История изучения промыслов неотделима от общих исследований в области древнерусской экономики, главным образом сельского хозяйства. Широко распространенное в дореволюционной историографии мнение об отсталом характере земледелия у восточных славян выдвигало добывающие промыслы на одно из первых мест в их хозяйственной жизни. В той или иной степени эта точка зрения присуща большинству представителей русской исторической науки XIX – начала ХХ в. Не избежал ее и основоположник отечественной историографии С. М. Соловьёв[6].

Наиболее ярко, отчетливо и последовательно сформулировали «охотничью теорию» И. А. Рожков и его последователи[7]. Они считали, что до конца XII в. в хозяйстве славян безраздельно господствовали охота, рыболовство и бортничество. Земледелие же – подсечное, огневое – играло подчиненную роль[8]. Произвольно оперируя выдержками из письменных источников, Н. А. Рожков пытался доказать справедливость высказанных положений. Не возвращаясь к существу спора, давно уже решенного наукой, следует подчеркнуть крайне узкий круг сведений раннего времени, привлекавшийся школой Рожкова. Археологические материалы, впрочем, в то время разрозненные и несистематизированные, не принимались во внимание. На столь ограниченной источниковедческой базе было трудно сколько-нибудь фундаментально решать сложные вопросы экономического быта Древней Руси.

Промыслы – рыболовство, охота, бортничество – почти никогда не являлись предметом специального, целенаправленного исследования. Как правило, вопросы их истории включались в качестве разделов в более широкие труды, посвященные древнерусскому хозяйству. Одной из таких первых и удачных сводок была вышедшая в 60-х годах XIX столетия книга Н. Я. Аристова «Промышленность Древней Руси»[9]. В своих общих выводах автор следовал за установившейся традицией, рассуждая о постоянных передвижениях русских крестьян, о широком распространении подсечного земледелия и т. д. Однако ему удалось собрать ценные сведения о ремесле, торговле, сельскохозяйственных промыслах (в частности, о рыболовстве). Он стремился разобраться в существе дела, вникнуть в технику древнего производства. Аристов описал ряд рыболовных орудий и способов добычи и пришел к интересному заключению, что «в Древней Руси рыбная ловля была отдельной отраслью промышленности и она занимала много рук, так что образовался определенный класс рыболовов»[10].

Более или менее подробно о рыболовстве писали многие исследователи конца XIX – начала ХХ в., изучавшие быт Древней Руси XIX–XVI столетий. Среди этих работ на первом месте стоит содержательная книга А. И. Никитского об экономике Новгородской земли[11]. Он обратил внимание на благоприятные природные условия – обилие лесов, рек, озер, способствовавших повсеместному развитию добывающих промыслов в Северо-Западной Руси. Основываясь на данных Новгородских писцовых книг конца XV–XVI вв., А. И. Никитский подчеркнул большое значение рыболовства, перечислил некоторые орудия и приемы рыбной ловли, а также способы хранения и переработки рыбы. Кроме того, проанализировав письменные источники, он составил список рыб, вылавливавшихся древними новгородцами. Вообще, публикация писцовых книг и разнообразных актовых материалов дала толчок целому ряду исследований, в центре внимания которых стояла трудовая деятельность сельского населения Древней Руси во всём ее многообразии. В этой серии нельзя пройти мимо работы А. Я. Ефименко, широко использовавшего двинские акты XV–XVI вв. и этнографические наблюдения[12]. Интересны книги Тихомирова (архимандрита Сергия)[13] и А. М. Гневушева[14].

Особый раздел составляют очерки этнографического характера, стоящие на грани «источников» и исследований. К материалам этого типа относятся различные обозрения о рыболовстве и орудиях промысла в старой России. Авторы подобных трудов и пособий фиксировали современное им состояние промыслового и любительского рыболовства, но попутно подробно описывали снаряжение рыбаков, всевозможные приемы добычи рыбы, календарные сроки лова, высказывали ценные замечания об истории отдельных орудий и организации промысла. Центральное место в ряду этих работ занимает 9-томное издание «Исследования о состоянии рыболовства в России», предпринятое Министерством государственного имущества в 60-х – 70-х годах прошлого столетия и снабженное прекрасными альбомами с рисунками[15]. К участию в нём были привлечены лучшие научные силы того времени: академик К. М. Бэр, Н. Я. Данилевский. «Исследования» являются подлинной энциклопедией, незаменимой при изучении распространения в России тех или иных систем рыболовства, определении назначения рыболовных орудий и т. п. Авторы капитального труда использовали исторические сведения, устные предания рыбаков, личные впечатления и огромный фактический материал. Поэтому их выводы о глубокой древности и традиционности определенных форм и типов рыболовных снастей заслуживают самого серьезного внимания.

Важные замечания, касающиеся истории рыболовства, можно найти в работах Н. Г. Богословского[16], Э. А. Гримма[17], Л. П. Сабанеева[18]. Конечно, этим перечнем не исчерпывается список исследований и публикаций, содержащих сведения исторического характера. Статьи интересующего нас направления часто появлялись на страницах периодической печати, особенно в «Вестнике рыбопромышленника» и в «Журнале Министерства внутренних дел». Однако не следует останавливаться на каждой из них в отдельности, поскольку их авторы никогда не ставили перед собой задачу дать целостную картину развития рыболовства в России с древнейших времен, а тем более поднять какие-нибудь узловые вопросы социально-экономического порядка. Они, как правило, ограничивались указаниями на древность тех или иных приемов и обычаев, обнаруженных ими в среде рыболовов разных местностей.

К рубежу XIX–XX вв. относятся и первые успехи в приложении данных археологии к изучению народного быта и хозяйства. В первую очередь здесь должна быть названа прекрасная работа У. Т. Сирелиуса, посвященная рыболовству у финских народов[19].

Ее ценность заключается не только в объеме исследования, охватывающего огромную территорию от Сибири до Скандинавии, но и в том, что с помощью археологических и этнографических наблюдений автор стремился проследить историю каждого орудия, каждого способа добычи рыбы в их развитии и взаимосвязи. Помимо примеров из жизни угро-финских народностей он привлекал материалы из смежных областей. Много полезных сведений можно почерпнуть из книги А. Биленштейна[20]. Но, пожалуй, наиболее полно в интересующем нас плане нашли отражение археологические источники в работе известного историка-слависта и археолога Л. Нидерле[21]. Он первый на строго научной основе попытался выяснить место и значение промыслов в хозяйственной деятельности славянских племен. Опираясь на сумму собранных им фактов, Нидерле пришел к выводу, что промыслы, включая рыболовство, были широко развиты у славян уже в I тысячелетии н. э.[22], а рыба являлась важной составной частью их пищевого рациона[23].

Подводя итог обзору русской и зарубежной дореволюционной историографии по вопросам изучения системы хозяйства Древней Руси, необходимо подчеркнуть следующие моменты. Во-первых, несмотря на определенный интерес к указанной проблеме, и история древнерусской экономики в целом, и история сельского хозяйства в отдельности оказались неразработанными. Лучшие работы в этой области лишь умножали количество фактического материала, но не раскрывали его социальную сторону. Во-вторых, внимание исследователей было приковано главным образом к земледелию, развитие которого представлялось в совершенно искаженном виде. Другие отрасли хозяйственной деятельности получили еще меньшее освещение. О рыболовстве, охоте, бортничестве судили, полагаясь на отрывочные сведения письменных памятников. Остро ощущалась потребность в расширении круга источников с одной стороны, и пересмотра с современных научных позиций всех имевшихся факторов – с другой.

Советская историография успешно справилась с поставленной задачей. Господство земледелия, причем земледеления пашенного уже в эпоху Киевского государства было подтверждено неопровержимыми доказательствами. Роль археологии в решении этого вопроса недооценить трудно. Развернувшиеся в послереволюционные годы раскопки древнерусских памятников представили в руки исследователей разнообразный массовый материал, ярко характеризующий как быт, так и трудовые процессы далекого прошлого. Одним из первых широко использовал археологические данные академик Б. Д. Греков, заслуги которого в борьбе с ошибочным представлением об отсталости сельского хозяйства в Древней Руси общеизвестны[24].

Решение вопроса о земледелии как фундаменте всей экономики Древнерусского государства способствовало правильному пониманию социальных аспектов его развития. Проблемы истории народного хозяйства прочно вошли в круг интересов советской науки, в частности археологии. Среди посвященных этой теме работ первостепенное значение имеет монография Б. А. Рыбакова о ремесле в Древней Руси[25]. На огромном фактическом материале в ней дана красочная картина становления и расцвета второй важнейшей отрасли хозяйства восточных славян – ремесленного производства. Причем Б. А. Рыбаковым убедительно показано совпадение основных этапов прогрессивного развития ремесла и сельского хозяйства, что подчеркивает единую закономерность исторических процессов. Со времени выхода в свет этой книги в археологической литературе определились два направления в изучении древнерусской экономики. С одной стороны, усилилось внимание к истории земледелия и скотоводства[26]. С другой стороны, выводы Б. А. Рыбакова о русском ремесле позволили предпринять специальные изыскания по его разделам; черной металлургии, ювелирному делу, производству стекла, гончарству и т. д.[27]

Однако некоторые важные виды хозяйственной деятельности, включая промыслы, выпали из поля зрения исследователей, что, конечно, отразилось на комплексном изучении системы хозяйства Древней Руси. Правда упоминания о рыболовстве, охоте, бортничестве рассеяны по многим работам. Но все они сводятся к двум-трем фразам, констатирующим отсутствие или наличие последних. Как правило, промыслам отводится роль дополнительных или второстепенных средств пополнения пищевых запасов, а также источников пушнины и воска.

Более подробно рыболовство, охота и бортничество охарактеризованы в работах П. Н. Третьякова[28] и В. А. Мальм[29]. В первой дан общий очерк истории сельского хозяйства и промыслов сначала для времени сложения Киевского государства, затем для периода его расцвета. Касаясь рыболовства, автор перечисляет некоторые из употреблявшихся орудий лова и виды добывавшихся рыб. Он отмечает более интенсивный характер промысла в северо-западных и северо-восточных районах страны, стремление духовных и светских феодалов захватить рыбные угодья; подчеркивает влияние христианских постов в XI–XIII вв. на увеличение объема рыболовства. Изложение дает общее представление о содержании вопроса и опускает какие бы то ни было подробности, т. к. главный упор сделан на историю земледелия и скотоводства. Работа В. А. Мальм специально посвящена промыслам древнерусской деревни и сохраняет значение первой обобщающей сводки. В ней наряду с археологическими материалами использованы данные письменных источников. Раздел о рыболовстве распадается на две части. Бо́льшая по объему содержит классификацию рыболовных орудий (впрочем, не свободную от недочетов и ошибок[30]). Археологические находки иллюстрируют отдельные положения. Во второй части на основании письменных документов говорится о том, как в процессе феодализации русских земель князья, бояре и монастыри захватывали лучшие рыбные угодья; о натуральных поборах рыбой и принудительных повинностях крестьян обслуживать феодальные промыслы. Большинство примеров почерпнуто из источников XV–XVI вв., но их действие распространено и на более раннее время. Правомерность такого подхода требует дополнительных доказательств. Наконец в нескольких предложениях описаны способы переработки и сохранения рыбы. В заключении автор приходит к традиционному выводу, что «охота, рыболовство и бортничество, являясь побочными занятиями деревни, играли важную роль в экономике Руси»[31]. Несмотря на указанные недостатки, труд В. А. Мальм, как первый опыт изучения древнерусских добывающих промыслов, заслуживает положительной оценки[32].

Как уже отмечалось выше, в современной археологической литературе рыболовство упоминается вскользь в перечне занятий населения исследованных памятников. Лишь иногда этот вопрос трактуется несколько шире. Так, например, в монографии Н. Н. Воронина о древнем Гродно, при раскопках которого собрана богатая коллекция рыболовных орудий, костей и чешуи рыб, подчеркнуто, что добыча рыбы в XII–XIII вв. превратилась в специализированный промысел и занимала важное место в хозяйстве горожан[33]. К аналогичным выводам пришел и исследователь Старой Рязани А. Л. Монгайт, указавший затем и на широкое распространение рыболовства по всей Рязанской земле[34]. Более подробно, хотя и в разных работах, охарактеризован рыбный промысел древнего Новгорода[35]. Также следует упомянуть раскопки В. В. Седова в Перыне под Новгородом, обнаружившие в слоях над языческим святилищем поселение пригородных рыбаков-профессионалов[36]. Им же получены не менее интересные результаты при археологическом изучении Ярополча Залесского на Клязьме, где рыболовство было одним из важнейших занятий жителей посада и близлежащего поселения. По мнению авторов книги о Воине, и в этом древнерусском городе лов рыбы входил в число ведущих отраслей хозяйства[37].

Если перечень трудов, касающихся городского рыболовства в Древней Руси, можно и продолжить, то с сельскими поселениями дело обстоит значительно хуже. Показателен уже тот факт, что В. А. Мальм, описывая рыбную ловлю домонгольской деревни, привлекал археологические материалы прежде всего из раскопок городов. Объясняется это, конечно, меньшей изученностью сельских памятников. Письменные источники XII в. с несомненностью свидетельствуют о широком распространении рыболовства в крестьянском хозяйстве[38]. Немногочисленные археологические данные вполне им соответствуют[39].

Сложнее решается вопрос о месте лова рыбы в хозяйственной деятельности восточных славян накануне образования Киевского государства. В нашей историографии ему почти не уделяется внимания. Большинство материалов, связанных с рыбным промыслом, происходит с Левобережья Днепра из раскопок роменско-боршевских памятников[40]. В их интерпретации наметилось два мнения: И. И. Ляпушкин полагал, что рыбная ловля не играла существенной роли и ею занимались отдельные рыболовы-любители[41]; А. Н. Москаленко, напротив, считает лов рыбы присущим каждой семье[42]. В последней работе И. И. Ляпушкин изменил свою точку зрения, указав на повсеместное распространение рыболовства у восточных славян в VIII–IX вв.[43] Раскопки недавних лет значительно расширили круг археологических источников по славянскому рыболовству раннего времени на Правобережье Днепра и в Поднестровье[44]. И здесь вновь полученные материалы свидетельствуют о важном значении рыбы в пищевом рационе населения этих территорий[45].

Еще одна категория работ непосредственно затрагивает историю рыболовства в Древней Руси. Обнаруженные при раскопках костные остатки и чешуя рыб исследуются с биологической точки зрения специалистами по палеоихтиологии. Поэтому перед нами не стоит в полном объеме задача широких исторических обобщений. Тем не менее в монографии В. Д. Лебедева[46] и в ряде статей других авторов[47] содержится много ценных замечаний о видовом составе рыбьего стада, на котором базировался древний промысел, его интенсивности, времени и способах добычи рыбы и т. д. В содружестве с археологом такие труды приобретают характер всестороннего исследования истории рыболовства того или иного археологического памятника[48]. Таким образом, наблюдения над ископаемыми останками рыб – непосредственным объектом промысла – существенно дополняют наши представления о различных аспектах древнерусского рыболовства.

В специальной археологической и этнографической литературе, преимущественно зарубежной, встречаются работы, посвященные истории развития рыболовной техники в Европе, включая и ее восточные пределы. Из них наиболее интересна сводка Г. Кларка «Развитие рыболовства в доисторической Европе»[49], вошедшая затем в качестве раздела в его монографию об экономике древнего общества[50]. Она охватывает период от возникновения рыболовства в верхнем палеолите до раннего средневековья. На основании многочисленных археологических находок, а также сведений письменных источников Г. Кларк попытался проследить появление и совершенствование различных орудий лова, влияние рыбного промысла на другие отрасли хозяйства, установить территориально и во времени места его наибольшей концентрации. Таким образом, эта работа служит фундаментом для исследования рыболовства в более поздние эпохи, позволяя увязать всё в единый исторический процесс. Типологию древних и современных колющих орудий лова – острог, гарпунов, багров изучила М. Знамеровская-Прюфферова. В заключение она пришла к выводу, что колющие орудия некогда «принадлежали к основным орудиям производства, выполняющим важную роль в хозяйстве населения, жившего у больших водоемов»[51]. Хорошо аргументированные историческими примерами наблюдения над способами применения всевозможных рыболовных снастей содержатся в трудах И. Маннинена, Г. Рэнка, К. Вилькуна и др.[52] Словом, в литературе, посвященной истории рыбного промысла смежных с Русью территорий, можно найти отправные точки и определенные параллели, способствующие решению аналогичной проблемы в средневековом хозяйстве восточных славян.

Мало изучен другой вопрос: о существовавших в древности приемах хранения и переработки рыбы. Коротко его касались многие исследователи, ограничиваясь несколькими ссылками на показания письменных источников. Более подробно писал об этом В. Ф. Ржига, полагавший, что «рыба занимала видное место в питании»[53]. Некоторые из способов приготовления рыбы названы в работах Н. Н. Воронина и В. А. Мальм[54]. Недавно опубликован труд Збигнева Буковского о консервировании рыбы у славян[55]. Автору удалось собрать значительный археологический и этнографический материал, характеризующий процесс копчения, вяления и посола рыбы.

При общей оценке степени исследованности промыслов домонгольской Руси приходится констатировать, что в этом направлении сделаны лишь первые шаги. Большинство работ носит фрагментарный, скорее иллюстративный, а не исследовательский характер. Несколько лучше обстоит дело для более поздней эпохи – конец XIII – начало XVI в. Возросшее число письменных источников этого времени позволяет глубже и обстоятельнее ознакомиться с развитием древнерусского хозяйства. Существует целая серия работ, в центре внимания которых стоят коренные проблемы истории экономического быта периода становления русского централизованного государства. Немало места отведено в них и промыслам.

Особенно успешно в послевоенной советской историографии изучалось сельское хозяйство Новгородской земли. С этой темой связаны две монографии – Л. В. Даниловой и В. Н. Бернадского[56], а также несколько исследований более частного порядка[57]. Используя такой содержательный источник, как Новгородские писцовые книги, авторы указанных работ внесли много нового и в понимание роли и значения промыслов. Вывод В. Н. Бернадского о том, что часто «основой для отделения от сельского хозяйства являлось не ремесло, а развитие рыболовства»[58], заслуживает серьезного внимания. Именно рыболовство послужило причиной превращения многих сёл в рядки и города. К сходным результатам пришла и Л. В. Данилова, отмечавшая лов рыбы как главное занятие жителей некоторых поселений[59]. Не менее интересны наблюдения А. П. Пронштейна, выяснившего широкое распространение профессии рыбников в Новгороде конца XVI в., связанное с возросшими потребностями горожан в рыбе и других сельскохозяйственных продуктах[60]. Дополняют воссозданную картину оживленного рыбного промысла в Новгородских землях две более ранних работы Б. Д. Грекова о хозяйстве Софийского дома и помещечьем хозяйстве XV–XVII вв.[61]

Социально-экономической истории Северо-Восточной Руси посвящены книги А. М. Сахарова[62] и А. Д. Горского[63]. В первой речь идет о городах и их экономическом развитии в XIV–XV вв. По мнению А. М. Сахарова, «связь городских ремесленников с земледелием типична для феодальных городов», а добавочные промыслы (охота и рыболовство) – непременные спутники хозяйства горожанина[64]. Исследователь экономического положения крестьян А. Д. Горский полагает, что «рыболовство в XIV–XV вв. было очень распространено в Северо-Восточной Руси и занимало в народном хозяйстве очень большое место»[65]. Он перечисляет различные типы рыболовных угодий и орудий лова, известные по письменным источникам, а также виды промысловых рыб; называет повинности и поборы, связанные с рыболовством, упоминает участие крестьян в торговле рыбой.

Сжатый, но содержательный очерк о рыбном промысле в системе древнерусского хозяйства конца XIII – начала XVI в. дан в монографии Г. Е. Кочина[66]. Впервые автор установил три основные формы рыболовства, существовавшие в это время: рыболовство промысловое, специализированный промысел в феодальных вотчинах и лов рыбы в мелком крестьянском хозяйстве[67]. Выводы Г. Е. Кочина подкреплены ссылками на массовые показания источников. Всё это выгодно отличает указанную работу от предыдущих исследований.

Заканчивая обзор трудов по истории древнерусского хозяйства, следует указать, что приведенными примерами не исчерпывается список работ, так или иначе касавшихся развития рыболовства[68]. Но вкрапленные в них отдельные наблюдения и замечания не меняют общего впечатления от степени изученности данного вопроса.

Советская историография прошла большой путь в деле исследования народного хозяйства в феодальный период. Однако на повестке дня стоит еще много нерешенных проблем, в том числе детальная разработка истории промыслов, значение которых в хозяйственной деятельности населения Древней Руси далеко не выяснено. Рыболовство как вид промыслов привлекало внимание исследователей. Собраны интересные материалы, характеризующие орудия лова, имеются сведения об организации промысла, о феодальных повинностях и оброках, взимавшихся рыбой, о торговле рыбой и продуктами ее переработки. Рыболовство эпохи становления Киевского государства и до татаро-монгольского нашествия исследовалось преимущественно археологами. Естественно, что они опирались главным образом на археологические находки. Последнее обстоятельство сказывалось на достоверности выводов. На большинстве памятников не сохраняются органические вещества, и в руки археологов попадают лишь металлические и каменные предметы. Конечно, они не дают полного представления ни об использовавшихся снастях, ни о хозяйственной роли рыболовства. Пытаясь восполнить этот пробел, авторы привлекают показания письменных источников (как правило, более поздних), ничем не оправдывая подобную методику. В результате складывается искаженная картина, не соответствующая исторической действительности.

Сведения о рыбном промысле XIV–XVI вв. встречаются в работах специалистов по истории Московской Руси. Письменные документы этого времени значительно чаще упоминают рыболовство, что позволяет глубже проникнуть в существо вопроса. Тем не менее и здесь в его изучении сделаны лишь первые шаги. С той или иной степенью полноты зафиксировано наличие рыбного промысла на исследуемых территориях, дан краткий перечень орудия лова, список добывавшихся рыб, затронуты некоторые проблемы социального порядка. Но окончательные выводы не могут считаться удовлетворительными, т. к. они рисуют статичное, застывшее явление. Получилось, что рядом с постоянно развивавшимися земледелием и ремеслом существовало в качестве добавочной отрасли хозяйства рыболовство, почти не претерпевшее никаких изменений с X в. За редким исключением этот недостаток присущ большинству работ, в которых данные археологии и письменных источников лишь взаимно иллюстрируют друг друга. Преодолеть его можно в специальном исследовании, охватывающем всю территорию Древней Руси в широком хронологическом диапазоне. Существующие ныне краткие сводки по этому вопросу представляют собой конспект настоящей работы[69].

По-видимому, успешное решение поставленной задачи зависит от нескольких условий. Во-первых, требуется исторический, а не описательный подход к имеющемуся материалу. Причем прежде следует установить его пригодность в интересующем нас плане, возможность непосредственно использовать полученные факты. Во-вторых, из сказанного вытекает, что без привлечения всех доступных видов источников – археологических, письменных, палеоихтиологических, этнографических, лингвистических, – без их перекрестной проверки и корреляции трудно выполнить намеченный план.

Составить правильное представление о развитии рыбного промысла в Древней Руси нельзя без предварительного знакомства со всеми видами источников. Среди них особенно важны археологические находки, являющиеся для VIII–XIII вв. почти единственным массовым материалом, поддающимся целенаправленному исследованию. История всякого производства – это в первую очередь история орудий труда, путь их развития и совершенствования, смена одних типов орудий другими. Этот процесс как раз и отражают добываемые археологами вещественные памятники. В досоветский период количество раскопанных древнерусских поселений исчислялось единицами, в послереволюционное время оно возросло в десятки и сотни раз. Без преувеличения можно сказать, что советская археология располагает первоклассным фактическим материалом, красочно характеризующим многие стороны жизни Киевской Руси. Поиски и изучение орудий труда стали одной из ее основных задач.

Рыболовные орудия (крючки, остроги, грузила) относятся к числу самых распространенных находок. Однако следует учитывать, что в руки исследователей прежде всего попадают вещи, изготовленные из металла, камня и обожженной глины, реже из кости. Деревянные предметы, нити, ткани, кожа, лыко и другие органические вещества, как правило, не сохраняются. А ведь из них и делалось большинство рыболовных снастей, причем самых уловистых (например, сети), широкое применение которых определяет степень развитости промысла. Поэтому всякие выводы об экономической значимости рыболовства, основанные только на археологических данных, могут оказаться поспешными. Не менее существенной является правильная оценка извлеченных из земли орудий или их частей, обнаруживаемых значительно чаще. Найденный обломок или деталь необходимо достоверно реконструировать, т. е. представить, как тот или иной промысловый снаряд выглядел в целом, какая работа им выполнялась. Письменные источники сообщают только наименования этих орудий: невод, мережа, ез, закол, уда и т. д. Однако этим не исчерпываются трудности при обработке археологических источников. Находки с большинства памятников датируются суммарно: в пределах одного, а то и двух-трех столетий. Лишь изредка, благодаря прекрасным стратиграфическим условиям (Новгород)[70], хронологические границы культурных напластований устанавливаются более твердо. Не приходится говорить, сколь важны точные датировки при изучении хозяйства. При отсутствии таковых теряют временную связь сложные процессы смены одних форм хозяйствования другими, становления новых отраслей производства и распространения более прогрессивных систем промысла.

Но всё-таки главным препятствием на пути детального исследования истории древнерусского рыболовства является фрагментарность археологического материала. Раскопки последних десятилетий в Новгороде, Пскове, Белоозере, Смоленске, Торопце и на других памятниках, где хорошо сохраняется органика, позволяют совершенно по-иному представить себе быт и хозяйственную деятельность древнерусского поселения. Например, если бы новгородский культурный слой не консервировал дерево, то обнаруженные на огромной площади Неревского раскопа два с половиной десятка рыболовных крючков, около 10 обломков железных острог и немногим более 150 каменных и глиняных грузил от сетей свидетельствовали бы о весьма скромном удельном весе рыболовства в хозяйстве горожан. Но прибавив к ним свыше 40 крупных деревянных поплавков от неводов, более 500 прошитых берестяных поплавков от сетей, массу неучтенных поплавков из бересты, свернутой в трубочку, около 230 поплавков из сосновой коры, свыше 350 ботал, около 110 грузил из камней, оплетенных берестой и вставленных в круг из прута, и т. д.[71], мы получим совершенно противоположные выводы. Этот факт необходимо постоянно учитывать, касаясь истории древнерусского рыболовства. Отсутствие среди раскопочного материала орудий лова еще не является аргументом, отрицающим какое бы то ни было развитие рыбного промысла. Лишь совокупность всех доступных данных допускает категорические высказывания.

Оценивая в целом накопленный археологический вещевой материал по исследуемому вопросу, нужно отметить следующее. Во-первых, несмотря на указанные недостатки, археологические находки представляются важным историческим источником, характеризующим рыбный промысел с конкретной, производственно-технической стороны. Таким образом, исследователь имеет дело с объективной информацией, требующей при обработке лишь соответствующих корректив. Во-вторых, массовость археологических данных позволяет применять к ним методы математической статистики, картографирования и т. д. Всё это открывает возможность приступить к историко-техническому изучению указанной проблемы и во времени, и в пространстве. Труднее поддаются исследованию вопросы общественно-социальной жизни. Специфика археологического материала ограничивает достоверность выводов этого порядка.

В данной работе автор стремился как можно более полно использовать все доступные археологические коллекции из раскопок древнерусских памятников, учесть и выявить в них предметы, связанные с рыбным промыслом. В результате привлечено свыше 6000 таких находок, главная масса которых (около 4500) относится к домонгольскому периоду. Среди них свыше 1000 железных рыболовных крючков и блесен, около 150 деталей железных острог, тысячи каменных и керамических грузил от сетей, сотни берестяных и деревянных поплавков и т. д. Сведения о материале почерпнуты в имеющихся публикациях[72], в архивах[73], в фондах Института археологии АН СССР (Москва и Ленинград), Института археологии АН УССР (Киев) и музеев: Государственного исторического, Эрмитажа, Киевского государственного исторического, Новгородского, Псковского, Вологодского, Владимирского, Переяславского, Ростовского, Ярославского, Смоленского, Воронежского, Орловского, Курского, Калужского, Гомельского, Черниговского, Сумского, Путивльского, Житомирского и т. д.

По изложенным выше причинам опорными в настоящем исследовании стали коллекции Новгородской археологической экспедиции, а также обширные вещевые комплексы из раскопок Пскова и Старой Ладоги. Весьма обильно представлен рыболовный инвентарь в находках из Гродно, Старой Рязани, Чернигова, Родни, Ярополча Залесского, Белоозера, Старой Руссы, Воиня, Ярославля, Вщижа и др. Территориально вещевой материал, хотя и не равноценный, происходит из всех древнерусских земель, что обеспечивает не выборочный, а сплошной фронт обследования. Количественно бо́льшая часть находок падает на города и укрепленные поселки, меньшая – на сельские поселения и совсем незначительная – на могильники. Такое распределение находок несколько искажает картину развития рыбного промысла, но, конечно, не обесценивает общие выводы.

С археологическими материалами непосредственно смыкается другая категория источников по данному вопросу. Речь идет о костях и чешуе рыб, собранных при раскопках. Они довольно часто встречаются в культурных напластованиях древнерусских памятников, правда, не всегда становятся предметом научного изучения. Использование этого специфического вида находок для широких исторических обобщений немыслимо без привлечения соответствующих специалистов. Методика определения по ископаемым костям и чешуе видов рыб, а также их размеров и приблизительного веса разработана на кафедре ихтиологии Биологического факультета МГУ при непосредственном участии Г. Н. Никольского и В. Д. Лебедева. Впервые в России палеоихтиологические находки с древних поселений, открытых А. А. Иностранцевым по берегам Ладожского озера, изучал в прошлом веке профессор К. Ф. Кесслер. С тех пор в этом деле достигнуты значительные успехи. В историографическом разделе отмечено важное значение работ, выполненных ихтиологами по ископаемым остаткам рыб. Здесь следует остановиться на особенностях и еще не раскрытых возможностях палеоихтиологических данных для выяснения некоторых существенных сторон истории древнерусского рыбного промысла. К сожалению, этот материал исследован далеко не полностью. Во-первых, кости и чешуя рыб не только иногда не извлекаются из просмотренного грунта, но и не фиксируются. Во-вторых, как правило, отбор производится произвольно: не целиком, а частично. Кроме того, на многих памятниках из-за неблагоприятных почвенных условий рыбьи кости не сохраняются. Если учесть, что и добытые в раскопках ихтиологические коллекции редко поступают в распоряжение специалистов, то трудности в работе с этим видом источников выступают вполне отчетливо. Желателен, конечно, сквозной обзор всех подобных находок изучаемого периода. Однако и опубликованные уже сведения по Новгороду, Пскову, Ладоге, Гродно, Старой Рязани, Воиню, Шестовицам, Родне, Титчихе и некоторым другим поселениям[74] дают возможность для сравнений и выводов. Наиболее полно с палеоихтиологической точки зрения обследованы районы Северо-Западной и Западной Руси, затем Левобережья Днепра (реки Десна и Сула). С других территорий есть лишь отдельные, а не серийные определения, и чешуя рыб. Помимо чисто биологических показателей, знакомство с этими данными позволяет установить видовой состав рыб, охваченных промыслом, их возраст и размеры, вероятные способы добычи рыбы. В ряде случаев удается узнать время лова и его интенсивность. Весьма перспективно сопоставление имеющихся определений для выяснения местных особенностей и путей развития рыболовства в различных древнерусских землях. Не менее интересные результаты могут быть получены при сравнении ихтиологических находок из разновременных слоев одного и того же или рядом расположенных памятников. При этом появляется возможность уловить характер воздействия человека на рыбье стадо: сокращались или увеличивались уловы, на каких видах рыб в тот или иной период существования поселения базировался промысел, сколь велика была его интенсивность и т. д. Правда, анализ такого рода требует достаточных статистических данных, а они не всегда имеются в наличии.

Нельзя пройти мимо еще одного вопроса. В некоторых археологических работах (например, о городище Новотроицком или древнерусском городе Воине) выводы об экономической значимости рыболовства ставятся в прямую зависимость от количественного соотношения найденных рыбьих костей с прочим остеологическим материалом. Как правило, преобладание последнего является подавляющим и на долю первых приходятся части процента. Тем не менее всякие поспешные суждения будут здесь преждевременными. Кости и чешуя рыб в значительно большей степени подвержены силам разрушения, и их присутствие в культурном слое само по себе свидетельствует о важной роли рыбного промысла. По-видимому, лишь рассмотрев совокупность всех фактов, можно найти объективные критерии для решения столь сложного вопроса.

Итак, палеоихтиологические материалы выступают перед нами как ценный, но еще малоизученный исторический источник. В сочетании с вещевыми находками, показаниями письменных памятников и другими данными они составляют источниковедческий фундамент настоящего исследования.

При уточнении и правильном понимании различных способов добычи рыбы, устройства рыболовных снарядов, самого процесса лова, форм организации производства существенное значение имеют этнографические наблюдения. К ним относятся в первую очередь уже упоминавшиеся выше капитальные «Исследования о состоянии рыболовства в России», многочисленные обзоры и пособия по рыбному хозяйству, опубликованные как отдельно, так и в периодической печати. Вся эта литература лишь условно относится к категории «источников», на деле являясь практическим руководством для рыболовов и рыбопромышленников своего времени. Она восполняет отсутствие специальных этнографических работ, посвященных данному вопросу. Конечно, использование этнографических параллелей XIX в. по отношению к XII или даже XV в. требует особой осторожности, тем более привлечение примеров из мест, отстоящих на сотни и тысячи километров друг от друга. Однако некоторая консервативность определенных приемов и орудий рыболовства оправдывает такую методику. Сошлемся на один частный случай. Этнографам хорошо известен у многих народов мира способ добычи хищной рыбы на крючок, изготовленный из раздвоенного сучка. В конце прошлого века его подробно описал как широко распространенный в среде центральнорусских и финских рыболовов Л. П. Сабанеев[75]. Точно такие же крючки найдены в слоях XII–XV вв. древнего Новгорода[76], в напластованиях рубежа н. э. низовьев Оби[77] и в неолитических отложениях Висских торфяников[78]. Значительно облегчают работу с этнографическими материалами XIX – ХХ вв. письменные документы конца XVI–XVII вв. о вотчинных хозяйствах, прежде всего монастырских, сохранившиеся в наших архивах. В них обнаруживаются перечни рыболовного инвентаря, сведения о его изготовлении, ремонте и т. п. Современные данные, спроецированные на показания этих документов, хронологически примыкающих к изучаемому периоду, приобретают необходимую достоверность.

Этнографические описания особенно ценны при реконструкции рыболовных орудий, определении их назначения и способа применения. Древние источники, как правило, содержат лишь названия. Поэтому необходимо установить, что́ скрывается за тем или иным термином. Дело упрощается, если наименования совпадают. Однако следует учитывать, что часто конструктивно одни и те же снасти в разных местах назывались по-разному. Необходима большая предварительная работа по сличению терминологии. Здесь оказались весьма полезными различные словари, в первую очередь В. И. Даля, А. Г. Преображенского и И. И. Срезневского[79], т. к. в нашей литературе почти нет работ справочного характера. Потребность в определителе предметов материальной культуры очень велика, и ее не может удовлетворить изданная в 1959 г. небольшая книжка[80].

Среди общих трудов по славянской этнографии хочется отметить двухтомную монографию К. Мошинского[81]. В ней собран богатый и чрезвычайно интересный материал, ярко иллюстрирующий различные стороны жизни и быта славянских народов. Рыболовству там посвящен содержательный очерк, из которого можно почерпнуть много важных сведений относительно орудий и способов рыболовства – как общих, так и специфических для разных частей славянского мира[82]. Кроме того, К. Мошинский перечисляет названия рыб, свойственные всем славянским языкам, а также приводит список общеславянских рыболовных снарядов.

Постоянно сталкиваясь в работе с археологическими находками с необходимостью точно определить назначение того или иного предмета, помимо данных этнографической литературы, автор обратился к музейным фондам. Обширные коллекции музея этнографии народов СССР и МАЭ в Ленинграде и Этнографического музея АН Эстонской ССР в Тарту помогли разобраться во многих сложных вопросах. Собранные там богатейшие материалы проливают свет на различные бытовые и производственные стороны рыбного промысла. Изучая их, зрительно представляешь себе процесс изготовления рыболовных снастей, приемы переработки рыбы, способы ее хранения и транспортировки, структуру организации рыболовных артелей, обычаи и поверья рыбаков и т. д. Не меньшее значение имело для нас и личное знакомство с рыболовством на русском Севере и в центральных районах Европейской части СССР. Наблюдая за промысловым ловом рыбы на Ильмене и Белоозере, на озерах Кубенском, Плещеевом, Неро, Валдайском, Селигер, на реках Волге, Оке, Дону, Волхове, Днепре и др., удалось подметить много интересных деталей в способах применения тех или иных снастей, их конструктивные особенности, обычно ускользающие от внимания исследователей.

Таким образом, этнографические материалы в сочетании с археологическими данными, взаимно дополняя друг друга, открывают новые страницы в истории рыболовства.

К серии «наглядных» источников относятся миниатюры и рисунки в древних рукописях, фресковая живопись, рисунки-граффити. К сожалению, эта категория очень интересных источников мало изучена. Миниатюры летописных сводов еще исследовались с исторической точки зрения, но иллюстрации житийной и прочей церковной литературы почти никем не рассматривались. А. В. Арциховский, посвятивший древнерусским миниатюрам специальную работу, доказал возможность их использования для освещения самых различных сторон жизни Древней Руси[83]. Не вызывает сомнений, что изображавшиеся на некоторых рисунках производственные сцены расшифровывают соответствующие места текстов, помогают правильно понять конструкцию, применение и назначение многих древних орудий труда и предметов обихода[84].

При просмотре рукописных собраний Отделов рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина и Исторического музея, а также в опубликованных работах нам встретился ряд рисунков на «рыболовные» сюжеты. Большинство из них датируется XVI в. (например, миниатюры Лицевого свода или Евангелия 1524 г.), но есть изображения XII и других столетий (например, в росписи Спасо-Мирожского монастыря в Пскове). Все они не только служат хорошей иллюстрацией к истории рыбного промысла, но и существенно дополняют краткие сведения письменных источников. Всестороннее изучение подобных рисунков должно стать темой специального исследования после соответствующего отбора материала в древнехранилищах страны. В настоящей работе использованы лишь те миниатюры и изображения, которые удалось найти автору при далеко не полном знакомстве как с коллекциями архивов, так и с публикациями.

Несомненное значение при обращении к вопросу происхождения рыболовства у славян имеет изучение общеславянской лексики. Сравнительной лингвистикой исследован громадный словарный фонд как современных, так и древних славянских языков, выявлены общие для всех или большинства из них названия рыб и рыболовных орудий, прослежена этимология многих слов[85]. Данные языка, таким образом, приподнимают завесу над временем широкого знакомства славян с рыболовством и позволяют сделать другие, не менее интересные выводы. Анализируя эти факты, можно приблизительно восстановить первоначальную картину развития рыболовства у предков современных славян в эпоху их языкового единства, а наблюдая за заимствованиями и новообразованиями в отдельных славянских языках для обозначения тех или иных видов рыб и рыболовных снастей, установить его дальнейшие этапы. Конечно, необходима постоянная корреляция полученных результатов с показаниями палеогеографии и палеохтиологии.

Заканчивая обзор категорий источников, с той или иной степенью полноты использованных в работе, нельзя пройти мимо письменных памятников, значение которых трудно переоценить. Этот вид источников наиболее благодатен для исследователя, ибо заключенная в нём информация легче всего поддается расшифровке. Большое количество пособий, указателей и путеводителей по архивам упрощает знакомство с письменными материалами изучаемого периода. Среди них первое место просто занимают составленные Г. Е. Кочиным «Материалы для терминологического словаря Древней России[86]», где систематизированы и снабжены точными ссылками на публикацию сведения многочисленных письменных источников X–XV вв., изданных к 1935 г. Дополнения к этому фундаментальному труду сделаны в подстрочных примечаниях в книге того же автора о древнерусском сельском хозяйстве[87]. При изучении актовых документов прекрасным пособием служит обстоятельная работа Л. В. Черепнина[88]. Есть и другие, не менее ценные издания справочного характера[89].

Главными источниками по истории Древней Руси являются летописи. Но, уделяя много внимания политическим событиям, они редко и скупо повествуют о хозяйственной деятельности русского народа. Сведения о рыболовстве в них случайны и единичны, так что никакого целостного впечатления составить по ним нельзя. Среди прочих несколько выделяются Новгородские[90] и Псковские[91] летописи, больше интересовавшиеся местной хозяйственной жизнью.

Актовый материал значительно богаче в интересующем нас плане, чем повествовательные памятники. Развернувшаяся в послевоенные годы его энергичная публикация уже составляет несколько томов[92]. Однако лишь около сотни документов из общего числа свыше 1000 номеров, известных для XII–XV вв., содержат определенные указания на развитие и состояние рыбного промысла. Дело в том, что древние акты в силу своего назначения являются содержательнейшим источником по истории феодального землевладения и редко касаются непосредственных вопросов ведения хозяйства и производства. Эти сведения из них приходится извлекать буквально по крупицам, по косвенным намекам. Специфика актового материала как документов, исходящих от представителей господствующего класса (или о пожалованиях феодалам, или о сделках между ними), делают его весьма тенденциозным. Например, большинство актов послемонгольского времени сохранились в фондах монастырей-вотчинников, пристрастность которых не требует особых доказательств. Лишь в северных коллекциях можно обнаружить документы, принадлежащие трудовому населению. Еще одна особенность данного источника имеет существенное значение. В работе с актами всегда трудно определить, насколько типичны и широко распространены были отраженные в них явления. Кроме того, актовый материал чрезвычайно неравномерно распределен как во времени, так и территориально[93]. От XII–XIII и почти до конца XIV в. до нас дошли лишь единичные документы. Для последующих периодов их количество увеличивается с каждым годом. Почти полностью отсутствуют документы из целого ряда русских земель: Тверской, Нижегородской, Рязанской, Галичской и др. Поэтому исследование древнерусского хозяйства опирается на несколько суженный круг источников. Тем не менее актовый материал является важным источником при изучении экономики и социальных отношений, что справедливо подчеркивалось в нашей литературе[94].

Внимательный и скрупулезный исследователь истории сельского хозяйства Г. Е. Кочин всё-таки сетует на скудость содержащихся в актах сведений о непосредственных трудовых процессах, о земледельческих системах и орудиях. В еще большей степени это же можно сказать о рыболовстве. В документах мы прежде всего находим довольно подробные перечни рыболовных угодий, бывших предметом особых забот как светских, так и духовных феодалов. Есть в них и данные по повинностям и оброкам, платившимся рыбой. Сопоставляя их вместе, удается наметить районы развитого рыбного промысла, установить тенденцию в видоизменениях феодальной ренты.

Немногочисленные памятники права и судебного делопроизводства (начиная с сер. XV в.) ценны тем, что они дополняют наши знания конкретными эпизодами из древнерусской хозяйственной практики.

На фоне актового материала выделяются богатством содержания писцовые книги. В сплошной переписи хозяйств целого княжества или большого города регистрировались массовые явления экономической жизни Руси. Эти книги составлялись в период становления Русского централизованного государства с целью повсеместного учета тягловых хозяйств, чтобы обеспечить казну регулярными поступлениями доходов. Самыми ранними среди них и наиболее полно сохранившимися являются Новгородские писцовые книги 1495–1505 гг.[95] Работа над ними началась после присоединения Новгорода к Москве и конфискации земельных владений новгородских феодалов. Великий князь Иван III сосредоточил в своих руках гигантский земельный фонд Великого Новгорода – экономическую базу власти боярской олигархии. Все эти земли надо было вновь переучесть и перераспределить между новыми землевладельцами, присланными Москвой, дворцовым ведомством, владыкой и прочими духовными властями. Причем писцы не только фиксировали новый порядок, но и отмечали в разряде «старого дохода» прошлые повинности крестьян. Поскольку главной задачей писцовых книг был учет всех подлежащих обложению хозяйств, то в них содержатся конкретные сведения об отдельных крестьянских дворах, о целых поселениях, о боярщинах как единых хозяйственных комплексах. Словом, в них включены данные по всем отраслям экономики. Однако когда объектом обложения являлось земледельческое хозяйство, то писцы были более внимательны к учету посевных площадей, и, наоборот, в промысловых хозяйствах в первую очередь отмечались рыболовные и охотничьи угодья. Поэтому в писцовых книгах второй половины XVI в. можно найти весьма существенные дополнения и исправления. Таким образом, Новгородские писцовые книги конца XV–XVI вв. служат основным источником при изучении деревни этого времени. В них мы находим многочисленные указания на рыболовные угодья, на повинности, взимавшиеся рыбой, а также сведения об орудиях лова. К сожалению, одновременные описания других земель и уездов Московской Руси сохранились лишь в кратких отрывках. Значение писцовых книг как исторического источника первостепенной важности вполне раскрыто в одной из работ Г. Е. Кочина[96].

Помимо сельских местностей центральное правительство систематически проводило переписи городского тяглового населения. Но для изучаемого периода таких документов нет. Они появляются лишь со второй половины XVI в. В наиболее исправном виде мы располагаем описями Новгорода Великого конца XVI в.[97] Материалы этих книг не раз привлекались исследователями для характеристики социально-экономического развития древнерусских городов. В те же годы, что и писцовые книги в Новгороде, составлялись лавочные книги, в которые, надо думать, заносились жители города, владевшие торговыми или промысловыми заведениями[98]. Суммируя данные тех и других, открывается возможность их параллельного исследования. Правда, Г. С. Рабинович возражает против такого метода[99]. Но более обоснованным представляются мнения А. В. Арциховского, С. В. Бахрушина и А. П. Пронштейна, полагающих, что лавочные книги, за исключением редких случаев, дополняют друг друга[100]. Очень интересна в этих документах роспись новгородцев по профессиям, из которой выясняется значительная роль рыбников. Не менее важны и сведения о рыбных рядах и лавках на новгородском торгу.

В общем, от XVI в. до нашего времени сохранилось описание приблизительно 40 русских городов – частью в писцовых книгах, а также в сотных выписях и других документах. Помимо Новгорода, писцовые книги имеются и для другого крупного центра Северо-Западной Руси – Пскова – и его пригородов. Но о большинстве городов мы почти ничего не знаем. К последним относится и Москва, писцовых и переписных книг которой XVI в., к сожалению, до сих пор обнаружить не удалось.

К кругу подобных источников принадлежат и хозяйственные книги монастырских вотчин, появившиеся в 30-х гг. XVI в. По своему составу они делятся на приходные и расходные, книги регистрации повинностей, долговые и кабальные, описи имущества, книги ключей и пр. Поскольку в них регистрировались доходы с крестьян, населяющих вотчины, денежные операции, есть опись дворов и оброков, записи долгов и т. д. – они представляют исключительный источник по многим вопросам хозяйственной жизни Руси XVI в., в том числе связанным с проблемой товарного производства и товарно-денежного обращения[101]. Для наших целей наиболее существенны приходно-расходные монастырские книги, насыщенные данными о купле-продаже продуктов сельского хозяйства, ремесла и промыслов; сведениями о размерах и сроках крестьянских платежей, говорящие как о связи самой феодальной вотчины, так и отдельных крестьянских хозяйств с рынком. Однако большинство из этих книг датируются второй половиной XVI в. и даже его концом. К тому же почти все они не опубликованы. Существуют лишь отдельные издания и выписки в общих работах[102].

При изучении древнерусского рыболовства особо следует обратить внимание на документы, непосредственно касающиеся этого промысла. К ним относится Белозерская езовая книга 1585 г.[103] Из нее выясняются данные о количестве материалов, шедших на постройку езов, об их конструкции и численности артелей, возводивших те или иные рыболовные сооружения, о порядке обеспечения лесом «езового дела».

Подводя итог обзору писцовых книг конца XV–XVI вв., хочется закончить его словами М. Н. Тихомирова: «Только благодаря их существованию мы можем представить себе картину сельского хозяйства, земледелия и промыслов России того времени[104]». Однако нельзя не учитывать и того, что большинство из этих источников выходят за хронологические рамки нашей работы. Поэтому они использовались с целью ретроспективного исследования происходивших явлений, что, конечно, несколько обедняет характер выводов.

Раздел о письменных источниках был бы неполным, если не упомянуть о совершенно новой их категории – берестяных грамотах. В Новгороде найдено уже свыше 400 текстов на бересте, и коллекция грамот пополняется с каждым новым сезоном раскопок[105]. За последние годы география этих находок расширилась за счет Пскова, Старой Руссы, Смоленска и Витебска. Самые ранние из новгородских грамот датируются XI в., а большинство – XIV – первой половиной XV в. Несколько берестяных грамот содержат драгоценные для нас сведения о рыболовстве. В основном это перечисление феодальных повинностей, взимавшихся рыбой, преимущественно красной. Но среди них есть тексты, повествующие об организации рыбного промысла и торговле рыбой.

Наконец, в разряд письменных источников входят известия иностранцев, посещавших Россию. Но к ним следует подходить с большой осторожностью, так как иностранцы, как правило, слишком поверхностно были знакомы со страной и не могли серьезно и глубоко изучать ее быт и хозяйство. Их воспоминания подобны заметкам путешественников, сделанным в вагоне скорого поезда.

Состояние источников по изучаемому вопросу нельзя признать полностью удовлетворительным. Два их главных вида – археологические находки и письменные свидетельства – довольно неравномерно распределены во времени и по районам исследуемой территории. Для домонгольской эпохи вещевой материал из раскопок составляет фактическую основу при разработке вопросов истории древнерусских промыслов, в частности рыболовства. Летописи и другие письменные источники лишь дополняют и конкретизируют наши знания. Наоборот, для конца XIII – начала XVI в., особенно для XV–XVI вв. разнообразные письменные материалы (писцовые книги, акты, летописи, берестяные грамоты и др.) проливают яркий свет на многие стороны экономической и социальной жизни русского государства. Причем некоторые из них (писцовые книги) дают массовые показатели, пригодные для статистической обработки. Извлеченные из всей совокупности письменных источников данные о развитии рыбного промысла в этот период позволяют нарисовать сложную и динамичную картину промыслового лова в различных землях, определить его место и удельный вес в древнерусском хозяйстве. Археологические же находки этого времени известны в значительно меньшем количестве и не могут обеспечить целостного представления по интересующей нас проблеме.

С другой стороны, следует помнить, что об экономике многих территорий Древней Руси у нас нет почти никаких свидетельств – ни письменных, ни археологических. В самом выгодном положении находятся Новгород и Новгородская земля. Исследователь располагает здесь целым комплексом первоклассных источников. Поэтому в данной работе этой обширной области русского государства уделено много внимания. Социально-экономические процессы, охватившие Новгород со всеми его владениями в изучаемый период, являются как бы эталоном, в сравнении с которым познаются аналогичные явления в других частях древнерусской земли.

Думается, что выводы в нашей работе подкреплены достаточным историческим материалом, хотя и не всё в них является бесспорным. Некоторые вопросы остаются открытыми и решены лишь в плане научной гипотезы. Археологические раскопки, возможно, внесут в дальнейшем по ряду разделов существенные коррективы. На появление же новых, обильных письменных источников вряд ли приходится рассчитывать.

Территория расселения восточных славян раскинулась от Ладожского озера до причерноморских степей и от Карпатских гор до берегов верхней Волги. Ее ядро, сгруппировавшееся вдоль Днепровской водной системы, занимало лесостепную и лесную ландшафтные зоны с умеренным климатом, континентальность которого усиливалась в направлении с северо-запада на юго-восток. Все эти земли орошались множеством больших и малых рек, были усеяны озерами, болотами, старицами. Равнинный пейзаж местами нарушали гряды холмов и возвышенностей – следы былой циклопической деятельности ледника. Повсюду шумели вековые леса. На севере сосновые боры, перемежавшиеся в низинах мхами и ельниками, постепенно переходили в смешанный лес, расцвеченный осиной и березами. Чем дальше на юг, тем чаще расступались деревья, открывая взору просторные поляны. Всё реже попадалась ель, сосна взбиралась на песчаные дюны и увалы. Еще немного – и, оторвавшись от дремучей чащи, шагнули в степь веселые дубравы. Везде водились в изобилии дикие звери, гнездились птицы, и пчёлы трудолюбиво собирали мед. Плодородные почвы и заливные луга на юге, девственные леса и озерные плесы на севере стали полем жизни и деятельности восточнославянских племен. Здесь они основали свои поселения, расчистили пашни, построили города. Здесь поднялась и окрепла, впитав живительные соки родной земли, могучая Киевская держава. И в древности русские люди хорошо понимали, какой щедрой, воистину благодатной по части природных ресурсов была их родина. Недаром безымянный поэт XIII в. с любовью и жаром писал:

Примечательную особенность края составляло обилие больших и малых водоемов. Даже при беглом взгляде на картину Восточной Европы бросается в глаза окутывающая ее голубая паутина бесчисленных рек, речек, ручьев, проток и озер. Большинство из них принадлежит бассейнам трех морей: Чёрного, Каспийского и Балтийского. Реки, впадающие в Ледовитый океан, были освоены славянами позже. Впрочем, Северная Двина, например к XVI в. превратилась в оживленную торговую магистраль. А за несколько столетий до этого отряды новгородских данщиков пробирались далеко на северо-восток к берегам Печоры и отрогам Уральских гор.

Реки и озёра всегда пользовались вниманием составителей летописных сводов. Уже на первых страницах «Повести временных лет», в ее вводной части – «Откуда есть пошла Русская земля», перечислены основные из древнерусских водных систем. Особо выделены Днепр, Волга и Западная Двина, бравшие начало из знаменитого Оковского леса и соединявшие Русь с другими странами. В рассказе об известном пути «из варяг в греки» поименованы также Ловать, Ильмень, Волхов, Ладожское озеро и Нева. В отрывках, повествующих о расселении славян, упомянуты реки: Дунай, Днестр, Буг, Сула, Сейм, Десна, Сож, Припять, Полота, Ока; озёра: Ростовское, Клещино, Белоозеро. Конечно, все они интересовали летописца в первую очередь как точные географические ориентиры, постоянные пути сообщения, удобные в условиях средневековья, дороги торговли и войны. Но бесспорно и другое: именно в речных долинах и кругом озер расположены большинство из известных нам древнерусских поселений. Крупные города и еле заметные селения в 2–3 двора, как правило, строились около воды. По-видимому, здесь исстари было меньше лесных массивов; эти земли реже подвергались заболачиванию, а их аллювиальные почвы были более пригодны для земледелия. Кроме всего прочего, близкое соседство водоемов обеспечивало окрестное население дополнительными источниками пропитания – рыбой и водоплавающей птицей. Этот факт также имел немаловажное значение. Недаром уже в XIV–XV вв. мы наблюдаем, по словам исследователя экономического положения Северо-Восточной Руси А. Д. Горского, «чрезвычайно скрупулезное, даже можно сказать, мелочное распределение рыболовных угодий и времени рыбной ловли в этих угодиях между различными владельцами, особенно в центральных районах»[106]. Зафиксировавший эту картину актовый материал, несомненно, свидетельствует о том, что рыба и продукты ее переработки постоянно использовались в пищу, были одним из распространенных и любимых кушаний. Следовательно, рыболовство входило в число важных отраслей экономики, производившей съестные припасы.

Предпосылкой для широкого развития добычи рыбы в Восточной Европе служило отмеченное выше наличие многочисленных водоемов, густонаселенных разнообразной ихтиофауной. Трудно перечислить все виды рыб, водившихся в русских озерах и реках. Первое место среди них по своим высоким вкусовым качествам занимали осетровые и лососевые, называвшиеся в древности «красной» рыбой. Воды Каспийского моря и Волги с протоками, особенно в ее низовьях, являлись основным районом обитания и ловли осетровых. Но и в других реках, например в Дону и Днепре, осетры не представляли исключения. Особый вид осетра – балтийский (немецкий) – входил для икрометания в реки системы Балтийского моря. Лососевые рыбы, в том числе и самая ценная из них – семга, – в большинстве своем встречались в водоемах, принадлежавших бассейнам Балтийского моря и Ледовитого океана. Прочие рыбы, часто именуемые в древних источниках «рыба белая», водились повсеместно. Многочисленные карповые – сазаны, лещи, язи, жерехи, голавли, плотва, густера, ельцы, а вместе с ними и щуки, судаки, окуни, сомы, налимы и всякая рыбья мелочь составляли главное население больших и малых рек, озер и ручьев. Даже пруды и торфяные болота не оставались пустынными: в стоячей илистой воде хорошо уживались лини и караси.

Несмотря на активное и длительное воздействие человека на живую природу, Европейская Россия и в наши дни занимает одно из первых мест в мире по богатству и разнообразию своей ихтиофауны. Можно лишь догадываться, сколь обильна она была несколько столетий назад. Сплошная вырубка лесов и сплав бревен, судоходство, сброс промышленных вод и интенсивный лов значительно сократили численность рыбьего стада.

Промысловый лов базируется прежде всего на добыче проходных и полупроходных видов рыб (к ним, в частности, относятся большинство осетровых и многие из лососевых), входящих из морей и озер в реки для метания икры. Люди издревле пользовались этим всеобщим законом природы. Именно в периоды нереста (икрометания), когда рыбы собираются в огромные стаи, подходят близко к берегу, их легче всего выловить. Поэтому и массовый промысел всегда приурочивался к этим срокам, заметно варьирующим в зависимости от местных условий. Но время икрометания удобно для ловли не только проходных рыб, но и туводных, т. е. никогда не покидающих своего водоема. Эти рыбы также скапливаются для метания икры в определенных местах. Здесь они и становятся сравнительно легкой добычей рыбаков. Надо заметить, что периоды нереста у разных рыб весьма различны. Некоторые мечут икру сразу после ледохода, другие – спустя один-два месяца. Часть рыб входит в реки летом и осенью, чтобы лишь следующей весной воспроизвести потомство. Иные осенью, наоборот, скатываются обратно в моря и озёра. Третьи мечут икру зимой. Наконец, такие рыбы, как лещ, сазан, сом, зимой бывают малоподвижны и кучно держатся в глубоких ямах, где их и ловят из-подо льда. Словом, успешный лов практически возможен почти круглый год. Лишь июнь – июль вошли в поговорку как безрадостные для рыболовов месяцы. Конечно, наиболее оптимальные сроки рыболовства зависели в каждом конкретном случае от местных особенностей: типа водоема, характера его ихтиофауны, климатических условий и т. д. Чаще всего главный лов происходил весной, иногда осенью, а в некоторых озерах (например, в Ильмене) и зимой.

С промысловой точки зрения среди русских внутренних водоемов самыми перспективными для развития рыболовства были низовья Волги. Каждую весну сюда устремлялись из Каспийского моря, обладающего прекрасной кормовой базой, густые массы разнообразных рыб. Волга в этом отношении превосходит все европейские реки. Именно в ее нижнем течении и в прилегающих водах Каспия сложился один из основных районов современного промыслового рыболовства. Сходная картина наблюдается и в Приазовье на Нижнем Дону. Но в интересующую нас эпоху эти земли были малодоступны для русских рыболовов. Астраханское Поволжье лишь во второй половине XVI в. вошло в состав Московского государства. Подонье было присоединено и того позже. Если богатые рыбой устья рек бассейнов Чёрного и Каспийского морей в древнерусское время принадлежали последовательно сменявшим друг друга кочевникам, то водоемы северных и центральных областей прочно закрепились за славянами. Особого упоминания заслуживают бесчисленные озёра Северо-Западной Руси, благодаря которым и весь край называли «озерным» (его границы почти совпадают с территорией древней Новгородской земли). Среди них выделяются своими размерами озёра Онежское и Ладожское, населенные сигами, лососями и множеством других видов рыб, Ильмень, еще в XIX в. звавшийся рыбопромышленниками «озеро – золотое дно», Чудское и Псковское озёра. Из более мелких озер и сейчас хорошо знакомы рыбакам Селигер, Пирос, Валдайское и многие другие. На северо-востоке до сих пор славится рыбой Белое озеро, а на верхней Волге – озёра Плещеево и Неро. Многочисленные реки и озёра Карелии, Кольского полуострова, побережья Белого и других северных морей также изобиловали ценными породами рыб. Ока в нижнем течении знаменита рыбными ямами. Верхний приток Волги – Шексна – известна своими великолепными стерлядями. Не требуется особо говорить и о таких крупных водных артериях, как Днепр, Днестр, Буг или Неман и Западная Двина. Даже предварительный обзор ихтиофауны русских водоемов до внимательного знакомства с историческими источниками позволяет предположить, что в Древней Руси рыболовство должно было получить широкое, если не повсеместное распространение.

Вопрос об общих предках современных славянских народов, неразрывно связанный с поиском их древней прародины, является одним из самых дискуссионных в исторической науке. К сожалению, археология сейчас не может дать на него убедительный ответ. Генетические связи культуры первых славянских государств с более ранними памятниками ясно не прослеживаются глубже середины I тысячелетия н. э. Поэтому в распоряжении исследователей нет материальных объектов, исчерпывающе характеризующих быт и хозяйство праславян. Отчасти этот пробел заполняют отрывочные сведения письменных источников. Но более твердые критерии мы получим при изучении данных сравнительной лингвистики и особенно лингвистической палеографии. Правда, по справедливому замечанию Ф. П. Филина, эта работа находится еще в стадии развертывания[107]. Однако определенные успехи уже достигнуты. В частности, наблюдения ряда ученых (К. Мошинского, О. Ферианца, Л. Г. Берга и др.) над общеславянскими названиями рыб и рыболовных орудий проливают свет на ранние этапы славянского рыболовства.

Если в индоевропейских языках в отношении наименования рыб царит полный разнобой, то в лексике общеславянского языка имеется значительное количество сходных названий. Ф. П. Филин относит к ним такие слова, как сом, окунь, язь, карп, карась, плотва (плотица), пескарь, линь, слец, уклея, угорь, лосось[108]. К. Мошинский добавляет сюда: мень, подуст, щука и осетр[109]. Некоторые из этих слов имеют близкие параллели в балтийских, западнофинских и северогерманских языках. Даже если отбросить из приведенного перечня плотву и ельца, подобные названия которых отсутствуют в южнославянских языках, то в списке остается не менее 1,5 десятков общих слов. Поскольку в процессе расселения праславян и распада общеславянского языкового единства эти названия прочно удержались вплоть до наших дней во всех славянских языках, мы вправе предположить, что предки славян были хорошо знакомы с наиболее распространенными и важнейшими промысловыми рыбами. В какой-то степени полученные данные позволяют локализовать их прародину в умеренной климатической зоне, изобиловавшей реками, озерами и болотами, т. к. среди поименованных рыб помимо чисто речных видов (подуст) есть и специфически озерные и болотные (карась, линь). Наконец, значение общеславянского слова лосось, ввиду германских и балтийских соответствий, прочно привязывает поиски славянской прародины к бассейнам рек Балтийского моря[110]. О. Ферианц, скрупулезно исследовавший ареалы вышеназванных рыб, приурочивает их к междуречью Вислы и Немана[111]. Так или иначе, но и до расселения на огромных пространствах в Восточной и Южной Европе славяне постоянно занимались рыболовством, что привело к сохранению в их современных языках целой группы общих наименований рыб. Этот вывод выглядит достаточно аргументированным, т. к. его подкрепляет серия общеславянских названий орудий лова: острога, мережа, яз, невод, сак и др. У всех славян они имеют близкие конструктивные особенности, соответствующие названия отдельных частей и сходные приемы использования. Для некоторых из этих орудий, например невода, можно предполагать и специфически славянское происхождение. Невод относится к классу подвижных или отцеживающих сетей. Он состоит из двух крыльев или приводов, представляющих из себя длинные сетяные полотнища. В центре между ними вшивается мешок на мелкоячеистой сети – ядро или матка невода. Верхние подборы невода поддерживаются деревянными поплавками, а к нижним привешиваются каменные грузила. Неводом ловят самую разнообразную рыбу как в реках, так и в озерах, с лодок или с берега. Причем лов этот – весьма эффективен. В Западной Европе подобные снасти не были известны. Появились ли они у балтов и западных финнов под воздействием славян (что вполне вероятно), или самостоятельно, пока решить трудно.

Все приведенные примеры свидетельствуют о том, что на равнины Восточной Европы славяне пришли с готовыми навыками добычи рыбы и соответствующим комплексом рыболовных орудий. Следовательно, им не пришлось осваивать новый, необычный для них вид хозяйственной деятельности. Возможно, они принесли сюда более передовую технику лова. Во всяком случае, еще в XVIII в. на северо-западе России русские рыболовы считались самыми удачливыми и расторопными. Выяснить же удельный вес рыболовства в экономике ранних славян, опираясь только на данные языка, не представляется реальным. Можно лишь отметить, что достаточно разнообразный арсенал технических средств добычи рыбы – сети (невода, мережи, саки), запорные системы (езы, вереши), колющие орудия (остроги) и крючные снасти (удочки, жерлицы) – указывает на сравнительно интенсивный характер промысла. Более глубокие выводы требуют привлечения самого широкого круга источников: археологических, письменных и палеоихтиологических.

На территории Восточной Европы во второй половине I тысячелетия н. э. теперь известен ряд археологических культур, материальные памятники которых хорошо увязываются с последующей культурой Киевской Руси. География раннеславянских древностей VI–IX вв. значительно расширилась. В последние десятилетия открыты памятники в Надпорожье Днепра, в Потясминье, на Волыни, Южном Буге, Молдавии, Полесье и других местах. У исследователей появилась реальная возможность полнее изучить экономику и быт восточнославянских племен накануне сложения у них государства. Благодаря массовым археологическим раскопкам удается не только реконструировать внешний вид поселений, внутреннюю конструкцию жилищ, но и представить себе хозяйственный уклад их жизни. На многих из этих памятников обнаружены явственные следы наличия рыбного промысла.

К сожалению, поселения указанного времени крайне бедны вещественными находками, и интересующих нас предметов – всего лишь единицы. Среди них известны массивные железные рыболовные крючки, части составных железных острог, тяжелые наконечники пешней, глиняные и каменные грузила от сетей. Поэтому основными данными, позволяющими судить о роли рыболовства, являются костные останки и чешуя рыб. Но и они не всегда попадают в руки специалистов, что затрудняет их использование в качестве исторического источника. Тем не менее определенные наблюдения можно сделать уже сейчас.

Для большинства из вновь исследованных поселений характерна связь с водой – часто они располагались в пойме реки на небольших останцах, едва ли не становившихся в половодье островами. При общем земледельческом направлении хозяйств этих селищ рыболовство в жизни их обитателей занимало немалое место. Так, в жилых и хозяйственных постройках поселений в устье реки Тясьмина, обычно в культурном слое над полом «было довольно много мелких осколков костей животных и рыб, а иногда и рыбьей чешуи»[112]. Близкая картина наблюдалась при раскопках у балки Яцевой в Надпорожье и на Южном Буге[113]. И хотя названные памятники не дали почти никаких орудий рыбного промысла, можно смело утверждать, что рыба входила в число основных продуктов питания людей, их оставивших. Чешуя и кости рыб часто встречались в предпечных ямах или в непосредственной близости от печей, т. е. в местах, где рыбу разделывали и готовили в пищу. Все данные указывают на устойчивый, а не случайный характер рыболовства, являвшегося наряду с земледелием и скотоводством важным источником пополнения запасов продовольствия. Главными орудиями добычи рыбы были, по-видимому, запорные системы типа езов и заколов с вставленными в них ловушками вроде морд и верш. Эти деревянные сооружения, редко попадающие в руки археологов, требуют определенного ухода и наблюдения. Возможно, здесь кроется одна из причин близкого соседства с водоемами раннеславянских поселений.

Интересные результаты получены при раскопках Г. Г. Мезенцевой в районе Канева[114]. На большом поселении VIII–IX вв., раскинувшемся вдоль берега Днепра, было вскрыто 22 углубленных в землю жилища и несколько хозяйственных сооружений. И там, и там исследователи обнаружили много рыбьих костей и чешуи. В жилых помещениях они спрессовались на полу или кучами лежали около печей. В одном случае (жилище № 9) чешуя зафиксирована в изобилии на специальной материковой приступке – своеобразном кухонном столе[115]. Анализ костных останков рыб позволил определить, что жители поселка ловили главным образом щук, затем лещей, язей и плотву[116]. В жилищах и культурном слое найдены также железные кованые крючки больших размеров и обломки двух каменных грузил грушевидной формы[117].

Археологические и палеоихтиологические данные дополняют друг друга. Крупных речных хищников (щук), как правило, ловили крючками или колющими снастями. Поскольку щука превалировала в уловах жителей Каневского поселения, надо думать, что крючные орудия преобладали среди прочих рыболовных снарядов. Карповые рыбы (лещи, язи, плотва) добывались, скорее всего, сетями. Не исключена возможность применения в промысле и различных запорных систем. Факты говорят о том, что рыболовство в конце 1 тыс. н. э. в районе Канева было не второстепенной, а весьма существенной отраслью хозяйства.

Иная картина вырисовывается в результате исследования близкого по времени селища в Луке Райковецкой. Находки, связанные с рыбным промыслом, представлены очень бедно. Обнаружен один железный рыболовный крючок[118] и незначительное количество рыбных костей. Небольшая река Гнилопять, протекавшая вблизи селища, конечно, не могла стать прочной базой для развитого промысла рыбы.

Более обильны материалы, характеризующие рыболовство у славян, обитавших в VI–IX вв. в Молдавии. О повсеместной добыче рыбы здесь «говорят частые находки костей и чешуи рыб, рыболовные крючки (Кетриш) и круглые плоские керамические грузила (Ханска, Петруха, Одая)»[119].

Значительно меньше данных, позволяющих судить о хозяйственной деятельности восточных славян в северо-западных районах. Хотя в этих землях лов рыбы должен был получить самое широкое распространение. Дело в том, что лучше всего здесь изучены для указанного времени погребальные памятники – длинные курганы и сопки. Относительно же славянской принадлежности нижних слоев Пскова, Камно и Старой Ладоги, где в изобилии встречены и рыбьи кости, и орудия промысла, определенной уверенности нет.

Историю рыболовства на Левобережье Днепра освещают многолетние раскопки роменско-боршевских городищ и селищ. Так, на городищах Новотроицком, Донецком, Кузнецовском, Титчихе в слоях VIII – начала Х в. обнаружены крупные рыболовные крючки, изготовленные из четырехгранного железного стержня[120]. Крючки имеют на одном конце петлю для крепления лесы, а на другом – жало с оттянутой бородкой, удерживавшей приманку и пойманную рыбу (рис. 1). Ближайшие аналогии этим крючкам известны на соседних памятниках салтово-маяцкой культуры[121], откуда они, по-видимому, и были заимствованы. Подобные крючки предназначались для лова крупной хищной рыбы (щук, сомов) на живца или другую насадку. Интересный выбор рыболовных орудий происходит с Титчихинского городища. Помимо крючка выше описанного типа, там были найдены еще пять экземпляров рыболовных крючков, железный зуб от составной остроги, наконечник пешни для пробивания льда и глиняные грузила от сетей[122]. Среди перечисленных предметов некоторые встречаются на древнерусских памятниках не ранее середины – конца X в. Особенно характерны в этом отношении железный крючок с длинным цевьем и боковой зуб составной остроги. Поэтому предложенная А. Н. Москаленко верхняя дата городища Титчиха – конец Х в. – представляется вполне обоснованной[123].

Кроме крючных снастей в роменско-боршевское время употреблялись и сети, о чём говорят находки грузил (рис. 1). Грузила, как правило, изготовлены из обожженной глины. Они имеют вытянутую или округлую форму и сквозное отверстие. Такими грузилами могли снаряжаться небольшие сети типа современных бредней. Любопытная деталь выяснилась при раскопках Донецкого городища. Жители этого поселения в VIII–X вв. использовали в качестве сетяных грузил кости коровы (рис. 1)[124]. Найдены также и костяные острия, с помощью которых плелись сети (рис. 1). Причем в жилищах Большого Боршевского городища подобные орудия встречены несколько раз в комплексах по 3–5 штук, как и требовалось при вязании сетей[125].

Помимо крючных, колющих и объячеивающих орудий рыбу, вероятно, ловили и с помощью запорных снарядов (езы, котцы, верши и т. д.), перегораживая ручьи и речки. Однако археологических доказательств этому нет.

На поселениях роменско-боршевских племен, в жилищах и хозяйственных ямах исследователи не раз отмечали присутствие костей и чешуи рыб. По-видимому, в пищевом рационе населения рыба была постоянным компонентом. Ее потребляли не только свежей, но и заготавливали впрок. На Большом Боршевском городище было вскрыто сооружение, получившее шифр: погреб «Б». Из него извлекли кости по крайне мере 16 судаков, 23 лещей, 11 жерехов, 4 вырезубов и 1 красноперки[126]. Можно полагать, что в древности здесь хранили вяленую рыбу.

Получить более полное представление о рыболовстве в интересующую нас эпоху позволяет следующая таблица[127].

х – основной объект промысла;

+ – второстепенный;

– случайный.

Из таблицы видно, что основным объектом промысла были речные хищники: щука – повсеместно, судак, сом, окунь – в отдельных случаях. Остальные рыбы являлись или второстепенной, или случайной добычей. Нельзя не заметить сходство полученных данных с видовым составом рыб в уловах Каневского поселения. Значительное преобладание хищных рыб, особенно щук, над прочими указывает на широкое распространение крюковых и колющих орудий лова. Сетевые снасти имели меньшее значение. Такое сочетание указывает на неразвитый, индивидуальный характер рыболовства[128]. О малой интенсивности промысла свидетельствуют и вычисленные специалистами возраст и средние размеры некоторых видов рыб: щуки, леща, судака, сома и др. В уловах господствовали рыбы старших возрастных групп, средние размеры которых превосходили средние размеры современных рыб. Следовательно, рыбье стадо в то время было мало затронуто промыслом, базировавшимся на старших, наиболее крупных особях. При более интенсивном рыболовстве добывают и рыб младшего возраста, зато темп роста оставшихся рыб возрастает, т. к. улучшается их кормовая база.

Лучше уяснить характер славянского рыболовства VIII–X вв. в лесостепной зоне Днепровского Левобережья можно, сравнив его с приемами добычи рыбы в более раннее время. Для сопоставления целесообразно использовать материалы юхновских памятников. Во-первых, они располагались приблизительно в тех же местах, где впоследствии появились поселения роменско-боршевского типа. Во-вторых, юхновские коллекции дают хорошее представление о рыболовстве своей эпохи. При раскопках юхновских городищ сплошь и рядом встречались скопления глиняных и каменных грузил от сетей. Найдены обломки гарпунов, рыболовные крючки, а также целые пласты костей и чешуи рыб[129]. Анализ палеоихтиологического материала показал, что в уловах, помимо хищных, господствовали карповые рыбы (лещ)[130]. Последнее обстоятельство вместе с археологическими фактами (массовые находки грузил) подтверждает широкое использование юхновцами сетей, которыми чаще всего и добывают карповых рыб. Поскольку среди грузил присутствуют много тяжелых и крупных экземпляров, следует думать, что ведущими орудиями были сети типа невода. Но лов сетями, особенно неводами, требует участия в нём целого коллектива людей (иногда свыше 10 человек). По-видимому, в течение столетий, разделявших юхновскую и роменско-боршевскую культуры, в методах добычи рыбы произошел определенный сдвиг: коллективный труд сменился индивидуальным промыслом. В каждом жилище самостоятельно изготавливали и хранили снасти; рядом в хозяйственных ямах находились личные запасы заготовленной впрок рыбы. Перед нами определенное свидетельство распада большой семьи и выделения из нее самостоятельной хозяйственной ячейки – малой, парной семьи.

Наблюдения над изменениями в ассортименте рыболовных орудий подтверждают высказанную мысль. Их число увеличивается среди находок на более поздних памятниках, не говоря уже о слоях X в. собственно древнерусских поселений. Так, на городище Титчиха найдены 6 крючков разных типов, острога и пешня[131], на селище Лебёдка – крючки, части острог и 2 пешни[132]; на селище у городища Хотомель – несколько острог[133] (рис. 1). Конечно, для твердых выводов материала мало, но и он показателен. С одной стороны, количественный рост орудий рыболовства свидетельствует о его экономической значимости. С другой – процесс этот затрагивает в первую очередь снаряды индивидуального лова (крючные и колющие), что согласуется с предыдущими замечаниями.

Однако изложенные соображения ни в коей мере не умаляют значения рыболовства в хозяйстве раннеславянских племен. По неполным данным, как это следует из приведенной выше таблицы, промыслом было охвачено 17 видов рыб, распределявшихся по 5 семействам: осетровые, щуковые, окуневые, карповые и сомовые. На некоторых поселениях (Титчиха, Полтава) в уловах присутствовало до 12 видов рыб. Причем вылавливались и такие ценные рыбы, как осетр, севрюга, стерлядь, судак, сазан и др.

Технический арсенал древних рыбаков был достаточно разнообразен: ключные и колющие орудия, сети, запорные системы и ловушки. Железные крючки крупных размеров (до 10 см длиной) указывают на лов больших хищных рыб – сомов, щук, судаков, а также осетров и сазанов. Как отмечалось выше, на более поздних памятниках набор крючков отличается некоторым разнообразием форм. Найдены экземпляры с бородкой или без нее, с петлей или лопаточкой на конце для крепления лесы. По-видимому, каждый из них употребляется для ловли соответствующего вида рыб. Такими крючками вряд ли снаряжались обычные удочки – они более пригодны для приспособлений вроде современных жерлиц и донок. Вполне вероятно, что славяне ловили менее крупную рыбу на деревянные крючки или крючки из шипов растений, когтей животных и птиц. Обнаруженные на некоторых поселениях железные зубья составных острог относятся к широко распространенному в древности, а кое-где и дожившему до наших дней типу составной трехзубной остроги. На Руси она получила повсеместное применение несколько позже – в X–XII вв. Острогами били рыбу на мелководье во время нереста или специально охотились за ней по ночам с огнем (лучом). Не приходится сомневаться, что до железных острог и наряду с ними употреблялись остроги с деревянными и костяными наконечниками. О конструктивных особенностях сетей позволяют судить главным образом сохранившиеся грузила. Большинство из них сделаны из глины (затем обожженной), невелики по размерам, имеют шаровидную или несколько удлиненную форму и сквозное отверстие для нижней тетивы сети. Отсюда следует, что и сами сети не отличались значительной величиной. Более крупные грузила из камней или плюсновых костей коровы происходят с поселений конца I тысячелетия н. э. О небольших размерах сетей говорит и способ их изготовления. Они плелись с помощью нескольких костяных острий, а не вязались. Найденное на поселении Ханска в Молдавии такое острие было украшено гравированным рисунком рыб, птиц и самой сети[134]. Можно думать, что имелись сети как отцеживающие, так и объячеивающие, т. е. подвижные (бредни, невода) и неподвижные (ставные). Однако настоящих промысловых неводов не было. Их появление неразрывно связано с общим прогрессом земледелия, с широким распространением посевов технических культур.

Ведь для изготовления одной подобной сети требовались десятки пудов пеньковой или льняной пряжи. Для крепости ее смолили, на что уходило 2–3 бочки смолы, а затем дубили, проваривая вместе с ольховой или осиновой корой. Но даже при такой обработке и очень тщательном уходе невод редко служил больше одного сезона. Нелишне вспомнить, что в XII в. один невод входил в состав дани с целой волости. Поэтому не только практически, но и теоретически трудно допустить существование таких сетей в VI–IX вв. По всей вероятности, широко применялись загородки из кольев и прутьев с вставленными в них плетеными ловушками[135]. К сожалению, помимо данных лингвистики об этом свидетельствуют лишь косвенные факты. Деревянные предметы и сооружения редко попадают в руки археологов.

В результате изучения рыболовных орудий у восточных славян в период формирования у них классового общества складывается двойственное впечатление. Ассортимент средств добычи рыбы нельзя назвать примитивным. Но преобладающее место среди них занимают орудия индивидуального пользования, технически не всегда совершенные. С их помощью можно было обеспечить потребности в рыбе лишь очень небольшого коллектива людей. Правда, даже на том количественно незначительном материале, имеющемся сегодня, наблюдается определенный прогресс. К Х в. улучшается качество изделий, появляется специализация снастей, пополняется их набор. Другим показателем этого процесса служат сведения о местах и времени рыбного промысла. Рыболовством были затронуты различные водоемы: проточные и непроточные. Карась и линь – типичные жители стоячих вод – часто встречаются в ихтиологических находках. Даже небольшие водоемы привлекали к себе внимание. Именно вблизи озер и стариц в пойме Десны М. В. Воеводский отмечал кратковременные стойбища роменско-боршевского времени[136]. Рыбу ловили круглый год – не только летом, но и зимой сквозь лунки во льду. Лед пробивали железными пешнями. Массивные наконечники пешней найдены в Титчихе и на селище Лебёдка. Находки рыбьих костей и чешуи, иногда в анатомическом порядке, в хозяйственных ямах говорят об умении сохранять рыбу длительный срок. Ее, наверное, вялили, сушили, солили и сберегали мороженой.

Подводя итог краткому исследованию рыболовства у ранних славян, необходимо подчеркнуть несколько моментов. Вопреки бытующему мнению, лов рыбы с развитием земледелия и скотоводства не потерял своего значения и не выродился в третьестепенную отрасль хозяйства. Техника рыбного промысла постоянно совершенствовалась и в эпоху Киевской Руси достигла высокого уровня. Рыба широко употреблялась в пищу и являлась важным компонентом питания. Не следует думать, что рыболовство было чем-то вроде забавы, отдыхом от повседневного земледельческого труда. Эффективная добыча рыбы требовала большой затраты сил, энергии и времени. Это была тяжелая, круглогодичная, часто ночная работа. Ее необходимость диктовалась тем, что хлебопашество и скотоводство не всегда гарантировали прожиточный минимум. После частых стихийных бедствий и вооруженных конфликтов, уничтожавших урожай и поголовье скота, другие источники пищи (рыболовство, охота и пр.) становились единственным средством существования. Рыбу ловили повсеместно, где имелись водоемы. Каждая семья самостоятельно заботилась о пополнении своих запасов различными продуктами, в том числе и рыбой. Поэтому вряд ли разумно подразделять хозяйственную деятельность древних славян на многочисленные виды по степени их важности. Экономика базировалась на земледелии, но имела достаточно замкнутый характер. Все циклы работ, все отрасли хозяйства были тесно связаны между собой. Урон, понесенный одной из них, немедленно сказывался на других и на общем благосостоянии. С полным правом можно утверждать, что рыболовство у восточных славян в XI – Х вв. имело большое хозяйственное значение.

Орудия труда составляют важнейшую сторону всякой производственной деятельности. Динамика их развития в конечном итоге определяет экономическую эффективность каждой отрасли хозяйства. Рыболовство не является исключением из общего правила. Лишь при особо благоприятных природных условиях с помощью примитивных средств удается добыть значительное количество рыбы. Примером может служить массовый ход лососевых рыб в дальневосточные реки или реки северо-западного побережья Америки. Но регулярный, круглогодичный промысел требует и соответствующего оснащения. Поэтому, прежде чем приступить к изучению роли рыбного промысла в экономике Древней Руси, следует рассмотреть типы рыболовных орудий, восстановить их конструкцию, уяснить назначение, способ применения, определить среди них ведущие и второстепенные и т. д., поскольку вопросы техники и технологии лова чрезвычайно существенны для решения поставленной задачи.

Пытаясь представить себе и достоверно реконструировать рыболовную технику древнерусского времени, уловить ее видоизменения, исследовать, как об этом уже говорилось в первой главе, сталкиваемся с известными трудностями, вызванными состоянием источников. Единственный путь преодолеть их – свести воедино археологические материалы, данные палеоихтиологии, сведения письменных источников, сопоставив всё с этнографическими наблюдениями. Произвольно ограничив круг источников, легко прийти к искаженным выводам.

Если из раскопок раннеславянских поселений второй половины I тысячелетия н. э. в Восточной Европе предметы рыболовного снаряжения исчисляются единицами, то в культурных напластованиях великокняжеской эпохи их количество увеличивается буквально в десятки раз. «К самым частым находкам в Новгороде во всех слоях, – пишет А. В. Арциховский, – принадлежат рыболовные грузила и поплавки»[137]. Это же можно сказать и о многих других археологических памятниках: Пскове, Белоозере, Старой Ладоге, Гродно, Ярополче-Залесском, Родне, Старой Руссе, Рязани, Чернигове, Волоковыкске и пр. Почти везде, где исследовались значительные площади, встречены те или иные орудия рыбной ловли, кости и чешуя рыб. Автором нанесено на карту (карта 1) свыше ста пунктов, давших интересные коллекции рыболовного инвентаря. Конечно, этим далеко не исчерпывается действительная картина развития рыбного промысла в Древней Руси. Получен лишь оттиск, отражающий уровень наших знаний сегодня, степень археологической изученности территории Киевского государства. Относительно более позднего времени дело обстоит и того хуже. Тем не менее и сейчас мы можем судить о том, в сколь широких масштабах и повсеместно велось рыболовство. Археологические находки составляют вещественную основу, зримый фундамент работы. Их дополняют, а в ряде случаев раскрывают и уточняют сведения письменных источников, количество которых со второй половины XIV в. стремительно возрастает. Весь этот разнородный, трудно сопоставимый материал требуется систематизировать и проанализировать с точки зрения качества содержащейся в нём информации. Ведь нас прежде всего интересуют конструктивные особенности, коэффициент полезного действия (производительность), массовость и хронология рыбацких снастей. Сразу следует оговориться, что автор не предполагает воссоздать детальнейшую классификацию всех рыболовных орудий. Это задача технико-исторического исследования. Работа носит более общий характер, имея в виду получить в результате ответ на определенный круг вопросов социально-экономического порядка.

По назначению и способу применения рыболовные орудия подразделяются на 4 основные группы: колющие орудия, крючные снасти, сети, запорные системы. Некоторая условность такого деления очевидна, поскольку имеются и переходные, и комбинированные типы. Но эта общепринятая классификация обеспечивает четкость и конкретность последующего изложения.

В данную категорию входят остроги, гарпуны, багры, стрелы и все орудия ударного действия, независимо от того, с какой стороны по рыбе наносится удар: сверху, снизу или сбоку. Острога среди них, что видно из приложенной карты (карта 2), является самым распространенным и массовым приспособлением. Она известна у большинства народов мира с глубокой древности. Эволюцию острог подробно проследил финский этнограф У. Сирелиус[138]. Первые образцы делались целиком из дерева. Примером может служить острога из Шигирского торфяника (рис. 2). Затем они стали снабжаться костными зубьями. Различные варианты подобных орудий встречаются в раскопках вплоть до времени позднего железного века (рис. 2). Наиболее устойчивой формой была трехзубая острога, дожившая и до наших дней. В специальном исследовании М. Знамеровской-Прюфферовой, посвященном современным и древним колющим орудиям рыбного лова, указано 15 типов острог[139]. Абсолютное большинство древнерусских острог (известных автору данной работы) принадлежит к двум типам: составным трехзубым и многозубым, сложенным из двух половинок. Речь идет сейчас лишь о наконечниках. Они изготавливались из железа и насаживались на деревянную рукоять, длина которой иногда превышала 4 м. По своему действию (удар сверху) все древнерусские остроги принадлежат к типичным озерно-речным орудиям, главной добычей которых были щуки.

В нашей археологической литературе существует определенная путаница в определении конструктивных особенностей древнерусских острог. Высказывалось мнение, что встреченные в раскопках железные, коленчатые и прямые зубья сами по себе являлись наконечниками одинарных острог[140]. Р. Л. Ронезфельдт на основании находки во Вщиже полного набора из трех зубьев справедливо причислил и все отдельные экземпляры к деталям составной трехзубной остроги[141]. Многочисленные этнографические и исторические параллели не оставляют сомнений в бесспорности такой реконструкции. Эти остроги могли иметь некоторые различия. Поэтому известны два способа крепления частей наконечника к рукояти остроги (рис. 3).

Процесс изготовления составной остроги достаточно прост. Один конец железного прута, круглого или прямоугольного сечения заострялся, а для удержания пойманной рыбы на нём делалась зазубрина. Чтобы увеличить площадь поражения, стержень зуба имел колено. Верхний кончик прута отгибался под прямым углом и вставлялся в специальный паз в древке. Рукоять остроги с вложенными в нее зубьями обматывалась понизу веревкой, лыком, проволокой и т. п. для обеспечения прочности соединения всех частей. Размеры зубьев по длине колеблются в среднем от 10 до 20 см. По-видимому, все составные остроги предназначались для ловли достаточно крупной рыбы, что подтверждается и горизонтальным расстоянием между зубьями, достигавшим несколько сантиметров. У современных острог зубья стоят гораздо чаще. Поэтому ими можно бить и мелкую рыбу.

Второй тип древнерусской остроги – многозубчатый – представлен несколько меньшим количеством находок. И здесь археологи ошибались, полагая, что имеют дело с целым наконечником. В действительности им попадались лишь его половинки. Эти остроги также были составными, но складывались из двух частей, каждая из которых имела по нескольку зубьев. В археологических коллекциях встречаются 4– и 6-зубые остроги, т. е. половинка наконечника снабжена двумя или тремя зубцами. Но в этнографических материалах известны и 8-, и 10-зубые остроги (рис. 3). Способ изготовления таких острог подробно описан Б. А. Рыбаковым (рис. 4)[142]. Всякие сомнения в правильности предложенной реконструкции орудий этого типа рассеивает находка в Новгороде в слоях XIV в. обеих половинок шестизубой остроги (рис. 5)[143]. Наконечник не был закончен обработкой: зубья не заточены. По-видимому, при проковке один зуб сломался, после чего острога оказалась непригодной к употреблению. По длине такие остроги достигали 30 см. Столь значительные размеры указывают на охоту за очень крупной рыбой.

Оба типа древнерусских острог не являются национальной особенностью. Они применялись во многих странах Европы и Азии. Карта находок (карта 2) показывает, что и тот и другой типы употреблялись вместе как на реках, так и на озерах. Современные данные вполне подтверждают этот вывод[144]. Следовательно, они не имели регионального различия. Их функциональное назначение – бой рыбы ударом сверху – также было одинаковым. Однако хронология обоих видов острог не вполне совпадает. На более ранних памятниках (Хотомель, Титчиха) известны лишь составные трехзубые остроги. Многозубые орудия появились позже. В Новгороде и Пскове первые находки датируются рубежом XII–XIII вв., в Любече – серединой XII – началом XIII в. Многозубая острога внедряется в обиход русских рыбаков. Но старый тип не исчезает, и вместе они кое-где бытуют и сейчас (например, в Белоруссии). Однако со временем абсолютный приоритет получают втульчатые наконечники (рис. 3).

Прочие варианты острог менее характерны для Древней Руси. Известны находки, особенно в западнорусских землях (Волоковыск, Гродно, Новогрудок), небольших (5–8 см) железных прямых зубьев острог. Один их конец снабжен зазубриной, а другой заострен и имеет боковой упор (рис. 3). Подобная конструкция предполагает и определенное назначение этих зубьев: они вбивались в поперечную деревянную планку или непосредственно в расширяющийся комель рукоятки. Упор не давал им глубже врезаться в дерево при ударе о дно озера или реки. Условно, по внешнему сходству, такие остроги можно назвать гребешковыми.

В коллекции Новгородской археологической экспедиции есть двузубая черешковая острога (рис. 3), напоминающая садовье каспийских рыбаков, которой били сомов. Единичными экземплярами исчисляются трехзубые остроги с одним черешком (рис. 3). Многие детали острог (рис. 3) из-за их фрагментарности трудно причислить к какому-либо типу. Но не вызывает сомнений, что мы не имеем дело с принципиально новой конструкцией.

Лов рыбы острогой весьма прост, но требует некоторой сноровки. Он может производиться круглый год. Озерно-речная ловля рыб острогами совершалась весной, летом и осенью несколькими способами: вброд, нырянием, с лодки. Иногда острогу метали как гарпун, для чего к древку привязывалась веревка. Рыбу ловили ночью с огнем: с берега или с лодки. Для этого употреблялись факелы или огонь помещали в специальную жаровню, укрепленную на носу лодки. Могли его также раскладывать на специальной подстилке из песка или торфа. Зимой рыбу били острогами сквозь проруби во льду, привлекая ее специальными приманками или огнем. Чаще всего острогой пользовались, как и теперь, весной во время икрометания, когда рыба теряла обычную осторожность и скапливалась на мелководье в травяных зарослях. Продвигаясь вдоль этих мест на легкой лодке, рыбак, заметив добычу, опускал наконечник орудия в воду, плавно подводил его к рыбе и резким ударом прижимал ее ко дну. Зубья остроги пронзали тело рыбы, а зазубрины не давали ей соскочить. Затем рыба забрасывалась в лодку.

Широкое распространение получил способ добычи рыбы острогой с помощью огня – «лучение». О нём не раз упоминают письменные источники[145]. Так, в жалованной грамоте Новгорода Палеостровскому монастырю говорится, что «селянам с лучом не ездити» в монастырских водах[146].

В раскопках специальные жаровни для разведения огня не найдены. Поэтому, надо полагать, русские рыбаки чаще пользовались факелами или устраивали костер на подстилке в носу лодки. Однако в берестяной грамоте № 124 (конец XVI в.) из Новгорода[147] такая жаровня упомянута. Письмо начинается словами: «Пришли ми нарубоко борана или уду». Исследователи по-разному трактовали эту фразу. А. В. Арциховский склонен видеть в терминах «боран» и «уда» название рыболовных снастей, хотя и отмечает, что в источниках слово «боран» в этом значении неизвестно[148]. П. И. Засурцев считает их прозвищами парубков[149]. Наконец, Л. В. Черепнин слово «уда» возводит к «удо» – часть, кусок – и всю грамоту толкует как просьбу прислать часть говяжьей туши или барана[150]. Мнение А. В. Арциховского кажется наиболее убедительным. В. И. Даль среди сибирских говоров зафиксировал слово «боран», обозначавшее железный таган, «козу» на носу лодки, где жгут смолье, когда бьют рыбу острогой[151]. Следовательно, в арсенале древнерусских рыбаков был полный набор снаряжения для «лучения» рыбы.

Лов этот наиболее эффективен в тихие безлунные, осенние ночи, когда вода достаточно прозрачна. Участвовать в нём должны не менее двух человек: один рыболов на корме веслом направляет ход лодки, а другой стоит впереди, поражая острогой появившуюся в луче света рыбу. При определенном навыке удавалось набить за ночь полную лодку рыбы[152].

Помимо острог, другие колющие орудия не получили на Руси повсеместного распространения. Возможно, некоторые наконечники служили однозубыми острогами (рис. 2). Но большинство из них имеют длинное ножевидное лезвие. Поэтому их рыболовное назначение сомнительно, ибо такие орудия наносят глубокую резаную рану, но сами в ней не держатся. Финский этнограф К. Вилькуна полагает, что они употреблялись в качестве охотничьего оружия[153]. За одним из типов этих наконечников (с перевитым стержнем и крючком для крепления к древку) в нашей литературе укрепилось название гарпунов[154]. Выше отмеченные соображения не позволяют согласиться с этим мнением. Поскольку такие наконечники часто встречаются в курганах, причем в дружинных комплексах (Приладожье, Карелия, Люцинский могильник и др.), скорее всего, они были боевыми метательными дротиками. Классическими гарпунами, т. е. орудиями с отделяющимися наконечниками, на основной территории Древней Руси не пользовались. Применялись ли в то время в рыболовных целях багры, сказать трудно. Может быть, ими были железные крючки без бородки, верхний конец которых отогнут под прямым углом.

Несомненно, для боя рыбы предназначались гарпунные трехзубые наконечники стрел, найденные в Новгороде и Старой Ладоге[155]. Их длина варьируется от 7 до 10 см. Расстояние между расположенными в разных плоскостях зубьями равно 2–4 см, наконечники черешковые, четырехгранные или круглые в сечении, с упором. Судя по новгородским материалам, они бытовали с конца XI до середины XIV в. Этими стрелами били рыбу из лука во время нереста или когда она плавала поверху, как теперь стреляют ее из ружья. Разветвленная конструкция наконечника уменьшала вероятность промаха из-за преломления лучей света в воде. Извлекали загарпуненную рыбу, по-видимому, с помощью бечевки, укрепленной на древке стрелы. Известен и другой тип рыболовных стрел – гарпунный двупротивошипный[156]. Они также черешковые, длиной около 6 см, расстояние между шипами достигает 3 см. Оба экземпляра найдены в пределах Черниговской земли, на Шестовицком городище и у Остерского Городца. Их дата – Х – XIII вв. Малочисленность наконечников рыболовных стрел обедняет выводы. Может быть, каждый из двух типов был характерен для разных областей Древней Руси: первый бытовал на северо-западе, а второй – на юге.

Заканчивая обзор древнерусских колющих орудий, следует сделать несколько замечаний. В материальной культуре современных европейских стран остроги и им подобные снасти составляют реликтовый элемент. Уже более 100 лет в большинстве государств лов этими орудиями запрещен. Но они сохранялись длительное время благодаря своей простоте и пригодности. Это дешевые, удобные орудия, позволяющие производить быстрый улов рыбы индивидуально, без далеких выездов. По наблюдениям этнографов, профессиональные рыбаки реже пользовались острогами, чем простые крестьяне и горожане[157]. Следовательно, они были вспомогательными, сезонными орудиями. Однако это ни в коем случае не умаляет хозяйственной роли острог. Даже в начале ХХ в. они спасали от голода в зимнее время тысячи людей[158]. А с середины XIX в. уральские казаки получали значительный доход от багрения рыбы подо льдом[159]. В Древней Руси остроги применялись повсеместно. Новгородские находки (график 3) позволяют предположить, что со временем этот способ добычи рыбы получил более широкое распространение. По-видимому, с одной стороны железо стало доступнее, а с другой – появилась необходимость в дополнительных источниках пищи.

Главной составной частью этих орудий были всем хорошо знакомые рыболовные крючки. На древнерусских памятниках они найдены неоднократно, иногда свыше 100 экземпляров. Специалисты различают крючки по форме, по материалу, по размеру, по способу оформления жала (с бородкой или без), по наличию или отсутствию петли, лопаточки или другого приспособления для крепления лесы. Наконец, существуют крючки, специально предназначенные для определенного сорта наживки или лова соответствующего вида рыб. Современные рыболовные крючки подразделяются по размерам (радиус изгиба), независимо от прочих технических характеристик. Известны крючки якорного типа, имеющие 2–3 и более жал (рис. 18).

В распоряжении автора находилось около 1000 древнерусских рыболовных крючков. Большинство из них изготовлены из обычного кричного железа, жало иногда цементировалось[160]. Медные крючки встречаются чрезвычайно редко. Размеры крючков по длине колеблются от 2 до 25 см, а по радиусу изгиба – от 0,3–0,5 до 2,5–3 см. Они делались из круглого, овального или прямоугольного в сечении стержня. Функциональные особенности крючка определяют его величина и конструкция жала, прочие особенности являются второстепенными, хотя и немаловажными. Уловистость крючка можно повысить, изогнув его в 2 или 3 плоскостях.

В археологической литературе предприняты попытки классифицировать рыболовные крючки, найденные на каком-либо одном памятнике[161], или дать общую типологию древнерусских крючков[162]. Однако знакомство со всем многообразием форм находок такого рода заставляет отказаться от мысли разместить их в стройную систему. Дело в том, что количество индивидуальных, не повторяющих друг друга типов, представленных одним-двумя экземплярами, слишком велико (рис. 6). Лишь некоторые варианты получили более или менее широкое распространение. Во-вторых, строя классификацию на основе формальных характеристик, трудно учесть функциональные особенности вещей. Вот типичный пример: во всех предыдущих работах за один из основных признаков подразделения крючков принималась форма приспособления для крепления лесы (петля, лопаточка, зазубрины), по существу, не оказывающая влияния на способ их применения. Большие затруднения вызывает отсутствие значительных коллекций крючков (за исключением Новгородской), хорошо увязанных со стратиграфией и хронологией памятника. Это обстоятельство ограничивает изучение изменений в конструкции данных орудий наблюдениями общего порядка.

Всё вышесказанное предполагает иные методы классификации древнерусских рыболовных крючков. По-видимому, следует разделить их соответственно прямому промысловому назначению, руководствуясь величиною радиуса изгиба, параллельно учитывая второстепенные показатели. Тогда мы получим две большие группы крючков: 1) для лова на удочку (радиус изгиба до 1 см); 2) для лова на прочие приспособления – жерлицы, донки, закидушки (радиус изгиба свыше 1 см)[163]. Конечно, предложенная систематизация также достаточно условна. Однако она позволяет выявить не только конструктивные особенности, но и некоторые исторические закономерности.

Ужение рыбы удочкой известно людям давно. Наглядное тому свидетельство – наскальные рисунки Скандинавии и росписи египетских гробниц. Достоверных сведений о применении удочек восточными славянами до Х в. у нас нет, хотя не приходится сомневаться, что они были им хорошо знакомы. Наверное, крючками для них служили заостренные сучки, шипы растений, когти мелких животных и птиц. Найденные на более ранних памятниках массивные железные крючки, по-видимому, употреблялись для других снастей. Но с середины X столетия в культурных напластованиях поселений (Новгород, Ладога, Княжая Гора), а также в могильниках (Гнездово) встречаются крючки мелких размеров – скорее всего, предназначенные для оснащения обычных удочек. Большинство из них железные, но есть и медные; у некоторых экземпляров отсутствует бородка (зубец); многие крючки вместо петли для крепления лесы имеют расширение – лопаточку или зазубрины на стержне – цевьё (рис. 11). Помимо крючков в Новгороде, например, от снаряжения древних удочек сохранились веретенообразные поплавки из сосновой коры и осокоря, ничем не отличающиеся от современных (рис. 11)[164]. В качестве грузил употреблялись, надо полагать, кусочки свинца, свернутые в трубочку. Из чего делались лесы, сказать трудно. По всей вероятности, на их изготовление шли жилы животных, конский волос или льняные и пеньковые нити.

Письменные источники ужение удочкой упоминают редко. Есть сведения, что Ярослав Мудрый сидел на берегу Днепра с удочкой, когда ему сообщили о нападении Болеслава на Русь[165]. Просит прислать уду и автор уже отмеченной берестяной грамоты № 124 (конец XIV в.)[166]. В новгородских писцовых книгах конца XV в. среди многочисленных записей о промысле с помощью неводов и сетей встречаются иногда и такие пометки: «Озеро Лешое, а рыба в нем щука да остреци, а ловят удою»[167].

Особого экономического значения лов этот не имел, специальным оброком не облагался и внимания московских писцов не привлекал (во всех сохранившихся Новгородских писцовых книгах указанного времени о нём говорится не более десяти раз)[168]. Правда, в церковно-житийной литературе со свойственным ей преувеличением порою рассказывается о необыкновенно продуктивном ужении удочкой: «и от сея довольно бяше всем братиям к утешению»[169]. Однако подобные известия, конечно, нельзя считать аргументом в пользу большого удельного веса добычи рыбы с помощью удочек. Словом, документы XIV–XVI вв. с очевидностью свидетельствуют о незначительной хозяйственной роли этого промысла.

Сходную картину рисуют и археологические материалы более раннего времени. Как уже говорилось, крючки от удочек встречаются с X в. В коллекциях XII–XIII вв. количество их увеличивается, а конструкция усложняется. В Киеве, Гродно, Новогрудке, Волковыске, Серенске, Браславе, Новгороде появляются находки вычурных, специализированных форм (рис. 6). По-видимому, местные рыбаки стремились подобрать для каждого вида рыбы наиболее уловистую снасть. Тем не менее лов удочкой не был особенно популярным. Нигде крючки для них не преобладают над другими находками. Так, из более чем 120 рыболовных крючков, найденных на Княжей Горе (Родня), лишь около 15 пригодны для снаряжения удилищ; в Волковыске на 29 крючков такого типа приходится 5 или 6; в Новгороде – 9–10 из 32. Некоторое представление о динамике развития ужения удочкой в Древней Руси дает график, составленный по данным раскопок в Новгородском Неревском конце. При его построении учитывались как крючки (график 1), так и деревянные крючки (график 8)[170]. Из графика видно, что удочкой в Новгороде X–XII вв. пользовались редко и лишь позднее она получает большое применение.

Абсолютное большинство древнерусских рыболовных крючков предназначалось для лова крупной рыбы (сомов, щук, осетров) с помощью разнообразных снастей вроде жерлиц, поводков, закидушек, донок и т. п. Они, прежде всего, выделяются своими размерами и прочностью. Самыми распространенными среди них были крючки, изготовленные из уплощенного железного стержня прямоугольного сечения, иногда затупленное жало которых было снабжено бородкой, а удлиненный противоположный конец (цевьё) имел петлю для крепления лесы (рис. 6). Они найдены в Новгороде (17), в Старой Рязани (12), в Гродно (24), в Воине (2), в Волковыске (3), в Пскове (6), на Донецком городище (2), Титчихе (1) и т. д. Хронологически такие крючки известны в слоях всех эпох. Более того, еще недавно ими пользовались при лове щук на живца днепровские рыбаки, называвшие их «секиркой»[171]. Нет сомнения, что и в древности они имели то же назначение: длинное цевьё предохраняло леску от перекусывания ее речной хищницей. Крупные крючки округлой формы обнаружены в горизонтах X–XI вв. Новгорода, Старой Ладоги, Белой Вежи, Воиня (рис. 6). На них, возможно, ловили сомов. Для ловли белуг и осетров в середине прошлого века в низовьях Волги и на Каспии употреблялись прочные крюки без зубца. Близкие к ним по форме крючки происходят из Новгорода, Ярополча-Залесского, Волковыска, Гродно (рис. 6). Большой серией находок (свыше 250 экз.) представлены крючки, напоминающие «секирку», но с более коротким цевьем и лопаточкой (рис. 11). Думается, что они носили универсальный характер. Наблюдая над распространением по территории Древней Руси рыболовных крючков разных форм, почти не удается наметить районы бытования каких-либо определенных типов. То они слишком индивидуальны, то, наоборот, достаточно общи. Может быть, только на западной окраине русских земель (Гродно, Волковыск, Лукомль, Новогрудок) появились тщательно сработанные железные крючки, жало которых фигурно изогнуто и не имеет бородки, а конец цевья расплющен в лопатку (рис. 6), свойственные лишь указанным памятникам. Иногда встречаются крючки совершенно необычной конструкции (рис. 6), обнаруженные в количестве нескольких штук при раскопках Княжей Горы, Донецкого городища, Изяславля, Девич-горы.

Культурный слой Новгорода, хорошо консервирующий органические вещества, сохранил еще один тип неизвестных по другим памятникам крючков. Они изготовлены из тонкого деревянного стержня длиной 7,5–10 см, с отходящим от него под острым углом сучком (длина 2–3 см)[172]. Все три конца приспособления заострены. Их найдено более 25 штук. Такие крючки, получившие в этнографической литературе название «горловых», появились еще в эпоху каменного века[173]. Способ их применения чрезвычайно прост и рассчитан на лов рыб (сомов, налимов, реже щук), глубоко заглатывающих добычу. Леска к крючку привязывалась за середину. На него надевалась приманка – мелкая рыбка (рис. 6). Острые концы приспособления впивались в горло хищника, проглотившего живца. В конце прошлого века так ловили налимов московские, владимирские и новгородские рыбаки[174].

Большинством из указанных крючков снаряжались жерлицы, найденные в Новгороде в количестве около 30 штук[175]. Устройство этой снасти, без всяких изменений дожившей до наших дней, хорошо известно. На деревянную рогульку наматывалась восьмеркой прочная леса с крючком и живцом. Рогулька привязывалась к кустам, склонившимся над водой, или специальному шесту (рис. 6). Чтобы живец не спутал леску, она закреплялась в специальном расщепе на одном из концов рогульки. Схватив приманку, хищная рыба вырывала леску из расщепа и сматывала весь ее запал. Теперь, обладая некоторой свободой передвижения, она переставала метаться, чем предотвращался обрыв всей снасти. Как правило, жерлицы ставились на ночь вдоль берега реки или озера. Утром рыбак совершал обход, забирал добычу, менял живцов. Все прочие приспособления для ловли крупной хищной рыбы, в принципе, мало отличались от жерлиц. Они всегда делались из куска крепкой лески с одним или несколькими крючками на конце. Леску забрасывали в воду на всю длину или частично, свернув остатки кольцами и закрепив его на берегу, но так, чтобы попавшаяся рыба легко могла ее выбрать. Нет никаких сомнений в том, что все они применялись древнерусскими рыболовами. Однако признать их промысловыми, вероятно, нельзя. Более продуктивными были, конечно, переметы, продольники и подпуска, рассчитанные на десятки и сотни рыболовных крючков. В некоторых случаях они опускались в воду без всякой наживки, но рыба, плывущая по дну водоема, сама цеплялась за остро заточенные крючки. Может быть, об их появлении говорят находки крючков с длинным и тонким жалом (рис. 6). Один раз перемет упомянут в Новгородских писцовых книгах (правда, не ясно: идет ли речь о сети или о многокрючковой снасти)[176]. Более определенно можно судить о применении вышеописанных рыболовных снарядов во второй половине XVI в., когда на рынках появились в продаже специальная проволока для выделки рыболовных крючков, сами крючки, а среди кузнецов, особенно в Твери, распространяется профессия удника, т. е. мастера, специализирующегося на изготовлении рыболовных крючков[177].

В Древней Руси ловили рыбу и на блесну. Металлические приманки – блёсны – найдены во многих пунктах: Новгороде, Пскове, Родне, Волковыске, городищах у с. Зборов и Екимауцы, на селищах в Гомельской, Калужской, Гродненской, Киевской областях и других местах (рис. 8). Существовали блёсны двух типов. 1. Блесна, изготовленная из железной овальной пластины, несколько изогнутой формы (встречаются блёсны листовидные), один конец которой непосредственно переходил в крючок, а на другом пробивалась дырка для лески (рис. 8). Размеры этих блесен – от 6 до 20 см. Одна из новгородских блесен целиком покрыта медью, по краям у нее сделаны дополнительные отверстия, куда привязывались, возможно, разноцветные нити, привлекавшие рыбу (рис. 8). Блесна из Волковыска по внешней стороне украшена кружочками с точками, расположенными в 3 ряда и имитировавшими рыбью чешую (рис. 8). Величина блесен и особенности их конструкции предполагают их употребление в качестве «дорожек». Такая блесна на длинной лесе пускалась вслед за лодкой. При движении она колебалась и блестела в лучах света. Хищная рыба, завидев «играющую» блесну, хватала ее и попадалась на крючок. Таким способом ловят щук, судаков и других рыб и в наши дни. Особенно часто «дорожками» пользуются в северных районах Европейской части СССР, где лодки и сейчас являются важным средством передвижения. Блёсны II типа делались иначе: в свинцовую или оловянную массивную пластину впаивался железный крючок (рис. 8). С уверенностью можно утверждать, что этими снарядами (по аналогии с современными) ловили рыбу зимой через проруби во льду или летом с лодки в глубоких озерах.

Заканчивая обзор применявшихся в древнерусское время крючных снастей, следует подчеркнуть несколько обстоятельств. Во-первых, большинство существовавших тогда рыболовных снарядов и приспособлений возникли в предыдущие эпохи и без особых изменений дожили до наших дней. Иными словами, их возможности были исчерпаны уже в древности. Поэтому данные орудия не играли определяющей роли в развитии рыболовной техники, не составляли базиса рыбного промысла, а занимали в нём вспомогательное, второстепенное место. Во-вторых, значительное разнообразие типов крючков, за исключением 2–3 вариантов, указывает на их кустарное местное производство. Сами рыбаки или деревенские кузнецы выделывали крючки из различных железных обломков и отходов. Лишь крючки наиболее совершенных форм (например, «секирки»), найденные в больших количествах в разных местах, могли изготовляться специалистами-ремесленниками на заказ или даже на рынок.

С другой стороны, рассматривая на примере новгородских находок соотношение между крючками и поплавками для удочек (10 + 30) и прочими крючными снастями (крючки железные крупные – 22, крючки горловые деревянные – 24, рогульки от жерлиц – 20, блесна – 9), а также, учитывая массовые находки промысловых крючков в других местах (Княжая Гора, Ярополч-Залесский, Гродно, Волковыск) нельзя не признать за рыболовством на крючные снасти второго типа некоторого хозяйственного значения. Большинство из этих орудий предназначалось для отлова крупной рыбы. Причем ими, наверное, ловили и громадных щук, сомов и осетров, кости которых обнаружены на многих древнерусских памятниках. Деревянные крючки от жерлиц найдены в Новгороде в комплектах по несколько штук (!). По-видимому, и сами снасти выставлялись группами[178].

Все это дает нам право считать и крючной лов промысловым, т. е. направленным не только на удовлетворение личных потребностей рыбака и его семьи в рыбе, но и на сбыт излишков продукции на сторону. Рыночные связи подразумевать здесь не обязательно. Ловца с потребителем могла связывать прямая договоренность (заказ). Еще в XIX в., да и позднее в некоторых селах существовали специалисты-рыболовы, которые жерлицами, закидушками, а иногда и удочками ловили к столу своих односельчан (по случаю праздника или другого события) разную рыбу. Их услуги оплачивались деньгами или натурой. Думается, что и в древности подобная форма обмена имела место.

Товарный характер с ориентацией на более широкий рынок сбыта такое рыболовство получило не ранее XVI в. с широким внедрением многокрючковых самоловных снастей типа переметов, продольников и подпусков.

Одним из древнейших и широко распространенных на Руси и в соседних землях способов рыболовства была добыча рыбы плетеными ловушками, а также с помощью простых и более сложных преград – заборов: котцев, колов, приколков и езов. Возникновение этих приемов лова восходит, по крайней мере, к эпохе мезолита, если не к верхнепалеолитическому времени[233].

Остатки подобных снарядов изредка находят археологи и на территории Восточной Европы, главным образом на торфяниковых стоянках или в речных и озерных отложениях[234].

К сожалению, археологических материалов для реконструкции перечисленных рыболовных орудий древнерусского периода нет. Хотя их массовое использование, судя по сведениям письменных источников и этнографическим данным, не вызывает сомнений.

Самыми простыми по устройству ловушками были мерды или морды (рис. 15), которые плелись из лозы наподобие корзин. Они снабжались воронкообразным входом, узким отверстием, обращенным внутрь. Оказавшись в ловушке, рыба уже не могла найти выхода. В морды часто клали пахучую приманку.

Идентичными с первыми по конструкции, но более развитых форм и крупнее размерами были верши (рис. 15). Для их изготовления применяли и сосновые планки. Кстати, верши упомянуты в новгородской берестяной грамоте № 248 рубежа XIV–XV вв. в связи с жалобой карел на притеснения с «немецкой» стороны[235].

В предыдущем разделе отмечалось, что верши послужили прототипом для больших сетяных ловушек-мереж, сохранивших форму и каркас своих предшественниц, но сменивших прутья или дранку на сеть. Сходным было и их промысловое назначение. Во-первых, вершами ловили самостоятельно, расставляя их поштучно в местах скопления рыбы. Во-вторых, они применялись в комбинации с различного рода преградами.

К простейшим сооружениям, устроенным по принципу лабиринта, относились котцы или вотцы. Их можно назвать садками-самоловами. Делали котцы из планок, прутьев, а чаще из камыша, тростника или соломы. Заходя в них, рыба сразу не находила обратно выхода и застаивалась на месте. Рыбаки периодически извлекали ее из котцев сачками. Лов этот, как свидетельствуют письменные источники, наибольшее расространение получил в северо-западных землях, прежде всего в Псковской[236]. Здесь даже существовала в XV–XVI вв. профессия – кочетники, правовое положение которых определено Судной грамотой[237].

Весьма продуктивным был промысел рыбы с помощью перегораживавших ручьи и реки деревянных заборов, сообщения о которых имеются и в летописях, и в писцовых книгах, и в актовых документах. Источники различают колы, приколки, езы и заборы; кроме того, в них говорится о забивании истоков, прудов, а также о глушицах и перекопанях, т. е. земляных запрудах. Все эти сооружения носили долговременный характер, требовали постоянного ухода, многих рабочих рук и большого количества разнообразного строительного материала. Действовали они по одному принципу: перекрывали свободный проход рыбе, задерживали ее в определенных местах. Поэтому рыболовные преграды сооружались чаще всего рядом с естественными препятствиями: перекатами, порогами, мелями, создававшими дополнительные трудности для движения рыбьих стай.

Главный лов ими производился в периоды икрометания, когда рыбы большими массами устремлялись на залитые водой луга, в старицы, озера; поднимались вверх по рекам, входили в мелкие притоки. До того как спадет полая вода и отметавшие икру рыбы вновь «скатятся» в основное русло реки или акваторию озера, стремились отрезать ей пути отступления: забить истоки, верховья (вершища), притоки. Перегораживали также устья рек и речек при их впадении в моря и озёра. Словом, промысел этот всегда базировался на естественном явлении: ежегодном передвижении огромных масс рыбы на нерестилища (места икрометания). Ведь, подчиняясь великому закону природы, пускались в путь не только проходные виды рыб (например, большинство осетровых и лососевых), но и полупроходные и туводные (никогда не покидающие своего водоема). Одни проплывали тысячи километров – скажем, от устья Волги до ее верхнего течения; другие – не более десятка, например из Ильменя в Волхов или Мсту или из Плещеева озера в Вексу; третьи, наконец, устремлялись лишь на прогретые солнцем заливные луга, где в траве и кустарниках оставляли миллионы икринок. Но даже такое, почти неприметное, движение создавало благоприятные условия для массового лова рыб.

Люди издревле подметили эту закономерность и старались не упустить благоприятного случая пополнить свои запасы свежей и заготовленной впрок рыбой. Наверное, и сама идея воздвигнуть на пути рыбы преграду возникла из наблюдения за постоянным скоплением рыбьих стай около естественных препятствий, благодаря чему и лов там был успешнее и проще. Сначала ловили застаивавшуюся у заборов и плетней рыбу корзинками и сачками. Потом, по-видимому, стали оставлять в частоколах проходы-ворота, в которых устанавливали ловушки.

Все древнерусские запорные рыболовные системы были комбинированными: деревянные или земляные преграды сочетались с плетеными и сетяными ловушками или были приспособлены для лова рыбы сетями. Простейшими среди них были «приколки хвояные»[238], т. е. небольшие плетни из веток ели или сосны. Рыба в поисках корма задерживалась около них и становилась добычей рыбаков.

Более сложными сооружениями являлись колы или заколы, возводившиеся на реках Северо-Западной Руси[239]. Основу их составлял вбитый в дно реки частокол. Промежутки между колами закрывались пряслами из сосновой дранки. Ловили в заколах разную рыбу, но главным образом лососей. «На Суме реке в порогу поставлен кол рыбный, а ловят в нем в межень и осень всю и до морозов рыбу морскую лососи и тинды и семгу»[240]. У кола через реку Выг добывали лососей, тинду, сигов, гарюсов, «а в осень рыбу большую семгу»[241]. Выше упоминались «колы сетные» или «на колы сетная ловля». В этих сооружениях сети заменяли загородки из дерева.

Наконец, известны колы, приспособленные специально для весеннего лова[242].

Думается, что колам северо-западных рек на северо-востоке и в центральных районах Руси соответствовали заборы[243] и частоколы, перегораживавшие истоки и вершища[244]. Источники вполне определенно говорят об этом. Например, из жалованной грамоты 50-х гг. XV в. великого князя Василия Васильевича Чудову монастырю: «И яз князь велики, пожаловал старца Аврамья, велел есмь исток забити к моему берегу» становится ясно, что князь разрешил перегородить протоку рыболовным частоколом от монастырской земли до своего берега[245].

Самыми совершенными, в полном смысле инженерными сооружениями для лова рыбы были езы, неоднократно отмеченные в документах XV–XVI вв.[246] Материалы конца XVI в. (данные Белозерской езовой книги 1585 г.) дают конкретное представление не только о конструкции еза, но и о количестве лесоматериалов, необходимых для его постройки, и о масштабе работ[247]. На дно реки (Шексны) опускались козлы – толстые бревна с двумя распорками. К ним примыкали клетки: деревянные срубы, забитые камнями. Между клетками устраивались засовы. Сверху делались переходы-переклады. В езу оставлялись ворота – проход для судов и лодок. В местах, где устанавливались снасти, клали настилы-сежи. Кроме того, много бревен шло на грузы, дополнительно укреплявшие ез. Требовалось также снарядить паром. В целом для постройки одного большого еза заготавливалось около 200 стволов деревьев длиною от 2-х до 12 сажен, 1500 жердей, тес. Сооружали его 16 человек во главе со специалистом-мастером в течение 4 и более недель. Лес рубили заранее окрестные крестьяне.

Осталось сказать несколько слов о других, менее распространенных рыболовных сооружениях. Иногда перекапывали русло речки (делали запруду или отводили его в сторону), чтобы создать непроточную заводь-глушицу[248]. Заходившую в нее рыбу вылавливали сетями.

В новгородских источниках удалось обнаружить сведения еще об одном оригинальном способе лова. Расшифровать их помогли данные по ильменскому рыболовству, изложенные в IX томе Исследований о состоянии рыболовства в России. Речь идет о несколько загадочной записи в Писцовой книге Шелонской пятины: «Да в тех же волостях у крестьян 14 веж рыбных, а неводов у них 33 и с теми, что ловят из дворов, и в тех вежах хрестьяном ловити рыба по старине»[249]. Из каких дворов ловят неводом? Оказывается, двором в середине XIX в. на Ильмене называлось специальное рыболовное устройство. Во время половодья, до спада воды заколом перегораживался сток пойменного озерца или речушки. Около искусственной преграды скапливалась отметавшая икру рыба. Тогда на некотором расстоянии от первого забивали второй забор. Пространство между ними очищали от хлама, выравнивали и углубляли. Затем в первом заколе поднимали заслоны, и рыба устремлялась в подготовленный для нее загон-садок (двор). Здесь она могла находиться до осени, и по мере надобности ее добывали неводом.

Даже беглое знакомство с многообразием форм и методов ловли рыбы при помощи запорных систем в Древней Руси XIV–XVI вв. оставляет впечатление широкого, если не повсеместного распространения этого вида промысла. Можно с уверенностью утверждать, что по своему значению он уступал лишь лову неводами, имевшему, безусловно, всеобщий характер. Письменные источники, причем далеко не исчерпывающие, сотнями свидетельств подкрепляют этот вывод. Наибольшее развитие такое рыболовство получило в северных землях русского государства, чему благоприятствовали природные условия: разветвленная озерно-речная сеть и изобилие леса.

Наметились и территориальные различия. В новгородских областях преобладали сооружения типа колов (заколов). На северо-востоке, особенно в Белозерском крае, первенствующее положение занимали езы. Расхождение здесь не в терминах, а в конструкции тех и других. Например, в писцовых книгах Обонежской пятины указаны как колы, так и езы. Первые были проще по устройству, меньшего масштаба. Езы же для своего времени являлись сооружениями внушительными и сложными. Постройка их обходилась недешево, к тому же требовала определенных навыков и мастерства.

Обращает на себя внимание еще одно обстоятельство. Преграды и запоры нуждались в ежегодном обновлении и ремонте. Весенний ледоход если не полностью уничтожал их, то наносил серьезные повреждения. Восстановительные работы отнимали много времени и рабочих рук. Факт сам по себе немаловажный, подрывающий теорию «подсобной» роли рыболовства в хозяйственной деятельности древнерусского населения.

Остался невыясненным вопрос об удельном весе запорных систем в рыбном промысле X–XIII вв. Отсутствие прямых указаний источников затрудняет его решение. Однако есть все основания полагать, что и в это время они широко применялись. Во-первых, глубокая древность перечисленных способов лова документально зафиксирована археологическими находками и этнографическими наблюдениями. Во-вторых, на некоторых из древнерусских памятников найдены кости рыб и скопления рыбьей чешуи, но не обнаружено никаких рыболовных орудий. Объясняется это, по-видимому, применением плетеных ловушек и иных деревянных снарядов.

Произошли ли со временем какие-нибудь изменения в конструкции названных сооружений? Так же как и другие орудия, они улучшались с целью повышения их продуктивности. Наибольший эффект давало, разумеется, комбинированное использование заколов и езов с сетяными снастями. Хотя твердых критериев в распоряжении исследователей нет, всё-таки можно подметить постепенное расширение зоны применения более совершенных, чем прочие рыболовные заборы, езов. Если в Новгородских писцовых книгах рубежа XVI в. езы не упомянуты вовсе, то уже во второй половине этого столетия они появляются в Обонежской пятине.

Помимо различных орудий лова древнерусские рыбаки пользовались разнообразным вспомогательным снаряжением. Для многих видов промысла были необходимы лодки. Детали судов, вёсла, уключины, скамейки и т. д. обнаружены в Новгороде уже в слоях Х в.[250] Лодка в хозяйстве рыбака – вещь столь же существенная, как и сами снасти. Поэтому широкое развитие рыболовства косвенным образом указывает и на массовое строительство челнов и лодок. Выше приводились примеры, когда рыбу ловили одновременно не только легкие челны, но и суда большой грузоподъемности. Ведь сама сеть весила больше 300 кг, а добыча достигала иногда нескольких центнеров.

Специальное снаряжение требовалось и для зимнего промысла (рис. 17). На древнерусских памятниках с конца Х в. встречаются массивные, втульчатые, долотовидные наконечники из железа – пешни (единичные экземпляры их найдены и на поселениях роменско-боршевского типа). По форме своей они ничем не отличаются от современных. Принцип их действия – тот же. Пешней, насаженной на деревянную рукоять, пробивали проруби во льду, куда опускали сети и другие снасти. Наконечники пешней найдены на всей территории Древней Руси, что свидетельствует о повсеместном распространении зимнего рыболовства. Форма большинства наконечников (желобчатое долото) очень устойчива и почти не изменяется во времени. Они становятся лишь более массивными, тяжелыми, т. е. пригодными для пробивания толстого льда. Лишь в Пскове найдена пешня несколько иного типа: широкая втулка переходит в четырехгранный наконечник со срезанной под углом в 45º рабочей частью. В новгородской коллекции есть также топор – ледоруб с узкой и необычайно длинной лопастью.

Существует еще одна категория находок, непосредственно связанная с зимним промыслом рыбы. Во многих пунктах обнаружены овальные прорезные пластины с 3–4 шипами и двумя петлями для повязок. В археологической литературе за ними прочно утвердилось название древолазных шипов из арсенала древнерусских бортников[251]. Однако точно такие же по форме приспособления и сейчас используются рыбаками во время подледного лова рыбы. Неудачен также термин «ледоходный шип». Ходить по льду можно и без специальной обуви, а вот работать на льду, вытягивать из проруби многопудовую сеть, когда ноги скользят и не находят точки опоры, нельзя. Таким образом, «шипы» указанного типа принадлежат рыбацкому снаряжению зимних ловцов рыбы. Они очень удобны, легко снимаются и надеваются на любую обувь.

Помимо пешней и «шипов» во время подледной ловли употреблялись и другие вспомогательные орудия: жерди-рели, с помощью которых сеть протаскивалась из проруби в прорубь; костыль – сошило для пропихивания жердей; черпак для удаления наледи из полыньи и др… До сих пор они в раскопках не найдены, но сомневаться в их существовании в то время, по-видимому, нет основания.

Рыбные промыслы оборудовались также специальными сооружениями для просушки сетей, избушками, где рыбаки жили в течение длительного времени, пристанями, садками для пойманной рыбы.

Как археологический материал, так и многочисленные сведения письменных источников рисуют достаточно красочную картину развития рыболовства в Древней Руси в Х – начале XVI в. Богатый набор снастей и снарядов из года в год и из века в век пополнялся новыми, более совершенными орудиями. Ведущее место в промысле заняли наиболее прогрессивные способы лова с помощью больших сетей (неводов) и деревянных заборов – езов.

Выше, в разных разделах по тем или иным поводам приходилось касаться всякого рода повинностей и поборов, связанных с рыболовством и налагавшихся на сельское и городское население феодальным государством и землевладельцами-вотчинниками. Теперь необходимо более конкретно разобрать их формы, размеры и эволюцию.

Источники домонгольского времени содержат очень мало интересующих нас сведений. Согласно древнейшим спискам «Покона вирного», население должно было поставлять княжескому вирнику во время постов рыбу (заменявшуюся денежным взносом)[457]. Такое же обеспечение полагалось и городнику[458].

Из уже неоднократно цитировавшейся Уставной грамоты Смоленской епископии известно, что рыба составляла часть урока, взимавшегося с Торопца и Лучина[459]. Договоры Новгорода с князьями постоянно упоминают княжеского осетренника, посылавшегося на третье лето в Ладогу, где он, по-видимому, получал отчисления с уловов осетров[460].

Даже эти немногочисленные примеры доказывают наличие рыбы среди сбиравшихся натурой государственных повинностей. Особое внимание князья обращали на ловлю осетровых рыб и регулярно облагали их соответствующими поборами. Кроме того, в обязанности поселения некоторых волостей входили поставки орудий рыболовства (невод, курица и бредник – Смоленской грамоты) для княжеских ловищ. Можно предположить, что уже тогда существовали и отработочные повинности по обслуживанию этих ловищ, и доставка рыбы.

Оброк рыбой поступал, конечно, и феодалам-вотчинникам. Недаром в данных грамотах XII в. князей Мстислава Владимировича и Всеволода Мстиславовича Юрьеву монастырю, Изяслава Мстиславовича Пантелеймонову монастырю, а также в грамоте Варлаама Спасо-Хутынскому монастырю рядом с земельными пожалованиями даруются ловища, тони и колы в реках[461]. По всей вероятности, крестьяне монастырских сёл привлекались к участию в рыбной ловле, обязаны были поддерживать в порядке рыболовные сооружения и отдавать в пользу землевладельцев какую-то часть своих уловов. Однако установить конкретные формы и размеры повинностей не позволяет состояние источников.

Думается, всё же поступления рыбы в виде феодальной ренты были невелики. Основную ее массу землевладельцы получали со своих собственных ловищ, обслуживавшихся челядью.

Таким образом, уже в домонгольской Руси мы встречаем рыбу и в составе натурального обеспечения (корма) правительственных агентов, и среди государственных податей, и, наверное, в оброке натурой, взимавшемся феодалами-вотчинниками с подвластных им крестьян. Существовали также отработочные повинности, связанные с владельческим рыболовством.

Вопрос о соотношении количества продуктов (в том числе и рыбы), производившихся в собственно вотчинном хозяйстве и доставлявшихся феодалам через эксплуатацию путем оброчной системы крестьянских хозяйств, остается открытым. Ряд косвенных фактов заставляет отдать предпочтение первым и полагать, что продуктовая рента находилась еще в зародышевом состоянии[462].

Начиная со второй половины XIII в. сведения о феодальных повинностях, ложившихся тяжким бременем на плечи населения русских земель, постепенно приобретают массовый характер. Исследователи насчитывают около двухсот наименований только специфически крестьянских повинностей и поборов[463]. Многие из них касались рыболовства.

Одним из специальных поборов в пользу великих или удельных князей было «рыбное»[464]. Так, в жалованной грамоте можайского князя Ивана Андреевича Ферапонтову монастырю на деревню Крохину (1434–1435 гг.) говорится: «ино тем всем его людем на надобе моя дань на десять лет, ни которая пошлина ни рыбное»[465]. Другие акты позволяют установить порядок сбора «рыбного». «Мои рыбники с ыгумновых неводов и съ его людеи неводов, колко игумновыхъ неводов ни буда, за рыбное емлютъ с невода по двадцети белъ, как и су горожан емлют», – сообщается в грамоте белозерского князя Михаила Андреевича, данной Кирилло-Белозерскому монастырю (1476–1482 гг.)[466]. Здесь денежный взнос заменил, по-видимому, прежние отчисления натурой.

«Рыбному» Белозерского и Вологодского уездов идентичен, надо полагать, рыбный оброк, взимавшийся представителями великокняжеской администрации с различных снастей и ловель в других древнерусских землях. «А збирати старостам и целовальником тот рыбный оброк с рыбных ловцов с их рыбных ловель с неводов, и с кереводов, и с сетей, о со всяких ловель, хто какими ловлеми учнет с озере Селигере рыбу ловити, а не по пашне, а не по двором, и не по сохам, и не по тяглу, и не по животом», – объявляется в выписи из книг рыбной ловли (1557 г.) в озере Селигер.

Размеры этого оброка определялись применительно к местным условиям (пятая, шестая, десятая рыба; «пятнадцать сущик да по пяти пластей» с чаща или «с невода по десяти рыб в стрелу» и т. д.). Важно другое: рыбным оброком облагались все ловцы (если им не давались льготы), независимо от их правового положения[467]. «А кто имеет рыбу ловити на моем озере на Переславском и на Вексе неводом, или сетью, или бредником, или иною рыбною ловлею, – говорится в Уставной грамоте (1506 г.) великого князя Василия Ивановича переславским рыболовам, – мой ли кто великого князя, или митрополичь, или боярской, или монастырской, и те все потянут в мою поварню великого князя с моими рыболовами во всякие проторы»[468].

Таким образом, рыбный оброк («рыбное») взимался с людей, ловивших рыбу в угодьях, не огражденных от податей иммунитетными правами. Сумма его иногда сразу определялась центральной властью, а рыболовы лишь раскладывали ее между собой соответственно снастям. В других случаях оброк взыскивался представителями княжеской администрации на месте в установленных размерах с каждого вида рыболовных снарядов или же в пользу князя отчислялась заранее оговоренная часть улова.

Всё это свидетельствует о широком распространении рыболовства на Руси, благодаря чему рыбный оброк оказался в числе важных государственных податей, а невод и другие снасти стали наряду с сохой, плугом, кожевническим чаном, кузницей и т. п. единицами обложения.

Рыбный оброк фиксировался в специальных книгах (например, по вышеупомянутым озерам Селигер и Плещеево). Причем в них скрупулезно перечислялось: сколько, каких рыб, в каком виде и когда требовалось доставлять княжеским сборщикам. Однако в имеющихся документах XV–XVI вв. четко улавливается стремление заменить натуральные поборы денежным взносом: «А не велит государь на которой год взятии рыбою, а велит взять за рыбу деньгами…, им давати за зимний лов за всю рыбу дватцать полтретья рубля»[469]. О важном значении для пополнения казны этих поступлений позволяют судить крупные суммы денег, сбиравшиеся с некоторых водоемов (например, с того же Селигера в середине XVI в. за вешний, осенний и зимний ловы вместе взималось 101 рубль, 7 гривен, 10 денег[470], а с Галичского озера только за летнюю ловлю получали 301/2 рублей[471]).

Пути трансформации рыбного оброка можно исследовать, сравнивая материалы Новгородских писцовых книг конца XV в. (около 1495 г.) с данными выписи 1557 г. по озеру Селигер. В первом случае оброк носил еще явно издольный характер: «Да на князя же ловили зиме по первому льду семью неводы в Селигере озере двадцать и три тони… Да с тех же семи неводов давали князю с невода по десяти рыб в стрелу. А сколько будет чащов зиме, и они ловили на князя в Селигере озере по первому льду две тони… Да с чаща шло князю по пяти рыб в стрелу»[472]. Спустя немногим более 50 лет картина уже иная: оброк стал нормированным (за тот же зимний лов «с озера ж с Селигеря давати им царю и великому князю… сто щук четырепядных, да двесте щук трехпядных, да триста щук двупядных и меньши; сто судоков трехпядных, да двети судоков полутретьи пяди, да триста судоков полуторы пяти и меньши; да двадцать лещей полутретьи пяди, да тридцать лещей двупядных, да пятьсот лещиков полторы пяди и меньши; да десять четвертей мелкые всякые рыбы»[473]) с возможной заменой рыбы деньгами. Показатель роста товарно-денежных отношений – налицо.

Помимо единого рыбного оброка существовали в разное время и другие повинности, в частности, отработочные. Среди них особо тяжелой было «езовое дело»[474] (см. главу III), иначе фигурирующее в источниках под термином «ез бити»[475]. Освобождение от него рассматривалось как большая льгота: «и тем людем пришлым на десять лет не надобе никоторая моя дань, ни нищая белка, ни подвода, ни ям, ни томга, ни мыт, ни костки, ни восмъничье, ни весщее, ни езовое, ни побережное», – говорится в Жалованной грамоте (1423 г.) великого князя Василия Дмитриевича Нижегородскому Спасо-Благовещенскому монастырю[476].

Но и эти весьма трудоемкие отработочные повинности в XVI в. нередко переводились на деньги: «впред тех волостей и слободок и оброчных деревень хрестьяном того езу не бити и езового двора не делати. А давати им за езовое и за дворовое дело Колищевские слободы хрестьяном с сохи по гривне»[477].

Очень часто крестьянам вменялось в обязанность участвовать в княжеских зимних ловах на самой тяжелой работе: бить проруби во льду. Повинность эта так и называлась – «поледное» или «подледное». О ней говорится, например, в грамоте великого князя Ивана Васильевича III вотчиннику Глядящему (1487 г.): «також ни езов моих, великого князя ни поледнего не бьют»[478]. Крестьяне обязаны были также давать княжеским слугам, приехавшим на ловлю, снасти. Иногда князь отказывался от этого права в пользу монастырей или других феодалов. «Коли мой подлещик поедет на меня, на великого князя, рыбы ловити, – сказано в грамоте Ивана III Спасо-Евфимиеву монастырю (1462–1464 гг.), – и он в монастырских озерах и в заводях на меня рыбы не ловит, и невода у них и их людей монастырских на ловлю не емлет»[479].

К числу мелких поборов относилось «езовое», бравшееся за проход судов сквозь княжеские езы (а не за ловлю в езах, как думают составители АСЭИ), что становится ясным из текста Жалованной грамоты тверского князя Михаила Борисовича Кирилло-Белозерскому монастырю (1471–1475 гг.): «И вы, мои мытники, …не имали бы есте съ игуменова кутчины, и съ его лодеи, и съ его наимитовъ ни мыта, ни тамги, … ни езового, ни иных никоторых пошлин»[480]. Рыболовство же в езах облагалось другим издольным побором, получившим название: «ночь княжа в езу»[481]. Например, белозерский князь Михаил Андреевич освободил от него (1435–1447 гг.) участки в езах на Шексне Ферапонтова монастыря: «и ловцы его ловят на Белеозере, и на Прутьище на Осиновом, и в Шоксне, и что у них в езех участких, ино им не надобе рыбное, ни ночь княжа»[482].

Таким образом, среди государственных повинностей и пошлин, связанных с рыболовством, в конце XIV–XV в. наблюдался определенный разнобой: существовали повинности отработочные («бить езы», поледное, ходить на невод, волочить затоны, озеро; ставить езовые и рыболовные дворы и т. д.) и издольные (рыбное, рыбный оброк из части улова, ночь в езу, ловить неводом ночь на князя и т. д.), а также собирались пошлины на провоз рыбы в судах и на возах, за торговлю ею на базарах и ярмарках. Характерным было сочетание издольных поборов с барщиной. Но к XVI в., а особенно к его середине рыбный оброк постепенно унифицируется, становится нормированным, вытесняет прочие виды повинностей и, наконец, обнаруживает явную тенденцию к переходу в денежную ренту. Не приходится сомневаться, что за этими превращениями скрывались серьезные сдвиги в социально-экономическом развитии Руси в целом и в характере рыбного промысла в частности, товарная сторона которого приобретала всё большее значение.

В разделе, касающемся истории и организации рыбных промыслов в частновладельческих хозяйствах, нам приходилось отмечать настойчивое стремление духовных и светских феодалов на протяжении XII – начала XVI вв. к расширению за счет захвата и освоения новых рыбных угодий этой отрасли своей экономики. С другой стороны, рыболовство успешно развивалось и в крестьянских хозяйствах, заняв там в некоторых областях Руси особо видное место.

Рыба в составе феодальной ренты, получаемой землевладельцами, постоянно упоминается в источниках. Таким образом, повинности в пользу собственника, связанные с рыболовством, были двоякого рода. Во-первых, подвластное население непосредственно привлекалось к участию во владельческих промыслах. Во-вторых, часть продукции собственно крестьянского рыболовства изымалась в числе поборов за пользование рыбными угодьями. Есть все основания относить происхождение и тех и других еще к домонгольскому времени, к эпохе становления и формирования феодальных вотчин. Однако их взаимосвязь и структура в столь ранний период ввиду малочисленности наших источников прослеживаются слабо. Можно полагать, что основную массу рыбной продукции вотчинник получал тогда со своих ловищ, обслуживавшихся челядью. Исследователи справедливо указывают, что в это время «владельческое хозяйство имело более важное значение, охватывало не только подсобные отрасли хозяйства, но и хлебопашество»[483]. Со временем последнее потеряло свое значение (барская запашка вновь увеличивается лишь с XVI в.[484]), но промыслы, наоборот, всемерно поддерживались и расширялись.

Несомненно, претерпели серьезную трансформацию и всякого рода феодальные повинности. К изучению этого процесса на примере рыболовства нам следует сейчас приступить. Сравнив полученные результаты с аналогичными материалами по великокняжеским и государственным землям, возможно, удастся нащупать и некоторые общие закономерности.

Внимание исследователей не раз привлекала Уставная грамота митрополита Киприана владимирскому Царевоконстантиновскому монастырю (1391 г.)[485]. В этом документе дан перечень феодальных повинностей, которые сироты – монастырские крестьяне – должны были нести в пользу игумена и братии. Многие из них непосредственно касаются рыболовства. Прежде всего крестьяне были обязаны: «ез бити и вешней и зимней, сады (садки? – А. К.) оплетать, на невод ходити, пруды прудить, …истоки… забиваты». Кроме того, им полагалось изо льна игумена прясть сежи и дели неводные наряжать. Все эти повинности – отработочные. Иными словами, зависимые крестьяне постоянно привлекались к непосредственному участию в монастырских ловлях («ходити на невод»), оборудовали ловища соответствующими сооружениями («ез бити зимней и вешней», «пруды прудить», «истоки забивать»), а также снабжали монастырь рыболовными орудиями («сежами» и «делями»). Таким образом, основную массу рыбы Царевоконстантиновский монастырь в конце XVI в. получал со своих собственных промыслов, где использовался труд зависимых крестьян. Можно лишь предположить, что какая-то часть рыбы попадала к игумену в качестве обязательного приношения к праздникам: «А на велик день и на Петров день приходят к игумену, что у кого в руках».

Думается, очерченный круг крестьянских повинностей, повинностей трудом во владельческом промысловом хозяйстве, был характерным для XIV – начала XV в.

Но есть в нашем распоряжении и другие факты, свидетельствующие о наличии издольного оброка. Большой интерес представляет берестяная грамота № 99 (XIV в.)[486]: «Паапоклоно о… рика к Онцифору. Прикажзиваеши про риби, а мни смедри не платя без руоба. А ни посла еси цоловека да грамотоу. А сто оу тебе недоборе стари, пришли зеребе». Л. В. Черепнин истолковывает содержание письма как ответ некоего управляющего черносошными рыболовными угодьями на требование посадника Онцифора собрать со смердов государственный рыбный оброк[487]. Более вероятным, на наш взгляд, являлось совместное (по жребьям) владение смердами и Онцифором какими-то рыболовными угодьями. В Новгородских писцовых книгах нетрудно найти множество сходных случаев. «А в озере Вельевском им (4 боярщинам. – А. К.) четь, а с тое четверти дают им рыболови с невода пятую рыбу»[488]. Так и Онцифор приобрел права (возможно, перекупил или докупил) на часть (жребьи) рыболовных угодий. Ловившие там рыбу крестьяне должны были теперь делиться с ним уловом. Однако они отказываются это делать без грамоты, подтверждающей новый раздел (розруб) угодий (повинностей. – А. К.), а также платить старые недоборы, пока посадник не пришлет свои «жребьи», т. е. письменное свидетельство о принадлежавших ему долях.

Еще более яркое представление об оброчной (издольной) системе рыбного оброка дает грамота № 169 (XIV в.)[489], сохранившаяся полностью: «Василеве, Софонтеева. Онтане. послале. Овдокиму. два. клеща. да. щука. с Василевы. рыбы. клеща. послале. клеще Стопане. цетворты». А. В. Арциховский переводит ее так: «Во двор Василия Софонтеева. Антон послал Евдокиму двое клещей. Да щука из Васильевой Рыбы послал клещи. Степан послал четвертые клещи». Л. В. Черепнин понимает текст иначе, полагая, что неизвестный автор письма сообщает Василию Софонтееву о посылке Евдокиму Антоном двух клещей и щуки; из деревни Васильевой – рыбы и клещей, и от Степана – клещей[490].

По-видимому, слово «клещи», в котором вышеназванные исследователи видели железный инструмент или хомутные, деревянные клещи, ввело их в заблуждение. Если же читать его как хорошо всем знакомое «лещи» (рыбы), смысл грамоты прояснится. Наше определение спорного слова подкрепляется данными лингвистики (сравни польское Kleczcz – лещ, русское – Клещино (лещевое) озеро и другие названия)[491]. Некоторые затруднения вызывает теперь лишь начало грамоты. Но если следовать в толковании этого места как «(слова) Василия Софонтеева», за В. И. Борковским, то и они отпадут[492].

В новом переводе грамота выглядит так: «(слова) Василия Софонтеева (из Офонтеева? – А. К.) Антон послал Евдокиму двух лещей и щуку. Из Васильевой рыбы послал леща. Четвертый лещ от Степана». Перед нами короткая записка, фиксирующая раздел пойманной рыбы между ловцами и феодалом-вотчинником.

Василий, Антон и Степан – крестьяне-рыбаки, обязанные частью улова (пятой, десятой рыбой?) делиться с владельцем (совладельцем) угодий. Причитающийся Евдокиму рыбный оброк доставил к нему в городскую усадьбу Василий. С его слов один из приказчиков (почему о рыбе Василия и сказано в третьем лице), ведавший хозяйством феодала, составил грамоту, оформившую документально даже столь незначительные (пять рыб!) расчеты.

Таким образом, берестяное письмо № 169 из Новгорода не только является одним из самых ранних примеров существования издольного оброка в рыболовстве, но и подтверждает наличие повозной повинности, согласно которой крестьяне сами должны были везти натуральные продукты (в том числе и рыбу) из своего хозяйства вотчинникам.

В связи с ростом феодального землевладения, выразившимся в частности в разбросанности и лоскутности вотчин, возникали трудности с освоением дальних промыслов. Их владельцы посылали туда ватаги рыболовов[493].

Помимо холопов, участвовать в таких походах приходилось, по-видимому, и зависимым крестьянам. На это указывает берестяная грамота № 310 (начало XV в.)[494]: «Цълобитие осподину посаднику новгороцкому от твъегъ клюцника от Вавулы и от твоихъ хрестияно, которые хрестияни съ лова пришли за тебя».

Входила рыба и в состав «подъездного» – корма, получаемого феодалом во время личных посещений вотчины. «А коли архимандрит приеде на подъездъ, – говорится в рядной крестьян робичичан (около 1460 г.) с Юрьевским монастырем, – стояти ему на стану две ночи, а пива положити христьяномъ доволно, а хлеба и вологи, рыбное и мясное доволно»[495].

В конце XIV–XV в.в. часть своих ловищ, эксплуатация которых непосредственно вотчинниками почему-либо осложнялась, они сдавали в аренду своим же крестьянам или иным лицам[496]. Промыслы жаловались также крупными феодалами на оброк своим вассалам. Причем уже в середине XV в. этот оброк был нормированным. Так, Блинов – Монастырев с данного ему митрополитом Феодосием еза на устье реки Ковжи должен был давать «на всякий год оброком на его дворец к погребу до десяти осетров вялых шохонских, а привозити ми к нему на Москву на збор»[497].

В целом картина бытовавших во второй половине XIII – первой половине XV в. феодальных повинностей, связанных с рыболовством в вотчинах, получается довольно пестрая. Владельческие промыслы всё же в основном осуществлялись с помощью слуг-холопов («свои люди» – новгородских грамот) и труда (отработки) зависимых крестьян. С середины XIV в. постепенно приобретает немалое значение оброчная система эксплуатации ловищ. Издольный оброк превалирует, но с конца XIV (вероятно), а в XV в. – безусловно, распространяется и нормированный оброк.

Значительно больше данных по интересующему нас вопросу сохранилось от конца XV – начала XVI в. Исключительно важный материал содержат Новгородские писцовые книги, актовые памятники и другие источники.

Исследователи Л. В. Данилова, В. Н. Бернадский, Г. Е. Кочин и др. на огромном количестве примеров доказали, что ведущей формой эксплуатации феодалами всех рангов зависимого крестьянства в Новгородской земле, да и по всей Руси в указанное время была рента продуктами, т. е. полностью преобладала оброчная система. Основу владельческого дохода составлял хлеб, часто взимавшийся уже не из доли урожая, а в соответствии с заранее определенной нормой. Нормированный оброк способствовал в некоторой степени повышению продуктивности крестьянского хозяйства.

Рыба входила в состав (по данным Новгородских писцовых книг) так называемого мелкого и затем ключнического доходов. Поборы эти не были издольными, а строго фиксировались. В них включалась как высокоценная (например, лососи), так и низкосортная рыба. Например, с Юшковской волости шло «рыбы 2 лососи, 10 лык курвы, 10 лык ершов»[498]. В другом случае взималась «бочка сигов, 1000 курвы»[499] или «10 лык курвы, 10 лык ершов»[500]. Иногда владельцы предпочитали получать только первосортную рыбу. Вот перечень мелкого дохода с волости Федоринской: «пол-яловицы, да 7 лопаток говяжьих, баран, 18 полоть мяса, 20 и полосма борана, 52 куров, 9 лопаток бараньих, 9 сыров, 22 блюда и ведро масла коровья, 3 лососи, 48 хлебов, 60 бочек без четверти бочки пива» и т. д.[501]

Характерным является стремление многих вотчинников заменить рыбный оброк натурой денежным: «И всего дохода шло монастырю и с игуменом и с казначеем и с столпником и с чашником и с дьяком и с повозщиком и за рыбную ловлю денгами 7 рублев Ноугородцкая и 7 гривен с четвертною»[502] или «оброка положено на ту волостку денгами и за рыбную ловлю пол – 6 рубля ноугородцкая, опричь великого князя дани»[503].

При эксплуатации своих собственных угодий вотчинники по-прежнему нередко использовали труд зависимых крестьян. Здесь практиковалась издольная рента: «А те все озера ловят князи своими христьяны; а что уловят рыбы, и они делят с христианы по половинам»[504].

Нередки случаи, когда феодалы предпочитали сдавать свои ловища внаймы или на оброк. Причем доход они взыскивали всеми тремя способами: долями улова, заранее оговоренным количеством рыбы или деньгами. Так было повсеместно. «А угодий у той волостки: в озере Источке учясток, а дает его ловить ез (Филя Дмитриев) из третей рыбы»[505]. Другой пример: «А угодий у тех боярщын: в озере Полонце третей участок, а дает его ловити из пятые рыбы, а в Селигере озере участок, а дает его ловити из пятые же рыбы»[506]. То же самое было и в псковских землях. В 1447 г. городские власти наделили церковь Фёдора Тирона рыбными ловлями в Рудницкой губе. Попы передавали их на оброк рудницким ловцам Ларке с товарищами или кому-нибудь еще с условием, что те «с неводу дают, что уловят восмую рыбу, а с мережи и с уд и переметов пятую рыбу»[507]. В XVI в. и здесь появляется нормированный оброк. Б. Б. Кафенгауз привел несколько примеров, когда ловцы из посадов, стоявших на землях церквей и помещиков, обязаны были в год поставлять земледельцам «за позем» – «двести рипух», «полбочки» или «бочку ряпухи» и т. д.[508]

Аналогичная картина характерна и для Северо-Восточной Руси. Так, жалованная оброчная грамота (1511 г.) митрополита Симона архимандриту Царевоконстантиновского монастыря Матфею и порецким крестьянам на рыбные ловли в реках Оке и Клязьме устанавливала: давать им на митрополичий погреб «оброком с году на год на Юрьев день на осенней тринадцать бочек добрые рыбы, семь бочек щучины да шесть бочек солы»[509]. Им не вменялось в обязанность доставлять собранную рыбу в Порецкое и митрополичьему посельскому.

Иногда оброк брался или натурой или деньгами: «А угодий: озеро Соминец все Старку с братьею; а в Селигере им озере девять тоней, а ловят тремя неводы, а с трех неводов им идет по дватцати рыб, а не люба рыба, ино за рыбу по две денги Ноугородцкой»[510].

Однако примеров чисто денежных поборов за ловлю во владельческих угодьях гораздо больше. «А за рыбную ловлю и с веж положено на ту волость оброку полтора рубля ноугородская»[511]. Встречаются в книгах и такие пометки: «И то озерцо христьяном ловити себе волостью, и за рыбную ловлю давати им оброку 2 гривны Новгородцкие»[512], или: «и в тех вежах ловити христианам рыбу по старине. А оброку им давати рубль Новгородцкий и полшести гривны з денгою»[513].

В источниках нет точных критериев, чем отличался денежный оброк за эксплуатацию рыбных ловищ от найма (аренды) таких же угодий. Например, крестьянам Пискупицкого погоста принадлежали 2 вежи и они «в одной веже ловят рыбу на монастырь (Юрьевский), а з другие вежи дают найму монастырю 5 гривен»[514]. Несколько яснее следующая запись: «Да в тех же деревнях монастырские 4 вежи, а найму емлют с них 8 гривен Новгородцкую»[515]. По-видимому, размеры найма устанавливались на более кроткий срок и деньги брались вперед.

Существовал еще натуральный побор, известный под названием «сторожевая рыба»: «а дают… да сторожевые рыбы по 10 рыб на ночь»[516]. Возможно, он взимался вотчинником с арендаторов как бы за охрану угодий от посягательств посторонних лиц.

В итоге изучения феодальных рыболовных повинностей на рубеже XV–XVI вв. и в более позднее время приходится констатировать их значительную пестроту. В одних и тех же владельческих хозяйствах денежная рента за рыбные ловли соседствовала с натуральным оброком не только нормированным, но и издольным. Широко применялся труд зависимых крестьян в порядке подготовки и обслуживания промыслов феодала. «Да с тех же веж рыболове рыбу ловят на владыку 4 дни»[517]. Сохранил некоторое значение в хозяйстве земельных собственников и лов рыбы специалистами-холопами. Таких рыболовов мы находим в перечне отпускаемых на волю или передаваемых по наследству людей, в некоторых из духовных грамот[518]. Может быть, холопом, а может быть, и зависимым крестьянином, полностью порвавшим с земледелием, был и Ивашко Харитонов из деревни Яловцово. Пашни у него не было, и в Писцовой книге замечено кратко: «А нового дохода с него нет: ловит на Сома (помещика) рыбу»[519].

Однако общие тенденции развития форм феодальных повинностей улавливаются вполне отчетливо. Лучшим показателем этого процесса служат данные, зафиксированные в Новгородских писцовых книгах, предоставляющих исследователю массовый и однородный материал. Во-первых, денежная рента начинает вытеснять натуральные поборы рыбой (в составе мелкого дохода) из оброка, сбиравшегося с крестьянских хозяйств. Во-вторых, там, где оброк натурой сохранился, нормированный порядок взыскивания преобладает над издольным. В-третьих, свои собственные угодья и ловища вотчинники стали предпочитать сдавать на оброк (чаще денежный) или внаймы. Л. В. Данилова убедительно показала, что владельческий промысел (непосредственный лов рыбы на потребу двора феодала) был типичен прежде всего для вотчин, расположенных поблизости от Новгорода, рядом с городскими усадьбами бояр и прочих землевадельцев[520]. Очень важным является наблюдение того же исследователя над фактом первоочередного внедрения денежной ренты в тех владениях, где помимо земледелия процветала промысловая деятельность населения (в частности, рыболовство)[521]. Это могло происходить только при условии реализации крестьянами и рыбаками-профессионалами части своей продукции на рынке. Таким образом, развитие рыбного промысла, превращение его в товарное производство было связано с расширением рынков сбыта и постепенным ростом удельного веса товарно-денежных отношений на Руси в XV–XVI вв. в целом. Эволюция форм феодальных повинностей, относящихся к рыболовству, сходная в своих основных этапах, как на великокняжеских землях, так и в частновладельческих хозяйствах, хорошо подтверждает этот вывод.

Осталось коротко остановиться еще на одном виде феодальных повинностей, в котором рыба занимала определенное место. Речь идет о «корме» – натуральных и денежных поборах, поступавших в пользу административно-судебного аппарата. Эта система обложения всего населения Древней Руси имела давнюю традицию и генетически восходила еще к знаменитому полюдью, о чём свидетельствует известная грамота Мстислава Владимировича Юрьеву монастырю на село Буйцы (около 1130 г.), называющая в числе прочих пожалований и «осеньнее полюдие даровьное»[522]. Первоначально ею пользовались феодалы и представители государственных органов власти при объезде владений на предмет сбора податей и осуществления судебных функций. Со временем «дар» и «корма» становятся формой регулярного оброка[523].

Выше говорилось, что еще в XI в. рыба (или заменявший ее денежный взнос) входили в состав натурального обеспечения вирника и городника. Новые примеры аналогичных поборов рыбой, но уже в XIII–XIV вв. дают новгородские берестяные грамоты. Среди них особый интерес вызывает письмо № 147 (XIII в.), истолкованное А. В. Архциховским как переписка по поводу покупки сигов[524].Текст грамоты сохранился полностью: «Поклоно от подвоискаго ко Филиппу Нь пожали, с ос подине, прасигы, еще сигово нету, по цта тобь буде гъже. А язо тобе кланяюся». Нельзя не согласиться с Л. В. Черепниным, что дело здесь идет не о закупках, а о получении сигов в качестве натуральной повинности[525]. Однако фраза «по цта тобь буде гъже» не только не означает обещания хорошего угощения в будущем, но и вряд ли указывает на «не годных» для высокого адресата сигов. Есть все основания читать в ней слово «поцта» вслед за Л. П. Жуковской слитно[526]. «Поцта» – это то же, что «поцте» – почестье, одна из повинностей, ежегодно получаемая правительственными агентами. Идентичность «поцте» и почестья Л. В. Черепнин убедительно доказал на примере других грамот, где этот термин встречен в контексте с «даром»[527]. Смысл нашей грамоты теперь раскрывается легко. Сиги наряду с другими продуктами входили в состав «почестья», полагавшегося Филиппу (по-видимому, представителю высшей судебной администрации Новгорода). Его подручный – подвойский, в обязанностях которого было вызывать в суд истцов и ответчиков, оказывается, должен был следить за своевременной отправкой причитавшихся вышестоящему начальнику кормов. По каким-то причинам ему не удалось достать сигов, и он уведомляет об этом Филиппа, заодно обещая, что, несмотря на отсутствие высокосортной рыбы, последний получит доброе (хорошее) почестье.

Берестяная грамота № 131 (XIV в.) представляет не меньший интерес[528]. Перед нами переписка сборщиков дани в Обонежье – докладная записка одного из агентов, действовавших на месте, своему начальнику в Новгород. Содержание ее вполне логично объяснено Л. В. Черепниным[529]. Наше внимание привлекает фраза: «А нине есеме к тобе рибоко (рыб. – А. К.) послаля». Таким образом, сборщики дани также получали рыбу с населения.

Любопытной особенностью обоих рассмотренных нами писем является тот факт, что и там и там главные получатели натуральных повинностей рыбой благополучно оставались в Новгороде. Это не мешало им претендовать на своевременное обеспечение «почестьем» «кормом» и т. п. Налицо неоспоримое свидетельство превращения подобных поборов в регулярный оброк.

Аналогичные повинности зафиксированы и в более поздних документах. Так, по откупной Обонежской грамоте (1434 г.), в пользу судий шла половина осетра: «А хто изымает осетр, ино судиям половина»[530]. Рыба полагалась в качестве корма и великокняжеским наместникам. Взималась она различными способами. В одних случаях применялась отработочная система. «На те озера на поледную ловлю в осенинах посылает намесник Ямской свои поледчики, а ловят на намесника 5 день»[531]. Сходными привилегиями пользовались лица великокняжеской администрации и в Северо-Восточной Руси. Уставная грамота Василия III (1506 г.) обязывает переяславских рыболовов ловить на наместника и волостеля в течение «трех ночей»[532].

Получали наместники и долевой оброк: «а из хлеба и из рыбы десятина»[533]. Известны случаи замены натуральных поборов в пользу наместника денежными взносами: «за 3000 сущу 3 гривны»[534].

Словом, и эта категория феодальных повинностей эволюционировала, подобно всем прочим, в сторону превращения в денежную ренту.

Изученные нами материалы позволяют на конкретных примерах проследить длительный путь развития и трансформации всякого рода податей и повинностей, которыми облагалось население древнерусских земель, занимавшееся рыболовством[535]. Этот процесс отражает определенные и закономерные этапы в социально-экономической истории Руси, в частности глубокие изменения в характере рыбного промысла.

Для домонгольского времени поборы рыбой не были типичным явлением и осуществлялись лишь в местностях, славящихся рыбными запасами. Причем представителей государственного аппарата интересовала в первую очередь высокосортная рыба (осетровые и лососевые). Владельческое хозяйство, включавшее и промысловые угодья, велось и поддерживалось в основном силами челяди. Можно лишь предположить, что зависимые крестьяне спорадически привлекались к устройству феодальных ловищ. Натуральная форма ренты рыбой (там, где она вообще существовала) господствовала абсолютно. И замена рыбы в составе корма городнику деньгами говорит не о каком-то прогрессивном переходе к денежной ренте, а о том, что во многих местах рыболовство находилось в зачаточном состоянии и населению просто неоткуда было взять рыбу. Следует также подчеркнуть, что рыба тогда оказывалась в составе таких архаических по своему происхождению повинностей, как дар (полюдие даровное), почестье, подъездное, связанных с непосредственным пребыванием в той или иной местности землевладельца или административного лица с целью выполнения судебных и других функций. Сущность этих повинностей – удовлетворение узко личных потребностей феодала и его двора в рыбе – не вызывает сомнений. Тем не менее само их возникновение уже свидетельствует об известной экономической значимости рыбного промысла.

В XIV–XVI вв. количество видов «рыболовных» повинностей увеличивается в несколько раз. Приблизительно до середины XV в. ведущее место во владельческих промыслах занимает барщина, впрочем, сохранившаяся и в более позднее время. Феодалы всемерно развивают промысловое хозяйство (за счет земледелия – собственной запашки), где широко используют труд зависимых крестьян. Тогда же рыба как издольный оброк начинает широко взиматься за пользование угодьями вотчинника. Думается, что уже на этом этапе некоторые землевладельцы со всем сонмом своей родни и дворни не могли целиком потребить получаемую массу рыбы и должны были реализовать ее на рынке. Денежный доход от столь продуктивной отрасли хозяйства толкал их к дальнейшей интенсификации промысла, к захвату новых угодий. Одним из способов увеличения собственных поступлений, а также поощрения крестьянского рыболовства было внедрение вместо издольщины строго нормированного оброка. Это вело к усиленному культивированию промысла в местах с благоприятными природными условиями. Некоторые хозяйства порывают с земледелием. В других рыболовство становится важнейшим источником дополнительных доходов. Возрастает значение рыночных связей. Так процесс общественного разделения труда включил в сферу своего действия и рыболовство.

Вотчины разрастались, разбрасывались. Неизбежно возникали трудности с доставкой рыбной продукции (натурального оброка). С другой стороны, рыба превращалась в ходовой товар, особенно в городах. При этих обстоятельствах феодалам было выгодно переводить оброк натурой на деньги, а часть угодий опять-таки сдавать в оброк или внаймы. Собственные промыслы, а также натуральные поставки они предпочитали сохранять лишь поблизости от своих главных резиденций.

Вот сжатая схема подмеченного процесса. Конечно, эта эволюция никогда не была абсолютной. Как мы видели, одновременно могли существовать самые разнообразные формы феодальной ренты, и даже ее архаические виды благополучно дожили до XVI в. Тем не менее генеральная линия ясна: от натуральных поборов (кормового обеспечения) на время пребывания феодала в вотчине – к регулярным податям, от отработочных повинностей и издольного оброка – к нормированной продуктовой, а затем и денежной ренте. Рост товарно-денежных отношений здесь несомненен. Рыболовное хозяйство – как феодальное, так и крестьянское, – приобщается к рынку. Документы указывают на рыбный промысел как один из главных источников прибавочного продукта в экономике крестьян. «На основе прогрессирующего отделения ремесла и промыслов от земледелия в сельских местностях расширялась сеть мелких местных рынков, – пишет Л. В. Данилова, – эта необходимая предпосылка рынка национального»[536]. Рыболовство превращалось в товарное хозяйство.

Роль торговли, прежде всего внутренней, в процессе разложения натурального хозяйства и феодального способа производства в целом хорошо известна. Но применительно к изучаемому периоду истории Древней Руси важно установить: в какой степени расширение рыночных связей (и каких связей!) служит показателем роста общественного разделения труда.

Одним из аспектов этой большой и сложной проблемы является возникновение и развитие торговли рыбой. Здесь перед исследователем встают несколько вопросов, ответ на которые может повлиять на общую оценку успехов товарного обращения и формирования предпосылок единого национального рынка.

Во-первых, необходимо выяснить, когда рыба превратилась в товар, т. е. стала вылавливаться специально на продажу. Во-вторых, следует узнать, кто принимал участие в торговле рыбой и вошла ли она, как составная часть данного раздела, в сферу деятельности купеческого капитала. В-третьих, наконец, не менее существенным представляется вопрос о социальной роли торговцев рыбой: были ли они посредниками между непосредственными производителями на внутреннем рынке или нет.

Археологические материалы могут лишь косвенно способствовать решению очерченного круга вопросов. Основную массу сведений, пригодных для всестороннего анализа, дают письменные источники.

Однако количество их ограничено и заложенная в них информация не равнозначна. Причем наиболее полные в интересующем нас плане записи сохранились в большинстве своем от XVI в., к тому же от второй его половины. Речь идет о расходо-приходных книгах монастырей, писцовых документах вроде таможенных книг, таможенных и некоторых жалованных грамотах. Всё это затрудняет исследование, заставляет прибегать к ретроспективным методам, но не лишает его смысла.

Появление рыбы на городском торге в качестве предмета купли-продажи зафиксировано летописью в первой трети XIII в[537]. Возможно, что и раньше она продавалась на базарах. Но здесь рыба упомянута в числе основных продовольственных товаров: хлеба (ржи, пшеницы, пшена) и мяса. Последнее обстоятельство исключает случайный характер записи. Внимание летописца привлекало вздорожание продуктов питания в связи с прибытием в Новгород переяславских полков. Однако для нас остается неясным: кто торговал рыбой? Ответить на этот вопрос помогают археологические раскопки. Именно во второй половине XII в. возникает поселение рыбаков в Перыне под Новгородом, рыболовство получает преимущественное развитие у жителей Пирова селища близ Ярополча-Залесского, да и среди населения самого Новгорода, Старой Рязани, Гродно и других городов появляются ловцы-профессионалы (см. раздел о городском рыболовстве настоящей главы). Таким образом, на рубеже XII–XIII вв. рыба становится товаром. Важно отметить, что происходит это не только и не столько благодаря торговле ею, сколько в результате развернувшегося в древнерусских городах и их ближайшей округе промыслового и полупромыслового рыболовства. Наверное, спорадически торговали рыбой и раньше. Но на торг она попадала лишь в качестве временных излишков «домашних» промыслов крестьян и горожан или выбрасывалась на рынок феодалом-вотчинником как избыток продуктов и запасов, произведенных в его хозяйстве. Более точно исследовать этот процесс не позволяет состояние источников. Не приходится сомневаться, что и в дальнейшем подобная форма торговли рыбой имела место.

Тем не менее главный итог очевиден: продажа рыбы на городских базарах вместе со свидетельствами возникновения специализированного рыбного промысла указывает на начало XIII в. как время дальнейшего роста общественного разделения труда. Теперь не только ремесло отделяется от земледелия, но и промысловая деятельность начинает кристаллизоваться в самостоятельную отрасль хозяйства. Конечно, не следует переоценивать достигнутые результаты. Налицо лишь самые начальные этапы длительного процесса. Развитие товарного рыболовства, а вместе с ним и расширение торговли рыбой регламентировались узким рынком сбыта, незначительным спросом и ограничивались городами. Рыбой торговали ее непосредственные производители – ловцы, еще не утратившие полностью связи с занятиями другого рода. Рыболовство даже в хозяйстве большинства горожан сохраняло еще свою вспомогательную роль, являясь дополнительным источником питания. Город, как об этом говорят летописи, прежде всего нуждался в хлебе. Прочими пищевыми продуктами его жители во многом обеспечивали себя сами. Но и с поправкой на высказанные замечания ценность первоначального вывода не теряет силы.

От второй половины XIII–XIV в. почти не сохранилось документов, непосредственно касающихся торговли рыбой. Однако археологические данные и показания письменных источников, как это было отмечено выше, рисуют картину бурного развития рыболовства как раз в указанное время. О причинах наблюдаемого явления сказано достаточно. Поэтому следует попытаться найти те же признаки оживления и в рыбной торговле.

Пристальный интерес в связи с поднятым вопросом вызывают несколько берестяных грамот XVI в., найденных в Новгороде. Этих писем шесть. Три (№№ 258, 260, 280)[538] найдены в слоях конца XIV в. на усадьбе «Е», принадлежавшей знатному боярину Сидору[539].

Грамота № 92 (XIV в.)[540], возможно, также имеет отношение к этому комплексу. Два последних документа (№№ 144 и № 186)[541], по-видимому, вполне самостоятельны.

Исследователи по-разному истолковали содержание этих писем. В четырех первых поименованы лица, с которых следует получить долги или повинности рыбой (лососями), мехами и деньгами. А. В. Арциховский считает автора грамоты № 92 купцом-рыбником, специализировавшимся на скупке и перепродаже лососей[542]. К этому же мнению склоняется Л. В. Черепнин[543]. Л. П. Жуковской кажется, что в список внесены покупатели-должники[544]. Б. Б. Кафенгауз и В. Л. Янин, напротив, полагают, что в грамоте идет речь об оброке рыбой и деньгами, взимаемом с феодально зависимых крестьян-рыбаков[545].

Так ли это на самом деле? Может быть, ключ к разгадке перечисленных записей дают упомянутые выше грамоты № 144 и № 186. Текст первой краток: «Приказъ Косарику от Есифа. Възми у Тимофея 50 сиговъ о 3 рубля, а роко на роство». Перевод А. В. Арциховского: «Приказ Косарику от Есифа. Возьми у Тимофея 50 сигов рубля на три. А срок на рождество», т. е. адресату предписывается взять в кредит рыбу, а расплатиться за нее позже, в условленный срок[546]. В. Л. Янин вполне согласен с этим переводом и прибавляет, что «на такие деньги Онцифор Лукинич приобрел бы трех коней для своего хозяйства»[547].

Л. В. Черепнин, основываясь на различиях в употреблении глаголов «купить» и «взять», несколько иначе раскрывает содержание грамоты. По мнению исследователя, «у автора письма № 144 Есифа была ранее договоренность с Тимофеем о приобретении 50 сигов». Сам Есиф – купец или феодал и купец, занимающийся перепродажей рыбы. Заранее скупив у Тимофея (рыбака) часть улова, тем самым закабалил его. В грамоте, таким образом, указан не будущий срок расплаты, а наступившее время получения долга[548].

Последнее замечание Л. В. Черепнина выглядит убедительным, но его предшествующие рассуждения менее обоснованы. Во-первых, социальное лицо Есифа достаточно определенно: он был крупным землевладельцем, а не купцом. Его имя встречено в нескольких одновременных грамотах, найденных на усадьбе «Б», стоявшей на перекрестке Великой и Холопьей улиц. Ему принадлежали сёла, зависимые люди, скот, табуны лошадей[549]. Во-вторых, непомерная цена сигов вызывает удивление и настораживает. Сиги, безусловно – первосортная рыба, но не столь уж редкая в древнем Новгороде. Их главный лов проводился весной и летом в окрестностях города, когда они массами устремлялись на икрометание из Ладожского озера в Волхов и далее в Ильмень и Мсту. Недаром в XVI в. Новгород являлся крупнейшим русским рынком этой рыбы[550]. К сожалению, цены на сигов, известные для последней трети указанного столетия, вряд ли могут быть использованы для сравнения[551]. Но косвенным свидетельством в пользу не столь высокой стоимости сигов не только в позднее, но и в более раннее время, служат данные Новгородских писцовых книг конца XV в. о суммах годовых оброков или найма, взимавшихся за эксплуатацию сиговых тонь на Волхове, где вылавливалась, конечно, не одна сотня рыб. Они колебались от 2 до 8 новгородских гривен[552].

Наконец, в тексте берестяной грамоты № 144 нельзя найти прямых оснований видеть в Тимофее рыбака-профессионала. Кроме того, исследователи не обратили внимание на отсутствие внутренней логики в предлагаемых ими транскрипциях приказа Есифа. Как объяснить достаточно ясно выраженную зависимость между определенным количеством рыбы (5) и точной суммой денег (3 рубля)?[553] Всё это заставляет по-другому интерпретировать письма.

Перед цифрой ⌡ – 3, предлог в грамоте стоит в форме «ώ (на прориси это ясно видно), что можно переводить и как «О» и как «ОТ». Приняв последний вариант, получим фразу: «Возьми у Тимофея 50 сигов от 3 рубля», т. е. от 3 рублей или в счет 3 рублей. Соглашаясь с Л. В. Черепниным, что речь в письме идет именно о получении долга, а не о сделке в кредит, весь текст следует понимать несколько иначе: Есиф ссудил Тимофея тремя рублями. Теперь он, находясь, по-видимому, вне Новгорода, приказывает слуге получить с должника 50 сигов и напоминает, что срок возвращения основного капитала истекает на Рождество. Таким образом, полсотни сигов отнюдь не эквивалентны трем рублям и соответствуют лишь части этих денег, а вернее, по смыслу записки, являются процентами на указанную сумму.

Сейчас мы не будем касаться личности Тимофея. К этому вопросу придется вернуться ниже. Но суть его отношений с Есифом очевидна. Богатый феодал ссужал Тимофея деньгами, а проценты тот выплачивал (по взаимной договоренности) высокосортной рыбой – сигами.

Письмо № 186 (XIV в.)[554], сохранившееся полностью, дополняет и поясняет предыдущую грамоту. В. Л. Янин видит в нём, да и то с оговорками, один из немногих документов (купеческих писем), говорящих не об отдельных продуктах, а о торговле[555]. Л. В. Черепнин, наоборот, считает, что оно повествует «о внутренних отношениях» между рыболовами (по поставке товара либо оброка)»[556].

Текст грамоты ясен и не нуждается в переводе: «Поклонно от Стыпана ко Смьнку. Возми оу Кануниковыхо десять лосой, а другую десять возми оу Даунилки оу Бешкова, а даи Смьну Флареву. А язо тебе ся кланяю». Л. В. Черепнин так характеризует поименованных здесь лиц: Степан (автор) – рыботорговец или приказчик феодала; Кануниковы, Данилка и Семён Фларев – рыболовы; Семенко (адресат) – их староста. С этим определением согласиться трудно. Ведь стиль письма обособляет скорее Семёна Фларева, который мог быть и феодалом. А остальные? Ни в Волхове, ни в Ильмене, ни в ближайших к Новгороду реках лососи не водятся. Поэтому предположение В. Л. Янина выглядит более обоснованным, чем мнение Л. В. Черепнина. По-видимому, перед нами переписка новгородских рыбников, скупавших на местах у ловцов рыбу и перепродававших ее затем в городе, что и приходилось отмечать уже раньше[557]. Надо думать, в исследуемом документе дело касалось уплаты процентов рыбой на ссуды, взятые деньгами. В выводах Л. В. Черепнина ценным является наблюдение о несомненной деловой взаимосвязи указанных в грамоте лиц.

Рассмотренные под тем же углом зрения берестяные грамоты, из которых три (№ 258, 260 и 280) безусловно и одна (№ 92) вероятно имеют отношение к хозяйству карельского данника Сидора, укрепляют высказанное предположение. Например, в письме-приказе № 260 предлагается с некоего Клима Щекарева получить «наклад» (10 белок и 4 лосося) – процент на ссуду в один рубль. У попа Михаила надо забрать полрубля и 10 лососей, поскольку он поручился за несостоятельного должника Ивана, а с Григория причитается сверх прочего полрубля «посула». Речь идет, конечно, об уплате долгов ростовщику. Усмотреть здесь запись феодальных повинностей, как это делает В. Л. Янин, мы не можем.

Он считает, что с зависимых рыбаков «боярин Сидор предпочитал за другую рыбу получить оброк деньгами, а с лососей – натурой»[558]. Но ведь даже в конце XV – начале XVI в. в годовой оброк с целой волости среди десяток лык «ершов», бочек «ряпухи», говяжьих туш, бараньих лопаток, сыров и прочего входило не более 2–3 лососей[559]. Цепочку несоответствий легко продолжить. Натуральные повинности фиксировались достаточно точно. И если в грамоте № 260 еще выдержано какое-то единообразие, то в трех других царит полный разнобой. Признав в них реестр недоимок, придется увеличить количество поступлений с каждого рыбака до нереальных размеров. Наконец, те же источники не знают и такого странного деления рыбного оброка: он или целиком взимался деньгами, или же соответствующими частями уловов всякой рыбы.

Смутили В. Л. Янина и перечисленные суммы денег: «на них можно было бы приобрести небольшие деревеньки или значительные земельные участки»[560].

Противоречия и недоумения рассеются, если во всех изучаемых грамотах дело касалось не рыбаков далеких промысловых деревень и даже не рыболовов-профессионалов Новгорода, а городских рыбников-скупщиков и торговцев рыбой[561]. Ведь так или иначе, большинство исследователей признают связь указанных писем с торговлей рыбой. Предложенное выше толкование спорных писем снимает многие оговорки и приводит нас к важному заключению о появлении в Новгороде (а наверное, и в других городах) торговцев рыбой – именно торговцев, а не рыболовов, доставлявших на рынок свой улов. Характерно, что среди их товара первое место занимают лососи и сиги – высокосортная, «красная» рыба. Дешевой, «белой» рыбой Новгород, по-видимому, в избытке снабжался ближайшей округой, например Поозерьем Ильменя, еще в XIX в. славившимся рыбными запасами. Феодалы получали рыбу со своих пригородных ловищ. Простые горожане или ловили ее в Волхове и Ильмене, или же покупали на базаре у местных ловцов – профессионалов и крестьян.

Однако сиги и особенно лососи, водившиеся в далеких от Новгорода землях (недаром в ихтиологической коллекции Новгородской экспедиции этим рыбам принадлежит незначительное число костей и чешуи), были еще редкостью. Вспомним, что в это время новгородские феодалы начинают посылать в Обонежье и Двинские области свои рыболовные ватаги. Вместе с ними (а возможно, и раньше) туда проникают предприимчивые рыбаки, скупавшие у тамошних крестьян и ловцов высококачественную рыбу, пользовавшуюся большим спросом в столице. Не исключена, конечно, и перекупка новгородскими рыбниками уловов в ближайших окрестностях. Но первоначально всё же их привлекали окраины новгородской земли, богатые семгой, различными сигами и другими лососевыми, прибыльный сбыт которых был обеспечен. По-видимому, главными покупателями этой рыбы были новгородские феодалы и духовенство.

Вполне обоснованное предположение о появлении в Новгороде в середине XIV в. рыбников подтверждается летописным свидетельством 1418 г. Во время усобицы в городе с моста в Волхов сбросили боярина Дмитрия Ивановича. «Некто же людинъ Личковъ сын, хотяше ему добра, въсхити его челнъ, и народ, възърившись на того рыбника, домъ его разграбища»[562]. В этой записи есть несколько любопытных подробностей. Рыбник со своей лодкой оказался около моста, куда впоследствии также приставали суда с рыбой. В городе у него есть дом. Сам он (людин) не относится к новгородской социальной верхушке, но известно, чей он сын. Последнее замечание указывает на его заметное имущественное положение, поскольку лица, не имевшие такового, фигурируют в летописях под уменьшительными именами, без ссылки на отчество.

Письменные источники XV в. содержат уже гораздо больше сведений о торговле рыбой. Ряд важных данных можно извлечь из княжеских жалованных грамот, освобождавших вотчинников от уплаты торговых пошлин при продаже и покупке рыбы. Несколько таких грамот было выдано белозерским князем Михаилом Андреевичем Кирилло-Белозерскому монастырю. «И кого пошлють своих старцов или своих людей торговать лете в лодках, а зиме на возех, купити и продати, – говорится в жалованной грамоте середины XV в. (1435–1447 гг.), – а торгуютъ и в озере у неводов доброволно сущом и рыбою»[563]. В другой грамоте (1448–1470 гг.) того же князя монастырю предоставляется право покупать рыбу: «Ослободил есми им купити рыбу в Озере и за Озером на всяку зиму по тридцати рублев ноугородских»[564]. Эти привилегии монастыря вновь подтверждались князем: «А тем людем монастырским на озеро рыбы ловити, а за озером рыбы купити, и в городе рыбою с гостьми торговати»[565]. Сходными пожалованиями был наделен и Ферапонтов монастырь: «что его старцы и его люди монастырские и Крохинские деревни люди в городе и на Белеозере за озером купят и продают с гостями сущом и рыбою, и во всей моей вотчине…»[566]. Светские феодалы также получали разрешение свободной торговли рыбой (жалованная грамота Афанасию Внукову – 1455 г.): «А торговати Афонасью и его детем и их людем на Белеозере в городе з гостми сущем и рыбою слободно, а заповеди им нет»[567].

Все вышеприведенные примеры свидетельствуют об оживленной торговле рыбой в Белоозере. Причем в ней участвуют как сами феодалы-вотчинники, так и их люди и крестьяне, а также какие-то гости – купцы.

Из грамот выясняется, что рыбу привозят в город на лодках и в возах; ее ловят в озере, покупают, по-видимому, у ловцов за озером и перепродают опять-таки в городе (в озере – ловить, за озером – купить, в городе – торговать). Наконец, рыбой торгуют прямо в озере у неводов. Покупателями здесь были, несомненно, скупщики рыбы. Таким образом, торговля рыбой охватывала самый разнородный круг лиц. Особенно важным является указание на существование купцов – гостей, скупавших рыбу.

В связи в этим следует подробнее остановиться на встретившейся в нескольких грамотах фразе: «в городе рыбою с гостьми торговати» или «а торговати… в городе з костми сущем и рыбью слободно» и т. д. Нам кажется, что в этой формуле выражено не трафаретное разрешение торговать рыбой наряду с прочими гостями, а именно предоставляется право свободно перекупать и продавать рыбу для перепродажи. Из писцовых и лавочных книг XVI в. известно, что городские рыбники – рядовичи рыбных рядов – как раз пользовались привилегией перекупать рыбу, а приезжие ловцы и торговцы ее лишались[568]. Белозерский князь жаловал подобным правом и некоторых вотчинников с их людьми, почему в одной из грамот вслед за разрешением купли-продажи рыбы старцам, людям и наймитам Кирилло-Белозерского монастыря идет предупреждение: «наместници мои белозерскые и их тиуни, и все горожане о том им не бранят»[569].

Круг покупателей белозерской рыбы был достаточно широк. За ней приезжали из других русских земель. Например, посылали на Белоозеро по рыбу свои суда Симонов и Троицко-Сергиевский монастыри[570].

Район Белоозера не был в XV в. исключением. За рыбой ездили в Нижний Новгород, о чём можно судить по жалованной грамоте князя Фёдора Юрьевича Шуйского Спасо-Ефимиеву монастырю (около 1447–1449 гг.) с разрешением свободно закупать рыбу на Низу[571]. Словом, фигура княжеского, монастырского или городского купца, разъезжающего по Руси, покупающего и перепродающего рыбу, достаточно типична для этого времени. Недаром в грамоте Великого Новгорода о предоставлении «черного бора» с новоторжских волостей великому князю Василию Васильевичу (1448–1461 гг.) упоминается, «где будетъ ноугородецъ заехалъ лодьею, или лавкою торгуетъ»[572]. Из той же грамоты узнаём, что торговля в лодье, т. е. наездом, связанная с покупкой и перепродажей товара, была делом выгодным. Владелец лодьи платил подати, равные поборам, шедшим с двух сох, или с плуга, или с солеварочного «црена»[573].

Пожалуй, наиболее подробные сведения об организации торговли рыбой в конце XV в. содержит Таможенная Белозерская грамота откупщикам Титу Окешеву, Есипу Тимофееву и Семену Бобру 1497 года[574]. В числе торгующих на городском торге грамота называет белозерцев и окологородцев, служилых людей, представителей Кириллова, Ферапонтова и других белозерских монастырей, а также людей из Москвы и из всех Московских, Тверских, Новгородских земель и вотчины «братаничев» великого князя. Белозерцы закупают товар для продажи по всей волости или в самом городе. Но в первом случае пошлина с них берется, а во втором – нет. «А которои белозерец городцкой человекъ купит себе на лавку мед, или икру, или рыбу, – гласит статья 3-я, – имъ плати у них с рубля по полу дензе порядного». В тех же размерах бралась пошлина за бочку рыбы или сельдей и за кадь рыбы. Белозерцы везли рыбу не только в город, но и наоборот – из города в волость (статья 7). Товар привозили в судах и на возах. Горожане и посадские люди пользовались преимущественным правом торговли за озером, чего лишались все прочие купцы (статьи 16 и 17). Кроме того, пошлины, налагаемые на торговые сделки белозерцев, были меньше, чем тамга и другие поборы, взимавшиеся с купцов из других земель.

Белозерская таможенная грамота не оставляет сомнений ни в характере, ни в значительном объеме торговли рыбой. Участие в ней купеческого капитала, выступающего посредником между непосредственными производителями, выражено вполне четко. Менее ясно выступают черты какой-то корпоративной организации белозерских купцов, права которых оберегаются рядом ограничительных (для иных торговцев) статей.

Материалы XVI в. дополняют нарисованную картину многочисленными и яркими подробностями. Б. Д. Греков, С. В. Бахрушин, М. Н. Тихомиров, А. Г. Маньков и некоторые другие исследователи нашли немало всевозможных сведений, характеризующих торговлю рыбой на русских рынках в это время. «Не приходится говорить о том, что продукты питания, – пишет С. В. Бахрушин, – которые производились далеко не повсеместно, как соль или рыба, были предметами особенно оживленной купли-продажи[575]. В огромных количествах рыбу закупали монастыри, посылавшие за ней и в Ярославль, и на Белоозеро, в Новгород и Псков, в Осташков, Холмогоры, Терский берез, а затем в Казань и Астрахань. Об объеме таких покупок говорят монастырские расходные книги. Например, Иосифо-Волоколамский монастырь израсходовал в 1579 г. на рыбу в Москве почти 350 рублей[576]. Болдин-Дрогобужский монастырь также закупал рыбу большими партиями[577]. Лишь в 1585 г. было куплено на «монастырский обиход» 51 длинный осетр, 4 пуда 30 фунтов семги, 13,5 пудов черной икры[578]. Тот же Волокамский монастырь выхлопотал право покупать себе беспошлинно в Казани и за Казанью четыре тысячи рыб (осетров) в год[579]. По жалованной грамоте царя Ивана Грозного (1564 г.) митрополит Афанасий получил разрешение на беспошлинный провоз 100 возов или 100 телег с товарами в Новгород и Псков с их пригородами[580]. Туда везли хлеб, мед, воск и т. д., а обратно – рыбу, соль и пр.

Нет нужды увеличивать этот список. Рыбу закупали все монастыри, закупали помногу и в разных местах. Однако шла она не только на потребу монастырской братии, но и на продажу. Недаром в некоторых грамотах право монастыря беспошлинно покупать рыбу сопровождается оговоркой: «купят на монастырский обиход, а не на продажу»[581].

Очень интересные сведения о купле-продаже рыбы Новгородским Софийским Домом в XVI в. собрал Б. Д. Греков[582]. Из расходных книг 1547–1548 гг. выясняется, что покупалась главным образом дорогая «красная» рыба. «Того же месяца в 9 день куплено рыбы свежей 50 лососей да 90 судоков с удоком» или «месяца генваря в 8 день куплена бочка лососей»[583]. Спустя немногим менее 50 лет покупки рыбы (расходная книга 1593 г.) становятся почти ежедневными. Теперь уже в городе и его окрестностях приобретаются самые различные рыбы. То «на пар и в ухи» куплено «20 щюк, да 40 лещов, да 8 меньков», то Михайло купчина на 14 алтын покупает в Паозерье «50 рыб щук и судоков»[584]. Делаются и более значительные, оптовые закупки. Так, по митрополичьему приказу боярский сын Казарин Петров «на Софейской обиход» в Ладоге «купил и осолил 35 бочек сигов» на 44 рубля, 10 алтын и 5 московок[585]. Одновременно в приходных книгах попадаются и такие записи: уже знакомый нам Михайлов купчина передает в казну денег 21 алтын 2 деньги, «а он те деньги взял в Паозерьи у рыбных ловцов с 4-х вежок, с вежки по 5 алтын по 2 деньги»[586].

Нельзя не согласиться с С. В. Бахрушиным, что «на примере Софийского Дома мы видим, таким образом, большие изменения, происшедшие за вторую половину XVI в. под влиянием развития товарно-денежных отношений в хозяйстве одного из крупнейших феодалов – владыки новгородского»[587]. В середине столетия к митрополичьему столу покупалась лишь редкая рыба (вспоминаются берестяные грамоты XIV в. – А. К.), отсутствовавшая в избытке среди поступлений из собственно софийских вотчин, доставлявших лишь обычную «белую» рыбу. В конце же века владыка обращается за рыбой на городской торг и непосредственно в промысловые районы Приильменья. Почти ежедневно с софийских же ловищ предпочитают теперь брать оброк не натурой, а деньгами. Согласие между приходо-расходными книгами и отмеченной нами тенденцией к широкому введению денежной ренты во владимирских промысловых хозяйствах полное. Отрицать здесь большие успехи в расширении рыбной торговли, сделавшей выгодным даже для феодалов-вотчинников покупать рыбу на базаре, а не требовать ее от своих крестьян и ловцов, бессмысленно.

Если обратиться к переписям XVI в., так или иначе включавшим торговые предприятия (ряды, лавки, амбары, полки, прилавки, шалаши и т. п.), то даже их отнюдь не исчерпывающие материалы (писцовые и лавочные книги, сотные выписи и другие документы, сохранились далеко не по всем уездам и городам Древней Руси) засвидетельствуют почти повсеместную торговлю рыбой. На большинстве базаров и ярмарок рыба оказывалась в числе самых ходовых товаров. Специальные рыбные ряды были во многих городах, на некоторых посадах, рядках и даже просто в больших селах. Существовали они в таких крупных центрах, как Москва, Новгород, Псков, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, на Белоозере и в Каргополе, в Холмогорах и Устюжине, в Торопце, Переяславле-Рязанском, Туле, Муроме, Серпухове, Коломне, Можайске, Соликамске, Павлове, Рославле и т. д. Немедленно появились они после присоединения к России в Казани, Астрахани, а также в Свияжске. В Москве, например, было даже три рыбных ряда: свежий, селедочный паровой и Вандышный (снетковый)[588]. Столько же рядов (рыбный, просольный и сущовый) имелось и в Пскове[589].

Прекрасную картину обширного рыбного торга рисуют «Лавочные книги Великого Новгорода 1582/3 г.». Рыбный свежий ряд состоял из 10 лавок, 22 амбаров и 52 полков[590]. Все они вытянулись позади пристани вдоль берега Волхова. Был также и рыбный просольный ряд[591]. Кроме того, рыбники откупили пустующие места в других рядах (около Большого ряда, в Новом сапожном ряду) и поставили там 8 амбаров, 8 полков и 1 ледник, образовав третий рыбный ряд[592]. Всего же, по приблизительным подсчетам А. В. Арциховского, в Новгороде в конце XVI в. жили и торговали 175 рыбников[593]. Близкую цифру называет и А. П. Пронштейн[594].

Словом, в XVI столетии торговля рыбой на Руси достигла огромного по тем временам размаха. Ее потребляли в больших количествах не только представители господствующего класса, но и простые горожане и крестьяне. Поэтому «Домострой» и советует рачительному хозяину, «у ково поместья и пашни, сел и вотчины нет», заблаговременно позаботиться и купить на базаре годовой запас продуктов, в том числе и «рыбу всякую и свежую и длинную осетрину на провес и бочесную в год, и семжину и икру сиговую и черную»[595].

В этой торговле наряду с купцами-горожанами, рыболовами из городов и деревень, просто крестьянами участвовали и феодалы-вотчинники, прежде всего богатые монастыри.

Было бы голословным утверждать, что столь активная торговая деятельность рыбников и рыбных прасолов не свидетельствует об углублении процесса общественного разделения труда. Ведь даже они сами уже делились на рыбников свежих и прасольных, а в больших городах для каждого вида рыбной продукции образовывались свои ряды. Путь развития торговли рыбой на Руси с XIII по XVI в. шел по восходящей линии и завершился превращением ее в одно из самых распространенных и прибыльных занятий.

Одним из показателей роста товарно-денежных отношений и углубления общественного разделения труда является наличие ремесленных организаций и купеческих корпораций. К сожалению, «прямых указаний источников на существование в русских городах XIV–XV вв. ремесленных корпораций с оформленными уставами нет»[596], но условия для их возникновения были[597], и попытки обнаружить хотя бы косвенные свидетельства таковых, кажущиеся некоторым исследователям бесплодными, не лишены смысла. Данные же о существовании на Руси купеческих союзов («Ивановское сто» в Новгороде) уже в XII в. хорошо известны. Материалы XVI в. во многом способствуют решению этого вопроса и дают право искать опорные точки и в более ранней эпохе.

Предпринятое в предыдущих разделах изучение в разных аспектах истории древнерусского рыбного промысла заставляет признать бесспорным широкое развитие этой отрасли хозяйства и ее высокого удельного веса. Превращение рыболовства, прежде всего в городах и отдельных сельских районах, в товарное производство также подтверждается серией фактических данных. Поэтому появление и здесь каких-то объединений рыболовов или купцов вполне вероятно.

Сплочению рыбаков-профессионалов в своеобразную ремесленную организацию должен был способствовать и столь немаловажный факт, как коллективный характер их промысла. Ловить рыбу неводом, большой промысловой сетью в одиночку или двум-трем человекам – нельзя.

Рассматривая исследования о состоянии рыболовства в России в середине XIX в., мы сейчас же наткнемся на следы таких довольно устойчивых союзов[598]. Речь идет о неводных артелях (ватагах, дружинах), из года в год промышлявших в северо-западных и северо-восточных озерах. Такая артель насчитывала 16–20 человек. Ловцы коллективно владели снастью. Каждый из них поставлял по определенному куску мелкоячеистой и крупноячеистой сети. Кроме того, они делали еще денежный взнос на покупку прочего снаряжения и съестных припасов. Улов делился строго по паям (один пай за сеть и один за работу). Артельщики выбирали ватамана – наиболее опытного рыболова, руководившего впоследствии промыслом. Они коллективно платили налог за пользование рыболовными участками. Устраивались совместные пирушки-братчины. Перед первым выездом на лов снасти и сами рыбаки очищались дымом костра, куда подбрасывались ладан и пучок заветной травы, хранившийся у ватамана в доме за иконой. Артели были тесно связаны с приходскими церквями, где оставлялись сети, веревки, поплавки и грузила. В пользу церкви обычно отчислялось несколько паев пойманной рыбы. Наконец, свой улов рыбаки обычно продавали хорошо известному им рыбнику, часто по заранее установленным ценам.

Конечно, такую организацию не назовешь цеховой, но многие черты ремесленной корпорации ей присущи. Тем более что ее деятельность была обставлена многими архаическими пережитками: братчины, «охотничья» магия, патрональный храм.

Подобные союзы могли иметь место и в древности. Во всяком случае, в XVII в. на Тихвинском посаде рыболовы жили компактными группами (неводными артелями): 6–8 работных ловцов, бочар, прасол, урешник, коренщик и ватаман[599]. Такие же поселения рыбаков-профессионалов известны по Новгородским и Псковским писцовым книгам в конце XV–XVI в. Особого внимания заслуживает уже приводившийся пример о сдаче на оброк попами церкви Фёдора Тиропа в Пскове своих побережных ловель рудницким ловцам: Ларке с товарищами[600]. Перед нами несомненная профессиональная организация рыбных ловцов, коллективно арендующих угодья, совместно владеющих снастями (неводами, мережами), располагающих также и другими орудиями лова: переметами и удами. У них есть, по-видимому, выборный староста – Ларка. Конечно, настоящее известие можно истолковать и как пример складничества среди рыболовов. Но суть дела от этого не изменится. Так или иначе, рудницкие ловцы объединялись для совместного промысла, коллективной выплаты оброка и других повинностей.

В связи с затронутой проблемой нельзя пройти мимо еще одного документа. В 1506 г. великий князь Василий Иванович выдал переяславским рыболовам Уставную грамоту, регулирующую их взаимоотношения с государственной властью и городским посадом[601]. Грамота не выходит из общего круга подобных пожалований белодворцев-специалистов: тонников, сокольников, бобровников и т. п. Однако она обладает некоторыми особенностями. Во-первых, князь жалует не вообще переяславских рыболовов, а «старосту рыболовля Гридку и всех рыболовей».

Статья 10 устанавливает для рыбаков сместной суд: «А без старосты и без лучших людей волостелю и его тиуну суда не судити никакого». В статье 23 говорится о пирах и братчинах. Порядок внесения рыболовами оброка определялся специальными книгами. Думается, что в грамоте под признаками, свойственными всякой территориальной общине, выступают черты, характерные для производственного объединения. Создается впечатление, что переяславские рыболовы имели внутреннее самоустройство, выборного старосту. Были среди них и «лучшие» люди. По-видимому, в их компетенцию входили разверстка оброка, определение порядка пользования угодьями и т. д., как это делали рыбаки на озере Селигер[602].

Если в нашем распоряжении и нет неопровержимых данных о профессиональных объединениях древнерусских рыбаков, то собранные сведения всё-таки не дают права голословно отрицать их существование.

Что касается союзов купцов-рыбников, то сомневаться в их наличии после работ А. П. Пронштейна и М. Н. Тихомирова не приходится. На материале Новгородских лавочных книг конца XVI в. А. П. Пронштейн убедительно доказал, что одной из форм ремесленно-торговых организаций рыбников, как и других ремесленников и торговцев в Новгороде, был ряд на торгу[603]. Рядовичи выбирали своего старосту; они коллективно владели торговыми помещениями, лавочными местами и земельными участками на территории ряда; всю сумму государственного оброка они вносили «рядом», как союз. Рядовичи обладали привилегиями: торговля вне ряда на торгу не допускалась. Причем приезжие рыбники должны были торговать не в рыбных, а в других рядах.

Еще более и конкретные сведения о корпорации рядовичей 3 рыбных рядов в Пскове занесены в писцовые книги 1585–1587 гг. Впервые на этот документ (относящийся к 1583 г.) обратил внимание Н. Д. Чечулин[604]: «Рядовские старосты Рыбного, Просольного и Сущового рядов ходатайствовали отдать им на оброк “по старине” рыбные ловли в реке Великой, Псковском и Большом (Чудском) озерах. Выясняется, что желавшие вступить в организацию должны были внести «вклад» – 40 алтын, а также при записи заплатить дьяку и подьячим по 6 денег. Рядовичи пользовались преимущественным правом торговать рыбой в рядах и в лодках на реке Пскове. Приезжие же рыболовы должны были торговать в Рыбном ряду и не могли свободно перекупать рыбу для продажи у посторонних людей. Подробно остановившись на перечисленных особенностях организации псковских рыбников, М. Н. Тихомиров с полным основанием заключил: «Содержание документа об отдаче в оброк рыбных ловель в Пскове настолько ясно, что утверждать об отсутствии каких-либо торговых организаций в средневековом Пскове, как это упорно делается в некоторых трудах, бесполезно[605].

Хотелось бы только несколько подробнее остановиться на взаимоотношениях рядовичей с ловцами. Старосты жаловались, что «после Псковской осады… рыбные голомянные ловли опустели»; «до осады с голомя выезжали ловити до неводов, а после – «выезжают ловити неводов с пол-30»[606]. Даже если считать, что неводная артель состояла лишь из 8 человек, окажется, что на лов ходили 720 и более человек. Такого количества рыбников в Пскове, конечно, не было. Иными словами, рядовичи, получая в оброк государственные рыбные ловли, уже по-своему устанавливали порядок их эксплуатации: облагали сторонних ловцов издольными и денежными поборами, возможно, ограничивали их право продавать уловы на сторону. Самовольный промысел в участках рядовичей карался большим штрафом в 2 рубля с человека в пользу великого князя и 40 алтын в пользу ряда. Таким образом, торговая организация псковских рыбников конца XVI в. отнюдь не выглядит корпорацией, лишь только-только вступившей на путь объединения. Их союз обладает достаточно развитыми чертами, чтобы отодвинуть момент его возникновения вглубь веков.

Выше говорилось о существовании некоторых привилегий, которыми пользовались белозерские купцы-горожане в начале XV в. (жалованные грамоты монастырям и Афонасию Внукову) и особенно в конце столетия (Белозерская таможенная грамота 1497 г.). Всё это наводит на мысль о появлении уже тогда каких-то купеческих организаций рыбников.

В связи с этим нельзя пройти мимо и уже упоминавшихся новгородских грамот на бересте XIV в. Помимо письма № 186, разобранного достаточно подробно, чрезвычайно любопытным является участие попа в торговых сделках из грамоты № 260. Хорошо известно, что средневековые купеческие корпорации группировались вокруг патронального храма. Служители такой церкви не оставались в стороне от сулящей большие выгоды деятельности своих прихожан. Священник Михаил и был, по-видимому, одним из них. Неясно, стояла ли эта церковь на торгу или на одной из новгородских улиц. Кроме объединения купцов-рядовичей, источники позволяют подозревать существование и более мелких союзов. Так, в Лавочных книгах сказано: «Ряд Рыбный Свежей, а в нем торгуют рыбники свежею рыбою, староста Федор Калинин з Городища всех рядович Рыбного ряду с товарищи»[607]. Следовательно, были и какие-то товарищества рыбников (братии, складничество), коллективно вкладывавшиеся в ряд. Не те ли это группы рыбников – жителей одной улицы, отмеченные писцовыми книгами? Тогда и церковь, их поддерживавшая, могла быть местной, уличанской; и поп, за определенную мзду, не чуждый мирским делам, принимал на себя поручительство перед кредиторами своей паствы.

В свете высказанных соображений кажется вероятным предположить существование уже в XIV в. в древнерусских городах с развитым в окрестностях рыбным промыслом объединений купцов-рыбников. Сначала они возникли, наверное, как складнические организации с общим капиталом для совместного ведения торговых дел и постепенно вылились в более четкую форму корпорации – ряда на городском торге. И если здесь нет большого сходства с купеческими гильдиями Западной Европы, то многое сближает такую организацию с объединениями ремесленников и торговцев вокруг торговых рядов в некоторых странах Востока[608].

Итак, рыболовство на Руси прошло длительный путь развития. Первоначально оно не выходило за рамки «домашнего» или «подсобного» промысла в мелком, натуральном крестьянском хозяйстве. В городской экономике в древнейшую эпоху (IX – начало XII в.) добыча рыбы также не играла самостоятельной роли. Можно лишь предполагать, что более интенсивно лов рыбы велся в местах, богатых пригодными для этого водоемами.

Первые шаги к обособлению рыбного промысла делают князья и бояре, организуя в своих вотчинах ловища и рыбные ловли, обслуживавшиеся по преимуществу челядью. Параллельно в городах рост общественного разделения труда, выразившийся в развитии и специализации ремесел, побудил некоторую часть населения приступить к изготовлению и продаже на рынке продуктов питания. Так, в середине – второй половине XII в. появляются на посаде рыбаки-профессионалы. Растущие вширь города постепенно включают в орбиту своего экономического воздействия и ближайшую сельскую округу, где среди прочих возникают поселки рыбаков, частично или полностью порвавших с хлебопашеством и снабжавших городской рынок рыбой. Начальные этапы этого процесса обнаруживаются еще в конце XII в., а в XIV–XV вв. он захватывает и более удаленные от крупных центров районы. Рыболовство даже в ряде случаев оказывается той основой, благодаря которой бывшие сельские поселения превращаются в промысловые деревни, а затем – в ремесленно-торговые рядки.

Новым свидетельством превращения промыслового рыболовства в товарное производство является появление в древнерусских городах на рубеже XIII–XIV вв. скупщиков рыбы – рыбников, рыбных прасолов. Со временем они сосредотачивают в своих руках основную торговлю рыбой так, что даже крупные вотчинники предпочитают покупать ее на рынке, а не получать из своих владений.

К XVI в. складываются три основных типа рыболовства[609]. Во-первых, промысловое рыболовство рыбаков-профессионалов, обладавшее всеми чертами мелкотоварного производства. Они жили как в городах, так и в сельских поселениях, а также в рыбацких слободах, специальных поселках и в рядках, обнаруживавших явную тенденцию к превращению в настоящие города. Эти рыбаки были тесно связаны с рынком, иногда – непосредственно, а иногда через купцов-скупщиков. Во-вторых, рыболовство осуществлялось внутри феодальных вотчин на специально организованных владельческих ловлях. В-третьих, лов рыбы оставался одним из обычных занятий крестьян и горожан в качестве «домашней» отрасли их комплексного хозяйства.

ГБЛ – Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина.

ГИМ – Государственный исторический музей в Москве.

ИА – Институт археологии Академии наук СССР.

ИА АН УССР – Институт археологии Академии наук УССР.

КГУ – Кафедра археологии Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко.

ЛОИА – Ленинградское отделение Института археологии Академии наук СССР.

МГУ – Кафедра археологии Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова.

ЦГАДА – Центральный государственный архив древних актов в Москве.

ААЭ – Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией императорской Академии наук. Т. I. – СПб., 1836.

АИ – Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. I, II. – СПб., 1841.

АСЭИ – Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в… Т. I. – М.; Л., 1952; Т. III. – М.; Л., 1958; Т. III. – М.; Л., 1964.

АФЗХ – Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков. Ч. I. – М., 1951; Ч. II. – М., 1956; Ч. III. – М., 1961.

АЮ – Акты юридические, или Собрание форм старинного делопроизводства. – СПб., 1838.

ВПК I–II – Переписная окладная книга Вотской пятины 7008 г., вторая половина. Временник Общества истории и древностей российских при Московском Университете. Кн. II, 1851; Кн. 12, 1852.

ГВНП – Грамоты Великого Новгорода и Пскова. – М.; Л., 1949.

ДАИ – Дополнения к Актам историческим, собранные Археографическою комиссиею. Т. I. – СПб., 1846.

ДДГ – Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. – М.; Л., 1950.

ИАК – Известия археологической комиссии.

ИЗ – Исторические записки.

КСИА – Краткие сообщения Института археологии АН СССР.

КСИИМК – Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР.

Лихачёв – Лихачёв Н. П. Сборник актов, собранных в архивах и библиотеках. Вып. I. Духовные и договорные грамоты. Вып. 2. Грамоты правовые. – СПб., 1895.

МАР – Материалы по археологии России.

МИА – Материалы и исследования по археологии СССР.

МУХ – Сборник Муханова. Изд. 2-е, доп. – СПб., 1866.

НГБ – Новгородские грамоты на бересте. Арциховский А. В., Тихомиров М. Н. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1951 г.). – М., 1954; Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.). – М., 1955. Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1953–1954 гг.). – М., 1958; Они же. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1955 г.). – М., 1958; Они же. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956–1957 гг.). – М., 1963; Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1958–1961 гг.). – М., 1963.

НПК – Новгородские писцовые книги, изданные Археологическою комиссиею. Т. I. Переписная оброчная книга Деревской пятины, около 1945 г. первая половина. – СПб., 1859; Т. II. Переписная оброчная книга Деревской пятины, около 1495 г., вторая половина. – СПб., 1862; Т. III. Переписная оброчная книга Вотской пятины, 1500 г., первая половина. – СПб., 1868; Т. IV. Переписные оброчные книги Шелонской пятины. – СПб., 1885; Т. V. Книги Шелонской пятины. – СПб., 1905; Т. VI. Книги Бежецкой пятины. – СПб., 1910.

НПЛ – Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. – М.; Л., 1950.

ОВПК – Гневушев А. М. Отрывок писцовой книги Вотской пятины второй половины, 1504–1505 гг., содержащий опись части дворцовых земель этой пятины. – Киев, 1908.

ОПК – Писцовые книги Обонежской пятины, изданные Археографическою комиссиею. – Л., 1929.

ПИ – Сборник «Проблемы источниковедения».

ПЛ 1,2 – Псковские летописи. Вып. 1. – М.; Л., 1941; Вып. 2. – М., 1955.

Правда Русская – Правда Русская / под ред. Б. Д. Грекова. Т. I. Тексты. – М.; Л., 1940.

ПРП – Памятники русского права. Вып. 1. – М., 1952; Вып. 2. – М., 1953; Вып. 3. – М., 1955.

ПС – Памятники старинной русской литературы. Вып. 1. – СПб., 1860.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей.

ПСГ – Псковская судная грамота, изданная Археографическою комиссиею. – СПб., 1914.

РАНИОН – Российская Ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук.

РИБ – Русская историческая библиотека.

СА – Советская археология.

САИ – Свод археологических источников СССР.

СГ – Чаев Н. С. Северные грамоты XV в. Летопись занятий Археологической комиссии за 1927–1928 гг. Вып. 35. – Л., 1929. С. 121–164.

СГКЭ – Сборник грамот Коллегии экономии. Т. I. Игр., 1922; Т. II. – Л., 1929.

СЭ – Советская этнография.

ЧОИДР – Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете.