела, как в окне напротив появилась рука и задернула занавеску. На подоконнике другого окна в клетке сидела зеленая птичка. Женщина, которую Софья приняла за консьержку, вышла во двор, поставила на солнце, после полудня освещавшее угол двора часа два, цветочный горшок и снова исчезла. Потом откуда-то послышались звуки пианино. Вот и все. Ощущение, что за этими зашторенными окнами идет своя таинственная и странная жизнь, что повсюду вокруг нее — люди, угнетало ее душу, но не было неприятным. Окружающее настолько смягчило ее взгляд на драму бытия, что печаль превратилась для Софьи в чувственное наслаждение. Окружающее заставило ее вернуться к себе самой, к непосредственному созерцанию основополагающего факта — того, что Софья Скейлз, в девичестве Софья Бейнс, жива.

Она отвернулась от окна: на полу комнаты, у кровати остались следы от ванны, пианино раз и навсегда было покрыто чехлом, а в углу напротив двери стояли два ее чемодана. Софье пришло в голову тщательно проверить содержимое чемоданов, которые Ширак или еще кто-то, видимо, перевез сюда из гостиницы. На одном из чемоданов лежал ее кошелек, перевязанный старой ленточкой и демонстративно запечатанный. Как нелепы эти французы, когда стремятся быть серьезными! Софья вытащила из чемоданов все свои пожитки и подробно их рассмотрела, вспоминая, при каком случае купила ту или иную вещь. Потом она аккуратно положила все на место и задумалась над нахлынувшими на нее воспоминаниями.

Софья вздохнула и встала. В другой комнате пробили часы. Они, казалось, звали ее продолжить осмотр. Она прежде не выходила за пределы своей комнаты. Она ничего не знала об остальных помещениях в квартире, кроме доносившихся оттуда звуков. Ведь ни мадам Фуко, ни Лоране ничего не рассказывали ей о квартире, да им и не приходило в голову, что Софья захочет выйти из своей комнаты, раз она все равно не может еще выйти на улицу.

Она отворила дверь и выглянула в темный коридор, который уже видела. Ей было известно, что рядом с ее комнатой — кухня, а за кухней — входная дверь. По другой стороне коридора шли четыре двойных двери. Софья подошла к тем, что были ближе всего к ее комнатке, и нажала на ручку, но дверь оказалась запертой. Заперта была и следующая дверь. Третья дверь отворилась, и Софья очутилась в просторной спальной с тремя окнами, выходящими на улицу. Тут она увидела, что и вторая дверь, которую она не сумела открыть, ведет в ту же комнату. В простенке между дверями стояла широкая кровать. У среднего окна находился туалетный столик. Слева от кровати, наполовину закрывая запертую дверь, была ширма. На мраморной полке над камином, отражаясь в большом зеркале, упиравшемся верхней частью в лепной карниз, стояли часы в корпусе из позолоченного базальта с колонками из того же материала по бокам. В противоположном углу находилась длинная широкая кушетка. На натертом дубовом паркете по обе стороны кровати лежали шкуры. К кровати был приставлен письменный столик, а на нем стояла чернильница. Однообразный рисунок обоев нарушался только несколькими олеографиями и гравюрами — на одной, например, был изображен Луи-Филипп^{80} с семейством, а на другой — потерпевшие кораблекрушение на плоту. В первую минуту комната показалась Софье мрачной и роскошной. Все вокруг отличалось пышностью, пестрило богатыми орнаментами, драпировкой, кружевом, парчой, резьбой. Темно-красный полог, ниспадавший величественными складками, крепился к потолку массивными розетками. Стеганое покрывало было украшено кружевом. Занавески на окнах были шире, чем требуется, а вверху их закрывали ламбрекены в складках и с бахромой. Зеленая софа и шелковые подушечки на ней были покрыты вышивкой. Под потолком, на котором лепные амуры держали в руках гирлянды, висела люстра — мешанина хрусталя и позолоты; когда Софья наступила на какую-то половицу, хрустальные подвески зазвенели. Стулья с плетеными сиденьями были сплошь покрыты позолотой. Комната казалась просторной. Ко всему прочему кровать, поставленная между двумя двойными дверями, три окна напротив и боковые двери, ведущие в соседние комнаты, создавали восхитительную симметрию.

Однако Софья обостренным взглядом женщины, воспитанной в традициях гордой умеренности, презирающей помпезность, мгновенно оценила и осудила все подробности претендовавшего на роскошь убранства. Здесь, увидела она, не было ничего добротного. Под «добротностью» на Площади св. Луки понимали честную работу, долговечность, безыскусную простоту. Здесь же обивка была дешевой и потертой, хоть и с претензией, мебель — потрескавшейся, покоробленной или просто сломанной. В пять часов вечера часы показывали пять минут первого. И потом, пыль лежала всюду, кроме тех мест, откуда ее удалили бы даже при самой поверхностной уборке. В не привлекающих внимания складках занавесок пыль лежала густым слоем. Софья поджала губы и инстинктивно приподняла подол. Ей вспомнилась одна из любимых фраз матери: «не уборка, а одно название». А потом и другая фраза: «Если уже оставляешь грязь, то не по углам, а там, где ее всякий заметит».

Она заглянула за ширму, и перед ее взглядом предстал чудовищный кавардак cabinet de toilette[38]: здесь вперемешку стояли кувшины и тазы с грязной водой, валялись как попало платья, щетки, губки, баночки с пудрой и притираниями. На гвоздях в беспорядке висели платья; среди них Софья узнала халат мадам Фуко, а под слоем более новых вещей — полуистлевшее ярко-красное платье, в котором она когда-то впервые увидела мадам Фуко. Так, значит, это спальная мадам Фуко! Это и есть тот самый будуар, в котором рождалась сама элегантность, грязная куча, на которой вырос перезрелый цветок!

Из этой комнаты Софья прошла в другую — здесь были закрыты ставни и царил полумрак. Это тоже была спальная, меньших размеров и всего с одним окном, но обставлена она была с той же сомнительной роскошью. Всюду лежала пыль; на пыльном полу виднелись следы ног. В глубине комнаты находилась дверца, оклеенная теми же обоями, что и стены, а за дверцей — темная и душная cabinet de toilette; вид у комнаты и чуланчика был совершенно нежилой. Софья вернулась в большую спальную и прошла в симметрично расположенную комнату поменьше: здесь ставни были открыты и царил крайний беспорядок: кровать с двумя подушками стояла незастеленной, на стульях висели платья и полотенца, на полу валялись туфли, а на бечевке, натянутой между окнами, висел одинокий белый чулок, еще мокрый. В глубине комнаты находилась такая же темная и зловонная cabinet de toilette: в ней все было вверх дном, и в душной полутьме неясные контуры знакомых предметов казались зловещими. Софья вздрогнула от вполне оправданного омерзения, как женщина, которая украшает себя, чтобы предстать перед чужими взглядами, просто и по-детски бесхитростно. Скрытая грязь возмущала Софью так же, как ее матушку, что же касается тайн туалетного столика, она презирала их с неистовостью юной святоши, которая, еще не изведав искушения, презирает нравственную слабость. Софья задумалась о странном прозябании этих двух женщин, жизнь которых бесплодно проносится час за часом, не приводя ни к каким достижениям. Софья ничего пока не видела своими глазами, но, когда началось ее выздоровление, она многое услышала и сумела свести услышанное воедино. До полудня в квартире, за пределами кухни, не раздавалось ни звука. Потом начинали доноситься неясные шумы и запахи. Около часа являлась неодетая мадам Фуко и справлялась, сделала ли служанка для больной все, что требуется. Потом усиливались запахи с кухни, звенел колокольчик, через распахнутые двери доносились обрывки разговоров, иногда слышался мужской голос или тяжелые шаги, потом долетал запах кофе, иногда раздавался звук поцелуя, хлопала входная дверь, шуршала щетка, слышно было, как выбивают ковер, порой покрикивали, как бывает во время пустяковых домашних ссор. Чтобы выпить кофе, в комнату к Софье обычно заходила Лоране, все еще в халате, зевающая, немытая, нечесаная, но вежливая, по-особому чопорная. Женщины слонялись в пеньюарах до трех часов, а потом Лоране, словно подготавливая себя к необычному и непомерному усилию, вдруг говорила: «Ну вот, у меня ни минуты свободной. К пяти я должна быть одета». Мадам Фуко нередко так и оставалась неглиже — в такие дни она ложилась в постель сразу после обеда, говоря, что сама не знает, почему так измотана. А затем служанка отправлялась к себе на восьмой этаж, и наступала тишина, которая иногда в полночь, а то и позже прерывалась крадущимися шагами. Раза два сквозь щели под дверью Софьи свет пробивался в два часа ночи, перед рассветом.

И все же именно эти женщины спасли ей жизнь, именно они неделями поднимали ее каждые три часа, чтобы посадить в холодную ванну! Разумеется, после этого невозможно презирать их за то, что они ленивы, болтливы и слоняются в халатах; их вообще невозможно презирать! Но Софья, не избавившись от унаследованного ею сильного и решительного характера, все-таки с презрением относилась к ним — жалким существам. Единственное, в чем она им завидовала, — это их учтивое обращение с нею, которое делалось все более достойным, изящным и сдержанным, по мере того как она выздоравливала. К ней обращались, называя ее только «мадам», и в тоне женщин все явственнее звучало почтение. Они словно извинялись перед нею за себя.

Софья обошла все уголки квартиры, но не обнаружила других комнат и не нашла ничего, кроме большого платяного шкафа, набитого туалетами мадам Фуко. Потом она воротилась в большую спальную и там с наслаждением слушала, как грохочут повозки, спускаясь вниз по улице, и испытывала неясное томление по здоровой и свободной жизни, жизни привольной и осмысленной. Она решила, что завтра оденется «как следует» и никогда больше не наденет пеньюара — и пеньюар, и все, что он символизирует, внушали ей отвращение. И глядя в окно, она видела не улицу, а контору Кука и Ширака, помогающего ей сесть в экипаж. Где он, Ширак? Почему он оставил ее в этом невообразимом доме? Как объяснить его поведение?.. Но разве мог он поступить иначе? Ширак сделал то, что должен был сделать… Случайность!.. Случайность! И почему так уж невообразим этот дом? Может ли один дом быть более невообразимым, чем другой? Все случилось потому, что она убежала с Джеральдом из дому. Странно, но она редко вспоминала Джеральда. Джеральд исчез из ее жизни так же, как появился — в безумии, в угаре. «Интересно, — подумала Софья, — как дальше повернется его судьба?» Этого она никак не смогла бы предсказать. Может быть, Джеральд умирает с голоду или сидит в тюрьме… Ба! Этим восклицанием она выразила свое глубочайшее презрение к Джеральду и к той Софье, которая некогда считала его образцом мужчины. Ба!

Перед домом остановился экипаж и прервал ее размышления. Из экипажа вышли мадам Фуко и мужчина, на много лет моложе хозяйки. Софья обратилась в бегство. В конце концов совершенно непростительно совать нос в чужую жизнь. Она бросилась на свою кровать и схватила книгу на тот случай, если к ней заглянет мадам Фуко.

Вечером, только стемнело, Софья, лежа на кровати, услышала громкие, раздраженные голоса из комнаты мадам Фуко. После приезда мадам и молодого человека никаких событий, кроме обеда, не было. Эта парочка, очевидно, отобедала запросто, в спальной, тем, что состряпала мадам Фуко, которая до этого собственноручно накормила больную. В воздухе все еще висели кухонные запахи.

Злобная перепалка продолжалась и становилась ожесточеннее, потом Софья услышала всхлипывания, прерываемые короткими и яростными возгласами мужчины. Потом дверь спальной резко распахнулась. — J'en ai soupé! — злобно и гневно восклицал мужчина. — Laisse-moi, je te prie![39] — Потом послышался приглушенный звук ударов, быстрые шаги, и входную дверь со всей силой захлопнули. После этого наступило полное молчание, прерываемое только рыданиями. Софья подождала, не кончится ли это монотонное всхлипывание.

— Что случилось? — окликнула она мадам Фуко, не вставая с кровати.

Всхлипывание раздалось громче, как плач ребенка, который заметил, что взрослые ему сочувствуют, и инстинктивно начал им подыгрывать. В конце концов Софья встала и набросила пеньюар, который она решилась было никогда не надевать.

В просторном коридоре горела только маленькая зловонная масляная лампа с красным стеклянным абажуром. Ее мягкое, колеблющееся свечение, казалось, озаряло весь коридор чувственностью и роскошью, так что невозможно было поверить, что чад исходит от той же лампы. На полу под лампой лежала мадам Фуко — бесформенная масса кружев, оборок и корсетных планок; ее распущенные каштановые волосы разметались по полу. На первый взгляд убитая горем женщина являла собой романтическое и пронзительное зрелище, и на мгновение Софья решила, что наконец-то встретилась с той жизнью, которая соответствует ее мечте о романтике. Софья пришла в волнение, и чувство ее было сродни ощущениям простолюдина, повстречавшего виконта. На расстоянии в этой распростертой, дрожащей фигуре было нечто поразительное и впечатляющее. Она зримо воплощала трагические последствия любви, делавшие мадам Фуко достойной и прекрасной. Но когда Софья склонилась над мадам Фуко и коснулась ее дряблого тела, иллюзии как не бывало, и из драматически трогательной женщина сразу стала смешной. Ее лицо, особенно пострадавшее от слез, не выдерживало испытания внимательным взглядом, оно было ужасно; то была не картина, а палитра, или рисунок, сделанный художником на мостовой, а потом наполовину смытый ливнем. Одни только огромные опущенные веки мадам Фуко сделали бы любое лицо нелепым, а на ее лице были детали и похуже век. Кроме того, она была непомерно толста — казалось, жир выпирает из-под краев затянутого до предела корсета. Над ботинками — на ней были элегантные, туго зашнурованные ботинки на высоких каблуках — нависали жирные икры.

Женщина, которой давно за сорок, заплывшая жиром, растерявшая былую вульгарную прелесть, мадам Фуко не имела права на страсти и слезы, на уважение и даже на существование. Она не имела права живописно возлежать в свете красной лампы во всех своих доспехах — резиновых подвязках и соблазнительных кружевах. Это было глупо, это было постыдно. Ей следовало бы усвоить, что только юность и изящество вправе взывать к чувствам с такой непристойной несдержанностью.

Таковы были мысли изящной и красивой Софьи, когда она с сочувствием склонилась над мадам Фуко. Ей жаль было хозяйку квартиры, но в то же время она презирала ее и с неприязнью относилась к ее горю.

— Что случилось? — спросила Софья мягко.

— Он меня бросил! — произнесла мадам Фуко заикаясь. — А он у меня последний. Теперь я одна!

Самым карикатурным образом она снова разрыдалась и засучила ногами. Софье было стыдно за нее.

— Поднимайтесь. Вам нужно лечь. Поднимайтесь же! — сказала Софья, уже более резко. — Так лежать не годится.

Поведение мадам Фуко и впрямь ни в какие ворота не лезло. Софья — больше морально, чем физически, — помогла ей встать и отвела ее в спальную. Мадам Фуко упала на кровать, одеяло с которой было снято и повешено в ногах. Софья укрыла ее трепещущее тело.

— Ну успокойтесь же!

Спальная тоже была озарена красным светом, шедшим от стоявшего на тумбочке ночника, и хотя абажур на нем был с трещиной, в большой комнате царила, бесспорно, романтическая атмосфера. Освещены были только подушки на широкой постели, пятно света лежало полукругом на полу — остальная спальная оставалась в тени. Меж подушек покоилась голова мадам. Поднос с грязными тарелками, стаканами и винной бутылкой особенно живописно выглядел на письменном столе.

Несмотря на искреннюю благодарность по отношению к мадам Фуко за ее несравненную заботу на протяжении всей болезни, Софья не любила свою хозяйку, а последняя сцена наполнила ее холодным гневом. Она почувствовала, что чужой человек собирается взвалить на нее бремя своих несчастий. В глубине души она не испытывала решительных возражений, потому что чувствовала, что несчастней, чем сейчас, все равно не станет, но пассивно она противилась дополнительным тяготам. Ее разум подсказывал ей, что надо бы посочувствовать этой стареющей, безобразной, неприятной, недостойной женщине, но сердце сопротивлялось: ее сердце знать ничего не хотело о мадам Фуко с ее частной жизнью.

— У меня нет больше друга, — заикаясь, сказала мадам Фуко.

— Нет, у вас есть друзья, — бодро ответила Софья. — У вас есть мадам Лоране.

— Лоране… какой же это друг. Вы знаете, что я имею в виду.

— А я? Я вам тоже друг, — сказала Софья, вняв голосу совести.

— Вы очень добры, — раздался с постели голос мадам Фуко. — Но вы же знаете, что я имею в виду.

Между тем Софья вовсе не понимала, что имеет в виду мадам Фуко. Характер их отношений неожиданно изменился. Церемонная вежливость уступила место искренности, вызванной трагедией. Рухнуло грандиозное здание взаимного притворства, которое они обе возводили этаж за этажом.

— Всегда я обращалась с мужчинами по-доброму, — хныкала мадам Фуко. — Никогда не скандалила. Любой мужчина это подтвердит. Я не то что другие. Обо мне все такого мнения. Ах! Знали бы вы, что у меня было: гостиница на авеню королевы Гортензии… две пары лошадей… одну лошадь я продала мадам Мюзар^{81}… Вы ведь знаете, кто такая мадам Мюзар… Но денег не сбережешь. Они уплывают между пальцами. Ах! В пятьдесят шестом я тратила в год по сто тысяч франков. Так долго тянуться не могло. Я всегда себе повторяла: «Так долго не протянется». Я всегда стремилась… Но что поделаешь! Я устроилась здесь и заняла денег, чтобы заплатить за мебель. У меня не осталось ни одной драгоценности. Все мужчины обманщики, все! Я могла сдавать три комнаты по триста пятьдесят франков в месяц с полным пансионом — на это можно было жить.

— Значит, это, — прервала ее Софья и указала на свою дверь напротив, — ваша комната?

— Да, — сказала мадам Фуко. — Я поместила вас там потому, что в тот момент в других комнатах были жильцы. Были да сплыли. Осталась одна Лоране… а она платит неаккуратно. Что поделать! Жильцы… по нынешним временам их искать надо… У меня ничего нет, я вся в долгах. А он меня бросил. Выбрал такой момент, чтобы сбежать! А из-за чего? Да так! Просто так! Что мне его деньги! Не в них дело! Сами понимаете, в его годы… ему двадцать пять… с такой женщиной, как я, сорить деньгами не будешь. Не в том дело. Я любила его. И потом, мужчина — такая поддержка в жизни. Я его любила. Ведь только в моем возрасте знаешь, как любить. Уходит красота, но не темперамент. Ах, он… Нет!.. Я так любила его. Я так люблю его.

Лицо Софьи напряглось от внезапного чувства, вызванного повторением этих трех слов, волшебных — сколько их ни тверди. Но она промолчала.

— Знаете, что со мной будет дальше? Ничего другого мне не останется. И я знаю таких, с которыми это уже стряслось. Я стану поломойкой. Да-да, поломойкой! Рано или поздно. Что же, такова жизнь. Что поделать! Жить-то надо.

Потом уже совсем другим тоном мадам Фуко добавила:

— Прошу вас извинить меня, мадам, за то, что я сказала. Мне следовало бы постыдиться.

И Софья почувствовала, что и ей самой следовало бы постыдиться и не слушать мадам Фуко. Но Софья не ощущала стыда. Все казалось таким обычным и естественным, и, кроме того, Софья была полна чувством превосходства над этой женщиной, лежащей на кровати. Четыре года назад в ресторане «Сильвен» невинная и наивная Софья робела и ужасалась, сидя рядом с роскошной куртизанкой, двигавшейся легко и свободно, надменно глядевшей по сторонам и с невозмутимым презрением взиравшей на мужчину, который за нее платил. Теперь же Софья чувствовала, что знает о человеческой природе все, что можно знать. У нее были не только молодость, красота и порядочность, но и знания — достаточно знаний, чтобы примирить ее с собственной бедой. У нее был пытливый ясный ум и чистая совесть. Она могла посмотреть в глаза любому и судить любого как светская женщина. Между тем у этой непристойной развалины, лежащей на кровати, не осталось ничего. Она не просто утратила свою лучезарную красоту, она стала отталкивающей. Видно, никогда не было у мадам Фуко ни здравого смысла, ни силы воли. В дни былого торжества она по глупости задирала нос. Она прожила годы в безделье, целыми днями слоняясь по душной квартире. И выходя вечерами в город, чтобы потрясти воображение простофиль; то и дело решая что-то сделать и не исполняя своих решений, то и дело изумляясь тому, что уже наступил вечер, то и дело отвлекаясь на самые бессмысленные пустяки. И вот она, женщина за сорок, корчится на голом полу потому, что двадцатипятилетний юнец (без сомнения, ничтожество и идиот) бросил ее, устроив ей смехотворную сцену с руганью и топаньем ногами. Она зависела от капризов молодого негодяя, но и этот осел отвернулся от нее с омерзением! «Боже! — подумала Софья. — Будь я на ее месте, я бы повела себя иначе. Я была бы богата. Я бы копила деньги, как последний скряга. Я бы в ее возрасте ни от кого не зависела. И если бы я не смогла продать себя дороже, чем эта несчастная, я бы утопилась».

Софья думала так и в тщеславном ожесточении, сознавая свои способности, молодость и силу, наполовину забыв собственное безумие и наполовину извиняя его своей неопытностью.

Софье хотелось обойти квартиру и переломать все красные абажуры. Ей хотелось хорошенько встряхнуть мадам Фуко и вернуть ей самоуважение и здравый смысл. Она почти не осуждала мадам Фуко за безнравственность. Разумеется, Софья не забыла о пропасти, отделяющей порядочную женщину от распутной, но мысль об этом была куда слабее, чем она сама ожидала. Про себя она называла мадам Фуко дурой, а не грешницей. С преждевременным цинизмом, который несколько не вязался с ее свежим, юным лицом, Софья думала о том, что ситуация в целом и отношение к ней были бы иными, если бы у мадам Фуко хватило ума скопить состояние, что и сделали, по словам Джеральда, некоторые ее конкурентки.

Но одновременно Софья не переставая думала о другом: «Мне не следует здесь оставаться. Тут и говорить не о чем: мне не следует здесь оставаться. Ширак сделал для меня то, что обязан был сделать. Но пора отсюда уезжать».

Мадам Фуко, напирая в основном на финансовую сторону дела, продолжала причитать слабым голосом, в котором слышались слезы. Кроме того, она не переставая извинялась за свою откровенность. Она прекратила всхлипывать и лежала лицом к стене, отвернувшись от Софьи, которая в нерешительности стояла у кровати, стыдясь слабости и беспомощности хозяйки.

— Не забудьте, — сказала Софья, раздраженная безнадежно мрачными картинами, которые рисовала мадам Фуко, — что я, по крайней мере, должна вам значительную сумму и только того и жду, чтобы вы указали мне точные размеры долга. Я ведь, кажется, уже дважды вас об этом спрашивала.

— Ах, вы же еще больны! — сказала мадам Фуко.

— Я достаточно здорова, чтобы расплатиться с долгами, — ответила Софья.

— Мне неприятно брать с вас деньги, — сказала мадам Фуко.

— Но почему же?

— Вам надо еще заплатить доктору.

— Прошу вас, не говорите так, — возразила Софья. — Деньги у меня есть, я за все могу расплатиться и расплачусь.

Софья разозлилась, ибо была уверена, что мадам Фуко только притворяется чуткой, и чуткость ее, в любом случае, ужасна. Софье это уже дважды бросалось в глаза, когда она заводила разговор об уплате долга. Теперь, когда болезнь была позади, мадам Фуко не хотела обращаться с нею как с обычной жилицей. Хозяйке, в сущности, хотелось блестяще довершить начатое и остаться в памяти Софьи уникальным образцом щедрости и филантропии. Мадам Фуко желала позволить себе роскошь — посентиментальничать и оказать благодеяние добропорядочной замужней даме, попавшей в беду; она частенько намекала Софье на ее несчастья и беспомощность. Но мадам Фуко не могла позволить себе такой роскоши. Она только мечтала об этом — так бедная девушка любуется на дорогие платья в витрине. Правда заключалась в том, что мадам Фуко хотела пороскошествовать даром. Софья была возмущена сразу по двум причинам — из-за нелепых мечтаний мадам Фуко и из-за естественного нежелания оказаться в роли той, кому оказывают благодеяние. Софья не признавала за мадам Фуко, несмотря на ее преданность и заботы, права наслаждаться филантропией, в которой нет никакой необходимости.

— Сколько я у вас пробыла? — спросила Софья.

— Не знаю, — прошептала в ответ мадам Фуко. — Два месяца… а может, неделей больше.

— Пусть будет неделей больше, — сказала Софья.

— Очень хорошо, — согласилась, явно наперекор себе, мадам Фуко.

— Так. Сколько же вы берете за неделю?

— Мне ничего не нужно от вас… ничего! Вы знакомая Ширака. Вы…

— Ни в коем случае! — покусывая губы и постукивая ногой, перебила ее Софья. — Я обязательно заплачу.

Мадам Фуко тихонько плакала.

— Семидесяти пяти франков в неделю достаточно? — спросила Софья, торопясь закончить разговор.

— Это слишком много! — неискренне возразила мадам Фуко.

— Как? За все, что вы для меня сделали?

— Это в счет не идет, — скромно ответила мадам Фуко.

Если уход не подлежал оплате, семьдесят пять франков в неделю было несомненно слишком много, поскольку почти половину всего времени Софья почти не ела. Поэтому мадам Фуко не отступила от истины, когда опять стала возражать при виде банкнот, которые Софья извлекла из чемодана:

— Это слишком, слишком много!

— Ни в коем случае! — повторила Софья. — Девять недель по семьдесят пять франков. Итого шестьсот семьдесят пять. Здесь ровно семьсот.

— У меня нет сдачи, — сказала мадам Фуко. — У меня нет ни гроша.

— Двадцать пять франков останутся вам за то, что вы брали напрокат ванну, — ответила Софья.

Она положила банкноты на подушку. Мадам Фуко с жадностью смотрела на деньги, как смотрел бы на ее месте любой, но не тронула их. Спустя мгновение она разразилась слезами.

— Почему вы плачете? — уже мягче спросила Софья.

— Я… я не знаю! — захлебывалась мадам Фуко. — Вы такая красивая. Я так рада, что мы вас выходили.

Ее наполненные слезами большие глаза остановились на Софье.

Все дело было в сантиментах. Софья безжалостно заклеймила эти слова мадам Фуко как сантименты. Но она была тронута. Неожиданно она умилилась. Эти женщины, какими бы дурами они ни были, наверно, спасли ей жизнь — а ведь она им чужая! Несмотря на свою слабохарактерность, они нашли в себе решимость и мужество. Можно было считать, что случай подвиг их на дело, которого они не могли бросить, пока смерть или их заботы не одержат победу. Можно было считать, что в глубине души они рассчитывали выгадать на своей самоотверженности. Но даже если так? Если судить по обычной мерке, эти женщины стали ангелами милосердия. А Софья презирает их, жестокосердно анализирует их побуждения, обвиняет их в бездарности, когда сама же она — высшее свидетельство их — пусть односторонней — добродетели! В порыве чувства Софья осознала свою жестокость и несправедливость.

Она склонилась над мадам Фуко.

— Я никогда не забуду, как добры вы были ко мне. В это невозможно поверить! Невозможно! — мягко произнесла Софья с искренней нежностью.

Больше она ничего не сказала. Она не в силах была распространяться на эту тему. Она не умела благодарить.

Мадам Фуко вытянула было толстые, расплывшиеся губы, чтобы поцеловать Софью, но остановилась. Ее голова поникла, и снова раздались нервные всхлипывания. В этот момент щелкнул замок входной двери (дверь спальной была открыта). По-прежнему всхлипывая, мадам Фуко прислушалась и запихнула деньги под подушку.

Мадам Лоране — фамилии ее Софья не знала, называли ее только по имени — вошла прямо в спальную и теперь с удивлением взирала на них своими темными искрящимися глазами. Обычно она ходила в черном, потому что говорили, что черное ей идет, да к тому же черное не выходит из моды. Черные платья были ее пунктиком. По сравнению с крайне небрежным туалетом мадам Фуко и дезабилье Софьи, мадам Лоране обнаруживала известную элегантность. Она вернулась из модного ресторана и вся сияла. Все это давало ей преимущество перед двумя другими женщинами — то моральное преимущество, которое всегда сопутствует нарядной одежде.

— Что здесь происходит? — спросила Лоране.

— Он меня бросил, Лоране! — воскликнула мадам Фуко истерическим голосом, прерываемым рыданиями.

По чрезвычайному накалу чувств мадам Фуко можно было заключить, что ее возлюбленный секунду назад покинул спальную.

Лоране и Софья стремительно обменялись взглядами, и Лоране, разумеется, заметила, что между Софьей и хозяйкой установились новые, более сердечные отношения. Легким движением бровей она показала, что от нее не ускользнули эти перемены.

— Послушай, Эме, — сказала она решительно. — Ты не должна так распускаться. Он вернется.

— Нет, никогда! — крикнула мадам Фуко. — Все кончено. А ведь он последний!

Не обращая внимания на мадам Фуко, Лоране подошла к Софье.

— У вас очень утомленный вид, — сказала она, поглаживая Софью по плечу ручкой в перчатке. — Вы страшно бледны. Все это не для вас. Не стоит вам здесь оставаться — ведь вы еще нездоровы! Да еще в такой час! Право, не стоит!

Поддерживая Софью, Лоране вышла с нею в коридор. И действительно, Софья сама не заметила, как обессилела. Она вышла из спальной мадам Фуко с готовностью и покорно, как и положено больной, и закрылась у себя.

Примерно через полчаса звуки голосов и шепот у мадам Фуко прекратились, и дверь в комнату Софьи приоткрылась.

— Вы не спите? Можно я зайду? — раздался голос Лоране.

Уже дважды Лоране заговаривала с Софьей, опуская вежливое обращение «мадам».

— Прошу вас, войдите, — отозвалась Софья с кровати. — Я еще читаю.

Лоране вошла. Софья не знала, радоваться или огорчаться ее появлению. Ей хотелось посплетничать, но Софья чувствовала, что заниматься этим стыдно. Кроме того, Софья понимала, что этот ночной разговор, если он состоится, будет разговором двух подруг и в будущем Лоране всегда будет обходиться с нею запросто. Это ужасало Софью. И все же она знала, что не станет сопротивляться, — по крайней мере, соблазну послушать пересуды Лоране.

— Я ее уложила, — прошептала Лоране, тщательно закрыв за собой дверь. — Бедняжка! Ах, какой милый браслетик! Это ведь настоящий жемчуг?

Оглядев комнату, она немедленно, движимая безошибочным инстинктом, заметила браслет, который Софья, просматривая свои пожитки, случайно оставила на пианино. Лоране взяла его, подержала и положила на место.

— Да, настоящий, — ответила Софья.

Она хотела было добавить: «И это все, что у меня осталось из драгоценностей», — но промолчала.

Лоране приблизилась к кровати и остановилась рядом, как она нередко делала, ухаживая за Софьей. Теперь, уже без перчаток, она являла собой пикантное и привлекательное зрелище: к тридцати годам на ее приятном, чуть плутоватом личике слились воедино многоопытность уличного мальчишки и самоуверенность женщины, которая больше не удивляется тому, как действует ее вздернутый носик на умных, солидных мужчин.

— Она объяснила вам, из-за чего они поссорились? — внезапно спросила Лоране, и не только содержание вопроса, но и уверенный тон показывали, что Лоране намерена держаться с Софьей по-свойски.

— Нет, — ответила Софья.

В этих кратких репликах обнаженно прозвучало все то, что раньше считалось несуществующим. В этот момент отношения между двумя женщинами необратимо изменились.

— Должно быть, она сама виновата! — сказала Лоране. — С мужчинами она невыносима. Никогда не могла понять, как эта несчастная способна на такое. С женщинами она очаровательна. А с мужчинами обращается как с собаками и иначе не умеет. Некоторым это нравится, но таких мужчин мало. Верно?

Софья улыбнулась.

— Я ее предупреждала! Сколько раз ей говорила! Да только зря. Это сильнее ее, и если она умрет под забором, то только из-за этого. Но право, не стоило его сюда приглашать! Право, это уже чересчур! Если бы он знал…

— А почему бы и нет? — смущенно спросила Софья.

Ответ напугал ее:

— Да потому что в ее комнате не делали дезинфекции.

— А я думала, что дезинфекцию сделали во всей квартире.

— Кроме ее комнаты.

— Но почему?

Лоране пожала плечами:

— Она не пожелала сдвигать мебель. Почем я знаю! Она такая: вбила себе в голову — и вот, пожалуйста!

— Она сказала мне, что дезинфекцию сделали всюду.

— То же самое она сказала полицейским и доктору.

— Значит, от всей дезинфекции никакого толку?

— Ну конечно! Но она — такая. Эта квартира могла бы приносить большой доход — да только не у нее в руках! Она уже два года не соберется вернуть деньги за мебель!

— Что же с ней будет? — спросила Софья.

— Ну! — Лоране снова пожала плечами. — Я знаю одно: мне придется отсюда съехать. В последний раз, когда ко мне приходил мосье Серф, она ужасно ему нагрубила. Она, конечно, говорила вам про мосье Серфа?

— Нет. А кто это?

— А, не говорила? Удивительно. Мосье Серф это, видите ли, мой друг.

— О! — пробормотала Софья.

— Да, — продолжала Лоране, подстрекаемая желанием произвести впечатление на Софью и посплетничать. — Это мой друг. Я познакомилась с ним в больнице. Я и уволилась-то оттуда ради его удовольствия. Два года мы с ним ссорились, но потом он своего добился. Я не соглашалась — два года! Это большой срок. Но все-таки ушла из больницы. Я могла вернуться. Но не вернусь. Разве это жизнь — быть сиделкой в Париже! Нет, ушла — и как отрезало… Вы и вообразить не можете, какой мосье Серф миленький! А теперь еще и разбогател — конечно, относительно. Его кузен намного богаче. Мы все вместе сегодня ужинали в «Мэзон Доре». У этого кузена денег куры не клюют. Он вроде бы нажил состояние в Канаде.

— Вот как? — вежливо сказала Софья.

Лоране перебирала пальцами одеяло, и Софья в первый раз заметила у нее на руке обручальное кольцо.

— Заметили? — расхохоталась Лоране. — Это все он, кузен. «Как? — говорит он. — Вы не носите alliance?[40]С alliance куда как приличнее. После ужина мы это устроим». Я сказала, что ювелирные лавки давно закрылись. А он отвечает: «Мне это все равно. Какую-нибудь, да откроем». И правда, все так и вышло. Открыли. Правда, прелесть?

Лоране протянула Софье руку.

— Да, — сказала Софья, — очень мило.

— У вас тоже красивое кольцо, — загадочным тоном произнесла Лоране.

— Обычное английское обручальное кольцо, — ответила Софья и, не удержавшись, покраснела.

— Вот он и говорит: «Я вас повенчал. Я ваш кюре». И надел он, кузен то есть, мне кольцо на палец. Ой, он такой забавный! Он мне очень нравится. Но у него никого нет. Он спрашивал, нет ли у меня славной, хорошенькой подружки, чтобы мы все вчетвером отправились на пикник. Я ответила, что подумаю, да ничего не придумала. С кем я знакома? Да ни с кем! Я не то что другие. Я скромная. Случайных знакомств не люблю… А он такой симпатичный, этот кузен. Глазки карие… Придумала! Поедемте как-нибудь с нами! Он говорит по-английски. Любит англичан. Он такой порядочный, настоящий джентльмен. Он устроит замечательный праздник. И конечно, будет счастлив познакомиться с вами, просто счастлив!.. Ну, а мой Шарль… к счастью, он в меня по уши влюблен — иначе я бы побоялась вас позвать.

Лоране улыбнулась, и в ее улыбке отразилось неподдельное уважение к красоте Софьи.

— Боюсь, мне придется отказаться, — сказала Софья.

Она приложила все усилия, чтобы в ее словах не было и тени морального превосходства, но не вполне в этом преуспела. Ее нисколько не ужаснуло предложение Лоране. Софья хотела просто отказаться, но не смогла сделать это достаточно естественно.

— Верно, вы ведь еще не окрепли, — мгновенно ответила Лоране, с невозмутимостью и совершенно естественным тоном. — Но скоро вам потребуются прогулки, — она глянула на свое кольцо. — Конечно, так приличнее, — рассудительно произнесла она. — Если есть обручальное кольцо, никто к тебе не пристанет. Странно, что я сама не додумалась. Однако…

— Вы любите драгоценности? — спросила Софья.

— Кто же их не любит! — ответила Лоране, всплеснув руками.

— Передайте мне, пожалуйста, браслет.

Лоране протянула ей браслет, и Софья застегнула его на ее запястье.

— Носите его, — сказала Софья.

— Это мне? — в восторге воскликнула Лоране. — Это уж слишком!

— Этого мало, — сказала Софья. — А глядя на этот браслет, вспоминайте, как были добры ко мне и как я вам благодарна.

— Как чудно вы сказали! — восхитилась Лоране.

И Софья почувствовала, что это и впрямь вышло славно. Ей самой было приятно, что она подарила браслет, — воспоминание об одном из тех безумств, которые Джеральд совершил ради нее, а не ради себя.

— Боюсь, что, ухаживая за мной, вы совсем забросили мосье Серфа, — добавила Софья.

— Самую малость! — хладнокровно и чуть свысока произнесла Лоране. — Он даже жаловался. Но я живо поставила его на место. Придумал тоже! Он знает, что есть вещи, с которыми я не шучу. Он у меня и пикнуть не смеет! Уж поверьте!

Софью поразило, насколько Лоране убеждена в своих чарах. Софье она казалась вульгарной хорошенькой дамочкой, привлекательность которой — под сомнением, а во взгляде — избыток бесстыдства. Движения ее были вульгарны. И Софья не могла понять, как утвердилась и на чем зиждется власть Лоране.

— Я не покажу его Эме, — прошептала Лоране, указывая на браслет.

— Как вам угодно, — ответила Софья.

— Кстати, я сказала вам, что объявлена война? — спросила между прочим Лоране.

— Нет, — ответила Софья. — Какая война?

— Я чуть не забыла из-за этой истории с Эме… Война с Германией. Весь город в волнении. Перед новым зданием Оперы огромная толпа. Говорят, мы будем в Берлине через месяц… самое позднее, через два.

— Вот как? — пробормотала Софья. — А из-за чего война?

— Ах, вот и я спрашиваю! Никто не знает. Все эти пруссаки.

— Может быть, стоит снова провести дезинфекцию? — беспокойно спросила Софья. — Я поговорю с мадам Фуко.

Лоране посоветовала ей не волноваться и вышла, чтобы продемонстрировать хозяйке браслет. Она решила, что никак не может себе отказать в таком удовольствии.

Спустя две недели, в августе, в ясный субботний день, Софья, в широком переднике, завершала воинственные приготовления к дезинфекции. Часть задачи уже была выполнена: несмотря на сопротивление мадам Фуко, которая обиделась на Лоране и Софью за их пересуды, Софья вчера уже окурила собственную комнату и коридор. Лоране покинула квартиру — при каких именно обстоятельствах, Софья не знала, но догадывалась, что это произошло после того, как размолвка, вызванная обидой мадам Фуко, переросла в ссору. Мимолетная дружба между Лоране и Софьей улетучилась как сон. Служанку уволили — вместо нее мадам Фуко наняла поденщицу, приходившую по утрам на два часа. В то утро, получив письмо от своего больного отца, мадам Фуко внезапно уехала в Сен-Маммес-сюр-Сен. Софья была в восторге от такой удачи. Дезинфекция стала ее навязчивой идеей — навязчивой идеей выздоравливающей, в мыслях которой все бессознательно искажается и принимает самые уродливые формы. Вчера у Софьи было столкновение с мадам Фуко, и она ожидала еще более серьезного столкновения, когда дело дойдет до того, чтобы выставить мадам Фуко со всем ее добром из спальной. Однако Софья была готова — что бы ни случилось — как следует окурить всю квартиру. Отсюда и тот пыл, с которым, уговаривая мадам Фуко проведать отца, Софья заявила, что уже достаточно окрепла, чтобы прожить день-другой без посторонней помощи. Из-за того что движение поездов частично приостановлено по военным соображениям, мадам Фуко не могла обернуться за один день. Софья одолжила ей луидор.

Во всех трех передних комнатах в тазах таинственно тлела сера, и две двери были оклеены бумагой, чтобы пары не вышли наружу. Поденщица уже ушла. Софья со щеткой, ножницами, клейстером и газетой заклеивала третью дверь, когда у входа зазвонил колокольчик.

Она прошла по коридору и открыла дверь.

Явился Ширак. Софья не удивилась, увидев его. С началом войны даже Софья и мадам Фуко начали ежедневно просматривать хотя бы одну газету, и таким образом, по статье, подписанной Шираком, Софья узнала, что после командировки в Вогезы он вернулся в Париж.

Увидев ее, Ширак вздрогнул.

— Ах! — произнес он, помедлив.

Потом он улыбнулся, схватил ее руку и поцеловал.

За многие годы Софье не выпадало ничего приятнее: она видела, как неподдельно, до глубины души рад ей Ширак.

— Значит, вы выздоровели?

— Выздоровела.

Он вздохнул:

— Поверьте, для меня огромное облегчение узнать, что вам действительно не угрожает опасность. Вы так меня напугали… так напугали, сударыня.

Она молча улыбнулась.

Увидев, что он недоуменно оглядывает коридор, Софья сказала:

— Я сейчас одна в квартире. Я провожу дезинфекцию.

— Так это пахнет серой?

Она кивнула.

— Извините, я должна закончить эту дверь, — добавила она.

Ширак закрыл входную дверь.

— Да вы здесь чувствуете себя как дома! — заметил он.

— Приходится, — ответила Софья.

Он снова внимательно оглядел коридор.

— И вы совсем одна? — еще раз спросил он, словно не веря ей.

Она объяснила ему, в чем дело.

— Приношу мои глубочайшие извинения за то, что поместил вас здесь, — с чувством сказал Ширак.

— Почему? — ответила она, не отрывая глаз от двери. — Ко мне были здесь очень добры. Исключительно добры. А мадам Лоране такая превосходная сиделка…

— Вы правы, — сказал Ширак. — Поэтому я вас и оставил здесь. В сущности, они обе милейшие женщины… Вы понимаете, мне, как журналисту, случается заводить знакомства с людьми разного сорта… — он щелкнул пальцами. — А раз уж мы оказались около этого дома… Короче, прошу вас извинить меня…

— Подержите эту газету, — попросила Софья. — Нужно закрыть каждую щелочку и, главное, щель между дверью и полом.

— Что за чудо эти англичане! — бормотал он, придерживая газету. — Вы — и вдруг занимаетесь таким делом! Теперь, — добавил он прежним доверительным тоном, — вы, я полагаю, уедете от Фуко.

— Думаю, что да, — беззаботно ответила Софья.

— Поедете в Англию?

Она обернулась к нему и, продолжая вытирать излишки клея тряпкой, покачала головой.

— Не поедете?

— Нет.

— Простите за нескромность, но куда же вы направитесь?

— Не знаю, — честно призналась она.

Софья действительно не знала куда податься. У нее не было никаких планов. Разум подсказывал ей, что следует вернуться в Берсли или, по крайней мере, написать туда. Но в своей гордыне она и слышать не хотела о такой капитуляции. Софье пришлось бы попасть в намного более отчаянное положение, чтобы признаться свой родне о поражении, пусть даже в письме. Тысячу раз нет! Это решение принято бесповоротно. Она встретит любую беду и любое другое бесчестье — но только не позорное возвращение в лоно семьи.

— А вы? — спросила она. — Как ваши дела? Что война?

В двух словах Ширак рассказал ей о себе все основное.

— Не следует в этом признаваться, — добавил он, заговорив о войне, — но дело кончится худо! Уж я-то знаю.

— Вот как? — небрежно спросила Софья.

— Вы о нем ничего не слыхали? — спросил Ширак.

— О ком? О Джеральде?

Ширак кивнул.

— Нет, ничего! Ни единого слова!

— Он, должно быть, в Англии.

— Ни в коем случае! — твердо сказала Софья.

— Но почему же?

— Он больше любит Францию. Он и впрямь ее любит. По-моему, это единственная его подлинная страсть.

— Удивительно, — проговорил Ширак, — какую любовь вызывает Франция! А между тем… Но чем же он зарабатывает на жизнь? Жить-то надо!

Софья только плечами пожала.

— Значит, между вами все кончено, — смущенно пробормотал Ширак.

Софья кивнула. Она стояла на коленях перед дверью и заклеивала щель.

— Ну вот! — сказала она, вставая. — Аккуратно, верно? Дело сделано.

Софья улыбнулась Шираку и в темноте пыльного и душного коридора поглядела ему прямо в глаза. Они оба чувствовали, что стали близки друг другу. Ширак был чрезвычайно польщен ее отношением, и она это знала.

— Ну, — сказала Софья, — теперь я сниму фартук. Где бы вам меня подождать? Нет, не в спальной — я сама пойду туда. Чем же мы займемся?

— Послушайте, — робко предложил он. — Окажите мне честь — пойдемте со мной на прогулку. Вам это пойдет на пользу. На улице солнечно, а вы такая бледная.

— С удовольствием, — сердечно ответила Софья.

Пока она одевалась, Ширак прохаживался по коридору, и время от времени они перебрасывались через закрытую дверь несколькими словами. Перед уходом Софья содрала газетную бумагу с замочной скважины одной из запечатанных комнат, и они, по очереди заглянув туда, увидели зеленые серные пары и нашли, что в них есть нечто сверхъестественное. Потом Софья вернула бумагу на место.

Спускаясь по лестнице, она почувствовала, как подгибаются ее колени, однако в остальном, хотя после выздоровления она всего один раз выходила на улицу, она чувствовала себя вполне окрепшей. Поскольку у Софьи не было ни малейшего стремления активно что-либо предпринимать, она совсем не гуляла, и напрасно. Однако, делая разную мелкую работу по дому, она успела окрепнуть. Маленький, подвижный и беспокойный Ширак хотел поддержать ее на лестнице под руку, но она не позволила.

Консьержка со своими домашними с любопытством воззрилась на Софью, когда та выходила со двора, ибо ее болезнью интересовался весь дом. Когда экипаж уже отъезжал, консьержка вышла на тротуар, выразила Софье свое восхищение, а затем спросила:

— Вы случайно не знаете, мадам, почему мадам Фуко не вернулась к обеду?

— К обеду? — удивилась Софья. — Но она же приедет только завтра!

Консьержка скорчила удивленную гримасу:

— Вот как? Очень странно! Она сказала моему мужу, что будет через два часа. Это очень серьезно! У нас к ней дело.

— Я ничего не знаю, сударыня, — ответила Софья.

Они с Шираком переглянулись. Консьержка, пробормотав слова благодарности, удалилась, ворча что-то себе под нос.

Фиакр свернул на рю Лаферьер; лошадь, как обычно, поскальзывалась и спотыкалась на булыжной мостовой. Вскоре они выехали на бульвар и поехали в направлении Елисейских полей и Булонского леса.

Свежий ветерок, яркое солнце и просторные улицы города сразу опьянили Софью, опьянили, можно сказать, чисто физически. Крепкий настой самой жизни одурманил ее. Ее охватил блаженный восторг благополучия. Квартира мадам Фуко казалась ей чудовищным, гнусным застенком, и она винила себя за то, что не уехала оттуда намного раньше. Свежий воздух как лекарство исцелял и тело, и дух. В одно мгновение зрение ее прояснилось. Софья была счастлива, но не прошлым и не будущим, а сиюминутностью. К ощущению счастья примешивалась глубокая печаль о той Софье, которая пережила горе и неволю. Ее тянуло к счастью, к беспечной оргии страстей, среди которых она сможет забыть о своих бедах. Зачем было отказываться от предложения Лоране? Почему бы не окунуться в бушующее пламя вольных наслаждений, не пренебречь всем, кроме грубых чувственных инстинктов? Остро ощущая свою молодость, красоту, очарование, Софья сама не понимала причин своего отказа, хотя и не сожалела о нем. Она безмятежно взирала на собственное решение — следствие каких-то исключительно мощных движущих сил, не поддающихся анализу и объяснению, сил, которые таятся в ней самой, которые, по сути дела, и есть она.

— У меня нездоровый вид? — спросила Софья, с удобством откидываясь на сиденье фиакра, ехавшего в потоке экипажей.

Ширак замялся.

— По правде сказать, да! — наконец ответил он. — Но вам это идет. Если бы я не знал, что вы не любите комплиментов, я бы…

— Но я обожаю комплименты! — воскликнула Софья. — Почему вы считаете, что я их не люблю?

— Ну, коли так, — произнес он с юношеским пылом, — то знайте: вы сегодня еще прелестнее, чем обычно.

Софья упивалась его восхищением.

Помолчав, Ширак добавил:

— О, знали бы вы, как я беспокоился о вас, пока был вне Парижа!.. Просто выразить не могу. Поверьте, места себе не находил! Но что я мог поделать! Расскажите мне, как протекала ваша болезнь.

Софья дала ему подробный отчет. Когда фиакр повернул на рю Рояль, они увидели перед «Мадлен» кричащую и ликующую толпу^{82}.

Извозчик повернулся к ним.

— Похоже, победа за нами! — сказал он.

— Победа! Ах, если бы и в самом деле… — скептически прошептал Ширак.

По рю Рояль, неистово хохоча и восторженно жестикулируя, сновали люди. В кафе посетители повскакивали на стулья и даже на столы, чтобы как следует разглядеть внезапное оживление и принять в нем участие. Фиакр замедлил ход, лошадь пошла шагом. В верхних этажах домов вывешивали флаги и ковры. Толпа сгущалась и делалась все неистовей. «Победа! Победа!» — раздавались то хриплые, то пронзительные возгласы.

— Бог мой! — дрожа произнес Ширак. — Это и в самом деле победа! Мы спасены! Мы спасены!.. Да, да, так оно и есть!

— Еще бы не спасены! Ясное дело, победа, — сказал извозчик.

На площади Согласия фиакру пришлось остановиться. Необъятная площадь была морем белых шляп, цветов и радостных лиц, морем, на поверхности которого, как лодки на якоре, стояли фиакры. Множество флагов развевалось на крышах домов под ветерком, умерявшим августовский зной. Потом в воздух взлетели шляпы и над площадью разнеслись ликующие возгласы, многократно повторяясь, как эхо выстрелов в ущелье. Извозчик, осатанев, вскочил на свое сиденье и щелкнул кнутом.

— Vive la France![41] — надсаживаясь, прокричал он.

Клич подхватили тысячи глоток.

Потом у них за спиной послышался шум. Какой-то экипаж медленно двигался вперед. С криком «Марсельезу! Марсельезу!» его подталкивала толпа. В экипаже сидела дама — не красивая, но с запоминающимися чертами лица и уверенным взглядом женщины, привыкшей к почитанию и шквалу аплодисментов.

— Это Геймар! — сказал Ширак Софье.

Он был бледен. И он вместе с остальными кричал: «Марсельезу!» Лицо его исказилось.

Женщина встала и обратилась к своему кучеру, который подал ей руку и помог встать на козлы, откуда она отвесила поклон толпе.

«Марсельезу!» Крики не утихали. Потом раздался ликующий рев, и тишина половодьем залила площадь. В тишине женщина запела «Марсельезу». Она пела, и слезы текли по ее щекам. Люди на площади плакали или хмурились. В паузе после первого куплета слышно было только, как позванивает конская упряжь да доносится с Сены гудок буксира. Припев, в начале которого Геймар гордо тряхнула головой, разразился как великолепная, неукротимая тропическая буря. Софья, и не подозревавшая, как напряжены ее чувства, разрыдалась. Гимн был допет до конца, и к экипажу Геймар бросились почитатели. Вокруг, среди криков и гомона, обнимались и целовались люди, фонтанами взлетали вверх шляпы. Ширак перегнулся через борт экипажа и потряс руку стоявшего рядом человека.

— Кто это? — дрожащим голосом спросила Софья, чтобы справиться с необъяснимым душевным напряжением.

— Не знаю, — ответил Ширак. Он плакал как дитя и выкрикивал: «Победа! На Берлин! Победа!»

В одиночестве, с гудящими от усталости ногами Софья поднялась по покосившимся дубовым ступеням в квартиру. Ширак решил, что после сообщения о победе ему следует прибыть в редакцию раньше, чем обычно. Он отвез Софью назад на рю Бреда. Они расстались в каком-то полусне или забытьи, вызванном участием во всенародном исступлении, которое так или иначе подавило их личные чувства. Их отношения остались неопределенными. Они сознавали только, что какое-то чувство владеет ими обоими.

Лестница, которая даже летом отдавала сыростью, была противна Софье. С ужасом думала она о квартире мадам Фуко, мечтала о роскоши, о лесной зелени. На площадке, по-видимому кого-то ожидая, стояли двое плотных, дурно одетых мужчин. Софья достала ключ и отперла дверь.

— Виноват, сударыня! — сказал один из мужчин, приподняв шляпу, и оба они протиснулись в квартиру вслед за Софьей. На пороге они с удивлением воззрились на газетные полосы, которыми были оклеены двери.

— Что вам угодно? — надменно спросила Софья. Она была сильно испугана. Внезапное вторжение посторонних сразу заставило ее ощутить себя отдельной личностью.

— Я консьерж, — сказал тот, который с ней поздоровался. У него был вид преуспевающего ремесленника. — Сегодня днем с вами разговаривала моя жена. А это, — добавил он, указывая на своего спутника, — судебный исполнитель. Сожалею, но…

Судебный исполнитель поклонился и затворил входную дверь. От него, как и от консьержа, исходил неприятный запах — запах тела, пропотевшего в знойный августовский день.

— Разве за квартиру не заплачено? — удивилась Софья.

— Нет, мадам, дело совсем в другом — в мебели!

Затем Софья узнала подробности этой истории. Мебель принадлежала консьержу, который приобрел ее у предыдущего арендатора и продал в рассрочку мадам Фуко. Мадам Фуко дала ему расписку, но не платила по ней. Она все обещала, обещала и нарушала собственные обещания. Чего только она не делала, лишь бы не возвращать денег. Консьерж предупреждал ее снова и снова. Сегодня кончалась последняя отсрочка, и мадам Фуко клятвенно заверила своего кредитора, что заплатит. Уезжая, она ясно и недвусмысленно дала понять, что вернется к обеду с деньгами. О больном отце она не сказала ни слова.

Софья постепенно постигла, до каких пределов дошло малодушие и двуличие мадам Фуко. Больной отец, без сомнения, выдуман. Оказавшись в положении, которого нельзя исправить самой хитроумной ложью, эта женщина, видимо, скрылась только ради того, чтобы избежать неприятных ощущений и не присутствовать при конфискации. Она готова сотворить любую глупость, лишь бы уклониться от надвигающихся неприятностей. А может быть, она уехала и без определенной цели — просто в надежде, что как-нибудь да выкрутится. Может быть, она рассчитывала, что Софья, застигнутая врасплох, проявит щедрость и за все заплатит. Софья мрачно усмехнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Я ничем не могу помочь. По-моему, вы должны сделать то, что следует. Вы позволите мне сложить мои вещи?

— Разумеется, мадам!

Софья предупредила мужчин о том, что открывать заклеенные двери небезопасно. Судебный исполнитель, по-видимому, готов был ждать в коридоре, сколько понадобится. Задержка его не смущала.

Странную и внушающую тревогу победу одержал консьерж! По профессии он был слесарем. С женой и детьми он ютился в двух темных каморках у ворот — в незаметном флигеле. Вне дома он проводил по четырнадцать часов ежедневно, кроме воскресений, когда мел двор. Прочие обязанности выполняла за него жена. Эта пара неизменно производила впечатление нищей, грязной, неряшливой и никому не нужной. Но с каждого жильца в этом большом доме консьерж с женой взимали свою дань. Всегда находили они способ заработать. Они жили ради денег, а человек всегда достигает того, ради чего живет. С каким надменным видом вылезала мадам Фуко из экипажа у ворот! С каким почтением и раболепием встречала жена и дети консьержа эту стареющую куртизанку! Но за всеми этими условностями пряталась та истина, что кнут был в руках у консьержа. И вот кнут пригодился, а консьерж устроил себе день отдыха, чтобы отпраздновать возвращение красных абажуров и помпезной мебели. Это событие было поворотной точкой в его делишках. Всенародный восторг по поводу победы не проник в квартиру за консьержем и судебным исполнителем. Переживания консьержа были бесконечно далеки от интересов наполеоновской внешней политики.

В то время как Софья, раздосадованная внезапным разоблачением мадам Фуко, укладывала вещи и размышляла о том, куда теперь податься и дипломатично ли посоветоваться с Шираком, из коридора послышалась возня — крики, возгласы и мольбы. Дверь ее комнаты распахнулась, и к ней ворвалась мадам Фуко.

— Спасите меня! — воскликнула мадам Фуко и рухнула на пол.

Софью покоробило это напускное кривляние. Она сурово спросила, что хочет от нее хозяйка. Разве мадам Фуко, зная все заранее, не подвергла ее без малейшего предупреждения пренеприятнейшему столкновению с представителями закона? Столкновению, которое для Софьи означает, в сущности, что ее выкидывают на улицу?

— Будьте милосердны! — рыдала мадам Фуко.

От нее Софья услышала подробную повесть о том, как пыталась мадам Фуко заплатить за мебель, — нагромождение лжи и нелепостей. Мадам Фуко злоупотребляла откровенностью. А Софья презирала откровенность ради откровенности. Она презирала те импульсы, которые толкают и без того слабую натуру на то, чтобы, еще больше закоснев в слабости, упиваться угрызениями совести и объяснять свое поведение тем, что у него нет объяснений. Софья узнала, что мадам Фуко действительно уехала в надежде, что ее жилица заплатит, попав в ловушку. В конце концов у мадам Фуко не хватило храбрости довести собственную хитрость до конца, и она примчалась назад в ужасе от своей дерзости, чтобы упасть Софье в ноги в том случае, если Софья не уступила и мебель конфискована. Поведение мадам Фуко было неописуемо легкомысленным и подлым от начала до конца. Софья холодно осудила мадам Фуко: как можно родиться на свет с таким слабым и слезливым характером, да к тому же превратиться в такую старую уродину. На хозяйку, право же, совестно было смотреть.

— Спасите меня! — снова возопила мадам Фуко. — Ведь я делала для вас все!

Софья ненавидела ее, но в словах мадам Фуко была несокрушимая логика.

— Чем же я могу вам помочь? — сдерживаясь, спросила Софья.

— Одолжите мне денег. У вас есть деньги. Иначе мне конец.

«И поделом тебе!» — услышала Софья голос разума.

— Сколько вам нужно? — хмуро осведомилась Софья.

— Меньше тысячи франков! — тут же откликнулась мадам Фуко. — Вся моя чудная обстановка и тысячи франков не стоит! Спасите меня!

Софья почувствовала тошноту.

— Прошу вас, встаньте! — сказала она, нерешительно пошевелив пальцами.

— Я все вам верну! Обещаю! — клялась мадам Фуко. — Заверяю вас!

«Она считает меня дурой! — подумала Софья. — Не верить же ее клятвам!»

— Нет! — сказала Софья. — Денег я вам не дам. Но вот что я сделаю. Я куплю мебель за ту же цену и обещаю перепродать ее вам, как только вы сможете мне заплатить. Тем самым вы можете быть спокойны. Но денег у меня мало. Мне нужны гарантии. Мебель будет принадлежать мне, пока вы мне не заплатите.

— Вы ангел доброты! — воскликнула мадам Фуко, припадая к ее ногам. — Я сделаю все, как вы скажете. Ах! Что за удивительные женщины англичанки!

Софья вовсе не была ангелом доброты. Ее предложение означало самопожертвование и нервотрепку без надежды на вознаграждение. Но доброта тут была ни при чем. Такую цену Софья платила за логические способности мадам Фуко, и платила неохотно. «Ведь я делала для вас все!» Софья скорее умерла бы, чем напомнила кому-то о своих благодеяниях, но именно на такую гнусность и пошла мадам Фуко. С точки зрения благородства это было непростительно, но зато эффективно.

За дверью к разговору прислушивались консьерж и судебный исполнитель. Софья расплатилась, достав несколько банкнот из своего тайника. Нет нужды говорить, что сумма оказалась больше, а не меньше тысячи франков. Мадам Фуко сразу же стала держать себя увереннее. Не спросясь у Софьи, она потребовала, чтобы судебный исполнитель составил расписку, свидетельствующую о передаче мебели в руки Софьи, и тот, смягченный красотой Софьи, согласился. Последовали долгие препирательства касательно правописания, после чего перо в толстых, противных пальцах украсило бумагу завитушками, росчерками и кляксами.

На прощание мадам Фуко выставила бутылку вина и распила ее с консьержем и судебным исполнителем. Весь вечер она одолевала Софью, которая легла в постель, своей почтительностью. Сама мадам Фуко не споря отправилась на седьмой этаж, чтобы провести ночь в каморке служанки. Она была даже рада убраться подальше от серных паров, которые понемногу просачивались в коридор.

На следующее утро, проснувшись после удушающих ночных кошмаров, Софья не могла встать. Оглядывая мебель в своей комнате и вспоминая обстановку в других комнатах, она угрюмо размышляла: «Все это теперь мое. Денег она мне ни за что не вернет! Я в западне».

Мебель обошлась дешево, но Софья вряд ли смогла бы сбыть ее по той же цене. И все-таки чувство, что это ее собственность, вселяло надежду.

Поденщица принесла ей кофе и газету, в которой писал Ширак. Из газеты она узнала, что сообщение о победе, от которого бесновался вчера весь город, — чистой воды ложь. Слезы выступили у нее на глазах, когда рассеянным взглядом она обвела зашторенные окна в доме напротив. Софья была молода и хороша собой — ей, по всем правилам, полагалось ни за что не отвечать, радоваться и милостиво позволять стареющей мудрости любоваться своим весельем. Но она испытывала к французскому народу чувство, с каким мать, вероятно, взирает на своих любимых капризных детей, которым их очаровательная наивность приносит одни страдания. Для нее Франция олицетворялась в Шираке. Как легко поддался он общей лихорадке, несмотря на свою осведомленность! В это утро отрезвления и постижения истины сердце Софьи истекало кровью от жалости к Франции и к Шираку. Ей невыносимо было воспоминание о том, что происходило на площади Согласия. Мадам Фуко все еще оставалась наверху.

Однажды днем в комнату к Софье зашла мадам Фуко — на ее толстом лице было странное виноватое выражение, а руки прижимали к пышной груди ниспадавший продуманными величественными складками пеньюар; вид у мадам Фуко был такой, словно, несмотря на бегающие глазки, она хотела показаться Софье самой благородной и искренней женщиной на свете.

Была суббота, третье сентября^{83}, стояла прекрасная погода. Софья, которой стало несколько хуже, пребывала в бездействии и почти не выходила на улицу. Она ненавидела квартиру мадам Фуко, но у нее недоставало сил, чтобы ежедневно проводить время вне дома. Она не могла выходить на улицу и набирать силы так, словно силы — букет цветов. Поэтому она оставалась у себя и из окна смотрела на двор и на таинственное течение жизни за чужими занавесками, которые приоткрывались от случая к случаю. И окрашенные желтой краской стены дома, и обои в ее комнате давили на Софью и угнетали ее. В течение нескольких дней Ширак, одолеваемый необыкновенной заботливостью, навещал ее ежедневно. Потом он перестал приходить. Она устала от чтения газет и больше к ним не притрагивалась. Отношения с мадам Фуко и положение Софьи в квартире, где ей теперь по закону принадлежала вся обстановка, — все это ожидало своего решения. Однако вопрос об условиях ее пребывания в квартире был решен так, что она оплачивала половину стоимости питания и услуг, наравне с мадам Фуко: таким образом, расходы ее сократились до предела — примерно до восемнадцати франков в неделю. Подобно научному открытию, которое вот-вот должны сделать несколько исследователей одновременно и независимо друг от друга, в воздухе носилась идея о том, что Софье и мадам Фуко следует объединиться и сдать меблированные комнаты жильцам, чтобы получать постоянный доход. Софья чувствовала, что это решение назрело, и рада была бы испытать возмущение при мысли, что приходится идти на неприкрытую сделку с мадам Фуко, однако возмущения не было.

— Там пришел господин с дамой. Им нужна комната, — начала мадам Фуко. — Большая, хорошая меблированная комната.

— Да? — сказала Софья. — А кто они?

— Они предлагают сто тридцать франков за месяц вперед — за среднюю спальную.

— Вы уже показали им комнату? — спросила Софья, и в ее тоне прозвучала уверенность в том, что она вправе контролировать мадам Фуко.

— Нет еще, — ответила мадам Фуко, — Я решила сперва посоветоваться с вами.

— Так что же, они хотят заплатить такие деньги, даже не посмотрев комнату?

— Тут вот какое дело, — смущенно объяснила мадам Фуко, — Эта дама уже видела эту комнату. Я ее немножко знаю. Она прежде тут жила. Прожила здесь несколько недель.

— В той комнате?

— Ах нет! Тогда у нее было мало денег.

— Где же они?

— В коридоре. Очень приличная дамочка. Конечно, и ей приходится крутиться, да у всех жизнь такая. Она и правда из приличных. Очень порядочная. Даже и не скажешь… Им нужен полный пансион. За café au lait[42] мы могли бы брать по одному франку, по два франка — за обед и по три — за ужин. Не считая всего прочего. Это нам даст пятьсот франков в месяц, никак не меньше. А во что нам это обойдется? Да считайте, что ни во что! Он вроде бы богатей… Я бы живенько вернула вам долг.

— Они муж и жена?

— О, вы же понимаете, мы не можем требовать свидетельство о браке!

Жестом мадам Фуко показала, что рю Бреда — это не монастырь.

— А когда она у вас жила, эта дама, с ней был тот же самый мужчина? — холодно спросила Софья.

— Ах, боже мой, нет! — воскликнула мадам Фуко, еле сдерживаясь. — Тот, другой, был совсем негодный. Просто…

— Почему вы спрашиваете у меня совета? — враждебным суровым тоном спросила Софья. — Разве это меня касается?

В глазах мадам Фуко тут же появились слезы.

— Не сердитесь, — взмолилась она.

— Я не сержусь, — тем же тоном ответила Софья.

— Если я соглашусь, вы меня бросите?

Наступило молчание.

— Да, — отрезала Софья. Ей хотелось проявить сердечность, терпимость и сочувствие, но этих качеств в ее голосе как не бывало.

— Но вы же заберете всю обстановку, она ваша, и тогда…

Софья молчала.

— Как мне жить, скажите, прошу вас! — тихо спросила мадам Фуко.

— Жить как порядочная женщина и иметь дело с порядочными людьми, — ответила Софья железным голосом без намека на снисхождение.

— Я так несчастна, — пробормотала увядшая хозяйка. — Насколько вы сильнее меня!

Она отрывистым движением промокнула глаза, всхлипнула и выбежала из комнаты.

Софья подошла к дверям и прислушалась: она услышала, что мадам Фуко отказывает предполагаемым жильцам. Софью удивило, какую нравственную власть над мадам Фуко приобрела она, совсем еще молодая и наивная. Софья, конечно же, и не подумала бы отобрать принадлежащую ей обстановку. Она услышала, как в соседней комнате тихо всхлипывает мадам Фуко, и губы ее искривились.

Еще до наступления вечера произошло по-настоящему удивительное событие. Видя, что мадам Фуко не собирается браться за дела, Софья, добродушная в глубине души, хоть и острая на язык, сама пошла к ней и сказала:

— Я, пожалуй, займусь обедом.

Мадам Фуко зарыдала громче. Наконец она нашла в себе силы и неразборчиво пробормотала:

— Это будет очень любезно с вашей стороны.

Софья надела шляпку и спустилась в бакалейную лавку. Бакалейщик, обеспеченный мужчина средних лет, вел оживленную торговлю в лавке на углу рю Клозель. До тех пор, пока победа над пруссаками окончательно не определилась, он отослал молодую жену с двумя детьми в Нормандию и сейчас справлялся у Софьи, верно ли, что в квартире, где она живет, сдается хорошая комната. Его служанка заболела оспой, со всех сторон его одолевают неприятности, домой не зайдешь — иначе заразишься.

Софья ему симпатична, а мадам Фуко забирает провизию в его лавке почти без перерывов вот уже двадцать лет. Через час бакалейщик договорился с Софьей, что снимет среднюю спальную за восемьдесят франков в месяц на полном пансионе. Условия, конечно, были скромными, зато порядочность клиента — выше всяких похвал. Эта удача целиком была заслугой Софьи.

Это произвело глубокое впечатление на мадам Фуко. Как ей было свойственно, она тут же принялась развивать теорию о том, что Софье достаточно только выйти на улицу, как ей сразу попадаются идеальные жильцы. Кроме того, появление бакалейщика мадам Фуко рассматривала как награду судьбы за то, что она проявила самоотречение и не стала наживаться на грехе. Софье представлялось, что сама она лично ответственна перед бакалейщиком за его удобства, поэтому подготовку комнаты она взяла на себя. Мадам Фуко изумляло, с какой тщательностью убрала Софья спальную и с какой изобретательностью расставила мебель. Сидя посреди комнаты, мадам Фуко следила за Софьей с подобострастным, но искренним восхищением.

Вечером, когда Софья уже легла, мадам Фуко явилась к ней в спальную и, встав на колени у кровати, умоляла Софью никогда не оставлять ее своей нравственной поддержкой. Как обычно, мадам Фуко принялась исповедоваться. Она объяснила, что всегда мечтала о респектабельности. Респектабельность как раз и есть то единственное, чего она страстно желает всю жизнь. Она клялась, что если Софья войдет с ней в долю и они будут сдавать меблированные комнаты респектабельным людям, она, мадам Фуко, будет подчиняться Софье во всем. Она перечислила все те черты характера, которые восхищают ее в Софье, она просила Софью всегда оставаться рядом и оказывать на нее влияние. Она заявляла, что будет спать на седьмом этаже в каморке для прислуги, и мечтала о том, как они сдадут все три комнаты преуспевающим лавочникам. Полная благих намерений, она достигла вершин покаяния.

Софья приняла деловое предложение, ибо других перспектив у нее не было, и она разделяла оптимистические взгляды мадам Фуко на прибыль, которую можно извлечь из комнат. Содержа трех жильцов на полном пансионе, женщины смогли бы ничего не расходовать на питание да еще выгадывать на нем, а уж плата за комнаты составила бы чистый доход.

И Софья посочувствовала стареющей, беспомощной мадам Фуко, искренность которой была очевидна. Странным будет их союз — его было бы невозможно объяснить на Площади св. Луки… Но все же, если хоть малость верить в добродетель и христианское милосердие, что тогда можно возразить против такого союза!

— Ах, — прошептала мадам Фуко, целуя Софье руки, — сегодня я начинаю новую жизнь. Вы еще увидите! Вот увидите! Вы спасли меня.

Странное это было зрелище — дряхлеющая расплывшаяся куртизанка, простершаяся перед молодой красивой женщиной, гордой и неприступной в инстинктивном ощущении своей силы. В этом зрелище было что-то от нравоучительной картины, предостерегающей от порока.

Уже много лет Софья не была так счастлива. В ее жизни появилась цель; в ее руках оказалась податливая натура, которой она могла придать ту форму, какую ей подскажет ее здравый смысл; чувство сострадания делало Софье честь. Ее не могло смутить общественное мнение, потому что в ее случае никакого общественного мнения не было. Софья никого не знала, и никто не был вправе ставить под вопрос ее поступки.

На следующий день, в воскресенье, они обе с раннего утра трудились в комнатах. Бакалейщик уже поселился в своей спальной, а две другие были убраны, как никогда прежде. В четыре часа, когда погода стала просто великолепной, мадам Фуко сказала:

— А не пройтись ли нам по бульвару?

Софья задумалась. В конце концов они же партнеры.

— Хорошо, — согласилась она.

Бульвар заполняла веселая смеющаяся толпа. В кафе было не пробиться. Кто этого не знал, с трудом догадался бы, что всего сутки назад в столицу пришло известие о Седане^{84}. На залитом солнцем бульваре царило неистовое веселье. Довольные своим прилежанием и энергией, женщины, прогуливаясь, подошли к национальному гвардейцу, который, стоя на стремянке, соскребывал императорский вензель с вывески дворцового поставщика. Гвардеец перешучивался с окружившими его зеваками. Вот так мадам Фуко и Софья узнали об установлении республики^{85}.

— Vive la république![43] — закричала мадам Фуко, но тут же извинилась перед Софьей за свою несдержанность.

Некоторое время они слушали, как какой-то господин рассказывал удивительные истории об императрице. Внезапно Софья обнаружила, что мадам Фуко куда-то пропала. Она обернулась и увидела, что та вовлечена в серьезный разговор с господином, лицо которого показалось Софье знакомым. Софья припомнила, что это тот самый молодой человек, с которым мадам Фуко поссорилась в ту ночь, когда Софья застала ее распростертой на полу в коридоре, последний почитатель стареющей куртизанки.

От волнения лицо мадам Фуко совершенно преобразилось. Оскорбленная, Софья отошла подальше. Несколько минут она наблюдала за парочкой издалека, а потом с возмущением и разочарованием покинула бурлящий бульвар и не спеша направилась домой. Мадам Фуко не вернулась, ей, очевидно, на роду было написано оставаться игрушкой в руках случая. Два дня спустя Софья получила от нее написанное корявым почерком письмо, в котором сообщалось, что возлюбленной мадам Фуко потребовал, чтобы она сопровождала его в Брюссель, так как в Париже скоро будет небезопасно. «Он так меня любит, он такой чудесный, я всегда говорила, что он — главная страсть моей жизни. Я счастлива. Он не разрешил мне зайти попрощаться, у меня не было ни гроша, а он накупил мне туалетов на две тысячи франков и т. д. И ни слова извинения. Читая письмо, Софья допускала некоторые преувеличения и искажения истины. «Что за глупость!» — злилась она. Но злилась она не на свою глупость, а на глупость придурковатого обожателя этой ужасной старой развалины. Больше она никогда не видела мадам Фуко. Мадам Фуко, безусловно, кончила тем, что сама себе пророчила, но только не в Париже, а в Брюсселе.

У Софьи все еще оставалось около ста фунтов, и если бы она захотела уехать из Парижа или из Франции, ничто не могло бы ей помешать. Быть может, если бы ей случилось побывать на вокзале Сен-Лазар или на Северном вокзале, вид десятков тысяч людей, устремившихся к морю, мог бы пробудить в ней желание вместе с ними бежать от приближающейся неясной опасности. Но на вокзалах она не бывала: у нее было слишком много забот, связанных с мосье Ньепсом, бакалейщиком. Кроме того, она не пошла бы на то, чтобы расстаться с мебелью, которая казалась ей своего рода якорем. С обставленной квартирой, как ей думалось, она сумеет найти средства к существованию; в сущности, она уже встала на путь к независимости. Софья страстно желала обрести независимость, использовать себе на благо здравый смысл, упорство, предусмотрительность и организаторский талант, которыми, как она знала, она наделена и которые пока оставались без применения. Мысль о бегстве была ей ненавистна.

Ширак появился так же внезапно, как и исчез: он уезжал по поручению своей газеты. На словах он уговаривал ее уехать, но его глаза говорили другое. Однажды днем он пришел в настоящее отчаяние, которое не осмелился бы обнаружить, если бы Софья не внушала ему величайшего доверия.

— Они войдут в Париж, — сказал он. — Ничто не может их остановить. И тогда…

Ширак цинично засмеялся. Но когда он стал уговаривать ее уехать, она сказала:

— А как же моя мебель? К тому же я обещала мосье Ньепсу, что присмотрю за ним.

Тогда Ширак признался ей, что остался без квартиры и был бы рад снять одну из ее комнат. Софья согласилась.

Вскоре после этого он представил ей своего знакомого, господина средних лет по фамилии Карлье, ответственного секретаря его газеты, который тоже хотел снять комнату. Так, благодаря счастливому стечению обстоятельств, Софья быстро сдала все три комнаты и обеспечила себе больше двухсот франков в месяц, не считая дохода от приготовления пищи. Теперь уже Ширак, как и его приятель, был полон оптимизма и с абсолютной уверенностью повторял, что Париж никогда не будет сдан. Впрочем, Софья не поверила Шираку. Она верила другому Шираку — Шираку, впавшему в отчаяние. У нее не было ни информации, ни общих соображений, чтобы оправдать свой пессимизм, ничего, кроме внутреннего убеждения, что народ, способный вести себя так, как это было на площади Согласия, обречен на поражение. Она любила французов, и в трудную пору весь ее тевтонский здравый смысл готов был прийти на помощь этому народу и возмущался тем, что французский народ совершенно не способен помочь самому себе.

Софья предоставила мужчинам разговаривать, а сама, с презрительной небрежностью отнесясь к их пересудам и надеждам, продолжала заниматься домашней работой. В эту пору, утомленная и измотанная новой для нее ответственностью, не желая ударить в грязь лицом, Софья чувствовала себя счастливей, чем когда-либо, просто потому, что она ни от кого не зависела и в ее жизни появилась цель. Она понятия не имела о военной и политической обстановке: обстановка ее не интересовала. Что ее интересовало, так это то, что ей полностью или частично нужно прокормить троих мужчин, а цены на продукты растут. Она запаслась провизией. Она купила десять бушелей картофеля по франку за бушель и еще столько же по франку с четвертью, то есть вдвое дороже обычной цены, десять окороков по два с половиной франка за фунт, множество консервированных овощей и фруктов, мешок муки, рис, галеты, кофе, лионской колбасы, чернослива, сушеных фиг, много дров и угля. Но главным ее приобретением был сыр, о котором ее мать говаривала, что если есть вода, хлеб и сыр, все будут сыты. Большую часть продуктов она купила у своего бакалейщика. Все, кроме муки и галет, Софья спрятала в погреб, закрепленный за ее квартирой. Спустя несколько дней (поскольку парижские мастеровые были слишком воодушевлены установлением республики, чтобы сразу взяться за работу) она вставила в дверь погреба новый замок. Все в доме были поражены ее энергией, все восхищались, но никто не следовал ее примеру.

Однажды утром, выйдя за покупками, она обнаружила на закрытой ставнями витрине молочной на рю Нотр-Дам-де-Лорет объявление: «Закрыто. Молока нет». Осада началась. Для Софьи осаду олицетворяла закрытая молочная и то, что цена яиц поднялась до пяти су за штуку. Софья отправилась в другую молочную, но там с нее взяли франк за яйцо. В тот вечер она сообщила своим постояльцам, что будет брать с них за пансион вдвое и что если кто-то из них считает, что может так же хорошо питаться в другом месте, он вправе перестать у нее столоваться. Ее положение упрочилось с появлением еще одного претендента на комнату — друга Ньепса. Софья сразу предложила ему собственную спальную за сто пятьдесят франков в месяц.

— Вы видите, — сказала она, — здесь есть даже пианино.

— Но я не играю на пианино, — возразил претендент, пораженный ценой.

— Это не моя вина, — ответила она.

Он согласился на цену, запрошенную Софьей, поскольку стол у нее был хорош и куда дешевле, чем в ресторане. Как и мосье Ньепс, он был «осадным вдовцом» — его жена нашла себе убежище в Бретани. Софья переселилась в комнату для прислуги на седьмом этаже. В этой комнатенке — семь футов на девять — не было окна, только чердачное окошко. Но Софья прекрасно понимала, что даже после всех расходов у нее останется прибыль в четыре фунта в неделю.

В тот день, когда она устроилась в этой каморке, в мире прислуги и бедноты, Софья проработала до глубокой ночи, и колеблющийся свет ее свечки то появлялся, то исчезал в слуховом окошке на фоне черного неба — время от времени она то сбегала вниз, то поднималась вверх по лестнице со свечой. Софья и не подозревала, что постепенно перед домом на тротуаре собралась толпа; около часа ночи взвод солдат разбудил консьержа и рассыпался по двору, а в каждом окне внезапно появились головы. От Софьи потребовали доказательств, что она не шпионка и не подавала сигналов пруссакам. Прошло три четверти часа, пока ее невиновность была установлена, после чего люди в форме и всклокоченные любопытные соседи очистили лестницу. В глазах Софьи немыслимая, детская нелепость этого подозрения окончательно подорвала репутацию французов как людей здравомыслящих. На следующий день Софья была чрезвычайно язвительна со своими постояльцами. Если не считать этого эпизода, множества людей в военной форме на улицах, цен на продукты и того факта, что, по крайней мере, на каждом четвертом доме развевался либо флаг красного креста, либо флаг иностранного посольства (вывешенный в абсурдной надежде предотвратить близящийся обстрел), Софья осады не замечала. Мужчины нередко говорили о дежурствах в национальной гвардии и отправлялись на день-другой на линию обороны, но Софья была слишком занята, чтобы внимательно слушать их разговоры. Она думала только о своем деле, поглощавшем все ее силы. Софья вставала в шесть утра, затемно, а к половине восьмого подавала мосье Ньепсу и его приятелю завтрак и успевала покончить со многими другими делами. В восемь она шла на рынок. Объясняя, зачем она продолжает закупать по высоким ценам провизию, запас которой у нее уже есть, она обыкновенно говорила: «Пригодится, когда продукты еще вздорожают». Французам это казалась вершиной практичности.

Пятнадцатого октября Софья выплатила квартирную плату за квартал, четыреста франков, и была признана владелицей помещения. Ее слух очень быстро привык к канонаде, и ей казалось, что она всегда жила в Париже, а Париж всегда был в осаде. Она не задумывалась о том, чем кончится осада, а просто жила — жила день за днем. Иногда у нее случались приступы страха, когда грохот пушек на мгновение усиливался или когда она узнавала, что идут бои в каком-нибудь предместье. Но она успокаивала себя тем, что нелепо бояться, когда разделяешь судьбу двух миллионов человек, которым уготовано то же будущее, что и тебе. Софья со всем смирилась. Она даже полюбила свою каморку, отчасти потому, что в ней легко было натопить (проблема топлива в Париже становилась все острее), отчасти же потому, что здесь ей никто не мешал. Ведь внизу, в квартире, из-за обилия дверей все, что говорилось или делалось в одной комнате, было слышно во всех остальных.

В первой половине ноября жизнь Софьи стала размеренной и почти идеально монотонной. Изо дня в день слегка колебалось лишь число блюд, предлагаемых жильцам. Еду подавала поденщица прямо в комнаты — исключение иногда делалось только для ужина. Софья почти не показывалась в квартире, разве что во второй половине дня. Хотя она все больше брала с жильцов и ее запасы окупались теперь с небывалой прибылью, ее цены все же оставались ниже городских. Софью возмущала спекуляция парижских лавочников, которые придерживали огромные запасы провизии, чтобы взвинтить цены. Но сила их примера была слишком велика, чтобы полностью им пренебречь, Софья удовлетворялась половинной прибылью. Только с мосье Ньепса она брала больше, чем с других, поскольку он сам был лавочником. Четверо мужчин ценили свое райское житье. В них появилось то приятное ощущение уверенности в завтрашнем дне, которое только тогда возникает у холостяков, когда хозяйка их квартиры соединяет в себе честность, энергию и пристрастие к чистоте. У входной двери Софья повесила грифельную доску, на которой жильцы записывали свои пожелания насчет меню, стирки, времени, когда их следует разбудить, и т. п. Софья никогда ничего не забывала и не путала. Отлаженность домашнего механизма поражала жильцов, которые привыкли к совсем другим порядкам и каждый день выслушивали от своих знакомых душераздирающие истории о неопрятности и жульничестве квартирных хозяек. Им даже нравилось, что Софья берет с них дорого, хотя и не очень дорого. Их восхищало, что Софья заранее сообщала им о том, что сколько будет стоить, и даже давала им советы, как избежать лишних расходов, особенно по отоплению. Каждому жильцу Софья выдала теплый коврик, чтобы в комнатах можно было безболезненно обойтись одними маленькими жаровнями для рук. Естественно, мужчины считали ее чудом и совершенством. Они приписывали ей одни достоинства. Послушать их, такой женщины еще не было в истории человечества, да и быть не могло! Среди их друзей она стала легендой: молодая элегантная женщина, писаная красавица, гордая, величественная, неприступная, почти неуловимая, великолепная хозяйка, превосходная кулинарка, создательница причудливых английских блюд, образец надежности, образец точности, образец аккуратности!.. Их умилял легкий английский акцент, придававший слегка экзотическое звучание ее правильной, свободной и богатой французской речи. Короче, Софья была для них совершенством, идеальной женщиной. Что она ни делала, все было правильно.

А она каждый вечер поднималась в свою каморку, утомленная физически, но с головой достаточно ясной, чтобы еще привести в порядок счета и пересчитать деньги. Этим она занималась, лежа в постели и надев толстые перчатки. И если часто ей плохо спалось, то не из-за отдаленной канонады, а из-за того, что ей не давали покоя финансы. Она делала деньги и хотела сделать как можно больше. Она непрестанно искала способов сэкономить. Ей так хотелось независимости, что она ни на минуту не могла забыть о деньгах. Она полюбила золото, полюбила его копить и не хотела его тратить.

Однажды утром не пришла поденщица, которая, по счастью, была почти столь же пунктуальна, как и Софья. Когда подошло время подавать завтрак мосье Ньепсу, Софья заколебалась, но потом решила сделать это сама. Она постучала в дверь старого лавочника и решительно вошла с подносом и свечой. Увидев ее, мосье Ньепс вздрогнул от неожиданности — хотя на ней был синий фартук, как на поденщице, принять Софью за поденщицу было невозможно. В постели Ньепс казался старше, чем в полном облачении. Вид у него был довольно смехотворный и совсем не солидный, как и у большинства стариков, еще не закончивших утренний туалет; ночной колпак тоже его не красил. Его округлое брюшко выпирало из-под одеяла, на которое, тепла ради, была навалена одежда отнюдь не царственного вида. Софья внутренне усмехнулась, но презрение, выражавшееся этой тайной улыбкой, смягчилось при мысли о том, что перед ней несчастный старик. В скупых словах она объяснила ему, что поденщица, видимо, заболела. Ньепс кашлянул и смущенно пошевелился. Когда она установила поднос рядом с кроватью, его незлобливое и простодушное лицо просияло отеческой улыбкой.

— Нужно хоть на минутку приоткрыть окно, — сказала Софья и отворила створку. Через закрытые ставни в комнату ворвался свежий воздух, и старый лавочник поежился. Открыв ставни, Софья затворила окно, а затем проделала то же с двумя другими окнами. В комнате стало светло.

— Свечка вам больше не нужна, — сказала она и подошла к кровати, чтобы задуть ее.

Благосклонным, отеческим жестом старый лавочник приобнял ее за талию. На какое-то мгновение этот жест ошеломил Софью, только что вдохнувшую бодрящий чистый воздух и всего минуту назад подивившуюся смехотворному виду старика. Прежде она не задумывалась о темпераменте бакалейщика, пожилого мужа молоденькой жены. Ей не всегда удавалось внутренне оценить, как действует на мужчин ее блеск, особенно при таких обстоятельствах. Но секунду спустя в ней проснулся не по годам развившийся цинизм. «Ну конечно! Этого можно было ожидать!» — подумала Софья с глубоким презрением.

— Уберите руки! — не шевельнувшись, холодно сказала она добродушному старому дурню.

Ньепс покорно отпустил ее.

— Вы хотите жить здесь и дальше? — спросила она и, поскольку он на мгновение замялся, повелительно добавила: — Отвечайте же!

— Да, — сказал Ньепс робко.

— Тогда ведите себя как следует.

Софья направилась к дверям.

— Я хотел только… — пробормотал он.

— Знать не желаю, чего вы хотели, — отрезала она.

Выйдя от Ньепса, она подумала, что другие жильцы, наверное, могли услышать этот разговор. Подносы с их завтраками она оставила у дверей и так же поступала впоследствии с завтраком Ньепса.

Поденщица так больше и не появилась. Она заразилась оспой и умерла, потеряв таким образом хорошее место. Как ни странно, Софья не взяла другой прислуги — слишком велик был соблазн сэкономить на жалованье и еде. Софья, однако, не могла часами простаивать с другими женщинами в длинных очередях к булочнику и мяснику, чтобы получить хлебный паек на день и мясной — на три недели. За два су в час она наняла сына консьержа, чтобы выполнять эту работу.

Иногда мальчик возвращался с иззябшими до синевы руками и едва мог удержать драгоценные карточки, по которым выдавался паек и ради которых Ширак каждую неделю простаивал в муниципальных учреждениях по часу, а то и по два. Софья могла бы прокормить своих подопечных и не получая официальных пайков, но не могла пренебречь той экономией, которую воплощали карточки. Она потребовала у жильцов выдать мальчику теплую одежду и получила ботинки у Ширака, перчатки у Карлье и пальто у Ньепса. Дни делались все холоднее, продукты — все дороже. В один прекрасный день Софья продала жене аптекаря со второго этажа окорок, который когда-то купила менее, чем за тридцать франков, и выручила сто десять франков. Она испытала прилив восторга, когда за обычный окорок получила красивую сотенную бумажку и золотую монету в придачу. К этому времени ее капитал составил почти пять тысяч. Изумительно! А припасы в погребе все еще были велики, и мешок с мукой, загромождавший кухню, не истощился даже наполовину. Когда Софья, переутомленная и столь поглощенная собственными делами, что у нее не осталось нервной энергии на переживания, узнала о смерти поденщицы, преданной слуги, это почти ее не тронуло. И поденщица, вместе с которой Софья изо дня в день проводила на кухне долгие часы, так что, казалось, помнила каждую морщину на ее лице и каждую складку на юбке, была забыта начисто.

Утром Софья убирала две комнаты, и еще две — во вторую половину дня. Ей случалось жить в гостиницах, где на одну горничную приходилось пятнадцать комнат, и Софья считала, что должна справиться с четырьмя в промежутках между готовкой и прочей работой! Это служило ей предлогом, чтобы не нанимать новую поденщицу. Как-то раз после обеда она натирала медные дверные ручки в комнате мосье Ньепса, когда неожиданно бакалейщик вернулся домой.

Софья сурово посмотрела на старика. Вид у него был смущенный. В квартиру он проник бесшумно. Софья вспомнила, что в ответ на его расспросы сказала ему, что теперь убирает его комнату в послеобеденное время. Зачем он вернулся из лавки? Ньепс со стариковской аккуратностью повесил шляпу на вешалку за дверью. Затем он снял пальто и потер руки.

— Хорошо, что вы в перчатках, мадам, — сказал он. — Собачий холод.

— Я ношу перчатки не потому, что холодно, — ответила Софья. — Я не хочу испортить руки.

— Ах, вот оно что? Прекрасно! Прекрасно! Не выдадите ли вы мне дров? Я возьму их сам. Не хочу вас утруждать.

Софья отвергла его помощь и, принеся дрова из кухни, пересчитала их в его присутствии.

— Разжечь огонь? — спросила она.

— Я сам, — сказал Ньепс.

— Дайте мне, пожалуйста, спички.

Пока Софья укладывала дрова в растопку, он сказал:

— Мадам, прошу вас выслушать меня.

— В чем дело?

— Не сердитесь, — сказал лавочник. — Разве я не доказал, что отношусь к вам с почтением? Я почитаю вас по-прежнему. Питая к вам глубокое уважение, должен сказать, что я люблю вас, мадам. Нет, умоляю вас, дослушайте до конца!

Софья, надо сказать, оставалась совершенно спокойной.

— Да, у меня есть жена. Но что поделаешь! Жена далеко. Я безумно люблю вас, — продолжал он почтительным тоном. — Я знаю, что стар, но зато я богат. Я знаю ваш характер. Вы — настоящая леди, вы решительны, прямодушны, искренни, вы — деловая женщина. Я питаю к вам глубочайшее уважение. Ни с какой другой женщиной нельзя было бы говорить так откровенно. Вы любите прямоту и искренность. Мадам, если вы будете ко мне благосклонны, я буду выдавать вам две тысячи франков помесячно плюс все, что вы выберете у меня в лавке. Я страшно одинок, мне нужно общество прелестного существа, которое отнесется ко мне с нежностью. Две тысячи франков в месяц. Это приличные деньги.

Ньепс утер рукой свою сверкающую лысину.

Софья стояла на коленях у камина. Она обернулась к лавочнику.

— Вы все сказали? — спокойно спросила она.

— Вы можете положиться на мою скромность, — прошептал бакалейщик. — Вы женщина порядочная. Я буду приходить к вам на седьмой этаж поздно ночью. Это устроить нетрудно… Вы видите, я говорю напрямик, как вы привыкли.

Софья испытывала желание возмутиться и выгнать его из квартиры, но желание это не было искренним. Ньепс — старый болван. Так с ним и следует обращаться.

Относиться к нему всерьез — нелепо. Кроме того, он приносит хороший доход.

— Не глупите, — с бессердечным спокойствием сказала она. — Не будьте старым дураком.

И на глазах у добродушного, хоть и недалекого, старого распутника очаровательная Софья, в ловко подвязанном фартуке и немыслимых перчатках, промелькнула по комнате и исчезла. Бакалейщик спустился к себе в лавку, оставив гореть дорогостоящие дрова в пустой комнате.

Софья рассердилась на Ньепса. Очевидно, он запланировал разговор заранее. Умея быть почтительным, он явно умел и схитрить. Однако, по ее мнению, все эти французы были как на подбор — препротивные, а значит, не стоит огорчаться из-за того, что им всем свойственно. Они просто-напросто бесстыдники, и она мудро поступила, когда устроилась подальше от них, на седьмом этаже. Оставалось надеяться, что другие постояльцы не стали свидетелями вопиющей наглости Ньепса. Правда, Софье показалось, что в это время Ширак был у себя в комнате и работал.

В ту ночь пушки молчали, и Софья никак не могла заснуть. Потом, задремав, она внезапно проснулась и зажгла спичку, чтобы посмотреть, который час. Часы стояли. Она забыла завести их с вечера — свидетельство того, что разговор с бакалейщиком взволновал ее сильнее, чем ей самой показалось. Она не могла сказать, сколько времени проспала. Сейчас могло быть и два часа, и шесть. Придется вставать! Она вылезла из постели и оделась на случай, если, как она опасалась, уже наступило утро, и тихонько спустилась за свечой по скрипучей лестнице. На лестнице ей стало ясно, что еще глубокая ночь, и Софья стала ступать еще осторожнее. Тишину нарушал только звук ее шагов. Она отперла дверь квартиры своим ключом и вошла. До нее донеслось громкое тиканье дешевых ходиков на кухне. В тот же момент скрипнула другая дверь, и в коридоре появился Ширак, с всклокоченной шевелюрой, но совершенно одетый.

— Вы все-таки решили продать себя ему! — прошептал Ширак.

Софья инстинктивно отпрянула и почувствовала, что краснеет. Она не знала, что предпринять. Она видела, что Ширак потрясен, что он вне себя от ярости. Он двинулся к ней на цыпочках, склонив голову. Никогда она не видела ничего более театрального, чем эта поза и выражение его лица. Софья понимала, что и ей следует вести себя так же театрально и с негодованием отвергнуть его низкие инсинуации, его непростительные оскорбления. Даже в том случае, если она намерена уступить этому дряхлому паше, какое Шираку дело? Кроме возмущенного молчания, кроме уничтожающего взгляда, Ширак ничего не заслужил. Но на героическое поведение она была неспособна.

— Который час? — слабым голосом спросила она.

— Три, — усмехнулся Ширак.

— Я забыла завести часы, — сказала Софья. — И спустилась, чтобы узнать время.

— Да ну! — произнес он саркастически, словно говоря: «Я ждал вас, и вот дождался».

Софья убеждала себя, что ничем ему не обязана, и все же сознавала, что они — единственные молодые люди в этой квартире и что она должна представить Шираку доказательства, что неповинна в высшем бесчестии, на которое способна молодость. Она собрала силы и посмотрела ему в глаза.

— Как вам не стыдно! — сказала она. — Вы разбудите других.

— А разве мосье Ньепс спит?

— Мосье Ньепса нет дома, — ответила Софья.

Дверь в комнату Ньепса была незаперта. Софья толкнула ее и вошла в пустую комнату, имевшую совершенно нежилой вид.

— Зайдите сюда и убедитесь сами, — предложила она.

Ширак вошел в комнату. Лицо его вытянулось.

Она достала из кармана часы.

— А теперь заведите, пожалуйста, мои часы и поставьте их на правильное время.

Софья увидела, что Ширак в отчаянии. Руки его не слушались. На глаза набежали слезы. Потом он закрыл лицо ладонями и отвернулся. Подавляя рыдания, он пробормотал: «Простите меня!» — и захлопнул за собой дверь. В наступившей тишине Софья услышала похрапывание мосье Карлье и сама заплакала. Как в тумане побрела она на кухню, сняла со стены часы и пошла с ними наверх, дрожа от ночного холода. Еще долго она тихонько плакала. «Какой позор! Какой позор!» — повторяла она. И все же Софья не могла бесповоротно осудить Ширака. Холод заставил ее лечь, но спать она не могла. Она продолжала всхлипывать. К утру глаза у нее были красными от слез. Она спустилась на кухню. Дверь Ширака была открыта настежь. Он уже ушел. На грифельной дощечке было написано: «К обеду не ждите».

Их отношения непрерывно менялись. Они не виделись в течение нескольких дней, а когда в конце недели Шираку все-таки пришлось предстать перед Софьей, чтобы заплатить по счету, вид у него был самый несчастный. Ясно было, что он считает себя преступником, не имеющим ни малейшего оправдания. Казалось, Ширак даже не пытается скрыть свое состояние. Однако он молчал. Что до Софьи, то она сохраняла выражение доброжелательности и благосклонности. Она изо всех сил старалась показать ему своим отношением, что ничуть не обиделась и готова предать инцидент забвению, что, короче говоря, она тот всепрощающий ангел, о котором он мечтал. Однако и ей не удалось сохранить полную естественность. Глядя на его уничижение, ей было не по силам оставаться совершенно естественной и в то же время веселой!

Вскоре атмосфера квартиры омрачилась ворчанием, недовольством и склоками. Нервы у всех были натянуты до предела. Это касалось и всего города. За жестокими морозами последовали проливные дожди, и весь Париж был в буквальном смысле слова пропитан раздражением. Городские ворота закрылись. И хотя девять десятых горожан ни разу за ворота не выходили, то, что они закрыты раз и навсегда, всех приводило в отчаяние. Газ больше не подавался. Жители ели крыс, кошек и породистых лошадей, находя их «вполне съедобными». Осада утратила свою новизну. Знакомые перестали звать друг друга на «осадные обеды», как на пикники. Софья, утомленная повседневной тяжелой работой, была недовольна положением дел. На пруссаков она злилась за медлительность, на французов — за бездействие и изливала свой английский сплин на постояльцев. Они же нашептывали друг другу по секрету, что хозяйка что-то гневается. В основном, досаду у нее вызывали лавочники, а когда пошли слухи о перемирии и в один прекрасный день в витринах появилась провизия — в немыслимых количествах и по головокружительным ценам, Софья впала в ярость. Особенно подвергался оскорблениям мосье Ньепс, хоть он и продавал Софье продукты с особой скидкой. Спустя несколько дней добродушный и милый бакалейщик самым плачевным образом опростоволосился, попытавшись провести в свою комнату прелестную юную девицу, проявившую к нему благосклонность. Софья по воле случая, не пощадившего лавочника, застала парочку в коридоре. Она вышла из себя, но единственными наружными признаками гнева были ее побледневшее лицо и холодный, стальной голос, которым она, как наждаком, прошлась по уязвимым местам поклонников купидона. Да, в эти дни Софья, сама того не подозревая, превратилась в настоящую мегеру!

Теперь она сама нередко заводила разговор об осаде и прислушивалась ко всему, что рассказывали ей постояльцы. Замечания, которые она отпускала, никак не пытаясь с естественной деликатностью пощадить чувства жильцов-французов, иногда приводили к ожесточенной перепалке. Когда весь Монмартр и квартал Бреда были глубоко взволнованы возвращением в город тридцать второго батальона, Софья приняла сторону черни и не согласилась с торжественными заверениями журналистов, которые, опираясь на документы, доказывали, что эти несчастные солдаты вовсе не дезертиры. Софья была на стороне тех женщин, которые плевали солдатам тридцать второго в лицо. Более того, она заявила, что, попадись ей эти вояки, она обошлась бы с ними так же. На самом деле Софья не сомневалась в их невиновности, но что-то мешало ей в этом признаться. Спор завершился тем, что она побранилась с Шираком.

На следующий день Ширак вернулся домой в неурочный час, постучал в кухонную дверь и сказал:

— Я должен предупредить вас, что съезжаю.

— Почему? — отрывисто спросила она.

Софья замешивала тесто для картофельного пудинга. Ее картофельные пудинги были излюбленным блюдом жильцов.

— Моя газета закрылась! — объяснил Ширак.

— Вот оно что! — задумчиво сказала она, не глядя в его сторону. — Но это не причина, чтобы съезжать.

— Теперь, — ответил Ширак, — эта комната мне не по средствам. Нечего и говорить, что, закрыв газету, редактор оказался некредитоспособным. Мне не выплатили месячное жалованье. Так что придется мне съехать.

— Нет! — сказала Софья. — Заплатите, когда будут деньги.

Ширак покачал головой:

— Я не намерен воспользоваться вашей любезностью.

— У вас совсем нет денег? — резко спросила Софья.

— Совсем нет, — ответил он. — Прямо беда!

— Значит, вам придется брать у кого-то в долг.

— Да, но не у вас! Только не у вас!

— Право, Ширак, — проникновенно воскликнула Софья, — будьте же разумны!

— И все-таки я настаиваю! — решительно ответил он.

— Ну нет! — угрожающе произнесла Софья. — Не бывать этому! Поняли вы меня? Вы остаетесь. И заплатите, когда сможете. Иначе мы с вами поссоримся. Вы что же, считаете, что я буду терпеть ваши ребячества? Из-за того, что вчера вы разозлились…

— Не в том дело, — запротестовал Ширак. — Поймите, не в том дело…

Это Софья, конечно, и сама понимала.

— Суть в том, что я не могу себе позволить…

— Хватит! — властно перебила его Софья и уже более мягким тоном добавила: — А как дела у Карлье? Он тоже прогорел?

— Ну, у него деньги есть, — с меланхолической завистью ответил Ширак.

— У вас тоже будут, — сказала она. — Вы остаетесь… по крайней мере, до Рождества. Иначе мы поссоримся. Договорились?

Она говорила уже мягче.

— Вы так добры! — уступил Ширак. — Я не могу с вами ссориться. Но мне больно соглашаться на…

— Ах! — взорвалась она, и в ее голосе зазвучали плебейские ноты. — Вот вы где у меня сидите с вашей дурацкой гордостью! И это, по-вашему, дружба? А теперь — марш отсюда. Нечего здесь торчать — так я никогда не управлюсь с пудингом.

Всего через три дня Шираку удивительно посчастливилось — он нашел другое место, притом в «Журналь де Деба»^{86}. Место это устроили ему пруссаки. Второй по известности croniqueur[44] своего времени, прославленный Пайенвиль, простудился и умер от воспаления легких. Снова похолодало, в Обервилье^{87} солдаты замерзали до смерти. Место Пайенвиля занял другой человек, а его должность была предложена Шираку. С нескрываемой гордостью он сообщил Софье о своей удаче.

— Ах уж эта ваша улыбка! — раздраженно сказала она. — Никто не может вам отказать!

Софья вела себя так, словно Ширак ей отвратителен. Она помыкала им. Однако перед соседями по квартире Ширак — ныне член редакции «Журналь де Деба» — с комическим простодушием напускал на себя важность. В тот же день Карлье сообщил Софье, что съезжает. Карлье был сравнительно богат, но привычки, которые позволили ему добиться независимого положения в ненадежном журналистском деле, теперь, когда он ничего не зарабатывал, не давали ему тратить ни на грош больше, чем было абсолютно необходимо. Он решил объединить усилия со своей овдовевшей сестрой, которая умела экономить, как это умеют только во Франции, и питалась одной загодя запасенной картошкой и вином.

— Ну вот! — сказала Софья Шираку. — Из-за вас я потеряла жильца.

И наполовину в шутку, наполовину всерьез Софья утверждала, что Карлье отказался от комнаты потому, что не смог вынести детского тщеславия Ширака. В квартире то и дело звучали саркастические замечания.

Утром накануне Рождества Ширак встал поздно — в этот день газеты не выходили. Париж находился в каком-то оцепенении. Около одиннадцати Ширак подошел к дверям кухни.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал он, и тон его произвел впечатление на Софью.

— Заходите, — ответила она.

Ширак вошел в кухню и с таинственным видом закрыл дверь.

— Мы должны отпраздновать Рождество, — сказал он. — Вдвоем.

— Отпраздновать? — повторила Софья. — Что за мысль! Как я могу бросить хозяйство?

Она отказалась бы сразу, а не стала бы говорить о возможных препятствиях, если бы предложение Ширака не достигло самой глубины ее сердца и не пробудило бы желаний и воспоминаний, на которых густым слоем лежала пыль времени.

— Пустое! — пылко отозвался Ширак. — Ведь сегодня Рождество, а мне нужно с вами поговорить. Здесь поговорить негде. Я с вами по-настоящему не разговаривал со времени вашей болезни. Мы пойдем обедать в ресторан.

Софья засмеялась:

— А где же пообедают мои жильцы?

— Вы подадите им обед чуть раньше. После этого мы сразу выйдем и вернемся так, чтобы вы успели приготовить ужин. Все очень просто.

Софья покачала головой.

— Вы с ума сошли, — раздраженно сказала она.

— Мне необходимо сделать вам одно предложение, — хмуро продолжал Ширак. — Понимаете? — Я хочу, чтобы вы со мной сегодня пообедали. Я требую этого, и не смейте отказываться.

Он стоял вплотную к Софье посреди маленькой кухоньки и говорил страстно, с вызовом, в точности как она сама, когда упрашивала его остаться на некоторое время в квартире, не внося платы.

— Вы грубиян, — отмахнулась Софья.

— Мне все равно, грубиян я или нет, — не уступал Ширак. — Вы отобедаете со мной. Я настаиваю.

— Что же я надену? — возразила Софья.

— Меня это не касается. Одевайтесь как хотите.

Более странное приглашение на рождественский обед трудно было себе вообразить.

В четверть первого, тепло одевшись, Софья и Ширак вышли бок о бок на мрачную улицу. Свинцовое небо сулило снегопад. В морозном воздухе висела сырость. На треугольном пятачке у входа на рю Клозель не было ни одного фиакра. На рю Нотр-Дам-де-Лорет тащился по крутому скользкому подъему пустой омнибус — лошади оступались и плелись дальше в ответ на свист кнута, разносившийся по улицам, как по подземелью. Дальше, на рю Фонтен, в витрине одного из немногих открытых магазинов висело объявление: «Богатый выбор сыров. Лучший подарок к Новому году». Ширак и Софья рассмеялись.

— В прошлом году в это время, — заговорил Ширак, — я думал об одном — о маскараде в Опере. После маскарада я не мог заснуть. А в этом году даже церкви закрыты. А вы что тогда делали?

Софья сжала губы.

— Не спрашивайте об этом, — сказала она.

Дальше они пошли молча.

— Нам здесь грустно, — проговорил Ширак. — Но ведь и пруссакам в траншеях невесело! Они тоскуют по родным, по рождественским елкам. Так что будем смеяться!

Оживления на Плас Бланш и на бульваре Клиши было ничуть не больше, чем на узких улочках. Нигде не было никаких признаков жизни, молчало все, даже пушки. Никто ничего не знал; под Рождество город впал в мрачное, безысходное оцепенение. Держа Софью под руку, Ширак пересек Плас Бланш и, пройдя немного по рю Лепик, остановился перед маленьким ресторанчиком, известным среди посвященных под названием «Малыш Луи». Они вошли, опустились по двум ступеням, которые вели в тесный и мрачноватый, но колоритный зал.

Софья убедилась, что их ждут. Должно быть, Ширак уже заходил сюда утром. Несколько неубранных столов свидетельствовали о том, что люди уже пообедали и ушли, но в углу стоял столик для двоих, только что накрытый в лучшем стиле ресторанов этого рода, иными словами, на нем лежала красная скатерть в белую клетку, а две тарелки толстого фаянса, по бокам которых помещались солидные стальные ножи и вилки, были накрыты сложенными салфетками того же цвета и почти того же размера, что и скатерть; кроме того, на столе были расположены мельничка, в которой вращением ручки перемалывалась крупная соль, перечница, подставки для ножей и два обычных высоких стакана. Что отличало этот стол от прочих, так это бутылка шампанского и пара бокалов. Шампанское относилось к тем немногочисленным товарам, которые не вздорожали во время осады.

Толстый, неряшливый хозяин с такой же женой, которые не похудели даже в осаду, сидели в уголке и ели. Хозяин поднялся на ноги. Он был в белом облачении шеф-повара, с непременным колпаком на голове; правда, фартук у него был весь в пятнах. Все в зале было неприбрано, неаккуратно и довольно грязно, кроме того столика, на котором ждало шампанское. И все же в ресторане было что-то милое, успокаивающее. Хозяин встретил их как дорогих гостей. На его жирной физиономии, как и на бледном, утомленном, но доброжелательном лице его супруги была написана порядочность. Ширак поклонился хозяйке.

— Вы видите, — сказала хозяйка, оставаясь за своим столом и указывая на косточку на тарелке. — Это наша Дианка!

— О бедное животное! — сочувственно воскликнул Ширак.

— Что поделаешь! — сказала хозяйка. — Кормить ее нам было не по карману. А ведь она была такая mignonne[45]. Жалко было смотреть, до чего она отощала.

— Я уже говорил жене, — промолвил хозяин, — что нашей Дианке эта косточка пришлась бы по вкусу!

И он разразился смехом.

Софья и хозяйка обменялись печальной улыбкой в ответ на эту шутку, которая, очевидно, казалась хозяину свежей и оригинальной, хотя прозвучала, вероятно, уже в тысячный раз с начала осады.

— Ну-с, — доверительно обратился хозяин к Шираку. — Для вас я приберег кое-что отменное — половину утки, — и он добавил, понизив голос: — Вам это обойдется недорого.

В этом ресторане никогда не стремились получить большую прибыль. Сюда ходили постоянные посетители, которые знали цену своим скромным сбережениям и умели дорожить добросовестной и изысканной кухней. Хозяин выполнял обязанности шеф-повара, и все, даже его супруга, называли его шефом.

— Где вы достали утку? — спросил Ширак.

— А! — таинственно произнес хозяин. — Есть у меня друг, он жил в Вильнев Сен-Жорж… а теперь, понимаете ли, беженец. Короче…

И хозяин взмахнул жирными ручками, показывая, что Шираку не следует допытываться подробностей.

— Ну и ну! — сказал Ширак. — Да ведь это просто роскошь!

— Действительно, роскошь! — подтвердила хозяйка.

— Просто очаровательно, — вежливо пробормотала Софья.

— Затем — салатик, — сказал хозяин.

— Но этому… этому невозможно поверить! — удивился Ширак.

Хозяин подмигнул ему. Дело в том, что торговля свежими овощами в самом сердце осажденного города пользовалась дурной славой.

— А затем — кусочек сыру! — сказала Софья, слегка подражая тону хозяина, и достала из-под плаща маленький круглый сверток.

В нем лежал сыр бри, находившийся в очень хорошей сохранности. Он стоил не меньше пятидесяти франков, а Софья заплатила за него когда-то два франка. Хозяин и хозяйка оба взирали на это бесценное чудо. Софья взяла нож и отрезала для них ломтик.

— Мадам очень добра! — сказала хозяйка, смущенная таким достоинством и щедростью, и унесла дар к своему столу, как фокстерьер, спешащий уединиться с лакомым кусочком.

Хозяин так и сиял. Ширак был очень доволен. Казалось, что в интимной и уютной атмосфере ресторанчика забывается и слабеет тяжелое оцепенение и уныние города.

Потом хозяин принес согретый кирпич, чтобы подложить его под ноги мадам. Это скорее было вызвано благодарностью за ломтик сыра, чем необходимостью, так как в ресторане было очень тепло: кухонька выходила прямо в зал, и дверь была открыта, вентиляции в ресторане не было.

— Мой друг, — горделиво сообщил как последнюю новость хозяин, подавая какой-то неописуемый суп, — мясник из предместья Сент-Оноре. Он за двадцать семь тысяч франков купил в зоологическом саду трех слонов.

Брови гостей от удивления поднялись. Хозяин открыл шампанское.

Выпив первый глоток (Софья уже давно не испытывала юношеского отвращения к вину), она посмотрела на свое отражение в зеркале, наклонно повешенном довольно высоко на противоположной стене. Вот уже несколько месяцев, как она не наряжалась. Против ожидания, Софья увидела элегантную женщину с бледным красивым лицом, и ей это было приятно. А мгновенно подействовавшее шампанское оживило в ее душе забытые мысли о том, что жизнь прекрасна, и напомнило ей о радостях, которых ей так давно не хватало.

В половине третьего они остались в тесном зале ресторана одни, и в их размягченном, разгоряченном сознании, слишком занятом собой, чтобы строго контролировать их согревшиеся, расслабившиеся тела, возникла туманная иллюзия того, что ресторан принадлежит им и что здесь они — как дома. То был уже не ресторанный зал, а убежище, укрытие от превратностей жизни. Шеф и его жена отдыхали во внутренних комнатах. Шампанское было выпито, восхитительный сыр съеден, и они смаковали бургундское. Они сидели вплотную друг к другу, под прямым углом. В голове у них плыло. Их переполняла доброта и мгновенно вспыхнувшая симпатия, их плоть была удовлетворена и в то же время полна ожидания. Среди разговора, который, оставаясь банальным и отрывочным, доставлял обоим огромное удовольствие, Ширак накрыл своей рукой руку Софьи, безвольно лежавшую на загроможденном тарелками столе. Сама того не желая, Софья подняла на Ширака глаза. Они оба смутились. На его тонком лице, украшенном бородкой, с особой силой выразилась та мечтательность, которая всегда смягчающе действовала на ее непримиримый нрав. У Ширака был детский взгляд. Иногда таким же взглядом смотрел на нее Джеральд. Однако теперь Софья стала одной из тех женщин, в глазах которых все мужчины — и особенно в минуту нежности — наделены неизлечимой детскостью. Она не убрала свою руку сразу, а теперь уже поздно было ее убирать.

Ширак смотрел на нее робко, но с вызовом. Ее глаза светились.

— О чем вы думаете? — спросила Софья.

— Я спрашиваю себя, что делал бы, если бы вы отказались со мной пойти.

— А что бы вы делали?

— Что-нибудь совершенно неподходящее, — ответил он многозначительно, как человек, вторгающийся в область чистых предположений.

Ширак склонился к ней.

— Мой дорогой, дорогой друг, — сказал он, осмелев, уже иным тоном.

Как бесконечно сладостно, как великолепно было ей греться в жаре соблазна. В эту минуту это казалось Софье единственным подлинным наслаждением на свете. Казалось, ее тело говорит его телу: «Смотри, я готова!» Казалось, ее тело говорит его телу: «Взгляни мне в душу! Я не стыжусь тебя. Взгляни и прочти меня до конца». Казалось, завеса условностей отброшена. Их отношения стали почти отношениями любовников, которые одним взглядом могут рассказать друг другу о тайнах прошлого и надеждах будущего. В этот момент нравственно она была его любовницей.

Ширак отпустил ее руку и обнял Софью за талию.

— Я люблю тебя, — страстно прошептал он.

Ее лицо изменилось и застыло.

— Не надо, — сказала Софья резко, холодно и враждебно. Она нахмурилась. Ни одна морщинка не расправилась у нее на лбу в ответ на его удивленный взгляд. И все же она не хотела оттолкнуть Ширака. Не в ее власти был инстинкт, который восстал против него. Как застенчивый человек упрямо отказывается от долгожданного приглашения, так и Софья, хотя и не из застенчивости, вынуждена была оттолкнуть Ширака. Быть может, если бы ее желания из-за физического переутомления и нервного напряжения не были погружены в глубокий сон, дело могло бы принять иной оборот.

Ширак, как и большинство мужчин, которым женщина хоть раз не оказала сопротивления, воображал, что глубоко понимает женщин. На женщин он смотрел, как европеец на китайцев — как на особую расу, таинственную, но доступную безошибочному пониманию на основе нескольких ключевых принципов психологии. К тому же он был настроен серьезно, он был честен и доведен до отчаяния. Поэтому Ширак продолжал, почтительно убрав руку:

— Мой дорогой друг, — сказал он, нимало не смущаясь, — знайте: я люблю вас.

Софья негодующе тряхнула головой, сама удивляясь, что мешает ей броситься к нему в объятия. Она понимала, что, так круто меняя свое поведение, обходится с Шираком дурно, но ничего не могла поделать. Потом ей стало жаль его.

— Мы были такими добрыми друзьями, — говорил Ширак. — Я всегда от души восхищался вами. Я не думал, что посмею полюбить вас — до того дня, когда услышал, как этот старый негодяй Ньепс строит вам куры. Потом, когда я осознал всю глубину моей ревности, я понял, что люблю вас. С тех пор я думаю только о вас. Клянусь вам, что, если вы не будете мне принадлежать, для меня все кончено! Навсегда! Я никогда не видел женщины, подобной вам! Такой сильной, такой гордой и такой красивой! Вы изумительны, да, изумительны! Никакая другая женщина не смогла бы, как вы, выйти из столь немыслимого положения после исчезновения вашего мужа. По-моему, второй такой женщины нет. Я говорю, что думаю. И вы это знаете… Мой дорогой друг!

Но Софья с чувством покачала головой.

Она не любит Ширака. Но она тронута. Она хотела бы полюбить его. Она хотела бы, еще не полюбив его, сперва уступить ему, чтобы потом полюбить. Но упрямый инстинкт удерживал ее.

— Не отвечайте сейчас, — продолжал Ширак. — Позвольте мне надеяться.

Галльская театральность его жестов и тона внушили Софье жалость к нему.

— Бедный Ширак! — с состраданием прошептала она и натянула перчатки.

— Я буду надеяться! — настаивал Ширак.

Софья сжала губы. Он порывисто обнял ее за талию. С непреклонностью она отпрянула от его губ. Она не сердилась, не ожесточилась. Смущенный ее сочувствием, Ширак отпустил ее.

— Бедный Ширак! — повторила она. — Мне не следовало принимать ваше приглашение. Мне пора. Все это совершенно бесполезно. Поверьте.

— Нет! Нет! — яростно прошептал он.

Она поднялась и резким движением отодвинула заскрипевший стол. Трепетное плотское очарование оборвалось, как натянутая резинка, и все кончилось. По залу проковылял разбуженный хозяин. В награду за все усилия Шираку достался только счет. Ширак не знал, что и думать.

Молча, с нелепым видом они вышли из ресторана.

На мрачных улицах стемнело, и фонарщики зажигали тусклые керосиновые фонари, пришедшие на смену газовым. Кроме них двоих, фонарщиков и омнибуса на улице не было ни души. Беспросветный мрак вселял безнадежность. Тишина вокруг была тишиной отчаянья. Обуреваемая печалью, Софья размышляла о безнадежных проблемах бытия равнодушно, ибо видела, что они с Шираком создали печаль па пустом месте, но все же печаль эта неизлечима!

Однажды ночью Софья лежала в спальной, которую недавно освободил Карлье. Это молчаливое, безличное создание пришло и ушло, почти не оставив после себя следов ни в комнате, ни в памяти тех, кто жил рядом с ним. Софья решила переехать с седьмого этажа отчасти потому, что после месяцев, проведенных в каморке, ее соблазняла большая комната, но в основном потому, что в последнее время ей приходилось приставлять к дверям каморки комод, чтобы забаррикадироваться от нового назойливого жильца, появившегося на седьмом этаже. Жаловаться консьержу было бесполезно — единственным доступным пониманию доводом оставался комод, да и тот был легче, чем хотелось бы. В итоге Софья, в конце концов, отступила.

Она услышала, как входная дверь открылась и захлопнулась с бешеным грохотом. От этого стука, несомненно, прервался бы менее глубокий сон, чем тот, которым спали мосье Ньепс и его друг, — но они продолжали монотонно похрапывать. В коридоре завозились, чиркнула спичка, и раздались чуть слышные шаги. Затем без всякого злого умысла пришедший хлопнул еще одной дверью. Человеку, вошедшему в квартиру, природа бесспорно отказала в умении бесшумно двигаться. Часы в комнате мосье Ньепса, которые благодаря усилиям бакалейщика показывали точное время, нежно прозвонили три.

В последние дни Ширак по неизвестным причинам допоздна засиживался в редакции «Журналь де Деба». Никто не знал, чем он занят — сам он ничего не рассказывал, только сообщил Софье, что в ближайшее время будет возвращаться домой около трех. Софья настаивала на том, что будет оставлять у него в комнате посуду и продукты для легкого ужина. Естественно, Ширак возражал с неразумным упрямством физически слабого человека, который упорно пытается опровергнуть законы природы. Но возражения были тщетны.

Хотя Софья склонна была в зародыше подавлять все не стоящие внимания волнения, поведение Ширака после рождественского обеда пугало ее. Ширак почти не ел, и с лица его не сходило выражение человека, сердце которого разбито. Право, перемена, произошедшая с ним, была трагической. Ему делалось не лучше, а хуже и хуже. «Неужели это дело моих рук? — спрашивала себя Софья. — Не может этого быть! Он ведет себя смешно и нелепо!» Она попеременно то сочувствовала Шираку, то презирала его, винила то его, то себя. Когда им случалось разговаривать, Ширак держался так неловко, словно один из них или оба они совершили постыдное преступление, о котором нельзя сказать ни слова. Воздух квартиры был отравлен страхом, и Софья, даже собираясь предложить Шираку тарелку супу, ждала, как он на нее взглянет, не отвернется ли, и заранее продумывала, что скажет и что сделает. Жизнь стала кошмарной и наполнилась скованностью.

«Наконец-то они обнаружили свои батареи!» — воскликнул Ширак с надрывным весельем через два дня после Рождества, когда пруссаки возобновили канонаду. Он пытался подражать неестественной радости, которая охватила город, пробудившийся от спячки под действием знакомого грохота пушек, но попытка Ширака закончилась плачевным провалом. Софья осуждала не только неудачное притворство Ширака, но и то, чему он подражал. «Ребячество!» — думала она. И все же, как бы глубоко ни презирала она слабовольное поведение Ширака, серьезность и постоянство симптомов его недуга производили на нее сильное впечатление и искренне ее удивляли. «Должно быть, он уже давно сохнет по мне, — думала она. — Не мог же он в одночасье так обезуметь! Но я никогда ничего не замечала. Право же, ничего не замечала!» И так же, как ее поведение в ресторане подорвало веру Ширака в то, что он разбирается в женщинах, так и сейчас необычное поведение Ширака потрясло Софью. Она не знала, что и думать, она испугалась, хоть и не подавала виду.

Вновь и вновь вспоминала Софья сцену в ресторане. Вновь и вновь Софья задавала себе вопрос, действительно ли она не ожидала, что в ресторане Ширак станет объясняться ей в любви. Она сама не могла точно определить, когда догадалась, что следует ждать объяснения, но, вероятно, это случилось в ходе обеда. Она все предвидела и могла положить этому конец. Но она не стала прерывать Ширака. Любопытство, касающееся не только его, но и ее самой, подстрекало Софью дать Шираку выговориться. Вновь и вновь задавала она себе вопрос, почему оттолкнула его. Ей казалось странным, что она оттолкнула Ширака. Потому ли, что она замужем? Потому ли, что ей стало совестно? Потому ли, что он по сути дела ей безразличен? Потому ли, что она ко всем безразлична? Потому ли, что его любовный пыл оскорбителен для ее английской флегмы? Приятна ли ей или не приятна та сдержанность, с которой Ширак не досаждает ей больше своими признаниями? Она сама не знала ответа. Она ничего не понимала.

Но Софья все время чувствовала, что ей нужна любовь. Только в ее понимании любовь должна быть другой — безмятежной, спокойной, в чем-то суровой, в чем-то стоящей над капризами, настроениями, ласками и чисто плотскими отношениями. Не то чтобы она полагала, что презирает все это (хотя на самом деле презирала)! Но ей нужна была любовь слишком гордая и независимая, чтобы откровенно выражать свои радости и печали. Софья ненавидела выражение чувств. Даже в самых откровенных порывах она оставалась бы сдержанной и ожидала бы сдержанности от возлюбленного, полагаясь на свою и его проницательность! В основе ее характера лежала горделивая нравственная независимость, и этим качеством Софья больше всего восхищалась в других.

Неспособность Ширака обрести в гордости силу, чтобы снести удар, нанесенный ее отказом, постепенно убила в Софье то сексуальное влечение, которое он раньше возбуждал и которое в течение нескольких дней еще просыпалось в ней под действием фантазии и угрызений совести. Софья все яснее видела, что ее нерассуждающий инстинкт был прав, когда заставил ее сказать «нет». И если, несмотря ни на что, к ней еще возвращалось сожаление, она утешала себя, размышляя так: «Незачем тратить на все это столько сил. Не стоит труда. К чему это поведет? Жизнь и без того сложна. Нет, нет! Пусть останется все как есть. По крайней мере, так я знаю, что мне делать». И Софья предавалась размышлениям о своем обнадеживающем финансовом положении и о том, что близится время, когда у нее будет приличный постоянный доход. И ее охватывало легкое нетерпение из-за бездарно затянувшейся осады.

Но ее скованность в присутствии Ширака не проходила.

Лежа в постели, Софья ждала, когда же раздадутся привычные звуки, свидетельствующие о том, что Ширак окончательно отходит ко сну. Однако в его комнате царила тишина. Потом ей показалось, что в квартире запахло горелым. Она села в постели и, внезапно очнувшись и насторожившись, с беспокойством стала принюхиваться. Теперь Софья уже не сомневалась, что запах гари — не плод ее воображения. В комнате стояла кромешная тьма. Софья лихорадочно нащупала правой рукой спички на ночном столике и уронила коробок и подсвечник на пол. Она схватила халат, лежавший поверх одеяла, накинула его и босиком бросилась к дверям. Сначала она ничего не могла разглядеть в коридоре, потом увидела тонкую полоску света под дверью в комнату Ширака. До нее доносился отчетливый и несомненный запах гари. Она пошла на свет, нащупала дверную ручку и отворила дверь. Софье не пришло в голову окликнуть Ширака и спросить в чем дело.

Пожара не было, но он мог бы случиться. На столе у постели Ширака Софья с вечера оставила керосинку и кастрюльку с бульоном. Шираку оставалось только зажечь горелку и разогреть бульон. Он зажег керосинку, предварительно удлинив двойной фитиль, после чего, не раздеваясь, бросился в кресло у стола и заснул, наклонясь вперед и уронив голову на стол. Он не поставил кастрюльку на огонь, не подкрутил фитиль, и пламя, окутанное густым черным чадом, медленно покачивалось в нескольких дюймах от его растрепанных волос. Шляпа его скатилась на пол, Ширак спал в толстом пальто и с вязаной перчаткой на одной руке, а другая перчатка покоилась на его подогнутом колене. Свеча тоже была зажжена.

Стараясь не шуметь, Софья бросилась к столу и, протянув руку, закрутила фитиль. На стол падала черная сажа. К счастью, кастрюлька была накрыта крышкой, иначе бульон был бы испорчен.

Ширак представлял собой душераздирающее зрелище, и Софья ощутила глубокое и мучительное чувство, когда увидела его в таком положении. Должно быть, у него совсем не осталось сил; бессонница доконала его. Ширак был человеком, неспособным к размеренной жизни, неспособным как должно заботиться о своем теле. Ложась в три, он вставал как обычно. Он напоминал мертвеца, только был еще печальнее, задумчивее. За окном повис туман, и капли измороси поблескивали на растрепанной бородке Ширака. Опустошенный и ко всему безразличный, он застыл в прострации, как выдохшаяся борзая. Его фигура во всех деталях, вплоть до опущенных век и стиснутых пальцев, напоминала побитое животное. Лицо его выражало безмерную печаль. Оно взывало о милосердии и было беззащитно, как лицо всякого спящего; в нем были и беспомощность, и обнаженность, и простота. Это пробудило в Софье мысль о глубоких таинствах жизни, невольно напомнило ей, что люди ходят по тонкому льду, под которым разверзаются пропасти. Тело Софьи осталось спокойным, но душа ее содрогнулась.

Она автоматически поставила кастрюльку на огонь, и от этого звука Ширак проснулся. Он застонал. Сперва он не заметил Софью. Когда он увидел, что перед ним кто-то стоит, Ширак не сразу понял, что это она. Как малое дитя, он протер глаза, выпрямился, и кресло под ним заскрипело.

— В чем дело? — спросил Ширак. — Ах, сударыня, извините, пожалуйста. Что происходит?

— Вы чуть дом не сожгли, — сказала Софья. — Я учуяла запах гари и пришла сюда. Успела как раз вовремя — опасность миновала. Но прошу вас, будьте осторожны.

Софья собралась было уйти.

— Но что же я сделал? — щурясь, спросил Ширак.

Софья объяснила.

Ширак, пошатываясь, встал. Она велела ему сесть, и он повиновался, как во сне.

— Ну, я пойду, — сказала Софья.

— Погодите, — пробормотал он. — Извините, пожалуйста. Не знаю, как благодарить вас. Право, вы слишком добры. Подождите минутку.

В тоне Ширака звучала мольба. Он смотрел на Софью, еще немного ошарашенный ярким светом и ее появлением. Керосинка и свечка освещали нижнюю часть ее лица, как театральная рампа, и отбрасывали отсвет на голубую фланель ее пеньюара. На лицо Софьи тенью ложился силуэт ее кружевного воротника. Софья раскраснелась, и ее незаколотые волосы растрепались. Ширак, очевидно, никак не мог оправиться от вполне оправданного удивления, вызванного ее появлением у него в комнате.

— Что вам теперь нужно? — спросила она.

Легкая насмешка, нажим, с которым она произнесла слово «теперь», указывали, в каком направлении движутся ее мысли. Вид Ширака растрогал Софью и наполнил ее сочувствием. Но под этим, чисто женским сочувствием крылось презрение к Шираку. Софья неспособна была восхищаться слабостью. Она могла только пожалеть слабого той жалостью, к которой примешивается презрение. Инстинкт подсказывал ей, что с Шираком надо обращаться, как с ребенком. Ему недоставало человеческого достоинства. И Софье казалось, что если раньше она не была вполне уверена, сама не знала, полюбит ли его, сможет ли полюбить его, то теперь сомнений больше не осталось. Она была так близка к нему, что увидела в его душе раны, скрыть которые Ширак не мог. И это отталкивало ее. Она была сурова, она не хотела прощать. Софья упивалась своей суровостью. Презрение, доброжелательное, снисходительное, всепрощающее презрение было ядром того сочувствия, которое лишь наружно согревало ее. Презрение к тому неумению владеть собой, которое быстро привело к перерождению мужчины в измученную жертву. Презрение к отсутствию перспективы, которое до того раздуло мелкую страстишку, что она заслонила собой всю жизнь. Презрение к женственной зависимости от чувства. Софья понимала, что она могла бы отдать себя Шираку, как отдают ребенку игрушку, — но любить его?.. Нет! Она чувствовала свое неизмеримое превосходство перед ним, ибо ощущала свободу полновластного разума.

— Я хотел сказать вам, — промолвил Ширак, — что уезжаю.

— Куда? — спросила она.

— Покидаю Париж.

— Париж? Каким образом?

— На воздушном шаре. Моей газете… Понимаете, это очень важное дело. Я вызвался добровольно. Что поделать!

— Но это опасно! — сказала она, ожидая, что Ширак напустит на себя дурацкий вид не знающего страха героя.

— О! — пробормотал нелепым тоном несчастный Ширак и щелкнул пальцами. — Мне все равно! Да, это опасно. Да, это опасно, — повторил он. — Но что поделаешь! Для меня…

Софье хотелось бы, чтобы Ширак умолчал об опасности. Ей больно было смотреть, как он сам навлекает на себя ее иронию и насмешки.

— Я отправляюсь завтра ночью, — сказал он. — С площади у Северного вокзала. Пожалуйста, придите проводить меня. Мне очень нужно, чтобы вы меня проводили. Я попросил Карлье сопровождать вас.

Он словно бы говорил: «Я иду на муки, а вас прошу присутствовать при этом зрелище». Софья презирала его все сильнее.

— О, не беспокойтесь, — сказал Ширак. — Я вас не потревожу. Никогда больше не заговорю я о своей любви. Я знаю вас. Знаю, что это бесполезно. Но я надеюсь, что вы придете и пожелаете мне bon voyage[46].

— Конечно, если вам действительно этого хочется, — ответила Софья доброжелательно, но с холодком.

Он взял ее руку и поцеловал.

Когда-то Софье было приятно, когда Ширак целовал ей руки. Но теперь ей это не понравилось. Этот жест показался ей глупым и истеричным. Она почувствовала, что ее босые ноги коченеют.

— Я пойду, — сказала она, — съешьте, пожалуйста, суп.

И, надеясь, что Ширак не заметит ее босых ног, Софья вышла из комнаты.

Площадь Северного вокзала была освещена снятыми с паровозов керосиновыми фонарями: их посеребренные рефлекторы со всех сторон отбрасывали слепящие лучи на нижнюю половину колоссального желтого шара; его верхушка неуклюже раскачивалась туда-сюда, колеблемая сильным ветром. Для воздушного шара он был не так уж велик, но, покачиваясь над фигурками людей, суетившихся внизу, казался чудовищно огромным. На фоне желтой ткани чернел силуэт такелажа, доходивший до середины шара, но выше все тонуло в тумане, и даже стоящие вдалеке зрители не могли различить четкую границу между верхней частью огромной сферы и облаками, несшимися по темному небу. Удерживаемая привязанными к столбам веревками, корзина то и дело тяжеловесно поднималась на несколько дюймов над землей. Мрачные и строгие вокзальные сооружения окружали шар со всех сторон, для него оставался один путь — наверх. Над крышами вокзальных зданий, полностью заглушавших городской шум, разносилось прерывистое уханье канонады. Снаряды падали в южных кварталах Парижа, быть может, и не нанося большого ущерба, но все же то и дело залетая в жилые дома и переворачивая их нутро вверх дном. Парижане свято верили, что злокозненные пруссаки целят по больницам и музеям, а если случалось, что разрывало на куски ребенка, парижане с ожесточением проклинали прусское варварство. Лица их говорили: «Эти дикари не жалеют даже детей». Горожане развлекались тем, что вели торговлю снарядами, платя больше за неразорвавшиеся и изменяя цены в зависимости от конъюнктуры. Поскольку торговля скотом прекратилась, как прекратилась и торговля овощами, поскольку выпас коров в парках был запрещен, а число крыс в столице достигло 25 миллионов, и их было слишком много, чтобы вызвать интерес у зрителей, поскольку биржа практически опустела, — торговля снарядами даже в самые мрачные времена поддерживала нерастраченный коммерческий инстинкт. Однако на нервы это действовало разрушительно. Все были взвинчены до предела. Магическим образом смех мог повлечь за собой озлобление, а ласка — град ударов. Это косвенное последствие обстрелов было особенно заметным у мужчин, собравшихся под шаром. Каждый из них вел себя так, как если бы, попав в труднейшие обстоятельства, еле сдерживал свою ярость. То и дело они поглядывали на небо, хотя наверху ничего нельзя было различить, кроме расплывчатых краев мчащихся облаков. Но именно в этом небе раздавалась канонада, именно с этого неба снаряды падали на Монруж, и именно туда должен был подняться шар; шар должен был проникнуть в тайны этого неба, преодолеть опасности и пронестись над сужающимся огненным кольцом варваров пруссаков.

Софья с Карлье стояли в стороне. Карлье выбрал местечко под защитой колоннады, где, как он настаивал, они и должны были расположиться. Отведя туда Софью и внушив ей, что двигаться с места нельзя, Карлье вроде бы решил, что его роль окончена, и не сказал больше ни слова. В обычном своем шелковом цилиндре и тонком старомодном пальто с поднятым воротником он выглядел довольно гротескно. Ночь, к счастью, была не очень холодная, иначе он, стоя рядом с группой разгоряченных людей, попросту превратился бы в сосульку. Вскоре Софья перестала обращать внимание на Карлье. Она смотрела на шар. Пожилой господин аристократического вида прислонился к корзине с часами в руке; время от времени он хмурился и топал ногой. Старый моряк, спокойно покуривая трубочку, поглядывал на шар, потом вскарабкался по такелажу, залез в корзину и со злостью выбросил положенный кем-то мешок. Остальное время он прохаживался вокруг шара. Несколько распорядителей бегали, переговаривались и жестикулировали — их инструкции лениво ожидали мастеровые.

— Где Ширак? — неожиданно выкрикнул пожилой господин с часами.

Отозвалось несколько почтительных голосов, и кто-то скрылся в темноте, чтобы отыскать Ширака.

Затем появился и Ширак, нервный, скованный и беспокойный.

Он был одет в меховую шубу, которой Софья прежде не видела, и нес клетку с шестью пугливо трепыхающимися белыми голубями. Моряк взял у него клетку, и руководители полета собрались вокруг, чтобы рассмотреть удивительных птиц, от которых, разумеется, и зависел успех дела. Когда они разошлись, можно было видеть, как моряк перегнулся через край корзины и аккуратно поставил в нее клетку. Затем он сам залез в корзину, по-прежнему не выпуская изо рта трубки, и залихватски уселся на бортике. Человек с часами разговаривал с Шираком, Ширак в знак согласия то и дело кивал головой и, казалось, все время говорил: «Да сударь! Разумеется, сударь! Понимаю! Так точно!»

Внезапно Ширак обернулся к корзине и задал какой-то вопрос моряку, который в ответ покачал головой. После этого Ширак с безнадежным выражением лица подал знак человеку с часами. Через мгновение работа закипела.

— Продукты! — кричал человек с часами. — Черт побери, продукты! Надо же быть таким идиотом — забыть продукты! Продукты, черт побери!

Софья улыбалась, глядя на эту суету и на недобросовестных распорядителей, не вспомнивших о продуктах, ибо впечатление было таково, что продукты не просто забыли, а вообще не подумали о них с самого начала. Она не могла сдержать презрения ко всей этой толпе самодовольных и суетливых мужчин, которым и в голову не пришло, что во время полета на шаре тоже нужно есть. И она подумала, что так, должно быть, подготовлено все остальное. После затянувшейся задержки проблема продуктов была решена — насколько могла судить Софья, преимущественно, за счет вина и шоколадного торта.

— Хватит! Хватит! — темпераментно прокричал несколько раз Ширак кучке споривших с ним людей.

Потом он бросил взгляд по сторонам и, оправляя на ходу шубу, с молодецким видом двинулся прямо к Софье. Очевидно, Ширак и Карлье заранее сговорились о том, где она будет стоять. Они могли забыть про еду, но подумали о том, куда поставить Софью!

Все, как один, смотрели на Ширака. В темноте трудно было разглядеть, что его дама красива, но видно было, что она молода, стройна, элегантна и что манеры у нее иностранные. Этого было достаточно. Казалось, воздух завибрировал от любопытства, которое излучали эти взгляды. А Ширак тут же превратился в блестящего романтического героя. Все присутствующие мужчины завидовали ему и восхищались им. Кто она? Откуда она? Что это, глубокая страсть или просто прихоть? Уж не сама ли она бросилась ему на шею? Общеизвестно, что прелестные женщины иногда так и льнут к удачливым посредственностям. Замужем она или нет? Не актриса ли это? Подобные вопросы рождались в каждом сердце, под каждым пальто, между тем как корректность и напыщенность французов не изменились ни на йоту.

Ширак снял шляпу и поцеловал Софье руку. Ветер растрепал его волосы. Софья увидела, что он очень бледен и лицо его выражает тревогу, несмотря на неподдельное стремление не терять бодрости.

— Пора! — сказал Ширак.

— Неужели никто не вспомнил о продуктах? — спросила Софья.

Ширак пожал плечами.

— Что поделаешь! Всего не упомнишь.

— Надеюсь, полет пройдет благополучно, — сказала Софья.

Дома она уже попрощалась с Шираком и выслушала подробности о шаре и о моряке-аэронавте, и теперь ей нечего было добавить, совсем нечего.

Ширак снова пожал плечами.

— Я тоже надеюсь, — пробормотал он, но таким тоном, что стало ясно — он ни на что не надеется.

— Ветер не слишком свежий? — спросила Софья.

Он опять пожал плечами:

— Что поделаешь!

— А направление ветра подходящее?

— В общем, да, — неохотно признал Ширак и, приободрясь, сказал. — Итак, сударыня, очень-очень рад, что вы пришли. Я придавал вашему приходу большое значение. Ведь Париж я покидаю из-за вас.

В ответ Софья нахмурилась.

— О! — зашептал он просительным тоном. — Не надо, прошу вас. Улыбнитесь мне. В конце концов я не виноват. Не забудьте, может быть, я вижу вас в последний раз, в последний раз смотрю вам в глаза.

Софья улыбнулась. Она не сомневалась в искренности чувства, которое выражалось с таким пылом. Во имя Ширака она должна была пойти на уступки перед самой собой. Она улыбнулась, чтобы доставить ему удовольствие. Как бы ни насмехался над ней ее строгий здравый смысл, Софья без сомнения очутилась в центре романтической сцены. Да еще этот шар, раскачивающийся во тьме! И собравшаяся толпа! И таинственность миссии Ширака! И он сам, стоящий с обнаженной головой на ветру, который должен унести его прочь, и в зловещем тоне говорящий ей, что из-за нее его жизнь разбита, в то время как завистливые честолюбцы прислушиваются к их разговору! Да, романтическая сцена. И сама она так красива! Ее красота реальная сила, которая — вопреки собственному желанию — где ни появится, творит что вздумается. В ее голове проносились возвышенные романтические мысли. И вызвал их Ширак! Итак, налицо подлинная драма, и драма эта одержала победу над нелепыми случайностями, над мимолетностью ситуации. Последние слова Софьи, обращенные к Шираку, прозвучали тепло и нежно.

Надев шапку, Ширак поспешил к шару. Там его встретили с почетом, которого удостаиваются только победители. Он был недосягаем.

Софья присоединилась к отошедшему в сторону Карлье и заговорила с ним с деланной развязностью. Она болтала, не думая и не обращая внимания на то, о чем говорит. Вот и Ширак вырван из ее жизни, как были вырваны и многие другие. Софья вспоминала их первые встречи и то взаимопонимание, которое всегда их связывало. Теперь, на переломе, которому способствовал сам Ширак, он утратил свою простоту и пал в ее глазах. Но именно потому, что он пал в ее глазах, Софья хотела еще нежнее относиться к нему. Она не знала, действительно ли Ширак пустился в эту авантюру из разочарования. Она не знала, смогли бы они и впредь преспокойно жить под одной крышей на рю Бреда, если бы той ночью она не позабыла завести часы.

Моряк окончательно залез в корзину и укрылся толстым плащом. Ширак перебросил одну ногу через борт, а восемь человек уже взялись за канаты, когда у охраняемого входа на площадь послышался стук копыт и взволнованные возгласы.

— Телеграмма от военного коменданта!

Когда вестовой остановил коня перед шаром, все, даже пожилой господин с часами, сняли шляпы. Вестовой ответил на приветствие, задал, наклонившись, какой-то вопрос и выслушал Ширака, после чего, отдав честь, вручил Шираку официальную телеграмму, и конь попятился от толпы. Это было восхитительно. Карлье был в восторге.

— Градоначальник никогда не торопится. Редкое качество! — иронически произнес он.

Ширак влез в корзину. Затем пожилой господин с часами вытащил откуда-то из темноты черный мешок и вручил его Шираку, который с глубоким почтением принял мешок и спрятал его. Моряк отдал команду. Мастеровые склонились над канатами. Внезапно шар приподнялся на фут и завибрировал. Моряк продолжал отдавать приказания. Распорядители не шевелясь смотрели на шар. Минута ожидания тянулась целую вечность.

— Отпускай! — прокричал моряк, встав и схватившись за оплетку.

Ширак сидел в корзине — в массе темного меха белело пятнышко лица. Люди у канатов засуетились.

Один край корзины дернулся, и моряк чуть не вывалился. Трое мастеровых с другой стороны не успели отпустить канаты.

— Отпускай, пошевеливайся! — рявкнул на них моряк.

Шар подпрыгнул, словно его с чудовищной силой притягивало к себе небо.

— Adieu![47] — закричал Ширак, размахивая шапкой.

— Adieu! Bon voyage! Bon voyage![48] — восклицали в толпе, а потом раздался возглас: Vive la France![49]

У всех, даже у Софьи, комок стоял в горле.

Но вот верхняя часть шара наклонилась, изменив свою грушевидную форму, и огромный аппарат, под которым как игрушка болталась корзина, а под нею — якорь, ринулся к зданию вокзала. Раздался тревожный крик. Затем огромный шар снова подскочил и пронесся над стеклянной крышей, едва не задев водосточную трубу. На мгновение наступило молчание… Шар исчез. Как будто какая-то могучая разъяренная сила, которой опостылело ожидание, унесла его. Еще несколько секунд на сетчатке глаз всех собравшихся сохранялся отпечаток наклонившейся корзины, мелькнувшей над крышей, как хвост воздушного змея. И более ничего! Пустота! Тьма! Воздушный шар, игрушка ветров, исчез в необъятном бурном океане ночи. До зрителей вновь донесся глухой гром канонады. А шар, верно, уже летел, незримый, среди разрывов, высоко над прусскими пушками.

Софья невольно задержала дыхание. Все существо ее застыло от пронзительного чувства одиночества и бесцельности.

С тех пор никто больше не видел ни Ширака, ни старого моряка. Воздушный океан, должно быть, поглотил их. Из шестидесяти пяти воздушных шаров, запущенных в Париже во время осады, пропали без вести два, и первым был шар Ширака. Во всяком случае, Ширак не преувеличил размеров опасности, хотя, несомненно, именно этого и хотел.

На этом кончились романтические приключения Софьи во Франции. Вскоре после этого немцы, по обоюдному соглашению с французами, вошли в Париж^{88}, полюбовались Лувром и ушли из безмолвного города^{89}. Для Софьи завершение осады выразилось, в основном, в падении цен. Задолго до того, как в Париж могли прибыть обозы с продовольствием, витрины наполнились провизией, а откуда она взялась, знали одни лавочники. Софья при ее запасах могла бы продержаться еще месяц, и ей было досадно, что она не распродала свою снедь, когда та еще ценилась на вес золота. После подписания договора в Версале^{90} цена двух оставшихся у Софьи окороков упала с пяти фунтов за штуку до нормальной стоимости ветчины. И все же к концу января она оказалась владелицей капитала примерно в восемь тысяч франков, всей обстановки в квартире и хорошей репутации. И все это заработала она сама. Ничто не могло до основания разрушить ее красоту, но вид у Софьи был усталый, и она заметно постарела. Она часто думала, когда же вернется Ширак. Она могла бы запросить газету или Карлье, но не сделала этого. О катастрофе с воздушным шаром Ширака вычитал в газете Ньепс. В первый момент известие вообще не произвело на нее впечатления, но через несколько дней Софья ощутила неясную боль утраты, которая становилась все сильнее, хотя так и не сделалась острой. Софья твердо верила, что Ширак никогда по-настоящему не нравился ей. Изредка она принималась мечтать о той страсти, которая оказалась бы ей по нраву, о страсти пылкой, но не выходящей из берегов, подобной огню в камине богатого и ухоженного дома.

Софья размышляла о том, как сложится ее будущее и обречена ли она вечно так и прозябать на рю Бреда, когда зазвучал голос Коммуны. Коммуна больше раздражила, нежели испугала Софью — раздражило ее то, что город, нуждавшийся в успокоении и прилежном труде, пустился в какое-то скоморошество. Для многих Коммуна оказалась временем более суровым, чем осада, но не для Софьи. Ведь она была женщиной и иностранкой. Ньепсу было несравненно хуже, чем ей: он боялся за свою жизнь. Софья же рисковала ходить на рынок. Правда, одно время все население дома пряталось по погребам, и заказы мяснику и другим торговцам передавались через ограду, на соседний двор, откуда был выход в переулок. Странная, а иногда и опасная жизнь! Но женщины, испытавшие эту жизнь, а до того пережившие осаду, не слишком робели, если только их мужья или любовники не были активно замешаны в политику.

На протяжении всего 1871 года Софья не переставала зарабатывать и копить деньги. У нее был на учете каждый су, и теперь она склонна была требовать у постояльцев все, что они могли заплатить. В собственное оправдание Софья демонстративно предупреждала заранее обо всем, что она поставит в счет. От этого ничего не менялось с той лишь разницей, что оплата счетов проходила как по маслу. Трудности у Софьи начались, когда Париж, наконец, полностью вернулся к нормальной жизни и восстановил свой обычный облик, когда женщины и дети вернулись на те самые вокзалы, с которых уезжали суматошными, истерическими толпами, когда вновь открылись стоявшие пустыми квартиры и мужчины, в течение целого года проклинавшие и смаковавшие холостяцкое житье, вновь стали на приколе у семейных очагов. Теперь Софье не удавалось сдавать одновременно все комнаты. Она могла бы без труда сдать комнаты по высокой цене, но только людям с дополнительными требованиями. Чуть не каждый день она отказывала хорошеньким претенденткам в шикарных шляпках и приятным господам, которым нужна была комната при условии, что им будет позволено принимать там своих франтоватых подружек. Громко заявлять, что у нее «порядочный» дом, было бесполезно. В цели большинства ее жизнерадостных посетителей как раз и входило обосноваться в «порядочном» доме, ибо в глубине души все они считали себя «порядочными» людьми, совершенно непохожими на всех остальных жизнерадостных квартиросъемщиков. Квартира Софьи, вместо того чтобы отталкивать неподходящих претендентов, неизменно их привлекала. У них в груди не угасала надежда. Им говорили, что у Софьи их ждет фиаско, но они все-таки являлись. А иногда Софья допускала ошибку, и прежде чем удавалось ее исправить, случались большие неприятности. Суть заключалась в том, что ей не подходила рю Бреда — мало кто поверил бы, что на этой улице может находиться порядочный пансион. Этому не верила и полиция. Даже красота Софьи была против нее. В это время рю Бреда пользовалась, быть может, самой дурной репутацией в центре Парижа, славилась как рассадник непристойности и всячески укрепляла это предубеждение, которое более тридцати лет спустя заставило власти переименовать эту улицу по требованию лавочников. Когда около одиннадцати утра Софья выходила со своим ридикюлем за покупками, улица была полна женщин, которые тоже шли со своими ридикюлями по магазинам. Но в то время как Софья была полностью одета и в шляпке, другие женщины выходили в халатах и шлепанцах — они вылезали прямо из своих неописуемых постелей, даже не причесавшись и не протерев заспанных глаз. В лавочках на рю Бреда, рю Нотр-Дам-де-Лорет и рю де Мартир вы вплотную сталкивались с первобытными инстинктами человеческой натуры. Это было удивительно, забавно, чарующе живописно, а свойственные большинству повадки делали нравственное негодование нелепым. Однако в подобном квартале трудно было заработать на жизнь и даже просто существовать женщине такого происхождения, воспитания и характера, как Софья. Она не могла вступить в бой со всей улицей. Софья, а не улица, была не на своем месте. Не удивительно, что, говоря о Софье, ее соседи пожимали плечами! Какой красивой женщине, кроме чокнутой англичанки, взбредет в голову обосноваться на рю Бреда, чтобы вести здесь монашескую жизнь и принуждать к этому других?

Посредством непрестанных ухищрений Софье удавалось получать небольшой доход, но она постепенно приходила к выводу, что такое положение долго не продлится.

И вот однажды в «Вестнике Галиньяни»^{91} она прочла объявление о том, что на улице лорда Байрона, в кварталах Елисейских полей, продается английский пансион. Он принадлежал какой-то паре по фамилии Френшем и до войны пользовался известной популярностью. Хозяева, однако, несколько недооценили изменчивость французской политики. Вместо того чтобы, пользуясь популярностью пансиона, копить деньги, они обратили их в меха на плечах и золото на пальцах миссис Френшем. Осада и Коммуна подвели их к черте разорения. Имея капитал, они могли бы восстановить былую славу, но капитал был растрачен. Софья откликнулась на объявление. Она произвела впечатление на Френшемов, которых обрадовала перспектива вступить в сделку с честной англичанкой. Как многих британцев за границей, их одолевало удивительное убеждение, что они простились с островом, населенным честными людьми, и поселились среди воров и грабителей. Они то и дело повторяли, что в Англии жульничества нет. Они предложили Софье, если она арендует пансион, продать ей всю мебель и репутацию в придачу за десять тысяч франков. На это Софья не согласилась, сочтя цену нелепой. Когда они попросили ее назвать свою цену, она заявила, что от этого воздержится. В ответ на повторные просьбы Софья предложила четыре тысячи. По мнению Френшемов, Софье лучше было бы не называть своей цены, ибо цена эта, которую она назвала не сразу, смехотворна. Казалось, вера Френшемов в честность англичан была поколеблена. Софья ушла. Вернувшись на рю Бреда, она испытала облегчение оттого, что дело ничем не кончилось. Она, конечно, не могла точно предвидеть собственное будущее, но, во всяком случае, ответственность за пансион Френшема она на себя не взвалит. На следующее утро Софья получила письмо, в котором Френшемы соглашались на шесть тысяч франков. Она ответила отказом. Ей все безразлично, и больше четырех тысяч она не даст. Френшемы сдались. Они были уязвлены, но сдались. Слишком манили их блеск четырех тысяч наличными и свобода.

Так Софья стала владелицей пансиона Френшема на холодной и респектабельной улице лорда Байрона. Здесь нашлось место для всей ее старой обстановки, так что в отличие от большинства пансионов мебели тут было более чем достаточно. Сперва Софья сильно робела, потому что одна только рента составляла четыре тысячи в год, а цены в этом квартале разительно отличались от цен на рю Бреда. Софья почти не спала. Прожив на улице лорда Байрона недели две, она несколько ночей подряд не смыкала глаз и не взяла в рот ни кусочка. Она сократила расходы до минимума и за покупками часто ходила на рю Бреда. Платя по шесть су в час поденщице, Софья со всем справлялась. И хотя жильцов было немного, подвиг Софьи был на грани чуда, ибо ей приходилось готовить.

За статейки, которые Джордж Огастес Сала^{92} публиковал под названием «Париж, опять Париж», владельцы гостиниц и пансионов должны были бы платить ему золотом. Эти статьи пробудили в англичанах любопытство и стремление своими глазами посмотреть на сцену, где разыгрались ужасные события. Статьи быстро сделали свое дело. Меньше чем через год после своей рискованной покупки Софья приобрела уверенность в себе и наняла двух служанок, требуя с них очень много, но платя мало. У нее появились манеры хозяйки. Знали ее под именем миссис Френшем. На фасаде между двумя балконами Френшемы оставили позолоченную вывеску — «Пансион Френшема», и Софья не стала ее снимать. Она пыталась объяснить, что это не ее фамилия, но напрасно. Кто бы ни пришел в пансион, Софью неизбежно и настойчиво именовали в соответствии с вывеской. Никто не понимал, что владелица пансиона Френшема может носить другое имя. Однако со временем в пансионе Френшема некоторым старым постояльцам стало известно подлинное имя владелицы, и они гордились своей осведомленностью, отличавшей их от плебеев. Софью изумляло необыкновенное сходство всех клиентов друг с другом. Все они обращались к ней с одними и теми же вопросами, издавали одни и те же возгласы, отправлялись на одни и те же экскурсии, приходили к одним и тем же мнениям и обнаруживали одну и ту же несравненную убежденность в том, что иностранцы, право же, диковинные создания. Впоследствии их скромный кругозор не расширялся. Поток любопытных англичан, которым то и дело приходилось объяснять, как добраться до Лувра и больших магазинов, не прекращался.

Все интересы Софьи сосредоточились на прибылях. Ее пансион был великолепен. Росло великолепие, понемногу росли и цены. Часто ей приходилось отказывать приезжим. Разумеется, делала она это с долей холодной снисходительности. В ее обращении с жильцами появлялось все больше чопорной вежливости, а с нежелательными постояльцами она была чрезвычайно строга. Софья всерьез уверовала, что лучше пансиона на свете нет, не было и не будет. Ее пансион — верх совершенства и респектабельности. Любовь ко всему респектабельному превратилась у нее в страсть. Недостатков в ее пансионе не было. Даже когда-то подвергавшаяся презрению претенциозная мебель мадам Фуко таинственным образом превратилась в идеальную, а трещины на ней вызывали только почтение.

Софья ничего не знала ни о Джеральде, ни о своей семье. Из тысяч людей, останавливавшихся под крышей ее идеального пансиона, никто не упоминал ни Берсли, ни кого-либо, с кем когда-то была знакома Софья. У нескольких мужчин хватило сообразительности, с большей или меньшей ловкостью, добиваться ее руки, но ни у кого из них недостало ловкости, чтобы взволновать ее сердце. Софья забыла, как выглядит любовь. Она стала хозяйкой, настоящей хозяйкой — деловитой, элегантной, дипломатичной и обремененной опытом. Не было такой подлости или низости в жизни Парижа, с которой она не была знакома и против которой не нашла бы оружия. Ее нельзя было ни взять врасплох, ни обвести вокруг пальца.

Шли годы, и за спиной у нее осталась череда лет. Иногда в свободную минуту Софья думала: «Как это странно, что я здесь и всем этим занимаюсь!» Но ее сразу же поглощала монотонная повседневность. В конце 1878 года, года международной выставки^{93}, ее пансион занимал уже два этажа, а не один, и двести фунтов, украденные у Джеральда, превратились в две тысячи.

Мэтью Пил-Суиннертон сидел в длинной столовой пансиона Френшема на улице лорда Байрона, в Париже; здесь он был не на месте. Столовая представляла собой помещение примерно в тридцать футов длиной, по ширине комнаты размещалось два окна, света которых хватало на половину длинного стола с закругленными концами. Мрак на противоположном конце комнаты рассеивался благодаря большому зеркалу в тусклой золоченой раме, занимавшему большую часть стены напротив окон. У зеркала стояла высокая четырехстворчатая ширма, из-за которой то и дело раздавался скрип открываемой и закрываемой двери. Слева от окон находились две двери: одна — темная и солидная парадная дверь, через которую дважды в день проходила вереница голодных и вереница насытившихся, исполненных важности и достоинства людей, и другая застекленная дверь поменьше, с розанами, намалеванными на стекле, не предусмотренная архитектором, а недавно пробитая в стене; за ней, казалось, кроется что-то опасное и неприятное. Обои и занавески на окнах, дорогие и безобразные, были темных оттенков и с загадочными орнаментами. Над парадной дверью были прибиты оленьи рога. Под потолком, не привлекая слишком пристального внимания, темнели через равные промежутки продолговатые пятна гравюр и писанных маслом картин. Они держались на громадных гвоздях с фарфоровыми шляпками и изображали людей и природу в самом величественном духе. На гравюре, висевшей над камином и расположенной ниже прочих, в весьма добродетельных позах красовались Луи-Филипп и его семейство. Под королевской семьей располагались большие золоченые часы, показывавшие точное время — четверть восьмого, а по бокам от них — колонки той же эпохи.

Через всю комнату простирался громоздкий и длинный белый стол, над которым виднелись склоненные головы и спинки стульев. За столом сидело больше тридцати человек, и еле слышное постукивание ножей и вилок о тарелки доказывало, что здесь собрались деликатные и респектабельные люди. Их одеяния — блузы, корсажи и пиджаки — не радовали глаз. Только двое или трое были в смокингах. За столом говорили мало и, как правило, с опаской, словно здесь принято было помалкивать. Если кто-нибудь отпускал замечание, его сосед, рассеянно скатывая хлебный шарик и глядя перед собой в пустоту, добросовестно вдумывался в сказанное, после чего шепотом отвечал: «Вот именно». Однако несколько человек говорили громко и не стесняясь, и потому все остальные, завидуя, сожалели об их невоспитанности.

В центре внимания, как и следовало ожидать, находилась еда. Постояльцы ели, как все, кто платит условленную цену за питание, — стремились съесть побольше, но не нарушая правил игры. Не поворачивая головы, они краешком глаза следили за манерами трех накрахмаленных горничных, разносивших ужин. Их представления о меню ограничивались теми порциями, которые были рядами разложены на больших серебряных блюдах, и когда служанка почтительно склонялась к постояльцам, придерживая поднос, они в мгновение ока обводили взглядом блюдо и тут же прикидывали, сколько можно взять, не нарушая приличий в пределах допускаемой свободы выбора. И если по каким-то причинам блюдо не соблазняло их или решительно не соответствовало их пожеланиям, постояльцы огорчались. Ибо, согласно правилам игры, выбирать они не могли, зато они были вправе, как укрощенные тигры, либо схватить то, что окажется у них под носом, либо воздержаться. Таким образом, для постояльцев, которые знали только, что из хлопающей двери за ширмой выносят полные подносы и чистые тарелки и что опустошенные блюда и грязные тарелки бесконечной чередой уплывают в ту же дверь, ужин представлял собой цепочку сильнейших переживаний. Все ели одновременно и одно и то же, все вместе садились за стол и вместе вставали. Даже мухи, налипшие на клейкую бумагу, которая свисала с люстры и концом касалась вазы с цветами, были свободнее. Единственным событием, которое изредка вносило разнообразие в плавный ход ужина, было появление бутылки вина, заказанной кем-либо из постояльцев. В обмен на бутылку ее обладатель подписывал клочок бумаги и крупно надписывал свой номер на этикетке бутылки, потом, вглядевшись в номер и боясь, как бы его не перепутала бестолковая служанка или бесчестный сосед, обладатель бутылки надписывал свой номер еще раз на другом ее боку и еще более крупными цифрами.

Мэтью Пил-Суиннертон явно не принадлежал к этому миру. Он был молодым человеком лет двадцати пяти, не красивым, но элегантным. Он сохранял элегантность даже вопреки тому, что был не в смокинге, а в светлосером костюме, совершенно неподходящим для ужина. Костюм был чудесного покроя и почти новый, но на Мэтью он сидел как влитой. Кроме того, манеры Мэтью, сдержанные, но лишенные скованности, то, как он обращался с ножом и вилкой, то, как ловко он перекладывал нарезанные порции с серебряных блюд к себе на тарелку, тон, которым он заказал полбутылки вина, — все эти детали ясно показывали собравшимся, что Мэтью Пил-Суиннертон стоит выше них. Кое-кто из постояльцев уверовал, что это сын лорда, если не сам лорд. Место ему было отведено в конце стола, ближе к окну, и с обеих сторон оставались незанятые стулья; это только укрепляло веру в его высокое положение. На самом деле он был сыном, внуком и племянником фабрикантов посуды. Мэтью обратил внимание, что большая compote[50] (как называли ее специалисты), находившаяся в середине стола, изготовлена его фирмой. Это удивило его, ибо Пил-Суиннертон и компания, известные и почитаемые в Пяти Городах как «Пилы», не вели операций на дешевых рынках сбыта.

Присутствующих удивило появление опоздавшего постояльца, расплывшегося толстяка средних лет, нос которого вызвал глухое раздражение у тех, кто убежден, что евреи и на людей-то не похожи. По его носу нельзя было с уверенностью опознать в нем ростовщика и мучителя Христова, но это был подозрительный нос. Пиджак болтался на опоздавшем, словно был с чужого плеча. Уверенными, быстрыми шагами постоялец подошел к столу, подчеркнуто раскланялся с несколькими знакомыми и уселся рядом с Пил-Суиннертоном. Служанка тут же подала ему суп, и он с улыбкой сказал: «Благодарю, Мари». То был, очевидно, здешний habitué[51]. Его глаза за стеклами очков светились превосходством, которое неизбежно, когда знаешь прислугу по имени. В погоне за ужином он оказался в трудном положении, так как отстал больше, чем на два блюда, но, поднажав, догнал остальных и, добившись этого, вздохнул и вперил в Пил-Суиннертона неотвязный взгляд, призывающий к беседе.

— Да! — изрек он. — Последнее дело — опаздывать, сэр!

Пил-Суиннертон сдержанно кивнул.

— И себе беспокойство, и служанкам — они этого не любят!

— Полагаю, что не любят, — пробормотал Пил-Суиннертон.

— Я, впрочем, редко опаздываю, — сказал толстяк. — Хотя иногда случается. Дела! Беда в том, что у этих французских бизнесменов ни малейшего понятия о времени. Упаси господи с ними договариваться!

— Часто приезжаете сюда? — спросил Пил-Суиннертон.

Толстяк был ему беспричинно противен, может быть, потому, что заткнул салфетку за галстук, но Мэтью уже понял, что сосед — из тех решительных собеседников, за которыми всегда остается поле боя. К тому же толстяк, очевидно, не был простым туристом, что вызывало некоторое любопытство.

— Я тут живу, — ответил сосед. — Холостяку здесь очень удобно. Живу в этом пансионе уже который год. Моя контора под боком. Вам, может быть, знакомо мое имя — Льюис Мардон.

Пил-Суиннертон ответил не сразу, чем и обнаружил, что не слишком хорошо знает Париж.

— Я комиссионер по продаже домов, — быстро подсказал Льюис Мардон.

— Ах да! — кивнул Пил-Суиннертон, смутно припоминая, что видел эту фамилию на рекламных объявлениях у газетных киосков.

— Думаю, — продолжал мистер Мардон, — в Париже меня знают.

— Конечно, — кивнул Пил-Суиннертон.

На несколько минут беседа прервалась.

— Надолго сюда? — спросил мистер Мардон, видя, что Пил-Суиннертон — человек светский и богатый, и недоумевая, что он делает за этим столом.

— Не знаю, — ответил Пил-Суиннертон.

По мнению Мэтью это была оправданная ложь, необходимая как защита от назойливого любопытства мистера Мардона, — подобной назойливости и следовало ожидать от субъекта, который затыкает салфетку за галстук. Пил-Суиннертон отлично знал, сколько пробудет в Париже. Он уедет послезавтра — у него осталось всего пятьдесят франков. Сперва он прожигал жизнь в другом квартале Парижа и теперь переехал в пансион Френшема, где мог быть совершенно уверен, что потратит не больше двенадцати франков в день. У пансиона было доброе имя, и отсюда было рукой подать до музея «Галлиера», где Пил-Суиннертон делал кое-какие зарисовки, ради которых срочно прибыл в Париж и без которых не мог, не погубив свою репутацию, вернуться в Англию. Он мог сглупить, но умел и взяться за ум, и вряд ли, даже при самой серьезной необходимости, стал бы писать домой и просить денег, чтобы возместить то, что истратил на свои глупости.

Мистер Мардон почувствовал сдержанность собеседника, но будучи человеком уступчивым, сразу же сменил тему разговора.

— Тут недурно кормят, — заметил он.

— Весьма недурно, — не кривя душой, согласился Пил-Суиннертон. — Я был очень…

В это время открылась главная дверь, и на пороге появилась высокая статная женщина неопределенного возраста. Пил-Суиннертон успел только рассмотреть, что это красивая бледная брюнетка; женщина тут же скрылась, а за нею последовал сопровождающий ее стриженый пудель. Уходя, женщина сделала мимолетный знак служанке, которая немедля принялась зажигать газовые рожки над столом.

— Кто это? — спросил Пил-Суиннертон, не замечая, что на этот раз он сам завязывает разговор с субъектом, повесившим на грудь салфетку.

— Это-то? Хозяйка, — ответил мистер Мардон, доверительно понизив голос.

— А, миссис Френшем?

— Да. Хотя на самом деле ее фамилия Скейлз, — самодовольно ответил мистер Мардон.

— Вероятно, вдова?

— Да.

— И управляется одна?

— У нее все идет как по маслу, — с уважением произнес мистер Мардон. — С ней не шути!

Толстяк вел себя запанибрата.

Пил-Суиннертон пропустил его слова мимо ушей и с безразличным, скучающим видом стал наблюдать, как газовые рожки с легким хлопком один за другим загорались после того, как горничная подносила к ним свечку. В ярком свете газа и без того белая скатерть засверкала белизной. Люди, сидевшие вдалеке от окна, инстинктивно заулыбались, словно засветило солнце. Вид стола изменился в лучшую сторону, и после неоднократных замечаний о том, что хоть еще и июль, а дни становятся короче, почти все присутствующие включились в общий разговор. Уже через минуту мистер Мардон доброжелательно перебрасывался с кем-то репликами через стол. Ужин завершился, можно сказать, в компанейском духе.

Мэтью Пил-Суиннертону невозможно было пуститься на поиски развлечений по вечернему Парижу. Покинув сень пансиона, он не мог рассчитывать, что ему удастся стать из грешника мудрецом. Поэтому он решительно вышел через маленькую, украшенную розанами дверь во внутренний дворик, крытый стеклянной крышей, в котором стояли пальмы, плетеные кресла и два столика; там он закурил трубку и извлек из кармана номер «Рефери». Этот дворик именовался холлом и был единственным местом в пансионе, где курение не считалось ни преступлением, ни нарушением приличия. Мэтью было очень одиноко. Сначала он мрачно доказывал себе, что наслаждения — тлен, потом задался вопросом, почему мир устроен так, что наслаждения не вечны, и почему он не мистер Барни Барнато. В холл вышли два пожилых господина и, со всеми предосторожностями, закурили. Затем появился мистер Льюис Мардон и без колебаний занял место рядом с Мэтью — на правах старого друга. В конечном счете, мистер Мардон был лучше, чем ничего, и Мэтью решил потерпеть его, тем более что тот сразу без обиняков завел разговор о парижской жизни. Увлекательная тема! Мистер Мардон светским тоном сообщил, что ничего не стоит сделать жизнь холостяка в Париже приятной. Но что, конечно, с его точки зрения… словом, ему, вообще-то, по душе заведения вроде пансиона Френшема, да и дело от этого выигрывает. И все-таки ему… он-то знает… Он заговорил о преимуществах Парижа перед Лондоном в том, что называл «шалостями». Сведения мистера Мардона о Лондоне устарели, и Пил-Суиннертон просветил его насчет некоторых существенных деталей. Но знания мистера Мардона о Париже оказались драгоценными и бесконечно увлекательными для молодого человека, который понял, что до сего времени пребывал в плену иллюзий.

— Как насчет виски? — неожиданно спросил мистер Мардон и добавил: — Здесь отличное виски.

— Благодарю вас, — светским тоном ответил Пил-Суиннертон.

Невозможно было преодолеть соблазн и не прислушаться к тому, о чем, не закрывая рта, рассказывал мистер Мардон. И вот, когда старички ушли, Мэтью и Мардон в полумраке холла принялись потчевать друг друга весьма откровенными историями. Затем, когда запас историй исчерпался, мистер Мардон причмокнул, смакуя последнюю каплю виски, и воскликнул: «Да-с!» — как бы в подтверждение всего сказанного.

— Выпьем еще по стаканчику, — любезно предложил Мэтью, и это было самое меньшее, что он обязан был сделать.

Мари, служанка, с которой был знаком Мардон, принесла в холл новую порцию виски. Мардон фамильярно улыбнулся ей и заметил, что ей, верно, пора в постель после трудового дня. Она состроила в ответ moue[52], дернула плечиком и упорхнула.

— Неплохо ухожена, верно? — заметил мистер Мардон, как будто Мари была экспонатом на сельскохозяйственной выставке. — Десять лет назад она была такая свеженькая и миленькая, но, конечно, в таком месте красота быстро линяет.

— И все-таки, — сказал Пил-Суиннертон, — если они не уходят, значит, им здесь нравится… если, конечно, здесь все так же, как у нас в Англии.

Беседа подтолкнула его к всеобъемлющему рассмотрению женского вопроса в чисто философском плане.

— О, конечно, им здесь нравится, — заверил его мистер Мардон с видом знатока. — Кроме того, миссис Скейлз прекрасно с ними обращается. Уж я-то знаю. Она сама мне говорила. Она очень разборчива, — тут Мардон оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не слышит. — Клянусь богом, иначе и невозможно. Но обращается она с ними хорошо. Вы не поверите, какое у них жалованье, да и кормятся они здесь. Вот в отеле «Москва»… знаете такой?

К счастью, эту гостиницу Пил-Суиннертон знал. Ему посоветовали там не останавливаться, ибо она была предназначена исключительно для англичан, однако пансион Френшема оказался еще более английским. Мистер Мардон облегченно вздохнул, когда Мэтью ответил на его вопрос утвердительно.

— Теперь отель «Москва» — английское акционерное общество, — сказал мистер Мардон.

— Разве?

— Да. Это я пустил дело в ход. Моя идея. А какой успех! Поэтому-то я знаю отель «Москва» как свои пять пальцев, — он опять оглянулся. — Я хотел и здесь то же самое устроить, — прошептал он, и Пил-Суиннертону пришлось показать, что он ценит такое доверие. — Но хозяйка ни в какую. Я и так ее обхаживал, и этак. Уперлась! А как обидно!

— Доходное здесь заведение, а?

— Здесь-то? Еще бы не доходное! Кто-кто, а уж я-то в этом понимаю. Миссис Скейлз — редкого ума женщина. Нажила на своем деле кучу денег, просто кучу. А ведь это заведение можно было бы увеличить раз в пять или в десять. Возможности безграничные, уважаемый. Вложи только капитал. Само собой, капитал у нее есть, а можно бы и добавить. Но она говорит, что ничего расширять не будет. Говорит, что и без того еле справляется. Но это не так. Она прирожденная хозяйка, справится с чем угодно, да если бы и не справилась — уходи себе на покой, а нам оставь заведение и вывеску. В вывеске ведь все дело. Ее стараниями имя Френшем кое-что значит, скажу я вам!

— Она унаследовала пансион от мужа? — спросил Пил-Суиннертон, которого заинтриговала настоящая фамилия хозяйки.

Мистер Мардон покачал головой.

— Купила она пансион, никаким мужем и не пахло. Купила за гроши… за гроши! Я-то знаю — помню еще самих Френшемов.

— Вы, видимо, давно живете в Париже, — сказал Пил-Суиннертон.

Мистер Мардон никогда не упускал случая поговорить о себе. Жизнь его сложилась удивительно. Его рассказ произвел впечатление на Пил-Суиннертона, хоть он и испытывал презрение к пустопорожнему болтуну. Но вот рассказ подошел к концу…

— Да-с! — помолчав, промолвил мистер Мардон, односложно подтверждая все сказанное.

Затем он заметил, что живет размеренной жизнью, и встал.

— Спокойной ночи, — заключил он с дежурной улыбкой.

— Спокойной н-ночи, — ответил Пил-Суиннертон, безуспешно пытаясь придать своему тону оттенок дружелюбия.

Ни с того ни с сего возникшая между ними связь распалась. За спиной мистера Мардона Пил-Суиннертон дал ему краткую оценку: «Осел!» И все же за вечер сумма знаний Пил-Суиннертона бесспорно увеличилась. А было еще не поздно. Всего пол-одиннадцатого! В двух шагах отсюда в «Фоли-Мариньи»^{94}, с его прекрасной архитектурой и толпой дам в белых платьях, с его пенистым шампанским и пивом, с его музыкантами в облегающих красных куртках жизнь только просыпалась! Пил-Суиннертон вообразил себе сверкающий зал с террасой, где и началось его из ряда вон выходящее сумасбродство. Он вообразил себе все прочие злачные места на Елисейских полях, большие и малые, с гирляндами белых фонарей, и темные закоулки Елисейских полей, по которым в тени деревьев пробирались таинственные, едва различимые фигуры, и обрывки разнузданных песенок и нелепой в своем бесстыдстве музыки, вылетавшие из окон различных заведений и ресторанов. Ему не терпелось отправиться в город и истратить лежавшие в кармане пятьдесят франков. В конце концов почему бы не дать телеграмму в Англию, чтобы выслали еще денег? «Ах ты, черт!» — злобно сказал он, потянулся и встал. В маленьком холле было темно и мрачно.

В прихожей горела во всю мочь одна яркая лампа, бросавшая резкий свет на плетеные кресла, перевязанный веревками сундук с красно-синим ярлыком, барометр Фитцроя^{95}, карту Парижа, разноцветную рекламу Трансатлантической компании и отделанную под красное дерево нишу, в которой сидела привратница. В нише, кроме привратницы, пожилой женщины с розовым морщинистым личиком и в белом чепце, сидела и хозяйка заведения. Они тихо шептались и, видимо, были друг к другу расположены. Привратница вела себя почтительно, но так же вела себя и хозяйка. В прихожей, где мирно горела одна лампа, царили добропорядочность и покой, покой под конец трудового дня, когда постепенно ослабевает напряжение, а впереди ожидает отдых. Эта простая обстановка подействовала на Пил-Суиннертона, как могло бы подействовать на его нервы укрепляющее лекарство. В прихожей казалось, что наступила глубокая ночь и две женщины в одиночестве охраняют сон жильцов, хотя за стенами пансиона ночная жизнь только начиналась. И все истории, которыми обменялись Пил-Суиннертон и мистер Мардон, представлялись здесь жалкой и пустой болтовней. Пил-Суиннертон почувствовал, что его долг перед пансионом — лечь в постель. Кроме того, он понял, что не может уйти в город, не предупредив об этом, и что ему недостанет храбрости так прямо сказать этим двум женщинам, что он уходит — в такой час! Он опустился в одно из кресел и снова попытался вникнуть в «Рефери». Бесполезно! То мысли его обращались к Елисейским полям, то взгляд тайком останавливался на фигуре миссис Скейлз. В тени ниши он не мог толком разглядеть ее лицо.

Затем из ниши вышла привратница, слегка сутулясь, быстро прошла через прихожую, на ходу любезно улыбнувшись постояльцу, и скрылась на лестнице. Пил-Суиннертон порывисто вскочил, уронил зашуршавшую газету и подошел к хозяйке.

— Извините, — сказал он почтительно. — На мое имя сегодня не было писем?

Он знал, что никто не может ему написать, так как он никому не сообщал адреса.

— Как ваша фамилия?

В вопросе звучала холодная вежливость, а хозяйка смотрела ему прямо в глаза. Она, без сомнения, была красива. Волосы на висках поседели, кожа увяла и покрылась морщинами. И все же хозяйка была красива. Она была из тех женщин, о которых до последнего часа жизни с мимолетным сожалением о том, что красавицы не могут вечно оставаться юными, говорят: «Должно быть, в молодости она была хороша!» Голос ее звучал твердо, и, несмотря на любезность тона, в нем чувствовалась жесткость, порожденная непрерывным общением со всеми разновидностями человеческого рода. В глазах хозяйки застыло бесстрастное, оценивающее выражение. Очевидно, при всей своей тщательной, подчеркнутой вежливости, она была человеком гордым и даже надменным. Безусловно, себя она ставила выше любого жильца. По глазам ее было видно, что она многое пережила и узнала, что жизнь она понимает лучше всех тех, с кем имеет дело, и что, великолепно преуспев в жизни, она полна неколебимой уверенности в себе. Единственный в своем роде пансион Френшема был доказательством ее успеха. И исключительные достоинства ее пансиона тоже выражались в ее взгляде. Теоретически Мэтью Пил-Суиннертон относился к хозяевам пансионов и гостиниц снисходительно, но на этот раз он почувствовал не снисходительность, а подлинное уважение, ведь пусть мимолетно, но он столкнулся с чем-то неожиданным. Потупившись, он назвал свою фамилию — «Пил-Суиннертон» — и снова поднял глаза.

Свою фамилию он произнес смущенно и не без опаски, как будто понимал, что играет с огнем. Если эта миссис Скейлз и впрямь — давным-давно пропавшая тетка его друга, Сирила Пови, ей должна быть известна его фамилия, столь прославленная в Пяти Городах? Кажется, она вздрогнула? Кажется, она смущена? Сперва ему показалось, что он уловил какое-то душевное движение, но через минуту уверился, что ему это почудилось, и решил, что глупо рассчитывать на то, что он оказался у истоков той романтической истории. Хозяйка повернулась к полке для писем, и он увидел ее лицо в профиль. Ему бросилось в глаза поразительное сходство с профилем Сирила Пови, сходство безошибочное и не подлежащее сомнению. Линия носа и очертания верхней губы были точь-в-точь как у Сирила. Мэтью Пил-Суиннертону стало не по себе. Он чувствовал себя, как преступник, которого вот-вот поймают за руку, и не мог понять, отчего так себя чувствует. Хозяйка посмотрела в отделении на «П», потом — в отделении на «С».

— Нет, — спокойно сказала она. — Для вас нет почты.

В порыве внезапной решимости, он спросил:

— У вас в последнее время не останавливался некто Пови?

— Пови?

— Да, Сирил Пови из Берсли, округ Пять Городов.

Он был очень чувствительным, очень тонким человеком, этот Мэтью Пил-Суиннертон. Голос его задрожал. Но когда хозяйка заговорила, дрожал и ее голос.

— Нет, что-то не помню! Нет! А вы думали, он здесь?

— Ну, я и сам был не вполне уверен, — пробормотал он. — Благодарю вас. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила она с наружной небрежностью владелицы пансиона, которой ежевечерне приходится желать спокойной ночи десяткам посторонних людей.

Он торопливо поднялся наверх и на лестнице повстречал привратницу. «Ну и ну! — размышлял он, покачивая головой. — Вот уж не подумал бы…». Наконец-то на подмостках жизни ему повстречалось нечто действительно загадочное. Ему довелось найти легендарную женщину, которая еще до его рождения сбежала из Берсли и о которой никто ничего не знал. Вот Сирил удивится! Потрясающая история! Всю ночь его мучала бессонница. Он сам не знал, оробеет ли, встретив назавтра миссис Скейлз. Однако от этой своеобразной пытки она его избавила. Весь следующий день она не появлялась, и он так и не увидел ее до отъезда. А предлога, чтобы спросить, где она прячется, Мэтью придумать так и не сумел.

Кабриолет Мэтью Пил-Суиннертона подкатил к дому № 26 на Виктория-гроув, в Челси; его дорожная сумка лежала на крыше экипажа. У кучера в петлице был красный цветок. Мэтью, придерживая рукой соломенную шляпу, выпрыгнул на тротуар. Здесь он остановился, и к нему вернулись спокойствие и беззаботность. У ворот дома стоял человек в такой же шляпе и сером костюме и закуривал сигарету.

— Привет, Мэт! — вяло приветствовал Мэтью человек приглушенным голосом, поскольку именно в этот момент он поднес к сигарете спичку и затянулся. — Опять куда-то спешишь? Ты мне как раз нужен.

Человек отшвырнул спичку и потряс руку Мэтью, выпустив через ноздри две струйки дыма.

— А ты нужен мне, — ответил Мэтью. — Я на минутку. Еду в Юстон. Нужно успеть на двенадцать ноль пять.

Он взглянул на своего друга, и, право, все черты этого лица повторяли черты миссис Скейлз. К тому же пожилая дама держалась совершенно так же, как этот молодой человек. Все это полностью лишило Мэтью душевного равновесия.

— Закуривай, — невозмутимо сказал Сирил Пови.

Он был на два года моложе Мэтью, от которого и позаимствовал большую часть его обширных и разнообразных познаний о жизни и искусстве, а также основные правила поведения, словом, он был учеником Мэтью во всем, чем интересуются молодые люди. Но он уже превзошел учителя и изображал из себя старца намного успешнее, чем Мэтью.

Кучер благосклонно наблюдал, как Мэтью закурил сигарету, после чего сам извлек сигару и, оскалив крупные белые зубы, откусил кончик. Вид и манеры пассажира, качество его дорожной сумки и начало дружеской беседы настраивали кучера на оптимистический лад. Он предвидел, что, прибыв в Юстон, пассажир поведет себя как джентльмен, а не как скряга. Кучер понимал тайное значение надетой набекрень соломенной шляпы. К тому же погода в Лондоне стояла великолепная. Группа из двух щеголей, над которыми во всем великолепии возвышался кучер, являла собой поразительную картину торжества сильного пола, который доволен собой и ни в чем не нуждается.

Мэтью подхватил Сирила под руку и увлек его за собой по тротуару, мимо калитки, ведущей в стоявшую за домом мастерскую, которую арендовал Сирил.

— Слушай, мальчик мой, — начал Мэтью. — Я разыскал твою тетушку.

— Что ж, очень мило с твоей стороны, — важно ответил Сирил. — Ты поступил как настоящий друг. А о какой тетушке речь?

— О миссис Скейлз, — ответил Мэтью. — О той…

— О той, которая… — лицо Сирила изменилось.

— Ну да! — воскликнул Мэтью, чувствуя, что может на законном основании насладиться сенсацией.

Право же, он принес на Виктория-гроув ошеломительные новости.

Когда он закончил свою историю, Сирил сказал:

— Так она не знает, что ты знаешь?

— Думаю, что не знает. Даже уверен. Но, может быть, догадывается.

— По-твоему, ты не ошибся? Ведь может быть…

— Слушай, мальчик мой, — перебил его Мэтью. — Я не ошибся.

— А где доказательства?

— К черту доказательства! — раздраженно ответил Мэтью. — Говорят тебе — это она.

— Ну хорошо, хорошо! Одного не могу понять — какой дьявол тебя туда понес. По твоим же словам, этот пансион…

— Я остался без гроша — вот и очутился там, — сказал Мэтью.

— Промотался?

Мэтью кивнул.

— Ничего себе номер! — заметил Сирил, когда Мэтью рассказал ему о том, что предшествовало его переселению в пансион.

— Понимаешь, она клялась, что меньше двухсот франков не берет. И она того стоила! Честное слово! Я чудесно провел время с этой красоткой! Скажу тебе одно: к англичанкам я больше ни ногой. Они просто ничего не понимают.

— Сколько ей было лет?

Мэтью призадумался.

— По-моему, лет тридцать.

Сирил смотрел на него с восторгом и завистью. У Мэтью было законное право сообщить еще одну сенсационную новость: — Когда вернусь, все расскажу подробно, — добавил он. — Открою тебе глаза, дитя мое.

Сирил смущенно улыбнулся.

— Оставайся! — попросил он. — Сегодня я еще должен сделать гипсовый слепок с руки миссис Веррел, а одному мне не справиться. От Робсона толку мало. Ты бы мне помог.

— Не могу! — сказал Мэтью.

— Ну хоть зайди на минутку в мастерскую.

— Нет времени, опаздываю на поезд.

— Да опоздай ты хоть на сорок поездов! Зайди. Посмотришь на фонтан, — сердито требовал Сирил.

Мэтью покорился. Когда они снова вышли на улицу, после того как Сирил минут шесть демонстрировал жгучий интерес к собственной работе, Мэтью снова вспомнил о миссис Скейлз.

— Ты ведь напишешь матери? — спросил он.

— Напишу, — ответил Сирил. — Но если увидишь ее, скажи ей сам.

— Ладно, — сказал Мэтью. — А в Париж ты поедешь?

— Зачем? Повидаться с тетушкой? — улыбнулся Сирил. — Не знаю. Посмотрим. Если мамаша подкинет деньжат… а это идея, — сказал он легкомысленно и, не меняя тона, добавил: — Если будешь болтаться тут все утро, упустишь свой поезд.

Мэтью уселся в экипаж, и кучер с недокуренной сигарой в оскаленных зубах наклонился и приподнял вожжи, чтобы не смахнуть надетую набекрень соломенную шляпу с головы щеголя.

— Да, кстати, одолжи мне немного денег, — попросил Мэтью. — Хорошо еще, что у меня есть обратный билет. Никогда в жизни так не проматывался.

Сирил протянул ему восемь шиллингов. Овладев этим сокровищем, Мэтью крикнул кучеру:

— Гони в Юстон!

— Слушаюсь, сэр, — спокойно ответил кучер.

— Подвезти тебя? — прокричал Мэтью, спохватившись, когда лошадь уже тронулась.

— Нет! Я к цирюльнику, — прокричал в ответ Сирил и помахал ему рукой.

Экипаж с грохотом помчался по Фулхем-роуд.

Три дня спустя, когда Мэтью Пил-Суиннертон проходил через рыночную площадь в Берсли, он, поравнявшись с Ратушей, встретил невысокую полную даму средних лет в черном платье, черной накидке с вышивкой и в чепчике с черными лентами, украшенном искусственными листьями и ягодами того же цвета. Она шла медленно и величаво — походкой знатной провинциалки, которая привыкла к тому, что в ее родном городе ей оказывают почет, и имеет достаточно солидный доход, чтобы ожидать проявлений раболепия со стороны всяческого простонародья. Но как только она заметила Мэтью, выражение ее лица изменилось. Оно стало простодушным и наивным. Слегка покраснев, она робко и радостно улыбнулась. В ее глазах Мэтью принадлежал к сливкам общества. Он носил заветную фамилию Пилов. В округе на протяжении поколений чтили его семью. «Пил!» — это имя вполне можно было произнести рядом с «Веджвуд». Да и «Суиннертон» стоял не намного ниже. Ни ее самоуважение, а оно было велико, ни здравый смысл, которого у нее хватало с избытком, не заставили бы эту даму применить к Пилам теорию о том, что все люди одинаково хороши. Пилы никогда ничего не покупали на Площади св. Луки. Даже в свои золотые годы Площадь не рассчитывала на такую милость. Пилы делали покупки в Лондоне или Стаффорде, на худой конец — в Олдкасле. Для стареющей полной дамы это было небезразлично. Да, за шесть последних лет она так и не оправилась от удивления, что ее сын и Мэтью Пил-Суиннертон держатся друг с другом совершенно на равных! Дама редко встречалась с Мэтью, но они симпатизировали друг другу. Ему льстила ее непритворная мягкость. А ей льстила его весьма изысканная почтительность. Ему была по душе ее внутренняя доброта, а то, как она время от времени журила Сирила, ужасно веселило Мэтью.

— Ну, миссис Пови, — сказал он, останавливаясь и приподнимая шляпу (эту манеру он усвоил в Париже). — Как видите, вот и я.

— Нечасто вы нас балуете, мистер Мэтью. Не стану справляться о том, как вы поживаете. Давно ли видели моего мальчика?

— В среду, — ответил Мэтью. — Он, наверное, вам написал?

— Вовсе не наверное, — негромко засмеялась миссис Пови. — Я получила от него весточку в среду утром. Он писал, что вы еще в Париже.

— И с тех пор — ни слова?

— Дай бог получить от него письмо в воскресенье, — помрачнела Констанция. — От усердия он не умрет.

— Но выходит, что он не… — Мэтью замолчал.

— А в чем дело? — спросила Констанция.

Мэтью не знал, что ответить.

— О, пустяки!

— Вот что, мистер Мэтью, прошу вас… — тон Констанции внезапно изменился. Он стал твердым, повелительным, в нем зазвучало нешуточное беспокойство. Светский разговор для нее закончился.

Мэтью почувствовал ее волнение и неуверенность.

Прежде он никогда не замечал, что миссис Пови способна волноваться по пустякам, хотя она и славилась тем, что не выносила, когда при ней подшучивали над Сирилом. Мэтью до глубины души поразился беззаботности, возмутительной беззаботности этого юнца. Что в отношении Сирила к матери присутствует благосклонная пренебрежительность, было известно Мэтью, но то, что он не сообщил ей важных новостей о миссис Скейлз, было совершенно непростительно, и Мэтью решил сказать об этом Сирилу. Ему от души было жаль миссис Пови. Ничего не подозревая о потрясающем факте, который должен был стать ей известен, миссис Пови вызывала жалость. Мэтью порадовался, что никому, кроме собственной матери, ни слова не сказал о миссис Скейлз, а матушка благоразумно велела ему хранить молчание, заметив, что, известив Сирила, он обязан не раскрывать рта, пока об этом не заговорит семья Пови. Если бы не этот совет, Мэтью, конечно, разболтал бы потрясающую новость, и она дошла бы до миссис Пови через кого-нибудь чужого, а чужой бы ее не пощадил.

— Вот оно что! — ответил Мэтью, стараясь сохранить веселую, озорную улыбку. — Значит, вы наверняка получите от Сирила письмо завтра.

Мэтью хотел внушить Констанции, что скрывает от нее всего лишь приятный сюрприз. Но это ему не удалось. Весь его светский опыт обращения с женщинами не помог ему провести эту простодушную даму.

— Я жду, мистер Мэтью, — сказала Констанция тоном, от которого улыбка сползла с добродушной физиономии Мэтью. Констанция была безжалостна. Дело было в том, что она в тот же миг вообразила, будто Сирил познакомился с какой-то девицей и обручился с ней. Ничего другого ей в голову не пришло.

— Что сделал Сирил? — добавила она, помолчав.

— К Сирилу это не имеет отношения, — сказал Мэтью.

— Тогда что случилось?

— Это связано… с миссис Скейлз, — пробормотал, сдерживая дрожь, Мэтью.

Так как она, ничего не отвечая, испуганно озиралась, он добавил:

— Может быть, пройдемся немного?

И он повернул в ту сторону, куда направлялась Констанция. Она последовала за ним.

— Как вы сказали? — переспросила она.

В первое мгновение фамилия Скейлз не вызвала у Констанции никаких воспоминаний. Но когда она смекнула, о чем речь, то испугалась, и поэтому, словно желая смягчить удар, безучастно произнесла:

— Как вы сказали?

— Я сказал, что это связано с миссис Скейлз. Видите ли, я встретился с н-ней в Париже.

И Мэтью подумал: «Не стоило мне заводить этот разговор на улице. Да что поделаешь!»

— Нет, нет! — прошептала Констанция.

Она остановилась и беспокойно посмотрела на Мэтью. Ему бросилось в глаза, что рука, в которой она держит ридикюль, совершает странные бесцельные движения, а розовое лицо побелело, словно по нему мазнули невидимой кистью. Мэтью не на шутку разволновался.

— Не лучше ли вам… — начал он.

— Да, — сказала она, — я, пожалуй, присяду… — и уронила сумку.

Он довел ее под руку до скобяной лавки Олмена. К несчастью, в лавку вели две ступеньки, которых она преодолеть не смогла. Как мешок с мукой она рухнула на нижнюю ступеньку. Из дверей выбежал молодой Эдвард Олмен. Он беспокойно теребил свой черный фартук.

— Не поднимайте ее… не поднимайте, мистер Пил-Суиннертон! — воскликнул он, когда Мэтью инстинктивно стал делать как раз то, чего делать не следовало.

Мэтью выпрямился с глупым видом, соответствовавшим его внутренним ощущениям, и они с молодым Олменом секунду беспомощно смотрели друг на друга, стоя над телом Констанции Пови. Некоторые обитатели рыночной площади уже заметили, что происходит неладное. Все взял в свои руки мистер Шоукросс, аптекарь, заведение которого находилось рядом со скобяной лавкой. Он как раз продавал «кодак» молодой покупательнице, все видел и тут же принес нюхательную соль. Констанция быстро пришла в себя. Обморок был недолгим. Она глубоко вздохнула и прошептала, что ей лучше. Трое мужчин завели ее в темную лавку с высоким потолком, в которой пахло ржавчиной и известкой, и усадили на хромоногий стул.

— Право же! — громогласно воскликнул молодой Олмен, когда щеки Констанции мало-помалу порозовели и она смогла улыбнуться. — Вы нас испугали, миссис Пови!

Мэтью ничего не сказал. Он, наконец-то, произвел настоящую сенсацию. И снова, сам не зная почему, он чувствовал себя преступником.

Констанция заявила, что сама не спеша доберется до дома через Птичий рынок, а дальше по Веджвуд-стрит. Но когда, придя в себя и оглянувшись по сторонам, она увидела кучку любопытных в дверях, то согласилась с мистером Шоукроссом, что, пожалуй, лучше взять кеб. Молодой Олмен вышел на порог и свистнул тому единственному извозчику, который стоит на вечном приколе у парадного входа Ратуши.

— Меня проводит мистер Мэтью, — сказала Констанция.

— Разумеется, с удовольствием, — ответил Мэтью.

И опираясь на руку мистера Шоукросса, Констанция прошла через толпу зевак.

— Будьте осторожны, сударыня, — сказал в окошко кеба мистер Шоукросс. — Погода благоприятствует обморокам, а ведь мы с вами не молодеем.

Констанция кивнула.

— Извините, что так расстроил вас, миссис Пови, — сказал Мэтью, когда кеб тронулся.

Она покачала головой, показывая, что извинения излишни. В глазах у нее стояли слезы. Через какую-то минуту кеб остановился перед домом Констанции, стены которого были выкрашены под светлый мрамор. Она отобрала у Мэтью ридикюль, все это время остававшийся у него в руках, и сама расплатилась с кучером. Никогда еще Мэтью не допускал, чтобы извозчику платила женщина, но с Констанцией не поспоришь. Констанция была опасна.

Эми Бейтс, по-прежнему обитавшая в подвале, увидела из своего зарешеченного окна колеса кеба и, тяжело дыша, поднялась по кухонной лестнице, прежде чем Констанция взошла на крыльцо. Эми, которой было далеко за сорок, была женщиной властной. Она хотела знать, в чем дело, и Констанции пришлось объяснить, что она «дурно себя почувствовала». Эми приняла у нее чепчик и накидку и ушла готовить чай. Оставшись наедине с Мэтью, Констанция сказала:

— А теперь, мистер Мэтью, рассказывайте.

— Все очень просто, — начал он.

И в его немногословном пересказе все действительно выглядело «очень просто». Но все же голос его прерывался от сочувствия к стареющей женщине, которая с трудом сдерживала свое волнение. Мэтью казалось, что нелепая маленькая гостиная должна бы озариться радостью, но здесь царил дух, имени которому пока не найдено. Во всяком случае, то не был дух радости. Мэтью опечалился и огорчился. Он бы дорого заплатил, лишь бы всего этого не испытать. Он отчетливо понимал, что в памяти милой, забавной, тучной дамы, сидящей в кресле-качалке, он пробудил старые-престарые воспоминания, прервал дремоту, которая могла бы тянуться вечно. Мэтью и не подозревал, что сидит на том самом кресле, в котором сидела достопамятная миссис Бейнс и вела бесплодный спор с непокорной девчонкой. Он и не подозревал о тысяче других мелочей, которые живо всколыхнулись в памятливом сердце Констанции.

Она выспрашивала у него подробности, но не задала тех вопросов, которых он в простоте своей ожидал, не спросила, постарела ли сестра, поседела ли, раздалась или похудела. Пока заинтригованная и недовольная Эми не подала на серебряном подносике чай, Констанция оставалась сравнительно спокойной. Только отпив глоток чая, она не смогла сдержаться, и Мэтью пришлось взять чашку у нее из рук.

— Как мне благодарить вас, мистер Мэтью! — зарыдала Констанция. — Как благодарить вас!

— Но я не заслужил благодарности, — возразил Мэтью.

Констанция покачала головой.

— Я и не надеялась, — проговорила она. — Совсем не надеялась! Я так счастлива… так… Не обращайте на меня внимания. Я себя не помню. Пожалуйста, напишите мне ее адрес. А я немедленно отправлю письмо Сирилу. И мне нужно повидать мистера Кричлоу.

— Честное слово, странно, что Сирил вам не написал, — сказал Мэтью.

— Он плохой сын, — сказала Констанция, и тон ее неожиданно стал гордым и холодным. — Подумать только, ничего мне не сообщить…

Она снова заплакала.

Наконец Мэтью почувствовал, что можно уйти. Он пожал ее теплую, мягкую, морщинистую ручку.

— Вы хорошо поступили, — сказала Констанция. — И очень умно. Вы были так осмотрительны и здесь, и в Париже! Никто не мог бы проявить больше сердечности. Меня радует, что вы друг моего сына.

Когда Мэтью подумал о всех своих эскападах, о том, каким вещам, невообразимым и совершенно невозможным в Берсли, обучил он ее сына, то поразился, как способен обманываться материнский инстинкт. И все-таки Мэтью казалось, что он заслужил ее похвалу.

Выйдя на улицу, он облегченно присвистнул и улыбнулся самой светской своей улыбкой. Но это было чистым притворством. Он обманывал сам себя! Как ребенок, он не хотел признаться себе в том, что его глубоко растрогала бесхитростная сцена!

В тот вечер после разговора с миссис Скейлз, Мэтью Пил-Суиннертон был не единственным в пансионе Френшема, кто не мог уснуть. Когда старая привратница, выполнив очередное поручение, вернулась вниз, она встретила свою хозяйку, выходившую из ниши.

— Бедняжка спокойно спит! — сообщила привратница, ибо поручение заключалось в том, чтобы выяснить, как себя чувствует захворавшая собачка хозяйки, Фосетт. Эти слова, произнесенные старческим, дрожащим голосом, были полны сострадания к больному животному. Затем привратница улыбнулась. Розовая, потрескавшаяся кожа ее лица, узкое черное платье и белый чепец с оборками — все это живо напоминало богаделку. Она постоянно сутулилась, и, когда семенила по дому, голова ее всегда на несколько дюймов опережала ноги. Ее редкие волосы поседели. Она была стара, и, верно, никто не смог бы сказать, сколько ей лет. Софья больше четверти века назад получила ее в придачу к пансиону, ибо привратница по старости не смогла бы легко подыскать себе другое место. Хотя постояльцами были почти исключительно англичане, старушка говорила только по-французски, а с гостями объяснялась одними добродушными улыбками.

— Я, пожалуй, лягу, Жаклин, — сказала привратнице хозяйка.

«Странный ответ», — подумала Жаклин. Она всегда, согласно своему обыкновению, отходила ко сну в полночь и вставала в половине шестого. Ее хозяйка тоже обычно ложилась в полночь, а последний час перед сном привратница и хозяйка, как правило, проводили вместе. Учитывая то, что Жаклин только что была послана в спальную хозяйки, чтобы взглянуть на Фосетт, а также то, что состояние здоровья собачки было удовлетворительным, и то, что мадам и Жаклин предстояло обсудить кое-какие заурядные повседневные дела, казалось странным, что мадам собралась лечь. Однако Жаклин только и сказала на это:

— Очень хорошо, мадам. А что с номером 32?

— Устраивайся как знаешь, — отрезала хозяйка.

— Хорошо, мадам. Спокойной ночи, мадам, и доброго сна.

Оставшись в прихожей одна, Жаклин вернулась на свое место и занялась одним из тех бесконечных таинственных дел, которым она уделяла время, свободное от беготни по коридорам и лестницам.

Софья, даже не посмотрев на Фосетт, лежавшую в круглой корзинке, разделась, погасила свет и легла в постель. Сама не зная почему, она пришла в крайне мрачное расположение духа. Ей не хотелось размышлять, ей ни о чем не хотелось думать, но разум подстрекал ее к размышлениям, однообразным, ни к чему не ведущим и огорчительным размышлениям. Пови! Пови! Неужели это муж Констанции? Тот самый Сэмюел Пови? То есть не он, а его сын, сын Констанции. Неужели у Констанции взрослый сын? Ей, наверное, сейчас уже за пятьдесят. Может быть, у нее внуки! Так она и вправду вышла замуж за Сэмюела Пови! А может быть, она умерла? Матушка уже наверняка умерла, и тетя Гарриет, и мистер Кричлоу. Если мать жива, то ей не меньше восьмидесяти лет.

Последствия того, что она ничего не предпринимает, бездействует, понемногу накопились и были ужасны. Безусловно, ей не следовало рвать связь с семьей. Это было глупо. В конце концов даже если она ребенком украла немного денег у своей богатой тетки, какое это имеет значение! Это все гордыня, ее преступная гордыня. Ее грех. Она открыто это признает. Но она ничего не могла поделать со своей гордыней. Свое слабое место есть у каждого. Софья знала, что ее высоко ценят за здравомыслие, за жизненную мудрость. Когда с ней разговаривают, она всегда чувствует, что к ней относятся, как к женщине большого ума. И все же она повинна в большой глупости, в том, что оторвалась от семьи. Она стареет, она одна в этом мире. Да, она разбогатела, на свете нет другого столь респектабельного пансиона с таким налаженным хозяйством (в это Софья искренне верила). Но она одна в этом мире. У нее есть знакомые — французы, которые никогда не брали у нее и не давали ей больше, чем чашку чая или стакан вина, и двое-трое торговцев-англичан, но друг у нее один — трехлетняя Фосетт. Она, Софья, самый одинокий человек на земле. О ней забыл Джеральд, все забыли, никому нет дела до ее судьбы. Вот чего достигла она за четверть века непрерывного труда и забот, ни на день не покидая пансион на улице лорда Байрона. Страшно смотреть, как летят годы. И с каждым годом от этого все страшнее. Что станется с нею через десять лет? Она представила себе, как умирает. Ужасно!

Конечно, ничто не мешает ей вернуться в Берсли и исправить великую ошибку своей юности. Нет, ничто, кроме того, что вся ее душа содрогается от одной этой мысли. Улица лорда Байрона — место насиженное. Софья стала частью этой улицы. Она знает все, что здесь происходит или может произойти. Ее приковали к этой улице цепи привычки. Привычка заставляла ее любить эту улицу холодной любовью! Ну вот! Яркий свет газового фонаря за окном погас, как гаснет каждую ночь! Если возможно любить газовый фонарь, она любила его. Он стал частью дорогой для нее жизни.

Милый молодой человек этот Пил-Суиннертон! Выходит, после ее отъезда из Берсли Пилы и Суиннертоны, деловые партнеры, переженились или была там какая-то история с завещанием? Заподозрил ли он, кто она такая? Вид у него был очень смущенный и виноватый. Нет! Такого не могло прийти ему в голову. Это просто смешно. Он, наверное, не знал, что ее фамилия Скейлз, а если даже знал ее фамилию, то, вероятно, никогда не слышал о Джеральде Скейлзе и о ее бегстве. Да что там! Он, должно быть, родился уже после ее отъезда. Кроме того, Пилы всегда держались в стороне от повседневной городской жизни. Нет, он не мог догадаться, кто она такая! Думать об этом — ребячество.

И все же в путанице ее мучительных мыслей вопреки всему жило подозрение, что молодой человек догадался. Что, если по какой-то нелепой случайности он знает ее забытую историю и ненароком свел концы с концами? Что, если он между прочим сболтнет в Пяти Городах, что хозяйку пансиона Френшема зовут миссис Скейлз? «Скейлз? Скейлз? — начнут повторять люди. — Постойте-ка, откуда мы знаем это имя?» И покатится ком, пока слухи не дойдут до Констанции или еще кого-нибудь, и тогда…

К тому же — деталь, которой Софья неизвестно почему сперва не придала значения — этот Пил-Суиннертон — приятель мистера Пови, о котором он наводил справки! В таком случае, это не может быть тот же самый Пови. Немыслимо, чтобы Пилы поддерживали дружеские отношения с Сэмюелом Пови или его родственниками. А если все-таки мыслимо? А если что-то полностью переменилось в Пяти Городах?

Софья места себе не находила. Она была беззащитна. Она предвидела, что о ней начнут наводить справки. Она предвидела, какой разразится семейный скандал, какая начнется бесконечная суматоха, как вся жизнь ее пойдет кувырком, как потревожат ее покой. Такого будущего она не хотела. На это она пойти не могла. Она этого не желает! «Нет! — страстно восклицала Софья про себя. — Жила я одна и дальше одна проживу. Мне поздно меняться». И при мысли о том, что ее одиночество будет нарушено, она внутренне возмутилась. «Я этого не потерплю! Не потерплю! Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Констанция! Что мне Констанция, что я ей после стольких лет?» Мысль о малейшем изменении в ее жизни причиняла Софье острую боль. И не только боль! Она ощущала страх. Она содрогалась. Но не могла отделаться от этих мыслей, не могла себя переспорить. Появление Мэтью Пил-Суиннертона каким-то образом изменило самую суть ее жизни.

И отголосками бури в ее душе рождались десятки тысяч опасений о судьбе пансиона. Все было беспросветно, безнадежно. Пансион мог оказаться перед лицом такой катастрофы, какой не могли бы вызвать ни грубая небрежность, ни бесталанность. Разве не ясно, что ей самой приходится всем руководить, что она ни на кого не может положиться? Если она уедет хотя бы на день, все неизбежно рухнет. Вместо того чтобы отдыхать, она работает все больше. И кто может гарантировать, что она надежно вложила деньги?

Когда, медленно освещая один предмет в спальне за другим, поднялось солнце, она была больна. Голова ее пылала в лихорадке. Во рту был странный привкус, губы обметало. Фосетт зашевелилась в своей корзинке возле большого бюро, на котором с тщательностью были разложены разнообразные папки и бумаги.

— Фосетт! — хотела Софья окликнуть собачку, но голос ее не слушался.

Она не могла пошевелить языком. Попробовала высунуть язык, но не сумела. Голова болела уже несколько часов. Сердце у Софьи дрогнуло. Ей стало дурно от страха. Мелькнуло воспоминание об отце и его припадке. Ведь она его дочь! Паралич? Çа serait le combe![53] — в ужасе подумала она по-французски. Страх унижал ее. «Неужели я обездвижела?» — подумала Софья и сделала отчаянный рывок головой. Да, она могла легонько пошевелить головой на подушке, могла вытянуть и правую, и левую руку. Нелепая трусость! Ну конечно это не удар! Она успокоилась. И все же Софья не могла высунуть язык. Внезапно она начала икать и не могла остановиться. Она протянула руку к звонку, чтобы вызвать слугу, спавшего в кладовой у входа, и внезапно икота прекратилась. Она уронила руку. Ей стало легче. Кроме того, какой толк в слуге, если она не сможет объясниться с ним через дверь? Надо дождаться Жаклин. В шесть утра, зимой и летом, Жаклин приходит к хозяйке в спальную, чтобы самолично вывести собачку на короткую прогулку. Часы над камином показывали пять минут четвертого. Осталось ждать три часа. Фосетт просеменила через комнату, вспрыгнула на кровать и улеглась. Софья не обращала на нее внимания, но Фосетт, тоже больную и вялую, это не волновало.

Жаклин припозднилась. К четверти седьмого Софья впала в глубочайшее отчаяние и очутилась на грани безумия. Ей казалось, что ее череп лопается изнутри. Потом дверь тихонько приоткрылась на несколько дюймов. Обычно Жаклин входила в комнату, но иногда она оставалась за дверью и оттуда звала собачку тихим, дрожащим голосом: «Фосетт! Фосетт!» В то утро она не вошла. Собачка откликнулась не сразу. Софья была в агонии. Собрав всю свою волю, все силы и самообладание, она закричала:

— Жаклин!

С чудовищными мучениями и трудом рождался у нее на устах этот крик, но все-таки родился. Он отнял у нее все силы.

— Да, мадам! — Жаклин вошла в комнату.

Увидев Софью, она всплеснула руками. Софья смотрела на нее без единого слова.

— Сейчас я позову доктора… сейчас, — прошептала Жаклин и бросилась вон.

— Жаклин!

Старушка остановилась. Полная решимости заговорить, Софья в небывалом усилии напрягла мышцы.

— Никому ни слова!

Мысль, что весь дом узнает о ее болезни, была невыносима. Жаклин кивнула и исчезла, а за нею и собачка. Жаклин все поняла. Они с хозяйкой жили душа в душу, как тайные сообщницы.

Софья почувствовала себя лучше. Она смогла сесть, хотя от этого у нее закружилась голова. Переместившись к изножью кровати, она сумела рассмотреть себя в зеркале платяного шкафа и увидела, что нижняя часть ее лица перекошена.

Знакомый врач, немало зарабатывавший практикой в пансионе, откровенно объяснил ей, что произошло. Paralysie glosso-labio-laryngée[54] — так он определил ее болезнь. Она поняла. Легкий удар, вызванный огорчениями и усталостью. Врач предписал абсолютный покой.

— Это невозможно! — сказала Софья, искренне полагая, что незаменима.

— Абсолютный покой! — повторил врач.

Она поразилась тому, что короткий разговор с человеком, который по случайности носил фамилию Пил-Суиннертон, мог повлечь за собой такое несчастье, и даже испытала странное удовлетворение от столь зловещего свидетельства собственной взвинченности. Но и тогда она не понимала до конца, как глубоко потрясена.

«Моя дорогая Софья…»

Неизбежное чудо произошло. В конечном счете, ее подозрения насчет этого мистера Пил-Суиннертона были обоснованны! Вот оно, письмо от Констанции! Это не ее почерк на конверте, но, еще не вглядевшись в него, Софья почувствовала, как у нее сжалось сердце. Она чуть ли не ежедневно получала письма из Англии с вопросами касательно комнат и цен на них (и за многие из этих писем ей еще приходилось доплачивать по три пенса, потому что их авторы невольно или намеренно забывали, что почтовой марки в одно пенни на письме во Францию недостаточно). В этом конверте не было ничего примечательного, но он с первого взгляда напугал Софью. И когда, разобрав надпись на размазанном штемпеле, она прочла «Берсли», ей показалось, что сердце у нее в буквальном смысле слова остановилось, и, неистово дрожа, она вскрыла конверт, думая: «Врач запретил мне волноваться». После приступа прошло шесть дней, и ей стало намного лучше: лицо почти вернулось в прежнее состояние. Но врач был настроен серьезно, он не назначил никаких лекарств, только укрепляющее, и не уставал повторять, что «следует соблюдать абсолютный покой», сохранять душевное спокойствие. Больше врач ничего не говорил, предоставляя Софье судить по его молчанию о серьезности ее состояния. Да, получать такие письма вредно для ее здоровья!

Откинувшись на подушки, в халате, она, читая письмо, держала себя в руках, и глаза ее не затуманились, она ни разу не всхлипнула, никак не выдала своим видом, что это письмо — не просьба о сдаче двух комнат на неделю. Но душевные силы, потребные, чтобы держать себя в руках, были израсходованы сполна.

Хотя рука Констанции изменилась, нетрудно было узнать четкий каллиграфический почерк той девушки, что некогда писала ценники. «С» в имени Софьи было написано в точности так же, как в том последнем письме, которое Софья получила от Констанции в Эксе.

«Моя дорогая Софья!

Не могу передать тебе, как я была счастлива, когда после всех этих лет узнала, что ты жива, здорова и благополучна. Я очень хочу увидеться с тобой, дорогая сестричка. Новость привез мне мистер Пил-Суиннертон. Он друг Сирила. А Сирил — это мой сын. Я вышла замуж за Сэмюела в 1867 году. Сирил родился в 1874-м на Рождество. Ему сейчас двадцать два года, и хотя он и молод, он успешно занимается скульптурой в Лондоне. Он получает национальную стипендию. На всю Англию таких стипендий было всего восемь, и одну дали ему. Сэмюел умер в 1888 году. Если ты читаешь газеты, то, должно быть, знаешь о деле Пови. Я, конечно, имею в виду мистера Дэниела Пови, кондитера. Это и убило несчастного Сэмюела. Мамочка умерла в 1875 году. Кажется, что совсем недавно. Тетя Гарриет и тетя Мария тоже умерли. И старый доктор Гарроп умер, а его сын почти что бросил практику. У него есть партнер, шотландец. Мистер Кричлоу женился на мисс Инсал. Можешь себе такое вообразить? Лавка отошла к ним, а я поселилась в жилой части дома. Внутренние двери заложили кирпичом. Торговля на Площади теперь не та, что прежде. Из-за паровой конки все покупатели перекинулись в Хенбридж, а теперь поговаривают об электрическом трамвае, но это, надо думать, одни разговоры. У меня очень хорошая служанка. Она у меня уже давно, хотя прислуга теперь не та, что прежде. Чувствую себя хорошо, если бы только не ишиас и сильное сердцебиение. После того как Сирил переехал в Лондон, мне стало очень одиноко. Но я бодрюсь и не ропщу: по-моему, мне есть за что благодарить бога. А теперь вот известие о тебе! Пожалуйста, напиши мне подробное письмо и все о себе расскажи. Париж так далеко. Но конечно, теперь, когда ты знаешь, что я по-прежнему здесь, ты приедешь ко мне хотя бы на время. Все будут так рады тебя видеть! А уж я как буду рада и счастлива! Ведь я совсем одна. Мистер Кричлоу просит передать, что тебя ждут здесь большие деньги. Ты ведь знаешь, он твой попечитель. Тебе причитается половина маминого наследства и половина наследства тети Гарриет, да еще проценты. Кстати, тут собирают по подписке для бедняжки мисс Четуинд. У нее умерла сестра, а она совсем нищая. Я подписалась на 20 фунтов. Ну, милая сестричка, напиши мне поскорее. Как видишь, адрес не изменился. Остаюсь, моя дорогая Софья, с любовью твоя нежная сестра

Констанция Пови».

P. S. Я бы еще вчера написала, да не могла. Сяду писать — и плачу.

«Ну конечно, — сказала Софья, обращаясь к Фосетт, — вместо того чтобы приехать самой, она зовет меня. А между тем у кого больше дел?»

Но сказано это было не всерьез. Это была просто ироническая, но добродушная завитушка, которой Софья увенчала свое чувство глубокого удовлетворения. Казалось, сама бумага, на которой было написано письмо Констанции, дышит простодушной любовью. И дух письма внезапно и в полную силу пробудил в Софье любовь к Констанции. Констанция! В этот миг для Софьи, несомненно, не было существа ближе нее. Констанция для Софьи воплощала все качества Бейнсов. Письмо Констанции было великолепным письмом, образцовым письмом, совершенным в своей безыскусности — естественным выражением лучших свойств Бейнсов. Во всем письме ни одной бестактности! Никакого нелепого удивления насчет того, что сделала Софья и чего не сумела сделать! Ни слова о Джеральде! Только возвышенное понимание ситуации как она есть и уверения в преданной любви! Такт? Нет, это нечто более тонкое, чем такт! Такт — результат намеренного, сознательного усилия. Софья была уверена, что Констанция и не думала проявлять такт. Констанция просто написала от всей души. Это-то и делало письмо изумительным. Софья была убеждена, что никто, кроме Бейнсов, не сумел бы так написать.

Она чувствовала, что должна воспарить до высот этого письма и тоже должна показать, что и в ней течет кровь Бейнсов. И она с важностью подошла к бюро и на листке почтовой бумаги с грифом пансиона начала писать своим властным, размашистым почерком, так непохожим на почерк Констанции. Она начала чуть-чуть скованно, но уже несколькими строчками ниже ее щедрая и страстная душа вступила в свободный разговор с Констанцией. Софья просила, чтобы мистер Кричлоу от ее имени внес 20 фунтов в фонд мисс Четуинд. Она рассказала о своем пансионе и о Париже, о том, как порадовало ее письмо Констанции. Но она умолчала о Джеральде и о том, сможет ли приехать в Пять Городов. Софья окончила письмо выражениями нежности и, словно очнувшись, вернулась к пресной банальности и повседневной жизни пансиона, чувствуя, что рядом с любовью Констанции все остальное ничего не стоит.

Но Софье не хотелось и думать о том, чтобы ехать в Берсли. Никогда, никогда она туда не вернется. Если Констанция пожелает приехать к ней в Париж, Софья будет счастлива, но сама не двинется с места. Мысль о том, что в жизни предстоят какие-то изменения, внушала ей робость. Вернуться в Берсли?.. Нет, нет!

Однако в будущем пансион Френшема не мог оставаться таким, как в прошлом. Этому препятствовало здоровье Софьи. Она знала, что врач прав. Стоило ей сделать усилие, и она тут же убеждалась, насколько он прав. У нее сохранилась только сила воли — но механизм, превращающий силу воли в действие, по таинственным причинам был поврежден. Это Софья понимала, но пока не могла с этим смириться. Чтобы Софья заставила себя смириться с этим, должно было пройти время. Она становилась старой. Она не могла больше подтягивать резервы. И все же всем и каждому она твердила, что поправилась и воздерживается от обычной работы только от избытка осторожности. Действительно, лицо ее стало прежним. И пансион, как машина с хорошо притершимися частями, по-видимому, не давал никаких сбоев. Правда, великолепный повар начал поворовывать, но поскольку кухня его от этого не страдала, последствия долго оставались незамеченными. Вся прислуга и многие постояльцы знали, что Софья хворает, но не более того.

Когда Софье случалось обратить внимание на погрешность в повседневной рутине пансиона, первым ее побуждением было выяснить причину и устранить ее, вторым — ничего не трогать или прибегнуть к какому-нибудь поверхностному паллиативу. Пансион Френшема переживал упадок, незаметный, но все-таки вызвавший кое у кого неясные подозрения. Прилив, достигнув максимума, отхлынул, но еще не настолько, чтобы стал заметен отлив. Волна то и дело поднималась снова и лизала самые далекие камешки на берегу.

Софья и Констанция обменялись несколькими письмами. Софья по-прежнему отказывалась покинуть Париж. Наконец она напрямик предложила Констанции приехать. Она сделала это предложение не без опаски — ибо перспектива встречи с ее дорогой Констанцией тревожила Софью — но на меньшее она не имела права. А через несколько дней пришел ответ, где говорилось, что Констанция приехала бы в сопровождении Сирила, но ее ишиас внезапно обострился, и ей предписано лежать каждый день после обеда, чтобы дать отдых ногам. Путешествие ей не по силам. Судьба строила каверзы наперекор решению Софьи.

Теперь Софья стала подумывать о своих обязанностях по отношению к Констанции. Истина заключалась в том, что Софья искала предлог, чтобы изменить свое решение. Она боялась изменить его, но искус был велик. Ей хотелось сделать что-то, против чего она сама возражала. Так человека порой тянет прыгнуть вниз с высокого балкона. Ее влекло вперед, но в последний момент она отшатывалась. Пансион ей надоел. Ей опротивела даже роль владелицы пансиона. Дисциплина в заведении ослабла.

Софья ждала, когда же мистер Мардон вернется к своим предложениям по преобразованию пансиона в акционерное общество. Сама того не желая, она сознательно попадалась Мардону на пути, предоставляя ему возможность вернуться к старому разговору. Прежде он не оставлял ее в покое надолго. Софья не сомневалась, что во время своей последней атаки мистер Мардон окончательно уверился, что его усилия не имеют ни малейших шансов на успех, и махнул на все рукой. Достаточно было одного слова Софьи, чтобы снова его заинтересовать. Один только намек при расчете, и он кинется уговаривать. Но Софья не могла произнести ни слова.

Потом она начала открыто признаваться, что чувствует себя плохо, что пансион ей не по силам и что врач настоятельно предписывает ей отдых. Софья говорила об этом со всеми, кроме Мардона. И почему-то никто не передал Мардону ни слова. Доктор посоветовал ей больше бывать на свежем воздухе, и после обеда Софья стала выезжать с Фосетт в Булонский лес. Наступил октябрь. Но мистер Мардон словно слыхом не слыхивал об этих прогулках.

Однажды утром он встретил Софью перед домом.

— Я с сожалением узнал, что вы больны, — доверительно сказал он, когда они поговорили о здоровье Фосетт.

— Больна? — воскликнула Софья, как будто отрицая это. — Да кто вам сказал?

— Жаклин. По ее словам, вы поговариваете о том, что вам нужна полная смена обстановки. И доктор, кажется, того же мнения.

— Ах эти доктора! — пробормотала Софья, не опровергая, однако, слова Жаклин. В глазах мистера Мардона мелькнула надежда.

— Вы, конечно, понимаете, — сказал он, еще более доверительным тоном, — что, если вы надумаете, я всегда готов создать небольшой синдикат, чтобы снять этот груз, — он неопределенно махнул рукой в сторону пансиона, — с ваших плеч.

Софья решительно покачала головой, и если учесть, что она уже неделями ожидала, когда с ней заговорит мистер Мардон, это было довольно странно.

— Совсем расставаться с пансионом необязательно, — сказал Мардон. — Вы могли бы сохранить свои полномочия. Мы бы сделали вас управляющей на жалованье, и вы получали бы свою долю прибылей. — Остались бы такой же хозяйкой, как сейчас.

— Ну! — беззаботно сказала Софья. — Если расставаться с пансионом, так расставаться. Не люблю полумер.

Эти слова положили конец пансиону Френшема как частному заведению. Софья это понимала. Мистер Мардон это понимал. Сердце мистера Мардона екнуло. В своем воображении он увидел, как образуется сначала синдикат с ним во главе и как затем пансион выгодно перепродается акционерному обществу. Мистер Мардон увидел, как в одно мгновение зарабатывает — и притом для себя лично — кругленькую сумму в тысячу, а то и больше франков. Цветок — его надежда, которую он успел похоронить, — расцвел как по волшебству.

— Хорошо, — сказал Мардон. — Расставаться так расставаться. Уходите на покой — вы его заслужили, миссис Скейлз.

Она снова покачала головой.

— Подумайте, — сказал мистер Мардон.

— Я дала вам ответ много лет назад, — упрямо ответила Софья, боясь, как бы он не поймал ее на слове.

— Прошу вас, подумайте, — повторил он. — Давайте через несколько дней вернемся к этому разговору.

— Бесполезно, — ответила Софья.

В своем невыразительном костюме он качающейся походкой двинулся по улице с достоинством, подобающим Льюису Мардону, величайшему комиссионеру по продаже домов, известному не только на Елисейских полях, но и по всей Европе и Америке.

Через несколько дней он вернулся к этому разговору.

— Только по одной причине я вообще веду эту беседу, — сказала Софья. — Эта причина — состояние здоровья моей сестры.

— Вашей сестры? — воскликнул Мардон. Он не знал, что у нее есть сестра. Софья никогда не говорила о своей семье.

— Да, ее письма меня тревожат.

— Она живет в Париже?

— Нет, в Стаффордшире. Она никогда оттуда не уезжала.

И чтобы сберечь свою гордость, Софья внушила мистеру Мардону, что Констанция тяжело больна, в то время как на самом деле у Констанции был только ишиас, да и то наполовину вылеченный.

Софья уступила.

Однажды следующей весной, в послеобеденный час в дверь Констанции постучал мистер Кричлоу. Она сидела в кресле-качалке перед камином в гостиной. На Констанции был широкий передник из грубой ткани, и краем передника она вытирала намокшую шерстку молодого курчавого фокстерьера, носившего оригинальную кличку Снежок. У него действительно было белое пятно на груди. Констанция уже не раз призывала весь мир в свидетели, что больше никогда не заведет щенка, потому что, как она говорила, за щенками не уследишь, а они грызут мебельную обивку. Но последняя ее собака дожила до глубокой старости, а собаки способны и на худшие поступки, чем грызть мебель, и в силу естественной реакции на собачью старость, и к тому же в надежде возможно дольше оттянуть неизбежные печали и огорчения, которые приносит смерть любимого питомца, Констанция не устояла и взяла очаровательного десятимесячного фокстерьерчика, предложенного ей знакомой. Из-под растрепанной шерстки Снежка виднелась его чудная розовая кожа, он был упоительно мягким на ощупь, но сам себе в этот момент не нравился. Его глазки то и дело выглядывали из-под движущегося полотенца, и они были полны недовольства и тревоги.

Вытирание Снежка происходило в присутствии Эми — она внимательно следила, чтобы Снежок не вырвался и не убежал в угольный подвал. Когда постучал мистер Кричлоу, Эми открыла дверь. Как обычно, мистер Кричлоу не стал рассыпаться в любезностях. Он, казалось, не изменился. Те же седые вихры, тот же длинный белый фартук и тот же скрипучий голос, в котором, однако, слышались иногда пронзительные ноты. Он совсем не сутулился. В восковой руке мистер Кричлоу держал газету.

— Ну-с, сударыня! — сказал он.

— Все, Эми, спасибо, — спокойно произнесла Констанция. Эми неторопливо вышла.

— Моете, значит, его, а Эми бездельничает, — сказал мистер Кричлоу.

— Да, — кивнула Констанция. Снежок сердито покосился на старика.

— А читали вы в газете насчет Софьи? — спросил мистер Кричлоу, протягивая ей «Сигнал».

— Насчет Софьи? — воскликнула Констанция. — Что стряслось?

— Ничего не стряслось. Но кое-что они разузнали. Напечатано в колонке «Стаффордшир день за днем». Вот! Я вам прочту.

Из жилетного кармана он извлек деревянный футляр и водрузил на нос вторую пару очков, потом, согнув острые колени, сел на диван и прочитал: «По нашим сведениям, миссис Софья Скейлз, владелица знаменитого пансиона Френшема на улице лорда Байрона в Париже»… такого знаменитого, что у нас никто о нем не слыхивал… «намерена прибыть с визитом в свой родной город Берсли после более чем тридцатилетнего отсутствия. Миссис Скейлз родом из хорошо известной и весьма респектабельной семьи Бейнсов. Она недавно продала пансион Френшема акционерному обществу, и мы не выдадим никакой тайны, если сообщим, что при этом была заплачена сумма, выражающаяся пятизначным числом». Вот так-то! — заметил мистер Кричлоу.

— И откуда газетчики это узнали? — прошептала Констанция.

— Господь с вами, почем я знаю! — ответил мистер Кричлоу.

Мистер Кричлоу погрешил против истины. Он сам сообщил эти сведения новому редактору «Сигнала», который, приступив к своим обязанностям, сразу убедился в любви мистера Кричлоу к прессе и умело этим пользовался.

— Жаль, что это напечатано именно сегодня, — сказала Констанция.

— Отчего же?

— Ах, не знаю, только жаль.

— Ну-с, сударыня, я двинусь дальше, — сказал мистер Кричлоу, собираясь уйти.

Не взяв газеты, он со старческой осторожностью сошел по лестнице. Интересно, что сам он не проявил любопытства насчет деталей ожидаемого приезда.

Констанция сняла фартук, завернула в него Снежка и положила собаку на уголок дивана. Потом она дала Эми пенни и спешно отправила ее за расписанием.

— Я думала, вы поедете на трамвае в Найп, — заметила Эми.

— Я решила ехать поездом, — ответила Констанция с холодной неприступностью, как будто ей предстояло решать судьбы народов. Она терпеть не могла, когда Эми, которая, к несчастью, все больше утрачивала великий дар послушания, отпускала подобные замечания.

Когда, тяжело дыша, Эми вернулась, она застала хозяйку в спальной, где та вынимала комки мятой бумаги из рукавов своей воскресной накидки. Эту накидку Констанция почти никогда не носила. Теоретически ее следовало надевать в церковь, если воскресенье выдавалось дождливое, практически же она висела в шкафу, потому что по воскресеньям вот уже которую неделю стояла прекрасная погода. Констанция недолюбливала эту накидку. Но не ехать же ей в Найп встречать Софью в накидке, которую она носит каждый день! Однако и лучшая ее парадная накидка не годилась для такого путешествия. Появиться перед Софьей сразу в лучшей накидке — это была бы печальная тактическая ошибка! Это бы не только привело к тому, что в воскресенье Констанция была бы одета хуже, но и означало бы, что она боится Софьи. Констанция и правда побаивалась Софьи, за тридцать лет Софья могла стать кем угодно, а Констанция осталась та же. Париж город не маленький, да и находится невесть где. От одной этой акционерной компании страх так и разбирает. Только подумать, что Софья собственными руками создала что-то такое, чем заинтересовалось и что приобрело акционерное общество. Да, Констанция побаивалась, но не собиралась обнаружить свой страх, надев не ту накидку. В конце концов она старшая. И есть же у нее гордость — и немалая, — спрятанная в тайниках сердца, таящаяся под ее добродушной, мягкой внешностью. Поэтому она выбрала воскресную накидку, в рукава которой, поскольку надевали ее редко, была напихана бумага, чтобы рукава не теряли формы и не «висели». Комки бумаги были раскиданы по постели.

— Есть поезд без четверти три. Приходит в Найп в десять минут четвертого, — услужливо сказала Эми. — Но если он опоздает, пусть даже на три минуты, а лондонский поезд придет вовремя, вы можете разминуться. Так что уж лучше ехать в два пятнадцать, вернее будет.

— Дай-ка я взгляну, — твердо сказала Констанция. — Пожалуйста, сложи бумагу в шкаф.

Она бы не послушалась Эми, но совет был здравый, и ей пришлось согласиться.

— Если, конечно, вы не поедете на трамвае, — сказала Эми. — Тогда можно и попозже выехать.

Но Констанция не хотела ехать на трамвае. Там она наверняка встретит знакомых, которые читали «Сигнал», и начнутся пустопорожние расспросы: «Едете в Найп встречать сестрицу?» И на этом утомительный разговор не кончится. А в поезде она сама выберет себе купе, и риск столкнуться с болтунами будет куда меньше.

Нельзя было терять ни минуты. И волнение, которое под маской спокойствия росло в этом доме с каждым днем, без всякого стеснения появилось на свет божий. Эми помогла хозяйке принарядиться, насколько это возможно, если не надевать лучшее платье, парадную накидку и чепец. Констанция откровенно обсуждала с Эми все детали. На время барьер между классами был убран. Много лет прошло с тех пор, когда Констанция в последний раз прихорашивалась с таким азартом. Она вспомнила те дни, когда, в полном параде перед уходом в церковь, она сбегала в воскресное утро вниз по лестнице и, красуясь на пороге гостиной, спрашивала Сэмюела: «Ну как?» Да, было время — она сбегала вниз по лестнице, как девчонка, а казалась себе тогда такой уравновешенной и зрелой женщиной! Констанция вздохнула, наполовину от острого сожаления, наполовину — от иронической нежности к той бойкой Констанции, которой не было еще тридцати. В свои пятьдесят с лишним лет она считала себя старухой. И была старухой. И у Эми появились ужимки старой девы. Поэтому и волнение в доме было «старушечьим» волнением и, подобно стремлению Констанции принарядиться, имело свою смешную сторону, которая была одновременно и трагической и заставила бы тупицу хихикать, истеричку — проливать слезы, а умного человека — с горечью думать о вечном земном обновлении.

К половине второго Констанция была одета — осталось только натянуть перчатки. Она еще раз посмотрела на часы, чтобы убедиться, что может спокойно обойти дом, не боясь опоздать на поезд. Она поднялась в спальную на третьем этаже, где когда-то спали они с Софьей и которую она со всем тщанием приготовила для сестры. Комнату проветривали целыми днями, ибо, кроме священника, приезжавшего на заседания Уэслианской методистской конференции в Берсли, никто в ней не жил с тех пор, когда время от времени у них в доме оставалась переночевать Мария Инсал. Сирил, когда приезжал, останавливался в своей старой комнате. У Констанции был большой запас солидной и прочной мебели, и в комнате, предназначенной для Софьи, солнечные зайчики скользили по полированному красному дереву. Кроме того, в комнате стоял запах мебельного лака — запах, которым хозяйка может только гордиться. Наконец, спальная была оклеена новыми небесно-голубыми обоями с новомодным «художественным» орнаментом. Это была комната в стиле Бейнсов. И Констанцию не волновало, откуда приезжает Софья, к чему привыкла Софья, в какую акционерную компанию превратилась Софья — с комнатой все было в порядке! Лучше не придумаешь! Довольно одного взгляда на салфеточки с вышивкой — хотя бы на те, что лежат на умывальнике, а на них — белый с золотом кувшин и прочие принадлежности. Конечно, класть такие салфеточки на умывальник, где их можно забрызгать, — безумие, но безумие возвышенное. Софья, если захочет, сама их уберет. Констанция гордилась своим домом: раньше эта гордость дремала, теперь — прорвалась наружу.

Огонь в камине освещал верхнюю гостиную, воистину великолепное помещение, музей, в котором были выставлены ценности, собиравшиеся Бейнсами и Мэддеками с 1840 года и лежавшие вперемешку с новомодными скатертями и салфетками. Во всем Берсли немного нашлось бы гостиных, способных выдержать сравнение с этой. Констанции это было известно. Такую гостиную никому показать не стыдно.

Она на минуту зашла к себе в спальную, где Эми терпеливо подбирала с кровати комки бумаги.

— Ты все поняла насчет чая? — спросила Констанция.

— О да, мэм, — ответила Эми, словно говоря: «Сколько еще раз вы будете меня об этом спрашивать?» — Вы едете, мэм?

— Да, — сказала Констанция. — Пойдем, закроешь за мной дверь.

Вдвоем они сошли вниз. В нижней гостиной чайный стол был покрыт белой скатертью. Лучшей камчатной скатерти нельзя было ни соткать, ни купить. Ее приобрели пятнадцать лет назад, но еще ни разу не извлекали на свет. Констанция ни за что не щегольнула бы этой скатертью в первый же день, если бы у нее не было еще двух столь же великолепных в запасе. На фисгармонии выстроились вазочки с вареньем, печенья, пирог со свининой, какой пекут только в Берсли, и блюдо с малосольной семгой. Там же лежало все необходимое из столового серебра. Все было на месте. Эми все сделала как следует. А на каминной полке стояла ваза с крокусами. Ее «сад», как она его называла, — Сэмюелу еще казалось, что этот «сад» обличает в ней необыкновенную женственность! Уже давно она не устраивала «сада» на каминной полке. Хронический ишиас и сердцебиение заставили ее утратить всякий интерес к садоводству. Часто, когда Констанция заканчивала сложные манипуляции, благодаря которым содержалась в порядке ее мебель и все прочее, у нее оставались силы, только чтобы «отдохнуть». Она была довольно хрупкой, полной, невысокой женщиной, легко утомлялась, быстро выбивалась из сил. Подготовка к приезду Софьи представлялась ей воистину титанической работой. Однако она с этим хорошо справилась. Чувствует она себя прекрасно, только немного устала и сильнее, чем следует, разволновалась, пока напоследок осматривала дом.

— Прошу тебя, убери ты этот передник! — сказала она Эми, показав на передник грубой ткани, брошенный на диване. — Кстати, где Снежок?

— Снежок, мэм? — воскликнула Эми.

У обеих женщин екнуло сердце. Эми инстинктивно выглянула в окно. Ну, конечно, опять он в сточной канаве — исследует отбросы Кинг-стрит. Очевидно, он выскользнул на улицу, когда Эми принесла домой расписание. На лице служанки появилось виноватое выражение.

— Ты меня удивляешь, Эми! — трагическим тоном сказала Констанция. — Она открыла дверь.

— В жизни такой собаки не видела! — бормотала Эми.

— Снежок! — позвала фокстерьера хозяйка. — Быстро ко мне! Слышишь?

Снежок резко повернулся и, не шевелясь, уставился на Констанцию. Потом, тряхнув головой, он припустил к углу Площади и там снова застыл. Эми отправилась его ловить. Прошла вечность, прежде чем она принесла назад повизгивающего песика. Вид фокстерьера оскорблял и обоняние, и зрение. Ему удалось полностью избавиться от ненавистного запаха мыла. Констанция чуть не плакала. Ей казалось, что все у нее сегодня идет шиворот-навыворот. А у Снежка был такой невинный, доверчивый вид. Как объяснить ему, что приезжает тетушка Софья. Он готов всю семью Бейнсов продать в рабство ради десяти ярдов сточной канавы.

— Тебе придется вымыть его на кухне — это единственный выход, — сдерживаясь, сказала Констанция. — Сейчас надень этот передник, но не забудь сменить его, когда будешь открывать нам дверь. Когда вытрешь Снежка, лучше всего запри его в спальной мистера Сирила.

И обремененная заботами Констанция удалилась, сжимая в руках сумочку и зонтик, разглаживая перчатки и то и дело окидывая взглядом свою накидку.

— Кто же такой дорогой ходит на станцию! — сказала Эми, увидев, что Констанция, вместо того чтобы свернуть на Веджвуд-стрит, пошла вниз по Кинг-стрит. И Эми дала хорошего шлепка Снежку, чтобы показать ему, что теперь они остались дома одни.

Констанция выбрала обходную дорогу, чтобы знакомым при встрече с ней не сразу пришло в голову, что она идет на станцию. Ее чувства, связанные с приездом Софьи и с отношением города к этому событию, были очень сложными.

Ей пришлось поторапливаться. А ведь сегодня утром она встала, тщательно разработав план, как избежать спешки. Торопиться она не любила — ведь от этого одно беспокойство.

Лондонский экспресс опаздывал, поэтому три четверти часа Констанция провела в Найпе на платформе, как всегда окаменевшей в ожидании поезда дальнего следования. Наконец раздались возгласы носильщиков: «Поезд на Маклсфилд — Стокпорт — Манчестер», из-за поворота выскользнул громадный локомотив, рядом с которым вагоны казались игрушечными, и Констанцию забил озноб. Тишина на платформе сменилась mêlée[55]. Маленькая Констанция очутилась на краю работающей локтями толпы, которая, понятное дело, пыталась преодолеть преграду из дверей и окон, откуда, как из бойниц, выглядывали защитники поезда. Казалось, что на платформе никогда не установится порядок. И Констанция не очень надеялась заметить в этом столпотворении неизвестно как выглядящую Софью. Констанция пришла в крайнее волнение. Все мышцы ее лица напряглись, а взгляд беспокойно перебегал с одного конца поезда на другой.

Затем она увидела необычную собаку. Другие тоже обратили на нее внимание. Собака была шоколадного цвета, голова и плечи ее поросли густой шерстью, завивавшейся тысячью косичек вроде тех, что бывают на швабрах, которыми в наше время торгуют в москательных лавках. Шерсть едва доходила до середины собачьего туловища, а все остальное было голое и гладкое как мрамор. На жителей Пяти Городов собака производила такое впечатление, как будто забыла надеть важнейший предмет туалета и тем самым нарушала все приличия. Пучки шерсти, которые были оставлены на кончике хвоста и украшали колени, только усиливали непристойность зрелища. Венцом непотребства была розовая ленточка на шее. Собака была точь-в-точь как принаряженная девица легкого поведения. От шеи собаки туго натянутая цепочка уходила куда-то в середину толпы, суетившейся вокруг чемоданов, и, проследив за цепочкой глазами, Констанция увидела высокую представительную даму в пальто и довольно броской шляпке. Красивая аристократка, подумала Констанция, глядя на нее издалека. Потом в голове у нее мелькнула неожиданная мысль: «Это Софья!» Да, конечно она… Нет, не она… Конечно, она! Дама выбралась из толпы. Увидела Констанцию. Они обе поколебались, а потом нерешительно двинулись друг другу навстречу.

— Я бы где угодно тебя узнала, — сказала Софья, не проявляя ни малейшего волнения, и приподняла вуаль, чтобы поцеловать Констанцию.

Констанция поняла, что и ей следует вести себя с тем же восхитительным спокойствием; так она и поступила. Это было бейнсовское спокойствие. Однако она заметила, что губы ее сестры дрожат. И это было приятно Констанции — значит, не она одна такая дурочка. В очертаниях рта Софьи тоже было что-то странное. Должно быть, это результат приступа, о котором Софья ей писала.

— Сирил тебя встречал? — спросила, не зная с чего начать, Констанция.

— О да! — обрадованно ответила Софья. — Я была у него в мастерской, и он проводил меня на станции в Юстоне. Он очень милый мальчик. Я от него в восхищении.

С той же интонацией Софья говорила «Я от него в восхищении», когда ей было пятнадцать лет. Ее тон и властная манера держаться вернули Констанцию в шестидесятые годы. «Она ни капельки не изменилась, — обрадовалась Констанция. — Не изменилась, несмотря ни на что». Но за этой мыслью стояла другая, более общая. «Несмотря ни на что, Бейнсы не меняются». И верно, Софья, какой ее помнила Констанция, не изменилась. Никакие превратности судьбы не властны над сильными личностями. Открыв для себя прежнюю Софью, которая предстала перед ней, когда произнесла похвалу Сирилу, Констанция приободрилась и повеселела.

— Это Фосетт, — сказала Софья, потянув поводок.

На это Констанция не знала, что ответить. Разумеется, Софья не ведала, что творила, когда везла такую собаку в Пять Городов, где люди так придирчивы.

— Фосетт! — ласково повторила Констанция кличку и слегка наклонилась к собачонке. В конце концов собака не виновата. Софья к тому же упоминала Фосетт в своих письмах, хотя и не подготовила Констанцию к тому, что ей предстоит увидеть.

Все это не заняло и минуты. Появился носильщик с двумя чемоданами Софьи. Как заметила Констанция, это были на редкость «добротные» чемоданы, да и одета Софья была хоть и «не без претензии», но зато на редкость «добротно». Затем их отвлекла покупка билета до Берсли, и скоро первое потрясение от встречи улетучилось.

В купе второго класса окружной дороги у Констанции, сидевшей напротив Софьи с ее собачонкой, было время как следует рассмотреть сестру. Констанция пришла к выводу, что, хотя Софья была худощава, не сутулилась и лицо ее под шляпкой сохранило форму продолговатого овала, выглядела она не моложе своих лет. Констанция увидела, что Софье пришлось несладко — жизненный опыт безжалостно отпечатался на ее лице. На расстоянии Софья могла показаться тридцатилетней женщиной, даже девушкой, но в тесном железнодорожном купе видно было, что ее состарили страдания. Однако ясно было, что дух ее не сломлен. Послушать только, как Софья заявила засомневавшемуся носильщику, что непременно возьмет Фосетт с собою в купе! Посмотреть только, как она захлопнула дверь купе, не желая допускать сюда посторонних! Она привыкла командовать. В то же время с ее лица почти не сходила улыбка, словно она поклялась сама себе: «Я и умру, улыбаясь». Констанция жалела Софью. Признавая первенство Софьи в опыте, очаровании, знании света и силе личности, Констанция все же с чувством спокойного, глубинного превосходства жалела Софью.

— Вообрази, — сказала Софья, рассеянно поглаживая Фосетт. — В Юстоне, пока Сирил брал мне билет, ко мне подошел какой-то человек и говорит: «А, мисс Бейнс, я вас лет тридцать не видал, но я знаю — вы мисс Бейнс или бывшая мисс… и все такая же красотка». Сказал и ушел. Должно быть, это был Холл, бакалейщик.

— Какой он? С длинной белой бородой?

— Да.

— Тогда, значит, мистер Холл. Он дважды был мэром. Он у нас олдермен.

— Правда? — сказала Софья. — Ну, разве не удивительно?

— Бог с тобой! — воскликнула Констанция. — Что же тут удивительного? Время-то как летит!

Разговор прервался и все не возобновлялся. Казалось бы, двум женщинам, которые относятся друг к другу с любовью и интересом, которые не виделись больше тридцати лет и которым не терпится поговорить по душам, ничего не стоит поддержать разговор, но эти двое почему-то молчали. Констанция поняла, что и Софью охватила скованность.

— Не может этого быть! — внезапно воскликнула Софья. Она посмотрела в окно и увидела у самого полотна железной дороги, между мануфактурами, складами и рекламой мыла двух пасущихся верблюдов и слона.

— А! — сказала Констанция. — Это цирк Барнума^{96}. У них тут так называемая главная база, здесь же самая середина Англии.

Констанция произнесла эти слова с гордостью, ведь, в конце концов, двух середин не бывает. У нее так и вертелось на языке ядовитое замечание, что Фосетт могла бы составить этим верблюдам компанию, но Констанция сдержалась. Софье пришла в голову превосходная мысль отмечать все новые для нее постройки и все сооружения, которые она помнила. Удивительно, насколько мало все изменилось.

— Все тот же дым! — сказала Софья.

— Все тот же, — согласилась Констанция.

— Даже сильнее прежнего, — заметила Софья.

— Ты думаешь? — слегка обиделась Констанция. — Тут кое-что делают, чтобы не так загрязнять воздух.

— Я, должно быть, уже не помню, какой здесь стоял дым, — сказала Софья. — Наверно, в этом все дело. Я и думать забыла…

— Конечно, — сказала Констанция и решительно признала. — Да, дым столбом. Ты не можешь себе представить, какая от него грязь, особенно на занавесках.

Когда поезд, пыхтя, прошел под виадуком Трафальгарской дороги, Констанция показала Софье на строящуюся там новую станцию «Трафальгарская дорога».

— Правда, до чего странно? — спросила Констанция, привыкшая к неизменному перечню станций на окружной дороге — Тернхилл, Берсли, Бликридж, Хенбридж, Колдон, Найп, Трент-Вейл и Лонгшо. Название «Трафальгарская дорога», затесавшееся между Бликриджем и Хенбриджем, казалось ей чересчур необычным.

— Да, пожалуй, — согласилась Софья.

— Тебе-то это не так удивительно, — обескураженно сказала Констанция. Она скромно обратила внимание Софьи на красоты Берсли-парка, когда поезд, подъезжая к Берсли, замедлил ход. Софья посмотрела в окно и едва узнала те холмы, по которым когда-то гуляла с Джеральдом Скейлзом.

На станции в Берсли никто к ним не подошел, и они доехали до Площади в кебе. У окна ждала Эми. Она держала на руках Снежка, приведенного в состояние образцовой опрятности и способного соперничать чистотой с передником служанки.

— Здравствуйте, мэм, — церемонно сказала Эми, обращаясь к Софье, когда та поднялась на крыльцо.

— Здравствуй, Эми, — ответила Софья.

Она польстила Эми, показав таким образом, что знает ее по имени, но если случалось когда-нибудь, чтобы служанку ставили на место одним тоном, то Эми была поставлена на место при первой же встрече. Констанция затрепетала от холодной и надменной вежливости Софьи. Конечно, Софья не привыкла, чтобы слуги первыми с нею заговаривали. Но Эми не обычная служанка. Эми много старше, чем обычно бывает прислуга, и она приобрела некоторую моральную власть над Констанцией, хотя Констанция никогда бы в этом не призналась. Отсюда и тревога Констанции. Однако ничего не произошло. Эми, по-видимому, не заметила, что ее осадили.

— Возьми Снежка и отнеси его в комнату мистера Сирила, — пробормотала Констанция, словно говоря: «Разве я не велела тебе давным-давно это сделать?» По правде сказать, Констанция опасалась за жизнь Снежка.

— Ну, Фосетт! — любезно обратилась она к прибывшей в гости собаке. — Фосетт тут же начала принюхиваться.

Толстый краснощекий извозчик выносил чемоданы на тротуар, а Эми была наверху. На минуту сестры остались в нижней гостиной одни.

— Вот я и приехала! — сказала высокая и величавая пятидесятилетняя женщина. И губы ее снова задрожали, когда она оглядела комнату, которая показалась такой тесной.

— Да, вот ты и приехала! — кивнула Констанция. Она прикусила губу и, благоразумно стремясь избежать слез, поспешила к извозчику. Мимолетное мгновенное чувство — как клочок пены в безбрежном и спокойном море!

Извозчик с чемоданами протопал наверх, спустился вниз, поблагодарил высокомерную Софью за щедрость, и наступила тишина. Эми уже заваривала на кухне чай. Перед камином сверкал приготовленный к трапезе стол.

— Ну, а как быть с Фосетт? — выразила Констанция свое растущее беспокойство.

— Фосетт будет при мне, — твердо ответила Софья.

Они поднялись в спальную, приготовленную для Софьи и вызвавшую у нее восторг своей нарядностью. Софья подбежала к окну и посмотрела на Площадь.

— Разжечь камин? — вскользь спросила Констанция. Ибо на Площади считалось абсурдом разжигать камин в спальной, если обитатель ее здоров.

— Нет-нет! — ответила Софья, но по ее тону ясно было, что она не считает этот вопрос совершенно нелепым.

— Ты уверена? — спросила Констанция.

— Конечно, большое спасибо, — ответила Софья.

— Ну, я пока пойду. Думаю, чай будет скоро готов.

Констанция спустилась на кухню.

— Эми, — сказала она, — как только приготовишь чай, разожги камин в комнате миссис Скейлз.

— В верхней спальной, мэм?

— Да.

Констанция поднялась к себе и закрыла дверь. Ей нужно было хоть на минутку остаться одной после этого ужасного дня. С облегчением вздохнув, Констанция сняла накидку. Она подумала: «Так или иначе, а мы встретились, и она здесь. Она очень мила. Ни чуточки не изменилась», — и добавила: «Только подумать, что она здесь! Действительно здесь». В простоте своей Констанция и не задумывалась о том, что думает на ее счет сестра.

Софья спустилась вниз первой и, когда пришла Констанция, рассматривала пустую стену рядом с дверью, ведущей на кухонную лестницу.

— Здесь и пришлось заложить проем? — спросила Софья.

— Да, — ответила Констанция, — здесь.

— Такое ощущение, наверно, бывает у людей, когда чешется ампутированная нога! — сказала Софья.

— Ах, Софья!

Хотя Софья очень хвалила чай, сестры ели мало. Констанция обнаружила, что Софья, как и она сама, очень осторожна в еде. Софья попробовала каждое блюдо, но только попробовала, поклевала как птичка. Они съели десятую долю всего, что было наготовлено к чаю. Они не смели давать волю своим прихотям. Они только любовались едой.

После чая они поднялись в верхнюю гостиную, и в коридоре были приятно удивлены, когда увидели, что их собаки играют как старые друзья. Благодаря неисправимой беззаботности Эми, Снежок обнаружил Фосетт и первым делом тщательно ее обнюхал. Фосетт, видимо, пребывала в доброжелательном расположении духа и была не прочь развлечься. Долгое время сестры сидели в гостиной при зажженном камине и болтали под приятный аккомпанемент счастливого тявкания собак, игравших в темном коридоре. Собаки спасали положение, ибо требовали постоянного внимания. Когда собаки задремали, сестры начали рассматривать фотографические альбомы, которых у Констанции было несколько штук, в плюшевых и сафьяновых переплетах. Что еще так обостряет память, возвращает прошлое, пробуждает мертвых, молодит старых, вызывает улыбки и вздохи, как фотографии, собиравшиеся на протяжении целой жизни! У Констанции был целый зверинец забытых кузенов, их жен и детей, а также соседей; у нее были снимки Сирила в разном возрасте и блеклые дагерротипы родителей, дедушек и бабушек. Самой неожиданной была фотография, на которой Сэмюел Пови был запечатлен грудным младенцем. При виде ее Софья чуть не прыснула. Но когда Констанция сказала: «Правда, забавно?» — Софья все-таки позволила себе засмеяться. А вот на фотографии, сделанной за год до смерти, Сэмюел производил выгодное впечатление. Софья с уважением смотрела на снимок. Перед ней был портрет честного человека.

— Ты давно овдовела? — тихо спросила Констанция, глядя поверх очков на сидевшую выпрямившись Софью и придерживая рукой лист альбома.

Софья явственно покраснела.

— Я не знаю, вдова ли я, — бестрепетно сказала она. — Мой муж бросил меня в 70-м году, и с тех пор я ни разу его не видела.

— Ах, милая моя! — воскликнула Констанция, перепуганная и словно оглушенная страшным раскатом грома. — А я думала, ты вдова. По словам мистера Пил-Суиннертона, ему точно сказали, что ты вдова. Вот почему я…

Констанция замолчала. На лице ее было написано огорчение.

— Конечно, там я всегда говорила, что я вдова, — объяснила Софья.

— Ну да, — быстро кивнула Констанция. — Конечно…

— Может быть, я и вдова, — сказала Софья.

Констанция ничего не ответила. Это был настоящий удар. Ведь Берсли — такой город… Джеральд Скейлз, конечно, негодяй. Это — вне сомнения!

Когда вслед за тем Эми открыла дверь в гостиную (предварительно постучав, ибо в этом доме не поощрялось, когда слуги входили без предупреждения), она увидела, что сестры сидят совсем рядом за овальным столом орехового дерева — миссис Скейлз, выпрямившись, глядела в огонь, а миссис Пови склонилась над фотографическим альбомом. Обе они показались Эми постаревшими и встревоженными. Волосы у миссис Пови были совсем седыми, а у миссис Скейлз были почти такими же черными, как у самой Эми. Услышав стук, миссис Скейлз вздрогнула и обернулась.

— Пришли мистер и миссис Кричлоу, мэм, — сообщила Эми.

Сестры, наморщив лоб, переглянулись. Миссис Пови ответила Эми таким тоном, словно визиты в половине девятого вечера — у нее в доме обычное событие. Тем не менее она задрожала при мысли, каких ужасных вещей может наговорить мистер Кричлоу Софье после ее тридцатилетней отлучки. Визит был незаурядным и мог плохо кончиться.

— Попроси их подняться, — спокойно сказала Констанция.

Но Эми выжала из этой встречи все, что можно.

— Они уже здесь, — ответила она и немедленно вывела гостей из темного коридора. Счастье, что сестры не сказали ничего такого, чего не следовало слышать Кричлоу.

Затем Мария Кричлоу с жеманной улыбкой поздоровалась с Софьей. Миссис Кричлоу была очень взволнована — у нее были слабые нервы. С ужимками, чуть ли не подпрыгивая, она издавала ртом такие звуки, словно смотрела на человека, жующего кислое яблоко. Ей хотелось продемонстрировать Софье, в кого она превратилась из молоденькой робкой ученицы. И правда, после замужества она изменилась. Заправляя делами других людей, она не испытывала необходимости стелиться перед клиентами, но, сама став хозяйкой, она из стремления к преуспеянию утратила былую безликую и механическую исполнительность. А жаль. В ее упорной замкнутости было своеобразное чувство собственного достоинства, но теперь в роли общительной дамы она была просто смешна. Светская живость жестоко подчеркивала ее ужасающую вульгарность и физическую непривлекательность. И хотя Софья обошлась с миссис Кричлоу без холодка, обращение Софьи показывало, что она не желает, чтобы ее разглядывали как какую-то диковину.

Мистер Кричлоу неторопливо вошел в комнату.

— Вы, как и раньше, высоко держите голову, — сказал он, внимательно разглядывая Софью.

Потом неспешно протянул для рукопожатия свою длинную тонкую руку.

— Что ж, очень рад вас видеть.

Все, как громом, были поражены таким выражением радости. От мистера Кричлоу еще никогда не слыхали, что он кого-то рад видеть.

— Да, — прощебетала Мария. — Мистер Кричлоу обязательно хотел сегодня зайти. Именно сегодня.

— Вы не предупредили меня днем, — сказала Констанция, — что собираетесь составить нам компанию.

Мистер Кричлоу покосился на Констанцию.

— Да, — проскрипел он. — Днем я еще сам не решил.

Выражение его лица польстило Софье. Очевидно, для него эта пожившая, печальная пятидесятилетняя женщина оставалась юной девушкой. В присутствии этого глубокого старика она и чувствовала себя юной девушкой и вспомнила, как когда-то в юности ненавидела его. Отвергнув помощь жены, мистер Кричлоу поставил кресло перед камином и не торопясь уселся в него. Конечно, здесь, в гостиной, он выглядел намного старше, чем за прилавком. Констанция обратила на это внимание еще днем. Из камина выкатился раскаленный уголек. Мистер Кричлоу нагнулся, смочил пальцы слюной, поднял уголек и бросил его обратно.

— Ну, — сказала Софья, — я бы так не сумела.

— Никто лучше мистера Кричлоу не умеет поднимать горячие уголья, — захихикала Мария.

Мистер Кричлоу не соизволил ответить.

— Когда вы выехали из Парижа? — спросил он Софью, откидываясь в кресле и кладя руки на подлокотники.

— Вчера утром, — ответила Софья.

— И чем же вы занимались со вчерашнего утра?

— Я остановилась на ночь в Лондоне, — сказала Софья.

— А, вон оно что, в Лондоне!

— Да. Мы провели вечер с Сирилом.

— А, с Сирилом! Что вы думаете о Сириле, Софья?

— Я горжусь тем, что у меня такой племянник, — сказала Софья.

— А, гордитесь? — произнес старик с явной иронией.

— Да, горжусь, — резко ответила Софья. — И не потерплю никаких замечаний на его счет.

Она принялась с жаром восхвалять Сирила, что очень растрогало Констанцию. Констанция была довольна, даже счастлива. И все же где-то в глубине ее души гнездилось неприятное чувство, что Сирил, которому пришлась по душе его блестящая тетушка, попытался очаровать ее, как никогда или почти никогда не пытался очаровать собственную мать. Сирил и Софья ослепили и покорили друг друга, они люди одинакового склада, а ей, Констанции, существу заурядному, блистать не дано.

Она позвонила и, когда явилась Эми, распорядилась насчет еды — пирожков с яблоками, кофе и горячего молока, и Софья тоже шепотом обратилась к Эми с просьбой касательно Фосетт.

— Хорошо, миссис Скейлз, — с готовностью и почтительно ответила Эми.

Миссис Кричлоу, сидя в низком кресле у занавешенного окна, чему-то улыбалась. Констанция зажгла еще один рожок на люстре. Сделав это, она тихонько вздохнула — то был вздох облегчения. Мистер Кричлоу ведет себя как подобает. Теперь, когда они с Софьей встретились, худшее позади. Если бы Констанция заранее знала, что он придет, ее бы терзали дурные предчувствия, но теперь, когда он действительно явился, она рада его приходу.

Беззвучно отпив немного горячего молока, мистер Кричлоу вытащил толстую кипу белых и голубых бумаг из раздувшегося кармана своего пиджака.

— А теперь, Мария Кричлоу, — сказал он, слегка повернувшись в своем кресле, — тебе пора домой.

Мария Кричлоу как раз надкусила ломтик орехового торта, а в правой руке, изборожденной темными полосками, держала чашку кофе.

— Но мистер Кричлоу… — запротестовала Констанция.

— У меня к Софье дело, и я должен с ним покончить. Я должен дать ей отчет в том, как распоряжался ее наследством по завещанию отца, по завещанию матери и по завещанию тетки, и полагаю, что никого, кроме меня и Софьи, это не касается. Так что, — поглядел он на жену, — марш отсюда!

Мария встала, жеманясь и желая скрыть неловкость.

— Неужели вам охота вникать во все это прямо сегодня? — сказала Софья.

Она говорила мягко, ибо уже ясно поняла, что с мистером Кричлоу следует обращаться тактично, как того требуют капризы и упрямство преклонного возраста.

— Это вполне может подождать день-другой. Я никуда не спешу.

— Достаточно я ждал! — энергично возразил он.

Наступило молчание. Мария Кричлоу собиралась домой.

— А насчет того, что вы не спешите, Софья, — продолжал старик, — так никто и не говорит, что вы спешите.

Софья еле сдержалась. Она неуверенно поглядела на Констанцию.

— Мы с миссис Кричлоу спустимся пока в нижнюю гостиную, — быстро вставила Констанция. — Там еще не догорел огонь в камине.

— Ну нет, об этом и речи быть не может!

— Но отчего же нет, миссис Кричлоу? — настаивала Констанция весело, но твердо.

Она полагала, что в ее доме Софья должна располагать всей той же свободой и удобствами, которые имела у себя. Если нужно предоставить помещение Софье и ее доверенному лицу для деловой беседы, гордость требует от Констанции найти такую комнату. К тому же Констанция рада была увести Марию подальше с глаз Софьи. Сама-то она притерпелась к Марии, для нее это роли не играет, но ей было бы не по душе, если бы из-за нелепых повадок Марии сестре пришлось бы сидеть на иголках. Поэтому эти двое ушли, а старый Кричлоу начал разворачивать бумаги, которые приводил в порядок уже несколько недель.

В гостиной внизу огонь почти догорел, и Констанцию не только изводила своей пустой назойливостью миссис Кричлоу, но и мучил холод, который был ей противопоказан при ее ишиасе. Она задумалась над тем, не придется ли Софье признаться мистеру Кричлоу, что она сама толком не знает, вдова она или нет. Констанция подумала, что надо бы предпринять шаги, чтобы выяснить через семейство Биркиншо, известно ли что-либо о Джеральде Скейлзе. Но даже этот путь усеян опасностями. Положим, он еще жив, этот редкостный негодяй (а только таким могла считать его Констанция), и положим, он будет досаждать Софье — что за картина! Какой позор на весь город! Такие пугающие мысли непрерывно возникали в голове у Констанции, склонившейся перед камином и желавшей одного — дожить до конца глупейшей беседы с Марией Кричлоу.

Эми, отправляясь спать, прошла через комнату. Подняться наверх, минуя маленькую гостиную, было невозможно.

— Ты ложишься спать, Эми?

— Да, мэм.

— Где Фосетт?

— В кухне, мэм, — словно оправдываясь, ответила Эми. — Миссис Скейлз сказала, что Фосетт может спать на кухне со Снежком, они ведь так подружились. Я открыла нижний ящик — там Фосетт и улеглась.

— Миссис Скейлз привезла с собой собаку? — воскликнула Мария.

— Да, мэм, — опередив Констанцию, сухо ответила Эми. — И за этим «да» стояло очень многое.

— У вас в семье все такие собачники, — сказала Мария. — А что это за собака?

— Ну, — сказала Констанция, — не знаю точно, как называется эта порода. Собака французская. Словом, французской породы.

Эми не спешила уходить.

— Спокойной ночи, Эми, спасибо тебе.

Закрыв дверь, служанка стала подниматься по ступенькам.

— Ну и ну! — пробормотала Мария. — Вот уж не подумала бы!

Уже пробило десять, когда звуки на втором этаже показали, что первая беседа между доверенным лицом и его подопечной завершилась.

— Я пойду, открою нашу боковую дверь, — сказала Мария. — Передайте мой поклон миссис Скейлз.

Мария не была уверена, действительно ли Чарлз Кричлоу хотел, чтобы она вернулась домой, или удовлетворился ее отсутствием в гостиной. Поэтому она ушла. Кричлоу мучительно долго, в полном молчании спускался по лестнице, потом, не обращая внимания на Констанцию, прошел через гостиную в сопровождении Софьи и удалился.

Констанция закрыла и заперла входную дверь, и сестры переглянулись. Софья легко улыбнулась. Сестрам казалось, что они лучше понимают друг друга без слов. Взглядом они передали друг другу свои впечатления от Чарлза Кричлоу и Марии и поняли, что впечатления эти совпадают. Констанция ни словом не обмолвилась о беседе Софьи с Кричлоу. Промолчала и Софья. Сейчас, в первый день встречи, они лишь изредка достигали близости.

— Не пора ли лечь? — спросила Софья.

— Ты устала, — сказала Констанция.

Софья подошла к лестнице, слабо освещенной рожком из коридора, прежде чем Констанция, проверив задвижки на окнах, выключила газ в гостиной. По лестнице они поднимались вдвоем.

— Я хочу проверить, все ли в порядке у тебя в комнате, — сказала Констанция.

— Зачем? — спросила Софья, улыбаясь.

Оставшиеся ступеньки они преодолели медленнее.

Констанция запыхалась.

— Ах, камин разожжен! Как это мило! — воскликнула Софья. — Ну зачем такие хлопоты? Я же сказала — не надо.

— Какие же хлопоты! — ответила Констанция, зажигая газ.

По ее тону можно было подумать, что затопить камин в спальной — самое обычное дело в Берсли.

— Ну, дорогая, надеюсь, тебе будет удобно, — сказала Констанция.

— Конечно. Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи.

Сестры снова обменялись робкими и нежными взглядами. Они не поцеловались. Обе подумали: «Не станем же мы целоваться каждый вечер». Но в их тоне звучало спокойное, сдержанное чувство, взаимное доверие и уважение, даже нежность.

Полчаса спустя до ушей Констанции донесся страшный гам. Она как раз ложилась в постель. В тревоге она внимательно прислушалась. Не было сомнения: собаки подрались, и притом насмерть. Она представила себе поле битвы — кухню и поверженного Снежка. Открыв дверь, она вышла в коридор.

— Констанция! — раздался шепот у нее над головой. Она подскочила.

— Это ты?

— Я.

— Нечего тебе ходить к этим собакам. Они сейчас перестанут. Фосетт не кусается. Извини, что она подняла такой шум.

Констанция подняла глаза и увидела наверху бледную тень. Собаки действительно вскоре кончили перебранку. Этот короткий разговор в темноте странно подействовал на Констанцию.

На следующее утро, после ночи, прерывавшейся не лишенными приятности периодами бодрствования, Софья встала и, набросив халат, подошла к окну. Была суббота — Софья выехала из Парижа в четверг. Приоткрыв занавеску, она посмотрела на Площадь. Конечно же она ожидала, что Площадь покажется ей меньше, чем в юности, и все же Софью изумило, насколько она мала: Площадь была по размерам чуть больше обычного дворика. Софья хорошо помнила зимнее утро, когда она смотрела из окна на Площадь, над которой в свете фонарей вился снег: тогда Площадь была широкой, и казалось, первому прохожему, который прошел через нее наискосок, оставляя за собою неровные следы на снегу, понадобились часы, чтобы пройти через бесконечную белую пустыню, прежде чем он, взяв направление на Ратушу, скрылся за лавкой Холла. Софье, в основном, вспоминалась заснеженная Площадь, холодные утренние часы, холодная клеенка на подоконнике и холодный сквозняк из оконных щелей (теперь рама была починена). Прекрасными казались ей эти воспоминания, прекрасным казалось ей детство, прекрасными казались ей бури и штормы юности и даже в бесконечном, бесплодном унынии двух лет работы в лавке, после того как она бросила учебу, — даже в этом была своеобразная прелесть.

Но даже за миллионы, думала Софья, не согласилась бы она прожить жизнь сначала.

За тот огромный, ужасающий промежуток времени, который прошел со времен ее юности, на Площади, как ни удивительно, почти ничего не изменилось. На восточной ее стороне несколько лавок слились в одну, и иллюзию того, что так всегда и было, поддерживали заново оштукатуренные стены. На северной стороне появился ранее неизвестный ей фонтан. И больше никаких перемен! Но вот моральная перемена, прискорбная утрата былого гордого духа Площади, причиняла боль и огорчала. В нескольких домах никто не жил и, очевидно, уже не первый год — таблички «Сдается» висели в грязных и мутных окнах верхних этажей и были косо прибиты на закрытых ставнях. А на вывесках были написаны имена, которых Софья не знала. Магазины по большей части стали хуже — они превратились в лавчонки, грязные, жалкие и бедные, в них не осталось ни блеска, ни великолепия. Мостовая была покрыта мусором. В глазах Софьи эта картина, ничтожная, убогая и унылая, представляла собой верх провинциальности. Именно об этом французы многозначительно говорят — province[56]. К этому слову нечего добавить. Разумеется, раз Берсли находится в провинции, этот город, по естественному ходу вещей, и должен быть типичной провинцией. Но в воображении Софьи Берсли всегда отличался от обычной province, в нем, а особенно на Площади св. Луки, всегда была своя атмосфера, своя индивидуальность! Теперь эта иллюзия рассеялась. И все же перемены произошли не только в Софье, они не были до конца субъективными. Площадь и правда изменилась к худшему; может быть, она и не стала меньше, но стала хуже. Как центр торговли она определенно была на пороге гибели. Тридцать лет назад в субботнее утро здесь было бы полно ларьков под парусиновыми навесами, болтливых фермеров и крикливых покупателей. Теперь субботнее утро ничем не отличалось от прочих, а на Веджвуд-стрит из-под стеклянной крыши рынка св. Луки, которую видно было из окна, доносились шумные крики торговцев. В этом случае бойкое место просто сдвинулась на несколько ярдов к востоку, но Софья из намеков в письмах Констанции и из разговоров с ней знала, что, вообще говоря, торговля переместилась в сторону не на несколько ярдов, а на милю-другую — в дерзкий и напористый Хенбридж с его электрическим освещением, театрами, большими магазинами и рекламой. Облако густого дыма над Площадью, сажа на оконных рамах и завывание паровых сирен показывали, что оптовики в Берсли процветают по-прежнему, но воспоминаниям ее юности это ничего не говорило; крепкие нити связывали Софью с розничной торговлей в Берсли, а с такой торговлей в Берсли было покончено.

Софья думала: «Я бы не вынесла жизни здесь. Я бы умерла. Эта жизнь угнетает. А грязь! А безобразный вид! А как они говорят, о чем думают! Я почувствовала это уже в Найпе, на станции. Площадь довольно живописна, но до чего убога! Видеть все это каждое утро? Ни за что!» И Софью чуть не передернуло.

Пока что у нее нет дома. У Констанции она «в гостях».

Констанция, казалось, не замечала, что живет в ужасающей обстановке распада, грязи и провинциальности. Да и дом Констанции был исключительно неудобным, темным, и, вне сомнения, жить в нем было нездорово. Кухня в подвале, вестибюля нет, лестницы чудовищны, а что до гигиены — все, как в средние века. Софья не могла понять, почему Констанция не уедет отсюда. У Констанции денег куры не клюют, она могла бы жить где угодно, в хорошем современном доме. А она сидит на Площади. «Привыкла, наверное, — снисходительно размышляла Софья. — И я, наверное, на ее месте повела бы себя так же». Но на самом деле Софья так не думала и понять, что творится в душе у Констанции, не могла.

Без сомнения, Софья еще «не разобралась» в Констанции. Софья полагала, что в некоторых отношениях ее сестра — законченная провинциалка или, как называли таких людей в Пяти Городах, «фигура», не слишком уверенная в себе, недостаточно напористая, чересчур покорная, с чудным провинциальным акцентом, жестами, манерами и нечленораздельными восклицаниями, с удивительно узкими горизонтами! Но вместе с тем Констанция весьма проницательна и не раз показывала каким-нибудь случайным замечанием, что хоть и провинциалка, а понимает, что к чему. О человеческой природе сестры, безусловно, судят одинаково, и между ними от природы есть взаимопонимание. Да и в основе своей Констанция — человек высокой пробы. Время от времени Софья ловила себя на том, что втайне покровительственно относится к Констанции, но всякий раз, поразмыслив, пыталась разобраться в самой себе. Констанция — мало того, что была бесконечно добра, — была и совсем не глупа. Она умела подметить фальшь, нелепости не хуже других. Софья искренне считала, что Констанция выше любой француженки, из тех, с которыми ей приходилось встречаться. Главным достоинством Констанции она считала те свойства, которые заметила у носильщиков, когда высадилась в Ньюхейвене^{97} — честность и открытость, добрую волю и могучее простодушие. Эти свойства, которые Софья считала важнейшими в мире, казалось, пропитывали самый воздух Англии. Она заметила их даже в мистере Кричлоу, который, впрочем, вообще ей нравился и восхищал ее неукротимой силой характера. Софья извиняла ему грубость по отношению к жене. Софья считала это естественным. «В конце концов, — говорила она, — не женись он на ней, кем бы она была? Рабой! Замужем за ним ей неизмеримо лучше. В сущности, ей посчастливилось, и было бы нелепо, если бы он обращался с нею иначе». Софья и не подозревала, что деспот Кричлоу некогда мечтал о Марии, как о звезде с неба.

Но всю жизнь прожить с такими людьми? Всю жизнь прожить с Констанцией? Всю жизнь прозябать в физической и нравственной атмосфере Берсли?

Софья представила себе Париж, каким он выглядит сегодня утром, — блестящий, чистый, сверкающий город. Аккуратная улица лорда Байрона и великолепная перспектива Елисейских полей. Сам Париж всегда казался ей прекрасным — хотя жизнь там прекрасной ей не казалась. Но сейчас и парижская жизнь казалась прекрасной. Софья вспомнила первые годы после покупки пансиона и в тогдашней повседневности увидела постоянство и мирную красоту. Прекрасной казалась ее тогдашняя жизнь, даже жизнь две недели назад — невеселая, но прекрасная. И все это в прошлом. Софья со вздохом вспомнила о нескончаемых переговорах с Мардоном, о бесчисленных формальностях, которых требовали английские и французские законы, а также специфика синдиката. С этим покончено. Покончено раз и навсегда. Она купила пансион за гроши, а продала его за целое состояние. Она была никем, а стала вести дела с синдикатами. И после долгих-долгих, монотонных, полных напряжения лет, когда она управляла пансионом, пришел день, пришло нужное ощущение, и она передала ключи и право владения мистеру Мардону и хозяину отеля «Москва», и в последний раз заплатила жалованье слугам, и подписала последний счет. Ее партнеры были очень любезны и приглашали ее остаться в пансионе на правах гостьи, пока она будет собираться перед отъездом. Но на это Софья не согласилась. Она не в силах была оставаться в пансионе, перешедшем в чужие руки. Она съехала сразу же и переселилась в гостиницу со своим небольшим багажом, чтобы сделать окончательные распоряжения по финансовым делам. И однажды вечером Жаклин пришла навестить ее и поплакала.

Ее стремительный отъезд из пансиона Френшема, без соблюдения какого бы то ни было церемониала, теперь поразил ее своей мучительной трогательностью. Она сошла по десяти ступенькам крыльца — и карьера ее окончилась, завершилась. Удивительно, с какой нежностью вспоминала Софья теперь свою тяжелую, трудную, выматывающую жизнь в Париже! Ибо, даже если она, сама того не понимая, любила эту жизнь, она никогда ей не радовалась! Она всегда сравнивала Францию и Англию не в пользу Франции, всегда осуждала французский темперамент в делах, всегда считала, что с французскими торговцами «сама не знаешь, на каком ты свете». А теперь они проносились перед нею, исполненные необычайного очарования, эти вежливые лгуны, всегда готовые пощадить чужие чувства, всегда аккуратные и подтянутые. А французские магазины — как изысканно они оформлены! В Париже радует глаз даже лавка мясника, а мясная лавка на Веджвуд-стрит, которую она помнит с детства и которую видела мельком из кеба, — это же просто бойня! Софью тянуло в Париж. Ее тянуло вдохнуть парижский воздух. Эти провинциалы в Берсли и не подозревают, что такое Париж! Они не оценили и никогда не оценят тех чудес, которых добилась она там, на ярмарке чудес. Возможно, они и догадываются, что остальной мир совсем не похож на Берсли. Но их ничего не интересует. Даже Констанции в тысячу раз интереснее передавать пустячные местные сплетни, чем слушать рассказы о парижской жизни. Случалось, Констанция выражала легкое удивление перед тем, что рассказывала Софья. Но она никогда не удивлялась по-настоящему, ибо ее любопытство ограничивалось рамками Берсли. Как и все остальные, Констанция страдала поразительным, закостенелым провинциальным эгоизмом. И если бы Софья сообщила Констанции, что у парижан голова растет из живота, Констанция пробормотала бы в ответ: «Ну и ну! Господи боже мой! Бывает же такое! Вот у младшего сына миссис Бриндли, у него, у бедняжки, тоже голова свернута набок!»

Из-за чего горевала Софья? Она и сама не знала. Она могла делать что угодно, могла ехать куда пожелает. Ее не тяготили ни заботы, ни ответственность. Мысль о муже давно уже не вызывала в ней никакого чувства. Она была богата. Мистер Кричлоу скопил для нее почти такую же сумму, какую она заработала сама. Ей не по силам самой израсходовать все состояние. Она не знает, на что его потратить. Все, что можно купить, у нее есть. У нее нет никаких желаний, кроме одного — быть счастливой. Если бы тысяч за тридцать можно было купить такого сына, как Сирил, она бы его купила. Ей горько было, что у нее нет детей. В этом она завидовала Констанции. Ребенок, вот то единственное, что стоит иметь. Она чересчур свободна, ее не обременяет ответственность. У нее есть сестра, но Софья одинока. Удивительно, как капризна судьба. Софье пятьдесят, и она одна.

Но мысль о том, чтобы снова оставить Констанцию после того, как они воссоединились, не нравилась Софье. Эта мысль лишала ее покоя. Она не понимала, как проживет без Констанции. Она одинока, но у нее есть сестра.

Софья первой спустилась вниз и обменялась несколькими словами с Эми. Она постояла на крыльце, в то время как Фосетт знакомилась с любимой сточной канавой Снежка. Было морозно.

Когда вниз сошла Констанция, она увидела, что на накрытом к завтраку столике лежит зонтик — подарок, который Софья привезла ей из Парижа. Было бы невозможно найти ничего лучше. Зонтик произвел бы впечатление даже на тетю Гарриет. Ручка зонтика была позолоченная, с инкрустацией из опалов; кончики спиц тоже были позолочены, именно эта деталь ошеломила Констанцию. Честно говоря, на Площади ни сном ни духом не ведали о том, что роскошь зашла так далеко. Что кончики спиц позолочены, как и ручка, — это уже вовсе чудеса. Софья спокойно объяснила, что так теперь делают сплошь и рядом. Впрочем, она не скрывала, что зонтик действительно высшего класса и что с ним без стыда можно показаться даже королеве. Она добавила, что даже если Констанции придется перетягивать зонтик, то спицам (модель «Чудо-фокс»), их позолоченным кончикам и ручке не будет сноса. Констанция радовалась, как дитя.

Они решили вместе отправиться за покупками. Про себя они думали, что раз уж Софью придется представлять соседям, то пусть лучше это случится раньше, чем позже.

Констанция посмотрела на небо.

— Вряд ли будет дождь, — сказала она. — Но зонтик я, пожалуй, возьму.

По утрам Софья ходила в теплых комнатных туфлях. Эту привычку она усвоила на улице лорда Байрона — скорее случайно, чем с намерением использовать шлепанцы для незаметного надзора за прислугой. Ее комнатные туфли послужили непосредственной причиной важных событий на Площади св. Луки. Софья прожила у Констанции уже целый календарный месяц — право, удивительно, как летит время! — и освоилась в доме. Постепенно напряжение в отношениях между сестрами исчезло. В особенности Констанция ничего не скрывала от Софьи и рассказала ей о малых и больших недостатках Эми и обо всех прочих неполадках в домашнем механизме. Обедали теперь за столом, покрытым обычной скатертью, а в дни «генеральной уборки» в нижней гостиной Констанция, посмеиваясь, просила Софью извинить Эми за ее передник, который у служанки не было времени сменить. Короче, Софья перестала быть чужой в доме, и никто не считал нужным выдавать желаемое за действительное. Несмотря на грязь и провинциальность Берсли, Софья получала удовольствие от близости с Констанцией. Что касается Констанции, то она была просто счастлива. В разговорах сестер между собой все чаще появлялись нотки нежности, и в глубине души эти внезапные и неожиданные проявления чувства были очень приятны им обеим.

Воскресным утром, прожив уже три недели в Берсли, Софья встала очень рано, надела халат и комнатные туфли и явилась в спальную Констанции. Софья была несколько обеспокоена здоровьем Констанции, и ей самой было приятно это беспокойство, которого Софья ничуть не скрывала. Эми со свойственной ей небрежностью утром в субботу преступно не заперла дверь, ведущую из нижней гостиной на улицу, и Констанция заметила это упущение, только когда за завтраком почувствовала, что ей дует в ноги. Она всегда сидела спиной к двери, в матушкином кресле-качалке с рифленой спинкой, а Софья на том месте — но не на том стуле, — на котором в сороковые годы сиживал Джон Бейнс, а в семидесятые и позже — Сэмюел Пови. Сквозняк испугал Констанцию. «У меня снова начнется ишиас!» — воскликнула она, и Софью изумил страх, прозвучавший в голосе сестры. К вечеру ишиас действительно вновь навестил седалищный нерв Констанции, и у Софьи впервые был случай разобраться, какие муки пульсирующий ишиас способен принести своей жертве. Вдобавок к ишиасу Констанция подхватила насморк и, чихая, испытывала острейшую боль. Насморк Софья быстро вылечила. Констанция была уложена в постель. Софья хотела было вызвать врача, но Констанция заверила ее, что доктор не скажет ей ничего нового. К боли Констанция относилась с ангельским терпением. Софью поражала слабая и нежная улыбка, с которой Констанция лежала в постели, обложенная грелками и измученная болью. Это заставило Софью задуматься о сильном характере Констанции и о том, как разнообразно проявляет себя натура Бейнсов.

Итак, в воскресенье утром Софья встала рано, сразу после Эми.

Выяснилось, что Констанции несколько лучше в том, что касается невралгии, но что она истерзана бессонной ночью. Хотя Софья сама спала плохо, ей почему-то стало совестно перед не сомкнувшей глаз сестрой.

— Ах ты бедняжка, — исполнясь сочувствия, прошептала Софья. — Подожди, я сейчас сама приготовлю тебе чай.

— Чай сделает Эми, — сказала Констанция.

Софья решительно повторила: «Я сама» — и, убедившись, что пока нет необходимости менять грелки, неслышно сошла вниз в своих комнатных туфлях.

Спускаясь по темной кухонной лестнице, она услышала голос Эми, восклицавшей в раздражении: «Да поди ты вон!», и тявканье Фосетт. Софья в гневе хотела броситься вниз, но сдержалась. Ее отношение к Фосетт не было отмечено сердечностью, а ее отношение к собакам в целом было строгим: даже оставшись наедине с собакой, она очень редко целовала ее, как это обычно делают владельцы животных. Но Софья любила Фосетт, и более того, в последнее время любовь эта усилилась из-за насмешек, которыми жители Берсли осыпали это необычное существо. К счастью для самолюбия Софьи, в Берсли не было возможности остричь Фосетт, и таким образом собака с точки зрения горожан день ото дня становилась все менее забавной. Поэтому Софья могла, не теряя достоинства, подчиниться силе обстоятельств, хотя никогда не подчинилась бы городскому общественному мнению. Софья догадывалась, что Эми не любит Фосетт, но тон, в котором служанка произнесла свои слова, явно указывал, что Эми проводит различие между Фосетт и Снежком, и это огорчило Софью куда больше, чем тявканье ее любимицы.

Кашлянув, Софья вошла в кухню.

Снежок лакал из блюдечка свою утреннюю порцию молока, а Фосетт, бесформенный ком густой шерсти, грустно стояла под столом.

— Доброе утро, Эми, — произнесла Софья с пугающей вежливостью.

— Доброе утро, мэм, — угрюмо ответила Эми.

Эми знала, что Софья слышала тявканье, а Софья знала, что Эми это знает. Их нарочитая вежливость была ужасна. У обеих женщин было такое ощущение, словно по полу рассыпан порох и горящие спички. У Софьи была вполне обоснованная претензия к Эми из-за истории с незакрытой дверью. Софья полагала, что, совершив такой промах, Эми по меньшей мере могла бы обнаружить раскаяние, любезность и желание услужить. Но этим и не пахло. У Эми была своя претензия к Софье, потому что не так давно Софья навязала ей новый метод варки овощей. Эми была решительной противницей новомодных и заграничных методов. Софья не подозревала об этой претензии, которую Эми скрывала под обычной своей почтительной вежливостью.

Они стояли друг перед другом, как две воюющие армии.

— Какая жалость, что здесь нет газовой плиты. Мне нужно немедленно вскипятить чаю для миссис Пови, — сказала Софья, посмотрев на только что разведенный огонь.

— Газовой плиты, мэм? — враждебно переспросила Эми. Бесшумные комнатные туфли Софьи были последней каплей, заставившей Эми сбросить маску почтительности.

Эми и пальцем не пошевелила, чтобы помочь Софье. Она не показала ей, где найти все необходимое, чтобы приготовить чай. Софья нашла чайник и отмыла его. Она отыскала самый маленький заварочный чайник, и, поскольку в нем оставалась вчерашняя заварка, она с преувеличенной тщательностью и шумом вымыла и этот чайник. Софья нашла сахар и все прочее и раздула огонь ручными мехами. Эми же ничего не делала, разве что уговаривала Снежка допить молоко.

— Почему ты даешь Фосетт так мало молока? — холодно спросила Софья, когда очередь дошла до Фосетт. Софья ждала, пока вскипит чайник. Блюдечко, предназначенное для Фосетт, которая была вдвое больше Снежка, было наполнено молоком едва наполовину.

— Молока больше нету, мэм, — проскрипела Эми.

Софья промолчала. Вскоре, благополучно заварив чай, она удалилась. Не будь Эми зрелой матроной, которой было уже за сорок, она бы фыркнула вслед уходящей хозяйке, но Эми вовсе не была обычной глупенькой служанкой.

Если не считать известной чопорности, с которой Софья подала поднос своей сестре, в ее поведении не было признаков гнева. Софью глубоко растрогала та радость, с которой недомогающая Констанция встретила чай, и утешило то, что сестре есть на кого опереться в трудную минуту.

Несколько минут спустя Констанция, спросив сперва у Софьи, который час показывают часы на комоде (швейцарские часы давно уже остановились), потянула за красный шнурок звонка, висевший над кроватью. Далеко в кухне зазвенел колокольчик.

— Что-нибудь еще принести? — спросила Софья.

— Ах нет, спасибо, — ответила Констанция. — Я только хочу знать, не принес ли почтальон писем. Он давно уже должен был прийти.

За время пребывания в доме Софья узнала, что каждое воскресное утро Констанция ожидает письма от Сирила. Между матерью и сыном существовала твердая договоренность, что Сирил будет писать по субботам, а Констанция по воскресеньям. Софья знала, что Констанция придает этим письмам большое значение и к концу недели начинает все больше волноваться за Сирила. После приезда Софьи письма от Сирила приходили регулярно, но в них, случалось, было всего две-три строчки, и Софья понимала, что письмо может и не прийти и что Констанция свыклась, хотя и не смирилась, с такими разочарованиями. Констанция давала Софье читать письма от сына; от них у Софьи осталось ощущение, что ее любимец, пожалуй, несколько небрежен по отношению к матери.

На звонок никто не ответил. Констанция позвонила еще раз, и снова безрезультатно. Резко встав, Софья вышла из спальной и миновала комнату Сирила.

— Эми! — окликнула она служанку, перегнувшись через перила. — Ты что, не слышишь звонка?

— Быстрей я не могу, мэм, — прежним угрюмым тоном ответила Эми.

Пробормотав что-то нечленораздельное, Софья подождала, пока не убедилась, что Эми действительно поднимается по лестнице, после чего ушла в комнату Сирила. Там она и осталась, не зная, что предпринять. Не то чтобы она подслушивала, не желая присутствовать при разговоре Эми с хозяйкой. В сущности, Софья сама до конца не понимала, зачем осталась в комнате Сирила, дверь из которой в спальную Констанции была открыта.

Недовольная Эми взобралась по лестнице и с гордым видом явилась к хозяйке. Эми полагала, что Софья поднялась на третий этаж, где ей и «положено» находиться. Служанка молча стояла у кровати, не обнаруживая ни сочувствия к Констанции, ни интереса к ее состоянию. Ишиас Констанции раздражал Эми, как постоянный упрек за ее легкомысленное отношение к дверям.

Словно ожидая чего-то, Констанция тоже минуту помедлила.

— Ну, Эми, — произнесла она наконец голосом, ослабевшим от бессонницы и боли. — Есть письмо?

— Нету писем, — мрачно ответила Эми. — Ежели бы были письма, я бы их, ясное дело, принесла. Почтальон приходил двадцать минут назад. Вечно меня дергают, словно у меня своих дел мало.

Эми повернулась и открыла дверь, чтобы выйти.

— Эми! — резко окликнула ее Софья.

Служанка вздрогнула и, сама того не желая, подчинилась властному голосу и остановилась.

— Будь любезна не разговаривать со своей хозяйкой в таком тоне. По крайней мере, пока я здесь, — холодно сказала Софья. — Ты знаешь, что она больна и слаба. Стыдись!

— Да я… — начала Эми.

— Я не намерена пререкаться, — резко перебила ее Софья. — Иди.

Эми подчинилась. Она была не только ошеломлена, но и испугана.

Участницы этой сцены восприняли ее весьма драматически. По мнению Софьи, Констанция распустила Эми. Софья догадывалась, что Эми иногда позволяет себе грубить, но то, что отношения между служанкой и хозяйкой таковы, что Эми способна нагло дерзить Констанции, поразило и огорчило Софью, которая неожиданно увидела в сестре жертву произвола. «Если эта особа так себя ведет в моем присутствии, — думала Софья, — то что же она позволяет себе, когда они остаются одни?»

— Это неслыханно! — воскликнула Софья. — Милая Констанция, почему ты позволяешь ей говорить с тобой в подобном тоне!

С повлажневшими глазами Констанция сидела на кровати, держа на коленях маленький чайный поднос. Слезы подступили к ее глазам, когда она узнала, что письмо не пришло. Обычно она из-за этого не плакала, но от слабости утратила выдержку. А теперь, когда подступили слезы, она уже не могла удержать их. Куда же их денешь!

— Эми у меня столько лет, — прошептала Констанция. — Она иной раз позволяет себе вольности. Я уже делала ей замечания.

— Вольности? — повторила Софья. — Вольности?

— Мне, конечно, не следовало давать ей поблажки, — сказала Констанция. — Надо было давно положить этому конец.

— Знаешь, — сказала Софья, испытав облегчение, когда узнала сокровенные мысли Констанции. — Я надеюсь, ты не подумаешь, что я лезу не в свое дело, но, право, это уж чересчур. Слова слетели с моего языка, прежде чем я… — она замолчала.

— Ты была права, совершенно права, — сказала Констанция, видя перед собой не пятидесятилетнюю женщину, а пылкую пятнадцатилетнюю девочку.

— У меня большой опыт обращения со слугами, — сказала Софья.

— Конечно, конечно, — вставила Констанция.

— И я убеждена, что излишняя мягкость им вредит. Прислуга не ценит доброты и терпения. Она все наглеет и наглеет, и, наконец, сама не знаешь, кто хозяйка.

— Ты абсолютно права, — еще решительнее подтвердила Констанция. Убежденность прозвучала в словах Констанции не только потому, что она была уверена в правоте Софьи, но и потому, что она хотела показать Софье, что та вовсе не лезет в чужие дела. Констанции как хозяйке было стыдно за Эми, жаловавшуюся на то, что в доме стало больше работы, и она хотела поправить положение.

— Теперь об этой особе, — сказала Софья, доверительно понизив голос и садясь на краешек кровати. И Софья рассказала Констанции о том, как Эми обращается с собаками и грубит на кухне. — Мне бы и в голову не пришло говорить с тобой об этом, — заметила Софья, но в создавшемся положении лучше, по-моему, чтобы ты об этом знала. Ты просто должна об этом знать. — В знак полного согласия Констанция кивнула. Она не стала вслух извиняться перед своей гостьей за проступки, совершенные служанкой. Сестры достигли такой близости, при которой подобные извинения были бы излишни. Они перешептывались все тише и тише, и вопрос об Эми был изучен в деталях и разложен по полочкам.

Постепенно они осознали, что наступил кризис. Обе были крайне возбуждены, взволнованы и, пожалуй, настроены чересчур воинственно. В то же время бескорыстное возмущение Софьи и полное доверие Констанции сильно сблизило сестер.

После долгого разговора Констанция, думавшая совсем о другом, сказала:

— Оно, наверное, завалялось на почте.

— Письмо от Сирила? Ну конечно! Знала бы ты, как работает почта во Франции.

Потом, повздыхав, сестры решили не горевать из-за наступившего кризиса.

То был действительно кризис, и притом бурный. Целый день им была пропитана атмосфера всего дома. Констанция встала с постели и сумела дойти до гостиной, где был накрыт стол. А когда Софья, проведя некоторое время в своей комнате, спустилась вниз и увидела, что чай подан, Констанция прошептала:

— Она предупредила, что увольняется. А в воскресенье берет выходной.

— Что она сказала?

— Ничего особенного, — неопределенно ответила Констанция, скрыв от Софьи, что Эми распространялась насчет избытка хозяев в доме. — В конце концов ничего страшного. С ней все будет благополучно. У нее отложены приличные деньги и есть друзья.

— Но как глупо с ее стороны отказываться от такого прекрасного места!

— Это ей все равно, — сказала Констанция, уязвленная предательством Эми. — Коли вбила себе что-то в голову, все остальное ей безразлично. Я всегда знала, что у нее нет ни капли здравого смысла.

— Так вы уходите, Эми? — спросила вечером Софья, когда Эми проходила через нижнюю гостиную по дороге в свою комнату. Констанция уже легла.

— Ухожу, мэм, — подтвердила Эми.

В ее тоне не было грубости, но ответила она твердо. Очевидно, положение ее не волновало.

— Извини, что мне пришлось сегодня утром сделать тебе замечание, — дружелюбно сказала Софья, которой, несмотря ни на что, был приятен тон служанки. — Но ты, я думаю, понимаешь, что у меня были для этого основания.

— Я все обдумала, мэм, — величественно сказала Эми, — и поняла, что мне нужно уйти.

Наступило молчание.

— Ну, тебе виднее… Спокойной ночи, Эми.

— Спокойной ночи, мэм.

«Она женщина приличная, — подумала Софья, — но удерживать ее бесполезно».

Сестры столкнулись с тем, что у Констанции остался месяц на поиски новой служанки, что новую служанку еще предстоит обучать и что это легко может закончиться катастрофой. И Констанцию и Эми до глубины души огорчало, что связь между ними, существовавшая с семидесятых годов, должна прерваться. Но обе были уверены, что альтернативы нет. Посторонним просто было сказано, что от миссис Пови уходит служанка. Посторонние просто прочли в «Сигнале» объявление миссис Пови о том, что ей требуется прислуга. Посторонние не могли читать в чужих сердцах. Некоторые представители молодого поколения даже с видом превосходства поговаривали, что у старомодных особ вроде миссис Пови одни служанки на уме и т. д. и т. д.

— Пришло письмо? — весело спросила Софья у Констанции, войдя на следующее утро в ее спальную.

Констанция только головой покачала. Она была очень угнетена. У Софьи мигом испортилось настроение. Противница неискреннего оптимизма, она ничего не сказала. В противном случае она бы заметила: «Может быть, почтальон принесет письмо после обеда». В доме царил мрак. Констанции все сильнее казалось, что «век вывихнул сустав»^{98} и что жить не стоит, поскольку Эми собирается уходить, а Сирил ею «пренебрег». Даже присутствие сестры не утешало Констанцию. Стоило Софье выйти из комнаты, как начался приступ ишиаса, притом весьма жестокий. Констанцию это огорчило, и даже не из-за боли, а из-за того, что она только что без всякого притворства уверяла Софью, что у нее ничего не болит — правда, Софью она убедила не до конца. Однако теперь было совершенно необходимо, чтобы Констанция встала, как обычно. Ведь она уже сказала Софье, что встанет. Кроме того, впереди — колоссальное предприятие, поиски новой служанки. Все одно к одному. Что, если Сирил опасно болен и не может писать? Что, если с ним что-то случилось? Что, если она никогда не найдет прислуги?

Софья, сидя у себя в комнате, делала все, чтобы настроиться на философский лад и набраться оптимизма. Она убеждала себя, что надо как следует взяться за Констанцию, что Констанция чересчур безвольна, что Констанцию нужно расшевелить. А в кухонном подвале Эми, готовившая к девяти часам завтрак, раздумывала о неблагодарности хозяев и о том, что ждет ее впереди. В живописной деревеньке Снейд, где земная и загробная жизнь каждого жителя находилась под наблюдением наместницы бога на земле, деловитой графини Челльской, проживала вдовая мать Эми. У Эми было припасено около двухсот фунтов. Матушка который год зовет Эми жить с нею на полном обеспечении. И все же в душе у Эми было черно от дурных предчувствий и неясного внутреннего сопротивления. Дом Бейнсов стал домом скорби, а три одиноких женщины — жрицами скорби.

Две собаки безутешно слонялись по всему дому, чувствуя, что необходимо вести себя осмотрительно, и не догадываясь, что причина царящей вокруг странной атмосферы — всего лишь не закрытая до конца дверь и невежливый тон.

Когда Софья, теперь уже полностью одетая, вышла к завтраку, она услыхала, что ее слабым голосом зовет Констанция, и обнаружила, что та еще в постели. Истину уже нельзя было скрыть. У Констанции снова начались боли, и ее моральное состояние отнюдь не придавало ей стойкости.

— Ты должна была меня предупредить, — не сдержавшись, сказала Софья, — тогда я знала бы, что делать.

Констанция не сказала в свою защиту, что боль вернулась уже после их утреннего разговора. Она просто заплакала.

— Мне так плохо, — всхлипывала она.

Это удивило Софью. Ей казалось, что такое поведение — не в духе Бейнсов.

На протяжении этого нескончаемого апрельского утра познания Софьи о возможностях ишиаса как средства уничтожения духовных сил значительно пополнились. У Констанции совсем не осталось сил сопротивляться болезни. Нежной покорности как не бывало. Констанция твердила, что врач ей не поможет.

Около полудня, когда Софья деловито суетилась вокруг нее, Констанция внезапно вскрикнула.

— У меня всю ногу ломит, — простонала она.

Софья приняла решение. Как только Констанции стало чуть легче, ее сестра спустилась к Эми.

— Эми, — сказала Софья. — Твою хозяйку пользует доктор Стерлинг?

— Да, мэм.

— Где его приемная?

— Раньше, мэм, он жил напротив, с доктором Гарропом, но недавно переехал в Бликридж.

— Пожалуйста, оденься, сбегай к нему и скажи, что я прошу его прийти как можно скорее.

— Конечно, мэм, — с готовностью откликнулась Эми. — Я слышала, хозяйка криком кричит.

Вместо ненужного волнения Эми проявила куда более достойные качества — доброту, сдержанность и готовность помочь.

«Есть в ней что-то симпатичное», — подумала Софья.

Действительно, Эми держалась намного лучше, чем можно было бы ожидать от глупой служанки.

Доктор Стерлинг приехал около двух. В Пяти Городах он жил уже больше десяти лет. На его челе, как и на горделивом лбу его лошади, лежала печать успеха. Говоря словами «Сигнала», доктор «слился с жизнью округа». Как человек отзывчивый, он пользовался любовью. Со своим звучным шотландским акцентом он был в равной мере способен рассуждать о достоинствах виски и достоинствах церковной проповеди, и у него хватало такта не заговаривать ни о виски, ни о проповедях там, где не следует. Как подобало его профессии, он даже произнес речь на ежегодном обеде Общества по борьбе с преступностью, и благодаря этой речи (в которой похвалы красному вину были смягчены похвалами книгам — известно было, что у доктора богатая библиотека) он заслужил репутацию остроумца у американского консула, который любил, чтобы торжественные обеды заканчивались в стиле Марка Твена. Доктору было тридцать пять лет. Он был высок и склонен к полноте, а после утреннего бритья его толстые мальчишеские щеки оставались синими.

Приезд доктора оказал немедленное и чудесное действие на Констанцию. На мгновение его присутствие почти излечило ее, как если бы она страдала зубной болью, а доктор Стерлинг был дантистом. После того как доктор закончил осмотр, боль возобновилась.

Беседуя с сестрами, врач внимательно их выслушал. Казалось, болезнь Констанции — уникальный медицинский случай, который вызвал у доктора искренний профессиональный интерес. По мере того как сестры раскрывали перед ним всю сложность и незаурядность болезни, он, казалось, порывшись в памяти, обнаруживал чудодейственные способы укрощения недуга. Эти таинственные открытия вроде бы придавали ему уверенности, и эта уверенность, подкрепляемая умеренно остроумными репликами, передавалась пациентке. Доктор Стерлинг был искусным врачом. Впрочем, это обстоятельство никак не влияло на его популярность, которой он был обязан исключительно своему редкому дару относиться к любому случаю серьезно, но сохраняя оптимизм.

Врач сказал, что вернется через четверть часа, и действительно, через пятнадцать минут появился со шприцем, с которым и пошел в атаку на главный оплот ишиаса.

— Что это за лекарство? — спросила Констанция, лучась благодарностью к спасителю.

Доктор помолчал, с лукавым прищуром поглядывая на больную.

— Не скажу, — ответил он. — Вас это до добра не доведет.

— Ну прошу вас, скажите, доктор, — настаивала Констанция, желавшая, чтобы доктор упрочил свою репутацию в глазах Софьи.

— Это гидрохлорид кокаина, — сказал он, поднимая палец. — Избегайте привыкания. Кокаин разрушил не одну порядочную семью. Если бы я не был уверен в силе вашего характера, миссис Пови, я бы не рискнул сделать вам укол.

— Ах и шутник же вы, доктор, — улыбнулась повеселевшая Констанция.

Стерлинг сказал, что придет снова в половине шестого. Он пришел в половине седьмого и опять впрыснул кокаина. Тем самым была подтверждена серьезность болезни. Во второй его визит отношения доктора Стерлинга с Софьей стали довольно дружескими. Когда она проводила его вниз, они еще надолго задержались в нижней гостиной, как если бы у доктора не было других дел. В это время его кучер прогуливал лошадь у крыльца.

Софья была польщена отношением Стерлинга — он считал ее женщиной незаурядной. Из этого отношения вытекало, что Софья представляет большой интерес для каждого, кому позволено будет черпать сведения из ее памяти. До этого времени Софья среди знакомых Констанции не встречала никого, кто бы вышел за рамки чисто поверхностного интереса к ее жизни. Возвращение Софьи встретили с безразличием. Ее эскапада длиной в тридцать лет начисто лишилась своего драматизма. Многие даже не слышали, что она убежала из дому с коммивояжером, а тем, кто не забыл об этом или узнал от других, это представлялось довольно банальным событием — через тридцать-то лет! Опасения сестер, что весь город загудит от сплетен, оказались до смешного беспочвенными. Столь сильно было действие времени, что даже мистер Кричлоу, казалось, позабыл, что Софья косвенно повинна в смерти отца. Она и сама почти об этом забыла. Когда ей случалось об этом задуматься, Софья не испытывала ни стыда, ни угрызений совести, и смерть отца представлялась ей делом случая, может быть, даже счастливого. Лишь двумя вещами интересовались в городе: ее мужем и точной суммой, вырученной от продажи пансиона. В городе знали, что Софья, возможно, не вдова, ибо она была вынуждена все объяснить мистеру Кричлоу, а тот в нежную минуту пересказал эту историю Марии. Но никто не осмеливался произнести при Софье имя Джеральда Скейлза. Одетая по моде, с властным выражением на лице, владелица легендарного состояния внушала горожанам уважение, а иногда и ужас. В отношении доктора проскальзывало изумление — это Софья чувствовала. Хотя бесспорно были свои преимущества и в апатичном поведении тех, с кем ей раньше пришлось встречаться, — оно позволяло Софье сохранять душевное спокойствие; безразличие претило ее самолюбию, и любопытство доктора смягчило удар. Бросалось в глаза, что он видит в Софье интересную личность и не скрывает своего любопытства.

— Я только что прочел «Разгром» Золя, — сказал доктор.

Софья напрягла память и вспомнила афишу.

— A, «La Débâcle», — ответила она.

— Да-да. Какого вы мнения?

Взгляд доктора, предвкушавшего беседу, загорелся. Ему было приятно уже то, что она упомянула французское название романа.

— Я не читала этой книги, — ответила Софья и тут же об этом пожалела, потому что увидела, что доктор обескуражен. Стерлинг полагал, что если человек живет за границей, то знает литературу страны, в которой живет. Однако ему не приходило в голову, что, если живешь в Англии, следует непременно разбираться в английской литературе. Софья с 1870 года практически ничего не читала — для нее последним по времени писателем был Шербюлье^{99}. Более того, она была того мнения, что Золя вовсе не так хорош и что он враг своего народа, хотя в это время еще мало кто слышал что-либо о Дрейфусе. Доктор Стерлинг слишком опрометчиво решил, что в разных странах буржуа по-разному судят об искусстве.

— И вы были в Париже во время осады? — спросил он, нащупывая другую тему.

— Да.

— И во время Коммуны?

— Да, и при Коммуне.

— Но это невероятно! — воскликнул доктор. — Позавчера вечером я читал «Разгром» и решил, что вы, должно быть, многое из этого повидали. Не думал, что так скоро буду иметь удовольствие побеседовать с вами.

Софья улыбнулась.

— Откуда же вы узнали, что я была в Париже во время осады? — с любопытством спросила она.

— Откуда? Да я же видел ту рождественскую открытку, которую вы послали миссис Пови в 1871 году, когда все уже было позади. Эта открытка — одна из ее реликвий. Она мне ее показала, когда сказала, что вы приезжаете.

Софья вздрогнула. Она начисто забыла об этой открытке. Ей и в голову не приходило, что Констанция сохранит все те поздравления, которые Софья посылала ей в первые годы после побега. Софья, как могла, отвечала на энергичные расспросы доктора о том, как ей жилось во время осады Парижа и Коммуны. Его бы разочаровала прозаичность ее ответов, если бы он не был полон решимости не разочаровываться.

— Вы очень спокойно об этом говорите, — заметил он.

— Конечно! — не без гордости согласилась Софья. — Да ведь сколько воды с тех пор утекло!

События тех лет, как они сохранились в ее памяти, едва ли оправдывали весь поднятый вокруг них шум. Что там, в конце концов, происходило особенного? Так думала Софья про себя. Даже Ширак казался теперь бледной тенью. Все же, как бы она ни оценивала те события — верно или ошибочно, она пережила их, и ей было очень приятно, что доктор Стерлинг ценит это. Их взаимное дружелюбие обогатилось доверием. Наступил вечер. Лошадь у крыльца грызла удила.

— Ну, мне пора, — сказал, наконец, доктор Стерлинг, но с места не сдвинулся.

— Значит, ничем больше я не могу помочь сестре? — спросила Софья.

— Не думаю, — ответил доктор. — Дело тут не в медицине.

— А в чем же? — напрямик спросила Софья.

— Дело в нервах, — сказал доктор. — Почти целиком в нервах. Я успел немного разобраться в конституции миссис Пови и надеялся, что ваш визит пойдет ей на пользу.

— Она чувствовала себя прекрасно… просто прекрасно… до того, как позавчера ее продуло сквозняком. Вчера вечером ей стало лучше, и вот сегодня утром снова обострение.

— У нее нет причин для огорчений? — доверительно спросил доктор.

— Да какие же причины! — воскликнула Софья. — Откуда у нее настоящие огорчения?

— Вот именно! — согласился врач.

— Я ей все время говорю: ты и не знаешь, что такое огорчения, — сказала Софья.

— В одно слово со мной! — произнес доктор, и глаза его блеснули.

— Сестру немного расстроило то, что вчера не пришло письмо от Сирила, — она обычно ждет его писем по воскресеньям. Но ведь она так ослабла, так нездорова.

— Смышленый юноша этот Сирил! — заметил врач.

— Он чрезвычайно милый мальчик, — энергично закивала Софья.

— Так вы его видели?

— А как же! — смутилась Софья.

Неужто доктор полагает, что она не знакома с собственным племянником? Софья вернулась к разговору о сестре:

— По-моему, ей немного неприятно, что от нас уходит служанка.

— А! Значит, Эми уходит? — понизил голос доктор. — Между нами говоря, не так уж это плохо.

— Я рада, что вы такого мнения.

— Еще год-другой, и Эми стала бы здесь хозяйкой. В таких случаях остается только молча наблюдать — сделать-то ничего нельзя. Право, нельзя.

— Я кое-что сделала, — резко ответила Софья. — Я прямо сказала этой особе, что, пока я здесь, этому не бывать. Сперва я и не подозревала… но когда выяснилось… Вы просто не поверите!

Она предоставила самому доктору догадываться о том, чему он должен поверить. Доктор улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Я прекрасно понимаю, что сначала вы ничего не заметили. Когда миссис Пови здорова, она, как у нас говорят, может за себя постоять… Но все же прислуга портится — медленно, но верно.

— Так об этом говорят в городе? — спросила уязвленная Софья

— Как уроженке здешних мест, миссис Склейлз, — сказал доктор, — вам должно быть известно, чем заняты жители Берсли.

Софья сжала губы. Доктор встал и расправил свой жилет.

— Зачем она вообще обременила себя прислугой? — взорвался он. — Она совершенно свободна. Она может жить, не зная никаких забот. Почему она не съездит куда-нибудь, не развлечется? Вашу сестрицу нужно хорошенько растормошить.

— Вы совершенно правы, — взорвалась вслед за доктором Софья. — Я целиком разделяю ваше мнение, целиком! Да вот сегодня утром я думала о том же. Ее следует растормошить. Она тут засиделась.

— Ей необходимы развлечения. Почему бы ей не поехать на взморье, не пожить в свое удовольствие в отеле? Что ей мешает?

— Ничего.

— А из нее вьет веревки служанка! Я сторонник развлечений — особенно когда на это есть деньги! Можете вы себе вообразить, чтобы кто-нибудь жил в свое удовольствие в Берсли? Да вдобавок на Площади св. Луки, среди дыма и копоти! Где здесь воздух, свет, красивый пейзаж, веселье? Зачем ей это нужно? Она тут засиделась.

— Да, засиделась, — повторила Софья собственное словцо, подхваченное доктором.

— Честное слово, — сказал доктор, — если бы была возможность, я бы сам отсюда улизнул и пожил бы на славу. Ваша сестра молодая женщина.

— Конечно, молодая! — согласилась Софья, сознавая, что сама она еще моложе. — Конечно, молодая!

— И если не считать того, что она склонна к определенной нервозности, ничем она не больна. Этот ишиас — его почти наверняка можно излечить, если полностью переменить обстановку и отбросить все эти смехотворные огорчения. Она не только живет в самых мрачных условиях, но и выносит из-за этого муки, а между тем для нее нет ни малейшей необходимости тут оставаться.

— Доктор, — торжественно произнесла Софья под впечатлением его слов. — Вы абсолютно правы. Я согласна с каждым вашим словом.

— Естественно, она привязана к родным местам, — продолжал доктор, обводя взглядом комнату. — Это понятно. Шутка ли — прожить здесь всю жизнь! Но от этой привязанности придется избавиться. В этом ее долг. Ей следует проявить немного энергии. По утрам я испытываю глубокую привязанность к моей постели, но вылезать из нее все же приходится.

— Ну конечно, — ответила Софья нетерпеливо, словно испытывая отвращение ко всякому, кто не понимает или не принимает очевидных истин, высказанных доктором. — Конечно!

— Что ей нужно, так это кипучая жизнь в гостинице. Может быть водолечебница. Жизнь среди веселых людей. Визиты! Игры! Экскурсии! Вы ее не узнаете. Вот посмотрите. Да разве бы я сам так не поступил, если бы мог! Езжайте в Стратпеффер^{100}. Она и думать забудет о своем ишиасе. Не знаю, какой у миссис Пови годовой доход, но думаю, что, даже если бы ей взбрело в голову жить в самой дорогой гостинице Англии, ничто бы ей не помешало.

Софья подняла голову и спокойно улыбнулась.

— Думаю, что так, — снисходительно ответила она.

— Жизнь в отеле — вот это жизнь. Никаких тревог. Вам что-нибудь понадобилось — дерните шнурок звонка. Если лакей уволится, об этом будете беспокоиться не вы, а кто-то другой. Да вы и без меня все это понимаете, миссис Скейлз.

— Кто еще поймет вас так, как я! — прошептала Софья.

— Всего доброго, — спохватился доктор и протянул ей руку. — Я заряду утром.

— Вы когда-нибудь говорили об этом с сестрой? — вставая, спросила Софья.

— Да, — ответил он, — только без толку. Конечно, говорил. Но она убеждена, что это совершенно невозможно. Она даже о том, чтобы жить в Лондоне со своим дорогим сыном, слышать не желает. Не хочет, и все тут.

— Это мне никогда в голову не приходило, — сказала Софья. — Всего доброго.

В их рукопожатии была теплота и взаимопонимание. Доктору было приятно, с какой быстротой и темпераментом откликнулась Софья на его слова и какая уверенность и энергия звучали в ее репликах. Он обратил внимание на едва заметную ассиметрию ее красивого, утомленного лица и подумал: «Ей пришлось хлебнуть горя. Надо бы ей быть поосторожнее». Софье было приятно восхищение доктора и то, как в беседе с ней он, отбросив свои шуточки, предназначенные для больных, говорил просто, как говорит разумный человек, когда встретит женщину незаурядного ума. Порадовало Софью и то, что доктор повторял и развивал ее собственные мысли. Она оказала ему честь, проводив его до дверей и подождав, пока он не уехал.

Несколько минут Софья в задумчивости оставалась в нижней гостиной, а потом, притушив газ, поднялась к сестре, лежавшей в темноте. Софья зажгла спичку.

— Как ты долго болтала с доктором! — сказала Констанция. — Он прекрасный собеседник, верно? О чем он рассказывал на этот раз?

— Он расспрашивал меня о Париже и всем прочем, — ответила Софья.

— По-моему, он очень образованный человек.

Лежа в темноте, простодушная Констанция и не подозревала, что Софья и доктор, активные и энергичные натуры, за нее распланировали всю ее жизнь, чтобы она прожила в веселье еще двадцать лет. Она и не подозревала, что после судебного разбирательства ее признали виновной в преступных привязанностях, в том, что она засиделась на месте, и в том, что у нее нет ни капли здравого смысла. Ей и не приходило в голову, что если она удручена и болеет, то причина тому — ее собственная слепота и тупое упрямство. Сама себя Констанция считала вполне разумным существом.

Рано вечером сестры поужинали у Констанции в спальной. Констанции стало значительно лучше. Решив, что на нее благодетельно подействует небольшой моцион, Констанция даже встала на несколько минут и прошлась по комнате. Теперь она сидела, обложившись подушками. В старомодном, дающем мало тепла камине пылал огонь. Из трактира напротив доносились звуки фонографа, умолявшего Господа хранить ее величество королеву^{101}. Этот фонограф, удивительную новинку, заводили в трактире каждый вечер. Сперва сестры, вопреки собственному желанию, заинтересовались фонографом, но скоро он им опостылел и теперь вызывал одну ненависть. Софью все сильнее преследовала мысль об ужасающей нелепости того, что они с Констанцией живут здесь, в темном неудобном доме, среди заунывного трактирного веселья, копоти и грязи, в то время как могли бы жить в роскоши, в теплом климате, в белизне и чистоте, среди прекрасных ландшафтов. Втайне она возмущалась все больше и больше.

Вошла Эми, держа в своих грубых пальцах письмо. Когда служанка без долгих церемоний протянула его Констанции, Софья подумала: «Будь я здесь хозяйкой, письма подавались бы на подносе» (объявление о найме прислуги уже было отослано в «Сигнал»).

Взяв письмо, Констанция задрожала.

— Наконец-то! — воскликнула она.

Надев очки и прочитав письмо, Констанция обрадованно сказала:

— Слава богу! Хорошие новости! Он приедет! Поэтому-то он и не написал в субботу, как обычно.

Она протянула письмо Софье. Оно гласило:

— Надо черкнуть ему несколько слов, — взволнованно сказала Констанция.

— Как, сейчас?

— Да. Эми как раз успеет к вечерней почте. Иначе как он узнает, что его письмо дошло?

Она позвонила.

Софья подумала: «По сути дела, если он даже приедет, это никак не извиняет его за то, что он не написал в субботу. Откуда ей было знать, что он приедет? Нужно будет с этим молодым человеком поговорить. Не понимаю, как Констанция ничего не замечает. Письмо пришло — она и рада». Софье, как женщине уже не молодой, была неприятна готовность, с которой Констанция собралась писать ответ.

Но Констанция все замечала. И думала она так же, как Софья. В глубине души она вовсе не извиняла и не оправдывала Сирила. У нее в памяти хранились почти все случаи, когда он небрежно обходился с нею. «Он, видите ли, надеется, что я не расстроилась!» — не без горечи повторяла про себя Констанция слова из письма.

Тем не менее она не изменила решения немедленно написать. Эми пришлось принести ей письменные принадлежности.

— Мистер Сирил приедет в среду, — с достоинством сказала Констанция, обращаясь к Эми.

Эми была поколеблена в своем каменном спокойствии, ибо мистер Сирил много для нее значил. Эми и сама не знала, как будет смотреть ему в глаза, когда его известят, что она уходит.

Положив листок бумаги на колени, Констанция начала писать, но остановилась, глянула на Софью и, словно защищаясь от ее обвинений, сказала:

— Я ведь не написала ему ни вчера, ни сегодня.

— Да-да, — кивнула Софья.

Констанция снова позвонила и отправила Эми на почту.

Вскоре она позвонила в четвертый раз, но никто не явился.

— Должно быть, Эми еще не вернулась. Но мне показалось, будто хлопнула дверь. Какая она неповоротливая!

— Чего ты хочешь? — спросила Софья.

— Поговорить с ней, — ответила Констанция.

На седьмой или восьмой звонок запыхавшаяся Эми наконец-то пришла.

— Эми, — сказала Констанция, — нам надо проверить простыни.

— Да, мэм, — ответила Эми, очевидно, твердо зная, о каких именно простынях из великого множества простыней в доме идет речь.

— И наволочки, — добавила Констанция, когда Эми уже собралась уходить.

Так продолжалось и дальше. На следующий день работа пошла еще лихорадочней. Констанция встала рано, раньше Софьи, и сновала по дому с ловкостью юной девушки. Сразу после завтрака в спальной Сирила все было перевернуто вверх дном, и только к вечеру в его комнате был восстановлен порядок. А в среду утром там снова началась уборка. Софья, с трудом скрывая удивление, наблюдала за приготовлениями и растущим волнением Констанции. «Не сошла ли она с ума?» — спрашивала себя Софья. Зрелище было поистине смехотворным или так представлялось Софье, в жизни которой не было материнского опыта. В тревоге Констанции не было ни достоинства, ни оригинальности. Ее поведение было просто глупым и суетливым, лишенным здравого смысла. Софья всячески воздерживалась от комментариев. Она понимала, что до тех пор, пока они с Констанцией состарятся, ей, Софье, еще предстоит многое сделать, и для этого ей понадобятся дипломатические тонкости и хитрые уловки. К тому же напряженное ожидание оказало некоторое влияние на ангельский характер Констанции. Голос ее звучал раздраженно. После того как был подан чай, Констанция внезапно вскочила с дивана и сняла со стены гравюру «Вечерняя пирушка». Обнаружив пыль на раме, она пришла в неистовство.

— Что ты делаешь? — спросила изумленная Софья.

— Хочу поменять гравюры местами, — ответила Констанция и указала на другую гравюру, висевшую напротив камина. — Он сказал, что, если их перевесить, они будут лучше смотреться. А ведь мой принц такой капризный.

Констанция не поехала на станцию встречать сына. Она объяснила, что это может ее расстроить, да и Сирил не любит, когда она его встречает.

— Давай я его встречу, — предложила Софья в половине шестого.

Эта мысль осенила ее внезапно. Она подумала: «Тогда у нас с ним будет время поговорить».

— Вот и прекрасно! — согласилась Констанция.

Софья оделась с замечательным проворством. Она добралась до станции за минуту до прибытия поезда. Из вагона вышло всего несколько человек, но Сирила среди них не было. Носильщик объяснил, что расписания экспрессов на основной ветке и поездов на Окружной дороге не согласованы, и, возможно, экспресс разминулся с местным поездом. Софья тридцать пять минут дожидалась следующего, но и на нем Сирил не приехал.

Дверь ей открыла Констанция и показала телеграмму: «Приехать не смогу, узнал последний момент. Напишу. Сирил».

Этого Софья и ожидала. На станции она чувствовала, что понапрасну дожидается следующего поезда. Констанция была спокойна и неразговорчива, Софья тоже.

«Какой позор! Какой позор!» — стучало сердце в груди у Софьи.

В этой истории не было ничего необыкновенного. Но, сохраняя внешнее спокойствие, Софья гневалась на своего любимца. Она с трудом приняла решение.

— Я выйду на минутку, — сказала она.

— Куда? — спросила Констанция. — Давай попьем чаю. Отчего бы не попить чаю?

— Я ненадолго. Хочу кое-что купить.

Софья отправилась на почту и послала телеграмму. Потом, испытывая некоторое облегчение, она вернулась в поскучневший и загрустивший дом.

На следующий вечер Сирил сидел в нижней гостиной за чайным столом вместе с матерью и теткой. Констанции его приезд казался почти чудом. Он все-таки здесь! Софья была нарядно одета, на шее у нее висела цепочка из позолоченного серебра, застегнутая у горла и дугой спускавшаяся к талии, где она была пристегнута к поясу. Цепочка заинтересовала Сирила. Раза два высказав свое восхищение, он попросил: «Позвольте-ка мне рассмотреть ее», — и протянул руку, а Софья наклонилась к нему так, чтобы он мог потрогать цепочку. Несколько секунд Сирил перебирал в руках украшение — у Констанции это вызвало чувство ревности. Наконец, выпустив цепочку из пальцев, Сирил сказал: «Гм!» и, помолчав, добавил: «Эпоха Людовика Шестнадцатого, верно?» На это Софья ответила:

— Да, именно так мне и говорили. Но это пустяки — она стоила всего тридцать франков.

А Сирил резко перебил ее:

— Какая разница? — и, помолчав, спросил — Часто она рвется?

— Очень часто, — ответила Софья. — Ее все время приходится укорачивать.

В ответ Сирил только многозначительно хмыкнул.

Он по-прежнему был погружен в себя и, казалось, не замечал, что происходит вокруг. Но в этот вечер он был разговорчивее обычного. Сирил был благодушно настроен, особенно благодушно по отношению к матери — чувствовалось, что он старается отвечать на ее вопросы подробно и сердечно, словно откровенно признавая ее право на любознательность. Он похвалил чай и, казалось, даже замечал, что кладет в рот. Он посадил Снежка на колени и с восхищением рассматривал Фосетт.

— Боже мой! — воскликнул он. — Вот это собака так собака… И все-таки…

И он расхохотался.

— Я не позволю тебе смеяться над Фосетт, — пригрозила ему Софья.

— Право же, — сказал Сирил с видом знатока, — превосходная собака, — и, не удержавшись, добавил: — Насколько можно судить по той части, которая не поросла шерстью!

В ответ Софья только покачала головой, не одобряя подобных шуток. По отношению к Сирилу она была весьма снисходительна. Снисходительность читалась в ее взгляде, следившем за каждым его движением.

— Как по-твоему, похож он на меня, Констанция? — спросила она.

— Если бы я хоть малость был похож на вас внешне! — мгновенно ответил Сирил, а Констанция сказала:

— Он младенцем был очень на тебя похож. Он был очарователен. В школьные годы он выглядел совсем иначе. А в последнее время сходство опять стало заметно. Сирил очень изменился после школы, он ведь был довольно толстым и неуклюжим мальчишкой.

— Толстым и неуклюжим? — воскликнула Софья. — Вот никогда бы не подумала!

— Уверяю тебя, — настаивала Констанция.

— Ах, матушка, — сказал Сирил, — жаль, что ты не нарезала торт. Я бы съел кусочек. Но, конечно, если ты его выставила просто, чтобы мы полюбовались.

Констанция вскочила и схватила нож.

— Перестань дразнить мать, — сказала Сирилу Софья. — Констанция, не хочет он торта — ведь он и так объелся.

И Сирил крикнул:

— Да-да, мамаша, не надо его нарезать. Я сыт. Я просто дурачусь.

Но Констанция никогда не понимала подобных шуток. Она отрезала от торта три куска и протянула блюдо Сирилу.

— Говорю тебе, я сыт! — взмолился он.

— Ну же! — упрямо сказала Констанция. — Я жду! Сколько еще прикажешь держать перед тобой блюдо?

И Сирилу пришлось взять кусочек. Взяла кусочек и Софья. Когда Констанция испытывала воодушевление, ни сын, ни сестра не могли ей сопротивляться.

Несомненно, Констанция целиком и полностью была довольна вечером: собаки играли, газ ярко освещал великолепный стол, Софья и Сирил вели тонкую беседу, общий разговор тек свободно и весело, а порой переходил в веселую болтовню. Констанция должна была бы испытывать прилив счастья, к тому же ее ишиас на время отступил. Но в счастье ее была червоточина. Обстоятельства, сопровождающие приезд Сирила, огорчили ее, даже ранили, хотя она себе в этом не признавалась. Утром она получила коротенькое письмецо от Сирила, в котором он объяснил, что не смог приехать, и довольно туманно обещал, вернее — сулил, что заедет в другой раз. Это письмо было наделено теми же главными недостатками, что и отношение Сирила к матери в целом: оно было небрежным и нечистосердечным. В нем ни слова не говорилось о том, что помешало приезду Сирила. Сирил вечно все скрывает. Ее сильно расстроило это письмо, и она даже не показала его Софье, так как оно унижало ее как мать и выставляло Сирила в неблагоприятном свете. Затем, около одиннадцати Софья получила телеграмму.

— Все в порядке, — сказала Софья, прочитав телеграмму. — Он приедет вечером!

И она протянула Констанции телеграмму, в которой, говорилось: «Хорошо приеду тем же поездом сегодня».

И тут Констанция узнала, что когда вчера Софья внезапно выбежала из дому перед чаем, она отправилась отбивать депешу Сирилу.

— Что ты ему написала? — спросила Констанция.

— Ах! — беззаботно ответила Софья. — Я написала, что он должен приехать. В конце концов, Констанция, ты важнее всяких дел! И поведение Сирила мне несимпатично. Я потребовала, чтобы он приехал.

Софья тряхнула своей гордой головой.

Констанция сделала вид, что довольна и благодарна. Однако рана не затянулась. Выходит, у Софьи влияние на Сирила сильнее, чем у нее! Софья и видела-то его всего раз, а он уже ходит по струнке. Сирил никогда бы не пошел на такое ради матери. Что же ему мешало приехать, если одной телеграммы от Софьи достаточно, чтобы… Софья тоже вечно все скрывает. Она пошла себе и дала телеграмму, а ей не сказала ни слова, пока не был получен ответ, чуть не через сутки! Софья все скрывает, и Сирил все скрывает. Они похожи друг на друга. Они привязались друг к другу. Но в Софье много всего намешано. Когда Констанция спросила ее, поедет ли Софья снова на станцию встречать Сирила, сестра надменно ответила: «Ну уж нет! Довольно я навстречалась. Если не приезжаешь вовремя, не жди, что тебя встретят».

Когда Сирил подъехал к крыльцу, его уже поджидала Софья. Она быстро спустилась по лестнице. «Ничего не говори матери о моей телеграмме», — торопливо шепнула она Сирилу, так как времени на детальные объяснения не было, Констанция уже вышла на площадку второго этажа. Констанция не слышала шепота, но видела, как они шептались, как на лице Сирила появилось виноватое, озадаченное выражение и как оба они, подобно неумелым заговорщикам, приняли таинственный вид. У них был какой-то «секрет», о котором не знает она, мать! Разве удивительно, что это причинило ей боль? Она слишком горда, чтобы заговаривать об этих телеграммах. А поскольку ни Сирил, ни Софья тоже о них не заговаривали, то об обстоятельствах, заставивших Сирила изменить свои планы, не было сказано ни слова, что, конечно, очень странно. К тому же Сирил был общительнее, чем когда-либо, — в присутствии тетушки он переменился. Правда, и с матерью он обращался безукоризненно. Но про себя Констанция повторяла: «Это из-за Софьи он так со мной ласков».

Когда они после чая поднялись в верхнюю гостиную, Констанция, бросив взгляд на «Вечернюю пирушку», спросила:

— Тебе нравится?

— Что? — Сирил посмотрел на гравюру. — А, ты поменяла их местами! А зачем?

— Ты же сам говорил, что так будет лучше, — напомнила ему Констанция.

— Разве? — искренне поразился Сирил. — Что-то не помню. Хотя, — добавил он, — так и впрямь лучше. А еще лучше было бы вернуть все как было.

Он посмотрел на Софью и, скорчив гримасу, дернул плечом, словно хотел сказать: «Славно я пошутил!»

— Все как было? — удивилась Констанция и, сообразив, что он поддразнивает ее, сказала: — Безобразник! — и притворилась, что хочет надрать ему уши. — Ты ведь когда-то любил эту картину! — добавила она с иронией.

— Да, любил, мамаша, — покорно согласился Сирил. — Не стану спорить.

Он обнял ее и расцеловал.

В гостиной он закурил, сел за пианино и стал играть вальсы собственного сочинения. Констанции и Софье эти вальсы были не совсем понятны. Но они восхищались всем подряд и особенно хвалили один вальс. Констанции было приятно, что они с Софьей одного мнения. Сирил же заявил, что этот вальс и есть самый худший. Когда он перестал играть, Констанция рассказала ему об Эми.

— А, — кивнул Сирил, — она сама сообщила мне об этом, когда принесла ко мне в комнату кувшин с водой. Я не хотел про это заговаривать — тема невеселая.

В его безразличном тоне послышался известный интерес, желание узнать подробности. И он их узнал.

Без пяти десять, когда Констанция уже позевывала, Сирил сделал сообщение, которое прозвучало как взрыв бомбы перед камином.

— Ну-с, — сказал он, — в десять у меня назначена встреча с Мэтью в Консервативном клубе. Мне пора. Ложитесь без меня.

Сестры запротестовали, особенно живо — Софья. На этот раз боль испытывала она.

— Это деловое свидание, — сказал Сирил в свою защиту. — Мэтью завтра рано утром уедет, другого времени для встречи не остается, — и, поскольку Констанция была мрачна по-прежнему, он добавил: — Дело есть дело. Не думайте, что я только и знаю, что развлекаться.

И ни слова о том, что за дело! Никаких объяснений! Если уж говорить о делах, Констанции было известно одно: она ежегодно дает ему триста фунтов и оплачивает счета от портного. Когда-то сумма казалась ей огромной, но она давно к ней привыкла.

— На мой взгляд, тебе лучше было бы принять мистера Пил-Суиннертона здесь, — сказала Констанция. — Вы могли бы где-нибудь уединиться. Не нравятся мне эти свидания в клубе в десять вечера.

— Ладно, спокойной ночи, мамаша, — сказал Сирил и встал. — До завтра. Я возьму ключ от наружной двери. Пусть уж карман растянется — ничего.

Софья уложила Констанцию и подала ей две грелки, на случай, если начнутся боли. Почти все время сестры молчали.

Софья сидела на диване в нижней гостиной. Ей казалось, что, хотя прошло чуть больше месяца с ее приезда в Берсли, у нее уже появились новые интересы и новые заботы. Как ни странно, Париж и парижская жизнь ушли в прошлое. Случалось, Софья часами не вспоминала о Париже. Думать о Париже было неприятно — не могут Париж и Берсли быть реальными одновременно! Пока она ждала, сидя на диване, ей вспоминался Париж. Не удивительно ли, что теперь ее гнетет забота о благополучии Констанции, как раньше одолевало беспокойство за судьбу пансиона Френшема. «Жизнь моя сложилась странно, — думала Софья, — но если взять каждую ее часть по отдельности, все покажется совершенно заурядным… Как-то она кончится, моя жизнь?»

Тут на крыльце раздались шаги, загремел ключ в замке, и Софья открыла дверь.

— А, вы еще не легли! — в удивлении и с некоторым недоумением воскликнул Сирил. — Спасибо.

Он вошел, докуривая сигару.

— Пришлось вот таскать за собой эту махину! — пробормотал он, разглядывая тяжелый старомодный ключ, прежде чем вставить его в замочную скважину.

— Я не ложилась, — ответила Софья, — потому что хочу поговорить с тобой о твоей матери, а другой возможности не будет.

Сирил смущенно улыбнулся и плюхнулся в матушкино кресло-качалку, предварительно развернув его лицом к дивану.

— Да, — сказал он, — я все думал, как понимать вашу телеграмму. А что стряслось?

Выпустив облако дыма, он ждал ответа на свой вопрос.

— Я решила, что ты должен приехать, — доброжелательно, но твердо сказала Софья. — Не приехав вчера, ты страшно огорчил мать. А когда она ждет твоего письма и оно не приходит, она просто заболевает.

— Ну ладно! — сказал Сирил. — Я рад, что только в этом все дело. Из вашей телеграммы можно было заключить, что случилось что-то серьезное. А потом, когда я только вошел в дом, вы сказали мне, чтобы я молчал насчет этой телеграммы…

Софья поняла, что Сирил не способен оценить ситуацию, и гордо вскинула голову.

— Ты невнимателен к матери, мой друг, — сказала она.

— Ну что вы, тетушка! — ласково ответил Сирил. — Прошу вас, не говорите так. Я пишу ей раз в неделю. Не реже. Я приезжаю, как только появляется возможность…

— Ты пишешь не каждую субботу, — перебила его Софья.

— Может быть, и так, — с сомнением ответил Сирил. — Но даже…

— Неужели ты не понимаешь, что она только твоими письмами и живет? Если письма нет, она так огорчается… кусочка в рот не берет! И у нее начинается ишиас и бог весть что еще!

Ее прямота выбила у Сирила почву из-под ног.

— Но это же нелепо! Не могу же я…

— Может быть, и нелепо. Но это факт. Ты ее не перевоспитаешь. Да и, в конце концов, что тебе стоит проявить внимание, даже написать ей дважды в неделю? Только не говори мне, что ты и без того занят! Я в молодых людях разбираюсь лучше твоей матери.

Софья снисходительно улыбнулась. Сирил робко ответил ей улыбкой на улыбку.

— Ты только поставь себя на ее место!

— Я думаю, вы правы, — помолчав, сказал Сирил. — Спасибо, что поговорили со мной об этом. Откуда же мне было знать?

Широким жестом он бросил недокуренную сигару в камин.

— Ну, а теперь ты знаешь! — лаконично ответила она и подумала: «Ты обязан был догадаться сам. Это твой долг».

Однако Софье было приятно то, как принял Сирил ее замечание, а жест, которым он выбросил сигару, показался ей весьма изящным.

— Хорошо! — зевнув, произнес Сирил, желая показать, что вопрос исчерпан.

Он встал. Софья, однако, осталась сидеть.

— Здоровье Констанции стало хуже, — сказала Софья и подробно изложила Сирилу свой разговор с доктором.

— Вот как! — пробормотал Сирил, облокотясь на каминную полку и глядя на Софью сверху вниз. — Значит, Стерлинг такого мнения? А по-моему, здесь, на Площади, ей лучше.

— Почему?

— Не знаю, право!

— Вот именно!

— Она всю жизнь здесь живет.

— Да, — сказала Софья, — и напрасно.

— Что же вы можете предложить? — спросил Сирил, и в его голосе зазвучало раздражение из-за того, что ему навязывают новый повод для волнений.

— А как бы ты посмотрел, — сказала Софья, — если бы она переехала к тебе в Лондон?

Сирил вздрогнул. Софья увидела, что он по-настоящему ошеломлен.

— По-моему, это совершенно не годится, — сказал он.

— Почему?

— Не годится и все. Ей Лондон не подходит. Не такая она женщина. По правде сказать, я считал, что ей здесь очень хорошо. В Лондоне ей не понравится.

Сирил покачал головой, и в свете газа глаза его настороженно заблестели.

— А если понравится?

— Послушайте, — начал Сирил другим, более живым тоном. — Почему бы вам не поселиться где-нибудь вдвоем? Это было бы…

Он резко обернулся. На ступеньках послышался шум, и дверь, ведущая на лестницу, с обычным своим скрипом отворилась.

— Вот именно, — сказала Софья. — Ведь Елисейские поля идут от площади Согласия до… Это ты, Констанция?

Фигура Констанции появилась в дверях. Лицо ее было сумрачно. Она услышала шаги Сирила на улице и спустилась вниз, чтобы выяснить, почему он так долго не уходит из гостиной. Обнаружив его с Софьей, Констанция была поражена. Значит, они, как добрые приятели, болтают о Париже! В Констанции проснулась ревность. С нею Сирил никогда так не разговаривал!

— Я думала, ты давно спишь, Софья, — сказала она слабым голосом. — Уже час ночи.

— Мне не хотелось спать, — ответила Софья, — а тут как раз пришел Сирил.

Однако и у Софьи, и у Сирила был виноватый вид. Констанция в тревоге переводила взгляд с сына на сестру.

На следующее утро Сирил получил письмо, которое — почему, он объяснять не стал — требовало его немедленного отъезда. Он только намекнул, что приехал на свой страх и риск и что события развиваются именно так, как он и опасался.

— Обдумайте мое предложение, — шепнул он Софье, когда они на минуту остались одни, — и напишите о вашем решении.

За неделю до Пасхи обитатели отеля «Ратланд» на Брод-Уок в Бакстоне, собравшись в холле этого заведения перед пятичасовым чаем, стали свидетелями приезда двух дам средних лет в сопровождении двух собак. Одно из развлечений для тех, кто собирался в холле, заключалось в критическом изучении вновь прибывших. Холл, обставленный в «восточном» стиле, прекрасно смотрелся на фотографиях в иллюстрированном проспекте отеля и, несмотря на сквозняки, был излюбленным местом постояльцев. Сквозняки объяснялись тем, что холл отделяли от улицы (если только Брод-Уок можно назвать улицей) две вращающиеся двери, находившиеся под наблюдением двух мальчиков-рассыльных. Каждый, кто входил в гостиницу, должен был пройти через холл, и в первый раз это превращалось в пытку, поскольку новичку давали понять, что ему еще предстоит многому научиться и ко многому привыкнуть. Как пассажир, садящийся на борт судна на промежуточной стоянке, новичок чувствовал, что перед ним стоит задача найти себе нишу среди высокомерного и враждебно настроенного общества. Обе дамы произвели вполне благоприятное впечатление с самого начала, поскольку приехали с собаками. Не у каждого достанет смелости явиться с собакой в дорогой частный отель; если вы привозите с собою одну собаку, это значит, что вы не привыкли из-за нескольких шиллингов отказывать себе в маленьких радостях; но если при вас две собаки, это означает, что вы не боитесь управляющего и привыкли считать законом собственные прихоти. Та дама, что была ниже ростом и полнее, не произвела особенного впечатления на постояльцев: ее черное платье хоть и свидетельствовало о непоказном достатке, было немодным, а ее манеры говорили о робости и нервности. Очевидно, совершая первые, самые трудные шаги в гостиничной жизни, она полагалась на свою высокую спутницу. То была женщина другого склада. Красивая, рослая, уверенная в себе, одетая в яркое платье, она имела спокойный вид, показывающий, что она привыкла держаться на людях. Эта дама отрывисто обратилась к рассыльному с вопросом об управляющем, и вот уже жена управляющего поспешно сбежала вниз и с видимым почтением предстала перед посетительницей. Голос дамы звучал спокойно и властно — она привыкла, чтобы ее приказания исполнялись. Мнения в холле насчет того, сестры ли это, разделились.

Дамы не спеша отправились наверх в сопровождении жены управляющего и отказались от чая, который, по правде сказать, был отвратительно заварен. Потом, с помощью одного из тех жильцов, которые есть в любом отеле и которые способны разузнать любой секрет, донимая своим неукротимым любопытством персонал, стало известно, что дамы заняли на втором этаже две комнаты — номер 17 и 18 — и роскошную гостиную с балконом, относящуюся в номенклатуре гостиницы к классу люкс. Этот факт окончательно установил места вновь прибывших в гостиничной иерархии. Они богаты. Они могут позволить себе широко тратить деньги. Ибо даже в таком изысканном отеле, как «Ратланд», не каждый позволит себе снять гостиную — таких гостиных, при пятидесяти спальных, в отеле было всего четыре.

За обедом дамы сидели за отдельным столиком в углу. На той из них, что пониже ростом, была белая шаль. Эта дама за обедом вела себя с прежней стеснительностью, подтвердив ту точку зрения, что она женщина простая и не привыкла к свету. Другая дама вела себя все также величаво. Она заказала полбутылки вина и выпила два бокала. Без всякого смущения смотрела она по сторонам, в то время как ее спутница переводила взгляд с нее на свою тарелку. Дамы почти не разговаривали. Сразу после обеда они удалились. «Богатые вдовы» — таков был вердикт, однако контраст между ними таил в себе загадки, будоражившие любознательные умы.

Софья вновь одержала победу. Еще раз решила она чего-то добиться и добилась. События развивались следующим образом. Объявление в «Сигнале» о найме служанки закончилось обескураживающим провалом. Те немногие, кто откликнулся на это объявление, никуда не годились. Констанцию куда больше, чем Софью, поразили манеры и претензии нынешней прислуги. Констанция впала в отчаяние. Если бы не гордость, она пошла бы на то, чтобы с согласия Софьи упросить Эми задержаться на время. Но Констанция все-таки предпочитала нанять другую служанку, пусть такую же дерзкую. Из этого неприятного положения Констанцию вывела Мария Кричлоу, которая дала ей сведения о надежной служанке, собиравшейся оставить место, где она проработала восемь лет. Констанция не думала, что ей подойдет служанка, рекомендованная Марией Кричлоу, но, попав в затруднительные обстоятельства, она все же решила взглянуть на эту особу и, как и Софья, осталась очень довольна девушкой по имени Роза Беннион. Беда заключалась в том, что Роза могла приступить к своим обязанностям только через месяц после ухода Эми. Роза готова была оставить свое старое место, но ей взбрело в голову, прежде чем начать работу на новом месте, съездить на две недели к своей замужней сестре в Манчестер. Этот каприз казался Констанции и Софье весьма досадным и совершенно неоправданным. Разумеется, можно было попросить Эми, чтобы она поработала этот месяц. Эми, вероятно, охотно бы на это пошла, если бы ей объяснили, в чем дело. Однако ей никто ничего не объяснял. А Констанция не желала оставаться у Эми в долгу. Что было делать сестрам? Софья, которая вела все переговоры с этой девушкой и другими кандидатами, сказала, что было бы большой ошибкой упустить Розу. К тому же у них нет выбора, нет никого, кто мог бы приступить к работе немедленно.

Возникла чудовищная дилемма. По крайней мере, такой она представлялась Констанции, которая свято верила, что ни одна хозяйка еще не попадала в такую беду. И все же, когда Софья в первый раз предложила свое решение, Констанция сочла его совершенно нереальным. По мысли Софьи, в тот самый день, когда уйдет Эми, следовало запереть дом и на несколько недель отправиться на курорт. Начать с того, что сама мысль о том, чтобы бросить пустой дом, показалась Констанции безумием. Да к тому же — ехать отдыхать в апреле! Констанция выезжала из Берсли только в августе. Ну нет! Проект Софьи сулил непреодолимые трудности и опасности, от которых укрыться невозможно. Вот пример. «Мы не можем вернуться в неубранный дом, — говорила Констанция, — и не можем допустить, чтобы туда до нас заходила незнакомая служанка». На это Софья отвечала: «Что же нам тогда делать?» И Констанция, после глубоких размышлений об ужасном тупике, в который завела ее судьба, говорила, что, по ее мнению, до появления Розы придется обойтись одной поденщицей. Констанция спросила Софью, помнит ли она старую Мэгги. Софья, конечно, прекрасно помнила ее. Старая Мэгги умерла, умер и симпатичный пьяница Холлинз, но зато была жива младшая Мэгги, жена каменщика, которая нанималась на поденщину, когда у нее оставалось свободное время от ухода за семерыми детишками. Чем больше раздумывала Констанция о младшей Мэгги, тем больше она убеждалась, что это и есть то, что нужно. Констанция чувствовала, что младшая Мэгги заслуживает доверия.

В этом доверии к Мэгги и таилась гибель Констанции. Почему бы им не уехать, договорившись с Мэгги, что за несколько дней до их возвращения она уберет и проветрит дом? Этот довод сломил Констанцию. Она пусть неохотно, но подчинилась. Дело было решено, когда Софья упомянула Бакстон. Констанция знала Бакстон. Хозяйка пансиона, где она останавливалась в Бакстоне, умерла, и в последний раз Констанция побывала там еще при жизни Сэмюела, однако само это название звучало успокоительно, да к тому же бакстонские воды и климат незаменимы при ишиасе. Постепенно Констанция позволила вовлечь себя в эту гибельную авантюру и согласилась оставить дом пустым на двадцать пять дней. Она поделилась новостью с Эми и ошеломила ее. Потом она принялась готовиться к отъезду. Семейную Библию Сэмюела она упаковала в оберточную бумагу, убрала в ящик сделанную Сирилом копию сэра Эдвина Ландсира в соломенной рамке и приняла еще тысячи других предосторожностей. Все это напоминало гротеск, фарс, бог знает что. И когда к дверям подкатил кеб, в него был уложен багаж, собаки скованы одной цепочкой, Мария Кричлоу вышла на тротуар, чтобы принять у Констанции ключ, Констанция вставила ключ в замочную скважину и заперла дверь, то на лице Констанции появилось трагическое выражение, за которым скрывались бессчетные опасения. И тут Софья поняла, что сотворила чудо. Так оно и было.

В целом сестер хорошо приняли в отеле, хотя они и были не в том возрасте, который способствует популярности. Критики — свободомыслящие, реалистически настроенные и безжалостные критики, живущие в каждом отеле, — сначала сочли Софью деспотом. Но через несколько дней их воззрения переменились и уважение к Софье возросло. Дело в том, что через двое суток Софья стала вести себя иначе. Отель «Ратланд» был очень хорош. Он был так хорош, что поколебал глубокую веру Софьи в то, что на свете есть только один действительно первоклассный пансион и что его создательницу никто ничему не может научить в том, что касается искусства управления. Кормили здесь превосходно, прислуга была великолепно вышколена (а Софья знала, как трудно этого добиться), и вся обстановка в «Ратланде» была куда богаче той, которой мог похвастаться пансион Френшема. Здесь было больше комфорта. Жильцы были представительнее. Правда, и цены оказались намного выше. Софья была поставлена на место. У нее хватило ума внести поправки в свои взгляды. Кроме того, она обнаружила, что совсем не разбирается во многих вопросах, которые как нечто само собой разумеющееся живо обсуждали другие жильцы. Долгая жизнь в Париже никак не оправдывала такого невежества и только его подчеркивала. Так, когда кто-то, имеющий опыт жизни за границей, узнав, что она много лет прожила в Париже, спросил ее, что идет сейчас в «Комеди Франсез»^{102}, ей пришлось сознаться, что она вот уже тридцать лет не была во французском театре. А когда как-то раз в воскресенье тот же собеседник задал ей вопрос об англиканском священнике, служащем в Париже, оказалось, увы, что она знает его только по фамилии и никогда его не видела. Софья в известном смысле прожила такую же ограниченную жизнь, как и Констанция. Хотя ее знания человеческой природы были обширны, Софья, как и Констанция, была во власти рутины. Она была целиком поглощена одним-единственным делом.

По молчаливому соглашению поездку оплачивала Софья. Она платила по всем счетам. Констанция не раз возмущалась дороговизной, но Софья умела успокоить ее одним влиянием своей личности. У Констанции было одно преимущество перед Софьей. Она хорошо знала Бакстон и окрестности и могла поэтому показывать Софье местные достопримечательности и принимать в расчет местные особенности. Всем остальным руководила Софья.

Очень скоро сестры освоились в отеле. Они без стеснения шествовали по коридорам с турецкими коврами на полу и лепниной на потолке и без удивления смотрели, как вместе с другими неторопливо прохаживающимися аристократами бесконечное число раз отражаются в зеркалах с золочеными рамами. Они привыкли к большим пейзажным полотнам, к следам пыли на массивной мебели, к серым с коричневыми отворотами курткам лакеев, к череде подносов, сапог и ведер, выставленных вдоль коридора. До их ушей то и дело доносились звуки гонгов и колокольчиков. С привычной небрежностью смотрели они на барометр и вызывали экипаж. В дождливые дни они обучались у соседок секретам рукоделия. Вместе с другими постояльцами они выезжали на прогулки. Они принимали знакомых у себя в гостиной. Они не избегали развлечений. Софья была полна решимости участвовать во всем, что не нарушает приличия, отчасти чтобы дать выход собственной энергии (которая все возрастала со времени ее возвращения в Берсли), но больше — ради Констанции. Софья помнила все, что сказал ей доктор Стерлинг, помнила, с какой готовностью согласилась с его суждениями. Настал день, и сестры, уединившись в своей гостиной, под руководством пожилой дамы, приступили к изучению основ пасьянса. Обе они никогда не играли в карты. Констанция сперва не смела взять карты в руки, словно в самом картоне крылось нечто недостойное и опасное. Однако в стенах респектабельного роскошного отеля благопристойным становится любой поступок. И Констанция здраво рассудила, что от игры, в которую играешь сам с собой, никакого вреда не произойдет. Она довольно легко обучилась нескольким пасьянсам. При этом она говорила: «Я бы получала от этого удовольствие, если бы была понастойчивее. Но от карт у меня голова идет кругом».

Тем не менее отель не сделал Констанцию счастливой. Она все время беспокоилась о своем пустом доме. Ей мерещились трудности и даже несчастья. Она снова и снова спрашивала себя, можно ли доверить дом одной младшей Мэгги, не лучше ли поскорее вернуться и самой принять участие в уборке. Так бы она и поступила, если бы не опасалась подвергнуть Софью неудобствам жизни в доме, перевернутом вверх дном. О своем доме она не забывала ни на минуту. Констанция нетерпеливо дожидалась того дня, когда они уедут из Бакстона. Сердце ее, увы, осталось на Площади св. Луки. Раньше Констанция никогда не жила в гостинице, и отель ей не нравился. По временам ее беспокоил ишиас. Однако, когда потребовалось, она не стала пить вóды. Она заявила, что сроду их не пила, и, видимо, считала это объяснение достаточным. Софья сотворила чудо, привезя Констанцию в Бакстон почти на месяц, но не добилась ожидаемого блистательного результата.

Потом пришло фатальное письмо, катастрофическое письмо, которое подтвердило самые мрачные ожидания Констанции. Роза Беннион преспокойно сообщала, что решила отказаться от предложенного места. Она извинялась за возможные неудобства, она была вежлива. Но не чудовищно ли это! Констанция почувствовала, что теперь уж наверняка низверглась в пучину бедствий. Вот так положение — сама она вне дома, дом не убран, а прислуги и в помине нет! Констанция держалась молодцом, но была ошеломлена. Ей хотелось немедленно вернуться в заброшенный дом.

Софья поняла, что ситуация, возникшая после письма, потребует от нее предельного напряжения сил, и была готова вести себя соответственно. Требовались великие усилия — под угрозой оказались здоровье и благоденствие Констанции. Одна Софья способна помочь. Ей было ясно, что на Сирила положиться нельзя. Она считала, что нет на свете более очаровательного юноши, знала, что он умен и трудолюбив, но к своей матери он относится с холодком, с долей черствости. Констанция давала этому туманное объяснение, говоря, что они с сыном «не ладят», что звучало странно, если принять во внимание нежную привязанность Констанции к Сирилу. Правда, иногда Констанция бывает чересчур придирчивой… Так или иначе, Софья вскоре убедилась, что план поселить Констанцию у сына в Лондоне совершенно неосуществим. Нет! Если уж Констанцию надо спасать от нее самой, это может сделать только Софья.

Целое утро прослушав, как Констанция в отчаянии говорит об этом ужасном письме, Софья внезапно сообщила, что идет на прогулку с собаками. Констанция не чувствовала себя готовой к прогулке пешком и не хотела ехать кататься. Она не желала, чтобы Софья «рисковала» — небо было пасмурное. Однако Софья рискнула и, на несколько минут опоздав к обеду, вернулась, полная энергии, с развеселившимися собаками. Констанция в унынии ждала ее в столовой. Констанция не могла есть. А вот Софья поела и источала бодрость и энергию как неиссякаемый источник. После обеда пошел дождь. Констанция сказала, что, пожалуй, пойдет прямо в гостиную. «И я с тобой», — сказала Софья, которая еще оставалась в шляпке и пальто, с перчатками в руках. В претенциозной и пошловато обставленной гостиной они обе сели у камина. Констанция набросила на плечи шаль, подняла очки на лоб, к своим седеющим волосам, сложила руки и тяжело вздохнула: «О господи!» Она была похожа на постаревшую музу трагедии, облаченную в черное шелковое платье.

— Вот что я решила, — сказала Софья, складывая перчатки.

— Что? — спросила Констанция, ждавшая, что Софья изобретет какое-нибудь чудодейственное решение.

— Почему, собственно, ты должна возвращаться в Берсли? Никуда твой дом не убежит — плати только ренту, вот и весь расход. Смотри на вещи проще!

— Что же, прикажешь здесь оставаться? — спросила Констанция таким тоном, что Софья сразу поняла, насколько ее сестре опротивела жизнь в «Ратланде».

— Нет, зачем же, — парировала Софья. — Мало ли куда мы можем отправиться!

— Не думаю, что я буду спокойна, — сказала Констанция. — Все перепуталось, и дом…

— При чем тут дом?

— Еще как при чем, — серьезно и с некоторой обидой ответила Констанция. — Я ведь все оставила в расчете на скорое возвращение. Так не годится.

— Право, не вижу, что там может произойти! — настаивала Софья. — В конце концов убрать всегда можно. По-моему, тебе нужно побольше ездить. Это пойдет тебе на пользу, уверяю тебя. Ничто тебе помешать не может. Ты совершенно свободна. Почему бы нам, например, не поехать вдвоем за границу? Не сомневаюсь, ты получила бы большое удовольствие.

— За границу? — в ужасе произнесла Констанция, словно ей грозила смертельная опасность.

— Ну да, — энергично и весело подтвердила Софья, решившая увезти Констанцию за границу. — Мало ли куда можно поехать, а жили бы мы среди порядочных англичан.

Софья вспомнила курорты, на которых в шестидесятые годы бывала с Джеральдом. Теперь они вспоминались ей как райские уголки и снова и снова являлись ей подобно сновидениям.

— Не думаю, что мне подходят заграничные вояжи, — сказала Констанция.

— Но почему? Ты ведь этого себе не представляешь. Ты никогда не бывала там, моя дорогая.

Софья ободряюще улыбнулась, но Констанция не ответила на улыбку. Ей было не до веселья.

— Мне это не подходит, — упрямо повторила она. — Я домоседка. Ты другое дело. Мы с тобой разные люди, — добавила она язвительно.

Софья подавила в себе раздражение. Она знала, что как личность сильнее Констанции.

— Ну хорошо, — сказала она, не ослабляя напора. — Поедем куда-нибудь в Англии или в Шотландии. Я бы с удовольствием съездила в Торкуэй^{103} или в Танбридж-Уэллс^{104}. По-моему, Танбридж-Уэллс прелестный городок, публика там отборная, и климат превосходный.

— А по-моему, я должна вернуться на Площадь св. Луки, — сказала Констанция, оставив слова Софьи без внимания. — У меня там столько дел!

Теперь Софья посмотрела на Констанцию уже более серьезно и решительно, хотя по-прежнему добродушно, всем своим видом показывая, что радеет о благе Констанции.

— Ты делаешь ошибку, Констанция, — сказала она, — если хочешь знать мое мнение.

— Ошибку? — воскликнула Констанция, вздрагивая.

— И очень большую ошибку, — добавила Софья, видя, что ее слова произвели впечатление.

— Не вижу никакой ошибки, — ответила Констанция, набравшись храбрости и считая вопрос исчерпанным.

— Да, не видишь, — сказала Софья. — Но ты совершаешь ошибку. Понимаешь, ты превращаешь себя в рабу собственного дома. Не дом существует для тебя, а ты для него.

— Ах, Софья! — смущенно пробормотала Констанция. — Что тебе в голову приходит, право!

Разнервничавшись, Констанция встала, взяла со стола какую-то вышивку и, покашливая, надела очки. Сев на место, она сказала:

— Я очень легкомысленно отношусь к домашнему хозяйству, не то что другие. Уверяю тебя, я не обращаю внимания на массу мелочей — лишь бы не беспокоиться попусту.

— Отчего же ты сейчас беспокоишься? — возразила Софья.

— Не могу же я взять и бросить свой дом, — обиженно ответила Констанция.

— Одного не понимаю, — сказала Софья, снова подняв глаза на Констанцию. — Зачем ты вообще живешь на Площади св. Луки?

— Должна же я где-то жить. А мне там очень нравится.

— Дым нравится? Грязь? Да и дом совсем ветхий.

— Он куда лучше всех этих новых домов у парка, — отрезала Констанция.

Она не могла слышать нелестных отзывов о своем доме. Она не признавала даже ту очевидную истину, что дом старый.

— Начать с того, что ни одна служанка не согласится готовить в подвале, — сохраняя спокойствие, заметила Софья.

— Ну, не знаю, не знаю! Роза, по крайней мере, об этом ни словом не обмолвилась. Хорошо тебе так говорить, Софья. Но я-то знаю Берсли лучше твоего, — в голосе Констанции снова появилась язвительная нота. — И уверяю тебя, мой дом считается не из худших.

— Да я и не спорю, не спорю. Но в другом месте тебе было бы лучше. Все так считают.

— Все? — Констанция, бросив рукоделье, подняла голову. — Кто все? Кто с тобой обо мне говорил?

— К примеру, доктор, — сказала Софья.

— Доктор Стерлинг? Мне это нравится! Он всегда твердит, что в Берсли самый здоровый климат во всей Англии. Он всегда нахваливает Берсли.

— Доктор Стерлинг считает, что тебе следует побольше ездить, а не сидеть взаперти в темном доме.

Если бы у Софьи было время подумать, она не назвала бы дом темным. Ей это могло только повредить.

— Ах вот как! — фыркнула Констанция. — Так вот, если мистер Стерлинг желает знать, мне мой темный дом очень нравится.

— Разве доктор не советовал тебе путешествовать? — настаивала Софья.

— Да, он об этом заговаривал, — неохотно признала Констанция.

— В разговоре со мной он на этом настаивал. И я намерена повторить тебе его слова.

— Пожалуйста! — любезно согласилась Констанция.

— Боюсь, ты не понимаешь, как все это серьезно, — сказала Софья. — Ты не видишь себя со стороны.

Мгновение она молчала. То, как многозначительно Констанция повторила слова «мой темный дом», вывело Софью из равновесия и заставило ее позабыть осмотрительность. Она решилась подробно пересказать Констанции свой разговор с доктором.

— Это вопрос твоего здоровья, — закончила она свою речь. — Я сочла себя обязанной серьезно с тобой поговорить и поговорила. Я надеюсь, что ты поймешь меня правильно.

— Ну разумеется! — поспешно ответила Констанция и подумала: «И трех месяцев не прошло, как мы вместе, а она уже пытается прижать меня к ногтю».

Наступило молчание. Наконец Софья сказала:

— Нет сомнения, что и ишиас, и сердцебиение у тебя от нервов. А ты не бережешь свои нервы и волнуешься по пустякам. Смена обстановки принесла бы тебе огромную пользу. Ничего другого тебе не надо. Право, согласись, Констанция, что жить в таком месте, как Площадь св. Луки, притом что ты можешь делать что хочешь и ехать куда пожелаешь, — это уж чересчур. Верно?

Констанция поджала губы и склонилась над вышивкой.

— Ну так как же? — ласково спросила Софья.

— Кое у кого душа черная, как дым в Берсли! — сказала Констанция, и Софья с удивлением увидела, что на глаза сестры накатились слезы.

— Констанция, дорогая! — спохватилась Софья.

— Ни за что! — воскликнула Констанция, отбросив рукоделье и внезапно разражаясь слезами; ее лицо перекосилось, как у плачущего ребенка. — Ни за что! Я должна вернуться домой и сама за всем проследить. Ни за что! Мы здесь только и делаем, что швыряем деньгами. Это не по-христиански. Прогулки, экипажи, гостиная! По шиллингу в день за каждую собаку. Никогда ни о чем подобном не слыхивала. Я хочу домой. Вот и все. Хочу домой.

Впервые за долгое время Констанция заговорила о деньгах, да еще с такой неистовой яростью. Это рассердило Софью.

— Будем считать, что ты здесь моя гостья, — надменно сказала Софья, — если тебя это так волнует.

— Ах нет! — ответила Констанция. — Да разве мне денег жалко? Нет, я не согласна.

И слезы полились ручьем.

— Я на этом настаиваю, — холодно сказала Софья. — Я говорила с тобой ради твоего же блага. Я…

— Ах, — с безнадежностью в голосе перебила ее Констанция, — ну что за деспотизм!

— Деспотизм? — воскликнула пораженная Софья. — Знаешь, Констанция, я считаю…

Софья встала и ушла к себе в комнату, где томились взаперти собаки. Они тут же выбежали на лестницу. Софью трясло от волнения. Вот что выходит, если пытаешься помочь! И это Констанция… Право же, на Констанцию это так не похоже! Какая несправедливость! И Софья не стала противиться возникшему у нее в душе ощущению несправедливости. Но внутренний голос говорил ей: «Ты все испортила. На этот раз у тебя ничего не вышло. Ты потерпела поражение. И вся ситуация недостойна тебя, недостойна вас обеих. Две пятидесятилетние женщины — и так ссорятся! Стыдно! Ты все испортила». И чтобы заглушить этот голос, Софья еще пуще растравляла в себе чувство обиды.

«Деспотизм»!

Констанция не права целиком и полностью. Разве она приводила возражения? Она просто уперлась как ослица. Как трудно и тяжело будет теперь встретиться с Констанцией после этой досадной размолвки!

Пока Софья предавалась размышлениям, дверь распахнулась, и Констанция, ничего не видя перед собой, ворвалась в комнату. Она все еще была в слезах.

— Софья! — всхлипывая, взмолилась Констанция, дрожа всем своим грузным телом. — Не убивай меня… Такая уж я — меня не изменишь. Такая уж я. Я знаю — я глупая. Но что же поделаешь!

Вид у Констанции был жалкий. Софья почувствовала, как комок подступил к горлу.

— Ну, ну, Констанция, успокойся. Я все понимаю. Не огорчайся.

Констанция, прерывисто дыша, подняла свое мокрое морщинистое лицо, и сестры поцеловались.

«Ее не изменишь», — так говорила о Констанции Софья, делая внушение Сирилу. А теперь сама она повинна в том же недомыслии, в котором упрекала племянника! Софье стало стыдно и за себя, и за Констанцию. Женщинам их возраста, безусловно, противопоказано часто устраивать такие сцены. Это унизительно. Софья была бы рада, если бы эту ссору можно было вычеркнуть из памяти, словно ее и не было. Но сестры навсегда запомнили эту размолвку. Им был преподан урок. И прежде всего — Софье. И получив этот урок, они, после подобающих церемоний, уехали из «Ратланда» и вернулись на Площадь св. Луки.

Ступеньки кухонной лестницы остались такими же крутыми и темными, как прежде. По этим ступенькам Софья Скейлз, через девять лет после того, как она безуспешно попыталась убедить свою сестру покинуть Площадь, поднималась теперь с тяжелой корзиной, которую всем своим весом оттягивала лежавшая в ней Фосетт. Несмотря на возраст, Софья взбежала по лестнице и ворвалась в гостиную, где и поставила корзину на пол рядом с нетопленным камином. Софья тяжело дышала, но была исполнена торжества. Она взглянула на Констанцию, которая минуту назад стояла у дверей и в изумлении прислушивалась.

— Ну! — сказала Софья. — Ты слышала, что она себе позволяет?

— Слышала, — ответила Констанция. — Что теперь делать?

— Меня, — сказала Софья, — так и подмывало сразу же ее уволить. Но потом я решила не обращать внимания. Через три недели она все равно уйдет. Лучше закрыть на это глаза. Если прислуге хоть раз показать, что огорчаешься… Однако я больше ни на минуту не оставлю Фосетт в кухне на милость этой особы. Она вообще перестала ухаживать за собачкой.

Софья стала на колени у корзины и, раздвинув шерсть на шее Фосетт, принялась пристально рассматривать кожу. Собака болела и вела себя соответственно. К тому же Фосетт было уже девять лет, и под старость она потеряла привлекательность. Вид у нее был бесспорно отталкивающий.

— Посмотри-ка, — сказала Софья.

Констанция встала на колени рядом с корзиной.

— Вот, — сказала Софья. — И вот, и вот.

Собака вздохнула — неискренне и жалостливо, как избалованное животное. Фосетт питала бессмысленную надежду на то, что подобные вздохи избавят ее от неприятного лечения, назначенного ветеринаром.

В то время как сестры возились с Фосетт, следя за тем, чтобы она сама себя не поцарапала, и уговаривая ее не сопротивляться тому, что делается ради ее же блага, в комнату, пошатываясь, забрело еще одно престарелое животное — Снежок. У него почти не осталось зубов и плохо гнулись лапы. У Снежка был один порок — ревность. Опасаясь, что внимание его хозяек целиком поглощено Фосетт, он явился, чтобы внести ясность в ситуацию. Когда же Снежок увидел, что подтверждаются самые мрачные его подозрения, он принялся упрямо тыкаться носом в Констанцию и не пожелал уходить. Напрасно Констанция обстоятельно объясняла Снежку, что он мешает лечению. Напрасно Софья, прикрикнув, приказала ему убираться. Снежок, в яростном припадке ревности, не желал внимать доводам рассудка. Он забрался в корзину с лапами.

— Отстань же! — рассердилась Софья и отвесила старому псу подзатыльник. Он глухо затявкал и, разочарованный, уставший от жизни и лелеющий страшную обиду, удалился на кухню.

Воистину, — сказала Софья, — эта собака ведет себя все хуже и хуже.

Констанция промолчала.

Когда почтенной старой деве, сидевшей в корзине, была оказана посильная помощь, сестры не без труда поднялись с колен и принялись шептаться, обсуждая, удастся ли им нанять новую прислугу. Они, кроме того, поспорили о том, возможно ли еще три недели выносить преступное фокусничанье нынешней обитательницы кухни. Очевидно было, что наступил кризис. Судя по выражению лица Констанции, судьба посылала им все новые и новые беды, никак не принимая в расчет, что их терпение не безгранично. Во взгляде Констанции постоянно читалось выражение скорби, а также некое подобие самозащиты. У Софьи был воинственный вид, словно особа на кухне бросила ей вызов, и этот вызов с готовностью принят. В тоне Софьи слышалось недовольство Констанцией. И напряжение все усиливалось.

Неожиданно перешептывания прекратились, открылась дверь, и вошла служанка, чтобы накрыть на стол к ужину. Она явилась с задранным носом, и взгляд ее светился жестокостью и торжеством. То была хорошенькая и дерзкая девчонка примерно двадцати трех лет. Она сознавала, что мучает своих старых и больных хозяек. Но ее это мало заботило. Она делала это с намерением. Лозунгом ее было: «Война хозяевам. Выжимай из них все, что можно, иначе они выжмут из тебя все, что можно». Из принципа — единственного принципа, который у нее был, — она не оставалась на одном месте больше полугода. Она любила менять места. А вот хозяева не любят менять прислугу. Она не знала стыда с мужчинами. Она не слушала распоряжений насчет того, что ей можно есть, а чего нельзя. Она запускала руку в хозяйские запасы. Она была неряхой, но могла быть и чистюлей и тогда, как сегодня, появлялась в переднике, символизирующем чистоту и невинность. Она могла пробездельничать целый день и до вечера не вымыть ни одной грязной тарелки. С другой стороны, она могла, когда это взбредет ей в голову, работать с удивительной быстротой, и к тому же аккуратно. Короче, она была рождена, чтобы бесить такую хозяйку, как Софья, и изводить такую хозяйку, как Констанция. В этой борьбе важнейшим ее преимуществом было то, что она обожала пререкаться, упивалась склоками и тосковала, когда устанавливался мир. Она была создана для того, чтобы убедить сестер, что настали трудные времена и мир никогда не будет таким прекрасным и милым, как прежде.

Накрывая на стол, служанка держалась изящно, но вызывающе. Она презрительно раскладывала по местам лязгавшие вилки, она издавала чуть больше шума, чем следует, а двигаясь, поигрывала пышными бедрами так, словно на нее глядит солдат в парадной форме.

Кроме прислуги, в доме ничего не переменилось. По-прежнему за дверью стояла фисгармония, на которой, бывало, играл мистер Пови, а на фисгармонии размещался ларчик с чаем, ключ от которого находился в связке у миссис Бейнс. В углу, справа от камина, как прежде, висел шкафчик, в котором миссис Бейнс хранила свою аптечку. Прочая мебель стояла так же, как ее расставили, когда после смерти миссис Бейнс мистер и миссис Пови стали владельцами всех сокровищ, находившихся в доме в Эксе. Обстановка была хороша, как прежде, и даже лучше прежнего. Доктор Стерлинг не раз выражал желание заполучить такой же угловой буфет, как у миссис Бейнс. В обстановке появился один новый предмет — та самая компотница, на которую Мэтью Пил-Суиннертон обратил внимание в пансионе Френшема. Это великолепное изделие, которое Софья, продав пансион, оставила за собой, стояло в верхней гостиной на этажерке. Компотница и еще несколько вещиц ожидали в Париже, пока Софья не послала за ними, и когда посылка прибыла в Берсли, сестры поняли, что теперь проживут вместе остаток жизни. Кроме денег, ценных бумаг и гардероба, у Софьи из имущества осталась практически только эта компотница. К счастью, то была первоклассная вещь, соответствовавшая антикварному великолепию гостиной.

Поддавшись страшной инертности Констанции, Софья, однако, была намерена по собственному усмотрению заняться убранством дома. Она собиралась убедить Констанцию в необходимости придать их жилью более современный вид. Констанцию она убедила, но дом оказался твердым орешком. С ним ничего нельзя было поделать. Будь в этом доме холл, можно было бы изменить все сверху донизу. Но наверх можно было попасть только через нижнюю гостиную. Следовательно, нельзя было превратить ее в кухню, закрыв кухню в подвале, так как хозяйки не могли навсегда привязать себя ко второму этажу. Расположение комнат должно было остаться прежним. По-прежнему в нижней гостиной дули сквозняки, на кухонной лестнице не было видно ни зги, к разносчикам приходилось выходить на задний двор, в спальные можно было попасть только по винтовой лестнице, как раньше, приходилось таскать вверх-вниз бесчисленные ведра. Во всем доме только современная кухонная плита, сменившая громоздкую старую, символизировала двадцатый век.

У истоков взаимоотношений между сестрами лежала обида Софьи на Констанцию за то, что та не захотела покинуть Площадь. Софья сохраняла здравомыслие. Она не собиралась одной рукой отбирать то, что давала другая, и, приняв решение Констанции, всерьез хотела закрыть глаза на нелепость этого решения. Но целиком справиться с собой Софья не могла. Она не могла не думать о том, что Констанция, это ангельское создание, как ни странно, проявила чудовищный эгоизм, отказавшись расстаться с Площадью. Софью удивляло, как это Констанция, добрая и мирная женщина, оказалась способна на такое безжалостное и безграничное себялюбие. Констанция, конечно, понимала, что Софья ее не бросит и что жизнь на Площади для Софьи — источник постоянного раздражения. Констанция так и не сумела привести ни одного довода в пользу своего стремления остаться на Площади, но не сдавалась. Это никак не соответствовало поведению Констанции в остальных делах. Вот за столом чинно сидит Софья, которой скоро исполнится шестьдесят, огромный опыт написан на ее утомленном и достойном лице, выражающем прекрасную твердость. Хотя волосы ее еще не до конца поседели, хотя стан ее не согнулся, можно было бы предположить, что на своем жизненном пути она многое узнала и не станет ждать последовательности от человеческого характера. Но нет! Непоследовательность Констанции все еще разочаровывает и ранит Софью! А вот Констанция, располневшая и сутулая, убеленная сединой, с подрагивающими руками, словом, выглядящая старше своих лет! Вот ее лицо, отмеченное мягкосердечием и духом примирения, стремлением к покою — можно ли подумать, что это миролюбивое создание способно, подчиняясь властной личности своей сестры, внутренне роптать на этот гнет! «Из-за того что я не захотела оставить ради нее собственный дом, — размышляет Констанция, — она воображает, что может делать, что ей угодно». Бывало, что Констанция внутренне восставала, хотя и не часто. Они никогда не ссорились. Расставание было бы для них трагедией. Принимая во внимание то, как по-разному прошли их жизни, удивительно, насколько совпадали их мнения. Но полному их единству препятствовал преданный забвению вопрос о том, где жить. Побочным последствием этого было то, что сестры склонны были в мрачном свете видеть все неприятные мелочи, которые нарушали их покой. Испытывая огорчения, Софья принималась размышлять о том обстоятельстве, что они по неизвестным причинам живут на Площади, и это до крайности возмущало ее. В конце концов, можно ли допустить, что они должны жить в уродливом, грязном промышленном городке потому только, что Констанция в ослином упрямстве отказывается отсюда уехать. Еще одно обстоятельство, которое, как ни странно, время от времени выводило сестер из себя, заключалось в том, что Софье, к которой вновь вернулись ее старые головокружения после еды, было строго-настрого запрещено пить чай, а чай она любила. Софья из-за этого нервничала, а Констанция, вынужденная пить чай одна, не получала никакого удовольствия.

Пока хорошенькая и нагловатая служанка с таинственной улыбочкой на лице грохотала тарелками и столовым серебром, Констанция и Софья старательно поддерживали разговор на нейтральные темы, стараясь вести его с легкостью, словно в тот день не случилось ничего, что могло бы омрачить идеальные отношения между хозяевами и прислугой. Притворство было шито белыми нитками. Служанка сразу его заметила, и таинственная улыбка на ее лице стала еще шире.

— Пожалуйста, закрой за собой дверь, Мод, — сказала Софья, когда девушка подняла опустевший поднос.

— Хорошо, мэм, — вежливо ответила Мод.

И вышла, оставив дверь открытой.

Вызов был брошен просто из юношеской вредности, из каприза.

Сестры переглянулись, лица их помрачнели и выражали такой ужас, словно у них на глазах наступил конец цивилизованного общества, словно они дожили до времен бесстыдства и разложения. На лице Констанции было написано отчаяние, как будто она, без гроша, без дружеской поддержки, умирает под забором, но лицо Софьи выразило бесшабашную отвагу, какую рождает только несчастье.

Софья вскочила и подошла к дверям.

— Мод! — окликнула она.

Молчание.

— Мод, ты слышишь меня?

Напряжение было ужасным. В ответ — молчание.

Софья посмотрела на Констанцию.

— Либо она закроет дверь, либо ей придется убраться отсюда немедленно, даже если для этого понадобится вызвать полицию!

И Софья стала спускаться по кухонной лестнице. Констанцию трясло от мучительной тревоги. Она ощутила весь ужас бытия. Она не могла вообразить ничего кошмарнее того тупика, куда завели их новые веяния, распространившиеся среди низших классов.

На кухне Софья, сознавая, что от этой минуты зависит будущее, по меньшей мере на ближайшие три недели, собрала все свои силы.

— Мод, — сказала она, — я звала тебя. Ты разве не слышала?

Мод оторвала взгляд от книги — вне сомнения, безнравственной.

— Нет, мэм.

«Лжешь!» — подумала Софья, а вслух сказала:

— Я попросила тебя закрыть дверь в гостиную. Будь любезна ее закрыть.

Мод отдала бы недельное жалованье ради того, чтобы набраться духу и ослушаться хозяйку. Ничто не могло заставить ее подчиниться. Она могла бы растоптать хрупкую и слабую Софью. Но что-то во взгляде Софьи заставило служанку подчиниться. Она задергалась, она скривила губы, она что-то пробормотала, она без нужды толкнула почтенного старца Снежка, но — подчинилась. Софья все поставила на карту и хоть немного, но выиграла.

— И зажги газ на кухне, — величественно сказала Софья поднимавшейся вслед за нею Мод. — Пока у тебя хорошее зрение, но так ты его испортишь. Мы с сестрой не раз говорили тебе, что ты можешь не жалеть газа.

С достоинством Софья воротилась к Констанции и принялась за остывший ужин. Когда Мод затворила дверь, сестры с облегчением вздохнули. Они предвидели новые горести в будущем, но сейчас наступила короткая передышка.

Есть они не могли. Обеим не лез кусок в горло. Слишком много волнующих и огорчительных событий случилось за день. Силы их иссякали. И они не скрывали друг от друга того, что силы иссякают. Одной болезни Фосетт более чем достаточно, чтобы нарушить их покой. Но что там болезнь Фосетт в сравнении с изобретательной наглостью служанки! Мод поняла, что потерпела временное поражение, и планирует новые операции, но ведь по сути дела победила Мод! Бедные старушки, они пришли в такое состояние, что не могли есть!

— Пусть не думает, что может испортить мне аппетит! — сказала нимало не обескураженная Софья. Воистину эта женщина была наделена несгибаемой волей.

Она разрезала на несколько кусков холодного цыпленка, нарезала помидор, воткнула нож в масло, раскрошила хлеб на скатерти, поводила цыплячьей ножкой по тарелкам и измазала вилки и ножи. Потом завернула кусочки птицы, хлеба и помидора в пергаментную бумагу, неслышно поднялась со свертком наверх и через минуту спустилась вниз, уже с пустыми руками.

Спустя некоторое время она позвонила и зажгла газ.

— Мы поели, Мод. Можешь убрать.

Констанции хотелось выпить чашку чая. Она чувствовала, что сейчас именно чашка чая может ее спасти. Она страстно мечтала о чае. Но обращаться к Мод она не хотела. Просить сестру ей тоже не хотелось, чтобы Софья, вдохновленная победой по поводу двери, снова не подвергла себя риску. Констанция обошлась без чая. Трогательно помогали друг другу сестры раскладывать пасьянсы на голодный желудок. И когда полная оптимизма Мод, отправляясь спать, прошла через нижнюю гостиную, она увидела, как две почтенные и, судя по всему, мирно настроенные дамы, судя по всему, полностью поглощены любимым пасьянсом и, судя по всему, не ведают печали. Они сказали ей: «Спокойной ночи, Мод», — любезно и холодно. То была героическая сцена. Сразу после этого Софья унесла Фосетт к себе в спальную.

На следующий день сестры, сидя в верхней гостиной, увидели, что по Площади несется автомобиль доктора Стерлинга. Партнер доктора, Гарроп-младший, умер несколько лет назад, когда ему было уже за семьдесят, практика увеличилась и стала больше, чем даже во времена старого Гарропа. Вместо лошадей Стерлинг завел автомобиль, в котором непрерывно разъезжал по улицам Берсли.

— Надеюсь, он к нам заглянет, — со вздохом произнесла миссис Пови.

По лицу Софьи промелькнула презрительная улыбка. Она знала, что нетерпение, с которым Констанция ждет доктора Стерлинга, вызвано тем, что ей просто необходимо рассказать кому-нибудь о трагедии, которую они пережили утром. Констанция, как настоящая провинциалка, была полностью поглощена этой историей. И сразу после приезда в Берсли, и много позже Софья не уставала повторять себе, что никогда не привыкнет к немыслимой провинциальности этого городка, иллюстрацией которой служит детский интерес жителей к собственным грошовым делишкам. Именно это больше всего раздражало ее в Берсли. Именно из-за этого она, в порыве минутного умопомрачения, с тоской вспоминала свободу больших городов. Но и к этому она привыкла. По сути, Софья почти этого не замечала. Только от случая к случаю, когда нервы у нее расходились пуще обычного, изумлялась она этой черте.

Софья зашла в спальную Констанции, чтобы взглянуть, не остановился ли автомобиль доктора на Кинг-стрит. Там автомобиль и стоял.

— Он приехал, — крикнула она Констанции.

— Спустись, пожалуйста, Софья, — сказала Констанция. — Не доверяю я этой негоднице.

Итак, Софья сошла вниз, чтобы присутствовать при том, как негодница откроет дверь.

Доктор, по своему обыкновению, сиял.

— Я решил заглянуть и узнать, как тут ваши головокружения, — сказал он, поднимаясь по лестнице.

— Я рада, что вы зашли, — проговорила Софья доверительным тоном, который установился между нею и доктором с первого дня знакомства. — Сегодня ваш визит пойдет моей сестре на пользу.

Мод уже собиралась закрыть дверь, когда прибежал рассыльный с телеграфа с депешей для миссис Скейлз. Софья прочитала телеграмму и смяла ее в руке.

— Что стряслось с миссис Пови? — спросил доктор, когда служанка удалилась.

— Ей просто нужно ваше присутствие, — сказала Софья. — Поднимитесь, пожалуйста, наверх. Вы ведь знаете, как пройти в гостиную. Я сейчас приду.

Как только доктор ушел, Софья села на диван и уставилась в окно. Затем, пробормотав: «Все равно это бесполезно!» — она поднялась наверх за доктором. Констанция уже вводила его в курс дела.

— Так вот, — рассказывала Констанция, — когда я утром спустилась вниз, чтобы проследить, как готовится завтрак, меня удивило, что Снежка совсем не слышно… — Констанция помолчала. — Он лежал в ящике мертвый. Она, конечно, сделала вид, что ничего не знает, но, я уверена, она знала. Это она отравила собаку крысиным ядом, который мы купили в прошлом году, — никто меня не переубедит. Она разозлилась, потому что Софья вчера вечером поставила ее на место, забрав Фосетт. Вот она и отвела душу на другой собаке. Очень на нее похоже. Не спорьте! Я знаю. Я хотела немедленно ее прогнать, но Софья мне отсоветовала. Ведь мы ничего не сможем доказать — Софья права. А вы как полагаете, доктор?

В глазах Констанции внезапно блеснули слезы.

— Долго у вас прожил Снежок? — сочувственно спросил доктор.

Констанция кивнула.

— Когда я вышла замуж, — сказала она, — мой муж первым делом купил фокстерьера, и с тех пор в доме всегда жил фокстерьер.

Дело обстояло не совсем так, но Констанция свято верила своим словам.

— Это большое огорчение, — сказал доктор. — Помню, когда умер мой эрдель, я сказал жене, что не стану заводить другую собаку, если только не найдется такой, которая сможет жить вечно. Помните моего эрделя?

— Прекрасно помню!

— А жена ответила, что рано или поздно я все равно заведу нового пса, так лучше уж рано. Она тут же отправилась в Олдкасл и купила мне щеночка спаниеля, и мы столько времени стали тратить на дрессировку, что вроде и минуты лишней не оставалось, чтобы вспомнить о нашем Пайпере.

С точки зрения Констанции, такой поступок говорил о бессердечии, и так она и сказала, притом довольно едко. Потом она начала историю гибели Снежка сначала и довела свой рассказ до момента, когда управляющий мистера Кричлоу похоронил собаку во дворе. Для этого пришлось поднять несколько булыжников, так как двор был мощеный.

— Да, — сказал доктор Стерлинг, — десять лет — немалый срок. Снежок был уже старик. Однако прославленная Фосетт еще жива.

Доктор взглянул на Софью.

— Да, она жива, — небрежно ответила Констанция. — Но она так болеет. В сущности, если бы она была здорова, Снежок, может быть, был бы сейчас целехонек.

В тоне Констанции слышалась обида. Она не могла забыть, что Софья безжалостно отправила Снежка на кухню и тем, по сути дела, обрекла его на смерть. Ей казалось несправедливым, что Фосетт, смерть которой одно время казалась неминуемой, продолжает жить, а Снежок, всегда такой здоровый и неизбалованный, умер в небрежении благодаря предательству. К тому же Фосетт Констанция никогда не любила. Из-за Снежка она всегда ревниво относилась к Фосетт.

— Был бы сейчас целехонек! — с намеком повторила Констанция.

Заметив, что Софья неизвестно почему хранит молчание, доктор Стерлинг сообразил, что между сестрами есть какие-то трения, и перевел разговор. Одним из великих достоинств доктора было то, что он никогда не переводил разговора, затеянного пациентом, если того не требовали медицинские соображения.

— Я только что встретил в городе Ричарда Пови, — заметил он. — Он просил меня передать вам, что заглянет через часок, чтобы прокатить вас. У него новый автомобиль — он пытался запродать его мне, да не вышло.

— Очень мило со стороны Дика, — сказала Констанция. — Но в такой день мы, право же, не…

— В таком случае считайте, что это предписание врача, — ответил доктор. — Я обещал Дику, что буду настаивать на прогулке. Такая погода редко выдается даже в июне. Пыль прибило дождем. Вам это пойдет на пользу. Властью врача предписываю вам прогулку. По правде сказать, вы постепенно вышли из-под моего контроля. Поступаете, как бог на душу положит.

— Ах, доктор, я вам слово — вы мне десять, — пробормотала Констанция, на этот раз не очень довольная его тоном.

После размолвки с Софьей в Бакстоне Констанция всегда была склонна, по выражению самого доктора Стерлинга, «наводить критику». В тот раз Софья в известном смысле предала доктора. Об этом Констанция со всей откровенностью поговорила с доктором, и он не без шутливости упрекнул пациентку в «суровости». Однако облачко так и не рассеялось, и, как следствие, Констанция не без некоторой предвзятости оценивала поведение врача.

— У Дика для вас сюрприз! — добавил доктор.

Дик Пови, немного придя в себя после смерти отца, устроился в Хенбридже агентом по продаже велосипедов. Он навсегда остался хромым и всюду ходил с толстой палкой. Велосипеды принесли ему успех, он переключился на автомобили, и здесь дела пошли успешно. Сперва то, что он рекламирует свое дело в Пяти Городах, вызвало оторопь. По общему, не слишком четкому ощущению, то, что его матушка была пьяницей, а отец — убийцей, лишало Дика Пови права на существование. Однако, оправившись от удивления после того, как в «Сигнале» появилось объявление о фирме Дика Пови, в округе вполне резонно рассудили, что нет никаких причин, почему бы Дик Пови не мог торговать велосипедами, как любой человек с нормальными родителями. Теперь Дик, как считалось, быстро богател. Говорили, что он изумительно водит автомобиль — одновременно и смело и осторожно. Несколько лет назад он однажды вывез сестер в окрестности Снейда, где они подышали свежим воздухом. Его внимание и заботливость произвели на них большое впечатление, и с тех пор вполне естественного предрассудка против такой новомодной штуки, как автомобиль, у них как не бывало. Впоследствии Дик время от времени катал их в автомобиле. К Констанции он относился с большим восхищением, основанным на его благодарности по отношению к Сэмюелу Пови. Что касается Софьи, он всегда повторял, что она может служить украшением любого авто.

— Вы, надо думать, не слыхали о его новой идее? — улыбаясь, спросил доктор.

— О какой? — безразлично ответила Софья.

— Он собирается заняться воздухоплаванием. Он вроде бы уже один раз летал на воздушном шаре.

Констанция неодобрительно почмокала губами.

— Однако не в этом сюрприз, — добавил доктор, глядя в пол и продолжая улыбаться. Он сидел на табурете перед фисгармонией и, сохраняя на лице маску лучезарного веселья, размышлял про себя: «Чем дальше, тем труднее расшевелить этих старушек. Поговорю-ка с ними о Федерации».

Под названием Федерации был известен план слить все Пять Городов в один город, который стал бы двенадцатым по величине в королевстве. В Берсли этот план вызвал ярость, ибо в нем не усмотрели ничего, кроме стремления изничтожить славный город ради вящего процветания Хенбриджа. Хенбридж и без того, с помощью проносившихся туда-сюда каждые пять минут электрических трамваев, лишил Берсли двух третей розничного торгового оборота, о чем свидетельствовал и постепенный упадок Площади, и в Берсли никто не собирался проглотить оскорбление и превратиться в обычное предместье Хенбриджа. Берсли падет только в бою. Обе сестры были непримиримыми противницами Федерации. Будь у них возможность, они отправили бы федератов на дыбу. Софья с особенным пылом приняла сторону родного города, в котором столь долгое время отсутствовала. И когда доктор Стерлинг хотел, прибегнув к целебному средству, «вывести сестер из себя», ему достаточно было только упомянуть Федерацию — гончие тут же бросались вслед за зайцем. Но на этот раз доктор потерпел неудачу с Софьей и лишь отчасти преуспел с Констанцией. Когда он сообщил, что на вечер намечено собрание жителей Берсли и что Констанция как налогоплательщица должна пойти и проголосовать, если искренне болеет за дело, в ответ доктор услышал только маловразумительное бормотание на тот предмет, что Констанция, пожалуй, останется дома. Неужели доктор забыл о смерти Снежка? В конце концов доктор принял серьезный вид, выслушивал их жалобы и, кивая головой, смотрел в пространство, обдумывая каждый симптом. Потом, справившись, где они намерены провести лето, он ушел.

— Ты его не проводишь? — прошептала Констанция Софье, которая обменялась с доктором рукопожатием на пороге гостиной. Ввиду ишиаса Констанции, хозяйственными делами занималась Софья. Передав ей все дела, Констанция впервые в жизни впала в апатию.

Софья покачала головой. Поколебавшись, она подошла к Констанции и протянула ей на ладони скомканную телеграмму.

— Прочти! — сказала Софья.

Выражение ее лица испугало Констанцию, которая постоянно ждала новых тревог и неприятностей. Констанция с трудом разгладила листок и прочла: «Мистер Джеральд Скейлз опасно болен. Находится по адресу Манчестер, Динсгейт 49, м-р Болдеро».

На протяжении всего невыразимо утомительного и совершенно ненужного визита доктора Стерлинга (и зачем он явился именно сегодня, ведь обе они здоровы!) Софья сжимала телеграмму в руке, а про себя повторяла то, о чем сообщалось в телеграмме. Она не опустила головы, спокойствие было на ее челе. Она ни намеком не показала, что произошел взрыв, — а ведь это действительно был взрыв. Констанцию поразило самообладание Софьи, не укладывавшееся в рамки ее понимания. По убеждению Констанции, бедам не будет конца — они будут все множиться и множиться, пока смерть не положит им предел. Сперва ужасные огорчения из-за прислуги, потом плачевная смерть и похороны Снежка, а теперь, пожалуйста, возникает Джеральд Скейлз! Как резко изменилось направление их мыслей! Фокусы прислуги — пустяк, смерть собаки — пустяк. Но вот появление Джеральда Скейлза!.. Отсюда могли проистекать такие последствия, которых лучше не называть, столько горестей они могут принести. Констанция лишилась дара речи и видела, что то же произошло и с Софьей.

Конечно, этого не могло не случиться. Люди навсегда не исчезают. Приходит время, и тайное становится явным. Так теперь думала Софья.

Она никогда не позволяла себе задумываться о том, что случится, если объявится Джеральд. Она отмахивалась от этих мыслей и была готова поверить, что покончила с ним раз и навсегда. Она забыла Джеральда. Прошли годы, многие годы, с тех пор как он перестал тревожить ее душу. «Конечно, он умер, — убеждала себя Софья. — Невероятно, чтобы он остался в живых и ни разу не появился. Если бы он был жив и узнал бы, что я разбогатела, он, конечно же, пришел бы ко мне. Нет-нет, он наверняка умер!»

А он не умер! Короткая телеграмма совершенно ошеломила ее. Жизнь ее текла спокойно, размеренно, монотонно. И вот внезапно, без предупреждения она брошена в неописуемый хаос! Софья вправе была считать, что хлебнула на своем веку горя, и даже больше, чем следует. Но под конец ее жизни ей, видимо, предстоял такой же ужас, как и в начале. Само существование Джеральда Скейлза угрожало ей. И сильнее высших соображений на нее подействовал этот удар наотмашь. Можно было бы изобразить судьбу как трусливую тварь, которая с размаху ударила по лицу эту стареющую женщину, но с ног ее не сбила. Софья покачнулась, но удержалась на ногах. Стыд, невыносимый стыд, от которого закипает кровь, вызывала бессердечная судьба, которая так обошлась с отважной и беззащитной женщиной.

— Софья! — простонала Констанция. — Что же стряслось?

Губы Софьи искривились от возмущения. Под этой маской скрывала она страдание.

Она не видела Джеральда тридцать шесть лет. Ему, верно, уже за семьдесят, и вот снова на нее навлекает позор он — фальшивая монета! Чем занимался он эти тридцать шесть лет? Ведь он уже немощный старик! Хорошенькое должно быть зрелище! И он лежит в Манчестере, в двух часах езды отсюда!

Какие бы чувства ни обуревали Софью, нежности в ее душе не было. Придя в себя после удара, она, в основном, испытывала страх. Будущее пугало ее.

— Как ты поступишь? — спросила Констанция сквозь слезы.

Софья, глядя в окно, постукивала йогой.

— Ты должна к нему поехать? — справилась Констанция.

— Конечно, должна! — ответила Софья.

Мысль об этом была ей отвратительна. Она старалась об этом не думать. Софья не чувствовала себя обязанной ехать. С какой стати? Джеральд для нее пустое место, у него нет на нее никаких прав. В это Софья искренне верила. И все же она знала, что поехать должна. Она знала, что иначе поступить невозможно.

— Сейчас? — спросила Констанция.

Софья кивнула.

— А есть ли поезд?.. О, бедняжка!

Одна мысль о поездке в Манчестер лишила Констанцию разума, ибо это казалось ей предприятием небывалой сложности.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Ах нет! Я поеду одна.

Констанция испытала облегчение. Они не могли оставить дом на служанку, а о том, чтобы запереть дом без предварительной подготовки, Констанция и подумать не могла.

Повинуясь какому-то импульсу, они спустились в нижнюю гостиную.

— Да, так как же с расписанием? Как же с расписанием? — бормотала Констанция, спускаясь по лестнице. Она решительно утерла слезы. — Не пойму, что его понесло к этому мистеру Болдеро на Динсгейт? — обратилась она с вопросом к стенке.

Когда они вошли в гостиную, к крыльцу подъехал большой автомобиль, и когда шум мотора умолк, из-за руля вылез и соскочил на тротуар Дик Пови. Через мгновение он в своей энергичной манере барабанил в дверь. Избежать встречи с Диком было невозможно. Нужно было открывать. Софья отворила дверь. Хотя Дику Пови было за сорок, выглядел он намного моложе. Несмотря на хромоту, которая к тому же способствует полноте, вид у него был бесшабашный, а в лице с короткими светлыми усиками проглядывало что-то мальчишеское. Казалось, Дик так и ждет очередного веселого приключения.

— Ну-с, тетушки, — заметив за спиной Софьи Констанцию, обратился он к сестрам (он часто пользовался этим обращением). — Доктор Стерлинг предупредил вас, что я за вами заеду? Почему вы еще не одеты?

Софья увидела, что в машине сидит молодая женщина.

— Да, — сказал Дик, проследив за взглядом Софьи. — Надо вас познакомить. Ну-ка, пожалуйте сюда, сударыня. Иди же сюда, Лили. Придется тебе вытерпеть эту муку.

Молодая женщина, слегка смутившись и покраснев, подчинилась.

— Это вот мисс Лили Холл, — продолжал Дик. — Не знаю, помните ли вы ее. Вряд ли. Она редко бывает на Площади. Но, конечно, вас она видела не раз. Внучка вашего бывшего соседа, олдермена Холла! Мы, изволите видеть, помолвлены.

Приличие не позволило Софье и Констанции при таком известии излить Дику свои горести. Молодую пару пришлось пригласить в дом и поздравить с грядущим вступлением в царство взаимной любви. Однако даже в своем трагическом положении сестры не могли не заметить, какая милая, спокойная и порядочная девушка эта Лили Холл. Пожалуй, единственным ее недостатком был избыток спокойствия. Дик Пови был не таким человеком, чтобы тратить время на формальности, и вскоре стал поторапливать сестер с отъездом.

— К сожалению, поехать мы не сможем, — сказала Софья. — Я должна немедленно ехать в Манчестер. У нас большие неприятности.

— Да, большие неприятности, — слабым голоском подтвердила Констанция.

На лице Дика выразилось сочувствие. И он, и его невеста поняли, до какой степени ослепило их эгоистическое счастье. Им стало понятно, как много лет прошло с тех пор, когда эти пожилые леди испытывали ту радость, которую переживали они, молодые, сейчас.

— Неприятности? Ужасно жаль! — сказал Дик.

— Вы не знаете, когда идет поезд на Манчестер? — спросила Софья.

— Нет, — не раздумывая, ответил Дик, — но, если дело срочное, я могу отвезти вас, и это будет быстрее, чем на поезде. Куда вам там нужно?

— Динсгейт, — с трудом выговорила Софья.

— Послушайте, — сказал Дик, — сейчас полчетвертого. Доверьтесь мне, и на Динсгейт мы приедем до половины шестого. Я вам гарантирую.

— Но…

— И никаких «но». Сегодня я совершенно свободен.

Сперва это предложение показалось нелепым — особенно Констанции. Но слишком оно было соблазнительным, чтобы отказываться. Пока Софья собиралась, Дик, Лили Холл и Констанция вели беседу, не повышая голоса и в самом серьезном тоне. Молодые люди ожидали, что им сообщат, в чем заключаются неприятности, однако Констанция ничего им не сказала. Не говорить же им: «У Софьи есть муж, которого она не видела вот уже тридцать шесть лет, он тяжело заболел, и ее вызвали телеграммой»! Этого Констанция сделать не могла. Она даже забыла предложить им чаю.

Дик Пови сдержал слово. В четверть шестого он подрулил к дому № 49 на Динсгейт в Манчестере. Приехали! — сказал он не без гордости. — Ну, мы вернемся часа через два, чтобы узнать, какие у вас будут пожелания». Он оказался для Софьи большой поддержкой, и она могла не сомневаться, что ей есть на кого опереться.

Не тратя даром слов, Софья направилась прямиком в лавку. Снаружи она производила впечатление ювелирного магазина или скупки. И только обычная вывеска над боковым входом показывала, что в основе своей это ломбард. Мистер Тилл Болдеро прекрасно вел свое дело в Пяти Городах и в других местах вокруг Манчестера, продавая подержанное (а иногда лишь называвшееся подержанным) столовое серебро тем, кто желал сделать подарок себе или добрым знакомым. Он охотно посылал товары почтой, оставляя за покупателем право вернуть то, что ему не понравилось. Случалось ему бывать и в Пяти Городах, и как-то раз, несколько лет назад, он виделся с Констанцией. Они даже побеседовали. Он был сыном одного из кузенов покойного богача Болдеро, фиктивного партнера Биркиншо и дяди Джеральда. От Констанции он узнал о возвращении Софьи в Берсли. Констанция неоднократно говорила Софье о том, что за превосходный человек этот мистер Тилл Болдеро.

Внутри, в помещении с высоким потолком, было тесно. Лавка напоминала зверинец, в котором в клетках томится столовое серебро. Серебряная посуда и различные изделия из серебра были заключены в стеклянные витрины, доходившие до темного потолка. На прилавке под стеклом, как в застенке, лежали десятки золотых хронометров рядом с табакерками, эмалевыми шкатулочками и прочим антиквариатом. В передней части прилавка также была витрина, в которой стояли вазы и фаянсовые изделия больших размеров. По стенам были развешены картины в тяжелых золотых рамах. В особом шкафу находились зонтики с художественно отделанными ручками и дорогой бахромой. На прилавке стояло несколько статуэток. Сбоку от прилавка находилась стеклянная загородка с надписью «Жилое помещение». За прилавком располагался большой сейф. В нем копался высокий молодой человек. На двух стульях, предназначенных для покупателей, сидели, облокотясь на хрустальную поверхность прилавка, две дамы. Молодой человек подошел к ним с подносом в руках.

— Сколько стоит этот кубок? — спросила одна из дам, неосторожно поднимая зонтик среди всех этих бьющихся предметов и концом его показывая на полку под самым потолком.

— Вон тот, сударыня?

— Да.

— Тридцать пять фунтов.

Молодой человек поставил свой поднос на прилавок. На подносе были навалены золотые часы, блеск которых сливался с необыкновенным сверканием и мерцанием витрин. Он выбрал на подносе маленькие часики.

— Вот что я мог бы порекомендовать, — сказал он. — Изготовлено Катбертом Батлером из Блекберна. Гарантирую правильный ход на пять лет.

Он говорил с таким спокойствием и абсолютной убежденностью, словно был уполномоченным Английского банка.

Как ни странно, обстановка в лавке подействовала на Софью успокаивающе. Она почувствовала, что находится среди честных людей. Молодой человек бросил на Софью вопрошающий почтительный взгляд.

— Я миссис Скейлз, — сказала она. — Могу я видеть мистера Болдеро?

На лице молодого человека мгновенно появилось выражение понимания и сочувствия.

— Да, сударыня. Сейчас я его позову, — сказал он и скрылся за сейфом. Покупательницы рассматривали часики. Затем дверь в стеклянной загородке открылась, и на пороге показался осанистый мужчина средних лет — сам хозяин. На нем была поплиновая блуза с отложным воротником и узенький черный галстук. Из кармашка жилета шла простая, но массивная золотая цепочка, и запонки тоже были золотыми. На носу сидели очки в золотой оправе. Шевелюра, борода и усы были убелены сединой, но на тыльной стороне рук росли светло-коричневые волоски. Неизвестно почему, его облик, доброжелательный и почтенный, внушал доверие. И действительно, хозяин пользовался большим уважением среди манчестерских торговцев.

Глядя перед собой, он сначала сдвинул очки на лоб, а потом и вовсе снял их и помахивал ими, держа очки за коротенькую дужку. Софья подошла к нему.

— Миссис Скейлз? — спросил он очень тихим и доброжелательным голосом.

Софья кивнула.

— Прошу вас сюда, — он с выражением сострадания на лице пожал ей руку и провел ее в святая святых. — Так скоро я вас не ждал, — сказал он. — Я заглянул в расписание и был уверен, что до шести вы не приедете.

Софья объяснила, почему приехала раньше.

Через кабинет Болдеро провел Софью дальше, в гостиную и предложил ей сесть. Затем он и сам сел. Софья, как просительница, ожидала, что будет дальше.

— Боюсь, что у меня для вас плохие новости, миссис Скейлз, — сказал Болдеро тем же мягким, доброжелательным голосом.

— Он умер? — спросила Софья.

Мистер Тилл Болдеро кивнул.

— Умер. Признаться, я дал телеграмму уже после того, как он скончался. Все произошло внезапно, совершенно, внезапно, — он помолчал. — Совершенно внезапно!

— Да, — слабым голосом ответила Софья. Она ощутила глубокую печаль — не горе, но некое подобие горя. Кроме того, она чувствовала, что несет ответственность перед мистером Тиллом Болдеро за все неприятности, которые мог причинить ему Джеральд.

— Да, — сказал мистер Болдеро, мягко и неторопливо. — Он пришел вчера вечером — мы как раз закрывались. Дождь у нас лил как из ведра. Не знаю, какая погода стояла у вас. Он весь промок и был в ужасном состоянии, просто ужасном. Разумеется, я его не узнал. Я ведь, насколько я помню, вообще с ним раньше не виделся. Он спросил меня, не сын ли я того мистера Тилла Болдеро, которому эта лавка принадлежала в 1866 году. Я ответил утвердительно. «Ну, — сказал он, — выходит, вы мой единственный родственник. Меня зовут Джеральд Скейлз. Моя мать приходится кузиной вашему батюшке». А потом спрашивает: «Можете вы мне чем-нибудь помочь?» Я увидел, что он болен. Привел его сюда. Когда оказалось, что он не может ни есть, ни пить, я решил послать за доктором. Доктор велел уложить его в постель. Сегодня в час дня он скончался. К сожалению, моей жены сейчас нет, и она не могла поухаживать за ним как следует. Она в Саутпорте и, к сожалению, нездорова.

— От чего он умер? — коротко спросила Софья. Мистер Болдеро в недоумении пожал плечами.

— Должно быть, от истощения, — ответил он.

— Он здесь? — спросила Софья, ища взглядом, где может находиться спальная.

— Да, — сказал мистер Болдеро. — Вы, наверное, хотите посмотреть на него?

— Да, — кивнула Софья.

— Ваша сестра говорила, что вы давно его не видели, — с сочувствием пробормотал мистер Болдеро.

— Да, с семидесятого года, — ответила Софья.

— Ах, господи, господи! — запричитал мистер Болдеро. — Боюсь, туго вам пришлось, миссис Скейлз. С семидесятого года! — Он вздохнул. — Прошу вас, крепитесь. Я не оратор, но поверьте, соболезную вам. Да, соболезную! Как жаль, что нет жены и она не может принять вас.

На глаза Софьи накатились слезы.

— Ну же! — сказал он. — Мужайтесь!

— Я плачу из-за вас, — благодарно произнесла Софья. — Вы проявили такую доброту, приняв его. Вам это было чрезвычайно неудобно.

— О! — возразил Болдеро. — Не надо так говорить! Не мог же я оставить на улице родственника, да еще и старика! Подумать только! если бы он сумел угодить своему дядюшке, он был бы теперь одним из самых богатых людей в Ланкашире. Но тогда в Стрейнджуэйз не было бы Института Болдеро! — добавил он.

Минуту они помолчали.

— Пойдем сейчас? Или подождем немного? — ласково спросил мистер Болдеро. — Смотрите как вам лучше. Ах, вот досада, что жена в отъезде!

— Пойдемте, — сказала Софья твердо, несмотря па потрясение.

Мистер Болдеро поднялся с нею по темной лестнице, которая выходила в коридор, — в конце его находилась приоткрытая дверь. Мистер Болдеро распахнул дверь перед Софьей.

— Я оставлю вас на минутку, — сказал он все тем же, крайне сдержанным тоном. — Если я буду нужен, вы найдете меня внизу.

И он удалился, стараясь не шуметь.

Софья вошла в комнату. Окно было завешено белой занавеской. Софья оценила то, как тактично мистер Болдеро оставил ее одну. Ее знобило. Но когда в полутьме она увидела лицо, выглядывающее из-под белой простыни, лицо старика, лежащего на голом матрасе, она вздрогнула, озноб прекратился, и Софья застыла в полной неподвижности. Такого удара она не ожидала, не предвидела. Сильнее удара ей испытывать не приходилось. В своем воображении она не представляла Джеральда глубоким стариком. Она знала, что он стар, она задумывалась о том, что он, должно быть, очень стар, что ему за семьдесят. Но не представляла себе его таким. Старческое лицо, прикрытое простыней, вызывало боль и жалость. Увядшее лицо с блестящей кожей, собранной в морщины! Отвисшая кожа под подбородком напоминала ощипанную птицу. Под выступающими скулами были глубокие провалы почти с кулак величиной. Щеки покрывала редкая седая щетина. Седые волосы сплелись в жидкие косицы, пучки белых волосков торчали из ушей. Рот был закрыт, и втянутые губы явно свидетельствовали, что за ними прячутся беззубые десны. Веки облегали закрытые глаза, как лайка. Кожа была иссиня-бледной, и казалось, вот-вот треснет. Тело, очертания которого были ясно видны под простыней, было ссохшимся, тощим и жалким, как и лицо. А на лице застыло выражение беспредельной усталости, трагического и острого истощения, и Софья, которая всегда считала, что усталость и истощение можно утолить отдыхом, с ужасом повторяла про себя: «О, как же он устал!»

В этот миг Софья переживала чистое и простое чувство, без всякой примеси нравственности или религии. Ей было не жаль Джеральда, зря прожившего жизнь, не жаль, что он позорил ее и самого себя. Как он прожил жизнь, не имело значения. Ее сокрушало одно: когда-то он был молод, потом состарился и вот — умер. Вот и все. Вот к чему пришли молодость и энергия. И таков всегда их конец. Все приходит к такому концу. Он плохо обращался с ней, он бросил ее, он вел себя как бессовестный негодяй, но как пошлы все эти обвинения против него! Все ее бесчисленные горькие упреки против него разбились вдребезги. Она вспоминала его молодым, гордым и сильным, как, например, тогда в лондонском отеле — она забыла название — в 1866 году, когда она лежала в кровати, а он поцеловал ее. А теперь вот он — старый, изможденный, ужасный… мертвый. Загадка жизни — вот что поражало и убивало Софью. Краешком глаза в зеркале шкафа, у кровати, она увидела отражение высокой, растерянной женщины, которая была когда-то молодой, а стала старой, которая когда-то не знала, куда девать избыток сил, и горделиво пренебрегала обстоятельствами, а стала старухой. Оба они, полные блистательной и надменной юношеской гордыни, когда-то любили, пылали, ссорились. Но их иссушило время. «Еще немного, — думала она, — и я вот так же буду лежать на кровати! Зачем мне жить дальше? В чем смысл?» Ее убивала загадка жизни, и Софья, казалось, тонула в море невыразимой печали.

Ее память безнадежно перебирала ушедшие годы. Она увидела Ширака с его грустной улыбкой. Она увидела, как воздушный шар уносит его над крышей Северного вокзала. Она увидела старого Ньепса. Она вспомнила, как он похотливо обнимал ее за талию. Ей сейчас столько лет, сколько было Ньепсу тогда. Может ли она сейчас внушить кому-нибудь желание? О, сколько иронии в этом вопросе! Быть молодой и соблазнительной, воспламенять мужчину — это казалось ей единственным, чего стоит желать. Когда-то она и была такой… Ньепс, должно быть, давно умер. От Ньепса, настойчивого и упорного сладострастника, не осталось ничего, кроме кучки костей в гробу!

В этот час Софья познала горе. По сравнению с этим страданием все, что она претерпела раньше, ничего не значило.

Она повернулась к занавешенному окну, механически отдернула штору и выглянула на улицу. По Динсгейт в шуме и грохоте неслись желтые и красные автомобили, лязгали и громыхали грузовики, манчестерцы торопливо шли по тротуарам, очевидно не подозревая, что все их заботы — суета. Вчера он тоже шел по Динсгейт, изголодавшийся по жизни, не желающий умирать! Что за жалкое зрелище представлял он собой! Сердце Софьи таяло от сострадания к нему. Она задернула занавеску.

«Жизнь моя была ужасна! — думала она. — Хоть бы я умерла! Слишком многое мне пришлось пережить. Жизнь чудовищна, я не могу ее больше выносить. Я не хочу умирать — я хочу умереть».

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, — сказала она спокойным, решительным голосом. Стук в мгновение ока напомнил ей о непобедимом человеческом качестве — о гордости.

Вошел мистер Тилл Болдеро.

— Прошу вас, сойдите вниз и выпейте чаю, — сказал хозяин, образец такта и доброты. — К сожалению, моей жены нет дома, и хозяйство ведется кое-как, но за чаем я послал.

Софья спустилась вслед за ним в гостиную. Он налил ей чашку.

— Я забыла, что чаю мне нельзя, — сказала она. — Он мне противопоказан.

Она смотрела на чашку, борясь с сильнейшим искушением. Ей очень хотелось чаю. От одной чашки вреда не будет. Но нет! Она не станет пить.

— Что же вам предложить?

— Воды с молоком, если можно, — мягко сказала Софья.

Мистер Болдеро вылил чай в полоскательницу и наполнил чашку молоком.

— Он что-нибудь говорил? — спросила Софья после продолжительного молчания.

— Ничего, — ответил мистер Болдеро своим тихим, успокаивающим голосом. — Ничего. Сказал только, что прибыл из Ливерпуля. И, судя по его башмакам, большую часть пути он проделал пешком.

— В его возрасте? — прошептала растроганная Софья.

— Да, — вздохнул мистер Болдеро. — Он, должно быть, попал в бедственное положение. Знаете, он ведь даже говорил через силу. Кстати, вот его одежда. Я ее снял.

Софья увидела кучку одежды на стуле. Она осмотрела костюм, все еще влажный, и ей стало больно, когда она увидела, как он ужасно изношен. Костяной воротничок был почти черный. Что до обуви, то такие башмаки она видела только на ногах у бродяг. Софья заплакала. Вот она, одежда того, кто был когда-то щеголем и проживал по пятьдесят фунтов в неделю.

— Разумеется, багажа при нем не было, — пробормотала она.

— Не было, — ответил мистер Болдеро. — А в карманах я нашел только вот это.

Он подошел к каминной полке и взял оттуда дешевый потрепанный бумажник. Софья открыла его. В нем лежала визитная карточка — «Сеньорита Клеменсия Борха» — и счет из аргентинского отеля Святого Духа; на обороте счета были нацарапаны какие-то цифры.

— Надо полагать, — заметил мистер Болдеро, — что он приехал из Южной Америки.

— И это все?

— Все.

Душе Джеральда, в спешке покидавшей этот мир, не пришлось расставаться ни с чем ценным.

Пришла служанка и сообщила, что друзья миссис Скейлз ожидают ее в машине у входа. Софья с беспокойством посмотрела на мистера Тилла Болдеро.

— Они, конечно, не думают, что я вернусь с ними сегодня же! — сказала она. — Ведь столько предстоит сделать!

Доброта мистера Болдеро удвоилась.

— Вы ничего не можете для него сделать, — сказал он. — Сообщите мне свои пожелания касательно похорон. Я все устрою. Возвращайтесь к сестре сегодня же. Она будет из-за вас волноваться. А завтра или послезавтра приезжайте… И ни о чем не беспокойтесь, прошу вас!

Софья согласилась.

Таким образом, около восьми, когда Софья под наблюдением мистера Болдеро немного перекусила, ломбард был заперт, и автомобиль выехал в Берсли — Лили Холл сидела рядом со своим возлюбленным на переднем сиденье, а Софья занимала заднее. Софья ничего не сказала молодым людям о цели своей поездки. Она была не в силах разговаривать с ними. Они видели, что Софья находится в состоянии серьезного душевного разлада. Под шум машины Лили сказала Дику, что уверена — миссис Скейлз заболела, а Дик, поджав губы, ответил, что на Кинг-стрит они будут самое позднее в половине десятого. Время от времени Лили исподтишка поглядывала на Софью — то бросала на нее тревожный взгляд, то молча ободряла ее улыбкой, на которую слабой улыбкой отвечала Софья.

Через полчаса они съехали с кольцевого манчестерского шоссе и поехали по чеширским дорогам — накатанным, извилистым и ровным. Была та пора года, когда нет ночи — есть только день и сумерки: последняя серебряная полоска света упрямо держится несколько ночных часов. За городом, под сенью унылого вечера, печаль земли словно бы заново овладела Софьей. Только теперь осознала она, какую выдерживает пытку.

К югу от Конглтона, сразу после того как Дик включил фары, спустила шина. Машина остановилась, и Дик вылез. Они были в двух милях от деревушки Эстбери. Не успел Дик, со смирением опытного автомобилиста, вытащить сумку с инструментами, как Лили воскликнула: «Что случилось? Она заснула?» Софья не спала — судя по всему, она была без сознания.

Молодые влюбленные попали в трудное положение. На мгновение в их голосах зазвучали ноты тревоги и испуга, но вскоре к ним вернулась твердость. Софья обнаруживала признаки жизни — без проблеска сознания. Лили слышала, как бьется сердце пожилой дамы.

— Да, тут уж ничего не попишешь, — лаконично сказал Дик, исчерпав все попытки оживить Софью.

— Что же нам делать?

— Поспешим домой, насколько это позволит спустившая шина. Миссис Скейлз нужно переложить сюда, а ты будешь ее поддерживать. Так нам удастся перенести часть веса со спустившего колеса.

Дик сунул на место сумку с инструментами. Лили была в восторге от его решимости.

Таким образом они и завершили свое путешествие, уже не подвластные изменчивым чарам прелестных ночных пейзажей. Не успел автомобиль остановиться на темной Кинг-стрит, как Констанция открыла дверь. Молодым людям показалось, что она с достоинством перенесла удар, хотя зрелище того, как инертное, подергивающееся тело Софьи со съехавшей набок шляпкой вносят в дом, могло бы поразить и куда более крепкого человека, чем Констанция.

Когда дело было сделано, Дик только и сказал:

— Я поехал. Ты, конечно, останешься здесь.

— Куда ты? — спросила Лили.

— За доктором! — отрезал Дик, в спешке спускаясь с крыльца.

Главное, что поразило Констанцию, хотя и не выбило ее из колеи, была необыкновенная стремительность, с которой развивались события. Меньше чем двенадцать часов назад — да что там, и шести часов с тех пор не прошло — они с Софьей жили своей мирной и однообразной жизнью, не зная горестей, кроме болезней или несговорчивой прислуги да смерти собаки. И вот снова объявился зловещий Джеральд Скейлз, тело Софьи, внушая таинственный страх, лежит на диване, а Констанция и Лили Холл, которой она до сего дня не видела, сидят бок о бок и в тревоге смотрят на Софью. Констанция достигла критического состояния. Опереться на Софью с ее энергией и безапеляционной решительностью она не могла, и в ней проснулись наследственные черты Бейнсов. Все ее обычные огорчения встали на подобающее им место и оказались пустяками. Ни она, ни Лили не знали, что предпринять. Они могли распустить корсет Софьи, безуспешно поднести к ее искривившемуся рту рюмку бренди — вот и все. Софья не полностью потеряла сознание, как можно было бы решить по ее глазам, однако она не могла ни говорить, ни подать знак, ее тело то и дело изгибалось в судороге. И вот Констанция и Лили ждали, ждала и служанка на кухне. Вид Софьи произвел в Мод неожиданные изменения. Мод преобразилась. В ее энергии, в почтительном стремлении помочь не было и следа дерзости и развязности. Она стала иной — так, верно, могла бы преобразиться средневековая распутница под действием какого-то чудесного видения. В жизни Мод наступил перелом!

Менее чем через десять минут прибыл доктор Стерлинг. Дик Пови сообразил, что найдет врача в Ратуше на собрании, посвященном Федерации. Шумное появление доктора и Дика, с головокружительной скоростью примчавшихся на автомобиле, вызвало всеобщее удивление. Доктор немедленно спросил, что произошло. Никто ничего толком не мог объяснить. Констанция уже сообщила Лили Холл по секрету о причинах, по которым Софья ездила в Манчестер, но этим ее осведомленность и исчерпывалась. Кроме самой Софьи, никто в Берсли не знал, что произошло в Манчестере. Однако Констанция предполагала, что Джеральд Скейлз уже умер — иначе Софья там задержалась бы. Доктор же думал, что Джеральд Скейлз, напротив, вне опасности. И все они пытались представить себе этого Джеральда Скейлза, этого мрачного и зловещего мужа, ставшего причиной катастрофы.

Между тем доктор приступил к делу. Он отправил Дика Пови за лекарством на дом к Кричлоу, на случай если аптека уже закрыта. Затем, спустя некоторое время, он поднял лежавшую без сознания Софью, взвалил ее, как мешок, на плечо и без посторонней помощи отнес ее на третий этаж. Недавно доктор провел курс первой помощи для энтузиастов из Общества при больнице св. Иоанна в Берсли. Он совершил почти сверхчеловеческий подвиг, запечатлевшийся, наряду со всем прочим, в памяти Констанции: дюжий доктор аккуратно и осторожно ступал по покривившимся, скрипучим ступеням, стараясь не повредить Софье и не ушибить ее; он оступился на двух ступеньках посреди коридора; голова Софьи с распущенными волосами чудовищно раскачивалась у него за спиной; доктор со всеми предосторожностями опустил ее на кровать. И, отдышавшись, утер пот своим большим платком — и все это в четких переливах тени и света газовых рожков! Доктор был в замешательстве. Констанция рассказала ему в общих чертах со слов Софьи о том приступе, который случился с сестрой в Париже. Доктор сразу же сказал, что диагноз французского врача неверен. Констанция пожала плечами. Ее это нисколько не удивило. В ее глазах любой французский врач в какой-то мере был шарлатаном. Она сказала, что знает только то, что ей рассказывала сама Софья. Спустя некоторое время доктор Стерлинг решил попробовать лечение электричеством, и Дик Пови повез его к нему в приемную, чтобы взять нужный аппарат. Женщины опять остались одни. Здравомыслие и сочувствие Лили Холл произвели глубокое впечатление на Констанцию. «Не знаю, что бы я делала без мисс Лили!» — восклицала она впоследствии. Даже Мод была выше всех похвал. Казалось, что прошло полночи, пока доктор Стерлинг вернулся, однако было едва одиннадцать часов, и люди как раз возвращались из Хенбриджа, из театра и мюзик-холла. Лечение электричеством было жутким зрелищем. Софья оставалась пугающе бездвижной. Все не дыша ждали результата. А результата не было. Уколы и электричество ни в какой степени не подействовали на паралич, охвативший рот и горло Софьи. Ничто не помогало. «Остается только ждать!» — спокойно сказал доктор. Они остались ждать в спальной. Софья, казалось, находилась в состоянии комы. Время шло — и ее красивое лицо перекашивалось все сильнее. Доктор время от времени что-то бормотал. Он сказал, что удар был ускорен охлаждением в быстро ехавшем автомобиле. Дик Пови прошептал, что должен съездить в Хенбридж и предупредить родителей Лили, чтобы они из-за нее не волновались, после чего сразу вернется. Он выказал большую преданность. В коридоре, у двери в спальную, доктор шепнул ему: «Дело плохо». Дик кивнул. Они с доктором были большими друзьями…

Время от времени доктор, который не верил, что побежден, пробовал все новые способы спасения Софьи. Появлялись новые симптомы. Около половины первого, внимательно вглядевшись в пациентку и проверив, бьется ли сердце и есть ли следы дыхания, доктор медленно поднялся и посмотрел на Констанцию.

— Конец? — спросила Констанция.

Доктор чуть кивнул головой.

— Прошу вас, спуститесь вниз, — попросил он ее, помолчав.

Констанция проявила удивительную твердость духа. Доктор был очень серьезен и полон доброты — Констанция впервые увидела его в таком героическом свете. Он с бесконечной нежностью вывел ее из спальной. Там незачем было задерживаться — Софья скончалась. Констанция хотела побыть у тела сестры, но есть правило, по которому раненых не оставляют на поле боя, и доктор следовал этому классическому правилу, а Констанция понимала, что он прав и что ей следует подчиниться. Лили Холл пошла за ними. Служанка, по наитию, присущему примитивным натурам, догадавшись о случившемся, разрыдалась, повторяя, что лучше хозяйки, чем Софья, никогда не бывало. Доктор сердито приказал ей прекратить нытье и, если она не может держать себя в руках, отправиться на кухню и закрыть за собой дверь. Все его сдерживаемое нервное возбуждение как грозовой разряд обрушилось на Мод. Констанция по-прежнему держалась замечательно. Она вызывала восхищение у доктора и Лили Холл. Потом вернулся Дик Пови. Было решено, что Лили проведет ночь с Констанцией. Наконец доктор и Дик ушли вместе, причем доктор взял на себя заботы о похоронах. Мод отправили спать.

Рано утром Констанция встала. Было пять часов — рассвет наступил два часа назад. Бесшумно двигаясь, она посмотрела через спинку кровати на диван, на котором мирно спала Лили, дышавшая тихо, как ребенок. Сама Лили воображала себя зрелой женщиной, повидавшей жизнь, но Констанция подметила в ее лице и позе чисто детское очарование. Лили нельзя было назвать хорошенькой, но ее черты, безошибочно выражавшие ее характер, производили впечатление, которое было сродни красоте. Она была полностью поглощена сном. Бессонная ночь не нанесла ей урона, и теперь Лили черпала новые силы в мирном забытьи. Ее простодушная детскость бросалась в глаза. Казалось, что все ее исполненное здравого смысла и милоты поведение на протяжении вечера было чисто подражательным — казалось невозможным, чтобы столь юное и свежее существо на самом деле могло испытывать те чувства, выражением которых были ее поступки. Ее неизбывная девическая простота почему-то вызывала у Констанции чувство жалости.

На цыпочках выйдя из комнаты, Констанция в халате поднялась на третий этаж и вошла в спальную Софьи. Она должна была еще раз посмотреть на тело сестры. Как немыслимо быстро произошло несчастье! Кто мог его предвидеть? Потрясение Констанции было сильнее отчаяния. Она еще не осознала всю тяжесть утраты. Она еще не вспомнила о самой себе. Глядя на тело Софьи, она была полна не жалости к себе, а сострадания к тому великому горю, которое произошло в жизни сестры. Впервые она до конца поняла, как велико случившееся несчастье. Очарование Софьи, ее красота — что принесли они Софье? Перед нею проносились эпизоды из жизни Софьи, искаженные и гротескные образы, сформировавшиеся в ее неискушенном воображении под влиянием редких и скупых рассказов сестры. Что за жизнь! Вспышка страсти, а после — почти тридцать лет в пансионе! У Софьи не было детей, она не изведала радостей и мук материнства. У нее, в сущности, никогда не было своего дома, пока она в своем бесплодном великолепии не приехала в Берсли. И вот — такой конец! Жалкий и позорный конец всего, чем щедро одарены были душа и тело Софьи! Да это не жизнь! А в чем же причина? Удивительно, с каким упорством судьба подтверждает грубые обобщения пуританской морали — той морали, в которой Констанцию воспитали ее суровые родители! Софья согрешила. А потому и страдание ее неизбежно. Авантюра, в которую она из каприза и гордыни пустилась с Джеральдом Скейлзом, не могла кончиться иначе. Ее бегство не могло принести ничего, кроме зла. «От этой истины никуда не уйти», — думала Констанция и была неповинна в том, что весь современный прогресс и мудрствования считала за ничто и думала, что весь мир вернется на круги своя и вновь пойдет по прежнему пути.

Еще за несколько дней до смерти Софьи люди говорили, что миссис Скейлз, как всегда, кажется моложавой и, как всегда, полна энергии. И верно, глядя на Софью с небольшого расстояния, видя этот прекрасный овал лица, эту подтянутую стройную фигуру, этот гордый взгляд, никто бы не сказал, что ей шестьдесят. Но посмотрите на нее теперь, на ее перекошенное лицо, на ее пустые глазницы, на ее морщины — да ей можно дать не шестьдесят, а семьдесят! Словно использованная, ставшая бесполезной и выброшенная на свалку вещь! Сердце Констанции таяло от мучительной жалости к этой неистовой женщине. А к жалости примешивалось суровое признание того, что здесь не обошлось без божественного правосудия. На устах Констанции была та фраза, которую при иных обстоятельствах повторял Сэмюел Пови: «Бога не обманешь!» Мысли ее родителей и дедов сохранили неприкосновенность в душе Констанции. Конечно, ее отец перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что по вечерам Констанция раскладывает пасьянсы. Но несмотря на карты, несмотря на сына, который никогда не ходит в церковь, Констанция при любых поворотах судьбы в основе своей оставалась такой же, как ее отец. Сила эволюции в ней не проявилась. И таких людей тысячи.

Проснувшись и вновь напустив на себя притворный вид взрослой и опытной дамы, Лили тихо вошла в комнату в поисках бедняжки Констанции. Пришла женщина, чтобы обмыть тело.

С первой почтой на имя Софьи пришло письмо от мистера Тилла Болдеро. Письмо недвусмысленно сообщало о смерти Джеральда Скейлза. Теперь Констанции больше нечего было делать. Что следовало сделать — сделают без нее. Люди с более сильной волей, чем у нее, уложили Констанцию в постель. Сирилу дали телеграмму. Вызвали мистера Кричлоу, а с ним явилась и миссис Кричлоу — сущее наказание, однако и она могла оказаться полезной, несмотря на свою суетливость. Мистера Кричлоу не допустили к Констанции. Она слышала, как его визгливый скрипучий голос раздавался в коридоре. Констанции велели лежать спокойно, и внезапный покой после лихорадочной ночи казался странным. Прошли всего сутки с тех пор, как она убивалась из-за смерти Снежка! Изнемогая от сонливости, Констанция задремала, и мысли о тайне жизни мешались с нереальностью сна.

Новость распространилась на Площади к девяти часам. Были люди, которые видели, как приехала машина и как Софью внесли в дом. Передавались фантастические слухи о том, как умер Джеральд Скейлз. Говорили даже, что он в отчаянии совершил самоубийство. Но горожан, хотя и возбужденных новостями, это не тронуло так, как должно было бы тронуть, случись это на двадцать и даже на десять лет раньше. Времена менялись, и Берсли утратил былую простоту.

Констанция боялась, что Сирил, несмотря на серьезность ситуации, может, как обычно, прибыть с опозданием. Она давно уже научилась не полагаться на него. Однако он приехал в тот же вечер. Во всех отношениях поведение его было безупречным. Он проявил умеренную, но неподдельную скорбь в связи с кончиной тетушки и с образцовым вниманием отнесся к матери. Кроме того, он немедленно взял на себя все хлопоты, связанные с погребением Софьи и ее мужа. Констанцию удивила легкость, с которой Сирил повел практические дела, и та уверенность, с которой он всем распоряжался. Никогда раньше она не видела, чтобы ее сын чем-то руководил. Он и сам признал, что никогда раньше ничем таким не занимался, но считал, что это дело несложное. Между тем Констанция ожидала всяческих утомительных затруднений. Что до Софьи, Сирил решительно настаивал на сугубо скромной церемонии, иными словами, на таком погребении, на котором будет присутствовать он один. Он категорически возражал против какой бы то ни было помпы. Констанция с ним согласилась. Но она сказала, что невозможно не пригласить мистера Кричлоу, доверенное лицо Софьи, а коли приглашать мистера Кричлоу, придется позвать и других. «Отчего же невозможно?» — спросил Сирил. «Оттого что невозможно — иначе мистер Кричлоу обидится», — ответила Констанция. «Ну и обидится», — сказал Сирил и предположил, что мистер Кричлоу уж как-нибудь это переживет. Констанция посерьезнела. Назревал ожесточенный спор. Внезапно Сирил уступил. «Ладно, ладно, миссис Подкови! Все будет, как вы пожелаете», — сказал он ласково и шутливо. Он не называл ее «миссис Подкови» уже много лет. Констанции показалось, что сейчас не время для подобных шуток, но Сирил был так мил, что она не сделала ему замечания. Таким образом, на погребении присутствовало шесть человек, включая мистера Кричлоу. Поминок не было. Из церкви все разошлись по домам. После похорон Софьи и Джеральда Сирил, сказав, что фисгармония неплохо настроена, немного поиграл. Его присутствие подействовало на Констанцию очень успокоительно.

На следующий день Сирил принялся набрасывать эскиз надгробной плиты для могилы своей тетки. Он заявил, что не переваривает обычных надгробий, которые, на его взгляд, могут повалиться от первого же толчка и, таким образом, обесценивают идею прочности и постоянства. Констанция не могла понять сына. Шрифт, которым была выполнена надпись на его эскизе, показался ей претенциозным и жеманным. Но она не сказала ни слова, потому что в глубине души ей был очень приятен самый факт, что Сирил снизошел до этой работы.

Все свои деньги Софья оставила Сирилу, назначив его единственным своим душеприказчиком. Об этом она в свое время договорилась с Констанцией. Обеим сестрам такое решение казалось наилучшим. Сирил полностью пренебрег мистером Кричлоу и отправился в Хенбридж к молодому адвокату, с которым он и Мэтью Пил-Суиннертон приятельствовали. Престарелый мистер Кричлоу, не привыкший к постороннему вмешательству, вынужден был отчитаться в своей деятельности перед этим юнцом и пришел в ярость. Состояние, как выяснилось, превышало тридцать пять тысяч фунтов. В целом Софья проявила осмотрительность и даже бережливость. Она частенько говорила Констанции, что им следовало бы тратиться шире, и у нее случались приступы расточительства. Однако привычка к суровой экономии, возникшая в 1870 году и сохранявшаяся без перерывов до ее приезда в Англию в 1897 году, была сильнее ее теорий. Софье тяжело было растрачивать свое состояние. А заводить дорогостоящие привычки в ее возрасте было поздно.

Узнав, что он унаследовал тридцать пять тысяч фунтов, Сирил не обнаружил ни малейшего волнения. Казалось, это ему безразлично. Он говорил об этой сумме тоном миллионера. Надо отдать ему должное — его не волновало богатство, разве что как средство порадовать свое зрение и слух, привыкшие к великолепию искусства. Однако, ради собственной матушки и ради жителей Берсли, Сирил мог бы сделать вид, что доволен. Констанция была огорчена. Поведение Сирила заставляло ее снова и снова возвращаться к мысли о бесплодности всей жизни Софьи и о тщетности всех ее усилий. Софья старела и ожесточалась на протяжении долгих безрадостных лет, чтобы накопить состояние, которое Сирил будет теперь холодно и без благодарности тратить, и не помышляя об огромных усилиях и бесконечных жертвах, понадобившихся, чтобы сколотить эти деньги. Он будет расходовать их с таким безразличием, словно подобрал их на улице. С каждым днем, все глубже осознавая свое горе, Констанция все яснее понимала, насколько трагична была жизнь ее сестры. Своевольная Софья обманула мать и заплатила за обман тридцатью годами печали и полным крахом.

Недели две пошатавшись по Берсли в изящном траурном костюме, Сирил как-то вечером неожиданно сказал: «Я должен уехать послезавтра, мамаша». И он рассказал ей о том, что уже давно твердо сговорился с Мэтью Пил-Суиннертоном поехать в Венгрию, причем отложить поездку нельзя, так как она связана с «делом». До того он ни словом об этом не обмолвился. Сирил, как обычно, был скрытен. Что касается отдыха Констанции, он предложил ей поехать вместе с Холлами и Диком Пови. Лили Холл и Дик Пови понравились Сирилу. О Дике он сказал: «Это один из самых замечательных парней в Пяти Городах». И вид у Сирила был такой, будто это он создал Дику хорошую репутацию. Констанция приняла приговор, зная, что он не подлежит апелляции, и согласилась остаться одна. Здоровье ее было в исключительно хорошем состоянии.

Когда Сирил уехал, Констанция подумала: «И двух недель не прошло, как Софья лежала здесь, на этом столе!» Каждый день Констанция с растерянностью вспоминала, что несчастной, гордой, властной Софьи больше нет в живых.

Когда примерно через год, в июне, Лили Холл днем заглянула в выходившую окнами на Площадь гостиную миссис Пови, она увидела перед собой спокойную, довольно бодрую пожилую даму, выглядевшую старше своих лет (ей было в то время чуть больше шестидесяти), главными врагами которой были ишиас и ревматизм. Ишиас был ее старинным привычным недругом, и потому беззлобная Констанция с любовью именовала его «мой ишиас». Ревматизм был недавним и нелюбимым пришельцем, и его жертва опасливо и в то же время презрительно именовала его «этот ревматизм». Констанция очень располнела. Она сидела в низком мягком кресле между овальным столом и окном, одетая в платье черного шелка. Когда Лили вошла, Констанция подняла голову, ласково улыбнулась, и девушка крепко ее поцеловала. Лили знала, что здесь ей рады. Она сблизилась с Констанцией, насколько это позволяла разница в возрасте, и из них двоих Констанция была искреннее. Как и Констанция, Лили была в трауре. Несколько месяцев назад умер ее престарелый дед, бакалейщик Холл. После этого его младший сын, отец Лили, оставил дело, которое братья вели в Хенбридже, чтобы на время взять в свои руки торговлю отца на Площади св. Луки. Из-за смерти олдермена Холла свадьбу Лили отложили. Лили заходила к Констанции — просто повидать ее и выпить с нею чаю — четыре-пять раз на неделе. Она слушала рассказы Констанции.

Все считали, что Констанция «великолепно перенесла» весь ужас, связанный со смертью сестры. И впрямь было замечено, что она уже много лет не была так философически настроена, так бодра и так доброжелательна. Правда заключалась в том, что, хотя утрата принесла ей неподдельную и неизбывную скорбь, она же оказалась для Констанции облегчением. Когда Констанции было уже за пятьдесят, энергичная и властолюбивая Софья прервала ее летаргический покой и весьма основательно нарушила ее устоявшиеся привычки. Правда, Констанция сопротивлялась Софье в главном и одержала верх, но в тысяче мелочей она либо потерпела поражение, либо и не пыталась бороться с сестрой. Софья была «не по силам» Констанции, и, только до изнеможения расходуя нервную энергию, Констанция сумела спасти малую часть себя самой от бессознательного напора Софьи. Всему этому напряжению пришел конец со смертью миссис Скейлз, и Констанция снова стала хозяйкой у себя в доме. Сама Констанция никогда бы не признала этого, даже в душе, и никто не осмелился бы обмолвиться об этом хоть словом. Ибо, при всей мягкости ее характера, Констанция умела внушить страх.

Когда Лили вошла, Констанция прятала фотографию в альбом, обтянутый плюшем.

— Новые фотографии? — спросила Лили.

Улыбка у нее была почти такая же доброжелательная, как у Констанции. Лили казалась воплощением нежности — одна из тех пуховых перин, на которых имеют счастье жениться иные капризные мужчины. Лили была неглупа, но не без честной, простодушной туповатости. Весь ее нрав выразился в том тоне, которым она произнесла: «Новые фотографии?» В этом тоне была и искренняя симпатия к культу фотографий, поддерживаемому Констанцией, и собственное ее пристрастие к снимкам, и неясное понимание того, что этот культ можно довести до абсурда, и стремление по доброте скрыть всякие следы этого понимания. Голос у Лили был тоненький и соответствовал ее бледному, изящно очерченному лицу.

Глаза Констанции загадочно блеснули под очками, и она молча протянула снимок Лили.

Усевшись и посмотрев на фото, Лили, мягкие губки которой чуть скривились, несколько раз едва заметно кивнула.

— Я только что получила этот снимок от ее милости, — прошептала Констанция.

— Вот как? — с иронией ответила Лили.

«Ее милостью» была последняя по счету и лучшая служанка Констанции, действительно изумительное существо тридцати лет от роду, которой пришлось туго и которую Констанции, вне сомнения, послало старое бдительное Провидение. Они почти идеально ладили, служанку звали Мэри. После десяти лет треволнений Констанция, наконец, могла успокоиться в том, что касается прислуги.

— Да, — сказала Констанция. — Она уже несколько раз говорила мне, что хочет сфотографироваться, и на прошлой неделе я ее отпустила. Я ведь тебе говорила? Я во всем иду ей навстречу, во всех ее капризах. А сегодня прислали снимки. Я ни за что не стану ее обижать. Можешь не сомневаться: когда она будет убирать комнату, она непременно заглянет в альбом.

Констанция и Лили обменялись взглядом, согласные в том, что Констанция в своей любезности зашла очень далеко, поместив фотографию служанки под один переплет с фотографиями родственников и друзей. Вряд ли такое случалось с кем-нибудь раньше.

Одна фотография обычно тянет за собой другую, а один фотоальбом — другой.

— Передай мне, пожалуйста, тот альбом, что лежит на второй полке этажерки, милочка, — сказала Констанция.

Лили вскочила с такой живостью, словно всю жизнь только и мечтала посмотреть тот альбом, что лежит на второй полке этажерки.

Они сели рядышком за стол. Лили принялась перелистывать альбом. Несмотря на грузность, Констанция непрерывно совершала мелкие нервозные движения. То она пошмыгивала носом, то в груди у нее раздавался какой-то странный звук — сама Констанция всегда делала вид, что это кашель, и в подтверждение этого сразу же начинала покашливать по-настоящему.

— Ах! — воскликнула Лили. — Кажется, этот снимок я видела.

— Не знаю, милая, — сказала Констанция. — Может быть, и видела.

Они разглядывали фотографию Софьи, сделанную несколько лет назад «одним очень милым джентльменом», с которым сестры познакомились, когда отдыхали в Харроугейте^{105}. На снимке Софья стояла на холме, подставив лицо ветру.

— Честное слово, миссис Скейлз здесь как живая… — сказала Лили.

— Да, — согласилась Констанция. — Бывало, только задует ветер, она сразу повернется к нему лицом и глубоко-глубоко вдыхает.

Вспомнив об этой привычке сестры, Констанция вспомнила и саму Софью, и обрисовала девушке, которая едва ее знала, характер Софьи.

— Необычная фотография. В ней есть что-то особенное, — с восторгом сказала Лили. — Никогда таких не видела.

— У меня есть такая же в спальной, — сказала Констанция. — А эту я подарю тебе.

— Ах, миссис Пови, я и не рассчитывала…

— Подарю, подарю, — сказала Констанция и вынула снимок из альбома.

— Большое вам спасибо! — сказала Лили.

— Да, кстати! — сказала Констанция, с большим трудом поднимаясь с кресла.

— Помочь вам? — спросила Лили.

— Нет-нет! — отвечала Констанция и вышла из комнаты.

Через минуту она вернулась, держа шкатулку черного дерева с инкрустацией из слоновой кости — в этой шкатулке она хранила драгоценности.

— Я давно собиралась подарить тебе это, — сказала Констанция, вынимая из шкатулки прелестную камею. — Сама я ее не ношу. И мне бы хотелось, чтобы ее носила ты. Это матушкина вещица. Камеи, похоже, снова входят в моду. Не вижу, почему бы тебе не носить ее, даже пока ты в трауре. Теперь ведь к трауру не так строго относятся, как в прежние времена.

— Конечно! — в упоении прошептала Лили. Они поцеловались. Констанция, излучая благожелательство, дрожащими пальцами приколола камею к воротничку Лили. Все свое сердечное тепло Констанция изливала на Лили, которую считала почти идеалом девушки и которая на склоне лет стала ее кумиром.

— Что за дивные старинные часы! — сказала Лили, когда они вдвоем, перебирая драгоценности, добрались до дна шкатулки. — А какая цепочка!

— Это батюшкины часы, — сказала Констанция. — Он только им и верил. Когда они показывали не то время, что часы на Ратуше, он, бывало, говорил: «Значит, часы на Ратуше врут». И, поверишь ли, так оно и было. Ты ведь знаешь, часы на Ратуше то и дело отстают. А папашины часы я давно решила вместе с цепочкой подарить Дику.

— Не может быть! — воскликнула Лили.

— Да, Дику. Ходят они не хуже, чем когда был жив батюшка. Мой муж их носить не хотел. Ему больше нравились его собственные. Бывали у него такие причуды. Вот и Сирил весь в отца, — произнесла Констанция своим «сухим» тоном. — Я почти окончательно решила подарить эти часы Дику — если он будет хорошо себя вести. Он что, по-прежнему увлекается своими воздушными шарами?

— Ах да! — с виноватой улыбкой ответила Лили.

— Слыханное ли это дело! — сказала Констанция. — Ну, полетал разок, благополучно приземлился — и хватит с него. Не понимаю, как это ты не запретишь ему, милочка.

— Да как же ему запретить? Он меня не слушает.

— Так что же, даже если ты серьезно скажешь ему, чтобы он перестал, он не перестанет?

— Не перестанет, — кивнула Лили и добавила: — Поэтому я ему и не запрещаю.

Констанция кивнула головой, размышляя над тайнами мужской натуры. Она не забыла жестокосердного упрямства Сэмюела, который, однако, ее любил. А у Дика Пови причуд в сто раз больше, чем у Сэмюела. Констанция отлично помнила, как мальчишкой Дик носился по Кинг-стрит на своем велосипеде, так что шапка на ходу слетала. Потом пришел черед автомобилей! И вот теперь — воздушные шары! Констанция вздохнула. Ее поразила глубокая мудрость, которую подсказала девушке интуиция.

— Ну, посмотрим, — сказала Констанция. — Я еще подумаю. Кстати, а чем Дик сегодня занят?

— Он поехал в Бирмингем, чтобы продать два грузовика. Домой вернется поздно. К вам он зайдет завтра.

Об образе жизни Дика Пови как нельзя лучше можно было судить по тому, что как раз в этот момент Лили услышала на Площади фырчание мотора — то был автомобиль Дика. Лили подбежала к окну.

— Ну и ну! — покраснев, воскликнула она. — Да вот и он!

— Господи боже! — пробормотала Констанция и закрыла шкатулку.

Когда Дик, оставив автомобиль на Кинг-стрит, как ураган ворвался, прихрамывая, в гостиную и оживил своей кипучей энергией комнату, он радостно воскликнул: «Проданы грузовики! Проданы!» Он объяснил, что по изумительному стечению обстоятельств он продал их случайно подвернувшемуся покупателю в Хенбридже, как раз перед отъездом в Бирмингем. Тогда он позвонил в Бирмингем сказать, что «вопрос исчерпан», и, оказавшись «без дела», прикатил в Берсли в поисках своей невесты. В лавке у Холла ему сказали, что она пошла к миссис Пови. Констанция смотрела на Дика, взволнованная окружавшей его радостной атмосферой успеха. Вид у него был в точности такой же, как у его веселых и самоуверенных рекламных объявлений в «Сигнале». Дик был полностью доволен собой. Он одержал верх над своей хромотой — этим постоянным напоминанием о его трагедии. Кто бы мог подумать, глядя на его светлую шевелюру и смеющееся, искрящееся лицо, поразительно свежее для его лет, что когда-то в жизни Дика была ночь, когда его отец убил его мать, а сам Дик со сломанным коленом лежал без движения в кровати и мог только проклинать все на свете? Сэмюел в свое время подробно описал эту сцену Констанции, и теперь она с удивлением задумалась о противоречиях и случайностях бытия.

Звонко хлопнув в ладоши, Дик Пови энергично потер руки.

— К тому же, я не продешевил! — восторженно воскликнул он. — Миссис Пови, позвольте сообщить вам, что сегодня я заработал чистых семьдесят фунтов.

Взгляд Лили выражал гордость и счастье.

— Надеюсь, ты не закоснеешь в гордыне, — сказала Констанция, с добродушной улыбкой, но и с намеком на укоризну. — Надеюсь, что так. Пойду погляжу, как там с чаем.

— Право же, к чаю я остаться не могу, — сказал Дик.

— Можешь, — твердо сказала Констанция. — Ты ведь все равно должен был бы ехать в Бирмингем. Уже чуть не месяц ты не пил у меня чаю.

— Ну, ладно. Спасибо! — смутился Дик.

— Я не могу заменить вас на кухне, миссис Пови? — заботливо осведомилась Лили.

— Нет, спасибо, моя милая. Кое-какие мелочи требуют моего присутствия.

И Констанция удалилась, держа в руках шкатулку. Убедившись, что дверь закрылась, Дик влепил Лили поцелуй.

— Ты давно здесь? — спросил он.

— Часа полтора.

— Рада мне?

— Ну, Дик! — сконфузилась Лили.

— Старушка сегодня не в настроении?

— Нет-нет! Просто только что разговор шел о воздушных шарах… ты же знаешь. Она так и рвется в бой.

— Нужно было перевести разговор. Из-за этих воздушных шаров можно и свадебного подарка лишиться, дорогая.

— Дик! Как ты можешь так говорить! Легко сказать — перевести разговор. Сам попробуй, когда она заладит про эти воздушные шары, тогда увидишь!

— С чего сыр-бор разгорелся?

— Она сказала, что хочет подарить тебе золотые часы и цепочку старого мистера Бейнса, если ты будешь хорошо себя вести.

— Вот уж спасибо! — сказал Дик. — Да зачем они мне?

— Ты их видел?

— Я? Еще бы не видел! Она раза два о них заговаривала.

— Да? А я не знала.

— Не представляю, как я их буду носить. Мои часы куда лучше. А ты как считаешь?

— Конечно, часы эти довольно неуклюжие, — сказала Лили. — Но если она их тебе предложит, ты никуда не денешься и будешь их носить.

— Ну, раз так, — сказал Дик, — придется мне вести себя настолько плохо, чтобы отделаться от часов, но не настолько, чтобы лишиться свадебных подарков.

— Бедная старушка! — с состраданием прошептала Лили.

Потом, ничего не говоря, Лили поднесла руку к горлу.

— Это что за штука?

— Она мне только что ее подарила.

Дик наклонился совсем близко, чтобы рассмотреть брошь. «Гм!» — пробормотал он. Его мнение было неблагоприятным. И Лили присоединилась к нему, приподняв бровь.

— Камею тебе, надо полагать, придется носить! — заметил Дик.

— Она ужасно ею дорожит, бедняжка! — сказала Лили, — это брошь ее матери. И потом она говорит, что камеи снова входят в моду. Знаешь, эта брошка довольно мила!

— Интересно, откуда ей знать, что входит в моду! — сухо сказал Дик. — Ага, она опять мучила тебя фотографиями?

— Ну, — ответила Лили, — смотреть фотографии все-таки лучше, чем помогать ей раскладывать пасьянс. Если бы ты знал, как она сама с собой жульничает, это так глупо! Я…

Лили замолчала. Дверь, которая была неплотно закрыта, отворилась, и в комнату вошла, ковыляя, дряхлая Фосетт. Фосетт любила Дика Пови.

— Привет, Мафусаил! — громко приветствовал он собаку. У Фосетт не было сил даже помахать хвостом или стряхнуть налезавшую на мутные глаза шерсть, чтобы посмотреть на Дика. Дик наклонился и погладил ее.

— От этой собаки попахивает, — напрямик заявила Лили.

— А чего еще от нее ждать? Ей бы капельку синильной кислоты, чтобы не мучилась.

— Забавно: чуть намекнешь миссис Пови, что собака курам на смех, старушка сразу начинает кипятиться, — сказала Лили.

— Ну, это дело нехитрое, — промолвил Дик. — Намекай поменьше, вот и все. Держи язык за зубами, а нос — заткни.

— Дик, ну что ты болтаешь!

Появление Констанции прервало этот разговор.

— Миссис Пови, — сказал Дик голосом, исполненным благодарности, — Лили как раз показывала мне камею…

Он увидел, что, не обращая на него внимания, Констанция торопливо двинулась к окну.

— Что происходит на Площади? — воскликнула Констанция. — Когда я была в нижней гостиной минуту назад, я увидела, что по Веджвуд-стрит кто-то бежит, и подумала — что-то случилось.

Дик и Лили встали у окна рядом с ней.

Несколько человек торопливо шли через Площадь, а потом со стороны рынка появился бегущий человек в сопровождении доктора. Все они исчезли из виду под окном верхней гостиной, которое находилось над лавкой миссис Кричлоу. Поскольку витрины лавки выступали вперед, из окна гостиной невозможно было увидеть, что делается на тротуаре у входа.

— Что-то происходит перед лавкой… или у Кричлоу! — прошептала Констанция.

— Ах, мэм! — произнес испуганный голос у них за спиной. Это был оригинал давешней фотографии Мэри, которая незамеченной вбежала в комнату. — Говорят, миссис Кричлоу пыталась покончить с собой!

Констанция отпрянула от окна. К ней подошла Лили, которую инстинкт заставил проявить поддержку и сочувствие.

— Мария Кричлоу пыталась покончить с собой? — пробормотала Констанция.

— Да, мэм! Но, говорят, у нее ничего не вышло.

— О боже! Я, пожалуй, спущусь туда — может быть, нужно помочь! — воскликнул Дик Пови и, хромая, в волнении поспешил вниз.

«Ну не странно ли? — говорил он впоследствии. — И откуда мне такое везение? Ведь сегодня я оказался тут по чистой случайности! И так всегда! Где ни окажусь — обязательно случится что-нибудь необыкновенное». И даже от этого он испытывал удовлетворение и радость жизни.

Когда вечером, после всей беготни и суеты, Дик, наконец, вернулся к пожилой леди и ее молодой товарке, чтобы сообщить им, чем кончилось дело, его манеры были приведены в соответствие с настроением Констанции. Старушку глубоко взволновала трагедия, разыгравшаяся, по ее словам, прямо у нее под ногами, в то время как она преспокойно болтала с Лили.

В скором времени истина выплыла наружу. Миссис Кричлоу страдала приступами меланхолии. Выяснилось, что ее уже давно угнетал упадок торговли в лавке, хотя сама она в этом была неповинна. Площадь мало-помалу утрачивала былое положение. Даже пивная была уже не та. Несколько магазинов закрылось навсегда, а хозяева помещений потеряли надежду подыскать серьезных съемщиков. Лавки, которые продолжали работать, в большинстве своем еле сводили концы с концами. Только Холл да еще выскочка — новый торговец мануфактурой, который широко рекламировал свое дело, по-настоящему процветали. Кондитерская, составлявшая половину дела мистера Бриндли, пришла в упадок. Покупатели не ездили в Хенбридж за хлебом и бакалеей, но отправлялись туда за сластями. Из-за электрических трамваев Хенбридж снимал сливки с розничной торговли в Берсли. В Хенбридже появились беспринципные торговцы, готовые оплатить проезд любому покупателю, который оставит в их лавке хоть крону. Хенбридж был географическим центром Пяти Городов и стремился соответствовать своему положению. Всякое сопротивление было бесполезно! Если бы миссис Кричлоу была философом, если бы она знала, что география творит историю, она бы уже десять лет назад бросила свое дело. Но миссис Кричлоу была просто Мария Инсал. Когда-то она видела великолепие и расцвет Бейнсов, когда те чуть ли не снисходили до покупателей, обслуживая их. В те времена, когда она под крылом своего супруга взяла дело в свои руки, оно еще было солидным. Но времена изменились. Миссис Кричлоу продолжала бессмысленную борьбу. Она не понимала, что борется против прогресса, не понимала, что эволюция избрала ее одной из своих жертв! Она ведь по-прежнему трудолюбива, честно торгует, не закоснела в рутине, умеет экономить, не разбрасывается по сторонам! И все же доходы все падали и падали…

Само собой, она была недовольна Чарлзом, который теперь мало интересовался даже собственным делом или тем, что от этого дела осталось, и который испытывал лишь холодное отвращение к собственному браку. Чарлз давал ей деньги, только когда его припирали к стене. Годами медленно назревал кризис. Все это время служащие помалкивали или перешептывались между собой, но теперь, когда кризис расцвел пышным цветком самоубийства, они разом заговорили, и все их рассказы складывались в устрашающую картину постоянного напряжения, от которого страдала миссис Кричлоу. Выяснилось, что уже многие месяцы она была подавлена и раздражена, что иногда, бросив работу на половине, она вдруг садилась и, обнаруживая полное изнеможение, заявляла, что больше работать не может. Потом она порывисто вскакивала и с усилием снова бралась за работу. Она не могла заснуть ночи напролет. По словам одной продавщицы, миссис Кричлоу как-то жаловалась, что не спала четыре ночи подряд. У нее звенело в ушах и постоянно болела голова. Никогда не отличаясь полнотой, она все худела и худела. И то и дело она принимала пилюли — об этом сообщил управляющий Чарлза. Несколько раз у нее были бешеные ссоры с ее грозным супругом, приводившие в изумление всех, кто при этом присутствовал… Миссис Кричлоу восстала на мужа! Другая странность заключалась в том, что, по ее мнению, счета нескольких крупных манчестерских фирм были неоплачены, в то время как по ним давно расплатились. Даже когда ей показали расписки, она не поверила, хотя виду не подала. На следующий день она снова начала разговор об этих счетах. Все это сильно беспокоило женщин, работавших у миссис Кричлоу. Но что они могли поделать?

Затем Мария Кричлоу сделала еще один шаг. Она вызвала к себе старшую продавщицу и сообщила ей, со всей серьезностью, сопровождающей исповедь, цель которой — успокоить измученную совесть, что она, Мария, повинна в длительной связи со своим покойным хозяином, Сэмюелом Пови. В этом самообвинении не было ни крупицы правды (все, однако, постарались скрыть эту новость от Констанции) — вероятно, то были попросту тайные мечты Марии Инсал времен девичества. Служащая была, как и следовало ожидать, скандализована не столько предполагаемым прегрешением далекого прошлого, сколько простотой выражений, к которым прибегла миссис Кричлоу. Один бог знает, как следовало бы повести себя продавщице! Однако двумя часами позже Мария Кричлоу попыталась покончить с собой — заколоться ножницами. В лавке пролилась кровь.

Марию Кричлоу без промедления свезли в сумасшедший дом. Чарлз Кричлоу, в надежной броне своего старческого эгоизма, не выказал ни малейшего чувства и не предпринял никаких шагов. Лавка закрылась. И больше никогда не открывалась для торговли мануфактурой. Таков был конец заведения Бейнсов. Две продавщицы оказались без работы. Лес рубят — щепки летят.

Переживания Констанции были не только простительны, но и оправданны. Она ни кусочка не могла взять в рот даже под уговоры Лили. А тут еще Дика Пови — он потом никак не мог вспомнить, как это вышло — дернуло упомянуть Федерацию! И вот Констанция из неподвижного олицетворения скорби превратилась в воплощение злобы. Дик был ошеломлен той анафемой Федерации, которую произнесла Констанция — он как-никак был жителем Хенбриджа, породившего это омерзительное движение. Все беды Площади св. Луки — вина Хенбриджа, огромного, жадного, непорядочного соседа. Всего Хенбриджу мало — подавай ему Пять Городов, слитые в один, да еще Хенбридж будет у них центром! Для Констанции Хенбридж был колыбелью беспринципных авантюристов, намеренных разрушить древнюю «мать Пяти Городов», Берсли, ради славы и возвеличения собственного городишка. Констанция не желает больше слышать о Федерации! Ее несчастная сестра Софья была категорически против Федерации — вот кто был прав! Против Федерации стоят все порядочные люди! В душе Констанции попытка к самоубийству, совершенная миссис Кричлоу, наложила на Федерацию вечное проклятие. Неприятие Федерации переросло у Констанции в страстную ненависть, так что в результате она приняла мученическую смерть за дело муниципальной независимости Берсли.

Первая великая битва вокруг Федераций разыгралась в Берсли в пасмурный октябрьский день. У Констанции был жестокий приступ ишиаса. К тому же современная жизнь вызывала у нее мучительное отвращение.

На Площади творилось нечто немыслимое. В глазах Констанции репутация Площади была потеряна раз и навсегда. Чарлз Кричлоу, который, по странной случайности, всегда оказывался прав, когда по всему выходило, что он должен быть виноват, уступил лавку Бейнсов, свою собственную лавку и дом Мануфактурной компании центральных графств, которая пооткрывала свои отделения в Стаффордшире, Уорвикшире, Лестершире и соседних графствах. Он продал весь свой запас лекарств и переселился в домик в конце Кинг-стрит. Еще неизвестно, согласился бы он уйти на покой, если бы за несколько месяцев до этого не умер олдермен Холл, смерть которого положила конец длительному соперничеству стариков за титул патриарха Площади. Чарлз Кричлоу был, как и всякий человек, далек от сантиментов, но, как и всякий человек, не был полностью их лишен и, по своему возрасту, мог бы позволить себе попереживать, если бы пожелал. Его аптека не приносила убытков, и он по-прежнему, приготовляя лекарства, мог доверять своим костлявым пальцам и зорким глазам. Однако предложение Мануфактурной компании показалось ему соблазнительным, и, неоспоримый патриарх Площади, он покинул ее с триумфом.

У Мануфактурной компании не было ни малейшего представления о том, как следует вести дела. У Компании была одна цель — продавать. Заполучив один из лучших районов города, в котором — после всего, что было сделано и сказано — проживало почти сорок тысяч человек, Компания принялась выжимать из этого района все возможное. Она слила две лавки в один магазин и соорудила такую вывеску, в сравнении с которой большая старая вывеска Бейнсов казалась почтовой открыткой. Компания оклеила весь фасад плакатами, похожими на театральные афиши, — пестрыми разноцветными плакатами! Компания захватила первую страницу «Сигнала» и с этой трибуны вещала, что приближается зима и что в новом магазине в Берсли поступили в продажу десять тысяч пальто по цене двенадцать шиллингов шесть пенсов за штуку. Было громогласно и развязно заявлено, что таких пальто еще не было на свете. В день открытия они организовали музыку — батарею фонографов, расставленных по карнизу над витриной в той части магазина, которая прежде принадлежала Кричлоу. Кроме того, Площадь была усеяна рекламными листками, а в верхних этажах над магазином были вывешены флаги. Огромный магазин действительно был полон пальто, они висели во всех трех витринах, и в одной из них в пальто была налита вода, чтобы доказать, что пальто по двенадцать шиллингов шесть пенсов за штуку, изготовленные Компанией, не боятся дождя и непромокаемы. Пальто висели при входе в магазин. Эти ухищрения пробудили и привлекли к себе весь город, а в магазине покупателей поджидали вместо надутых анемичных девиц суматошные приказчики, весьма энергичные и проворные. Ближе к вечеру магазин ломился от покупателей, и торговля достигла фантастического размаха. В другой раз Компания распродавала брюки — в том же стиле, хотя и без фонографов. Бесспорно, Компания потрясла Площадь и продемонстрировала, что в торговле еще возможна безоглядная предприимчивость.

И все же на Площади зрело недовольство. Здесь ощущали стыд, сожалели о былом достоинстве. Констанцию раздирали боль и гневное презрение. Для нее действия Компании были осквернением святыни. Констанция ненавидела флаги, аляповатые, назойливые плакаты на старых честных кирпичных стенах, колоссальную позолоченную вывеску, витрины, в которых бесчисленное количество раз повторяется один и тот же предмет, и суматошных продавцов. Что до фонографов, она рассматривала их как грубое оскорбление — они стояли в двадцати футах от окна ее верхней гостиной! Пальто по двенадцать шиллингов шесть пенсов за штуку! Чудовищно! Но не менее чудовищно легковерие покупателей! Может ли такое пальто быть «добротным»? Констанции вспомнились пальто, которые шили и продавали во времена ее отца и ее мужа, пальто, единственный недостаток которых — в том, что они не знали сноса! Компания представлялась Констанции не торговым предприятием, а чем-то средним между цирком и лавкой старьевщика. Ей трудно стало выходить на Площадь, до того бесстыдный фасад Компании оскорблял ее взгляд и возмущал ее семейную гордость.

Но когда двадцать девятого сентября Констанция получила написанное дрожащей рукой Кричлоу извещение о том, что через полгода должна освободить дом — он понадобился для управляющего Компанией, а Компания вступила во владение помещением магазина с условием, что по ее требованию Констанция может быть выселена, — пожилая дама получила чувствительный удар. Правда, она дала обещание съехать — но допустить, чтобы ее выгнали, выставили из дома, где она родилась, из дома, где жил ее отец, — это совсем другое дело! Ее оскорбленная гордость нуждалась в поддержке. Ей нельзя было забывать, что она из рода Бейнсов. Констанции прекрасно удалось сохранить безразличный вид. Но, не сдержавшись, она оповестила всех знакомых, что ее выгоняют из собственного дома, и у каждого спрашивала, что он об этом думает, а повстречав Чарлза Кричлоу на улице, напугала его своей горячностью и негодованием. Поиски нового жилья и переезд представлялись ей страшным, неподъемным делом, и от одной только мысли об этом Констанции делалась плохо.

Между тем подготовка к сражению за Федерацию шла своим чередом, в особенности на страницах «Сигнала», на которых писаки каждого из Пяти Городов доказывали, что остальные города находятся в руках бессовестных авантюристов. В спорах и пререканиях прошли месяцы, и все города, кроме Берсли, высказались или нейтрально, или в пользу того, чтобы стать частью двенадцатого по величине города в Соединенном Королевстве. Однако в Берсли имелась сильная оппозиция, а без согласия Берсли не мог возникнуть двенадцатый по величине город. Само Соединенное Королевство с вялым интересом отнеслось к тому, что ни с того ни с сего может заполучить новый город с четвертью миллиона жителей. Пять Городов частенько фигурировали в лондонской прессе, и лондонские журналисты обычно высказывались так: «Пять Городов, то есть, как известно каждому, Хенбридж, Берсли, Найп, Лонгшо и Тернхил…» Наконец-то к самому злополучному округу в стране пришла известность! А затем Пять Городов посетил член кабинета министров — он принимал участие в работе официальной комиссии и в своем крикливом стиле заявил, что лично намерен сделать все возможное, чтобы добиться Федерации, — неосторожная фраза, которая разъярила противников Федерации в Берсли, но одновременно и польстила им. Констанция, наряду со многими другими обидчивыми согражданами, сердито спрашивала, какое право имеет министр брать чью-то сторону в чисто местном конфликте. Однако официальные лица продемонстрировали вопиющее отсутствие беспристрастности. Мэр Берсли открыто объявил себя федератом, хотя против него выступило большинство Совета. Даже священники позволяли себе размышлять и выражать свое мнение. Старая гвардия с полным основанием могла считать, что общественной благопристойности пришел конец! Федераты проявляли большую изобретательность. Они ухитрились затащить в свои ряды множество авторитетных людей. Затем они заарендовали Крытый Рынок, установили в нем трибуну, поместили на нее всех этих авторитетных людей и заставили их произносить велеречивые словеса о том, как выгодно идти в ногу со временем. Толпа слушала их с энтузиазмом, и на следующий день «Сигналу» пришлось признать, что победа одержана до начала сражения и что оппозиция погибла. Впрочем, на следующей неделе оппозиция собрала в Крытом Рынке точно такое же собрание (разве что авторитетные люди были не столь блестящими) и обратилась к густой толпе с вопросом, готова ли мать Пяти Городов предать себя в руки горстке высокооплачиваемых хенбриджских бюрократов, на что ответом был возмущенный вопль «Нет!», который слышен был даже на Утином береге. На следующий день читатели «Сигнала» вынуждены были признать, что победа пока не одержана. В Берсли мало интересовались такими вопросами, как школьное дело, борьба с трущобами, снабжение водой, газом и электричеством. Зато здесь были готовы биться за нечто таинственное — за дух города. Неужели имя Берсли канет в безвестность? Задать этот вопрос — значит ответить на него.

И вот наступил день битвы, день голосования, когда жители должны были недвусмысленно указать посредством крестика на бюллетене, хотят они Федерации или нет. Как раз в этот день Констанция лежала без движения с приступом ишиаса. То был героический день. Стены домов были увешаны листовками, на улицах было полно автомобилей и экипажей, предоставленных для нужд избирателей. На автомобилях висели большие плакаты с надписью «На этот раз — за Федерацию». Сотни людей вышли на улицы с круглыми жетонами на лацканах, словно они букмекеры, а в Берсли — скачки. И на этих жетонах тоже было написано «На этот раз — за Федерацию». (В прошлый раз, несколько лет назад, мало кто принял участие в голосовании, и тогда незрелый проект почти не вызвал интереса и был провален большинством шесть к одному.) Сторонники Федерации нацепили красные ленточки, их противники щеголяли в голубых. Школы были закрыты, и федераты со свойственным им бесстыдством использовали в своих целях детей. С дьявольской хитростью наняли федераты Оркестр Берсли, удостоенный серебряного приза и известный своей немыслимой респектабельностью, — оркестр прошел с музыкой через весь город, а за ним ехали тележки, наполненные детьми, которые пели:

Не ясно, как эта процессия могла повлиять на солидных избирателей, однако оппозиции она внушила опасения, и еще до полудня антифедераты наняли два других оркестра и коллективно сочинили следующие ответные стихи:

Они, кроме того, сочинили еще одну песню — «Наш Берсли, славный городок», однако совершили роковую ошибку, положив этот текст на мотив старинной песни «Забыть ли старую любовь»^{106}. Песня звучала, как похоронный марш, и не исключено, что под ее действием многие избиратели предпочли более жизнелюбивых федератов. И действительно, антифедераты так никогда и не смогли уравновесить преимущество, добытое подлыми и бессовестными федератами с помощью их оркестра и нескольких сотен школьников. Шансы были на стороне федератов. Более того, мэр обратился к жителям с письмом, в котором обвинил антифедератов в недобросовестности! Это уж было чересчур! От такой наглости у антифедератов захватило дух, а дух — вещь во время избирательной компании необходимейшая. Федераты, как признал один из выдающихся их противников, «гнули свое» и держали под контролем улицы и стены домов. А когда в середине дня мистер Дик Пови пролетел над городом на воздушном шаре, украшенном цветами Федерации, стало ясно, что борьба за независимость Берсли проиграна. Однако жители Берсли — не без охотного содействия городских пивных — продолжали веселиться.

В сумерки полная седовласая дама в старомодном чепце и дорогой накидке, прихрамывая, медленно прошла по Веджвуд-стрит и через Птичий рынок в направлении Ратуши. На ее морщинистом лице было беспокойное, но в то же время весьма решительное выражение. Оживленные, озабоченные федераты и антифедераты, которые ее не знали, видели перед собой просто ковыляющую куда-то полную старую даму, а те, кто знал ее, видели перед собой просто миссис Пови и небрежно с нею здоровались, ибо женщина в ее возрасте и при ее походке выглядела довольно неуместно в самом средоточии яростных споров между противоборствующими сторонами. Однако это не полная старая дама, не миссис Пови шла вперевалочку по улице наперекор боли — это шествовало чудо.

Утром Констанцию частично вывел из строя ее ишиас, по крайней мере, настолько, что она сочла целесообразным остаться на этаже, где расположены спальные, и не спускаться в нижнюю гостиную. Поэтому Мэри разожгла камин в верхней гостиной, и Констанция устроилась у огня, а рядом в корзине расположилась Фосетт. С утра заглянула Лили Холл, полная сочувствия, но не сказавшая ничего определенного. Истина заключалась в том, что Лили утаила от Констанции предстоящий полет на воздушном шаре, который Дик Пови, с присущей ему любовью к зрелищам, при содействии известного манчестерского воздухоплавателя, каким-то образом приурочил к самому дню голосования. Это была одна из тем, которые не следовало обсуждать с пожилой дамой. Лили и сама волновалась из-за этого полета. Она должна была успеть повидаться с Диком перед стартом на футбольном поле в Бликридже, а потом ей предстояло час за часом ждать телеграммы, извещающей ее, что Дик благополучно приземлился, или что он при спуске сломал ногу, или что он погиб. У Лили был трудный день. У Констанции она просидела недолго, вид у нее был против обычного озабоченный, и она ушла, сказав, что, поскольку день сегодня не простой, она зайдет снова, только если сможет. Лили не забыла заверить Констанцию, что Федерацию на голосовании ожидает несомненный и полный разгром — это была еще одна тема, которую не рекомендовалось слишком подробно обсуждать со старой дамой, чтобы она не расстраивалась по глупости и не совершала неблагоразумных поступков.

После этого о Констанции никто не вспомнил в Берсли, где хватало своих дел и помимо разбитых ишиасом старух, заточенных между камином и диваном. У Констанции начались острые боли, что бросилось в глаза Мэри, которая засуетилась вокруг хозяйки. У Констанции был, несомненно, плохой день, один из тех дней, когда она чувствовала, что волны времени выбросили ее на мель и оставили в полном забвении. Услышав звуки Городского оркестра Берсли, она очнулась от мрачных дум, усугубленных болью. Затем ее испугали звонкие переливы детских голосов. Несмотря на ишиас, она, скривясь от боли, подошла к окну. С первого же взгляда она поняла, что голосование предстоит значительно более волнующее, чем она предполагала. Плакаты, развешенные на повозках, свидетельствовали, что, как бы то ни было, Федерация живет — и достаточно бурной жизнью, чтобы произвести могучее впечатление на зрение и слух. Крики в поддержку Федерации преобразили Площадь, которую огибала процессия — люди аплодировали и пели. Констанция ясно расслышала воинственный ритм слов «Голосуйте, голосуйте». Она возмутилась. Суматоха все не прекращалась. Через Площадь проносились автомобили, по большей части с красными плакатами. По мостовой, против обыкновения, проходили то группы, то даже колонны возбужденных прохожих, и в большинстве своем они щеголяли жетонами Федерации. Мэри, посланная за покупками, вернулась, поднялась наверх и доложила, что «от этой Федерации прямо спасу нет», что мистер Бриндли, упорный федерат, «из кожи вон лезет» и, наконец, что все до единого проявляют необычайный интерес к голосованию. По словам Мэри, вокруг Ратуши «яблоку негде упасть». Даже Мэри, совсем не бойкая и пресноватая, как заразу подцепила всеобщее оживление.

До обеда Констанция пробыла у окна и вернулась к окну после обеда. К счастью, ей не взбрело в голову посмотреть в небо, когда там в западном направлении пролетал шар Дика — она бы сразу же догадалась, что это летит Дик, и попрекам не было бы конца. План создания Федерации был столь значительным поводом для недовольства, что она сдерживалась из последних сил. Констанция не занималась политикой, не руководствовалась общими соображениями, не представляла себе орбиты планет в виде огромных эллипсов. Она не в состоянии была заметить нелепость в сохранении муниципальных границ, которые, благодаря росту округа, стали искусственными, обременительными и вредными. Она ничего не видела, кроме Берсли, а в Берсли — ничего, кроме Площади. Она знать ничего не знала, кроме того, что ее сограждане, которые некогда делали покупки в Берсли, теперь ездят в Хенбридж и что Площадь стала пустыней, на которой распоряжаются старьевщики. И есть же люди, которые хотят склониться перед Хенбриджем, которые готовы пожертвовать самим именем Берсли, чтобы ублажить этих жадных и пробивных «американцев»! Она не могла понять таких людей. Да знают ли они, что бедняжка Мария Кричлоу сидит в сумасшедшем доме из-за претензий Хенбриджа? Ах, Мария, бедняжка, о ней никто не вспомнит! Да знают ли они, что эта косвенная причина того, что ее, дочь крупнейшего торговца в Берсли, вышвыривают из дома, где она родилась? Стоя у окна и наблюдая триумф Федерации, Констанция с горечью пожалела, что много лет назад не купила дом и лавку на торгах в Мерикарпе. Будь она хозяйкой, она бы показала им, что к чему! Констанция забыла о том, что имущество, которым она владела в Берсли, было для нее источником раздражения и что она только и мечтала продать его, пусть даже с убытком.

Констанция убеждала себя, что имеет право голоса и что, будь она способна сдвинуться с места, она бы, конечно, отправилась голосовать. Она убеждала себя, что проголосовать — ее долг. И вот, поддавшись иллюзии, рожденной ее утомленными нервами, которые с каждой минутой напрягались все сильнее, она вообразила, что ишиас немного отпустил. «Если бы только я могла выйти!» — подумала она. Она бы взяла извозчика, да и любой из тянущихся в процессии автомобилей охотно подвез бы ее до Ратуши и, возможно, в виде исключения, довез бы ее назад. Но нет! Она не смела выйти на улицу. Она боялась, по-настоящему боялась, что даже кроткая Мэри ее остановит. Иначе она послала бы Мэри за кебом. А если Лили вернется в тот самый момент, когда она будет выходить из дому или возвращаться! Не следует ей выходить. И все же, как ни удивительно, ишиас отпустил. Выйти на улицу — безумие. Однако… К тому же Лили нет. Констанции было обидно, что Лили не зашла во второй раз. Лили ею пренебрегла… А она возьмет и выйдет. Отсюда до Ратуши всего четыре минуты ходу, а чувствует она себя лучше. К тому же давно не было дождей, и ветер подсушил дорожную грязь. Да, она выйдет.

Крадучись, Констанция направилась в спальную и оделась, крадучись, спустилась по лестнице и, не сказав ни слова Мэри, вышла на улицу. То был отчаянный поступок. Очутившись на улице, Констанция почувствовала, как слаба, как устала от предпринятых усилий. Боль возобновилась. На улице было все еще сыро и грязно, дул холодный ветер, небо было угрюмо. Надо бы вернуться! Надо бы признать, что безумием было затеять такое! Казалось, до Ратуши еще мили и мили, и все в гору. Однако Констанция двинулась вперед, намеренная внести свою лепту в разгром Федерации. Каждый шаг заставлял старую женщину скрежетать зубами. Она пошла через Птичий рынок, потому что, если бы она направилась через Площадь, ей бы не миновать лавки Холла, откуда ее могла заметить Лили.

Случилось чудо, и, присутствуя при нем, возбужденные политиканы не сознавали, что это чудо. Чтобы произвести на них впечатление, Констанции пришлось бы упасть в обморок у избирательной урны и собрать вокруг себя толпу зевак. Но каким-то образом она умудрилась сама добраться до дома на своих измученных болью ногах, и дверь ей открыла изумленная и разгневанная Мэри. Пошел дождь. Теперь сама Констанция была напугана тяготами своего путешествия и тем, как ужасающе сказалось оно на ее здоровье. От чудовищной усталости она стала беспомощной. Но дело было сделано.

На следующее утро после неописуемой ночи Констанция лежала в постели, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Она чувствовала, что все лицо ее покрыто испариной. Шнур звонка висел у нее над головой, но Констанция решила, что не станет двигаться, чтобы позвонить, а лучше подождет, пока Мэри не явится на подмогу сама. Ночные мучения заставляли ее с ужасом думать о малейшем движении — все что угодно, лишь бы не шевелиться. Она ощущала недомогание, какую-то глухую боль, ей было холодно, ее мучила жажда. Она чувствовала, что левая рука и левая нога у нее стали исключительно чувствительны к прикосновению. Когда, наконец, пришла Мэри, чистенькая, свежая, с добродушным бледным личиком, она обнаружила, что лицо у ее хозяйки — болотного цвета, покрыто потом и выражает неясную тревогу.

— Мэри, — сказала Констанция, — мне что-то не по себе. Сбегай-ка к мисс Холл, пусть она позвонит доктору Стерлингу.

С этого началась последняя болезнь Констанции. Мэри произвела большое впечатление на мисс Холл сообщением о том, что хозяйка вчера выходила на улицу, несмотря на ишиас, и Лили по телефону известила об этом доктора. После этого Лили пришла к Констанции, чтобы взять на себя заботы о ней. Но упрекать больную она не посмела.

— Результаты известны? — прошептала Констанция.

— О да! — весело ответила Лили. — С перевесом в тысячу двести человек проголосовали против Федерации. Как все вчера вечером волновались! Я же еще утром вам сказала, что Федерации суждено провалиться.

Лили говорила так, будто никто ни минуты не сомневался в результате. Тон, которым она говорила с Констанцией, означал: «Вы, конечно, не думаете, что я вчера утром наврала вам, чтобы вас успокоить?» Однако на самом деле к концу предыдущего дня почти все считали, что Федерация одержала верх. Результаты вызвали большое удивление. Только самые глубокие мыслители не удивились, когда убедились, что одни только слепые, глухие и инертные силы реакции, без должной организации и начисто лишенные всякой логики, оказались куда сильнее ополчившегося против них живого энтузиазма. Это послужило реформаторам поучительным уроком.

— Ах! — вздрогнув, прошептала Констанция. Она испытала облегчение, хотя ей было бы приятнее, если бы перевес оказался больше. К тому же эта тема уже не так ее занимала. Констанция была целиком поглощена болью.

— У тебя усталый вид, — слабым голосом сказала она Лили.

— Разве? — лаконично произнесла Лили, скрыв тот факт, что полночи ухаживала за Диком Пови, которого во время сенсационного приземления близ Маклсфилда, шар проволок по верхушкам целой аллеи вязов: у Дика был вывихнут локтевой сустав, у манчестерского воздухоплавателя — сломана нога.

Тут пришел доктор Стерлинг.

— К сожалению, ишиас разыгрался, доктор, — извиняющимся тоном сказала Констанция.

— А вы что же, думали, что он утихнет? — спросил доктор, сурово глядя на нее. Констанция поняла, что кто-то за нее доложил доктору о ее вчерашней выходке.

Между тем дело было не в ишиасе. Ишиас вел себя прилично. То, от чего страдала Констанция, было началом острого ревматического приступа. Воистину она выбрала для своей эскапады подходящий месяц и удачную погоду! Измученная болью, нервным возбуждением и огромным моральным и физическим напряжением, понадобившимся для того, чтобы дойти до Ратуши и обратно, Констанция простудилась и промочила ноги. Для ее организма этого оказалось достаточно. Доктор ограничился словами «острый ревматизм». Констанция не знала, что острый ревматизм — это в точности то же самое, что внушающий ужас недуг, ревматическая горячка, и ей никто этого не объяснил. Длительное время она и не подозревала, что ее болезнь крайне серьезна. Приставив к Констанции двух сиделок и сам часто наведываясь к ней, доктор объяснял это тем, что главная его забота — по возможности умерить ужасную боль, добиться же этого можно, только не ослабляя наблюдения за больной. Действительно, боль была невыносима. Однако Констанция приспособилась и к невыносимой боли. Даже острый ревматизм не может превзойти ишиас, когда тот разыграется по-настоящему. У Констанции боли не прекращались в течение многих лет. Ее друзья, при всем сочувствии, не могли представить себе, каковы ее мучения. Друзья привыкли к ее недугу — привыкла и она. А однообразие и сдержанность ее жалоб (незначительных по сравнению с вызывавшей их причиной) естественно притупили чувство сострадания. «Опять у миссис Пови ишиас! Бедняжка, без конца одно и то же!» Друзья не вполне понимали, что ишиас может надоесть сильнее, чем жалобы на него.

Однажды Констанция попросила, чтобы ее навестил Дик. Он пришел с рукой на перевязи и в двух словах сообщил ей, что повредил локоть, уронив трость и споткнувшись на лестнице.

— Лили ничего мне об этом не сказала, — недоверчиво ответила Констанция.

— Да это пустяки! — отмахнулся Дик. Даже в присутствии больной он не утратил восторга перед своим великолепным полетом на шаре.

— Надеюсь, ты будешь осторожен! — сказала Констанция.

— О чем речь! — воскликнул Дик. — Я умру в собственной постели.

И он был так твердо убежден, что именно так и будет и он не станет жертвой несчастного случая! Сиделка выпроводила его из комнаты.

Лили подумала, что Констанция, может быть, захочет написать сыну. Нужно было только выяснить точный адрес Сирила. Он с друзьями, о которых Констанция ничего не знала, отправился в путешествие по Италии. С адресом никакой определенности не было — Сирил оставил несколько адресов до востребования в разных городах. Он уже прислал матери несколько открыток из Италии. Дик и Лили пошли на почту и дали телеграмму за границу.

Хотя Констанция была слишком серьезно больна, чтобы понимать серьезность своей болезни, хотя она не имела представления о том, какой переполох в доме вызвал ее недуг, ее разум сохранял замечательную ясность, и она, плывя по бурному морю боли, предавалась долгим и вполне здравым размышлениям. Когда наступала ночь, когда сменялись сиделки и Мэри, устав от беготни по лестницам, отправлялась спать, когда Лили Холл в бакалейной лавке отчитывалась перед Диком за прошедший день и дневная сиделка засыпала, а ночная готовилась к дежурству, Констанция часами разговаривала сама с собой. Часто она думала о Софье. Хотя Софья умерла, Констанция по-прежнему жалела ее за напрасно прожитую жизнь. Снова и снова возвращалась она к мысли о напрасно прожитой и бесплодной жизни сестры и о том, как важно придерживаться жизненных принципов. «Зачем она убежала с ним? Если бы только она осталась здесь!» — повторяла Констанция. И все же, было в Софье нечто замечательное! И от этого судьба Софьи вызывала еще больше жалости! Себя Констанция никогда не жалела. Она считала, что Провидение обошлось с ней неплохо. Она не испытывала недовольства собой. Непобедимый здравый смысл цельной натуры не позволял ей, в лучшие ее минуты, безвольно поддаться жалости к себе. Долгие годы Констанция жила в атмосфере порядочности и доброты, вкусила она и часы торжества. Она пользовалась заслуженным уважением, у нее было положение, было достоинство, она была хорошо обеспечена. Наконец, она была не лишена самомнения. Констанция ни перед кем не «стелилась», и никто не посмел бы этого от нее потребовать. Да, она состарилась! Но состарились и тысячи других людей в Берсли. Она больна. Но болеют и тысячи других. Есть ли такая судьба, на которую она променяла бы свою? У нее было много разочарований в жизни. Но она их преодолела. Оглядываясь на собственную жизнь вообще, Констанция язвительно, но без уныния повторяла: «Да, это и есть жизнь!» Несмотря на обыкновение жаловаться по пустякам, она — по сути своего характера — «никогда не теряла присутствия духа». Поэтому Констанция ничуть не жалела о своем путешествии в Ратушу, последствия которого, как ни смешно, оказались столь несообразными. «Откуда же мне было знать?» — твердила Констанция.

Единственное, за что она сурово упрекала себя, было потворство Сирилу после смерти Сэмюела Пови. Но, упрекая себя, она всегда приходила к такому заключению: «Думаю, я и теперь вела бы себя так же! И может быть, если бы я и была строже, это бы не сыграло никакой роли!» За свою слабость она и так заплатила в десятикратном размере. Она любила Сирила, но не обольщалась иллюзиями — она видела и его оборотную сторону. Констанция не забыла всего горя и унижений, которые он ей принес. И все же ее любви это не коснулось. Бывают сыновья и хуже Сирила, а у Сирила есть замечательные достоинства. Ее не возмущало то, что, когда она больна, он находится где-то за границей. «Будь я больна серьезно, — говорила она, — он бы вернулся, не теряя ни минуты». К тому же у нее было сокровище — Лили и Дик. С ними ей по-настоящему повезло. Констанция с большим удовольствием размышляла о том, каким великолепным подарком выразит она свое отношение к ним, когда придет время свадьбы. Втайне Лили и Дик относились к ней по-доброму, но свысока, и это было заметно по тону, в котором они называли ее между собой «бедная старушка». Надо думать, они бы поразились, если бы узнали, что Констанция добродушно взирает на них сверху вниз. Их сердечность вызывала у нее безграничное восхищение, но она считала, что Дик такой грубиян и ломака, что ему не бывать настоящим джентльменом. И хотя Лили вела себя как настоящая леди, ей, по мнению Констанции, не хватало твердости, то есть выдержки и душевной независимости. Далее, Констанция полагала, что разрыв в возрасте между Диком и Лили слишком велик. Ввиду всего этого, вряд ли Констанция могла почерпнуть что-нибудь действительно стоящее из самоуверенной мудрости молодых людей.

Периоды размышлений иногда сменялись забытьём, когда она находилась между сном и явью. В этом забытьи ей неизменно представлялось, что она бродит по длинному подземному коридору, ведущему из кухни через угольный погреб и погреб для хранения шлака на задний двор. И ее пугала подвальная тьма, как бывало в детстве.

Через несколько дней ее убил не острый ревматизм, а его последствие — перикардит. Она умерла ночью, оставшись наедине с сиделкой. По любопытной случайности, за день до этого к ней зашел, узнав о том, что она тяжело больна, методистский священник. Она не звала его, но визит человека, который всегда твердил, что бремя приходских дел практически исключает для него посещения паствы на дому, заставил ее задуматься. Вечером она попросила, чтобы перенесли наверх Фосетт.

Так Констанцию выставили из собственного дома — хоть и без участия Мануфактурной компании. Старики говорили друг другу: «Слыхали? Миссис Пови-то умерла! Ах, господи, скоро здесь ни души не останется». Но предсказания стариков не сбылись. Ее друзья искренне скорбели о ней и не вспоминали, как надоедал им ее ишиас. Предаваясь горю, они пытались представить себе, что пережила она на своем веку. Возможно, они считали, что воображение их не обмануло. Но оно обмануло их. Никто, кроме самой Констанции, не мог знать, что пережила Констанция на своем веку и чем была для нее жизнь.

Сирила на похоронах не было. Он приехал через три дня. (Поскольку его не интересовали любовные узы между Диком и Лили, эта пара лишалась своих свадебных подарков. Завещание, составленное пятнадцать лет назад, было в пользу Сирила). Но бессмертный Чарлз Кричлоу явился на похороны без приглашения, полный спокойствия и сардонического веселья. Фантастически дряхлый, он, однако, сохранил и даже развил в себе умение радоваться чужим бедам. Теперь он с удовольствием ходил на похороны и, поглощенный этим приятным занятием, хоронил своих друзей одного за другим. Писклявым, дрожащим, скрипучим голосом он неторопливо произнес: «Какая жалость, что она не дожила до сегодняшнего дня и так и не узнала, что Федерация все-таки победила! Она бы здорово огорчилась». (Ибо бессовестные сторонники Федерации нашли-таки способ, как свести на нет решающие результаты референдума, и в тот день в «Сигнале» только и речи было, что об их победе.)

Когда небольшая погребальная процессия тронулась в путь, дома остались только Мэри и дряхлая Фосетт — единственное напоминание о том, что семья Бейнсов была некогда связана с Парижем. Служанка, всхлипывая, приготовила еду и поставила ее личную миску в ее личный угол. Фосетт понюхала похлебку, повернулась и со вздохом улеглась у плиты. В этот день привычный ход событий был нарушен — Фосетт чувствовала, что о ней забыли из-за каких-то событий, превышающих ее разумение. И ей это было не по нраву. Фосетт страдала — страдал и ее аппетит. Однако через несколько минут Фосетт передумала. Она поглядела в сторону миски и, решив, что там все-таки может лежать кое-что заслуживающее внимания, пошатываясь, с трудом, встала на ноги и пошла есть.