С XVII в. утверждением о «неполноценности», культурно-политической отсталости восточных славян доказывают неспособность последних создать свое национальное государство. Якобы только благодаря скандинавам-варягам славяне смогли построить государство и воспринять достижения передовой западной культуры. На этом основании уже не первое столетие ставится вопрос о том, чтобы лишить Россию права самой решать свою судьбу, целиком подчинив ее западному влиянию.

Интерес к теме норманнского завоевания в историографии подогревается идеологическими соображениями. За ширмой научных споров скрывается вопрос о способности или неспособности славянства к государственной самоорганизации.

Впервые мысль о скандинавском происхождении варягов выдвинул в 1613 г. новгородский архимандрит Киприан во время переговоров со шведами о передаче им «Новгородской области». Согласно сохранившимся документам Киприан утверждал, что Рюрик был шведом, «новгородцы благоденствовали под его правлением» и теперь им «весьма важно иметь у себя своего великого князя, а не московского»[29].

Вскоре шведский дипломат Петр Петрей, участвовавший в этих переговорах, написал «Историю о великом княжестве Московском», приняв на веру все сказанное Киприаном. Книга получила широкое распространение на Западе и утвердила в Европе мнение о скандинавских корнях варягов. Сто лет спустя она же легла в основу норманнской теории Г. Байера.

Между тем в европейских исследованиях начала XVI в. отмечается западнославянское происхождение варягов, связанное с племенем вагров (варингов), живших на севере современной Германии. Восточные славяне называли их варягами[30]. Кроме того, нигде в летописях не говорится о шведской родине варягов. Хотя некоторые из них, указывая на их происхождение «от немец», помещают варягов на юг Балтики, то есть туда, где жили поморские славяне, пока их в середине XII в. не завоевали немцы. Этот факт косвенно подтверждает отсутствие языкового барьера между варягами и восточными славянами. О том же свидетельствуют их стремительная ассимиляция и характерное для потомков новгородцев использование звука «ц» вместо «ч», также свойственное польскому прибалтийскому наречию. В этой связи ряд ученых справедливо обращают внимание на то, что имена Гостомысла и его отца Буривоя, главных действующих лиц призвания Рюрика, имели хождение только у западных славян[31].

Вопрос «о варяжском призвании» теряет свой пафос, если раздвинуть временные границы возникновения русской государственности. Наличие государств на территории Восточно-Европейской равнины фиксируется задолго до Рюрика. Варяги лишь вписались в существующую государственную систему. «Таким образом, – писал историк русского зарубежья Н. И. Ульянов, – не Олегом – Святославом – Владимиром создана впервые основная территория России от Черного моря до Белого и от Балтики до Поволжья. Над нею трудились задолго до них хазарские каганы, антские князья, Аттила, Германарих и неизвестные скифо-сарматские цари. Много было случаев ее распада и раздробления, но каждый раз отторгнутые куски, как лоскутья гоголевской заколдованной свитки, сползались и срастались друг с другом, образуя прежнее целое»[32]. Неслучайно в различных средневековых хрониках русское государство именовалось то Тавро-Скифией, то Сарматией, то Татарией – оно в действительности когда-то существовало под всеми этими названиями.

К приходу варягов существовала древняя государственная традиция – и те отнюдь не учредили государственную власть на Руси, а лишь совершили государственный переворот, приведя на престол новую династию. Кто такие Рюрик, Олег и другие, определить невозможно, поскольку новых источников на этот счет давно не поступало, а старые оставляют место для широких интерпретаций. Но если эти первые князья и в самом деле были варягами, то вовсе не обязательно, что они пришли с запада. Вряд ли им надо было переплывать Балтийское море, когда, согласно данным Г. Вернадского, с древнейших времен поселения и политические структуры варягов обнаруживаются от Приладожья до Волги и Приазовья. Длительное время они варились с восточнославянскими племенами в едином этническом котле.

Да и вообще определение варягов в качестве этноса не вполне корректно. Варяжские группировки представляли собой особые средневековые военные организации, разноплеменные по своему составу. В них могли входить и славяне, и германцы.

Важно другое (на это обратил внимание еще В. О. Ключевский): под Русью в летописные времена современники понимали не какое-то отдельно взятое племя, для чего существовали свои обозначения, а государственную верхушку, куда входили князья, княжьи мужи, дружинники и связанный с княжеской властью культурно-просвещенный слой. Он формировался из совершенно разных этнических групп вне зависимости от принципа этничности.

В отличие от Запада, где государство складывалось из факта первоначального покорения одного народа другим, русское государство сразу же возникло как надэтническая сила, исключая внутри себя господство или угнетение по признаку этничности.

Со времен П. Я. Чаадаева сторонники западной ориентации российской государственности упрекают Владимира Святого в том, что он принял православие «от всеми презираемой Византии» и утвердил в качестве церковного язык святых Кирилла и Мефодия, «в котором не было великой самобытной, тем более античной культуры». В итоге «Россия оказалась культурно, религиозно, политически и идеологически отделенной от того центра инноваций, которым во все большей степени становится Западная Европа»[33]. За этим доводом обнаруживается стремление «западников» максимально ослабить позитивное значение славяно-православных цивилизационных накоплений и утвердить систему ценностей западного мира.

Между тем «западники» не берут в расчет литературные памятники Древней Руси, авторы которых хорошо представляли качественную разницу между европейской и славяно-православной цивилизацией. Она в том и заключалась, что Запад, проникшись идеалами языческой античной культуры, предпочел собирать материальные сокровища, «снизив все возвышенное до потребностей рядового обывателя».

Западноевропейский мир уже тогда был другим в главном – в упрощенном понимании спасения души. «Западный человек понимает спасение души как воздаяние за добрые дела… Спасение „зарабатывается“ им путем добродетельного труда и тем самым выкупается собственный грех. Для протестанта проблема не выявляется даже так: по его суждению, за него уже „заплатил“ Спаситель. Протестантизм вообще снимает вопрос о необходимости добрых дел для спасения, нацеливает человека на внешнюю практическую деятельность как основное содержание бытия в мире. И только в православии спасение осмысляется как внутреннее перерождение человека, его преображение духовное, обожение»[34].

Хорошо понимая указанную разницу, автор «Повести временных лет» обратил внимание своих читателей на диалог Владимира Святого с послом. На вопрос князя о специфике «немецкой веры» посол ответил: «Пощение по силе. Аще кто ясть или пиетъ, все въ славу божию»[35]. Свое служение «плоти», уводящее от спасения души, Запад старался навязать и Руси. Поэтому святой Феодосий Печерский в XI в. требовал отгородиться от Запада, так как «многая злая дела суть у них, развращенная погибель полна вера их. Его не жидове творят, то они творят»[36]. А истоки духовной деградации романо-германской цивилизации изложил в начале XII в. митрополит Георгий. По мысли Георгия, нашествие варваров на Запад остановило там процесс духовного развития. В итоге романо-германские народы «впадоша в вины различны многы, отречены от Божественнаго закона и похулены, и тех ради вин в жидовство явлене впадоша»[37]. Таким образом, принимая православие, Владимир Святой спасал души своих подданных, тогда как путь, по которому пошел Запад, в православном понимании эти души губил.

Неслучайно, лишившись возможности развивать свой национальный язык и литературу после принятия христианства и работая на «мертвый» латинский язык, западные народы питали зависть к национальной грамоте славян. На этот счет автор «Повести временных лет» дал свою филиппику: «Неции же начаша хулити словеньския книги, глаголюще, яко не достоить никоторому же языку имети азбуковъ своихъ, разве евреи, грекъ и латины. <…> Се же услыщавъ, папежъ Римьский похули техь, иже ропщуть на книгы словеньския, рек: „Да ся исполнит книжное слово, яко да въсхвалять вся языци Бога истиннаго“. Да аще кто хулить словеньскую грамоту, да будетъ отлучен от Церкви… Ти бо суть волци, а не овци»[38].

Популярный в наше время неоязыческий проект не только не растворяет русскую национальную идентичность, но напротив – именно через апелляцию к ней выстраивает свою систему ценностей. Неоязычество позиционируется как подлинный патриотизм, «незамутненный» инокультурными примесями. Однако при этом уничтожается другая государствообразующая составляющая России – православие. Она в интерпретации неоязычников предстает в качестве антирусского иудейско-ориентированного мировоззрения.

Достоверная российская история рассматривается в качестве темных веков «христианского ига». Предпочтение отдается мифологической Руси арийско-ведического периода. Создаются ретроспективные утопии о «русской империи» до Рождества Христова. Протяженность национальной истории, казалось бы, только возрастает. Однако достигается это перечеркиванием сложившихся структур исторической памяти. Призыв к восстановлению подлинной национальной традиции подразумевает в неоязыческом подходе отмену той традиции, которая реально направляла существование российской государственности в течение последнего тысячелетия. России как цивилизации православного типа подписывается неоязыческий приговор.

Взятый на вооружение неоязычниками этноним[39] Руси является государственно-дезинтеграционным и в отношении территориальной целостности России. Собственно русские земли, тем более земли русского языческого ареала, представляют лишь часть территории Российской Федерации. Какова же будет политическая судьба регионов России, не охваченных ареалом Руси, остается в неоязыческом проекте без ответа. Сама по себе попытка переноса на государственный уровень верований, соотносящихся с племенной стадией развития общества, грозит государству процессом распада.

Неоязычество сформировалось как идейное течение на Западе – в среде российской эмиграции. Зарождение этого направления связано с трудами Сергея Лесного (Парамонова), опубликованными за рубежом еще в 1950–1960-е гг. Наибольшую известность из них получила книга «Русь, откуда ты?», изданная впервые в Канаде. Автор не только сдвигал рамки этногенеза Руси вглубь истории, но и расширял их географически, относя к славянам европейские племена, традиционно трактуемые как германские, – готов, ругов, вандалов, карпов, бастарнов и др.[40]

Один из главных аргументов неоязыческой критики христианства – указание на «иудофильскую природу» последнего. Для обоснования еврейской подоплеки христианского учения используются даже ссылки на К. Маркса, писавшего: «Христианство возникло из еврейства. Оно снова превратилось в еврейство»[41]. Но Маркс имел в виду дух стяжательства, а вовсе не теологический аспект.

Первоначально тезис об иудео-христианском заговоре был использован в германской историографии ариософского направления, заявлявшей об особой исторической миссии ариев как сверхрасы. Утверждалось, что христианство сохраняет в своем идейном арсенале специфические иудейские черты. Один из руководителей возникшей еще в позднесоветский период националистической организации «Память» и основоположников неоязыческого движения в России В. Н. Емельянов характеризовал христианское учение в качестве «предбанника иудаизма». С. Я. Лесной писал о «жидофильской» природе православия. Другой представитель правонационалистического направления А. М. Иванов оценивал христианство как самую страшную духовную эпидемию, которая когда-либо поражала человечество.

Через призму языческо-русского и иудейско-хазарского противостояния осуществляется попытка объяснения операции крещения Руси Владимиром. Потерпев поражение в военном соперничестве, кульминацией которого были походы Святослава, иудеи экспортировали в стан противников разлагающий вирус христианства. Склонность Владимира к данной религии С. Лесной объясняет еврейско-хазарским происхождением князя. Его мать, ключница, объявлялась дочерью некого раввина из г. Любеча. Слово «робичич» Лесной интерпретирует не как «сын рабыни», а как потомок раввина – «равинич». Славянское имя дяди князя Добрыни трансформируется автором в еврейское Дабран («хороший оратор», «краснобай», «говорун»). В свою очередь имя ключницы Малки истолковывается на основе отсылки к ивриту как «царица». Этой концепции, однако, противоречат факты борьбы христиан с иудеями, погромы последних, войны Хазарии с Византией, депортации евреев, периодически проводившиеся в различных христианских средневековых странах (в том числе и на Руси при Владимире Мономахе).

Нестор был объявлен фальсификатором русской истории. Еще один сторонник русского неоязычества Ю. М. Иванов писал: «Христианские церкви под руководством иудеев хладнокровно и последовательно уничтожали историю и предавали ее забвению. Летописец-иудофил Нестор взял на себя миссию генерального цензора всего того, что до него было сделано, положив таким образом начало тому гнусному сионскому месиву, которое потом назовется историей древней Руси. Читая ее, проникаешься ощущением, что на протяжении многих веков эта перелопаченная история программируется и преподносится исключительно на предмет тех или иных прав иудеев на огромные территории, никогда им не принадлежащие. Так родился кастрат русской истории»[42]. Образу фальсификатора Нестора противопоставлялась фигура языческого сказителя Бояна.

Последствия удара, нанесенного Руси христианизацией, обнаруживаются неоязычниками в уничтожении не только культурной, но и социально-политической национальной традиции. Все ипостаси триады древнеславянского бытия – язычество, волхвы, вече – подверглись искоренению. Традиционный довод, что христианская церковь содействовала укреплению древнерусского государства, расходится с подлинной (в неоязыческом изложении) хронологией событий. Единая языческая Русь расширяла свои владения, кульминацией ее успехов стали походы Олега и Святослава. Сразу же после принятия христианства вместо центростремительных возобладали центробежные силы, приведшие к раздробленности, притеснению со стороны соседей. В конечном итоге Русь утратила национальный суверенитет и целостность. Перун – бог дружины – в большей степени соответствовал доктрине патриотического, прежде всего военного служения, чем Христос – бог любви.

В отличие от несторовой версии неоязычники преувеличивают масштабы культурного развития дохристианской Руси и языческого сопротивления крещению. Подчеркивается, что новгородцев и ростовцев удалось христианизовать только в XII в., а в ряде периферийных уголков Руси языческая вера сохранялась до середины XVI в. По версии видного популяризатора древнеславянской мифологии А. И. Асова, действие языческих организаций как самостоятельной религиозно-политической силы обнаруживалось даже в эпоху Смуты и восстания Степана Разина[43].

Один из основоположников русского неоязычества, создавший еще в 1986 г. «Общество волхвов», В. Н. Безверхий писал: «От Нестора до наших дней замалчивается то, что борьба между ведизмом и христианским мировоззрением была весьма продолжительной, и если из всех форм христианства русское православие и стало наиболее облагороженным, то заслуга в этом принадлежит прежде всего благотворительным традициям духа нашего древнего мировоззрения ведизма… История показала, что ни почти тысячелетняя византийская „отчистка“, ни последовавшее за этим тысячелетнее омовение православия на Руси, несмотря на все попытки и отдельные удачи по облагораживанию и отмыванию христианства, достигнуть успеха не смогли»[44].

В неоязыческой литературе принято считать, что христианская фальсификация истории заключается в ее урезании, в изъятии из рассмотрения многовекового прошлого ведической Руси. Но неоязыческая версия представляет собой такое же изъятие из отечественной истории тысячелетнего опыта христианской Руси – России (достижения которой в политике и культуре, в отличие от языческого правремени, зафиксированы в многочисленных источниках, традициях и практиках). Национальность – явление не статическое. Национальная традиция формируется под влиянием комплекса обстоятельств и инноваций. Представляя собой изначально чужеродное заимствование, христианство со временем стало идентифицироваться с русской национальной ментальностью. Термины «Русь» и «православие» составляют в народном восприятии единый синонимический ряд.

Что представляла бы собой реализация языческой альтернативы, свидетельствует опыт национал-социалистской Германии, идеология которой основывалась на исторических изысканиях, аналогичных разработкам современных российских неоязычников.

Сейчас тиражи публикаций о арийско-языческой Руси исчисляются десятками тысяч экземпляров. В чем природа такой активности – в востребованности сенсационной тематики населением или в акцентированной поддержке заинтересованных сторон? Вероятно, имеют место оба фактора.

Россия, позиционируясь в качестве восприемницы Византии, претендовала, соответственно, и на свое первенствующее положение в христианском мире. В противоборстве с этим позиционированием формируется направление в историографии, которое можно условно определить как антивизантийское. Суть этого направления – очернить византийскую историю, представить Византию (а соответственно и Россию) периферийным государством средневекового мира и таким образом отвергнуть все претензии России на особую мировую миссию.

За превратившейся в бренд полемикой славянофилов и западников оказался скрыт другой, возможно, более принципиальный спор «византинистов» и «антивизантинистов». Победили в итоге противники византийского государственного наследия. За понятием «византинизм» закрепилось негативно-нарицательное значение. Византия приобрела исключительно отрицательную маркировку.

Осмысление византийской истории сыграло принципиальную роль не только в формировании русского национального самосознания, но и в цивилизационном самоопределении народов Западной Европы. Но если в первом случае имела место идея преемственности в отношении Византии, то во втором – определенно негативного, переходящего в ксенофобию восприятия. Можно даже говорить о латентном византийском комплексе западноевропейцев. В основе этого комплекса – вопрос о «первородстве». Запад в раннее Средневековье являлся по отношению к Византии культурной периферией. Для современного западноцентристского миропонимания это звучит как вызов.

Государство, традиционно именуемое как Византия, в действительности называлось Римской империей. Именно это название пытались и пытаются всячески завуалировать сторонники западноцентризма. Римская империя, согласно христианской историософии, будет мировым царством, последним в истории, непосредственно предшествующим установлению Царствия Божия. Запад ревновал к «империи Ромеев», сам примеряя на себя облачение мировой державы.

Название «Византия» имеет западноевропейское происхождение. Это, как известно, производная от Виза́нтия – греческого провинциального города, переименованного по воле императора Константина в Константинополь. Распространение на всю империю данного обозначения должно было подчеркнуть его провинциализм, периферийность. Русские (почувствуйте разницу!) именовали имперскую столицу не Виза́нтием и даже не Константинополем, а Царьградом.

Исторически некорректным является также использование наименования Восточно-Римская империя. Мировая империя не может быть ни восточной, ни западной, она существует в единственном числе. Именно Римской империей (без каких-либо географических локализаций) именовалась держава константинопольских басилевсов. В период расцвета при Юстиниане I византийское государство распространило свою власть на всю прежнюю римскую ойкумену, превратив Средиземное море в море внутреннее.

Наряду с прочими землями в состав империи входила и Италия. Ветхий Рим подчинялся новому Риму-Константинополю. Вне имперских границ в Западной Европе находилась зона расселения германских варваров. Включение их в византийский культурный ареал породило политические амбиции. Эти амбиции были воплощены в акте учреждения собственной Римской империи. «Мы, – провозглашали германцы, – а вовсе не греки есть истинные восприемники падшего Рима». Из этой претензии и возникло абсурдное для христианского миропонимания утверждение об одновременном существовании двух римских империй – восточной и западной, одна из которых должна была быть признана в итоге нелегитимной.

Разрушение Константинополя крестоносцами в 1204 г. стало финальным аккордом произведенной Западом политической узурпации. Священная Римская империя германской нации (ее священность, римскость и имперскость традиционно вызывали большие сомнения) просуществовала, как известно, до начала XIX в. и была ликвидирована Наполеоном I. Однако на этом история великой узурпации не завершилась. Последующая глобализационная экспансия Запада реализовывала, по сути, прежнюю парадигму построения мировой Римской империи.

Традиционное, идущее через века западное неприятие России также восходит к «родовой травме» Запада, комплексу неполноценности бывших варваров. Россия как прямой преемник Византии (прежде всего в отношении византийского православия) самим фактом своего существования служит указанием западному миру на совершенную им узурпацию, на нелегитимность западнической неоимперской экспансии.

Не первый век западная идеологическая машина, используя труды М. С. Грушевского, П. Свенцицкого и Ф. Духинского, разжигает русофобские настроения среди украинского и белорусского населения. Ее цель – убедить общественность в том, что этническая история русского народа генетически не связана с национальной историей Киевской Руси. Украинцы и белорусы якобы являются ближайшими родственниками поляков, тогда как этническая разница между русским и украинцем приблизительно такая же, как между диким галлом и римлянином времен империи. Формирование же великорусской народности в эпоху раздробленности шло на основе финно-угорского этнического компонента, позже получившего серьезную тюркскую подпитку, и потому не только этнически, но и географически было слабо связано с культурно развитыми южнорусскими княжествами: Киевским, Переяславским, Черниговским и Галицко-Волынским.

Из этого следует вывод о том, что создание Речи Посполитой, объединившей польский народ с братскими народами Украины и Белоруссии, стало логическим завершением их исторического пути.

Чтобы убедиться в беспочвенности подобных утверждений, следует вспомнить, что территория будущей великорусской народности, выделившаяся в ходе политической децентрализации Древней Руси, включала в себя владения Новгорода, а также Смоленское, Муромо-Рязанское, Владимиро-Суздальское и Черниговское княжества. Это как раз те земли, которые к началу IX в. были заселены славянскими племенами кривичей, словен ильменских, северян, вятичей и радимичей. Черниговская и Новгород-Северская земли в XV–XVII вв. были в значительной степени заселены выходцами с Украины и стали называться «слободскими», то есть свободными от польско-католических притеснений.

Уместно вспомнить, что этнической основой Смоленского и Муромо-Рязанского княжеств были племена радимичей и вятичей, которые согласно «Повести временных лет» пришли в междуречье Днепра и Оки из Польши: «Радимичи же и вятичи от ляхов»[45]. Неслучайно археологическая культура этих племен заметно отличается от аналогичной культуры восточных славян. В то же время полян и древлян, составивших этническую основу Киевского и Переяславского княжеств, литературные источники всячески обособляют от поляков.

Здесь западная, особенно польская, националистическая идеология могла бы обратить внимание на то, что именно великорусская народность, в отличие от украинской и белорусской, оказалась ближайшей родственницей великопольской народности. Неслучайно некоторые великорусские говоры характеризовались такой фонетической диалектной чертой, как цоканье, то есть неразличением звуков «ч» и «ц» и произношением вместо них одного звука, что существенно отличало западнославянскую (польско-поморскую) речь от восточнославянской. Сюда же можно отнести характерное для старого московского разговорного языка и польского языка пристрастие к шипящим, отсутствующее в украинской речи. Например, классический московский говор, основу которого составил племенной диалект вятичей, требует, чтобы такие слова, как «булочная» и «прачечная», произносились как «булашная» и «прачешная».

Помимо лингвистических данных не стоит забывать и о миграционных потоках. Еще в XIX в. историки и археологи стали обращать внимание на то, что с середины XII в. начался активный колонизационный процесс, идущий с территории современной Украины на северо-восток Руси. В результате этого славянское население южной Руси стало оскудевать. Его замещали крещеные кочевники, оседавшие в городах, расположенных по Днепру, Роси, Суле и Ворскле, известные нам как ковуи, черные клобуки, берендеи и торки. Тогда как миграция южнорусского населения в сторону Владимиро-Суздальской и Новгородской земель принесла на север не только характерное для южан оканье («корова», «голова») вместо традиционного для кривичей, радимичей и вятичей аканья («карова», «галава»), но и южнорусские былины.

Топонимы, которые мы встречаем в былинах, могли быть известны только тем, кто их принес с юга и жил среди них. Названия родных мест давались новым местам обитания. Неслучайно в северо-восточной Руси мы встречаем два Переяславля: один Рязанский (ныне Рязань), другой Залесский. Причем каждый из них, как и Переяславль Южный, стоит на одноименных речках Трубеж. Там, где со второй половины XII в. готовилось формирование будущей Российской державы, есть и другие города, основанные выходцами с юго-запада и юга Руси: Стародуб, Звенигород, Галич, Солигалич, Вышгород. Во Владимире и Рязани (Переяславль Рязанский) протекают речки Лыбедь, одноименные малому притоку Днепра в районе Киева. То же касается речки Ирпень. Таким образом, рассуждения о том, что история формирования великорусской народности, ее культуры и государства этнически не связана с историей Древней Руси, опровергаются как лингвистическими данными, так и вспомогательными историческими дисциплинами, включая археологию.

Распространен миф и о том, что именно Даниил Галицкий приложил главные усилия для спасения Руси, тогда как Ярослав Всеволодович и его сын Александр Невский, признав власть царя-чингизида, способствовали отатариванию Руси и ее постепенному отставанию от передового Запада. Подобная точка зрения была сформулирована в середине XIX в. К. Марксом и Ф. Энгельсом. Их концепция стремилась представить Россию как варварскую азиатскую страну – преемницу Золотой Орды. Поэтому борьба против России, ее уничтожение совместными усилиями западных сил (невзирая на их идеологические разногласия) может носить только прогрессивный характер, так как является борьбой цивилизации против дикости, гуманизма против жестокости.

Между тем сторонники подобной трактовки забывают, что именно Даниил Романович первым приложил усилия для постепенного ослабления на землях Западной Руси позиций православной государственности, идеалы которой на северо-востоке и северо-западе страны тогда отстаивал святой благоверный князь Александр Невский. Приняв идеологию оборонительно-мобилизационного лагеря, галицкий князь противопоставил себя не только Западу и Золотой Орде, но и многочисленным сторонникам оборонительно-согласительного лагеря, получившим поддержку духовной власти. В итоге его война против западной и восточной агрессии обернулась борьбой против великокняжеской власти и Русской православной церкви.

Не имея сил вести военные действия против четырех противников сразу, князь Даниил решил пойти на сближение с римским первосвященником и с 1246 г. начал переговоры об унии. Эпистолярное наследие папского двора сохранило сообщение о том, что Даниил настоятельно просил о присоединении его и его народа к Римской Церкви. В 1253 г. галицкий князь получил от папы скипетр и королевскую корону и дал клятвенный обет покорности престолу Святого Петра. В ответ папа разослал буллу, в которой призывал к крестовому походу против монголо-татар только христиан Чехии, Моравии, Лужицкой Сербии (современный Лаузиц) и Померании. Желая восполнить людские потери, Даниил открыл ворота своих городов для эмигрантов из католических стран. В итоге православие стало постепенно вытесняться в сельскую местность, тогда как в городах, которые в отличие от сел всегда играли решающую роль в политической жизни любой страны, стали укрепляться прозападные настроения и западная культура.

И хотя к концу 1250-х гг. Даниил решил вернуться в православие, обиженный на то, что помощь с Запада так и не пришла, его земля все больше пропитывалась сепаратистскими настроениями, противопоставляя себя остальной Руси. Неслучайно уже в 1302 г. Юрий Галицкий потребовал от Константинополя вывести подчиненные ему земли из состава общерусской митрополии и создать особую Галицкую митрополию. Его настойчивость была удовлетворена, что положило начало великому расколу некогда единой русской церкви, в рамках которой все жители Руси чувствовали себя единым организмом, противостоящим католическому Западу и мусульманско-языческому Востоку.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 1336 г. горожане предпочли видеть у себя на престоле не потомка Владимира Мономаха, наследниками которого были галицкие князья, а Болеслава, связанного родственными узами с польскими и литовскими князьями. Выдавая себя за православного человека, Болеслав с 1326 г. являлся приверженцем Римской Церкви. При нем позиции католиков в Галицкой Руси еще более укрепились. Ближайшее доверенное окружение Болеслава составили чехи, поляки и немцы. Можно сказать, что с этого времени Галицкое княжество перестало существовать как православное политическое образование, ускорив свою дальнейшую политическую деградацию и гибель. В 1340 г. княжество досталось свояку Болеслава – польскому королю Казимиру, который «много зла сотворил христианам, а церкви святые претворил в латынское богомерзкое служение».

Так закончилась история Галицкого княжества, вставшего на путь сближения с Западом и в итоге потерявшего свою православную государственность, превратившегося со временем в оплот не православия, а униатства и католической культуры среди восточных славян. Если бы Северо-Восточная Русь пошла тем же путем, то последствия ее исторического выбора были бы еще тяжелее – могла погибнуть славяно-православная цивилизация, а вместе с ней ее высокая духовная культура.

В западной историографии существует ярко выраженная тенденция примитивизации истории российской государственности. Возникновение российской государственности западные историки, как правило, связывают с Московским княжеством, что позволяет им утверждать о ее вотчинном происхождении и имманентном деспотизме. Древняя Русь с ее демократическими вечевыми институтами как факт единой государственной истории игнорируется.

За контурами исторических теорий вполне различима россиефобская позиция. В полном соответствии с западной традицией россиефобии написана резонансная статья историка-эмигранта А. Л. Янова «Иваниана»[46]. Упрощенное описание социально-политического строя средневековой Руси сводится к намерению автора доказать ущербность русского народа и его истории. Только такой народ, который исторически якобы не знал ни демократического права, ни аристократической сложности, мог принять коммунистическую диктатуру. Элементы советского тоталитаризма «обнаруживаются» в древнерусском укладе и народной ментальности.

Московское царство возникло не на пустом месте. Необоснованным по отношению к предшествующим историческим эпохам представляется подход западной историографии о разрастании вотчины московских князей до масштабов государства. В действительности Московское царство не было первосоздателем политических институтов на территории Евразии, оно лишь восстанавливало государственную систему Золотой Орды после периода децентрализации последней. Оно победило в борьбе за реинтеграцию евразийского пространства в другие постордынские государственные образования. До осуществления же московской централизации эквивалентом понятия «государство» выступала, по-видимому, Орда. Отсутствие слова «государство» было представлено западными историками в качестве свидетельства отсутствия самого института, хотя последний мог обозначаться другими терминами, что не меняло его содержательной стороны.

Умозрительным представляется также тезис западной историографии об отсутствии в Московской Руси другого вида собственности, кроме княжеской. Данное утверждение необходимо как исходный постулат в обосновании вотчинной природы российской государственности. Игнорируется даже тот факт, что сами московские земли изначально были вотчиной Кучковичей, а не Рюриковичей. А между тем наряду с княжеской существовала боярская, племенная и общинная собственность. Параллельно с государственным шло развитие церковно-монастырского землевладения. Экономическое положение иерархов церкви было столь прочным, что они могли конкурировать с великим князем по количеству накопленных ресурсов. Двойственная цезарепапистская система российской государственности явно противоречит тезису о ее вотчинном происхождении. Даже секуляризационные процессы не подорвали благосостояния духовенства.

В русской политической традиции вопреки западному историографическому клише государь не идентифицировался с государством. Следует напомнить, что тезис «Государство – это я» был выдвинут отнюдь не в Московии, а во Франции королем Людовиком XIV. Проведенное Иваном IV разделение владений на опричные и земские носило формальный характер, но оно отражало факт существования идеи о нетождественности понятий «государство» и «государственное». А потому о вотчинной природе российского государства не могло идти речи.

С теорией о русской тоталитарности связан тезис об отсутствии в Московской Руси сформировавшихся сословий. Вместе с тем повышенное внимание акцентируется на всеобщем характере российского закрепощения: крестьянам вменялось в обязанности ведение сельскохозяйственных работ, посадским людям – занятие ремеслом, дворянам – несение воинской повинности, духовенству – осуществление церковных служб.

Однако такого рода тягловые повинности как раз свидетельствуют о существовании сословий. Корпоративизм в России был, возможно, даже более ярко выражен, чем в иных европейских странах.

Российская государственная модель была неоднородной. Даже полный официальный титул императора говорит о ее сложной структуре. Рассмотрение ее в рамках понятий тоталитаризма и авторитаризма не имеет исторических оснований.

Важное место в ряду мифотворчества, направленного на искажение истории России, отводится эпохе возвышения Москвы и Куликовской битве. В ряде популярных трудов либо отрицается сам факт Куликовской битвы, якобы придуманной в конце XV в. по заказу правителей Москвы, либо дается ее извращенная версия. В обоих случаях возвышение Москвы выведено за пределы истории славяно-православной цивилизации и ее культурно-мировоззренческого фона, широко представленного самыми разными отечественными и зарубежными историческими источниками XIV – первой половины XV вв.

О том, что этнический, географический, военно-политический и экономический центр славяно-православной цивилизации во второй половине XIV в. сместился в пределы Великого княжества Московского, не говорится ни слова. Более того, сама Москва предстает как глухая провинция Орды: «В эпоху Куликовской битвы Москва только-только создается, она – небольшое селение» – и никакого Великого княжества Московского нет, а есть «Волжское царство = Золотая Орда, Белая Русь = Белая Орда, Северская Земля = Украина».

Междоусобная борьба в Орде подается в качестве главного содержания XIV в. Одним из эпизодов этой борьбы якобы стала Куликовская битва между «волжскими и сибирскими казаками во главе с Дмитрием Донским с войском польских и литовских казаков, возглавляемых Мамаем»[47]. Если учесть, что в сознании западного человека казак и гунн стали почти синонимами, то легко понять, на чью идеологическую мельницу льют воду сочинения такого рода, ставшие одной из форм новых технологий борьбы с российской государственностью.

Между тем обширное для своего времени эпистолярное наследие, летописные памятники, данные палеографии, нумизматики, сфрагистики[48] и топонимики единодушно утверждают, что в данном случае наука подменена идеологией. Причем эти документы опубликованы большими тиражами и не являются секретом.

В качестве аргумента можно привести Лаврентьевскую летопись 1377 г. Это самый ранний из дошедших до нас летописных сводов. В нем четко указывается, что Батый в XIII в. пришел на Русь из восточных стран во главе безбожных татар и не может быть православным князем московским Иваном Калитой. Соответственно, отец Ивана Калиты – Даниил упоминается как московский князь[49], поэтому говорить о том, что Москва к концу XIV в. была «небольшим селением», – значит фальсифицировать историю.

То же самое касается Дмитрия Донского и Куликовской битвы, сообщения о которых до нас дошли в Софийской первой летописи старшего извода. Последние записи этой летописи датируются 1418 и 1422 гг. (список М. А. Оболенского), а не рубежом XV–XVI вв. В ней указывается, что Куликовская битва была борьбой, направленной на защиту «церкви крестьянские и веры» от «переложения» их в веру «Махметью» (мусульманскую)[50]. В «Житии» Дмитрия Донского, где он фигурирует как «князь и царь русский»[51], а не как предводитель сибирских и волжских казаков, дана его родословная от Владимира Мономаха, в которой нет ничего общего между ним и Тохтамышем, «царствующим в Сараи», а затем пришедшим «изгоном на великаго князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Рускую»[52]. Аналогичные сведения приводятся и в эпистолярном наследии Византии. В частности, сохранились письма Константинопольского патриарха Филофея к «благороднейшему великому князю всей России»[53] Дмитрию Донскому от 1370 г. и целый ряд иных аналогичных сочинений, опровергающих распространяемую мифологическую схему.

Создание русского централизованного государства и превращение его в одну из величайших мировых империй вызывает стремление у ее противников очернить соответствующий период российской истории. Отсюда ведет происхождение попытка представить созданную Иваном III державу как «деспотическую, глубоко и демонстративно безнравственную форму государственности, убивающую все самое лучшее и прогрессивное»[54]. Согласно мнению одних, Московия взяла за основу своей политической системы организацию государственного управления Золотой Орды с якобы характерной для нее восточной жестокостью. Другие полагают, что Россия решила возродить себя в качестве новой Византии, сущность которой составляла «совокупность темных сторон византийского государственного и частного быта: придворная лесть, деспотизм, тонкий ум при свободе от нравственных правил, пышность и разврат»[55].

Заявления подобного рода не только извращают политическую систему, созданную Иваном III, позорят благословившую ее православную церковь, но и выставляют на позор русский народ, поддержавший строительство деспотии. Ведь, как известно, каждый народ заслуживает ту власть, которой он достоин. Поэтому страшен сам вывод, который стремятся сделать из подобных рассуждений: порочна, а значит несовершенна не только российская власть, порочен и несовершенен сам народ, ставший опорой деспотии. Следовательно все, что работает на уничтожение самобытности российского народа, работает на уничтожение России как «империи зла» во всех ее социальных проявлениях.

Подход противников созданной Иваном III самодержавной государственности определяется непониманием ее сущности, опирающейся на религиозно-политические приоритеты православия, а не на узурпацию власти государем. Для православия остается очевидным, что в людях господствует зло, поэтому любое расширение их политических прав и свобод раскрепощает в них порочные начала.

Чтобы не допустить этого, русская государственность той поры стремилась «пусть не всегда удачно, приблизить свое делание к Церкви, поднять все до ее уровня, уйти в нее, а не отделиться, эмансипироваться и снизить все возвышенное до потребностей обывателя»[56].

Идя этим путем, светская и духовная власть Московской Руси не признавала абстрактной свободы, а видела в ней двойственную природу, вытекающую из двойственной природы всего сущего на земле. Считая, что есть свобода «для греха», разрешающая и защищающая порочную жизнь, и свобода «от греха», создающая условия для нравственного совершенствования граждан, русская власть той поры понимала, что «в православии подлинная свобода обретается в освобождении от власти греха, от… злого начала. Эта свобода подразумевает способность подчинять свою волю воле Господа. Либеральная же идея не призывает к освобождению от греха, ибо само понятие греха в либерализме отсутствует. Она требует полной свободы для падшего человека»[57].

С опорой на эти положения строилась государственная теория. Благодаря этому «справедливость» стала ее важной политической категорией. Главной целью российской власти выступало создание такой системы управления, которая могла помочь человеку не только спасти душу, но и отдалить грядущий конец света. Власть, способная задержать движение к царству Антихриста, воспринималась гражданами как угодная Богу и, принимая консервативный характер, никогда не обольщала подданных мифом о светлом будущем. Это было характерной чертой российской власти вплоть до ее свержения либеральными демократами в феврале 1917 г.

Идеальным типом организации государства православие считало ветхозаветное судейство. Оно соответствовало «единственной истинной теократии»[58], при которой власть действовала не путем принуждения, а силой своего авторитета, сообщаемого ей «Божественной санкцией». Исполнение властью своих функций было возможно только благодаря тому, что вера в Бога была весьма сильна и носила массовый характер.

Переход к монархии указывал на ослабление веры в Бога и в обществе, и во власти, ставшей «уклоняться в корысть и судить превратно»[59]. Ослабление нравственности заставляло ужесточить закон и ввести наряду с «Царем Незримым» царя зримого (земного), наделив его власть карательной функцией и инструментами силового принуждения. Устанавливаемые при этом ограничения считались благом, так как подавляли в людях свободу «для греха».

Поскольку библейская «эпоха судейства» считалась пройденным этапом, идеальное государство, к которому следует стремиться, понималось как союз общества, духовной и светской власти во главе с монархом[60]. При этом важное место отводилось принципу соборности.

Теория соборности, помня о несовершенстве человека, скептически относилась к переносу вечевых традиций на всю вертикаль государственной власти. Для нее собор не был съездом лиц, представляющих враждебные интересы, когда каждый депутат выступает в роли агента, лоббирующего узкогрупповые цели в ущерб государству и вере. Сословное представительство выступало политической формой демонстрации единства и совета государства и общества по ключевым вопросам реализации намеченных целей, что можно трактовать как «солидаристский» тип власти, признающий ее божественную природу и договорной характер. Вот почему именно собор стал высшим органом духовной власти и получил всю полноту законодательных и судебных функций. На его основе в России постепенно формировался Земский собор как институт высшей государственной власти, объединивший в себе православную церковь, самодержавие и народ в лице его представителей (самодержавная соборность). При этом идеология православной государственности всегда подчеркивала, что раз истина одна, то и «церковь всегда одна, не может быть двух или несколько церквей»[61]. Поэтому давать равные права представителям других конфессий в государственном управлении было запрещено. Считалось, что, войдя во власть, иноверцы будут в первую очередь служить интересам своей веры и той цивилизации, с которой они через веру связаны.

Однако гуманистический характер создаваемого Иваном III государства заключался в том, что оно не препятствовало сохранению инородной организации власти и церкви на местном уровне для народов, оказавшихся в составе России. Подобная многоукладность стала характерным признаком российской власти. Благодаря соборности и многоукладности власти Россия сумела застраховать себя от абсолютизма вплоть до реформ Петра I.

Правовая сфера была подчинена тем же задачам и служила тем же целям, что и сфера политическая. Основу правовой системы составляли книги Нового Завета, постановления Вселенских и Поместных соборов, сочинения отцов Церкви и только во вторую очередь это были труды и законы представителей светской власти Византии и Руси. Категории «нравственность» в Московской Руси был придан юридический характер.

Учитывая все вышесказанное, можно сделать вывод, что при Иване III были заложены основы не деспотии, а высокодуховного социально-политического устройства, позволившего власти в тяжелейших условиях войны на два фронта объединить русские земли, спасти славяно-православную цивилизацию на государственном уровне и стать на века одной из самых могущественных держав мира.

В советской историографии религиозно-политическое движение «жидовствующих» рассматривалось с позиций марксистского понимания истории как национальный протест против усиления эксплуатации со стороны властей, форма вольнодумства «городских ересей», как писал об этом еще Ф. Энгельс. Неслучайно данному движению приписывался характер свободомыслящей оппозиции, а борцов с ним облачали в одежды мракобесов, мешающих прогрессивному развитию российского государства и общества.

Между тем с XV в. носители данной идеологии в русских источниках именовались именно «жидовствующими», то есть предавшими Христа и пошедшими за его гонителями – иудеями. В этом состояло главное отличие нового учения от всех ранее известных на Руси. До его появления все оппозиционные идеологии рождались с опорой на христианское учение, в рамках которого предлагалось свое видение спасения души как следствия нравственного совершенства. И только в идеологии «жидовствующих» эта тема отсутствовала.

Были ли «жидовствующие» действительно приверженцами иудаизма в полном смысле слова, трудно сказать. От классического талмудистского варианта их воззрения были довольно далеки. Из иудейской религиозной доктрины они заимствовали главным образом каббалистическую традицию. Но во всяком случае очевидно наличие у них антихристианских воззрений и обрядов. Они отвергали Троицу и загробную жизнь, хулили Сына Божьего и Пречистую Деву, ругались над святыми вещами, мочились и плевали на иконы, клали их в лохань, мазали птичьим пометом кресты. Влияние «жидовствующих» было столь значительно, что чуть ли не большинство первых лиц в государственном аппарате России оказались их представителями: фаворит великого князя Федор Курицын, невестка государя Елена, сам митрополит Московский Зосима и другие. Даже Иван III впоследствии каялся, что был посвящен в их ересь. Впрочем, он и позже не проявлял особого рвения в преследовании еретиков, что дало основание некоторым православным иерархам подозревать великого князя в сохранении приверженности к сектантам. Только благодаря бдительности подвижников, таких как Иосиф Волоцкий и новгородский архиепископ Геннадий, ересь удалось изобличить. «Се есть сатанино воинство», – звучал приговор еретикам. Но и после своего разгрома столь мощная организация вряд ли могла исчезнуть бесследно[62]. К ее искоренению уже в XVI в. приступил Иван Грозный.

Взамен нравственного совершенства и спасения души, связанной со свободой «от греха», в доктрине «жидовствующих» предлагалась близкая современной либеральной идеологии свобода «для греха». Это явствует как из критической литературы, составленной противниками «жидовствующих», так и из текста «Тайная тайных», ставшего их главным сочинением. Оно призывало власть ориентироваться не на христианские добродетели, а стремиться к «людской славе», ибо «тот, кто стремится к ней по-настоящему, тот блажен». Защита прибывающих в Россию торговцев должна стать главной задачей царя, и он должен «усердно думать» о том, «как облегчить всякие налоги и пошлины приезжающим купцам»[63]. Только соединив капитал иностранных торговцев с «хитростью и советами» своей новой политической элиты, представленной правителем, астрологом, писарем, мэром и маршалом, царь сможет добиться больших результатов. Он наполнит Русь товарами и откроет секреты врагов, подкупленных купеческим золотом. При этом рядовым гражданам, которым никаких политических прав и свобод «Тайная тайных» не обещала, не возбранялось «постоянно упиваться, объедаться… и скверниться блудом», что и стало причиной раскрытия этого общества.

Таким образом, говорить о гуманистической природе данного движения и его идеологии не приходится. Оно лишало власть права делать людей лучше, превращая ее в соучастника рыночных отношений, в основе которых нравственность не была прописана вовсе.

Само определение этого движения как «ереси» не вполне корректно. Еретичество существовало в рамках господствующей религиозной доктрины, а «жидовствующие» отрицали христианское учение как таковое, чего себе не позволяли даже мусульмане, чтящие Христа и Богородицу. Полное отрицание этих догматов было свойственно только иудаизму, которому доступ в Россию тогда был закрыт.

К тому же сам текст «Тайная тайных» носит признаки иудейской письменной культуры и в своем оригинале восходит к литературному источнику XIII в., написанному арабским ученым Аль Харизи. В переработанном виде он был доставлен в 1470 г. в Новгород идеологическими «коммивояжерами», соблазнившими свободой «для греха» часть общества. На этом основании мы не вправе именовать данное учение не только ересью, но и продуктом новгородско-московского вольнодумства, поскольку подобное название подчеркивало бы его русское происхождение, что не соответствует действительности.

Одна из основных традиционных тем критики русского исторического опыта состоит в утверждении имманентности российского империализма. Истоки его выводятся еще из средневековой Руси. Как доктрина русской империалистичности подается концепт Третьего Рима. Она в интерпретации западной советологии была родственна большевистской идее о мировой революции. Третий Интернационал, заявлял Н. А. Бердяев, есть по сути модификация Третьего Рима.

Однако на самом деле в теории Третьего Рима речь шла не столько о светском государстве, сколько о распространении религиозного мировоззрения и христианской духовности. Послания старца Филофея представляли собой разряд эсхатологической, то есть связанной с идеей конца света, литературы. Лейтмотив – приближающиеся апокалиптические времена. Никакого намека на территориальную экспансию в этих посланиях не содержалось. Напротив, великому московскому государю рекомендовалось не прельщаться земной славой и стяжательством вместо благодати небесной. Ведущей мыслью было исправление нравственности, а не внешнеполитические претензии.

Само заглавие основного филофеева сочинения звучало как «Послание к великому князю Василию, в нем же об исправлении крестного знамения и о содомском блуде». Проблемы борьбы с мужеложеством интересовали автора гораздо больше, чем политическая преемственность от Константинополя. Византийская тема присутствовала как аргумент о необходимости поддержания благочестия в православном царстве. Формула же «два Рима пали, третий Рим стоит, а четвертому не бывать» означала не торжество над внешним соперником, а трагедию апокалипсиса. У ветхого Рима нашелся преемник в православии – Константинополь, у того, в свою очередь, – православная Москва. В случае падения и Москвы в мире не останется силы, которая могла бы наследовать ей в ее вере.

К политической интерпретации темы византийского наследия подталкивал Московскую Русь именно Запад. Цель была вполне очевидна – столкнуть Московскую Русь и Османскую империю, отразить чужими руками нависшую над Европой турецкую опасность. Брак Софьи Палеолог, воспитанной при папском дворе, с Иваном III был в логике этого проекта. Однако московское правительство на провокацию не поддалось и от предписанной ему Западом политической роли военного орудия для борьбы с турками отмежевалось. Его стратегический ориентир состоял в собирании русских земель, а не в завоевании чужих территорий.

Ни один из российских монархов не подвергался столь значительной мифологизации, как создатель опричнины Иван IV Грозный. Для обличителей пороков самовластия излюбленной темой стало описание жестокостей опричного террора. Адепты же державности апеллировали к политике Ивана Грозного для обоснования теории «православного меча»[64].

Целенаправленное искажение образа Ивана Грозного неслучайно. Именно с ним ассоциировался апогей могущества державы Рюриковичей на международной арене. Территория России за его царствование возросла с 2,8 до 5,4 млн кв. км, рост населения составил почти 50 %.

Демонизация Грозного означала, соответственно, и отрицание успехов, достигнутых Московским государством в его правление. Отсюда следовал основной вывод – России противопоказаны сами попытки цивилизационного торжества над Западом, конструировался миф о правлении Ивана Грозного как времени тотального патологического террора. В действительности, по расчетам Р. Г. Скрынникова, опирающегося на статистику церковных отпеваний, количество жертв репрессий того времени составило 4–5 тыс. человек. И это за 50 лет царствования. По приказу Ивана IV для поминовения всех казненных в период его правления был составлен специальный «Синодик опальных». В нем оказались упомянуты 3300 человек.

Если при Иване IV смертная казнь выносилась за восемь преступлений, то при Алексее Михайловиче – уже за 80, а при Петре I – более чем за 120. Так что правление Грозного не было периодом самой репрессивной политики государства.

Масштабы репрессий в Европе того времени были несоизмеримо выше. Например, с 1547 по 1584 гг. в одних только Нидерландах, находившихся под властью Карла V и Филиппа II, «число жертв… доходило до 100 тыс.». Из них было «сожжено живьем 28 540 человек». 23 августа 1572 г. французский король Карл IX принял активное «личное» участие в так называемой Варфоломеевской ночи, во время которой было зверски убито «более 3 тыс. гугенотов» только за то, что они принадлежали к протестантству, а не к католицизму. «Ночь» имела продолжение, и «в общем во Франции погибло тогда в течение двух недель около 30 тыс. протестантов». В Англии периода Генриха VIII только за «бродяжничество» вдоль больших дорог «были повешены 72 тыс. бродяг и нищих». В Германии при подавлении крестьянского восстания 1525 г. казнили более 100 тыс. человек. Так что российское Средневековье было не более кровавым, чем европейское. Наоборот, если подсчитывать жертвы государственных «репрессий», оно было самым гуманным. Вопрос о количестве казненных имеет в данном случае принципиальное значение, позволяя оценить масштабы репрессий государства в тот или иной исторический период[65].

Оппонируя либерально-западническим критикам российской государственности, историк-эмигрант Н. И. Ульянов писал: «Существовало ли когда государство без взяточничества, без коррупции, без злоупотребления властью, без жандармов, притеснений и несправедливости? И впрямь ли далеко ушла Россия в этом смысле от Европы? Одних рисунков и эстампов Домье, посвященных французскому правосудию, достаточно, чтобы стушевать и сделать ничтожной фигуру нашего примитивного Шемяки. Никогда в старой России не было таких кошмарных застенков и тюрем, как в просвещенных странах Запада. Были „Грозные Иваны, Темные Василии“, но разве не было Христиана II датского, „северного Нерона“? Разве не было Эрика XIV шведского, Филиппа II испанского, „белокурого зверя“ Цезаря Борджиа? В русском прошлом не найти ничего похожего на холодную жестокость венецианской Сеньерии, на испанские аутодафе, на альбигойскую резню, костры ведьм, Варфоломеевскую ночь. Про Россию никогда нельзя сказать того, что сказал Вольтер про Англию: „Ее историю должен писать палач“. И никогда русских крестьян не сгоняли с земли, обрекая на гибель, как в той же Англии в эпоху первоначального накопления. Никогда эксплуатация крепостных не была более безжалостной, чем в Польше, во Франции, в Германии. Даже при подавлении бунтов и восстаний русская власть не проявляла такой беспощадности, какую видим на Западе. Расстрел 9 января и карательные экспедиции 1905 г. не идут ни в какое сравнение с парижскими расстрелами Кавеньяка и Галифе. Если же обратиться к колониальным зверствам европейцев, то у самого К. Маркса, описавшего их в первом томе „Капитала“, не повернется язык сравнить с ними русское освоение Сибири или Кавказа»[66].

Современные историки признают недостоверными сведения, почерпнутые главным образом из западных источников, о патологических поступках московского царя, таких как, например, собственноручное убийство им сына Ивана. Вскрытие могилы царевича в 1963 г. позволило установить содержание в его останках ртути, почти в 33 раза превышающее допустимую норму, а значит, его смерть могла наступить вовсе не от удара жезла, а в результате отравления[67]. Следовательно, заговоры по физическому изведению царской семьи не были плодом воображения государя.

Главным конфликтом Смутного времени традиционно считается драма русско-польского противостояния. Память о событиях тех времен неразрывно связана с подвигом спасения Руси от поляков. Польша в этом конфликте выступала форпостом католического Запада, тогда как Русь отстаивала собственную цивилизационную идентичность. И вот появляется миф, выводящий Польшу из числа участников конфликта. Смутное время предстает как гражданская война, исключительно внутрирусское дело.

В качестве основной силы, противостоящей московским властям, преподносятся русины – население западнорусских земель. Версию эту сформулировал одним из первых Н. И. Костомаров, известный своим неприятием русско-московской системы властвования. Убери поляков из числа участников конфликта – и получится, что весь вопрос Смуты состоял в борьбе против самодержавной автократии, крепостничества и несвободы Москвы. Выступающий против них Лжедмитрий I представал как просветитель на троне. Все симпатии переадресовывались на сторону антимосковской партии «борцов за свободу». Выносилось за скобки главное – то, что эта борьба подразумевала утрату Россией национального суверенитета.

Действительно, малоросские казаки были широко представлены в войсках самозванцев. Их там не могло не быть ввиду того, что Малороссия находилась под властью Речи Посполитой. Но в этих войсках были, естественно, и поляки. Именно польская, а вовсе не малоросская политическая линия определяла походы самозванцев, а потом и прямую интервенцию Польши в Россию. Лжедмитрий I был, как известно, не только принят польским королем Сигизмундом, но и получил от него содержание в 40 тыс. злотых и право вербовки добровольцев. Взамен самозванец брал на себя обязательства распространить в России католическую веру, вернуть польской короне Смоленскую и Чернигово-Северскую земли и обеспечить в конечном итоге слияние Московской Руси с Речью Посполитой. Как видим, интересы русинов тут ни при чем.

Казалось бы, Сигизмунд напрямую не поддерживал Лжедмитрия II. Но в Речи Посполитой политику вершил не только король. Поддержка будущему Тушинскому вору была оказана рядом влиятельных польских магнатов. Когда же тушинцы стали терпеть поражение от русско-шведских войск, Польша вступила в открытую войну против России. На первом этапе этой войны польские войска, 80 % которых составляли так называемые крылатые гусары, набранные преимущественно из этнических поляков, под командованием коронного гетмана Станислава Жолкевского разбили русско-шведские войска у деревни Клушино и при содействии бояр-предателей вступили в Москву. Итогом этого вступления стало провозглашение новым московским царем польского королевича Владислава.

Интервенция была именно польской, а не русинской. Народ в этом прекрасно разобрался. Во всех призывах периода формирования народных ополчений враг идентифицировался предельно четко – поляки.

Политика Петра I определялась в значительной мере идеями и ценностями западничества. Соответственно, чтобы сформировать представление о ее успешности, требовалось принизить исходный уровень страны, который имел место до начала петровских реформ. Это и вызвало появление мифа о допетровской отсталости России. Семнадцатое столетие оказалось, таким образом, заложником этого мифотворчества. Оно характеризовалось как не более чем подготовительный этап к реформам Петра – выхода на единую дорогу развития человечества.

Однако сравнительный анализ исторических моделей Московского царства и Петербургской империи не позволяет считать систему последней однозначно более оптимальной.

Так, широко известен миф о недоразвитом торгово-промышленном состоянии допетровской России. На самом деле еще со времен правления Михаила Федоровича при содействии иностранцев широко развивается мануфактурное производство: на мануфактурах, транспорте и промыслах трудились более 200 тыс. наемных рабочих. По свидетельству зарубежных путешественников, в Москве было больше торговых лавок, чем в главном финансовом центре тогдашнего мира Амстердаме. Государство проводило протекционистскую политику. По Новоторговому уставу 1667 г., разработанному А. Л. Ордин-Нащокиным, иностранным купцам под страхом конфискации товаров запрещалось вести розничную торговлю, что избавляло московское купечество от конкуренции и обеспечивало приоритетное развитие национальной экономики. Государственные доходы за XVII в. возросли втрое.

Даже сподвижники Петра полагали, что в сфере развития законодательства Алексей Михайлович явно превосходил своего младшего сына. Кульминацией его законотворческой деятельности стало составление Соборного уложения 1649 г., являвшегося (с некоторыми модификациями) основой российской правовой системы вплоть до 1917 г. Пытаясь оптимизировать косную систему управления, Алексей Михайлович учреждает Приказ тайных дел, мобильно реагирующий на любые неотложные проблемы. Вопреки местническому принципу кадровая политика царя позволила выдвинуться плеяде талантливых государственных деятелей худородного происхождения: А. Л. Ордин-Нащокину, А. С. Матвееву, патриарху Никону и др. При Федоре Алексеевиче в 1682 г. местничество вовсе было упразднено, а все местнические книги подлежали сожжению. Финансовая реорганизация позволила модернизировать систему налогообложения, перейдя в 1679 г. от сошного письма и воеводских кормлений к подворному тяглу. В правление Федора была разработана программа освоения природных недр России, реализовывался проект ликвидации нищенства посредством массового открытия богаделен. Значительная часть будущих «птенцов гнезда Петрова» была выдвинута и приближена ко двору Федором.

Еще один миф приписывает Петру I создание регулярной армии нового типа. На самом деле первые полки «иноземного строя», солдатские, рейтарские и драгунские, были созданы еще в 1630 г. К 1662 г. они составляли уже 79 % русских войск. Московская Русь имела самую большую регулярную армию в Европе, что давало возможность в конце 1670-х гг. отправлять в поход до 200 тыс. воинов. При формировании полков «иноземного строя», вопреки их названию, правительство пошло не по западному пути набора наемников, а по пути рекрутских наборов. Национальная регулярная армия в России возникла на столетие раньше, чем на Западе. Техническое вооружение русских войск по крайней мере не уступало западным: ружья с ударно-кремневыми замками и нарезные пушки, заряжаемые с казенной части, появились в России еще в первой половине XVII в., а в Европе только в конце столетия. По количеству орудий русская артиллерия значительно превосходила артиллерию любой европейской страны. При Федоре Алексеевиче были созданы и первые русские гвардейские полки. Именно Федор организует потешные войска для своего младшего брата Петра. Даже попытка создания русского флота, корабли которого участвовали в боевых действиях против Крымского ханства, относится к допетровской России.

Вопреки распространенному взгляду о подавленности культурной жизни страны в XVII в., в это время создается Славяно-греко-латинская академия, открываются театры и даже театральная школа, выпускается газета «Куранты» и выписывается периодическая печать из Европы, создаются частные картинные галереи и библиотеки. Была ли необходимость вздергивать «уздой железною Россию на дыбы»? Ответ представляется очевидным. Это не более чем позднейшая историческая интерпретация в рамках идеологической борьбы российской идентичности и западничества.

Военные успехи России – победа над Швецией и выход к Балтийскому морю – стали основанием для создания мифа о существовавшем у Петра I замысле достичь мирового господства. На чем базируется это утверждение? Не известно ни одного высказывания Петра I или свидетельства лиц из его ближайшего окружения о наличии у российского императора планов подобного рода. И вот на свет был извлечен сенсационный «документ», известный как «завещание Петра I». В нем будто бы российский император завещал своим преемникам вести постоянные захватнические войны, максимально расширяя территорию Российской империи. И конечно, главные стратегические цели России – овладение Константинополем и Индией. Согласно легенде, «документ» был обнаружен известным французским авантюристом шевалье д’Эоном в 1757 г. в секретных архивах Елизаветы Петровны. Обнародован же он был впервые только в 1812 г. во Франции в самый канун похода Наполеона на Россию. «Документ» вновь и вновь извлекался на свет при обострении отношений Запада с Россией. Каждый раз текст «завещания» существенно менялся. В новых редакциях появляются, в частности, замыслы завоевания Японии и Ирана. Подложность «петровского завещания» давно и неопровержимо доказана. Однако пафоса обвинений Петра I в выстраивании доктрины российского империализма это не снизило[68].

В числе многочисленных петровских изобличителей был и К. Маркс. Выход России к Балтийскому морю он рассматривал прежде всего как стремление к глобальной экспансии. Для региональных захватов эпохи Московского царства, рассуждал Маркс, достаточно было суши, тогда как для мировых уже нужен был выход к морю. С этой целью, указывал К. Маркс, сама столица империи переносится на морское побережье. То, что и Лондон, и Стокгольм, и Стамбул, и иные тогдашние столицы располагались аналогичным образом, его почему-то не смущало.

Наиболее известным сторонником идеи империалистичности петровского государства выступает профессор Кембриджского университета Ричард Пайпс. Он считает, что созданная Петром I империя – важное составное звено в цепи тоталитарного прошлого России. Отсюда Пайпс делает вывод о неискоренимости тоталитарности и производной от нее империалистичности российской государственности. Говоря о периоде правления Петра I, Р. Пайпс задается вопросом: «Естественно будет осведомиться, зачем России в конце XVII в. понадобилась большая и современная армия. В самом широком смысле это чисто философский вопрос, и его с равной справедливостью можно было бы задать про Францию Бурбонов или Швецию Вазов. XVII в. был эпохой ярого милитаризма, и дух времени не мог не наложить отпечатка на Россию, чьи контакты с Западом продолжали умножаться»[69].

Казалось бы, Пайпс считал правильным и справедливым, что Петр I в ответ на вызов, который был брошен России милитаризованным Западом и, в частности, постоянным в течение многих лет противником России Швецией, создал сильную регулярную армию. Но на этом рассуждения Пайпса не заканчиваются. Он продолжает: «Однако если мы возьмемся за поиски более конкретных ответов, то окажется, что стандартные ответы, даваемые на этот вопрос как дореволюционными, так и послереволюционными русскими историками, совсем неубедительны. В частности, трудно согласиться с объяснением, что Россия нуждалась в мощной современной армии для решения так называемых „национальных задач“. Здесь у нас имеется явное доказательство того, что за высокими лозунгами „национальных задач“ скрывалось на самом деле тривиальное стремление к захвату чужих богатств для удовлетворения ненасытного аппетита России на землю и попутного упрочения позиций монархии внутри страны»[70]. Тотальная «одержимость России военной мощью и территориальная экспансия» – таков итог этого рассуждения профессора Пайпса. Подобные рассуждения по поводу исконного милитаризма России далеко не новость, аналогичными штампами буквально кишат книги западной историографии, да и современных западных политиков. Контекст выстраивания петровской внешнеполитической линии при этом совершенно игнорируется.

Между тем к началу XVIII в. мир вступал в новую фазу активной колониальной экспансии. Формируются колониальные империи. Так, британская Ост-Индская компания начиная с 1689 г. (года вступления Петра I на престол) реализовывала курс на расширение территориальных владений Британии в Индии. Петра обвиняют, что он якобы стремился обеспечить проникновение России на индийскую территорию. Но англичане-то уже к этому времени владели там значительными землями. Война за испанское наследство в Европе свидетельствовала о стремлении европейских держав осуществить глобальный передел мира. Появление постоянного буржуазного лобби, подталкивающего государства к расширению рынков сбыта, обозначило вступление Запада в фазу капитализма. Не иметь в этих условиях мощной армии и флота, не стремиться расширить зоны геополитического присутствия по направлениям возможных угроз означало бы для России перспективу утраты суверенности.

Россия в Северной войне боролась со Швецией, как известно, не в одиночку. На ее стороне находились также Дания и Речь Посполитая. Соответственно, если Россия выступала как агрессор, то должны быть признаны агрессорами и эти страны. Однако на них обвинения в империалистичности не распространяются. Получается, что, воюя с европейцами, Карл XII однозначно являлся агрессором, а вот переключаясь на борьбу с Россией, оказывался жертвой. Логика двойных стандартов обнаруживается здесь в полной мере.

В современной России, как и неоднократно в прошлом, на фоне низкой эффективности управленческих кадров формулируется, по сути, петровская постановка вопроса. Не будет ли более целесообразно привлечь эффективных менеджеров-управленцев из-за рубежа? Действительно, каков будет результат? Опыт такой наша страна имеет. Постпетровская Россия стала временем массового притока иностранцев на российскую государственную службу. Казалось бы, провал этого проекта очевиден. Потребовался елизаветинский переворот 1741 г., чтобы не только остановить процесс онемечивания российского государства, но и преодолеть тотальную деградацию власти. Однако этот очевидный факт еще со времен польского историка К. Валишевского стал ставиться под сомнение. Э. Бирон, заявлял Валишевский, был оболган русскими завистниками. Понятие «бироновщина» вообще не соответствует действительности. И в целом деятельность европейцев на чиновных и военных постах была не хуже, а, как правило, лучше (честнее и профессиональнее) деятельности этнических русских. Миф о необходимости реабилитации постпетровского иностранного призыва получает в последние годы все большее распространение.

Трудно оценить, какие чиновники брали взятки в более крупных размерах – русские или немецкие. То, что брали и те и другие, достаточно хорошо известно. Но ясно и другое: курс на разрыв с национальными традициями и цивилизационной идентичностью России иностранцы поддерживали более акцентированно и последовательно. Бирон не скрывал своего презрительного отношения к русским. Незнание иностранцами на русской службе русского языка было типичным явлением. О знании особенностей православного учения не было и речи. Отношение народа к происходящему в стране было однозначным – «мы стонем под игом иноземным».

«Игом Запада» впоследствии назовет время правления Анны Иоанновны С. М. Соловьев. Сам тип иностранца на русской службе как человека, оторванного от национальных корней, психологически раскрывается им через образ фаворита императрицы. «Э. И. Бирон, – писал С. М. Соловьев, – не был развращенным чудовищем, любившим зло для зла, но достаточно было того, что он был чужой для России, был человек, не умерявший своих корыстных стремлений другими, высшими. Он хотел воспользоваться своим случаем, своим временем, фавором, чтоб пожить хорошо на счет России. Ему нужны были деньги, а до того, как они собирались, ему не было никакого дела. С другой стороны, он видел, что его не любят, что его считают недостойным того значения, какое он получил, и по инстинкту самосохранения, не разбирая средств, преследовал людей, которых считал опасными для себя и для того правительства, которым он держался»[71].

Оценки другого видного российского историка В. О. Ключевского в вопросе об иностранном засилье во власти периода дворцовых переворотов сходны с соловьевскими. «Немцы, – характеризовал он этот период, – посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении»[72]. Одновременно, указывал Ключевский, развернулись травля и прямые репрессии в отношении русской знати.

Среда иностранного чиновничества объективно была рассадником шпионажа. Характерный пример – лейб-медик Елизаветы I И. И. Лесток, находившийся на жаловании французского короля. Широкое лобби при русском дворе имел Фридрих II. В интригах в пользу Пруссии в период Семилетней войны оказался замешан наследник престола Карл Петр Ульрих вместе с супругой.

Развернутая М. В. Ломоносовым дискуссия, направленная против сторонников «норманнской теории», не может быть оценена адекватно вне контекста елизаветинского переворота 1741 г. Этническое происхождение варягов было лишь прикрытием политического вопроса об иностранном засилье. Отсюда и особая его острота, выходящая за рамки традиционных историографических штудий. Политическая победа «русской партии» в 1741 г. должна была быть, по мысли М. В. Ломоносова, закреплена на идеологическом уровне.

Безусловно, среди немцев было немало тех, кто сумел стать патриотом России, идентифицировать себя с русской цивилизацией. Но в условиях массового иностранного притока это не было типичным явлением. Преобладал прямо противоположный взгляд на Россию как колонизируемую страну.

Уже во времена знаменитых суворовских походов в Европе широко тиражировались карикатуры, представлявшие российского полководца как «кровавого мясника». Сочинялись легенды о суворовской жестокости. Называл Суворова мясником в своих стихах даже знаменитый английский поэт Джордж Байрон.

Один из мифов о Суворове-карателе связан с военной операцией по взятию русскими войсками под его командованием Праги (предместья Варшавы) в 1794 г. В польском национальном сознании сформировался устойчивый миф о том, что русские войска при штурме Праги устроили кровавую бойню гражданского населения.

В польской историографии этот штурм именуют не иначе как «Варшавская резня». На самом деле «Варшавская резня» является историческим вымыслом, сфабрикованным польскими участниками событий и последующими польскими исследователями и внедренным в сознание польской нации как один из многих примеров «варварства» и «деспотизма» России в отношении «цивилизованной» польской нации. Однако взятие Праги было чисто военной операцией, и традиции ее ведения ничем не отличались от традиций ведения боевых действий, характерных для армий всех европейских государств того времени.

Польские исследователи приводят невиданные и ужасающие цифры общих потерь поляков – 20–30 тыс. человек, что не соответствует действительности. Тем не менее эти фальсифицированные данные о потерях среди восставших и мирного населения распространены не только в польских, но и в западноевропейских источниках[73], что изначально имело целью очернить образ России.

На самом деле при штурме Праги ожесточение наблюдалось с обеих сторон, что повлекло за собой разрушение города. Наиболее полно проблему штурма Праги рассмотрел Н. И. Костомаров. Ссылаясь на русские источники, историк заявляет, что при штурме погибло до 12 тыс. человек, включая мирных жителей[74]. С. М. Соловьев приводит цифру 8 тыс. человек[75].

Современный российский исследователь В. П. Стегний, ссылаясь на источники из архива внешней политики Российской империи, приводит следующие цифры польских потерь. По «Окончательному журналу» Прагу защищали 30 тыс. поляков. Из них 26 729 человек были взяты в плен или отпущены по домам[76]. Таким образом, опираясь на данный источник, следует говорить, что при штурме предместья Варшавы погибло не более 3,5 тыс. человек, а не 20–30 тыс., как утверждают польские историки. Эти цифры внушают доверие, ибо после взятия Праги А. В. Суворов оповестил жителей, чтобы они покинули предместье и поспешили укрыться в русском военном лагере.

Ожесточение войны, несомненно, выливалось в кровавые эксцессы, но не следует забывать, что такие факты были во многом спровоцированы польской стороной. В апреле 1794 г. восставшие, напав на спящих русских солдат и офицеров и шедший из церкви батальон, перебили около 2 тыс. человек. Однако праведная месть русских солдат касалась только польских солдат и не относилась к мирному населению. Более того, усилиями А. В. Суворова разгром Праги и насилие над мирными жителями и побежденными были быстро прекращены. По словам Н. И. Костомарова, «несколько совершенных варварств в Праге в этот день не могут падать на память великого полководца, который в самый разгар битвы имел настолько великодушия и благородства, что помышлял о спасении беззащитных врагов… Суворов остановил бесполезную ярость солдат своих и не приказал жечь и истреблять Праги»[77].

После взятия Праги Варшава капитулировала. В Варшаве не было ни грабежей, ни кровопролития, так как А. В. Суворов приказал войскам пресекать любые попытки насилия над мирным населением. В благодарность варшавяне преподнесли ему на память золотую табакерку с надписью: «Варшава – избавителю своему».

Убийство Павла I вызвало ликование среди петербургской аристократии. Ликовал и Лондон. И у русских вельмож, и у англичан имелись веские основания быть недовольными политикой императора. Бывшей екатерининской аристократии не нравилось свертывание привилегий и вольностей прежнего царствования. В отличие от своей матери Екатерины, Павел Петрович являлся законным правителем и не стремился заигрывать с элитой. Союз Павла I и Наполеона мог означать фактически крушение Британской империи. Дипломатические отношения между Англией и Россией были разорваны, торговые отношения прекращены, товары английских купцов изымались. Получив известие о свержении Павла, Наполеон сказал, что его не смогли достать в Париже, но поразили в Петербурге в самое сердце.

Обе стороны, заинтересованные в свержении Павла I, – русская знать и английские политические круги породили миф об императоре как о деспоте, самодуре, безумном политике, человеке с патологическими чертами характера. Английская печать штамповала карикатуры на Павла, обыгрывая тему его деспотичности и умалишенности. Однако чаще всего высмеивались политические шаги Павла: возведение его в чин гроссмейстера Мальтийского ордена и поход казаков в Индию. Эти шаги, однако, не выглядят абсурдными в контексте геополитической борьбы конца XVIII – начала XIX в. Оба они ставили под удар британское могущество. Утверждение русских на Мальте, создание там базы российского флота перекрывало английские коммуникации в Средиземноморье. Поход в Индию, учитывая незначительность там английского военного контингента и готовность французов поддержать операцию, также не был исключительно авантюрой сумасбродного императора. Павел рассчитывал поднять против англичан индийских махараджей, а имея в виду характер английской колониальной политики – такая перспектива была вполне вероятной. Без Индии же Британская империя обрекалась на крах.

Объявление о свержении Павла появилось в английской прессе еще до того, как это событие стало реальностью. Что это было – политическая прозорливость английских журналистов, осведомленность о готовящемся заговоре или подготовка общественного мнения, можно только предполагать. В любом случае очевиден факт целенаправленного очернения образа российского императора, воспроизведенный в дальнейшем в исторических мифах.

Аналогии мифотворчества в отношении двух отечественных войн России не могут не впечатлять. Не успела общественность пережить эпатаж концепта В. Суворова о превентивном ударе Гитлера по СССР в 1941 г., как началась раскрутка темы превентивного удара Наполеона по Российской империи в 1812 г. Здесь и сюжет, сходный с интерпретациями пакта Молотова – Риббентропа, о сговоре потенциальных агрессоров в Тильзите. Сговор этот, как и в 1939 г., был направлен против Лондона. Здесь и следствие его в виде приращения к России территорий на Западе. И вновь этими присоединенными территориями были финские земли. Здесь, наконец, опять-таки центральное значение приобретает польский вопрос. Но согласно предлагаемой схеме Александр I рассматривал заключенный мир как тактический ход, готовя новую наступательную войну против наполеоновской Франции. Наполеон, двинув свои войска против России, лишь предупреждал вероятную российскую агрессию. Попутно сообщается, что продвижение вглубь российских территорий вовсе не входило в его намерения. Он хотел лишь дать приграничное генеральное сражение и принудить Россию к выполнению своих союзнических обязательств[78].

Создается впечатление, что речь идет не о Наполеоне – одном из величайших завоевателей в истории человечества, а о ком-то другом. Напомним, что наполеоновская завоевательная экспансия осуществлялась во всех геостратегических направлениях. К 1812 г. почти вся континентальная Европа была французской. «От Пиренеев до Одера, от Зунда до Мессинского пролива все сплошь – Франция», – писал Александру I российский посол в Париже князь А. Б. Куракин. Наличие у Наполеона планов мирового господства не вызывало сомнений. А это означало, что следующей на очереди могла стать Россия. Весь вопрос заключался в сроках.

В этой связи корректнее было бы вести речь не о превентивном ударе Наполеона, а о целесообразности нанесения такого удара Александром I. И подобные планы действительно разрабатывались в России. Речь, впрочем, в них шла не об ударе по Франции: географически это было бы абсурдно. Вопрос стоял о нанесении удара по французскому плацдарму около границ России – герцогству Варшавскому. Враждебность этого государства по отношению к Российской империи была очевидна. Поляки открыто формулировали претензии на белорусские, украинские и литовские земли, входившие когда-то в состав Речи Посполитой. Наполеон шантажировал Россию возможностью поддержки польских требований.

Десять российских планов самой своей множественностью указывают на перебор вариантов и отсутствие принятого политического решения. Реально же Россия готовилась к оборонительному сценарию войны. Сооружались оборонительные рубежи по Двине, превращались в крепости Рига, Бобруйск, Мозырь, Житомир, Киев. М. Б. Барклаем-де-Толли была разработана стратегия «скифской войны» против Наполеона, предполагающая отвод русских военных сил вглубь страны. Официально утвержденный Александром I план, составленный К. Фулем, также предполагал на начальном этапе тактическое отступление русских армий.

А между тем во Франции активно велась не только военная, но и идеологическая подготовка к походу против России. Активно пропагандируются сочинения, доказывающие агрессивность России и обосновывающие целесообразность антироссийской консолидации Европы. Среди такого рода сочинений особую известность приобрел памфлет «Возрастание русского могущества от его возникновения до начала XIX в.». Появляются фальшивки, такие как «Завещание Петра I».

Александр I хотел заручиться поддержкой Австрии и Пруссии для выстраивания союза против Франции. Но Австрия и Пруссия вошли в антироссийскую коалицию – и их войска участвовали в московском походе Наполеона. Бонапарт рассчитывал, что в войну против России также вступят Турция и Швеция, в которых подогревалось стремление к реваншу за недавно нанесенные им российской стороной поражения. Чтобы не допустить активного вмешательства в конфликт Англии, Наполеон разыграл американскую карту: ровно за неделю до вторжения в Россию подталкиваемые им США объявили войну Великобритании. Все это говорит о серьезной стратегической подготовке французского императора к войне и опровергает трактовку ее начала в качестве превентивного удара по России.

Победа на Бородинском поле многими фактически отдается французам. При этом приводятся следующие аргументы:

1) русские войска были выбиты французами с занимаемых ими позиций (село Бородино, Багратионовы флеши, батарея Раевского и др.);

2) после завершения сражения русские войска отступили[79].

Действительно, если подводить итоги сражения на 16:00 26 августа 1812, то может и в самом деле сложиться впечатление, что французы достигли превосходства. Но на этом Бородинская битва не закончилась, а перешла в новую фазу. С 16:00 началось противостояние двух артиллерий. По артиллерийскому потенциалу русская армия имела заметное преимущество. Под мощным огнем французы были вынуждены оставить все занятые прежде позиции и отойти на исходные рубежи.

Французская армия была в Бородинском сражении атакующей стороной. Однако атаки французов в течение дня не завершились итоговым успехом. Русская армия как обороняющаяся сторона, напротив, выполнила поставленную перед ней задачу и, следовательно, победила.

Утром 27 августа французские позиции были атакованы русской конницей. И только прибытие значительного резерва к Наполеону, изменившее соотношение сил, вынудило М. И. Кутузова отступить. Отступление было, таким образом, не следствием сражения 26 августа, а реакцией на новую, связанную с увеличением французского контингента ситуацию.

Характерно, что сразу после Бородино Александр I присваивает М. И. Кутузову звание фельдмаршала. Очевидно, что не только главнокомандующий, но и император полагал: сражение на Бородинском поле выиграно[80].

Сам Наполеон стал автором мифа о том, что победу России в войне 1812 г. принесли генералы «Зима» и «Мороз». Миф этот с воодушевлением подхватили на Западе. В конце 1812 г. в Англии даже вышла карикатура «Генерал Мороз бреет маленького Бони». «Великую армию», гласил наполеоновский тезис, якобы повергла суровая природа. Создание мифа – это не только попытка самооправдания полководца, позиционирующего себя непобедимым. Если не использовать ссылку на природу, то пришлось бы признать, что Россия, рассматриваемая на Западе как страна варваров, превзошла Европу как в полководческой мысли, так и в духе народа. Подрывалась сама идея цивилизационного превосходства Запада.

Установление четкой хронологии военной кампании 1812 г. позволяет утверждать, что фактор зимы не имел решающего значения в поражении Наполеона. Уже к концу июля Бонапарт потерял треть всех сил, вступивших на российскую территорию. Москва была оставлена французскими войсками 6 октября еще до наступления холодов. Отступление наполеоновских войск началось, таким образом, еще до вступления в действие генералов «Зима» и «Мороз». Ударившие морозы только усилили масштабность катастрофы и без того разгромленной французской армии[81].

Россия в войне 1812 г. противостояла не только наполеоновской Франции. Борьба велась против сил объединенной Европы. В походе против России помимо французов (300 тыс. человек) участвовали также немцы (136 тыс.), поляки и литовцы (90 тыс.), австрийцы (40 тыс.), итальянцы и иллирийцы (32 тыс.), швейцарцы (9 тыс.), испанцы и португальцы (5 тыс.), датчане, хорваты. Совокупно они даже превосходили собственно французский контингент наполеоновских войск[82].

За весь период войн Наполеона европейцы существенно больше потеряли убитыми, сражаясь на стороне французского императора, чем против него.

Наполеон взял на себя миссию осуществления новой европейской интеграции. Неслучайно, упразднив Священную Римскую империю, он сразу же сам принимает титул императора. Замысел здесь очевиден – вместо прежней системы европейской интеграции на основе идеи христианской имперскости предлагалась модифицированная в горниле Французской революции секулярная модель модернизированной Европы.

Наполеон для европейцев был своим. Более того, в их восприятии он выступал своеобразным символом европейского величия, гением Европы. Отсюда – неоднозначное отношение к победе России. Когда к 1813 г. эта победа стала очевидной, европейские государства вынуждены были примкнуть к формируемой Александром I антинаполеоновской коалиции. Но вместе с тем она вызвала резкий рост антироссийских настроений, переходящих зачастую в открытую русофобию.

Помимо реализации общеевропейской миссии продвижения на Восток участники похода против России преследовали и собственные национальные интересы. Пруссия рассчитывала на присоединение всего Прибалтийского края. Поляки лелеяли мечту о восстановлении Великой Польши с включением в ее состав земель Литвы, Белоруссии и Украины.

Победа России в 1812 г. была, таким образом, победой цивилизационного значения. Оказалось, что российская цивилизация была способна не просто противостоять объединенному Западу, но и побеждать его. Представлению об универсальных преимуществах западного пути развития был нанесен мощнейший удар.

Именно Россия вынесла на своих плечах основное бремя борьбы с Наполеоном. Иллюстрацией могут служить данные о количестве убитых в военных кампаниях. Людские потери России оказываются, согласно статистике, наибольшими – 90 тыс. человек. Больше нее в наполеоновских войнах потеряла убитыми только сама Франция. На втором месте после России – Испания (62 тыс. человек). Но в ее случае речь шла скорее не о сражениях регулярных армий, а о партизанском движении. Вклад немецких государств, Англии и Австрии – главных участников антинаполеоновских коалиций – существенно меньше: 45, 29 и 34 тыс. человек соответственно. Англичане, верные своей испытанной тактике, предпочитали воевать в основном посредством фунта стерлингов[83].

Итак, наиболее крупные потери Франции приходятся на ее противостояние с Россией. Наиболее катастрофичным для французов в плане людских потерь стал московский поход 1812 г. (рис. 2)[84].

Рис. 2. Потери наполеоновских армий убитыми и умершими от ран по отдельным войнам

Как и во время Второй мировой войны, распределение военной нагрузки по странам было неравномерным. И как только Наполеон был повержен, бывшие союзники России по коалиции стали предъявлять претензии на получение соответствующих дивидендов. Возникла реальная угроза новой войны – теперь уже против нашей страны. Европейские государства начали переговоры о количестве военных сил, которые каждое из них выставит для участия в антироссийском походе. Разрушило эти планы только бегство Наполеона с острова Эльба.

Один из распространенных мифов российской истории – это спекуляции (и не только исторические) вокруг черты оседлости для евреев, призванные представить Российскую империю тюрьмой народов. Действительно, в 1804 г. Комитет о благоустроении евреев Российской империи подготовил Закон о евреях, утвержденный царем, которым была введена черта оседлости. Но она предназначалась для юридической защиты кагала[85] от произвола местных властей, которые без разрешения Петербурга не могли закрыть синагогу, школу и пр. Этот закон предоставил евреям право религиозно-культурной автономии: возможность иметь синагоги и начальные школы при них, соблюдать в рамках общины обряды и правила Талмуда. Введенные ограничения охватывали территорию Литвы, «русской» Польши, Западной Белоруссии и Украины. Черта оседлости была введена не только для евреев, но и для ряда малочисленных народов Севера и Средней Азии.

Именно с деятельностью Еврейского комитета было связано карьерное продвижение М. М. Сперанского, который неофициально являлся автором почти всех документов комитета. На Аахенском конгрессе Священного союза в 1818 г. Александр I пытался распространить проект равноправия евреев на всю Европу. Этот проект поддержала Пруссия, но против выступил канцлер Австро-Венгрии Меттерних.

Хотя вторая половина правления Александра I стала временем преследования неправославных вероисповеданий, в том числе иудаизма (евреев выгоняли из деревень, запретили им селиться в Лифляндии и Курляндии, исключили из черты оседлости Астраханскую губернию и Кавказ), но притеснения имели не национальный, а конфессиональный характер. 25 марта 1817 г. Александр I издал указ о создании «Общества израильских христиан» с центральным комитетом в Петербурге для организации помощи евреям, перешедшим в христианскую веру. Все евреи, принявшие христианство, образовывали отдельное сословие. Государство выделяло большой земельный фонд для наделения их землей, причем земля давалась в собственность с правом строить на ней города и села, заводы и магазины. Евреи-христиане освобождались от налогов, вступления в купеческие гильдии и ремесленные цеха, от рекрутской повинности. Все эти льготы дополнялись правом самоуправления (собственные администрация, полиция и суд, из ведения которого были изъяты только крупные преступления). Объединения евреев-христиан подчинялись только царю через Комитет опекунства израильских христиан, который возглавил в качестве президента директор Департамента народного просвещения В. М. Попов. В 1818 г. заняться землеустройством евреев-христиан комитет уполномочил надворного советника Г. Мизко, который в 1819 г. «нашел» 26 тыс. десятин земли для раздачи вблизи Таганрога и Мариуполя. Часть евреев воспользовалась правом переезда в Петербург. Комитет прекратил свою деятельность в 1833 г.

С легкой руки советских историков возник и укоренился миф о появлении жандармерии в связи с «реакционной» политикой Николая I, так хорошо укладывавшийся в прокрустово ложе представлений о России как о «международном жандарме». Однако это не так. Распоряжение императора Александра I на имя начальника Главного штаба генерал-адъютанта князя Волконского поступило еще 27 декабря 1815 г., то есть почти за десять лет до появления III Отделения. В распоряжении говорилось о необходимости формирования Гвардейского Жандармского полуэскадрона для службы при войсках Гвардии и Первом резервном кавалерийском корпусе. На жандармов возлагались обязанность поддерживать порядок в походе и в местах постоянной дислокации войск, поимка мародеров и ряд других сугубо полицейских функций.

Несмотря на то что постоянным местом дислокации гвардейских жандармов стал Санкт-Петербург, полуэскадрон входил в состав действующей армии и подчинялся Штабу Гвардейского корпуса. Гвардейский Жандармский полуэскадрон, официальным праздником которого стало 6 декабря (день Святого Николая Чудотворца), 6 января 1816 г. был переименован в Лейб-гвардии Жандармский полуэскадрон. Гвардейским жандармам (в штате полуэскадрона их было всего 122 человек) были присвоены права и привилегии Старой Гвардии, что должно было повысить их статус и укрепить авторитет в войсках. Только в 1826 г. полуэскадрон вошел в состав Корпуса жандармов с подчинением его шефу, одновременно сохранив подчинение командиру Гвардейского корпуса.

Оппозиция во главе с герценовским «Колоколом» создала миф о Николае I как о жесточайшем деспоте и тиране. Беспрецедентным по своей жесткости было представлено подавление восстания декабристов (как известно, пятеро из них были повешены). Каждая человеческая жизнь есть ценность, и лишение ее государством – большая нравственная проблема. Но смертная казнь за попытку государственного переворота не была николаевским изобретением. Этого требовали законы Российской империи. И более того, согласно им число казненных должно было быть значительно больше. Николай I действовал строго по букве закона. Смертная казнь за попытку государственного переворота применялась во все времена совершенно разными политическими режимами. Пять казненных не идут ни в какое сравнение с фактами подавления восстаний в тогдашней Европе. В одном случае пять повешенных декабристов, в другом – тысячи расстрелянных парижских коммунаров.

Условия, созданные для декабристов в ссылке, отличались сравнительной мягкостью. Император специально направил комендантом в Нерчинск генерала С. Р. Лепарского – человека мягкого и тактичного. Что представляла собой декабристская каторга, наглядно иллюстрирует фрагмент ее описания: «Каторжная работа вскоре стала чем-то вроде гимнастики для желающих. Летом засыпали они ров, носивший название „чертовой могилы“, суетились сторожа и прислуга дам, несли к месту работы складные стулья и шахматы. Караульный офицер и унтер-офицер кричали: „Господа, пора на работу! Кто сегодня идет?“ Если желающих нет, то есть не сказавшихся больными набиралось недостаточно, офицер умоляюще говорил: „Господа, да прибавьтесь же еще кто-нибудь! А то комендант заметит, что очень мало!“ Кто-нибудь из тех, кому надо было повидаться с товарищем, живущим в другом каземате, давал себя упросить: „Ну, пожалуй, я пойду“»[86].

Борьба Николая I с оппозицией была несопоставима с репрессивной политикой сталинского или петровского типа. Все репрессии против главного внутреннего оппозиционера В. Г. Белинского исчерпывались исключением его из университета. Наказание, вынесенное А. И. Герцену, состояло в переводе его на чиновничью службу в Пермь. Петрашевцев за подготовку государственного переворота приговорили было к расстрелу, но затем последовало царское помилование.

Как международный преступник М. А. Бакунин был арестован в Саксонии, а затем содержался в заточении в австрийской крепости. Когда власти Австрии передали его России, казалось бы, смертной казни ему было не избежать. Но М. А. Бакунин напишет по наставлению императора «Исповедь» и будет помилован.

Общая численность заключенных в николаевской России была сравнительно невелика. По данным историка пенитенциарных учреждений М. Н. Гернета, в 1844 г. под арестом находились 56 014 человек. И это при численности населения более 50 млн. При либеральном правлении Александра II количество арестантов было существенно выше. Если в николаевской империи на 100 тыс. человек приходилось 93,5 заключенных, то в современной России – 660. Разница в семь раз!

Во главе клеветнической кампании против Николая I стоял А. И. Герцен. Император представал в герценовской критике как антикультурник, враг любого творчества. Герцен приводил перечень русских поэтов и писателей, ушедших из жизни в николаевскую эпоху. В традициях восхваления «освободительного движения» этот перечень был перенесен в дальнейшем на страницы советских школьных учебников: «Рылеев повешен Николаем. Пушкин убит на дуэли 38 лет. Грибоедов зарезан в Тегеране. Лермонтов убит на дуэли на Кавказе. Веневитинов убит обществом 22 лет. Кольцов убит своей семьей 38 лет. Белинский убит 37 лет голодом и нищетой. Баратынский умер после двенадцатилетней ссылки»[87]. Подразумевалось, что за всеми этими смертями от убийства на дуэли Пушкина и Лермонтова до умерщвления взбунтовавшейся толпой в Тегеране Грибоедова непосредственно стоит злой гений – русский самодержец. Все эти сведенные в единый мартиролог трагедии писательских судеб как бы свидетельствовали, что царящая в России духовная атмосфера несовместима с культурой и творчеством.

Однако при обращении к перечню культурных достижений николаевской эпохи никаких следов творческого удушения не обнаруживается. Николай I целенаправленно поддерживал культуру, но культуру не всякую. Задача заключалась в формировании национальной культурной парадигмы. Механизм цензуры был не столько препятствием для творчества, сколько инструментом поддержки высокохудожественных образцов, культурной селекции.

Николай I лично поддерживал творчество Пушкина, взяв на себя функции персонального цензора поэта. Только благодаря покровительству императора состоялась постановка «Бориса Годунова» и была издана «История пугачевского бунта». Такой же поддержкой Николая I пользовался Н. В. Гоголь. Постановка «Ревизора» и публикация «Мертвых душ», состоявшиеся вопреки мнению чиновников политического сыска, стали возможны в результате личного императорского вмешательства.

Русская литература николаевской эпохи была представлена целой россыпью великих имен – Пушкин, Лермонтов, Жуковский, Тютчев, Достоевский, Толстой, Грибоедов, Крылов, Языков, Гончаров, Тургенев, Писемский, Фет, Ап. Григорьев, Мельников-Печерский, Григорович, Лесков, Островский. Воспитание наследника престола было поручено В. А. Жуковскому. Именно в правление Николая I создаются выдающиеся художественные полотна К. Брюллова «Последний день Помпеи» и И. Х. Айвазовского «Девятый вал». Утверждается национальный русский стиль в архитектуре. Символом николаевского архитектурного типа становится Храм Христа Спасителя. Заканчивается период подражаний западным, главным образом итальянским образцам в музыке. Национальное искусство ассоциировалось прежде всего с творчеством М. П. Глинки. Опера «Жизнь за царя» становится символом цивилизационной переориентации русского государства в музыкальной культуре. Создается первый официальный российский государственный гимн на музыку А. Ф. Львова и стихи В. А. Жуковского.

Российская империя при Николае I стала претендовать на роль передовой научной державы. Именно в этот период профессор Казанского университета Н. Лобачевский разрабатывает систему неевклидовой геометрии. Начинается научное восхождение великого русского химика Д. И. Менделеева. Отечественная историческая наука была представлена прежде всего исследованиями С. М. Соловьева. В сфере языкознания прославились имена А. Х. Востокова и Н. М. Языкова. При Николае I были учреждены Общество естественных наук и Русское археологическое общество, построена Пулковская обсерватория.

Тезис о николаевском удушении русской культуры по меньшей мере не соответствует действительности и по сути своей представляет целенаправленную клевету на российское государство.

Тяжелый психологический шок от поражения в Крымской войне сказался не только на состоянии умов русской политической элиты второй половины XIX в., но и на историографии данной темы. С конца XIX в. закрепилась точка зрения о безнадежной отсталости николаевской России как главной причине военной катастрофы в Крыму. Хрестоматийными стали примеры технического превосходства союзной армии над русской. В этом контексте, как правило, фигурируют два сюжета: отсталость русского парусного флота и русского стрелкового оружия.

Действительно, Черноморский флот Российской империи значительно уступал объединенному флоту союзников по численности паровых кораблей, что не могло не сказаться в случае столкновения боевых кораблей в открытом море. Паровых судов всех классов на Черном море у России имелось 29 вымпелов. У союзников – 65. Однако простая констатация мало что дает для понимания сути проблемы. Фактически именно Крымская война стала первым реальным испытанием эффективности парового военно-морского флота и показала перспективность его дальнейшего развития.

В 1830–1840-е гг. его преимущества перед парусным были далеко не очевидны. Первые паровые суда не зависели от ветра, однако не могли сравниться с парусными по количеству орудий и скорости. Гипотеза об их перспективности была чисто теоретическим построением, основанным на результатах морских учений, состоявшихся в Англии за десять лет до начала войны. Британия и Франция действительно сделали удачную ставку на паровой флот, построив к 1853 г. 21 и 20 пароходов-линкоров соответственно. Другие страны, в том числе Россия, располагали лишь некоторым количеством пароходов-фрегатов, однако это совсем не говорит о катастрофическом отставании. В условиях промышленной революции и проникновения новых технологий в сферу военного судостроения перед государством вставал выбор вкладывать огромные суммы в строительство парового флота, сравнимого с британским, либо поддерживать боеспособность сухопутных войск на достаточно высоком уровне. Решение для России было очевидным. Ее геополитическое положение обязывало иметь сильную армию. Военно-морской флот поддерживался на уровне, достаточном для сдерживания непосредственных внешнеполитических противников (Турции, Швеции). То, что справиться с такой задачей ему было под силу, с очевидностью показала Крымская война.

Еще одним расхожим мифом эпохи Крымской войны является история об отсталости вооружения русской армии. В качестве примера при этом чаще всего приводятся характеристики русского гладкоствольного стрелкового оружия. Нарезные ружья союзников прицельно били на 1000–1100 шагов, в то время как русские – на 300. Однако, как и в случае с флотом, сухие цифры сами по себе мало что говорят. Во-первых, в русской армии к началу войны не осталось стрелкового вооружения, однозначно признанного устаревшим, а именно имевшего кремневые замки. Как и пехота союзников, русские солдаты имели капсюльные ружья. Во-вторых, необходимое количество нарезных ружей в строевых частях было одним из наиболее обсуждаемых вопросов среди европейских теоретиков военной мысли в середине XIX в. Вооружать всю армию целиком нарезным оружием было признано неоправданно дорогим, а в ряде случаев и ненужным делом. Штуцера[88] получили отряды легкой пехоты. Основная же масса инфантерии имела на вооружении гладкоствольные ружья. Такая ситуация была и в русской, и во французской, и в прусской, и в австрийской армиях. Лишь армия Великобритании, богатейшей страны Европы, могла позволить себе вооружить штуцерами бо́льшую часть пехотинцев. В войну 1853–1856 гг. русские штуцерные части в большинстве своем оказались на границе с Австрией и Пруссией. В Крыму же их практически не было. Впрочем, отсутствие нарезного оружия у защитников Севастополя вскоре частично компенсировалось переделкой гладкоствольных ружей в штуцера.

В значительной степени образ русского крепостничества был создан не на основании изучения исторических источников, а по художественным персонажам русской классической литературы XIX в. Неслучайно эмигрантский писатель и публицист, автор знаменитой книги «Народная монархия» И. Л. Солоневич писал о ней как о «кривом зеркале» русской жизни. Крепостное право, согласно литературному мифу, преподносилось как рабство, а крепостной крестьянин – как холоп. В действительности для такого вольного отождествления не имелось ни историко-правовых, ни историко-социальных оснований. Крепостное право подразумевало прежде всего прикрепление к тягловому сословию, во вторую очередь применительно к крестьянскому населению – прикрепление к земле, а вовсе не рабство. Собственностью помещика русские крестьяне (в отличие, к примеру, от польских) не являлись. Продажа крестьян без земли запрещалась многочисленными указами. Категория холопов была упразднена в России еще при Петре I. Материальное положение крепостных также не подходит под традиционные параметры качества жизни рабов. Для сравнения достаточно хотя бы сослаться на условия рабовладения в США. Рабство там, как известно, было отменено практически одновременно с отменой крепостного права в России.

В качестве свидетельства о материальном состоянии дореформенного русского крестьянства приведем оценку А. С. Пушкина: «Фонвизин, путешествовавший по Франции, говорит, что, по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца. Верю… Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой – какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника… У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие владельцев). Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу… Злоупотреблений везде много; уголовные дела везде ужасны. Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaut <бездельником>; никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности»[89].

Миф о массовых репрессиях русских войск при подавлении национально-освободительного движения в Польше был создан в европейской печати и транслирован в Россию целенаправленными усилиями герценовского «Колокола». Польская тема была объявлена А. И. Герценом основным полем борьбы с «сифилисом русского патриотизма»[90].

Подавление мятежа на территории Польши было ответной реакцией на массовый террор со стороны польских повстанцев. За период с 1859 по 1863 г. жертвами осуществленных ими терактов стали более 5 тыс. человек, главным образом этнические русские. В отличие от радикальной конфронтационной позиции польских националистов, варшавский наместник великий князь Константин упорно воздерживался от применения репрессивных мер.

В российской общественности, воспринимавшей Польшу как полигон реализации либеральных реформ, доминировали пропольские настроения. Это отношение изменилось только после учиненной ночной резни спящих русских солдат расквартированного в Варшаве гарнизона.

Негодование в дальнейшем усиливалось в связи с сообщениями о расправах поляков над военнопленными. И даже после этого российские власти стремились избежать кровопролития, объявив всеобщую амнистию для повстанцев. Однако к значимому успеху эта мера не привела. И только тогда были предприняты ответные репрессивные шаги.

Причем генерал-губернатор М. Н. Муравьев, по свидетельству военного историка А. А. Керсновского, «казнил лишь террористов, захваченных на месте преступления, либо повстанцев, уличенных в зверстве над русскими ранеными»[91]. Так, в Вильно, одном из главных центров сепаратизма, были казнены 40 террористов, тогда как численность их жертв была кратно выше.

При этом власти пытались всячески смягчить национальную природу конфликта, говоря не о борьбе с поляками, а о борьбе с «революционной партией». Избегал употребления этнонимов в своих обращениях и генерал-губернатор Муравьев. Российская власть в его лице выступала защитником от революционного террора мирного польского населения, а также более 8 млн проживающих в крае и оказавшихся жертвами этноцида[92] представителей православной паствы[93].

Такое прозвище от кадета В. П. Обнинского получил российский государственный деятель, правовед и писатель Константин Петрович Победоносцев (1827–1907), в 1880–1905 гг. занимавший пост обер-прокурора Синода. Благодаря либеральной и леворадикальной прессе начала XX в. он превратился в символ крайней реакции. Напомним, что его назначение на пост обер-прокурора многими расценивалось как либеральная мера по сравнению с консерватизмом его предшественника графа Д. А. Толстого.

Однако с восшествием на престол Александра III Победоносцев возглавил консервативную партию в правительстве нового царя, играя существенную роль в определении политики в области народного просвещения, национальном вопросе и внешней политике. Он стал активным проводником реформы церковно-приходского образования, при котором, согласно его идеалам, учащиеся начальной школы должны были усваивать начала веры и нравственности, верности царю и отечеству.

Кавалер орденов Св. Александра Невского (1883), Св. Владимира 1-й степени (1896), Св. Андрея Первозванного (1898) и других наград, Победоносцев проделал путь от юношеского увлечения либерализмом до консервативного мыслителя. Считая церковь и веру основами государства, обер-прокурор полагал, что последнее не может быть представителем только материальных интересов общества.

Одной из транслированных в Россию с Запада концепций, выдаваемых за национальную идеологию, стала теория панславизма. Обвинения в приверженности Российской империи панславистской идеологии были выдвинуты еще в XIX в. Россия согласно этому обвинению вынашивает планы присоединения других суверенных славянских народов. В действительности панславизм никогда не находился на вооружении российской государственной власти. Более того, сама идея возникла за рубежом и представляла собой развитие самосознания не столько русского, сколько других славянских народов[94].

Впервые термин «панславизм» был употреблен словацким мыслителем Яном Геркелем в работе о «славянском языке» (Elementa universalis linguae Slavicae e vivis dialectis eruta et sanis logicae principiis suffulta), опубликованной в Будапеште в 1826 г. Геркель попытался сконструировать «всеславянский язык». Слово «панславизм» он относил к области лингвистики, не включая в него политическое содержание. В политическом смысле термин «панславизм» впервые употреблен в статье К. Крамарчика «Чешско-словацкие герои панславизма в Легове», опубликованной в венгерском журнале «Таршалкодо» в 1840 г. Под ним подразумевалась угроза распространения власти России на славянские земли Австрийской империи (точнее Венгрии). Панславизм использовался как знамя в борьбе против словацкого национального возрождения, став прикрытием процесса мадьяризации. Идеологом мадьяризации как альтернативы панславизма выступил глава протестантской церкви и школ в Венгрии К. Зай (декларировалось, что цель мадьяризации – спасти словаков от власти царя, защитить их культуру и свободу). Славянские просветители Я. Коллар, Ф. Палацкий, П. Шафарик стремились доказать, что «политический» панславизм является «химерой», а «литературный и национальный» составляет естественное право народов.

Теория панславизма как политической идеологии экспансии России распространилась с начала 1840-х гг. в немецкой печати, а затем и в других европейских странах. О панславистской опасности для Запада заявляли О. Бисмарк, Б. Дизраэли, К. Тисса и др. По мнению В. К. Волкова, мнимая угроза панславизма использовалась как один из механизмов формирования «пангерманизма». В изданной в 1843 г. в Лейпциге книге оставшегося анонимным польского автора «Славяне, русские, германцы» панславизм трактовался как идеи славян о себе и своем месте в мире. Целью движения провозглашалось развитие науки, культуры, искусства и гуманизма у славянских народов. Обвинения в русском политическом прозелитизме – стремлении обратить других в свою веру – он считал безосновательными. Французский мыслитель К. Робер дифференцировал панславизм на «литературный» и «политический», которые, по его оценке, преднамеренно смешивались в немецкой печати.

В русской общественной мысли термин «панславизм» не получил широкого распространения. Историческими причинами появления термина «панславизм» русский этнограф А. Н. Пыпин считал культурно-национальное возрождение славянских народов и страх западной общественности перед угрозой России.

Крайней формой антироссийского направления панславизма было учение Ф. Духинского о финно-монгольском, туранском (южносибирская раса) происхождении русских, имеющих лишь славянские примеси, а потому исключаемых из грядущей панславистской государственности. Польская версия панславизма использовалась как знамя украинского сепаратизма. За российский протекторат общеславянского союза из польских мыслителей выступали С. Сташиц, И. Гене-Вронский, А. Гуровский. Польская вражда и католицизм ряда славянских народов составляли главное препятствие для оформления панславистской идеологии в России. Особое течение в панславизме представлял «австрославизм», подразумевающий свободный и равноправный статус славян в рамках Австрийского государства.

По-видимому, панславистский характер имела учрежденная в 1818 г. в Киеве масонская ложа «Соединенных славян», входившая в систему польского «Великого Востока» (основатель – поляк В. Росцишевский). Основанное в 1823 г. в России тайное декабристское общество с аналогичным названием – «Общество Соединенных Славян» – выдвигало цель соединения славянских племен посредством федеративного союза при сохранении взаимной независимости. Восьмиугольная печать общества соответствовала принятому этнографическому делению на восемь колен славянства.

Наибольшее отражение идея панславистского федерализма нашла в программе созданного в 1846 г. малороссами в Киеве «Кирилло-Мефодиевского братства». Предполагались освобождение славянских народов из-под власти иноплеменников, организация их в самобытные политические общества, федеративно связанные между собой, уничтожение всех видов рабства, упразднение сословных привилегий и преимуществ, свобода вероисповеданий, печати, слова, научных изданий, преподавание всех славянских наречий и литератур в учебных заведениях. Верховная власть вверялась «общему славянскому собору из представителей всех славянских племен». Малороссия мыслилась в качестве духовного лидера федерации.

Панславянские мотивы обнаруживаются в беловежском проекте российско-украинско-белорусского союза 1991 г. В жертву мнимому славянскому единению приносилась разнородная в этническом отношении советская империя. Вселенская миссия России подменялась локальной по своему характеру идеологией панславизма. Евразийскому континентализму противопоставлялся панславистский регионализм.

Угроза идеологии панславизма сохраняется и в настоящее время. Принятие его российской политической элитой означало бы реализацию проекта окончательной территориальной дезинтеграции России.

Панславизм геополитически ограничен Восточной Европой. В определенном смысле он представляет собой восточноевропейскую геополитическую модель. Русским же при ее реализации (достаточно посмотреть на географическую карту) может быть отведена лишь периферийная роль в славянской цивилизационной системе.

Русско-японская война, как известно, началась с атаки японских миноносцев на российскую эскадру в ночь с 26 на 27 января 1904 г. В России такие действия без объявления войны и в противоречии с Гаагской конвенцией были восприняты как вероломство. Однако усилиями британских и американских СМИ, стоявших на стороне Японии, истинным агрессором была объявлена Россия.

Данная интерпретация, соотносящаяся со штампом об имманентной агрессивности, империалистичности царской внешней политики, была в дальнейшем взята на вооружение советской историографией. Однако стоит посмотреть на то положение, в котором державы вступили в конфликт, чтобы убедиться, что Российская империя вообще не предполагала воевать.

Есть, казалось бы, слова министра внутренних дел В. К. Плеве о необходимости «маленькой победоносной войны». Но, кроме воспоминаний его личного противника С. Ю. Витте, нет никаких других свидетельств, позволяющих считать, что он эту фразу произносил[95]. Сегодня многие исследователи оценивают ее происхождение как попытку компрометации В. К. Плеве, переложения на него ответственности за дальневосточные провалы. Генерал В. И. Гурко, напротив, свидетельствует о том, что министр «войны этой определенно не желал»[96].

Не следует также забывать, что В. К. Плеве был министром внутренних дел (а не военным министром или министром иностранных дел) и принятие решений о войне и мире не входило в его компетенцию. Если бы даже приписываемая ему фраза была в действительности произнесена, то она была бы не более чем экспертной оценкой.

Что же до российских военных экспертов, то они полагали войну с Японией маловероятной. К такому убеждению пришел генерал А. Н. Куропаткин, побывавший в 1903 г. на маневрах японской армии. Данная оценка поддерживалась Министерством финансов и Министерством иностранных дел. В итоге наместнику на Дальнем Востоке адмиралу Е. И. Алексееву было отказано в дополнительных кредитах на оборону. Даже когда Токио известил Петербург о разрыве дипломатических отношений, министр иностранных дел граф В. Н. Ламздорф уверял, что это еще не означает начала войны. Е. И. Алексееву было запрещено объявлять мобилизацию и вводить режим чрезвычайного положения. Сам адмирал напутствовал менее чем за месяц до начала войны своего сослуживца: «Здесь у нас не предвидится никакой тревоги!»

Теоретически война с Японией если и допускалась, то не в виде русско-японского противостояния. Предполагалось, что Токио может вступить в борьбу с Россией только в союзе с западными государствами. Поэтому в будущем вероятном конфликте дальневосточный театр боевых действий рассматривался как второстепенный.

План, разработанный российским Генштабом, был ориентирован не на маленькую войну, а на длительные военные действия. Время было союзником России, а не Японии. Затяжной конфликт обеспечивал возможность переброски на Дальний Восток русских войск, расквартированных на западе. Поэтому на начальном этапе войны активных наступательных боевых действий со стороны России не предполагалось.

Существует еще один миф, будто бы Николай II развязал войну с Японией, так как жаждал возмездия за рану, нанесенную ему японским фанатиком во время визита в Страну восходящего солнца в бытность цесаревичем. Однако нет никаких оснований считать, что такие мстительные настроения у императора существовали. Да, на наследника российского престола было совершено покушение. Но сам цесаревич, судя по его письмам, воспринял инцидент достаточно спокойно. Его поразило другое – реакция японцев, которые «стояли на коленях вдоль поезда с выражением скорби»[97]. Николай Александрович получил 1000 телеграмм от японских граждан с выражением сочувствия. Оценка императором этого инцидента по прошествии четырнадцати лет также не увязывалась с отношением к стране: «Это было делом рук фанатика»[98].

Говоря об империалистических установках царствования Николая II, создатели мифа совершенно неадекватно понимали менталитет русского императора. Николаю II менее всего из российских государей подходил образ милитариста. «Со времени злополучной Гаагской конференции, – писал о ментальном состоянии императорского двора военный историк А. А. Керсновский, – как правительство, так и общество были проникнуты усыпляющим и расслабляющим пацифизмом. О войне серьезно не думали. В частности, не допускали и мысли о том, что она может вспыхнуть на Дальнем Востоке»[99].

Совершенно иные умонастроения в преддверии войны циркулировали в Японии. Характерна риторика одной из японских газет того времени: «Россия – это позор Европы; мы должны одолеть эту нацию во имя цивилизации, во имя мира и во имя человечества. Европа будет довольна тем, что на Дальнем Востоке есть нация, которая примет от нее факел цивилизации и разгромит Россию – смутьяна»[100]. Расхождения в японской печати касались лишь вопроса о том, является ли война с Россией борьбой цивилизованного мира против русского варварства или это борьба расового содержания. Сама необходимость войны под сомнение не ставилась. Примером рассмотрения природы Русско-японской войны как конфликта рас может служить декламация такого рода: «Вот и наступила эра расовой войны! Война между Россией и Японией – первый шаг в битве между арийской и желтой расами»[101].

Таким образом, никаких фактических оснований для того, чтобы считать Российскую империю агрессором в Русско-японской войне, не имеется.

Россия, безусловно, потерпела в Русско-японской войне сокрушительное поражение. Но в случае продолжения военных действий пораженческий исход представляется не столь очевидным. Если бы не революция… Неслучайно в армейских кругах оценивали революционные выступления 1905 г. как «удар в спину».

Победа Японии, несмотря на ряд выигранных сражений, не носила безусловного характера. Ее экономика и людские ресурсы были истощены. Японцы понесли большие потери по числу убитых и умерших от болезней. Совокупные потери победителя были в два раза больше, чем у проигравшей стороны (убитыми Россия потеряла 31 458 человек, Япония – 58 812, умершими от болезней – 11 170 и 2792 человека соответственно). Резервов у Японии фактически уже не оставалось[102].

Если судить не по выигранным сражениям, а по общей готовности продолжать войну, то Японская империя была ближе к поражению, чем Россия. В этом смысле предательством по отношению к армии стали не только революция, но и заключение Портсмутского мира. Император дрогнул, согласился на переговоры, а граф С. Ю. Витте (прозванный впоследствии Полусахалинский) нормативно оформил в Портсмуте (не без давления Запада) не вполне очевидное российское поражение.

После опубликования манифеста 17 октября 1905 г. по России прокатилась волна погромов. Согласно данным Еврейской энциклопедии, в октябре 1905 г. произошло до 690 погромов в 102 населенных пунктах, жертвами которых стали 5166 человек (1622 убитых и 3544 раненых)[103]. По национально-конфессиональной принадлежности, как указывает историк черной сотни С. А. Степанов, среди пострадавших во время погромов было 711 убитых и 1207 раненых иудеев, 428 убитых и 1246 раненых православных[104].

Революционная печать утверждала, что за организацией погромов стояли царские власти, а их исполнителями выступали члены черносотенных организаций. Данный тезис был поддержан советской историографией, так как он соответствовал идеологическим установкам новой власти о контрреволюционности правомонархических структур и их тесной связи с самодержавием.

Тезис ряда исследователей о том, что погромы были организованы царскими властями, опровергается судебной статистикой, отражающей количество процессов по погромным делам и привлеченным к уголовной ответственности лицам. Согласно сведениям, приводимым С. А. Степановым, состоялось 205 процессов по фактам о погромах. Были привлечены к уголовной ответственности и осуждены 1860 человек. Более половины осужденных получили восемь месяцев арестантских отделений. Максимальное наказание за убийство во время погромов составило десять лет каторжных работ. В помиловании было отказано 78 погромщикам, судьба 147 прошений неизвестна. 1713 участников погромных событий были помилованы. Итоговая статистика осужденных и помилованных участников погромов выглядит следующим образом. Полностью отбыли определенный судом срок 446 человек, две трети срока – 348, половину срока – 210, одну треть срока – 436. 195 погромщиков не отбывали наказания. Следовательно, считать объективными выводы об инициировании погромов официальными властями не представляется возможным, особенно учитывая то обстоятельство, что царскому суду было предано около 2 тыс. участников погромных событий.

Кроме того, не обнаружено ни одного документального источника, подтверждающего причастность официальных российских властей к погромным событиям октября 1905 г.

Катализатором октябрьской волны погромов стали известия о либеральных преобразованиях, провозглашенных в Манифесте 17 октября 1905 г. Эти преобразования были восприняты значительной частью населения как крушение традиционной системы жизнеустройства. Начался поиск виновных. Затем последовали стихийные выступления против сторонников революционных перемен.

Следует также отметить, что черносотенные союзы и организации стали официально создаваться после октябрьских событий 1905 г., поэтому утверждения о том, что погромы совершались членами правомонархических структур Союза русского народа и Союза Михаила Архангела, некорректны.

Миф о репрессиях, сопровождавших столыпинские преобразования, основан на поверхностной интерпретации деятельности военно-полевых судов. Учебная литература, как правило, констатирует факт создания военно-полевых судов; отмечает цель их создания – борьбу с революционным террором; подчеркивает ведущуюся в них упрощенную процедуру судопроизводства с ярко выраженным обвинительным уклоном. Однако на втором плане остается факт непродолжительного функционирования данных органов чрезвычайного правосудия, а также анализ статистики вынесенных решений.

По имеющимся данным, примерно каждый седьмой, осужденный органами военно-полевой юстиции, избегал смертной казни.

Следует отметить, что преданию военно-полевому суду подлежали лица, совершившие очевидные резонансные преступления на глазах многочисленных свидетелей – разбойные нападения, грабежи, расстрелы средь бела дня. Участниками указанных преступных деяний были как представители левых революционных партий, совершавших «экспроприации» для пополнения партийных касс, так и представители уголовного криминалитета, преследующие корыстные мотивы. Поэтому ошибочно трактовать цель создания военно-полевых судов исключительно как борьбу с революционным террором. Задача судов заключалась в обуздании волны уголовного криминала, носителями которого часто выступали боевики ультралевых революционных партий.

Кроме того, следует отметить, что военно-полевые суды функционировали недолго, они действовали в условиях существовавшей на тот момент в России политической системы – думской монархии. Вторая Государственная Дума находилась в оппозиции власти, и многие из столыпинских законопроектов заведомо были обречены на провал при их принятии. 19 апреля 1907 г. действие Положения о военно-полевых судах от 19 августа 1906 г. было прекращено в силу статьи 87 Основных законов 1906 г., так как данный закон не был внесен в Думу в течение двух месяцев после возобновления ее действия.

Тема империалистических замыслов России, которые она якобы стремилась реализовать в ходе Первой мировой войны, лежала в основе еще одного приема большевистской раскрутки революции. В советской историографии рассмотрение 1914 г. через призму империалистичности самодержавного режима стало традицией. Естественно, что тема российской агрессии использовалась и немецко-австрийской пропагандой. Издавались соответствующие памфлеты, публиковались карты с указанием зон послевоенного расширения российских территорий в случае ее победы. В качестве целей развязывания Россией мировой войны традиционно указывается достижение господства над проливами Босфор и Дарданеллы и завоевание Константинополя.

Новое антироссийское наступление на этом направлении началось с приближением столетнего юбилея Первой мировой войны. В издательстве Гарвардского университета вышла книга профессора Шона Макмикина с симптоматичным названием «Русские корни Первой мировой войны». «Эта книга, – заявляется на титульной странице издания, – навсегда изменит ваш взгляд на мировую историю и роль России в Первой мировой войне». Тезис о русском империализме периода Первой мировой войны должен, как следует из приведенного заявления, привести к переосмыслению всей мировой истории, а не только интерпретации причин 1914 г. Книга была презентована на радио «Свобода». В интервью радиоканалу Шон Макмикин пояснил свою позицию по конфликту столетней давности следующим образом: «И Россия, и Германия несут ответственность за масштабную мировую войну. Все говорят, что на Германии лежит 90 процентов вины, но я думаю, что это – пятьдесят на пятьдесят»[105].

Несмотря на обещание представить нечто новое в переосмыслении причин Первой мировой войны, в книге воспроизводится традиционное обвинение России в ее стремлении овладеть константинопольскими проливами. На обложке книги – вид Стамбула. Подразумевается, что овладение им и было истинной целью Российской империи. Стоит ли говорить, что мифологичность таких обвинений не раз развенчивалась в историографии прежних лет.

О том, что за пересмотром истории Первой мировой войны стоят идеологические причины, свидетельствует позиция известного профессора истории из Кембриджского университета Ричарда Джея Эванса. Вина Сербии в разжигании Первой мировой войны для него очевидна и несопоставима с виной других государств. «Сербия, – заявляет он, – несет самую большую ответственность за развязывание Первой мировой войны. Сербский национализм и экспансионизм были глубоко разрушительными силами, а сербская поддержка террористов из „Черной руки“ – чрезвычайно безответственной»[106]. Но показательность позиции кембриджского профессора состоит не в самом этом обвинении (в этом он не одинок), а в том, что оно сопряжено с развитием им применительно уже к Второй мировой войне мысли о виновности СССР. Гитлер, начиная войну, наносил лишь превентивный удар по готовящемуся к броску на запад Советскому Союзу. Первая и Вторая мировые войны оказываются увязаны в рамках одной антироссийской схемы.

Абсурдность взгляда, что Первая мировая война была затеяна Россией для раздела Османской империи, не выдерживает критики. Чтобы убедиться в его несостоятельности, достаточно ознакомиться с хронологией войны. Османская империя первоначально в военном конфликте не участвовала. Она вступила в войну только через три месяца после ее начала. То, что она вступит в войну, а если вступит, то на стороне Германии и Австро-Венгрии, не было очевидно. В высших политических кругах Турции были и сторонники союза с Антантой, например влиятельный министр Ахмед Джемаль-паша. В войну Османскую империю вовлек фактически единоличным решением военный министр Энвер-паша без согласования с другими членами турецкого правительства. Получается, что Россия развязывала войну за турецкие проливы, притом что сама Турция в войне не участвовала. Да и в дальнейшем не было ни единой военной операции со стороны России, которая могла бы быть каким-то образом интерпретирована в качестве попытки взять Стамбул.

Установить, кто был подлинным агрессором на Балканах, можно, ознакомившись с картой строительства железной дороги Берлин – Багдад – Басра. Это был масштабный геополитический проект. Реализация его давала Германии возможность выхода в качестве весомого игрока в Азиатский регион. Одновременно подрывались бы позиции Британской и Российской империй. Железная дорога проходила по территории Германии, Австро-Венгрии, Болгарии, Турции – союзников в Первой мировой войне. Таким образом, выстраивалась соответствующая геополитическая ось. Единственной страной, оказавшейся в силу своего географического положения препятствием для этого замысла, была Сербия. Железная дорога проходила через сербскую территорию. Соответственно, проект диктовал и программировал аннексию Сербии. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда сербским террористом стало к тому благоприятным поводом.

Игнорируется тот факт, что Россия в ситуации июльского предвоенного кризиса 1914 г. предлагала вынести австро-сербскую проблему на решение Гаагского международного суда. Российская инициатива могла бы предотвратить мировую войну. Но она оказалась отвергнута.

Первая мировая война действительно по своим целям была империалистической, но не со стороны России. Главным ее нервом было англо-германское экономическое, военно-морское и колониальное соперничество. Германия, закрепившись в Африке и на Дальнем Востоке, мечтала отобрать у Великобритании ее колонии. Углублялись франко-германские противоречия из-за Эльзаса и Лотарингии, отобранных у Франции после франко-прусской войны 1870–1871 гг. Германия также претендовала на французские колонии в Африке.

России война была невыгодна по ряду причин. Страна в 1914 г. не была готова к ней ни в политическом, ни в экономическом, ни в военном отношении. В феврале 1914 г. П. Н. Дурново подал на имя Николая II записку, в которой выступал против военного конфликта с Германией. Хорошо известна и фраза монархиста Н. Е. Маркова, произнесенная в канун Первой мировой войны: «Я думаю, что лучше вместо большой дружбы с Англией иметь маленький союз с Германией, это будет проще, и здесь нам будет гораздо легче договориться».

Против данного мифа свидетельствует даже хронология событий. Так, 10 (23) июля (после консультаций с Германией) Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум. Выполнение всех его условий оскорбляло Сербию и наносило удар по ее суверенитету. Несмотря на уступчивость Сербии, Австро-Венгрия объявила ей войну 14/15 июля. В ответ Россия как гарант независимости Сербии начала 17 июля всеобщую мобилизацию. В ночь с 31 июля на 1 августа Германия ультимативно потребовала ее прекратить. Натолкнувшись на отказ, 1 августа 1914 г. Германия объявила России войну. Франция, которая была союзником России, а затем и Англия вступили в конфликт.

Итак, главный мотив вступления России в мировую войну – заступничество за православных сербов. Собственно, с экономической точки зрения Балканы не представляли для Российской империи особого интереса. Объемы ее торгового оборота с балканскими странами были сравнительно невелики. Специализируясь на экспорте зерновых, в определенном смысле они даже являлись геоэкономическими конкурентами России. Но моральные соображения превысили прагматические расчеты. Позиционируя себя защитником православия, царь не мог предать единоверцев. Отказ от заступничества означал бы подрыв самой идеологии самодержавной власти в России как православного царствия. Речь шла именно о заступничестве. Планов присоединить южных славян к России не возникало даже в мыслях радикальных представителей консервативного лагеря, не то что правительства. Многие считали принятое императором решение ошибочным, а впоследствии говорили о его роковом характере.

Идеологическое значение войны, ведущейся Россией, в ходе самой военной кампании оказалось подорвано. С вступлением в конфликт на стороне российских противников православной и славянской Болгарии стало более невозможным использовать для пропаганды идею защиты православия и славянства. Идеологическая неопределенность кровавой военной бойни стала одним из факторов внутренних идейно-психологических противоречий в России.

Усилиями революционной пропаганды был создан миф о крайне негативном отношении народа к самому факту вступления России в Первую мировую войну. По этой версии нежелание воевать за империалистические интересы правящих кругов существенно расширило социальную базу революции. Складывался образ российского общества, мыслящего исключительно в категориях личной прагматической выгоды.

В действительности же война вызвала массовый патриотический подъем в народе. Неслучайно она была провозглашена как Вторая Отечественная. Как и впоследствии, в 1941 г., осуществлялась массовая запись добровольцев, желающих идти на фронт. Среди них – будущий советский военачальник Р. Я. Малиновский, в шестнадцать лет «зайцем» отправившийся на войну и ставший героем-пулеметчиком. Добровольцами отправились в ряды императорской армии другие будущие полководцы – скорняк Г. К. Жуков, приказчик А. В. Горбатов, представители творческой интеллигенции – писатели А. И. Куприн и В. В. Вересаев, поэт Н. С. Гумилев. Школу Первой мировой прошли также К. К. Рокоссовский, И. Х. Баграмян, A. M. Василевский, И. С. Конев, Ф. И. Толбухин. Развернулось массовое женское добровольческое движение. Осуществлялись масштабные пожертвования на нужды фронта. Правительство вынуждено было даже установить пределы пожертвований со стороны крестьян – не более 20 % запасов наличного зерна. С началом войны в 1914 г. до нулевой отметки понизилось стачечное движение.

пели, отправляясь на фронт, сибирские стрелковые части.

В значительной степени песенный репертуар периода Первой мировой войны оказался востребован и в модифицированном виде использован уже во время Великой Отечественной.

О настроениях масс в 1914 г. свидетельствовал видный военный теоретик Н. Н. Головин: «Все, кто был свидетелем войны России с Японией, не может не быть пораженным огромным различием в народных настроениях в 1904 г. и в 1914 г. Первым стимулом, толкавшим все слои населения России на бранный подвиг, являлось осознание, что Германия сама напала на нас. Миролюбивый тон русского правительства по отношению к немцам был широко известен, и поэтому нигде не могло зародиться сомнений, подобных тем, какие имели место в Японской войне. Угроза Германии разбудила в народе социальный инстинкт самосохранения. Другим стимулом борьбы, оказавшимся понятным нашему простолюдину, явилось то, что эта борьба началась из необходимости защищать право на существование единокровного и единоверного сербского народа. Это чувство отнюдь не представляло собой того „панславинизма“, о котором любил упоминать Кайзер Вильгельм, толкая австрийцев на окончательное поглощение сербов. Это было сочувствие к обиженному младшему брату. Веками воспитывалось это чувство в русском народе, который за освобождение славян вел длинный ряд войн с турками. Рассказы рядовых участников в различных походах этой вековой борьбы передавались из поколения в поколение и служили одной из любимых тем для собеседования деревенских политиков. Они приучили к чувству своего рода национального рыцарства. Это чувство защитника обиженных славянских народов нашло свое выражение в слове „братушка“, которым наши солдаты окрестили во время освободительных войн болгар и сербов и которое так и перешло в народ. Теперь вместо турок немцы грозили уничтожением сербов – и те же немцы напали на нас. Связь обоих этих актов была совершенно ясна здравому смыслу нашего народа»[107].

Однако правительство Николая II не нашло должной политической линии для поддержки патриотических чувств общества. Произошедшее было единение царя и народа дало сбой. Идеологическое содержание войны оказалось затемнено. Цели ее становились неясными. Мировоззренчески непонятен был союз с западными «либеральными супостатами» – Францией и Англией. Получила развитие тема измены властей. Появившиеся антивоенные настроения стали таким образом результатом не отсутствия готовности у народа решать имперские задачи России, а следствием отторжения десакрализованного, идеологически невнятного режима.

Как известно, апогей экономической и геополитической мощи России пришелся на советский период ее истории. Именно на этом этапе была осуществлена масштабная модернизация страны. Страна, по словам У. Черчилля, осуществила прорыв «от сохи до ядерного оружия». Поэтому неудивительно, что со стороны геополитических противников предпринимались неоднократные попытки негативизации советского эксперимента.

Это происходило с самих истоков советского проекта. Одним из базовых мифов в этом отношении стал миф о большевистской узурпации власти. Большевики предстают в этой интерпретации как сектантская группировка, навязавшая свою волю всему остальному народу. Власть их поэтому была якобы абсолютно нелегитимна.

Но на самом деле легитимность власти была утрачена в России не в октябре, а еще в феврале 1917 г. В событиях же Февральской революции большевики значимого участия не принимали. Временное правительство также не имело правовых оснований позиционироваться в качестве легитимной в масштабах государства властной структуры. Высочайшим указом от 25 февраля 1917 г. деятельность Государственной Думы была приостановлена – и только тогда на частном совещании ряда думских фракций по предложению кадета П. Н. Милюкова был учрежден Временный комитет членов Государственной Думы для восстановления порядка и для сношения с лицами и учреждениями – будущее Временное правительство. Выступать от лица всей Думы, в которой преобладало монархическое крыло, данная структура не имела никакого права. Частное совещание либеральной и социал-демократической фракций было проведено без наличия кворума и соблюдения должных процедур. Дальнейшие изменения (и весьма значительные) в составе Временного правительства принимались кулуарно, без каких-либо демократических выборов. Максимум «демократичности» был проявлен при формировании первого коалиционного правительства, решение о котором было принято на закрытых переговорах представителей правительства и Исполкома Петроградского Совета. Временное правительство оправдывало свою легитимность предстоящим созывом Учредительного собрания, которое должно было принять основополагающие решения о принципах устройства новой российской государственности. Но 1 сентября 1917 г. Россия была провозглашена республикой. Принципиальное решение о форме правления было принято без созыва Учредительного собрания.

Большевики в гораздо большей степени, чем, например, либералы, имели основания выступать в качестве легитимной российской власти. Они не были узурпаторами, действующими вразрез с интересами народа. За большевиками стояла значительная поддержка масс. Об этом наглядно свидетельствует статистика выборов в Учредительное собрание. Большевики со значительным перевесом лидировали в крупных городах и в солдатских гарнизонах. Большевистским электоратом были рабочие и солдаты. Крестьяне поддерживали преимущественно эсеров. Но ведь левые эсеры действовали в октябре 1917 г. в коалиции с большевиками. Так что ленинское правительство поддерживалось очевидным большинством российского населения.

Одним из способов дискредитации советского проекта является сведение его начала к «успешной» акции немецких спецслужб. Так это в частности происходит в связи с раскручиванием темы шпионажа В. И. Ленина в пользу Германии. Основное объяснение Октябрьской революции ограничивается заговором германского генштаба. Ни экономические, ни социальные противоречия, приведшие к падению февралистского режима, не рассматриваются как решающие. Ленин – немецкий шпион, соответственно, истоки советского проекта – не великий идеологический замысел и историческая неизбежность, а просто шпионская интрига. Брестский мир предстает в этой схеме выполнением В. И. Лениным обязательств перед своими германскими «хозяевами».

Тема ленинского шпионажа, при всей претензии на сенсационность, не является открытием современных историков. Такое обвинение пыталось выдвигать еще Временное правительство. Но народ всерьез это не воспринял и поддержал большевиков. Контекст появления обвинения был связан с обострением борьбы за власть. По приезду в Россию В. И. Ленин провозгласил курс на новую революцию. К лету 1917 г. стала очевидной серьезность претензий большевиков. И вот тогда как ответ на большевистский июльский путч началась подготовка Временным правительством политического процесса над большевиками. Составленные следователем П. Александровым двадцать два тома уголовного дела по сей день не опубликованы. Часть материалов расследования была передана члену плехановской группы «Единение», бывшему большевику Г. А. Алексинскому, опубликовавшему их совместно с Л. М. Добронравовым в еженедельнике «Без лишних слов» от 11 июля 1917 г.

Легенда сводится к следующему. Прапорщик Ермоленко Дмитрий Степанович, служивший с 1904 г. в контрразведке, в начале Первой мировой войны попал в плен и был завербован немцами. В апреле 1917 г. его перебросили через линию русского фронта для устройства диверсий, ведения шпионажа и агитации в пользу сепаратного мира и независимости Украины. Арестованный и препровожденный в штаб А. И. Деникина Ермоленко на допросе сообщил, что помимо него в России на немцев работает Ленин, завербованный в Берлине на квартире Скоропись-Иолтуховского. 16 мая протокол показаний был направлен Деникиным в Петроград военному министру.

Увлекшись, Г. А. Алексинский в дальнейшем существенно расширил круг разоблаченных им шпионов. Даже меньшевик Ф. Дан был вынужден заявить по поводу этих открытий, что «пора положить конец подвигам человека, официально объявленного бесчестным клеветником»[108]. Другой видный представитель меньшевизма Н. Н. Суханов свидетельствовал о патологии шпиономании, охватившей Россию после новых поражений на фронте: «Кроме большевиков все сколько-нибудь заметные интернационалисты прямо или косвенно обвинялись в услужении немцам или в сношениях с германскими властями. Я лично стал излюбленной мишенью „Речи“ и назывался ею не иначе как с эпитетом „любезный немецкому сердцу“ или „столь высоко ценимый немцами“. Чуть ли не ежедневно я стал получать письма из столицы, провинции и армии. В одних были увещания или издевательства, в других – вопросы: „Говори, сколько взял?“»[109]. Характерно, что после Октябрьской революции Г. А. Алексинский работал некоторое время в советских органах. Из этого следует, что всерьез его разоблачения не принимались.

Итак, В. И. Ленин, говорят современные обвинители, был переправлен через территорию Германии в Россию в специальном пломбированном вагоне. И что же с того? Возвращался далеко не он один. По решению и содействию Временного правительства инициировалось возвращение всех политэмигрантов, противников царского режима. От его лица действовал Комитет по возвращению русских эмигрантов на родину. Обсуждался вопрос о паритетном возвращении в Германию интернированных немцев. Среди возвращенцев помимо большевиков были эсеры, меньшевики и представители национальных партий. Таким же образом, как и В. И. Ленин, вернулись в Россию, в частности, видные меньшевистские лидеры Ю. О. Мартов и П. Б. Аксельрод.

В шпионаже в пользу Германии назначенными Временным правительством прокурорами обвинялись также Л. Д. Троцкий и эсеровский лидер В. М. Чернов. Единственный аргумент – опять-таки проезд через германскую территорию. В действительности же Л. Д. Троцкий возвращался из США, а В. М. Чернов из Франции через Англию. В итоге партия эсеров предъявила Временному правительству ультиматум. Проведенное следствие было объявлено недоразумением, а оскандалившиеся прокуроры отстранены от дела.

О финансировании большевиков германским генштабом написано много. Но ни одного признанного подлинным документа не представлено. Нет ни одного документа и о политических обязательствах большевиков перед Германией.

Могли ли большевики брать деньги от немцев? Теоретически могли. Точно так же, как их противники могли брать деньги из касс других государств. А уж белое движение напрямую финансировалось из-за рубежа. В. И. Ленин действительно настаивал на подписании Брестского мира, по которому значительные территории на западе России передавались немцам. Но он одновременно раздувал пожар революции в Германии. В результате территории Западной Белоруссии и Украины были возвращены, германские войска выведены со всех оккупированных земель. Уже в ноябре 1918 г. Брестский договор решением ВЦИК был аннулирован.

Создание отрицательного образа большевиков в постсоветский период сочеталось с формированием мифа, восхваляющего белое движение. Складывался стереотип о белом рыцарском христианском воинстве, боровшемся за восстановление монархии и национальное возрождение освобожденной от большевистского гнета России. Определенная тень упрека при этом колчаковско-деникинском возвеличивании бросалась на народ: он поддержал в конфликте Гражданской войны именно красных.

Действительно, часть офицеров Белой армии исповедовала и в какой-то мере открыто выражала настроения в пользу восстановления монархии. Но этого нельзя сказать о лидерах, которые по своему мировоззрению были скорее либералами, западниками и республиканцами. Неслучайно они теснейшим образом были связаны с правительствами стран Антанты, от которых получали финансовую, материальную и военную помощь. Однако западные правительства вовсе не хотели возрождения монархии в России.

Один из вождей белого движения Л. Г. Корнилов не только поддержал Февральскую революцию, но и лично принял участие в аресте императрицы и детей царя в Царском Селе. После этого военная карьера Корнилова развивалась с головокружительной скоростью: командующий Петроградским военным округом с марта по май, командующий 8-й армией и войсками Юго-Западного фронта с мая по июль и Главнокомандующий всей русской армией с 19 июля по 27 августа. После провала августовского мятежа был арестован и заключен в тюрьму. При содействии генерала Духонина бежал в Новочеркасск, где стал одним из основателей Добровольческой армии. На допросе после ареста заявил, что намеревался создать Совет народной обороны с участием генерала Алексеева, адмирала Колчака и др. В списке будущих министров помимо его близких соратников числился и Плеханов – основоположник российской социал-демократии, первый марксист России. Все это лишний раз доказывает, что Корнилов не был монархистом.

После гибели Корнилова Добровольческую армию возглавил А. И. Деникин, взлет военной карьеры которого после Февраля был не менее стремительным, чем у Корнилова. В апреле-мае 1917 г. Деникин был начальником Штаба главного командования, затем командовал войсками Западного и Юго-Западного фронтов. Активный участник корниловского мятежа, он был уверен в его успехе.

Добровольческая армия под командованием А. И. Деникина репрессивными мерами восстанавливала на захваченных территориях власть помещиков и буржуазии. Главным виновником своего поражения Деникин считал народ, который изменил вере и отечеству. А уже находясь в эмиграции, он обвинил русский народ в недостатке патриотизма. Вместе с тем незадолго до своей смерти Деникин обратился к президенту США Трумэну с меморандумом по «русскому вопросу». В нем он настойчиво предлагал создать антибольшевистскую коалицию для свержения большевизма и не только допускал, но и считал необходимой оккупацию России союзниками. Деникин никогда не связывал возрождение страны с восстановлением монархии.

Что же касается А. В. Колчака, то он являлся откровенным ставленником Запада. В августе 1917 г. Временное правительство направило его в Великобританию и США для ведения переговоров с членами правительств этих стран. Колчак был принят президентом В. Вильсоном и имел с ним беседу. В марте 1918 г. начальник британской военной разведки телеграммой предписал Колчаку «секретное присутствие» в Маньчжурии – на китайско-российской границе. Здесь он получил инструкцию, в соответствии с которой прибыл в Омск, где был провозглашен Верховным правителем России. Деникин не заставил себя ждать с признанием верховенства Колчака, при котором постоянно находились британский генерал Нокс и французский генерал Жанен. Так что «спаситель России» находился под неослабным контролем.

Корнилова, Деникина и Колчака объединило то, что они являлись «героями» Февраля. И неслучайно Николай II, узнав, что все командующие фронтами и другие высокопоставленные генералы высказались за его отречение от престола, записал в своем дневнике: «Кругом измена, и трусость, и обман». Учитывая все это, можно сделать вывод, что вожди белого движения, изменив Николаю II, который олицетворял собой российскую государственность, тем самым изменили идее монархии.

Парадокс белого движения заключался в том, что оно не было достаточно белым, то есть монархическим. Оно было не более чем реакцией Февраля на Октябрь. Никто из белогвардейских главковерхов не предполагал проводить реставрацию самодержавного режима. Выступая под лозунгом «единой и неделимой России», руководители белых правительств на практике вели с Антантой торг о российских территориях в обмен на военную помощь. А планы союзников по разделу и колонизации России были гораздо глобальнее, чем требования немцев на Брестских переговорах. От Антанты исходила более серьезная угроза для российской государственности, нежели от Германии. Для белых главковерхов не являлось секретом англо-французское соглашение от 23 декабря 1917 г. (подтвержденное соглашением от 13 ноября 1918 г.) о разделе зон влияния в России: Великобритании должны были отойти Северный Кавказ, Дон, Закавказье и Средняя Азия; Франции – Украина, Крым, Бессарабия; США и Японии – Сибирь и Дальний Восток. Японское правительство не скрывало своих замыслов по отторжению от России Дальнего Востока, что не стало препятствием сотрудничеству с ним А. В. Колчака и Г. М. Семенова. А. И. Деникин, будучи унитаристом, тем не менее в феврале 1920 г. признал суверенитет закавказских национальных республик. Н. Н. Юденич не только признавал независимость прибалтийских государств, но и организовывал совместно с эстонским правительством военные операции против большевиков. П. Н. Врангель был вынужден отказаться и от унитаристской риторики, признав право наций на «свободное волеизъявление»[110].

Сформированные главковерхами белые правительства представляли собой не что иное, как перетасовку старой колоды кадетско-эсеровско-меньшевистской коалиции. Омское правительство А. В. Колчака возглавлял кадет П. В. Вологодский, а после реорганизации в Иркутске кадет В. Н. Пепеляев; «деловое учреждение», ведавшее «общегосударственными» вопросами у А. И. Деникина, – министр финансов Южнорусского правительства кадет М. В. Бернацкий; Петроградское правительство Н. Н. Юденича – кадет А. Н. Быков. В возглавляемом А. В. Кривошеиным врангелевском Правительстве Юга России пост начальника Управления иностранными сношениями принадлежал одному из патриархов российской антимонархический оппозиции П. Б. Струве[111].

«Сформировано Южнорусское правительство, – писал в своем дневнике один из ближайших сподвижников А. И. Деникина генерал-лейтенант А. П. Богаевский, – вместе дружно работают социалист П. М. Агеев (министр земледелия) и кадет В. Ф. Зеелер (министр внутренних дел). Я очень рад, что мой совет А. И. Деникину и Мельникову (новый глава правительства) назначить Агеева министром сделал свое дело… Итак, Глава есть. Правительство – тоже. Дело стало за Парламентом, как полагается во всех благовоспитанных демократических государствах»[112].

Как и во Временном правительстве, значительное число министров белогвардейских режимов набиралось по масонским каналам[113]. Показательно, что предававший анафемам большевиков патриарх Тихон вместе с тем отказался дать благословление представителям Добровольческой армии. По-видимому, святитель не имел оснований считать белое дело православным походом за реставрацию монархии.

«Все без исключения Вожди, и Старшие и Младшие, – писал о руководстве белым движением командующий Донской армией генерал С. В. Денисов, – приказывали подчиненным… содействовать Новому укладу жизни и отнюдь никогда не призывали к защите Старого строя и не шли против общего течения… На знаменах Белой Идеи было начертано: к Учредительному Собранию, т. е. то же самое, что значилось и на знаменах Февральской революции… Вожди и военачальники не шли против Февральской революции и никогда и никому из своих подчиненных не приказывали идти таковым путем»[114].

Даже представитель царского дома великий князь Александр Михайлович Романов считал, что именно большевики, а не белое движение сумели сформулировать в ходе Гражданской войны национально ориентированную программу развития. «Положение вождей Белого движения, – писал он, – стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали… к священной борьбе против Советов, с другой стороны – на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи»[115].

В числе острых тем, которые вызывают жаркие споры и омрачают российско-польские отношения, особое место принадлежит вопросу о судьбе красноармейцев, находившихся в польском плену. Будучи не в силах отрицать факт массовой гибели военнопленных в своих лагерях и тюрьмах, польская сторона, во-первых, всячески пытается преуменьшить число жертв, во-вторых, стремится переложить ответственность за трагедию с военных и должностных лиц на объективные обстоятельства.

Чтобы внести ясность, обратимся к сборнику документов «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.». Достоверность его материалов польской стороной под сомнение не ставится – в подготовке сборника принял активное участие главный польский специалист по этой теме профессор Университета им. Николая Коперника Збигнев Карпус.

Карпус утверждает, что в польском плену погибли 16–18 тыс. советских военнослужащих. Общая же их численность, по его мнению, составляла 110 тыс. человек. Российский историк Г. Ф. Матвеев еще в 2001 г. пояснил, как появилась последняя цифра: «Дело в том, что уже в 1921 г. существовала цифра реально возвращенных Варшавой по Рижскому миру военнопленных. По польским данным – 66 762 человека (по советским официальным данным – 75 699 человек). Именно она и была положена в основу подсчета польской стороной общей численности пленных красноармейцев. Методика выглядела настолько убедительной, что ею пользуются и сегодня: к 67 тыс. вернувшихся на родину красноармейцев прибавляется около 25 тыс. человек, которые, как пишет 3. Карпус, „едва попав в плен или недолго пробыв в лагере, поддавались агитации и вступали в русские, казачьи и украинские армейские группировки, которые вместе с поляками воевали с Красной армией“. К ним приплюсовывают 16–18 тыс. умерших в лагерях от ран, болезней и недоедания. В общей сложности получается около 110 тыс. человек. С одной стороны, эта цифра убедительно свидетельствует о триумфе польского оружия в войне 1919–1920 гг., а с другой – позволяет избежать обвинений в негуманном отношении к пленным»[116].

Подлинная численность военнопленных Карпусу не нужна. Ведь чем их больше, тем больше тех, чья судьба покрыта мраком неизвестности. Но внешне стройная схема не предполагает использования документов, в нее не вписывающихся. Историк Т. М. Симонова, изучив архивный фонд II отдела Войска Польского (военная разведка и контрразведка), пришла к выводу: «Трудно представить себе более точный источник. Результаты подсчетов дают нам цифру в 146 813 человек и еще некоторое количество, записанное как „много пленных“, „значительное число“, „два штаба дивизий“»[117]. Путем скрупулезных подсчетов Г. Ф. и В. С. Матвеевы установили, что «в течение 20 месяцев[118] в руки поляков попало не менее 206 877 красноармейцев»[119].

Что же касается численности погибших в плену, то еще в сентябре 1921 г. нарком иностранных дел РСФСР Г. В. Чичерин заявил о 60 тыс. красноармейцев, умерших и погибших в польском плену. Эту цифру нельзя считать полной хотя бы потому, что она не учитывает жертвы суровой зимы 1921–1922 гг. Военный историк М. С. Филимошин пришел к выводу, что погибших и умерших в польском плену было 83 500 человек[120]. С ним согласен А. Селенский[121]. Учитывая то, как безобразно поляки вели учет пленных[122], надеяться на то, что точная цифра жертв будет выяснена, не стоит. Ясно, что она лежит в интервале между 60 и 83,5 тыс. человек. Хотя Карпус с этим не согласен, говоря о 16–18 тыс. погибших, он игнорирует то, что в феврале 1922 г. начальник II отдела Генштаба подполковник И. Матушевский доложил военному министру Польши генералу К. Соснковскому о гибели в одном только лагере в Тухоли 22 тыс. человек.

Столь же голословно Карпус утверждает и то, что польская власть старалась облегчить судьбу советских военнопленных и «решительно боролась со злоупотреблениями». Это не так. Условия, в которых содержали красноармейцев, сопоставимы с теми, что были в нацистских концлагерях[123]. Люди страдали от холода, голода, болезней и постоянных издевательств охраны. Комендант лагеря в Бресте заявлял своим «подопечным»: «Вы хотели отобрать наши земли – хорошо, я вам дам землю. Убивать вас я права не имею, но буду так кормить, что сами скоро подохнете»[124]. Его слова не разошлись с делом: всего за месяц в лагере умерло около 800 пленных.

Объясняя высокую смертность красноармейцев, Карпус напомнил, что в плен те «попали летом, и у них была только легкая и в целом скудная одежда. А разоренная после нападения большевиков Польша не могла обеспечить их одеждой»[125]. Карпус «забыл», что войну начала Польша. Почему красноармейцы были «скудно» одеты, пояснил один из бывших военнопленных И. И. Кононов, рассказавший, что после того, как в августе 1920 г. 498-й и 499-й полки 6-й дивизии попали в плен, у солдат отобрали обмундирование, деньги, документы, личные вещи, сняли белье. Взамен дали рваную одежду и отправили в Белосток в лагерь[126].

Могла ли Польша обеспечить военнопленных одеждой? Думается, могла. Показательно другое: в лагерях катастрофически не хватало соломы. Из-за ее недостатка пленные мерзли, чаще болели и умирали. Даже пан Карпус не пытается утверждать, что в Польше не было соломы. Просто ее не спешили привезти в лагеря. Польские власти вообще действовали подчеркнуто неторопливо. 6 декабря 1919 г. референт по делам пленных З. Панович после посещения лагеря в Стшалково сообщил в Минвоендел Польши: «Мы увидели залитые водой бараки, крыши протекали так, что для избежания несчастья нужно периодически вычерпывать воду ведрами. Общее отсутствие белья, одежды, одеял и хуже всего – обуви… Из-за нехватки топлива… еда готовится только раз в день»[127]. Год спустя ситуация в лагерях не стала лучше, что подтверждает смертность военнопленных в осенне-зимний период 1920–1921 гг. По справедливому заключению В. Н. Шведа, нежелание польских властей менять ситуацию в лагерях – «это прямое свидетельство о целенаправленной политике по созданию и сохранению невыносимых для жизни красноармейцев условий»[128]. К схожему выводу в декабре 1920 г. пришел Верховный чрезвычайный комиссар по делам борьбы с эпидемиями Э. Годлевский, охарактеризовавший в письме военному министру Польши Соснковскому положение в лагерях как «просто нечеловеческое и противоречащее не только всем потребностям гигиены, но вообще культуре»[129].

В отношении пленных применялись самые разные издевательства. В Вадовицах людей избивали за любую провинность. Побывавший в лагере представитель Лиги Наций датский профессор медицины Т. Мадсен назвал его одним из самых страшных мест, какое ему доводилось видеть. А в лагере Стшалково, по свидетельству очевидца, поручик В. Малиновский (будущий историк и один из редакторов собрания сочинений Ю. Пилсудского) «ходил по лагерю в сопровождении нескольких капралов, имевших в руках жгуты-плетки из проволоки, и кто ему нравился, приказывал ложиться в канаву, и капралы били сколько было приказано; если битый стонал или просил пощады, пор. Малиновский вынимал револьвер и пристреливал»[130]. В лагерях зафиксированы случаи, когда военнопленных по 14 часов не выпускали из бараков, и «люди принуждены были отправлять естественные потребности в котелки, из которых потом приходится есть»[131].

В сочинениях Карпуса и иных польских авторов нет места таким источникам, как рапорт начальника бактериологического отдела Военного санитарного совета подполковника Шимановского от 3 ноября 1920 г. о результатах изучения причин смерти военнопленных в Модлине. В документе сказано: «Пленные находятся в каземате, достаточно сыром; на вопрос о питании отвечали, что получают все полагающееся и не имеют жалоб. Зато врачи госпиталя единодушно заявили, что все пленные производят впечатление чрезвычайно изголодавших, так как прямо из земли выгребают и едят сырой картофель, собирают на помойках и едят всевозможные отходы, как то: кости, капустные листья и т. д.»[132].

Г. Ф. и В. С. Матвеевы правы: необязательно «иметь специальный приказ об умерщвлении военнопленных красноармейцев, который, по утверждению З. Карпуса, якобы только и ищут в польских архивах российские исследователи. Вполне достаточно было того, чтобы люди, которым были доверены судьбы многих десятков тысяч военнопленных красноармейцев, продолжали с ними свою личную войну, без угрызений совести и чувства христианского милосердия обрекая своих беззащитных подопечных на холод, голод, болезни и мучительное умирание»[133].

Существует активная пропагандистская версия, что цивилизованный западный мир с самого начала отверг коммунистическую Россию и изгнал ее из международного сообщества. Выстраивается схема, в которой, с одной стороны, Запад – культура и высокий интеллект, а с другой стороны, Россия – коммунистическое вырождение.

В действительности никакого идейно-культурного неприятия России не было. Западная общественность первоначально пребывала в неподдельном восторге от советского эксперимента. В разное время в рядах компартий состояли такие видные представители мировой интеллектуальной элиты, как М. Андерсен-Нексе, Л. Арагон, А. Барбюс, М. Бенавидес, И. Р. Бехер, Ж. Блок, П. Вайян-Кутюрье (редактор «Юманите»), Я. Гашек, Н. Гильен, Р. Гуттузо (член ЦК Итальянской компартии), Т. Драйзер, А. Камю, П. Ланжевен, П. Неруда, П. Пикассо, Дж. Родари, Ж.-П. Сартр, Г. Фает, Ю. Фучик, Н. Химкет, П. Элюар и др.

Уже в первые десятилетия реализации советского исторического эксперимента коммунистическая идея пользовалась в мире большой популярностью, доходящей до восторженного преклонения перед Советской Россией. Вопреки мнению ряда современных авторов, в Гражданскую войну в интернациональных формированиях Красной армии сражались не только бывшие военнопленные, но и граждане, сознательно отправившиеся в Россию для участия в революционной борьбе. Кроме интернационалистов из стран Четверного союза и самоопределившихся регионов Российской империи на стороне большевиков воевали группы выходцев из Франции, Бельгии, Канады, Италии, Югославии, Румынии, Персии, Китая, Индии, Кореи, Монголии, Вьетнама. При РКП(б) наряду с объединениями, сформированными из бывших пленных, были организованы Французская, Англо-американская, Итальянская, Румынская группы. В связи с празднованием 50-летия Октябрьской революции орденами и медалями СССР были награждены 3409 иностранных граждан – участников Гражданской войны.

Далеко не один Дж. Рид оказался под впечатлением мессианского масштаба задач Октябрьской революции. Стихи И. Бехера «Привет немецкого поэта РСФСР» являлись типичной формой реакции западной интеллектуальной элиты на российские события. Уже в 1920 г. вышла книга Б. Рассела «Теория и практика большевизма». Написанная под влиянием размышлений во время путешествия по Советской России, она содержала как критику, так и рассказ о достоинствах социализма. Выдающийся философ, математик, лауреат Нобелевской премии по литературе рассматривал социализм как необходимую ступеньку прогресса человечества.

Несмотря на критику советского эксперимента, содержащуюся в «России во мгле» (1920 г.), Г. Уэллс считал Октябрьскую революцию «одним из величайших событий в истории», которое «кардинально изменило все мировоззрение человечества». Великий английский фантаст писал: «Именно в России возникает кусок того планового общества, о котором я мечтал»[134]. Уэллс резко осуждал антисоветизм У. Черчилля и стал одним из инициаторов движения «Руки прочь от Советской России!».

По другую сторону Евразийского континента японский новеллист Рюноскэ Акутагава заявлял: «Правота социализма не подлежит дискуссии. Социализм – просто неизбежность»[135]. Свое жизненное кредо он формулировал следующим образом: «Я… по характеру – романтик, по мировоззрению – реалист, по политическим убеждениям – коммунист»[136].

Активный адепт Октябрьской революции И. Дон-Левин, посетив Россию в 1923 г. и собрав сведения о расстрелах и пытках в местах заключения, был одним из немногих, кто изменил свое отношение к советской власти. Он вывез письма 323 заключенных, обратившихся с призывом к ряду видных представителей западной интеллектуальной элиты выступить с отзывом на их публикацию. Показательно, что данное обращение вызвало непонимание и раздражение большинства духовных вождей Запада, представивших следующие ответы. Р. Ролан: «Это позор! Кто-то ломает себе руки, в отчаянии, от омерзения! Я не буду писать предисловия, о котором Вы просите. Оно стало бы оружием в руках одной партии против другой. Я обвиняю не систему, а Человека». Г. Уэллс: «Сожалею, что не могу судить о подлинности Вашего собрания писем; равно я не понимаю, почему Вам так хочется получить от меня комментарий к книге». Э. Синклер: «Я признаю право государства охранять себя от тех, кто действительно совершает насилие против него. Я надеюсь, что правительство рабочей России утвердит уровень гуманности более высокий, чем то капиталистическое государство, в котором я живу». К. Чапек: «Я не позволю себе быть несправедливым ни к жертвам, ни к гонителям. Я отдаю себе отчет в том, что в той или иной степени весь мир участвовал в создании положения, при котором человеческая жизнь, законность и человечность имеют столь малый вес». Б. Шоу ответил в шутливой форме, обвинив Дон-Левина в антисоветизме[137].

Апология коммунистического эксперимента исходила не только из уст сторонних наблюдателей, что было объяснимо искаженным восприятием через призму комфортабельного капиталистического быта, но и от представителей богемы, окунувшихся в советские реалии. К таковым относилась А. Дункан, жившая и работавшая в Советской России в 1921–1924 гг. Находясь в Москве, дистанцировавшаяся прежде от политики танцовщица заявила для французской прессы: «Дорогие товарищи! Вы спрашиваете меня о впечатлениях от путешествия, но все, что я могу вам сказать – это впечатления артиста, потому что в политике я не разбираюсь. Я оставила Европу, где искусство гибнет от коммерции. Я убеждена, что в России свершается величайшее человеческое чудо за последние две тысячи лет. Мы скоро увидим не просто материальный эффект, нет, те, кто будет жить в ближайшие сто лет, убедятся, что человечество благодаря коммунистическому режиму сделало большой шаг вперед. Мученичество, через которое проходит Россия ради будущего, принесет такие же плоды, как и мученичество Христа. Лишь братство всех народов мира, лишь Интернационал могут спасти человечество»[138].

Как А. Дункан считала СССР идеальной страной для развития искусства танца, так и непременный участник московских шахматных турниров Х. Р. Капабланка оценивал перспективы развития в нем шахмат. Экс-чемпион мира выступал как один из адептов советского эксперимента.

Посетивший СССР периода зари сталинизма в 1930 г. великий индийский писатель Р. Тагор обнаружил в нем воплощение своих заветных замыслов общественного устройства. Восприятие советского мессианства элитой Востока отражает привезенное Н. К. Рерихом в Москву послание тибетских лам, оценивавших социалистическую революцию как свет освобождения и прозрения всего человечества. Апокалиптические мотивы ожидания пришествия Майтрейи – грядущего красного Будды перетолковывались в коммунистическом духе.

Скептически относившийся к коммунистическому эксперименту Б. Шоу после визита в СССР в 1931 г. изменил свою точку зрения, организовав в Великобритании кампанию в защиту Советов. По оценке Палма Датта, исследователя творчества драматурга, «если он и отвергал концепцию социалистической революции, как иллюзию, пока 1917 год не открыл ему глаза, он отвергал ее не с самодовольством ренегата, а с отчаяньем лишенного наследства… Теперь Шоу приветствовал большевистскую революцию»[139]. Шоу преклонялся перед гением В. И. Ленина, называя его «величайшим государственным деятелем Европы»[140].

Некоторое время одним из наиболее ярких популяризаторов на Западе советского социалистического строительства выступал А. Жид. На литературном конгрессе 1934 г. в Париже, лейтмотивом которого был триумф советской идеологии, собравшиеся встретили писателя аплодисментами: «СССР теперь для нас – зрелище невиданного значения, огромная надежда. Только там есть настоящий читатель»[141].

На обращение уже упоминаемого И. Дон-Левина подписаться под протестом группы общественных деятелей против репрессий в СССР, развернувшихся после убийства С. М. Кирова, А. Эйнштейн отвечал: «Дорогой г. Левин. Вы можете себе представить, как я огорчен тем, что русские политики увлеклись и нанесли такой удар элементарным требованиям справедливости, прибегнув к политическому убийству. Несмотря на это, я не могу присоединиться к Вашему предприятию. Оно не даст нужного эффекта в России, но произведет впечатление в тех странах, которые прямо или косвенно одобряют бесстыдную агрессивную политику Японии против России. При таких обстоятельствах я сожалею о Вашем начинании: мне хотелось бы, чтобы Вы совершенно его оставили. Только представьте себе, что в Германии много тысяч евреев-рабочих неуклонно доводят до смерти, лишая права на работу, и это не вызывает в нееврейском мире ни малейшего движения в их защиту. Далее, согласитесь, русские доказали, что их единственная цель – реальное улучшение жизни русского народа; тут они могут продемонстрировать значительные успехи. Зачем, следовательно, акцентировать внимание общественного мнения других стран только на грубых ошибках режима? Разве не вводит в заблуждение подобный выбор?»[142]

Знаковым произведением западной интеллектуальной субкультуры стала дневниковая книга Л. Фейхтвангера «Москва 1937». Эмигрировав из гитлеровской Германии как воплощения тотального рабства, писатель противопоставлял ей опыт советской системы. Цитируемые Фейхтвангером слова Сократа точно отражают характер восприятия западными интеллектуалами парадоксов строительства социализма: «То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно». Завершал свое произведение писатель следующими словами: «Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да!..»[143]

Многолетний председатель фракции СДПГ в рейхстаге Г. Венер, вспоминая о своих впечатлениях периода работы в немецкой редакции Московского радио предвоенных лет, писал: «Хотя я всячески избегал участия в церемониальном славословии Сталина, хотя я внутренне отвергал назойливую официальную пропаганду, я считал необходимым поддерживать проводившуюся от имени Сталина политику, направленную на развитие и защиту социализма в России, ибо, в конечном счете, СССР был решающей опорой мирового пролетариата в его борьбе против реакции. С принятием этой реальности я связывал свое неприятие маниакальной агитации, которую вели отколовшиеся от Коминтерна группки и секты, в чьей аргументации я явно чувствовал затаенные обиды неудачливых и отвергнутых претендентов на власть. Я не строил себе иллюзий относительно того, что СССР является идеальным государством социализма и демократии: я был знаком с его развитием после Октябрьской революции и не пытался убеждать себя либо кого-нибудь еще, что именно таким и никаким иным должен быть путь к социализму. Однако тупая непримиримость казенной социал-демократии по отношению к живому социализму, равно как и жуткая действительность фашистской диктатуры и аналогичные тенденции в других странах, казались мне основанием стоять на стороне Советского Союза, хотя бы ради того, чтобы дать отпор антибольшевизму нацистской и империалистической реакции»[144]. Характерно, что созданный в период Веймарской республики пионерский лагерь под Берлином носил имя Ворошилова.

Обходится вниманием и факт массовой иммиграции иностранцев в Советскую Россию. По словам одного из исследователей истории Коминтерна А. Н. Григорьева, «в СССР буквально одна за другой ехали делегации рабочих и интеллигентов, „красных спортсменов“ и „красных фронтовиков“, актеры уличных театров вроде знаменитого „Красного рупора“, режиссеры, музыканты, инженеры, врачи[145]. Так, после прихода в Германии к власти национал-социалистской партии в Советском Союзе нашло убежище целое поколение видных представителей немецкой культуры, включая поэтов И. Бехера и Э. Вайнерта, писателей В. Бределя, А. Куреллы, Ф. Вольфа, режиссеров Э. Пискатора и М. Валлентина, шахматиста Э. Ласкера, певца Э. Буша, актера Э. Гешоннена и др. Не менее обширна была колония испанских республиканцев. Коминтерновскими политэмигрантами в СССР стали тысячи общественных деятелей левого политического спектра, среди которых представители Германии – В. Пик, В. Ульбрихт, Г. Эберлейн, Э. Вайнерт, В. Флорин, Ф. Геккерт, Г. Венер, Г. Реммеле, Г. Нойман, Ф. Шульте; Югославии – М. Горкич, М. Филиппович, В. Чопич; Венгрии – Б. Кун, М. Ракоши, Ф. Байаки, Д. Боканои, Й. Келен, И. Рабинович, Ш. Сабадош, Л. Гавро, Ф. Карикаш; Польши – Э. Прухняк, Я. Пашин, Ю. Ленский, М. Кошутская, Е. Чешейко-Сохацкий; Швейцарии – Ф. Платтен; Греции – А. Каитас; Ирана – А. Султан-заде; Румынии – А. Добраджану-Герея; Финляндии – А. Куусинен, К. Маннер, Т. Янтинсейнен, Г. Ровио, А. Шотман, Э. Гюллинг; Болгарии – Г. Димитров, А. Раковский, Р. Аврамов, Б. Стомоняков; Италии – Ф. Мизиано; Чехословакии – К. Готвальд; Индии – Г. Лухани; Испании – Х. Р. Диас, Д. Ибаррури; Дании – М. Андерсен Нексе; Франции – М. Торез; Бразилии – Л. Х. Престес; Японии – С. Катаяма и др. Согласно данным Т. Живкова, с 1917 по 1944 г. в СССР эмигрировали более 3 тыс. болгарских коммунистов. Большинство из перечисленных политических персон пало под топором партийных чисток, что тем не менее не стало настолько весомым фактором, чтобы отвратить их соотечественников от коммунистической идеи. Процесс реэмиграции охватил русскую диаспору за рубежом, идейным обоснованием этому служила доктрина сменовеховства. В 1920–1930-е гг. возвращаются в СССР столь различные в творческом отношении фигуры, как А. М. Горький, А. Н. Толстой, А. И. Куприн, С. Г. Скиталец, И. Г. Эренбург и др.

В 1930–1940-е гг. ряд западных футбольных игроков и тренеров оказались в советских клубах. Тренировавший в течение 16 лет профессиональные клубы Испании и Италии чех Антонин Фивебр в первом чемпионате СССР руководил «Спартаком», а затем возглавлял одну из ленинградских команд и московский «Сталинец». Француз Жюль Лимбек тренировал в чемпионатах 1930-х гг. тбилисское «Динамо» и московский «Локомотив». В 1936 г. он выступил руководителем первого в стране семинара тренеров.

В 1920–1930-е гг. значительное число западных специалистов отправлялись в СССР на заработки. И это несмотря на многочисленные препятствия, чинимые такого рода контрактникам на родине. Некоторых иностранных специалистов помимо денежных выплат награждали советскими орденами и медалями. Одним из награжденных был американский инженер Купер, ставший за участие в строительстве Днепрогэса кавалером Трудового Красного Знамени. По свидетельству журнала «Дженерал Электрик Ревью», на Днепрогэсе «работа русских инженеров и всех рабочих завоевала уважение и восхищение американских специалистов»[146].

Со временем мировая элита отвернулась от СССР. Тезис Л. Д. Троцкого о «преданной революции» стал лейтмотивом ее отношения к кремлевской политике[147]. Т. Манн так зафиксировал перелом настроений западных интеллектуалов в своем дневнике: «Можно было с симпатией принимать новый, в известном смысле коммунистический мир, каким он вырисовывался вначале. Но в руки каких негодяев попало осуществление его дела!»[148]

Одним из последних неортодоксальных мыслителей Запада, апеллировавших к опыту коммунистического строительства СССР, стал бельгийский теоретик, лидер радикального движения «Юная Европа» Ж. Тириар. Он разработал проект создания Евро-советской империи от Владивостока до Дублина и предпринимал попытки довести свои взгляды до кремлевского руководства. Тириар добился встреч с Г. Насером, Ч. Эньлаем и югославскими лидерами. Но в Москве его предложения по организации подпольных «отрядов европейского освобождения» для ведения террористической борьбы с «агентами атлантизма» были отвергнуты.

Некоторые из левых мыслителей, например Ж.-П. Сартр, переориентировались с Советского Союза на маоистский Китай. Именно Китай периода Большого скачка и культурной революции, а не СССР, стал символом для левого спектра интеллектуальных элит. Показательно, что постмаоистский Китай этот ореол безвозвратно утратил.

Революционная романтика растворилась в бюрократических дрязгах. Утратив идеалы строительства общества будущего, коммунистическое движение в СССР переродилось в вариант буржуазного конформизма, что обусловило политический крах советской системы.

Еще в 1926 г. Народным комиссариатом иностранных дел была издана книга, аргументированно разоблачавшая массовую фальсификацию документов, связанных с деятельностью Коминтерна на Западе. Фабрикация источников в отношении коминтерновской политики 1920-х гг. свидетельствует об изначальной ставке антисоветских кругов на подлоги в обосновании теории осуществления руководством СССР курса на мировую революцию. Наибольшую известность приобрело опубликованное английскими средствами массовой информации в 1924 г. письмо Г. Е. Зиновьева, адресованное ЦК Коммунистической партии Великобритании.

Председатель Исполкома Коминтерна в качестве важнейшей программной установки провозглашал курс на вооруженную борьбу с британской буржуазией, для чего рекомендовал организовать военный центр, открывать партийные ячейки в войсковых частях и на военных предприятиях. Публикация антикоминтерновских документов, как известно, существенно осложнила взаимоотношения Великобритании и СССР. О том, что это был подлог, свидетельствовала некомпетентность фальсификаторов в упоминании структур Коминтерна и должностей его руководителей. Многие из документов были представлены на бланках никогда не существовавших подразделений. Впрочем, коминтерновский скандал, вероятно, сыграл не последнюю роль в смещении Г. Е. Зиновьева в 1926 г. с поста его руководителя.

Одним из распространенных мифов в критике сталинизма является тезис о сталинском ограблении деревни. Великое достижение советской индустриализации сводится на нет указанием на то, что оно оказалось возможным благодаря принесению в жертву крестьянского большинства населения страны. Происходит подмена ценностей. Подвиг индустриализационного прорыва преподносится в качестве одного из сталинских злодеяний.

Между тем ни о каком «ограблении» деревни не могло быть и речи. В аграрный сектор государством направлялись огромные материальные и финансовые ресурсы. Колхозы демонстрировали более высокую эффективность по сравнению с частным крестьянским хозяйством. Урожайность зерновых была в них в среднем на 15–30 % выше, что объясняется более широкими возможностями применения техники. Немалые средства государства расходовались на учреждение машинно-тракторных станций (МТС). В мае 1929 г. был утвержден план создания 102 МТС. В 1940 г. их уже существовало 7069.

Если в 1927–1928 гг. советская промышленность выпускала 1,3 тыс. тракторов, то на 1929–1930 гг. планировалось уже 9,1 тыс. Вся эта сельскохозяйственная техника работала на колхозные нужды, находясь на содержании государства. Какой-либо платы с колхозов за использование тракторов не бралось.

Динамика выпуска сельскохозяйственной техники в СССР в период индустриализации выражалась вообще беспрецедентными показателями роста (рис. 3)[149]. Никогда за всю мировую историю ни одна страна не демонстрировала столь высоких темпов механизации аграрного производства. Основной тягловой единицей в сельском хозяйстве вместо лошади становился трактор. Именно с фактором механизации, а не с угрозой колхозного обобществления связано стремительное сокращение поголовья лошадей.

Не менее впечатляет рост тоннажа производства удобрений (рис. 4)[150]. Успехи советской химической промышленности периода индустриализации оценивались на Западе как невероятные.

Высшие и средние профессиональные учебные заведения расширили по государственному заказу подготовку квалифицированных агрономов. Их готовилось в тот период даже больше, чем врачей или учителей.

Рис. 3. Производство сельскохозяйственной техники в СССР в период индустриализации

Рис. 4. Производство минеральных удобрений в СССР в период индустриализации

Менялся облик советского села, в котором создавались инфраструктуры социального и культурного профиля. Коллективизацию отвергло далеко не все крестьянство. Многие поддержали ее и приняли с воодушевлением. Да и колхозы организовывались не на голом месте. В восприятии крестьян они соотносились с традиционным институтом сельской трудовой общины.

Общая энерговооруженность труда крестьянина за период с 1928 по 1940 г. увеличилась в 4 раза. Именно благодаря коллективизации был осуществлен исторический переход к механизации российской деревни. За счет процесса электрификации села использование электроэнергии за те же годы возросло в 15,4 раза[151].

Совокупный доход крестьянства увеличился за самую драматичную для села первую пятилетку на 167 %. Это фактически совпадало с возрастанием доходности рабочих, составившей 171 %. Инвестирование в село с начала индустриализации не только не сократилось, но возросло за пятилетку 1928–1933 гг. на 173 %. Это было значительно меньше капитальных вложении в тяжелую промышленность, но все равно существенно в абсолютных показателях[152].

Это правда, что в период первой волны коллективизации по абсолютным показателям животноводства и растениеводства произошел спад. Однако во второй половине 1930-х гг. исходные показатели либо восстановились, либо были превзойдены.

Казалось бы, на первый взгляд оснований для заявления об эффективности колхозной системы не существует. Но в это время количество занятых в аграрном секторе значительно сократилось. Происходил активный урбанизационный процесс, многие крестьяне вербовались на великие стройки социализма. Оставшиеся же в деревнях, даже при меньшей численности, сумели как минимум сохранить аграрное производство на уровне прежних показателей. При пересчете урожайности на 1 рабочий день занятости (то есть не с площади земли, а с человека) рост очевиден: 1923 г. – 0,3 центнера, 1933 г. – 0,6 центнера, 1937 г. – 1 центнер[153].

Советское сельское хозяйство не стояло на месте. Среднегодовой объем сельскохозяйственной продукции составлял в ценах 1965 г. за период 1909–1913 гг. 22,5 млрд руб., 1924–1928 гг. – 27,8 млрд руб., за вторую половину 1930-х гг. – 29,8 млрд руб., а в 1940 г. – 39,6 млрд руб.[154]

Превратившаяся в стереотип гипотеза, согласно которой Сталин если и не организовал убийство Кирова, то сразу же направил следствие на зиновьевский след, содержит ряд противоречий. Первоначально в советской печати теракт в Смольном был объявлен делом рук белогвардейцев. Лишь с 16 января 1935 г. он стал классифицироваться как зиновьевский (иногда в формулировке «зиновьевско-троцкистский»). Следовательно, между убийством и вынесением обвинения в адрес Зиновьева и Каменева произошло нечто, принципиально изменившее политический контекст следствия. С точки зрения историка Ю. Н. Жукова, на интерпретации следственного дела сказалась происходившая именно в это время смена внешне– и внутриполитического курса, выразившаяся в решении о вступлении СССР в Лигу Наций и принятии новой Конституции, законодательно закрепляющей отказ от деления населения по классовому признаку. Обе инновации столкнулись с резкой критикой со стороны левой оппозиции. Динамика завязавшегося очередного витка идейного противоборства и предопределила политический маневр – решение возложить на оппозицию ответственность за организацию теракта в Ленинграде[155].

Впрочем, как уточнял В. М. Молотов, никакого документально оформленного решения, непосредственно обвиняющего зиновьевскую группу в организации убийства Кирова, принято не было[156]. Зиновьевцев судили вовсе не за подстрекательство к убийству секретаря ленинградской парторганизации, что признавалось недоказанным, а за сам факт создания оппозиционных заговорщических структур[157].

Тем не менее начало «большого террора» в историографии зачастую связывалось с убийством Кирова. Однако на основании архивных данных периодизация «большого террора» была пересмотрена: смещение в сторону более позднего времени составило два года. В 1935–1936 гг., как констатирует О. В. Хлевнюк, «репрессии в целом находились на „обычном“ для сталинского периода уровне»[158]. Более того, декларировалась политика «социального примирения», что также противоречит идентификации данного периода в рамках эпохи «большого террора». На повестке, таким образом, стоит вопрос о пересмотре значения убийства Кирова как непосредственного сигнала к массовым репрессиям.

Популярное в перестроечные годы противопоставление Кирова Сталину служило доказательством существования возможности развития «подлинного ленинского социализма». Более пристальный анализ биографии секретаря ленинградской парторганизации заставляет усомниться в реальности кировской альтернативы. В партийной среде, свидетельствовал В. М. Молотов, Киров считался хорошим агитатором, но не воспринимался ни как теоретик, ни как организатор, а потому не мог серьезно рассматриваться в качестве претендента на роль вождя[159]. Киров всецело шел в фарватере сталинского курса, являлся одним из наиболее последовательных его адептов. Дело об убийстве Кирова на поверку оказывается второстепенным событием в общей канве развития сталинской системы.

В массовом сознании сложился стереотип о 1937 г. как апогее сталинского террора. Дата приобрела нарицательный смысл, к ней зачастую апеллируют в назидательных целях, предостерегая власти от авторитарных устремлений: «Опять вернемся к тридцать седьмому году». А между тем репрессивная волна 1937 г. уступала по своим масштабам иным периодам активной карательной политики, таким как коллективизация или депортация народов. Она имела вполне определенную адресную направленность на высшую партийную прослойку и сравнительно в меньшей степени касалась народных масс.

Американский политолог и историк, бывший атташе посольства США в Москве Р. Такер определяет террор 1936–1938 гг. как «величайшее преступление XX века»[160]. Но почему была избрана превосходная степень оценок? Число жертв коллективизации было в 10, а Гражданской войны – примерно в 30 раз больше. Очевидно, американского исследователя смущали не столько масштабы репрессий, сколько соотносящаяся с ними идеологическая трансформация режима. Сталин, признается Р. Такер, «предусматривал возникновение великого и могучего советского русского государства»[161]. Историографические штампы оборачиваются русофобией и страхом Запада перед реанимацией «русской угрозы».

О мифотворческой парадигме 1937 г. рассуждал в преамбуле «Архипелага ГУЛАГ» А. И. Солженицын: «Когда… бранят произвол культа, то упираются все снова и снова в настрявшие 37-й – 38-й годы. И так это начинает запоминаться, как будто ни ДО не сажали, ни ПОСЛЕ, а только вот в 37-ом – 38-м. <…> поток 37-го – 38-го ни единственным не был, ни даже главным, а только может быть – одним из трех самых больших потоков. ДО него был поток 29-го – 30-го годов, с добрую Обь, протолкнувший в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе). Но мужики – народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не написали, ни мемуаров. <…> И ПОСЛЕ был поток 44-го – 46-го годов, с добрый Енисей: гнали <…> целые нации и еще миллионы и миллионы – побывавших <…> в плену. <…> Но и в этом потоке народ был больше простой и мемуаров не написал. А поток 37-го года прихватил и понес на Архипелаг также и людей с положением, людей с партийным прошлым, людей с образованием <…> и сколькие с пером! – и все теперь вместе пишут, говорят, вспоминают: тридцать седьмой! Волга народного горя!»[162]

Впоследствии обличение сталинских репрессий в значительной мере мотивировалось ностальгией поколения «детей Арбата» по утраченному привилегированному статусу. В результате отпрыски ряда видных большевиков подались в диссиденты. Наименование «дети Арбата» стало нарицательным для обозначения отстраненной в 1930-е гг. от партийных верхов отцов-номенклатурщиков золотой молодежи[163].

«Свои убивали своих», – сформулировала парадокс «большого террора» бывшая диссидентка, а впоследствии эмигрантка Р. Д. Орлова[164]. Одним из первых стал рассматривать сталинские партийные чистки в качестве исторического возмездия известный разоблачитель провокаторства в революционной среде эмигрант В. Л. Бурцев. Идентифицируя большевиков как изменников делу революции, он в 1938 г. писал: «Историческая Немезида карала их за то, что они делали в 1917–1918 гг. и позднее… Невероятно, чтобы они были иностранными шпионами из-за денег. Но они, несомненно, всегда были двурушниками и предателями – и до революции, и в 1917 г., и позднее, когда боролись за власть со Сталиным… Не были ли такими же агентами… Ленин, Парвус, Раковский, Ганецкий и другие тогдашние ответственные большевики?» Сталин же, по оценке Бурцева, по отношению к представителям «старой ленинской гвардии» «не проявил никакого особенного зверства, какого бы все большевики, в том числе и сами ныне казненные, не делали раньше». Сталин «решился расправиться с бывшими своими товарищами», поскольку «чувствует, что в борьбе с Ягодами он найдет оправдание и сочувствие у исстрадавшихся народных масс. В России… с искренней безграничной радостью встречали известия о казнях большевиков[165]». Еще на рубеже 1950–1960-х гг. в среде консервативно ориентированной части интеллигенции 1937 г. оценивался как «великий праздник» – «праздник исторического возмездия».

Сказывался синдром победителей. Придя к власти, бывшие соратники переключились на борьбу друг с другом. Самоистребление революционеров по сценарию Французской революции представало как явление закономерное и универсальное.

Как одно из негативных последствий репрессивной политики в РККА традиционно рассматривается некомплект комсостава в начальный период Великой Отечественной войны. Однако на самом деле в преддверии репрессий по «делу Тухачевского» некомплект был даже выше, чем после их завершения. Если в 1937 г. некомплект составлял 21,7 % от штатного расписания комсостава, то в 1941 г. – лишь 13 %. За 1938–1940 гг. в РККА было направлено 271,5 тыс. офицеров, что было значительно выше оттока из нее по разным причинам за тот же период[166]. Дефицит военных кадров, отмечает историк М. И. Мельтюхов, был порожден «не столько репрессиями, сколько техническим переоснащением, организационным совершенствованием и форсированным развертыванием новых частей и соединений Красной Армии»[167]. Кроме того, РККА в этот период вела в ряде регионов боевые действия, которые не могли обойтись без потерь в офицерском корпусе. Историк В. И. Ивкин видит основную причину некомплекта в установлении завышенных норм комсостава среднего, старшего и высшего звена в подразделениях Красной армии. В то время как в советских вооруженных силах 1 офицер приходился на 6 солдат и сержантов, в английских данное соотношение составляло 1:15, в японских – 1:19, во французских – 1:22, в германских – 1:29[168]. Заметим, что более низкий уровень офицерского представительства в вермахте не мешал немцам вести успешные боевые действия.

Общепринятый в отечественной историографии взгляд о последствиях сталинских репрессий в РККА состоит также в том, что в войска пришли малоподготовленные «выдвиженцы», которые должны были осваивать все с нуля. Однако профессиональное превосходство репрессированных по отношению к новой, сменившей их плеяде представителей высшего командного состава ставится рядом исследователей под сомнение. По мнению историка А. Филиппова, ни участие в Гражданской войне, ни служба в региональных подразделениях Красной армии в 1920–1930-е гг. не давали опыта, который был необходим для вооруженных сил современного типа. Напротив, прошедшие обучение в стенах Академии Генштаба командиры новой волны гораздо в большой степени, чем репрессированные, соответствовали требованиям грядущей войны[169]. Другой военный исследователь, Г. Герасимов, утверждает, что численность представителей комсостава, имеющих высшее военное образование после осуществления связанной с репрессиями кадровой ротации, возросла на 45 %[170]. Распространенное представление, что советской армией в начале войны руководили преимущественно зеленые лейтенанты, статистическими данными не подтверждается. Место репрессированных заняли командиры примерно той же возрастной группы.

Голословным в свете статистики выглядит распространенное утверждение об упадке в связи с репрессиями военной науки и прежде всего об отказе от теории «глубокой наступательной операции». Никакого подтверждения (за исключением фактов изъятия из библиотек трудов «врагов народа») эта версия не имеет. Новых уставов и наставлений, которые свидетельствовали бы о пересмотре военной доктрины, в 1937–1940 гг. армия не получала[171].

С точки зрения ряда современных авторов, сталинские репрессии в РККА были предопределены необходимостью замены в ней поколения Гражданской войны новыми профессиональными кадрами. Сформировавшийся в специфических условиях Гражданской войны комсостав не отличался особой приверженностью дисциплине[172]. Кроме того, опыт войны в Испании продемонстрировал бесперспективность использования в вооруженных силах прежнего идеологического багажа с идеей мировой революции.

Имеющая наибольшее хождение в исторической литературе условная цифра в 40 тыс. репрессированных в армии была заимствована историками из выступления К. Е. Ворошилова 29 ноября 1938 г., заявившего о чистке «более четырех десятков тысяч человек». Но для получения достоверной статистики необходимо дифференцировать категории «уволенных» и «репрессированных». Ведь причиной увольнений был не только арест. Кроме того, наряду с увольнениями в РККА происходил и обратный процесс – восстановление несправедливо уволенных военнослужащих. Согласно имеющимся данным, из общего числа 36 898 уволенных из армии командиров и политработников был восстановлен 12 461 человек[173]. Если не считать жертвами репрессий представителей офицерского корпуса, осужденных за уголовные и морально-бытовые преступления, то число репрессированных, по разным оценкам, колеблется от 5316 до 8624 человек[174]. Потери такого масштаба не могут рассматриваться в качестве определяющего фактора неудач в боевых действиях в 1941 г.

Первая волна широкого информационного распространения мифа о голоде на Украине 1932–1933 гг. как преднамеренного голодомора украинцев была инициирована еще в начале 1980-х гг. в США и Канаде. Американский президент Рональд Рейган даже подписал в 1984 г. специальный закон о создании Комиссии по расследованию причин голода среди украинского населения и причастности к нему советской власти. Результатом работы комиссии стало обвинение сталинского режима в геноциде украинцев.

В 2000-х гг. миф о голодоморе как геноциде украинцев получил второе рождение. Активную пропагандистскую кампанию по его признанию развернул в бытность своего президентства на Украине В. В. Ющенко. При этом в ход зачастую шли подложные фотографии и документы. Так, к примеру, в качестве доказательства приводились фотоматериалы по голоду в Поволжье в 1921–1922 гг. Подразумевалось, что один народ целенаправленно уничтожал другой: русские – украинцев.

Однако нет веских оснований утверждать, что голод был организован искусственно или был направлен против украинского населения. Причиной голода стала сильная засуха, а вовсе не политические мероприятия. Периодически такие голодные годы происходили в России и прежде, охватывая в том числе и украинские регионы. Можно было обвинять власти в том, что они оперативно не предотвратили голод, а вовсе не в том, что они его организовали. Голодала в 1932–1933 гг. не только Украина. Голодали другие регионы – Казахстан, Северный Кавказ, Западная Сибирь, Урал, Средняя и Нижняя Волга, Центральный Черноземный округ. Перебои с продовольствием были даже в Москве, Ленинграде и в частях РККА. Преподносить в качестве жертв общегосударственной трагедии исключительно одних украинцев кощунственно по отношению к другим народам Советского Союза. Так, в Казахстане удельный вес жертв голода был выше, чем на Украине. В Украинской ССР к тому же проживало наряду с украинцами значительное число русских. Не имеется ни одного свидетельства о действовавших в отношении них во время голода каких-либо преференциях.

Нельзя сказать, что государство со Сталиным во главе не делало ничего для организации борьбы с голодом. СССР минимизировал экспорт зерна, нарушая взятые на себя ранее торговые обязательства. В 1933 г. постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) продажа зерна за границу и вовсе была прекращена, СССР стал закупать зерновые за границей. Неоднократно снижались заготовительные нормы для украинского крестьянства. Была организована специальная продовольственная, семенная и фуражная помощь. Осуществлялась переброска хлеба из других регионов страны. Жесткие меры принимались для борьбы со спекулянтами и расхитителями продовольствия.

Валовой сбор зерна на Украине в рассматриваемый период действительно сократился, это указывает на то, что причина продовольственного кризиса состояла именно в сельскохозяйственном сбое, а не в практике реквизиций: 1930 г. – 1431,3 млн пудов, 1931 г. – 1100 млн пудов, 1932 г. – 918,8 млн пудов, 1933 г. – 1412,5 млн пудов. Соответственно, снизились и объемы зерна, сданного государству: 1930 г. – 487,5 млн пудов, 1931 г. – 431,3 млн пудов, 1932 г. – 255 млн пудов, 1933 г. – 317 млн пудов. Процент сдачи государству уменьшился, таким образом, с 39,2 % в 1931 г. до 22,4 % в 1933 г. Никакого провоцирования властями голода из этих цифр не следует. Учитывая, что на Украине в этот период проживало менее 30 млн человек, на душу населения из оставшегося в хозяйствах зерна приходилось в 1932 г. – 21,1 пуда, а в 1933 г. – 36,5 пуда. Научно же обоснованная норма потребления на человека составляет 20–25 пудов (или 320–400 кг). Следовательно, власти тут ни при чем.

Причина заключалась в другом – в значительных социальных диспропорциях среди украинского крестьянства. Продукция аграрного сектора оказалась сосредоточена в руках относительно узкой группы кулачества, пытавшегося из-за возникших для него угроз в связи с коллективизацией парализовать деятельность советских органов власти. Кулацкие диверсии и саботаж не были, как это часто преподносится, исключительно выдумкой большевистской пропаганды, а представляли реальный вызов утверждавшейся модели государственности.

Миф заключается в утверждении подготовки советским политическим и военным руководством удара по гитлеровской Германии. Соответственно, Гитлер просто упреждал Сталина в осуществлении военных планов либо даже был вынужден напасть на СССР. Наиболее яркое и популярное выражение этот миф получил в работах В. Суворова (Резуна) «Ледокол» и И. Бунича «Операция „Гроза“: ошибка в третьем знаке». Коммунистическая и нацистская идеологии уравниваются, а война во многом предстает столкновением двух диктаторов за господство над Европой и миром.

Даже если допустить, что были уничтожены документы, касающиеся подготовки СССР к превентивному удару, представить себе, что огромные массы войск и техники могли передислоцироваться с места на место на основании одних только устных распоряжений ограниченного круга лиц, невозможно. Многие исследователи отмечают ряд серьезных фактических несоответствий и прямых искажений в подобных фальсификациях. Вот лишь один пример: В. Резун в качестве доказательства подготовки СССР к агрессивной войне в Европе указывает на создание легкого колесно-гусеничного танка А-20, наименование которого он расшифровывает как «автострадный». В действительности литера А являлась обозначением принадлежности изделия к определенному заводу-изготовителю, в данном случае – Харьковскому тракторному. Точно так же обозначалась и гражданская продукция, выпускавшаяся на этом комбинате. Не говоря уж о том, что было выпущено всего 2 (!) опытных экземпляра этого танка, который стал прообразом Т-34.

Несостоятельность фальсификаций становится очевидной при ознакомлении с национал-социалистской литературой, выражавшей идеологию Третьего рейха[175]. Перспектива войны с СССР, причем войны наступательной, была декларирована национал-социалистами задолго до 1941 г. – и даже до прихода к власти. Стратегия «натиска на Восток» преподносилась в качестве вечной борьбы германцев против азиатских орд[176]. Составленный А. Розенбергом подробный план послевоенной эксплуатации советского пространства не был бы разработан, если бы речь шла лишь о предупреждении агрессии Сталина. Так что нападение на СССР не являлось превентивной мерой, а носило стратегический для Третьего рейха характер[177].

Была ли действительно речь И. В. Сталина от 5 мая 1941 г. перед выпускниками военных академий и высшим командным составом армии[178] приоткрытием занавеса над принятой к исполнению программой завоевания Европы? По воспоминаниям Г. К. Жукова, Сталин категорически отверг предложение нанести упреждающий удар по немцам. На ссылки Г. К. Жукова и С. К. Тимошенко на его выступление 5 мая генеральный секретарь заметил: «Так я сказал это, чтобы подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира»[179].

Ретроспективный анализ показывает, что центробежные процессы в позднем СССР начались с переосмысления пакта Молотова – Риббентропа, представленного в качестве попирающего международное право договора агрессоров о разделе Европы. Провозглашение независимости прибалтийских республик, воинствующая русофобская риторика средств массовой информации, процессы над русскими пенсионерами как военными преступниками в латвийском суде являются прямым следствием пересмотра истории.

В постсоветской Литве порицают СССР за участие в разделе Польши, но в результате этого раздела к прибалтийской республике отошла область Вильно. По переписи 1897 г. в нынешней столице Литвы проживало всего лишь 2,1 % литовцев, что свидетельствует о сомнительной необходимости данного присоединения[180]. Последовательное отрицание правомерности договора 1939 г. предполагало бы передачу Вильнюса вновь в ведение Польши.

С точки зрения международного права советское присоединение Прибалтики было осуществлено юридически корректно, поскольку санкционировалось законодательными собраниями республик. Население так называемых «оккупированных территорий» встретило завоевателей вполне лояльно, не оказав какого-либо существенного сопротивления. Более того, согласно данным исследования историка А. Д. Маркова, «в восточнопольских землях украинцы, белорусы и евреи нередко организовывали повстанческие отряды… нападая на отступавшие от немцев польские части… Непольское население превращало польские знамена, отрывая от них белые полосы, в красные, засыпало цветами колонны Красной Армии… указывало места, где поляки прятали оружие, участвовало в обезвреживании небольших польских частей»[181].

Советизация Прибалтики представляла собой альтернативу ее германизации, сулившей прибалтийским народам тяжкие последствия. Так, меморандум А. Розенберга 1941 г. предполагал превращение прибалтийской зоны «в территорию немецкого расселения, призванную ассимилировать наиболее подходящие в расовом отношении местные элементы… Необходимо будет обеспечить отток значительных слоев интеллигенции, особенно латышской, в центральные русские области, затем приступить к заселению Прибалтики крупными массами немецких крестьян… Не исключено переселение в эти районы также датчан, норвежцев, голландцев, а после победоносного окончания войны и англичан, чтобы через одно или два поколения присоединить эту страну, уже полностью онемеченную, к коренным землям Германии»[182].

Польша вплоть до начала Второй мировой войны воспринималась как основной плацдарм грядущей войны против коммунистической России. Воспользовавшись сумятицей Гражданской войны, Польша захватила часть Белоруссии, Украины, Литвы с Вильнюсом. С ее территории совершали диверсионные рейды антисоветские бандформирования, такие как 10-тысячный отряд С. Н. Булак-Балаховича. Это было агрессивное государство, представлявшее источник опасности для всех граничащих с ним стран Восточной Европы. Наиболее вероятным сценарием начала будущего военного конфликта советские генштабисты долгое время считали войну не с Германией, а именно с Польшей. Именно в ее агрессивных устремлениях, которым покровительствовали западные державы, Советский Союз видел главную для себя угрозу. И для этих опасений были все основания.

Сегодня началась новая фаза дискуссии по определению виновных в развязывании Второй мировой войны. В этом списке фигурируют Германия, СССР и реже – западные страны. Однако в нем совершенно неоправданно отсутствует польское государство. А ведь именно Польша сорвала подписание Восточного пакта. Именно она категорически отвергала все варианты соглашений по сдерживанию агрессора. В настоящее время не принято афишировать тот факт, что в 1938 г. оккупация Чехословакии осуществлялась не одними немцами, а совместными силами Германии и Польши. В том же году польские войска были демонстративно подведены к границам Литвы, провоцируя начало нового конфликта. Звучали призывы: «Вперед на Каунас!» Только твердая позиция Советского Союза спасла Литву в той ситуации.

Интересно в этом контексте упомянуть и визит министра иностранных дел Польши Ю. Бека в Германию в 1939 г. В ходе переговоров с Гитлером и Риббентропом он от лица польского государства высказывал пожелание об отходе в состав Польши территории советской Украины. Речь шла о польско-германском пакте раздела территории СССР. И если бы Сталин не пошел на подписание пресловутого договора с Германией, то вполне реален был бы антисоветский союз. Идея о совместном польско-германском походе против СССР сохраняла свою актуальность и во время Второй мировой войны. Под ее знамена готовы были встать среди прочих и многие находящиеся в советском плену польские офицеры.

Впрочем, не менее конфронтационны были шаги польской довоенной политики в отношении Германии. Польша де-факто присвоила себе этнически немецкий Данциг, являвшийся по условиям Версальского мира вольным городом. В ответ на поднятый Германией данцигский вопрос в Польше начались немецкие погромы. Польские власти сквозь пальцы смотрели на эту ситуацию. Ответным шагом Германия начинает военные действия. Расчеты официальной Варшавы на заступничество Запада оказались иллюзорными. Роль жертвы, которая разыгрывается современной Польшей, оказывается далека от ее подлинного исторического облика.

Дискуссия о событиях в Катыни ведется довольно давно. Однако поражает, насколько легко российские официальные лица приняли версию немецкой стороны в расследовании катынского дела. Это была, как известно, версия Геббельса. Она абсолютно не доказана, во многих своих аргументах абсурдна и многократно раскритикована.

Напомню историю данного вопроса. Для расследования событий в Катыни были созданы две комиссии – немецкая и советская. Собранные Геббельсом эксперты заявляли, что расстрел польских офицеров был осуществлен НКВД весной 1940 г. Выводы экспертной комиссии Бурденко доказывали версию, что расстрел поляков в Катынском лесу был произведен немцами осенью 1941 г. Обе стороны представили свидетелей. Но свидетели, естественно, поддаются внушению, а потому абсолютизировать их показания, вероятно, не следует, тем более что они кардинально противоречили друг другу.

В сухом остатке имеем следующее.

1. Едва ли не главным аргументом геббельсовской версии было то, что польские офицеры в 1940 г. неожиданно после перевода их под Смоленск прекратили писать письма родным. Однако для советской практики приговоры с пометкой «без права переписки» являлись типичными. Корреспонденция от польских офицеров была тем более нежелательной ввиду использования их в противоречие международным конвенциям в качестве рабочей силы.

2. Прежде чем принимать геббельсовскую версию, российские официальные лица должны были хотя бы учесть тот факт, что все жертвы Катыни расстреляны немецкими патронами. Пытаясь найти этому какое-то объяснение, сторонники гипотезы о расстреле поляков НКВД выдвинули предположение, что патроны могли быть импортированы из Германии в начале 1930-х гг. Но где доказательства наличия такого импорта и соответствующего вооружения энкавэдэшников? В Катыни обнаружены патроны калибра 7-65 мм. В СССР пистолетов для такого калибра пуль не существовало. Советское нарезное оружие было рассчитано на патроны 7-62 мм. Зачем бы вдруг потребовалось импортировать патроны, которые не соответствовали отечественным оружейным стандартам, непонятно.

3. Еще один факт – пленные были связаны бумажным шпагатом. В СССР выпускали только шпагаты, сделанные из пеньки. Производство бумажных шпагатов было налажено в Германии. Это тоже импорт?

4. Способ расстрела катынских жертв был типичен для гестапо – выстрел в затылок в упор. НКВД расстреливал иначе: дистанционный выстрел из мелкокалиберной винтовки с последующим контрольным выстрелом в висок.

5. В архивах управления НКВД в Смоленске должны были сохраниться хотя бы следственные дела перемещенных польских офицеров. Смоленский архив, как известно, был вывезен в 1943 г. в Германию, а с 1947 г. находится в США. С начала 1950-х гг. в Соединенных Штатах действовала специальная комиссия, искавшая подтверждения геббельсовской теории. Ничего из Смоленского архива для подтверждения версии о расстреле НКВД предъявлено не было.

6. Катынский лес в 1940 г. не был безлюдной территорией. Он традиционно являлся местом массовых гуляний. Там же функционировал пионерский лагерь. Работал он и летом 1940 г., и в июне 1941 г. Получается, что НКВД устроил расстрел на территории детского учреждения, а потом ничего не подозревающие пионеры разгуливали поверх свежих захоронений, не чувствуя трупного запаха, о котором говорилось в отчетах обеих комиссий.

7. И немецкая, и советская стороны сходились в одном – расстрелянных было более 11 тыс. человек. Поляки корректировали эту цифру в сторону уменьшения – 4,5 тыс. человек. Почему? Это соотносится с данными о количестве заключенных польских офицеров. Но дело-то как раз в том, что в Катынском лесу были расстреляны не только поляки. Среди жертв расстрела были также русские и евреи. Это вполне подчиняется логике немецких оккупационных войск, но не логике НКВД.

8. Документы расследования немецкой комиссии пропали: одна часть сгорела в ходе польского восстания в Варшаве, другая сожжена в Берлине перед капитуляцией Германии. Удивительное дело: официально переданные в начале 1990-х гг. Леху Валенсе «катынские документы» также пропали. Геббельсовской аргументации предлагается, таким образом, поверить на слово.

И вот на фоне этой нехватки доказательств появляются некие документы, будто бы извлеченные из российских архивов и будто бы доказывающие правоту Геббельса. Сам факт противоречия материальных и письменных источников должен был вызвать вопрос о возможной подделке последних. Однако никаких подозрений у современных российских властей не возникло.

В конце 1980-х гг. началось массированное давление западной общественности на Советский Союз с требованиями раскрыть архивы и предъявить всему миру свидетельство причастности НКВД к катынскому расстрелу. В 1990 г. «лучший немец» М. С. Горбачев заявил, что документы найдены. В 1992 г. эти «доказательства» в виде трех документов были предъявлены общественности. Любой человек, мало-мальски знакомый с принципами архивного дела, может понять, что это абсолютная фальшивка. Письмо Л. П. Берии с предложением расстрела польских военнопленных написано не на бланке, у него нет номера. Ни один архивист не станет принимать всерьез подобную бумагу. Все эти «документы» помечены грифом «Совершенно секретно», а не «Строго секретно», как действительно маркировались секретные бумаги. На документах такого рода должно было быть указано, кто их оформлял, что сделано с копиями, черновиками и т. п. Ничего этого на представленных бумагах нет. Зато налицо множество исторических нелепиц. Упоминается «чрезвычайная тройка», хотя к 1940 г. тройки уже были упразднены. Да и сами тройки, в то время когда они существовали, формировались по совершенно иному принципу – представитель областного управления НКВД, секретарь обкома и прокурор, а потому заявленный в «документах» состав из трех энкавэдэшников был невозможен. Упоминается даже КПСС, которой, как известно, в 1940 г. еще не существовало. Документы явно фальшивые.

Россия приняла на себя несовершенное ей преступление. И это целиком вписывается в логику информационных войн. У страны создается комплекс исторической неполноценности, ощущение национальной вины.

И в данном случае уместно привести слова создателя катынского мифа Й. Геббельса: «Чтобы в ложь поверили, она должна быть ужасающей».

Широко распространенным, особенно на Западе, стал миф о «преступном характере» советско-германского договора о ненападении (пакт Молотова – Риббентропа) как поводе для развязывания Второй мировой войны. Раздаются предложения перенести дату начала Второй мировой с 1 сентября на 23 августа 1939 г. Хотя даже без детального, давно сделанного анализа событий[183] простая логика подсказывает, что Германия просто не могла за одну неделю – с 23 августа, когда был подписан договор, до 1 сентября 1939 г., когда началось немецкое вторжение в Польшу – подготовиться к мировой войне. На самом деле план вторжения в Польшу был утвержден Гитлером еще в апреле 1939 г., то есть за четыре месяца до подписания пакта Молотова – Риббентропа. Значит, Германия вторгалась бы в Польшу вне зависимости от того, был бы подписан договор с СССР или нет.

При этом фактически замалчиваются события, связанные с подготовкой и подписанием в сентябре 1938 г. Мюнхенских соглашений Англии, Франции, Италии и Германии, и их последствия для европейской и мировой политики. А ведь именно они во многом подтолкнули Гитлера к дальнейшей эскалации нацистской агрессии в Европе. Например, английский посол в Германии Невилл Гендерсон неоднократно в беседах со своими зарубежными коллегами и при личном общении с Гитлером говорил, что «немцы правы, утверждая, что из-за негибкости чехов единственным эффективным средством остается применение силы», «Германии суждено властвовать над Европой… Англия и Германия должны установить близкие отношения… и господствовать над миром», а буквально за несколько дней до начала Второй мировой войны заявил, что «не может исключать… возможности заключения Британией союза с Германией», одновременно советуя собственному правительству «не провоцировать» Гитлера[184]. И не стоит думать, что Гендерсон был этакой белой вороной в дипломатии. Его выступления вполне соответствовали настроениям английской политики, что прекрасно подтверждает высказывание премьер-министра Великобритании Невилла Чемберлена, адресованное Гитлеру во время их встречи 15 сентября 1938 г.: «Достаточно лишь сказать, что факт расовой мотивации действий национал-социалистической партии <…> исключает всякий империализм»[185]. По сути аналогичной позиции придерживались и французы. Еще в ноябре 1937 г. на встрече в Лондоне премьер-министр Франции Камиль Шотан и министр иностранных дел Ивон Дельбос, обсуждая с английскими коллегами возможную агрессию Германии против Чехословакии, отмечали, что, несмотря на наличие соглашений между Францией, СССР и Чехословакией о взаимопомощи, подписанных в мае 1935 г., Франция не будет препятствовать Германии, если аннексия Судетской области будет проведена без прямого «акта агрессии»[186]. История не дала возможности Шотану и Дельбосу делом «подтвердить» сделанное заявление, но за них это не менее успешно сделали в Мюнхене Эдуард Даладье и Жорж-Этьен Бонне, продемонстрировав «преемственность» курса на «умиротворение» нацистской Германии. К тому же как-то «забылось», что сразу же за «мюнхенским сговором» последовало подписание англо-германской и франко-германской деклараций о мире (30 сентября и 6 декабря 1938 г.), которые, по сути, ничем не отличались от советско-германского договора о ненападении августа 1939 г. Вот только пакт Молотова – Риббентропа, подписанный в тот момент, когда лишь чудо могло остановить германское вторжение в Польшу, не позволил этой агрессии сразу же вылиться в завоевание «жизненного пространства на Востоке». Договоры и соглашения Англии и Франции с Гитлером, наоборот, весьма поспособствовали укреплению уверенности нацистов в полной безнаказанности своих действий. Было бы интересно в преддверии наступающей через два года печальной годовщины событий сентября 1938 г. в Мюнхене предложить западным «партнерам» принять резолюцию, аналогичную Резолюции ПАСЕ № 1481 (призывающей к осуждению преступлений тоталитарных коммунистических режимов), и вести отсчет Второй мировой от «мюнхенского сговора», а также провести ряд международных конференций с подробным разбором документов и фактов. Или как минимум публично, с широким привлечением СМИ проанализировать их реакцию на подобное предложение.

Этот миф получил широкое распространение благодаря Н. С. Хрущеву, который в феврале 1956 г. на XX съезде КПСС в знаменитом докладе «О культе личности и его последствиях» заявил: «Было бы неправильным забывать, что после первых серьезных поражений Сталин думал, что наступил конец. <…> После этого в течение долгого времени Сталин фактически не руководил военными действиями, прекратив делать что-либо вообще»[187].

Несмотря на то что за минувшие с тех пор 60 лет утверждение Хрущева, находившегося, заметим, в первые дни войны далеко от Москвы, было много раз опровергнуто, его продолжают распространять некоторые либеральные историки, в том числе имеющие высокий статус.

Один из них – директор Государственного архива РФ (ГА РФ) доктор исторических наук С. В. Мироненко. Накануне 70-летнего юбилея Великой Победы он щедро делился с читателями «Коммерсанта» пропахшей нафталином хрущевской дезинформацией, заявив: «Сталин, как это стало известно из воспоминаний Никиты Хрущева, Анастаса Микояна, а также управляющего делами Совнаркома Чадаева (потом – Государственного комитета обороны), находился на „ближней даче“, но связаться с ним было невозможно. Никто не мог понять, что происходит. И тогда ближайшие соратники – Клим Ворошилов, Маленков, Булганин – решаются на совершенно чрезвычайный шаг: ехать на „ближнюю дачу“, чего категорически нельзя было делать без вызова „хозяина“. Сталина они нашли бледного, подавленного и услышали от него замечательные слова: „Ленин оставил нам великую державу, а мы ее просрали“. Он думал, они приехали его арестовывать»[188].

В действительности 22 июня в 5 часов 45 минут якобы «впавший в прострацию» Сталин уже принял первых посетителей. Ими были наркомы иностранных дел, внутренних дел и обороны В. М. Молотов, Л. П. Берия и С. К. Тимошенко, начальник Политуправления Красной армии Л. З. Мехлис и начальник Генштаба Г. К. Жуков. Всего же в первый день войны у Сталина было 29 встреч. Все они прошли не на даче в Кунцево, а в сталинском кабинете в Кремле. Последний посетитель вышел из него в 16 часов 25 минут. Эта информация зафиксирована в тетрадях, в которых велся учет принятых Сталиным лиц[189]. В них с точностью до минуты указывалось время вхождения в сталинский кабинет и время выхода каждого посетителя. Достоверность этого документа никем не ставится под сомнение.

Благодаря тетради учета посетителей можно установить то, что 23 июня своего первого посетителя (им был Молотов) руководитель Советского государства принял очень рано – в 3 часа 20 минут. Пять минут спустя к нему пришли К. Е. Ворошилов и Л. П. Берия. Всего же в этот день у Сталина побывал 21 посетитель. 24 июня на приеме у него были 20 человек. 25 июня у Сталина состоялось 29 встреч, 26 июня – 28, 27 июня – 30, 28 июня – 21 встреча, последние посетители вышли из его кабинета в 00 часов 50 минут, то есть уже 29 июня. «Все эти дни и ночи он, как всегда, работал, некогда ему было теряться или дар речи терять»[190], – свидетельствовал Молотов.

Всего же в «прострации» (если верить Хрущеву и Мироненко) за первую неделю войны руководитель СССР провел, согласно записям в тетради учета посетителей, 173 встречи. А ведь «эти записи, – справедливо заметил историк Ю. В. Емельянов, – не позволяют составить полного впечатления о рабочем времени Сталина, так как здесь не учитывается время, когда он говорил по телефону и работал в одиночестве»[191].

В последующие дни Сталин работал над Директивой Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей (принята 29 июня) и постановлением Президиума Верховного Совета СССР, СНК СССР и ЦК ВКП(б) об образовании Государственного комитета обороны (ГКО) (принято 30 июня). ГКО не был предусмотрен Конституцией СССР. Его учреждение диктовалось экстремальными условиями начала Великой Отечественной войны, необходимостью скорейшей мобилизации всех сил на отпор врагу и требованиями максимальной централизации руководства. ГКО был наделен всей полнотой власти, его решения и распоряжения были обязательны для всех государственных и военных органов, граждан страны. Тот факт, что ГКО возглавил именно Сталин, также не свидетельствует о его испуге и прострации.

Наконец, в те же дни руководитель Советского Союза готовил текст своего выступления. 3 июля Сталин выступил с ним по радио. Эту его без преувеличения историческую речь слушали десятки миллионов людей. Ни у кого из них не возникло впечатления, что Сталин был испуган или находится в прострации.

Попытки оправдания и даже восхваления сотрудничества с нацистами Власова, Краснова и Шкуро, а в крайнем варианте – всех антисоветских военизированных формирований, которые якобы боролись за освобождение России от «жидо-большевистского ига», потребовали создания мифа о коллаборационистах-патриотах. Миф этот был очень распространен в эмигрантской среде и пользуется определенной популярностью среди части патриотического движения в современной России. Некоторые ангажированные авторы даже сконструировали термин «Великая Гражданская война 1941–1945 гг.».

Расчеты коллаборационистов на вероятность воссоздания независимого российского государства после разгрома СССР были не более чем утопией. Надо отдать должное немцам – сами они никогда не поддерживали ожиданий «русских патриотов» насчет такой возможности, о чем всегда прямо и заявляли. Достаточно посмотреть на факты геноцида русского населения на оккупированных территориях, чтобы понять, что немцев интересы русского народа и его политическое существование не волновали вообще. Даже если сравнить максимальную численность коллаборационистских формирований (1,5 млн человек) с численностью вермахта и его союзников в составе действующей армии, то становится очевидной вся абсурдность надежд на построение «свободной России». Мало того, при оправдании власовцев, казаков Краснова и других забывается существенный факт: они были объединены на основе отрицательной политической мотивации – ненависти к большевизму. Если даже допустить, что СССР был бы разгромлен, то весьма разнородным силам, не говоря уж о национальном коллаборационизме, скорее всего не удалось бы договориться между собой. Подтверждением этому служат и разрозненность антибольшевистских сил в Гражданской войне, и политические дрязги в среде русской эмиграции в 1920–1930-е гг.

Правдой в этом мифе является лишь то, что нацисты подавили восстание и разрушили город. Все остальное – фальсификация истории, предпринятая в русле кампании по дискредитации СССР и Красной армии. Ее цель – приравнять СССР к нацистской Германии. Причем первую попытку возложить ответственность за поражение восстания на Красную армию его инициаторы предприняли в августе 1944 г., когда на улицах польской столицы продолжались бои. Чтобы разоблачить вымыслы фальсификаторов, обратимся к надежно установленным фактам.

В июне-июле 1944 г., когда союзники в Нормандии пытались преодолеть сопротивление не лучших частей вермахта, Красная армия, с блеском проведя операцию «Багратион» – одну из крупнейших во Второй мировой войне, освободила Белоруссию и начала освобождение Польши и Прибалтики. И хотя к концу июля наступательный порыв 1-го Белорусского фронта ослабел, 1 августа генералу В. И. Чуйкову удалось форсировать Вислу и захватить плацдарм у деревни Малый Магнуш. 2 и 3 августа Чуйков продолжал расширять плацдарм и переправлять на него войска. Позже он вспоминал: «Это было очень трудно, так как с мостами у нас дело не ладилось: вражеские самолеты сразу же разбивали их»[192]. Чуйков привел факты, о которых сегодня не вспоминают польские историки и журналисты:

«Жаркая схватка развернулась на участке обороны 220-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии. Стрелковая рота, которой командовал Владимир Трифонович Бурба, занимала оборону во ржи… Шесть атак одну за другой предприняли гитлеровцы, но не могли пробиться через рубеж, занятый гвардейцами.

Началась седьмая атака. Танки вплотную подошли к позициям наших пехотинцев. Лейтенант устремился навстречу головному танку и связкой гранат подбил его. Но тут надвинулся второй танк. Бурба, не видя другого способа остановить врага, со второй связкой гранат бросился под вражескую машину и подорвал ее.

Офицер-коммунист до последнего дыхания был верен присяге. Ценой своей жизни он задержал врага. Воодушевленные бессмертным подвигом командира, гвардейцы стояли насмерть. Никто не щадил своей жизни, у всех была одна мысль: выстоять и победить, отомстить врагу за смерть любимого командира. Рядовой Петр Хлюстин – маленького роста, восемнадцатилетний, скромный и тихий смоленский паренек, – когда вражеский танк приблизился вплотную к нему, выскочил с двумя связками гранат из горящей ржи и кинулся наперерез бронированному чудовищу. Первая связка угодила в борт. И тут пулеметная очередь прошила грудь героя. Падая, он швырнул вторую связку под гусеницы. Танк не прошел»[193].

Несмотря на массовый героизм, возможности продолжать наступление 1-й Белорусский фронт не имел. С начала операции «Багратион» части фронта прошли с боями более 600 км. От них отстали обозы с боеприпасами, медикаментами, продовольствием и горючим, а приданная фронту 16-я воздушная армия не успела перебазироваться на ближайшие к фронту аэродромы, что временно лишило его воздушного прикрытия.

О трудностях, возникших у советских частей, было осведомлено и германское командование. Оно не собиралось ждать, когда красноармейцы подтянут тылы, боеприпасы и резервы. Командующий 1-м Белорусским фронтом К. К. Рокоссовский вспоминал: «Нащупав у нас слабое место – промежуток между Прагой и Седлецом (Седльце), противник решил отсюда нанести удар во фланг и тыл войск, форсировавших Вислу южнее польской столицы. Для этого он сосредоточил на восточном берегу в районе Праги несколько дивизий: 4-ю танковую, 1-ю танковую дивизию „Герман Геринг“, 19-ю танковую и 73-ю пехотную. 2 августа немцы нанесли свой контрудар, но были встречены на подступах к Праге подходящими туда с юга частями нашей 2-й танковой армии. Завязался упорный встречный бой. Немецкие войска оказались в более выгодном положении, так как они опирались на сильный Варшавский укрепленный район»[194]. В крупном танковом сражении под Воломином успех сопутствовал противнику. Советские войска понесли большие потери и перешли к обороне.

Вопреки азам военной стратегии, варшавяне восстали не только в неподходящий момент, но и не скоординировали свои действия с Красной армией. На то были свои причины. Восстание началось по требованию обосновавшегося в Лондоне польского эмигрантского правительства. По замыслу его главы С. Миколайчика подконтрольные ему бойцы Армии крайовой (АК) должны были захватить власть в польской столице в тот момент, когда немцы Варшаву оставят, а Красная армия и 1-я армия Войска польского в нее еще не войдут. Столь хитрым способом лондонские поляки хотели утвердить свою власть в Польше. Поскольку затея была направлена против СССР и левых сил Польши, свой план лондонские сидельцы держали в тайне от Москвы. Толкая варшавян к выступлению, Миколайчик умолчал о том, что англичане отказали в активной помощи повстанцам. Но Миколайчика это не смущало – рисковать жизнью предстояло не ему…

Всем тем, кто перекладывает ответственность за неудачу восстания на Красную армию, стоит знать, что с конца июля польский премьер находился в Москве. Зная, что Варшава должна восстать, Миколайчик умолчал об этом 31 июля во время беседы с наркомом иностранных дел СССР В. М. Молотовым. Только 3 августа, на третий день восстания, в ходе встречи с И. В. Сталиным Миколайчик сообщил, что столица Польши восстала и там уже находятся несколько министров эмигрантского правительства. На замечание Сталина, что в городе хозяйничают немецкие войска, самонадеянный польский политик уверенно заявил, что Варшава будет свободна буквально со дня на день. Просить о помощи поляк счел излишним.

9 августа во время следующей встречи со Сталиным Миколайчик оценивал перспективы восстания уже более осторожно. Дело в том, что события в польской столице пошли по сценарию, далекому от грез польского правительства в эмиграции. Историк Е. В. Яковлева констатировала то, что «потери плохо вооруженных повстанческих отрядов уже в результате первой атаки оцениваются почти в 2000 человек убитых и раненых. Некоторые из отрядов ввиду своего подавляющего превосходства немцы практически уничтожили полностью… Часть отрядов была распущена командирами, осознавшими бесперспективность дальнейших наступательных действий»[195].

Миколайчик уже не уверял Сталина в скором изгнании немцев из Варшавы, а просил помочь оружием и боеприпасами. И такую помощь Сталин обещал. С просьбой о помощи повстанцам путем нанесения ударов по немецким позициям Миколайчик к Сталину не обращался.

Пытаясь опровергнуть установленные факты, польский историк Э. Дурачински пишет: «9 августа перед отъездом из Москвы премьер-министр был вынужден просить Сталина о помощи сражающейся столице. Помощь не пришла, а споры о том, почему так получилось, ведутся до сих пор»[196].

«Согласиться с мнением польского историка о том, „почему так получилось“, – возражает ему В. Г. Макаров, – довольно трудно. Для начала следовало бы ответить на вопрос, а планировал ли Миколайчик вообще просить Сталина о помощи до начала авантюры в Варшаве… Этот вопрос современные польские историки и политики старательно обходят стороной – мол, сколько людей, столько и мнений»[197].

Согласиться с мнением Дурачински нельзя еще и потому, что помощь повстанцам Советский Союз оказал. С 13 сентября по 1 октября 1944 г. авиация 1-го Белорусского фронта произвела в помощь восставшим 4821 самолето-вылет, в том числе с грузами для повстанческих войск – 2535. Советские самолеты по заявкам повстанцев прикрывали их районы с воздуха, бомбили и штурмовали немецкие войска в городе. Зенитная артиллерия фронта прикрывала повстанческие отряды от налетов вражеской авиации, а наземная артиллерия стремилась подавить огнем неприятельские артиллерийские и минометные батареи.

И все-таки 2 октября восставшие капитулировали. В 1944 г. штаб АК, по горячим следам проанализировав варшавские события, в аналитическом документе для внутреннего пользования признал: «Причина неудачи сражения за Варшаву лежит в общем срыве советского наступления на Висле в результате переброски сюда в конце июня – начале августа новых немецких дивизий… Неверно предположение, будто советские войска не заняли Варшаву, потому что желали гибели оплота польской независимости»[198].

Несмотря на это, западные политики, историки и журналисты до сих пор настойчиво заявляют прямо противоположное. Им кажется логичным обвинять Советский Союз в провале Варшавского восстания, затеянного против СССР, о подготовке и начале которого в Кремле не знали.

«Завалили врага трупами!» Эта фраза впервые была озвучена Виктором Астафьевым на съезде Союза писателей России в 1989 г. Впоследствии она стала весьма популярной у тех авторов, которые стремились дискредитировать как личность Сталина, так и советский строй в целом. Суть мифа – утверждение о том, что в течение всей войны качество командования в РККА на всех уровнях было ниже, чем в вермахте, а ценность человеческой жизни не ставилась в Красной армии ни во что. В этом же, соответственно, усматривается и причина более высоких, чем у Германии, потерь СССР.

На основании этого мифа делается вывод, что победа в войне была достигнута посредством преступной по отношению к собственному народу тактике – «завалить неприятеля трупами». В силу астрономических масштабов людских потерь ставится вопрос о правомерности оценки итогов Второй мировой войны в качестве победы. А. И. Солженицын эпатирует читательскую аудиторию фантастическими цифрами потерь военнослужащих, составляющих 44 млн человек[199]. Согласно современным демографическим расчетам, в начале 1941 г. население СССР составляло 195,3 млн человек, а в 1946 г. – 157,2 млн, что позволяет установить убыль в размере 38,1 млн[200]. Причем в число потерь военных лет входили не только военнослужащие, но и мирные жители, погибшие в зоне оккупации, эмигранты, а также люди, умершие естественной смертью. Если предположить, что превышение смертности над рождаемостью составляло 1,3 % (столько же, сколько в США), то за пять лет войны естественные потери должны были составить 12,7 млн[201]. Эмигрантский отток оценивается исследователями в 5,5 млн человек[202]. Реконструируя демографическую картину, можно заключить, что лишь треть людских потерь связана с войной. Это соответствует официальной оценке количества погибших: около 20 млн. Из них потери армии составили менее половины. По оценке специальной комиссии конца 1980-х – начала 1990-х гг., производившей свои расчеты на основе сведений о численности советских войск, – 8,6 млн человек[203]. Историк и демограф, профессор Гарвардского и Бостонского университетов С. Максудов полагал, что из них 0,8 млн умерло в силу естественных причин. Кроме того, к армейским потерям относились и лица, попавшие в плен, далеко не все из которых погибли в немецких лагерях. А были еще и без вести пропавшие, что не тождественно погибшим[204].

По немецким данным, потери вермахта на Восточном фронте составили 2,8 млн человек. Казалось бы, значительно меньше, чем советских жертв. Но немецкая статистика в отличие от отечественной фиксировала лишь достоверные документированные смерти, не учитывая гибель лиц без вести пропавших, число которых было, по-видимому, значительным в конце войны[205].

Помимо немцев на Восточном фронте воевали миллионы других европейцев – союзников Третьего рейха. По официальным данным, совместные потери Германии и ее союзников в боях с советскими войсками составили 4,3 млн человек. Но кроме того, на Восточном фронте воевали военные соединения государств, не объявлявших войны СССР, – испанцы, французы, бельгийцы, чехи, датчане. Их участие в войне по сей день остается белым пятном в историографии. В советском плену оказалось 467 147 представителей указанных наций, что свидетельствует об их значительном количестве в войсках противника и, соответственно, о вероятности крупных потерь[206].

В обоснование версии, что немецкие солдаты воевали более профессионально, в публикациях приводятся ссылки на соотношение самолетов, сбитых советскими летчиками-истребителями и асами люфтваффе. Если советские рекордсмены, трижды герои СССР И. Н. Кожедуб и А. И. Покрышкин сбили, соответственно, 62 и 59 самолетов противника, то в авиации германской армии имелись 34 летчика, перешагнувших планку 150 самолетов, среди которых первенство принадлежало Эриху Хартману – 352 машины[207]. Но причина разительного несоответствия показателей, по-видимому, заключается в системе подсчета. В советской статистике фиксировались лишь сбитые самолеты, факт уничтожения которых подтверждался несколькими свидетелями и представлялся доказанным. Кроме того, немцы, как правило, записывали на счет выдающихся асов совокупность самолетов, сбитых авиационным подразделением.

Вопрос о потерях СССР в войне в сравнении с потерями Германии и ее союзников действительно представляется непростым. Однако сторонники гипотезы чрезмерных потерь РККА и малых потерь вермахта (иногда называется соотношение 10:1) упускают из виду очевидное соображение: если бы Красная армия действительно воевала так плохо, а вермахт так хорошо, как им представляется, да еще при таких потерях, то почему тогда Германия все-таки проиграла? Мало того, почему тогда уже в 1943 г. Гитлер был вынужден объявить тотальную мобилизацию, а штрафные подразделения появились в вермахте еще в период Московской битвы? Не отрицая факта превышения советскими военными потерями немецких, следует признать беспочвенность рассматриваемого мифа. В целом потери советских войск и армии неприятеля можно считать сопоставимыми, что опровергает тезис о достижении победы за счет массового заклания властями собственного народа.

Попытка пересмотра истории Второй мировой войны состоит и в утверждении, что СССР не внес решающего вклада в победу. На роль победителей утверждаются другие страны. Лишить победы можно даже без прямой фальсификации, элементарно замалчивая факты. Если говорить исключительно о битвах в Западной Европе, Африке и Тихом океане, то легко сформировать представление, что решающие события войны разворачивались именно там.

Этот мотив со всей очевидностью прослеживается и в обращении, прозвучавшем на встрече президента США с премьер-министром Великобритании: «Мы вместе победили нацистов и охотились за лидерами „Аль-Каиды“»[208]. Из этой формулы следует, что основными творцами победы являлись страны англо-саксонского сообщества. Они якобы и сегодня ведут непримиримую борьбу с «мировым злом». Принципиально ничего нового для американской историографии в этой позиции нет. Из приводимых ниже фрагментов изданных в США работ разных лет следует, что слова Б. Обамы базируются на складывающемся годами фундаменте: «Вторая мировая война была организована триумфом войск, командного состава, штабов и верховного командования, всех составных элементов армии США»[209].

«Победа на фронтах Второй мировой войны в значительной степени была обеспечена благодаря американской промышленности, американским ресурсам и американским людским резервам»[210].

«Хотя США вступили в войну с опозданием, их вклад в победу был решающим. Без их солдат и громадного производства бомб, кораблей и самолетов союзники наверняка потерпели бы поражение»[211].

И уже само собой разумеется, что англо-американским войскам приписывается решающий вклад в победу над Японией. Миф отнюдь не нов. Еще 12 января 1953 г. в ответе на запрос американских историков о роли СССР в победе над Японией президент США Гарри Трумэн заявил, что «русские не внесли в нее никакого военного вклада»[212]. Этот миф подпитывает мнение, что именно атомные бомбардировки японских городов Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945 г., «напугавшие» императорское правительство, заставили Японию подписать капитуляцию. Анализ документов показывает, что это далеко не так.

Американский исследователь, ведущий сотрудник компании British American Security Information Council Уорд Уилсон в своей работе «Пять мифов о ядерном оружии»[213] убедительно показал, что на самом деле послужило причиной капитуляции японского руководства.

Действительно, 9–10 августа в Токио прошло несколько экстренных совещаний высшего руководства Японии, закончившихся предложением к союзникам рассмотреть условия, на которых Япония готова сдаться. Однако доклад японских специалистов, изучивших обстоятельства и последствия бомбардировки Хиросимы (кстати, неплохо представлявших, что такое ядерное оружие, так как Япония тоже занималась его разработкой в рамках проекта «Ни»), был передан наверх лишь к вечеру 10 августа, то есть после принятия решения. А инициатива созыва Высшего совета по управлению войной, исходившая от министра иностранных дел Того Сигэнори, была озвучена еще 8-го числа и вызвана отнюдь не атомным ударом. Тут нужно оговориться, что американская авиация в ходе массовых бомбардировок уничтожила к началу августа 1945 г. 66 японских городов, в результате чего погибло и было ранено более 1 млн человек, сотни тысяч лишились крова. Уничтожение еще двух городов, пусть и с применением нового вида оружия, не могло произвести – да и не произвело – на японское руководство ошеломляющего впечатления. Уилсон, кстати, цитирует отставного японского политика Сидэхара Кидзюро, который заявил, что «люди постепенно привыкнут к тому, что их бомбят каждый день. Со временем их единство и решимость только окрепнут». Это мнение разделялось подавляющим большинством высокопоставленных руководителей Японии.

Вполне естественно задаться вопросом: а что тогда, если не бомбардировки, включая и атомные, могло заставить императора и его министров неожиданно плотно заняться обсуждением вопроса о капитуляции? Ответ очевиден – вступление в войну Советского Союза. Именно этот факт полностью менял расстановку сил на Тихом океане. Японское командование понимало, что проигрывает войну, анализ обстановки показывал: высадка американских войск на острова метрополии будет стоить им миллионных жертв. Кстати, понимали это и американцы, что открывало им возможность для соглашений и переговоров. Вступление же в войну СССР, сопровождавшееся ошеломительным (в течение нескольких дней) разгромом полуторамиллионной Квантунской армии в Манчжурии, наглядно демонстрировало, что отражать нападение уже двух великих держав Япония не в состоянии. К тому же японская разведка прогнозировала, что американские войска начнут высадку лишь через несколько месяцев. Советские же войска могли оказаться на японской территории в считанные дни.

Именно вступление СССР в войну перечеркнуло все японские планы, касающиеся сроков принятия решения об окончании войны. Недаром премьер-министр Японии Кантаро Судзуки в своем выступлении 9 августа на так называемом Высшем совете по руководству войной сказал: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным продолжение войны»[214]. В последнем обращении императора Хирохито от 17 августа 1945 г. «К солдатам и матросам» также четко объяснилась главная причина капитуляции: «Когда в войну против нас вступил и Советский Союз, продолжать сопротивление… означает поставить под угрозу саму основу существования нашей империи»[215]. Так что ответ на ставший сейчас вдруг опять актуальным вопрос, какое из государств сыграло решающую роль в разгроме не только нацисткой Германии, но и Японии, вполне очевиден – СССР.

Одним из наиболее распространенных мифов по дискредитации сталинского периода истории СССР является тезис о том, что советское экономическое чудо было достигнуто главным образом посредством эксплуатации рабского труда заключенных. ГУЛАГ преподносится как главный и едва ли не единственный фактор форсированного восстановления народного хозяйства. Отсюда следует, что подвиг народа по преодолению в кратчайшие сроки послевоенной разрухи является продуктом советской пропаганды. СССР будто бы смог осуществить прорыв в экономике только за счет неорабовладельческой модели управления.

Гулаговский компонент действительно имел определенное значение в обеспечении экономического прорыва. И. В. Сталин не был первым, кто открыл возможность использования труда заключенных для решения экономических задач. Данный ресурс использовался в те годы и в странах Запада. Действительно, в СССР в послевоенный период существовали заказы министерств на дешевую лагерную силу. Заключенных бросали на наиболее тяжелые направления трудового фронта, например на урановые рудники. Разработка их была, как известно, стратегически необходима СССР для реализации атомного проекта. Однако фактор ГУЛАГа для сталинской экономики не следует преувеличивать. Доля заключенных в лагерях и колониях в 1950 г. составляла лишь 3,2 % от общей численности экономически занятого населения СССР. Понятно, что определяющего значения гулаговцы для экономики страны при данном их удельном весе оказывать не могли[216].

Идеологически советский режим в позднесталинский период трансформировался из левокоммунистического в национал-большевистский. Однако национал-большевизм и национализм (нацизм) не одно и то же. Установление знака равенства между ними является грубой исторической фальсификацией.

Пролетарский интернационализм после войны по-прежнему был в числе ключевых идеологических принципов. Действительно, в стране была развернута широкая кампания против «безродного космополитизма». Но одновременно, о чем предпочитают умалчивать, осуществлялось пропагандистское наступление против «великодержавного шовинизма». Оба уклона – космополитический и шовинистический – И. В. Сталин считал одинаково опасными. Непосредственное политическое проявление борьбы с «шовинистами» нашла в ходе «Ленинградского дела». «Ленинградцы», по-видимому, действительно были недовольны засильем инородцев, прежде всего «кавказцев», в руководстве партии. Отсюда проистекало поставленное им в вину предложение о создании автономной по отношению к ВКП(б) Российской коммунистической партии. Сама постановка вопроса о засилье инородцев была направлена персонально против И. В. Сталина. Учитывая обнаруженную «групповщину» (клановость) выходцев из Ленинграда, заговор их представлялся ему вполне реальным. Для вынесения в отношении них смертного приговора пошли даже на чрезвычайный шаг, восстановив отмененную высшую меру наказания и нарушив правовую норму о том, что закон обратной силы не имеет. Столь резкие шаги И. В. Сталин мог предпринять при наличии реальной угрозы.

Один из лидеров ленинградской группировки – глава Госплана Н. А. Вознесенский – был, по свидетельству А. И. Микояна, убежденным великорусским шовинистом. О его нетерпимом отношении к инородцам было известно и Сталину: он говорил о председателе Госплана как шовинисте «редкой степени». Для Н. А. Вознесенского, согласно сталинской оценке, «не только грузины и армяне, но даже украинцы – не люди»[217]. Связь этой оценки и репрессий по «Ленинградскому делу» представляется достаточно очевидной.

Наступление на великорусский национализм наряду с борьбой с космополитизмом осуществлялось и в сфере культуры. Так, критике за «русскую национальную ограниченность» подверглось творчество А. Т. Твардовского. В «Василии Теркине» рецензентами обнаруживалось узкое понимание национального, отсутствие признаков интернационализма, «мужицкий идиотизм». В историографии были осуждены «ревизионистские» попытки оправдания войн Екатерины II, пересмотра тезиса о Российской империи как тюрьме народов, подъема на щит в качестве героев русского народа царских генералов М. Д. Скобелева, М. И. Драгомирова, А. А. Брусилова[218].

Именно в сталинские годы впервые в общественных науках был сформулирован тезис о создании в СССР новой, невиданной прежде многонациональной общности – советского народа. Данный концепт не мог появиться без согласования с И. В. Сталиным. Какая-либо русско-националистическая составляющая понятия «советский народ» оказывалась неуместной[219].

Под сталинским национализмом чаще всего подразумевается антисемитизм. Миф о И. В. Сталине как антисемите был запущен в широкий оборот с подачи Л. Д. Троцкого. Ему данный тезис был необходим для обоснования перерождения режима («сталинского термидора»). В дальнейшем троцкистский миф был подхвачен Н. С. Хрущевым. Сталин действительно допускал на бытовом уровне антисемитскую риторику. Однако в официальных его выступлениях ничего подобного не содержалось. Наоборот, публично Сталин оценивал антисемитизм крайне негативно: «Национальный и расовый шовинизм есть пережиток человеконенавистнических нравов, свойственных периоду каннибализма. Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. Антисемитизм выгоден эксплуататорам, как громоотвод, выводящий капитализм из-под удара трудящихся. Антисемитизм опасен для трудящихся, как ложная тропинка, сбивающая их с правильного пути и приводящая их в джунгли. Поэтому коммунисты, как последовательные интернационалисты, не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма. В СССР строжайше преследуется законом антисемитизм, как явление, глубоко враждебное Советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью»[220].

Еще во время Ялтинской конференции И. В. Сталин говорил Ф. Д. Рузвельту, что является сторонником сионизма[221]. В значительной степени именно благодаря СССР в 1948 г. на территории Палестины было образовано еврейское национальное государство Израиль. Оно рассматривалось первоначально как советский форпост на Ближнем Востоке, противовес ориентированному тогда на Британскую империю арабскому миру. Важную роль в борьбе за суверенитет израильского государства сыграло оружие, поставлявшееся с санкции Сталина из Чехословакии в Израиль. Другое дело, что когда среди части евреев СССР на волне энтузиазма в связи с успехами Израиля еврейской идентичности стали отдавать предпочтение перед советской, сталинская политика поддержки сионистского движения завершилась. Импульсом послужил стихийный, несанкционированный властями митинг, устроенный евреями Москвы в честь первого израильского посла Голды Мейер, когда она посещала московскую синагогу. Во время приема в Кремле супруга В. М. Молотова, рассматривавшегося наиболее вероятным преемником Сталина, обратилась к израильтянке на идиш: «Я еврейская дочь!» Интересы Израиля для части советской политической элиты оказались важнее, чем интересы СССР. Это вынудило Сталина начать ее чистку от сионизма, но эта чистка никогда на всех евреев не распространялась[222].

Как наиболее очевидное проявление сталинской антисемитской политики часто подают «дело» Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Однако сам его роспуск не являлся чем-то беспрецедентным. После войны были распущены многие антифашистские организации (в том числе национальные), поскольку задачи они свои выполнили. ЕАК просуществовал даже дольше других. Непосредственно к ликвидации организации Сталина подтолкнуло послание представителей еврейской общественности с предложением создать в Крыму союзную республику на основе титульной нации евреев. Письмо было написано в ультимативной форме.

Однако, опять-таки, разгром ЕАК, проводимый в основном по обвинениям в связях с разведками иностранных государств, не являлся какой-либо националистической акцией. Жорес Медведев свидетельствует, что курс Сталина в еврейском вопросе «был политическим и проявлялся в форме антисионизма, а не юдофобии»[223]. Для того чтобы убедиться в отсутствии государственного антисемитизма в СССР в послевоенные годы, достаточно обратиться к перечню номинантов Сталинской премии в области литературы и искусства. Количество представленных в нем лиц еврейской национальности оставалось на пике борьбы с «безродным космополитизмом» весьма значительным. Причем награды выдавались именно за активное участие в этой борьбе. Космополитизм, таким образом, вопреки раскручиваемому мифу не был для Сталина синонимом еврейской идентичности.

Установившиеся с 2014 г. отношения России и возглавляемого США западного мира определяются многими экспертами как новая холодная война (или холодная война 2.0). Соответственно, снова и снова поднимается вопрос о том, кто виновен в развязывании первой холодной войны. На Западе доминирует вполне определенное мнение: виновен СССР. Это утверждение укладывается в выстраиваемую схему обоснования присущей России империалистичности. Российской империи приписывается главная роль в развязывании Первой мировой войны как реализации стремления утвердиться на Балканах и овладеть Константинополем. На СССР возлагается вина за развязывание Второй мировой войны как реализации стратегии советско-германского раздела Европы. И опять-таки именно Советский Союз обвиняется в развязывании холодной войны, являющейся, по сути, третьей мировой. Ему приписываются в данном случае амбиции советизации всей Европы и, возможно, Ближнего Востока. И вот финальный (уже не исторический, а политический) итог: обвинение современной России в развязывании новой глобальной конфронтации – холодной войны 2.0. Новая приписываемая имперская амбиция – восстановление СССР. Получается, что Россия самим фактом своего существования несет угрозу миру.

Удивительно, что современная российская учебная литература, за редкими исключениями, в определении истоков холодной войны либо занимает нейтральную позицию – «виноваты все», либо и вовсе транслирует точку зрения англо-американской историографии. Обратимся к учебнику «История России. XX век» под редакцией доктора исторических наук Андрея Зубова[224]. В работе над ним приняли участие более 30 историков, представляющих ведущие академические и вузовские структуры страны, а также ряд зарубежных центров. Сталинская послевоенная внешняя политика интерпретируется в нем как переход от коммунистического к имперско-геополитическому экспансионизму. А вот Фултонская речь Черчилля трактуется как выступление в защиту «христианской цивилизации».

Какие претензии в дискуссии о виновниках развязывания холодной войны предъявлялись СССР? Установление просоветского режима в Польше, ультиматум, предъявленный Сталиным Турции в отношении проливов и Западной Армении, затягивание вывода советских войск с территории Ирана, поддержка коммунистической революции в Греции – все это были реальные шаги по укреплению геополитического положения Советского Союза. При этом обращают на себя внимание два обстоятельства, связанные, соответственно, с европейским и турецким направлениями. Вопреки распространенному мнению, ни в одной из европейских стран, где находились советские войска, не было установлено в 1945–1946 гг. однопартийное коммунистическое правительство. А ведь именно в этом обвиняют СССР сегодня – замене по итогам Второй мировой войны «фашистского рабства коммунистическим». Однопартийные коммунистические правительства в восточноевропейских странах формируются только с 1947 г., когда холодная война была уже в полном разгаре. Сталин ограничивал наши претензии в Европе примерно той зоной, которую еще основоположник цивилизационного подхода в истории Николай Данилевский определял как естественные границы славянско-православного культурного типа[225].

Споры с Турцией также восходили ко временам противостояния Российской и Османской империй. Вернуть Западную Армению армянам, изгнанным турками со своей родины, подвергшимся турецкому геноциду, – корректно ли трактовать такую установку в качестве проявления сталинского империализма? Во Второй мировой войне Турция не принимала участия, но готова была вступить в нее на стороне Германии и нанести удар по Закавказью. Сценарий был сорван только потому, что немецкие войска потерпели сокрушительное поражение под Сталинградом. Геополитическая необходимость минимизации реальных угроз, связанных с возможностью перекрытия в условиях войны проливов Босфор и Дарданеллы, а также использования территории Западной Армении в качестве плацдарма для нанесения удара по территории советских закавказских республик и определяла позицию Сталина по турецкому направлению.

Впрочем, политика СССР в отношении послевоенного территориального переустройства была достаточно гибкой. Как только обнаружилось, что ряд региональных вопросов может привести к новому глобальному конфликту, Сталин пошел на компромиссы – свернул помощь греческим коммунистам, снял претензии к Турции, вывел советские войска из Северного Ирана.

Даже если признать справедливость предъявляемых СССР перечисленных выше обвинений, это не означает, что Советский Союз инициировал новый конфликт с Западом. Война менее всего была нужна именно СССР, поскольку, во-первых, Советский Союз больше всего пострадал демографически, экономически и инфраструктурно во Второй мировой войне, и его экономический потенциал уступал потенциалу США; во-вторых, наша страна не обладала на тот момент ядерным оружием, которое уже имелось у Соединенных Штатов; в-третьих, Советский Союз являлся на тот момент побеждающей стороной в соперничестве за умы и сердца (сегодня это назвали бы «мягкой силой») – и ему не было необходимости менять формат противоборства с идеологического на военный.

После победы над фашизмом симпатии к СССР достигли исторического апогея. Ориентированные на Москву коммунистические партии существовали в большинстве стран мира (всего на 1945 г. 76 коммунистических и рабочих партий). Просоветские настроения доминировали и среди мировой интеллектуальной элиты. Коммунисты вплоть до середины 1950-х гг. неизменно получали наибольшее число голосов при выборах в Национальное собрание Франции, это опровергает распространенный тезис, что коммунизм был привнесен в Европу в 1945 г. исключительно на советских штыках.

О том, что у Советского Союза были планы нанесения удара по странам Запада, ничего не известно. И напротив, такие планы вплоть до 1949 г., пока СССР не обзавелся собственным ядерным оружием, находились постоянно на столах политического и военного руководства государств англо-саксонского блока. Первый план такого рода – операция «Немыслимое» – был инициирован Уинстоном Черчиллем еще до капитуляции Германии. Предполагаемой датой начала военных действий было определено 1 июля 1945 г. Против СССР предполагалось использовать сохраненные нацистские подразделения. Сепаратные переговоры с Германией – невозможные для СССР (нацистская идеология была определена как человеконенавистническая) – были вполне возможны для Англии и США и реально проводились. Нацистские преступники – специалисты по военному делу, организации диверсий, пропагандистской работе – укрывались под крылом западных служб, рекрутировались на новую войну. Операции «Немыслимое» не был дан ход только из-за отрицательного заключения экспертов о ее исходе. Война, как показывали их расчеты, будет, во-первых, длительной, во-вторых, дорогостоящей, в-третьих, приведет к поражениям в Европе и на Ближнем Востоке.

Новый план войны против СССР «Тоталити» был разработан уже американским генералитетом в конце 1945 г. По нему, а это было уже после ужасов Хиросимы и Нагасаки, предполагалась ядерная бомбардировка 20 советских городов. Мир висел на волоске. Остановило американцев только то, что к концу 1945 г. ядерный арсенал США еще не соответствовал масштабу планируемой операции. Исполнение плана было отложено. В него вносились коррективы, менялись кодовые названия – «Пинчер» (1946), «Бройлер» (1947), «Граббер», «Эразер», «Даблстар», «Хафмун», «Фролик», «Интермеццо», «Флитвуд», «Сиззл», «Чариотир» (1948), «Дропшот», «Оффтэкл» (1949). Мировая трагедия не произошла только потому, что СССР вопреки западным экспертным прогнозам о 15 годах восстановительного периода создал собственное ядерное оружие уже в 1949 г., а затем сумел достичь ядерного паритета.

Одним из величайших достижений в истории Советского Союза было первенство в освоении космоса. Олицетворением этого успеха стала фигура Ю. А. Гагарина. Десакрализация ее означала уничтожение героической патетики самого факта советского космического прорыва.

И вот сначала в западных, а затем и в российских СМИ факт того, что именно Ю. А. Гагарин был первым в истории космонавтом, ставится под сомнение. Называется целая череда его предшественников. Неафишированность их полетов объясняется произошедшими неудачами, стоившими пилотам жизни. Складывается картина преобладающей линии неудач, по отношению к которым гагаринский полет предстает скорее как исключение. В литературе фигурируют по меньшей мере около десятка космонавтов, чей полет датируется ранее 12 апреля 1961 г.: Алексей Ледовский, Сергей Шиборин, Андрей Митков, Мария Громова, Владимир Завадовский, Петр Долгов, Иван Качур, Геннадий Михайлов, Владимир Ильюшин[226].

Живописуются сюжеты о «космических невозвращенцах», мучительно погибавших в космосе из-за невозможности вернуться на Землю в течение нескольких недель или даже месяцев. По одной из распространившихся на Западе еще в начале 1960-х гг. сенсационных версий, Ю. А. Гагарин вовсе не совершал своего знаменитого полета. Он лишь сыграл роль первого космонавта, заменив физически неготового для представления широкой общественности сына авиаконструктора С. В. Ильюшина – Владимира. В 1964 г. в издании Книги Гиннесса именно Ильюшин был назван первым космонавтом планеты. «Доказательству» этого посвящен снятый в 1999 г. в США специальный документальный фильм.

Для дискредитации советской истории была использована традиционная схема – «победа на костях»: объяснение успехов и достижений массовыми человеческими жертвами. Триумф гагаринского полета, согласно этой интерпретации, стал возможен только благодаря гибели его предшественников. Подразумевалось, что СССР штурмовал космос, используя мобилизацию военного типа. Такая расстановка акцентов обесценивала успех советского космического прорыва. На самом деле никаких достоверных источников о догагаринских полетах не существует. Не подтверждается даже само существование многих из перечисленных космонавтов, являвшихся попросту вымышленными фигурами. В некоторых случаях в число жертв космонавтики зачисляются пилоты, погибшие при самых разных обстоятельствах (например, в результате автомобильной катастрофы).

Данный миф возник в начале перестройки с подачи горбачевского руководства и с тех пор доминирует в общественном сознании, встречается в научной и учебной литературе. Это вполне укладывается в предельно упрощенную схему истории советского периода, согласно которой все развитие может быть представлено как последовательная смена тоталитаризма, оттепели, застоя и перестройки.

Тезис о застое первоначально был использован официальными идеологами во второй половине 1980-х гг. для критики состояния общества и обоснования необходимости серьезных перемен. При этом сам застой трактовался в основном как замедление темпов общественного (прежде всего экономического) развития. Отсюда выводилась необходимость ускорения социально-экономического развития.

Однако по мере того, как перестройка сталкивалась с возрастающими трудностями, под застоем стали понимать системный кризис советского государства и общества, выход из которого путем отдельных реформ невозможен. Новый подход к проблеме застоя был удобен для горбачевской команды по двум причинам: с одной стороны, застой позволял списать собственные просчеты на ошибки предшественников, а с другой – был призван доказать населению необходимость радикальных преобразований для преодоления «тяжелого наследия прошлого». В постсоветской России ссылки на якобы катастрофичное состояние советского общества в середине 1980-х гг. стали поводом для оправдания неудач перестройки и объяснения провала ельцинских реформ.

Безусловно, снижение темпов социально-экономического развития в 1970–1980-е гг. может показаться застоем в сравнении с быстрыми темпами первых пятилеток и послевоенного восстановления. Но по меркам нормально развивающегося общества, в том числе по меркам западных экономик, эти темпы были вполне приемлемыми. Практически не было ни одной сферы советского общества, в которой наблюдался бы абсолютный застой (то есть прекращение развития). Ключевые проблемы советского строя находились не в количественной, а в качественной плоскости.

Миф о застое служит удобным обоснованием русофобского тезиса о том, что вплоть до либеральных реформ 1990-х гг. в отечественной истории практически не было ничего позитивного[227]. Другой крайностью в освещении изучаемого периода является представление о нем как о золотом веке советской истории.

Истоки мифа уходят в октябрьские события 1964 г., когда частью высшего руководства, планировавшего смещение Н. С. Хрущева, фигура Брежнева рассматривалась как временная, компромиссная. В позднебрежневский период миф получил воплощение в анекдотах о «маразматическом склеротике», поток которых не мог пресечь никакой идеологический контроль. Легализация и широкое распространение мифа происходит в годы перестройки, когда фигура Л. И. Брежнева в общественном сознании становится олицетворением всего негативного.

Между тем Л. И. Брежнев прошел большую жизненную школу и был хорошо подготовлен к политической деятельности. Вопреки распространенному мнению о его малограмотности, он хорошо учился. На протяжении своей долгой карьеры работал в сфере промышленного производства, сельском хозяйстве, партийных, государственных и военных органах разных уровней. Неплохо был знаком со спецификой различных регионов страны, работал на Украине, в Молдавии, Казахстане. От начала и до конца прошел Великую Отечественную войну. Неоднократно бывал на передовой и по крайней мере однажды был спасен от неминуемой гибели. Уже будучи руководителем страны, считал борьбу за мир важнейшей своей задачей.

Ставшие предметом одной из его книг бои на Малой земле, невзирая на чрезмерную популяризацию самого произведения, были посвящены одному действительно героическому эпизоду войны, обделенному вниманием пишущих на военные темы. В послевоенные годы с именем Брежнева будут связаны освоение целины и прорыв в космос, чему будущий генсек отдавал много сил и здоровья, вникая во все тонкости и много работая на местах.

Брежнев останется в истории как политик-прагматик, умевший выстраивать кадровую политику, избегавший резких непродуманных решений, заботившийся о благополучии страны и ее мирном развитии. Его взвешенная политика вплоть до конца 1970-х гг. соответствовала ожиданиям значительной части населения.

С середины 1970-х гг. из-за ухудшения здоровья он постепенно утрачивает дееспособность. Тем не менее его попытки уйти на пенсию отвергались соратниками, не готовыми к серьезным переменам в высшем руководстве. Имеются сведения, что Брежнев все-таки планировал свой переход на почетную должность и подыскивал себе замену. Но за пять дней до планируемых кадровых перестановок генсек умер.

Рождение мифа можно отнести к 1966 г., когда группа известных деятелей науки и культуры обратились к Брежневу с протестом по поводу наметившейся, по их мнению, реабилитации Сталина. Опасения были спровоцированы упоминанием имени Сталина в докладе к юбилею Победы в 1965 г. Однако в тексте Сталин был упомянут лишь один раз как руководитель образованного для отпора врагу Государственного комитета обороны. При подготовке статьи для газеты «Правда» к отмечаемому в 1969 г. 70-летию Сталина Брежнев занял точку зрения умеренных членов высшего руководства. Газетный материал в итоге получился в духе Постановления ЦК о культе личности 1956 г., составленного по принципу «с одной стороны», «с другой стороны». Через десять лет ситуация повторилась.

В окружении генсека и на руководящих постах было немало людей, известных либеральными антисталинскими взглядами: Г. А. Арбатов, А. Е. Бовин, В. В. Загладин, Н. Н. Иноземцев, А. Н. Яковлев. Не встретили отклика у руководства обращения участников войны с предложением о переименовании Волгограда в Сталинград. Правда, в правление К. У. Черненко соответствующий проект был подготовлен, но началась перестройка.

В целом с середины 1960-х гг. критика сталинского культа прекратилась, но и реабилитации вождя не последовало. Брежневское руководство, с молодых лет хорошо запомнившее методы сталинской эпохи, не желало нарушения своего спокойствия.

Причина обвинений в «ползучей ресталинизации» состоит в том, что после хрущевской критики культа личности любое упоминание имени Сталина даже в нейтральном контексте воспринимается определенной частью общества как апология тоталитаризма. Проблема заключается не только в личности Сталина. Критика его, как правило, сопровождается огульным отрицанием целой эпохи, одним из наиболее ярких символов которой и являлся Сталин. Встречающиеся как в современной России, так и на Западе попытки приравнять сталинизм к фашизму носят не только антисталинский, но и откровенно антироссийский и русофобский характер. Поэтому весьма слабые намерения брежневского руководства более объективно подойти к рассмотрению личности Сталина и по сей день сталкиваются с негативной оценкой.

В историографии и средствах массовой информации утвердился стереотип о советской агрессии в Афганистане. СССР преподносится в этом конфликте как однозначный агрессор, а афганская сторона – как жертва. В действительности сторон конфликта было много.

Причиной кровавой драмы Афганистана был не ввод советских войск, который усугубил проблему, а грубая модернизаторская практика местных доктринеров-интеллигентов, пытавшихся разрушить традиционные устои афганского общества. Свергший в 1973 г. своего двоюродного брата короля М. Захир-Шаха принц М. Дауд, по определению западных СМИ, пытался построить модель афганского общества по формуле «Маркс и Аллах». Во время инаугурации он демонстрировал пренебрежение к нормам мусульманского этикета, распивая перед телекамерами виски.

Но «левый уклон» Дауда меркнет перед радикализмом программы пришедших к власти вследствие Апрельской революции 1978 г. халькистов: был провозглашен курс реализации социалистической доктрины, минуя капиталистическую фазу. Несмотря на обвинения западной печати, советское руководство оказалось застигнуто халькистской революцией врасплох. У Кремля существовали прекрасные отношения и с Захир-Шахом, и с Даудом, а левачество халькистов вызывало ассоциации с патологией полпотовского режима, на борьбу с которым в те годы были направлены значительные усилия. Ультралевые позиции в среде халькистов занимал Х. Амин, но именно его фигура менее всего устраивала Москву. Амин провозгласил форсирование темпов социалистического строительства, декларировав, что молодое поколение афганцев будет жить при коммунизме. Он критиковал советское руководство, которое, по его мнению, затянуло процесс социализации, отказывался принимать советников из среднеазиатских республик, полагая, что в данном регионе практика искоренения феодальных пережитков оказалась малоэффективной. На встрече с делегацией из СССР Амин заявил: «Я более советский, чем вы». Большие усилия потребовались окружению Амина, чтобы убедить его не включать в афганскую конституцию статью, провозглашавшую диктатуру пролетариата. Административное устройство Афганистана предполагалось переориентировать на советскую модель, учредив национальные республики – пуштунскую, таджикскую, белуджскую и др. Из всех исторических персонажей Амин особо высоко ценил Сталина, пытаясь ему подражать.

Кремль замещает халькистскую кадровую структуру Амина парчамистской Б. Кармаля. Парчамисты вместо социалистической революции говорили лишь о национально-демократической. Советское вмешательство предполагало сгладить леворадикальную парадигму революционного движения, соотнеся ее каким-то образом с исламской традицией. Показательно, что еще до ввода советских войск 30 уездов из 185 находились под влиянием мятежников-исламистов. Таким образом, следует констатировать, что афганская война как столкновение модернизаторских и традиционалистских сил проходила и без советского фактора, который стал не причиной, а одним из сопутствующих обстоятельств.

Сложная иерархически-клановая система власти традиционных обществ оказалась в афганскую войну фактически вне поля зрения. Между тем ряд ошибок в сфере взаимоотношений клановых корпораций носил роковой характер. Исстари Афганистаном управляли пуштуны племени дуррани. Переворот Дауда имел под собой клановую подоплеку, был попыткой захватить власть находящегося исторически на второй ступеньке иерархии и противостоящего официальной власти племени гильзаев. Тотальное разрушение клановой системы произошло после эпатирующего сознание афганских старейшин утверждения на посту руководителя государства Н. М. Тараки, выходца из крестьянской семьи второстепенного племени маллахейль. Б. Кармаль являлся представителем знатного рода, за что парчамистов их халькистские оппоненты порицали как слуг аристократии. Вместе с тем по линии матери советский ставленник был таджиком, что считалось немыслимым для афганского контекста восприятия власти.

Безусловно, ввод советских войск в Афганистан был серьезной ошибкой или, точнее сказать, западней. О заинтересованности США в подобном сценарии и об участии американских спецслужб в его реализации признавался З. Бжезинский. Д. Ф. Устинов убеждал, что афганцы разбегутся или сдадут оружие при первых выстрелах. Когда по прошествии нескольких дней после штурма президентского дворца стало ясно, что «маленькая победоносная война» не состоится, один из главных инициаторов советской экспансии, заместитель министра внутренних дел генерал-майор В. С. Папутин, покончил жизнь самоубийством.

Какими мотивами руководствовалась четверка кремлевских лидеров – Брежнев, Громыко, Андропов, Устинов (Косыгин отсутствовал, сославшись на болезнь), принимавшая решение о вводе войск? З. Бжезинский усматривал стратегический замысел вступления советской армии в Афганистан в попытке реализации стародавней имперской доктрины внешней политики России: создание плацдарма для выхода к Индийскому океану.

Исторический контекст международной ситуации конца 1970-х гг. в регионе Ближнего Востока и Центральной Азии характеризовался рядом неудач советской дипломатии: Кэмп-Дэвидское соглашение, поражение на выборах в премьер-министры Индии И. Ганди, переворот в Ираке, исламская революция в Иране обусловили реваншистские умонастроения в кремлевских верхах. Кроме того, Л. И. Брежнев чувствовал себя персонально оскорбленным Амином, который осуществил переворот вопреки демонстративной поддержке Кремлем Тараки, посетившего Москву в преддверии своего свержения и получившего там заверения в помощи. Брежнев был возмущен аминовским своеволием: «Какой же подонок – Амин: задушить человека, с которым вместе участвовал в революции. Кто же стоит во главе афганской революции? И что скажут в других странах? Разве можно верить слову Брежнева, если его заверения в поддержке и защите остаются словами?»[228]

Принято считать, что в СССР переоценили масштабы угрозы американского проникновения в Афганистан. Но определенные основания для подобного рода опасений имелись. З. Бжезинский разработал стратегию создания так называемого «зеленого подбрюшья» у южных границ СССР. Спецслужбы подозревали Амина в сотрудничестве с ЦРУ, что обусловливалось ненормативной с советской точки зрения биографией руководителя социалистической партии – обучением в США, а не в Университете дружбы народов, совершенное владение английским языком при незнании русского. В контексте гонки вооружений существенным геополитическим фактором являлись находившиеся в Афганистане урановые рудники. При сравнительной прозрачности южных границ СССР всерьез рассматривалась перспектива возрождения басмаческого движения в Средней Азии. На юге Советского Союза отсутствовала надежная система ПВО, и потому в случае размещения на территории Афганистана американских ракет типа «Першинг» ставились под угрозу многие ключевые советские объекты, в том числе космодром Байконур. Вероятным при американизации Афганистана представлялось создание в приграничных с СССР районах систем наблюдений за ядерными испытаниями, осуществляемыми на среднеазиатских полигонах. Антиамериканский вектор исламской революции 1979 г. действительно заставлял США искать страну, которая взяла бы на себя прежние функции Ирана.

Не следует сбрасывать со счетов, что помимо СССР и США в борьбе за Афганистан участвовали и иные геополитические субъекты.

Вследствие активности резидента ЦРУ в Анкаре Пола Хенци в конце 1970-х гг. был реанимирован пантюркистский проект создания «Новой Великой Османской империи» вплоть до включения в нее южных республик из состава СССР. Несмотря на преобладание индоевропейского населения, к которому относились составлявшие большинство пуштуны и таджики, Афганистан также рассматривался как зона османизации.

За советско-американским противостоянием, как правило, упускают, что в Афганистане действовал еще один важный геополитический игрок – маоистский Китай. Конец 1970-х гг. ознаменовался новым витком эскалации напряженности между Пекином и Москвой, выразившейся в военных действиях на территории Кампучии и Вьетнама, кульминация которых пришлась именно на 1979 г. Успех вьетнамской операции 1979 г. по свержению диктатуры красных кхмеров был расценен как опыт для аналогичного предприятия по отношению к Афганистану.

Поддержка Кремлем Дели предполагала антисоветский вектор политики президента Пакистана Зия-уль-Хака. Советизация Афганистана означала создание петли удушения Пакистана как геополитического субъекта. Еще до введения советского «ограниченного контингента» на территории Пакистана были размещены 300 тыс. афганских беженцев, из которых организовывались группировки моджахедов. Представители советских спецслужб утверждали о существовании у Исламабада проекта, по которому контролируемые оппозицией сепаратистски настроенные регионы северного Афганистана присоединялись бы к Пакистану, что перерезало мост не только между Москвой и Кабулом, но также между Москвой и Дели. В СССР опасались, что, получив контроль над афганскими урановыми рудниками, Пакистан создаст собственное ядерное оружие, последствия чего в свете индо-пакистанской конфронтации были бы непредсказуемыми.

Революционный Тегеран, с которым ассоциировался мусульманский фундаментализм, провозгласил устами Хомейни «экспорт исламской революции». Естественно, что Афганистан как пограничное государство должен был одним из первых подвергнуться хомейнизации. Проводниками тегеранской политики в Афганистане выступали хазарейцы, исповедующие шиитскую версию ислама и ставшие жертвами масштабных репрессий со стороны аминовского режима. Революционная исламизация Афганистана приводила к созданию «зеленой оси» Тегеран – Кабул – Исламабад. «Джихад меча» велся на афганской земле еще до прихода советских войск. Фундаменталистские мятежники сжигали светские школы, убивали учителей, детей-учеников и т. п. На вопрос, адресованный одному из пленных моджахедов о мотивах убийства школьников, тот отвечал, что это осуществляется ради их спасения от неверных.

В афганском геополитическом клубке переплелось множество интересов, конспирологических замыслов, мегаисторическая борьба и субъективные амбиции. Современный миф о советской агрессии в Афганистане как волюнтаристской прихоти четырех кремлевских старцев несостоятелен и является следствием преднамеренной демонизации исторического прошлого СССР.

В перестройку в общественном сознании утверждалась мысль о необходимости пересмотра отечественной истории, особенно советского ее периода. Это преподносилось как выявление белых пятен в истории и отказ от догм советской историографии. Безусловно, освещение истории СССР с позиций марксизма-ленинизма в значительной мере носило идеологизированный характер. Но это не умаляло значения сделанного советскими историками в непростых для научного творчества условиях.

Пересмотр истории имел определенные положительные результаты. Восстанавливалась память о недостаточно известных или вовсе неизвестных событиях, именах. Появилась возможность иначе посмотреть на социальные процессы, выявлялись новые механизмы общественного развития. Но представление о том, что «теперь-то мы, наконец, узнали подлинную историю», оказалось иллюзорным.

Пересмотр зачастую подразумевал простую смену акцентов в оценках. Героизация истории сменялась рассмотрением ее как цепи преступлений и ошибок, превращаясь в итоге в сплошную трагедию. Так, в освещении Великой Отечественной войны стали доминировать сюжеты о поражениях Красной армии в 1941 г., о якобы бессмысленных и огромных советских потерях, о непрофессионализме высшего советского руководства, о необоснованных репрессиях против ряда народов, о генерале Власове как борце с тоталитарным советским режимом и т. п. В результате победа, являвшаяся предметом особой национальной гордости советского народа, превращалась в некую случайность, выстраданную вопреки всем объективным обстоятельствам. Подобная картина наблюдалась и по другим проблемным вопросам. Опасность мифа заключалась в том, что он, по сути, лишал общество его истории, а народ – своих корней[229].

Миф возник после публикации 13 марта 1988 г. в «Советской России» указанной статьи. Ее автор – преподаватель химии ленинградского вуза Нина Андреева. Фактическое авторство иногда приписывают Е. К. Лигачеву, но он это отрицает. Статья стала одним из элементов острой общественной дискуссии о Сталине и сталинизме, в которой к 1988 г. преобладал резко критический тон. Н. Андреева, не отрицая негативных сторон советской истории периода 1930–1950-х гг., призвала к более объективному освещению сталинской политики. Трагические моменты, по мнению автора, не могут заслонить великих свершений советского народа. Н. Андреева указала на опасность нигилистического отношения к истории.

На короткое время статья стала предметом изучения в партийных организациях и идеологическим ориентиром. Но очень быстро ситуация резко изменилась. Два дня подряд по 6–7 часов (!) Политбюро обсуждало статью. М. С. Горбачев, А. Н. Яковлев, В. А. Медведев, а вслед за ними и другие члены Политбюро осудили статью, назвав ее антиперестроечным манифестом. 5 апреля в «Правде» было дано опровержение статьи.

По прошествии времени статья Н. Андреевой представляется вполне взвешенной в русле заявленной лидерами перестройки верности социалистическому выбору. Тем более что название статьи фактически заимствовано из выступления М. С. Горбачева на пленуме ЦК КПСС в феврале 1988 г., на котором он заявил о приверженности принципам социализма. Однако в 1988 г. любые попытки объективно разобраться в личности и деятельности Сталина встречали резкий отпор со стороны радикальной интеллигенции и части высшего руководства. Тогда же возник стилистически характерный как раз для сталинских времен термин «нинандреевщина». Осуждение статьи Андреевой на столь высоком уровне было важным сигналом, свидетельствовавшим о серьезности намерений высшего руководства страны в плане отказа не только от социалистических ценностей, но и от защиты истории от искажений.

История ГКЧП была короткой, но оставила после себя немало домыслов.

Прежде всего это квалификация событий 19–21 августа 1991 г. как путча. Такое определение, озвученное в те же дни президентом Б. Н. Ельциным, не позволяет четко ответить на вопросы о том, кто и против кого устроил путч. С формально-юридической стороны путч – это тяжкое государственное преступление, а совершившие его подлежат суровой уголовной ответственности. Но суд по делу ГКЧП вследствие объявленной амнистии до конца доведен не был, а презумпция невиновности не позволяет называть людей преступниками лишь на основании факта участия в комитете.

Но и с фактической стороны термин «путч» сомнителен. Его организаторы обладали полнотой государственной власти и не претендовали на большее; они не лишали полномочий президента СССР М. С. Горбачева; их действия не только не несли угрозы СССР, но были направлены на его сохранение. Введенные по приказу ГКЧП в Москву войска не сделали ни одного выстрела, не захватили ни одно здание. Единственный конкретный шаг, на который осмелились члены комитета, – решение о приостановлении выпуска ряда газет, так, впрочем, и не доведенное до исполнения.

Еще один домысел связан с информацией о якобы готовившемся штурме Белого Дома, где находилось в те дни российское руководство. Иллюзия реальности штурма поддерживается широко известными фактами массовых действий по организации обороны Белого Дома. Однако сама по себе организация обороны еще не свидетельствует о неизбежности нападения. Уже вскоре после поражения ГКЧП стало ясно, что никаких приказов на штурм Белого Дома отдано не было. Выдвинутые Горбачевым члены ГКЧП сами действовали в русле горбачевской линии на ненасилие и не брали на себя ответственности. В ночь, когда ожидался штурм, российское руководство оставило своих защитников и укрылось в бункере Белого Дома, где имелось все необходимое для жизни. Российскому президенту была предоставлена возможность укрыться на территории американского посольства, но он в последний момент отказался.

Еще один миф связан с представлением о заранее намеченном гэкачепистами аресте и изоляции Б. Н. Ельцина. Передвижения российского президента действительно отслеживались утром 19 августа, пока он из Архангельского не переместился в Белый Дом. Даже сторонники Ельцина признают, что задержать его в тех условиях не составляло особого труда. Однако никаких указаний на этот счет так и не поступило.

Следующий миф о ГКЧП как о «кровавой хунте» возник после гибели трех человек из числа защитников Белого Дома. Погибших немедленно представили к званию Героев России и похоронили со всеми государственными почестями. Проводившееся весьма тщательное расследование уголовного дела по данному факту пришло к заключению, что вины военнослужащих в происшедшей трагедии нет. Такой исход был спровоцирован агрессивными действиями разгоряченной толпы, препятствовавшей отходу бронетехники с занимаемых позиций.

Антигосударственные исторические мифы выражаются не только в формате дискредитации образа соответствующего государства. Еще один распространенный прием – возвеличивание тех исторических персон, которые осуществляли антигосударственную деятельность. Одной из таких персон является Егор Тимурович Гайдар.

В народе, как показывают социологические опросы, отношение к Гайдару резко негативное. Его имя называется в числе политиков, принесших стране наибольший вред. И эта оценка дается народом, несмотря на утверждаемый во многих учебниках взгляд об объективной необходимости гайдаровских преобразований.

Требуется поистине большое искусство, чтобы представить Гайдара в положительном ключе. Падение производства за гайдаровский 1992 г. составило 19 % ВВП и было самым масштабным в истории России со времен Гражданской войны. Падение индустриального сектора было еще более значительным. Гайдар сознательно реализовывал курс деиндустриализации. Он исходил из убеждения, что качество отечественных товаров априори значительно хуже западных, а потому делал ставку на импорт.

Особое неприятие из всех составляющих прежней экономической системы вызывал у него разросшийся военно-промышленный комплекс. Поскольку ВПК был системообразующим в экономике, удар по нему обернулся остановкой других отраслей. Резко увеличилась безработица. Отказ от ценового регулирования привел к скачкообразному росту цен и фактическому обнулению денежных вкладов граждан. Это в момент похоронило надежды на формирование среднего класса. Стремительное обнищание одних соотносилось со столь же стремительным обогащением других. Кадры, представляющие бюджетные сферы – ученые, врачи, учителя, – оказались на социальном дне.

Результат гайдаровской политики – обрушение по всем направлениям. Причем к этому обрушению правительство Гайдара вело целенаправленно. В истории существует немного примеров реализации государством курса самоликвидации. Еще меньше примеров, когда за такого рода политику устанавливали бы памятники. Но памятник Гайдару был установлен в ноябре 2013 г. у входа в здание Библиотеки иностранной литературы в Москве.

Героизация Гайдара сегодня нужна, во-первых, для того, чтобы показать, что, разрушая советскую систему государственности, власти действовали правильно, во-вторых, для обоснования целесообразности гайдарономики-2. В целом речь идет о возрождении, казалось бы, бесповоротно свернутого в России либерального проекта.

Выдвигается довод, согласно которому разрушения гайдаровского периода являлись фактором последующего, наступившего уже в 2000-е гг., экономического роста. Одновременно сторонники гайдараномики крайне критически относятся к путинскому периоду, указывая, что эффект роста ВВП сводится к благоприятной конъюнктуре мировых цен на углеводороды. Но тогда к экономическому росту 2000-х гг. Гайдар не имеет отношения. И главное – системы жизнеспособной экономики не было создано ни при самом Гайдаре, ни после него. Так что объяснение по принципу отложенного во времени успеха оказывается также несостоятельным.

Реформы Гайдара позиционировались как научно обоснованная программа скачкообразного транзитного перехода. Но вот оценки нобелевских лауреатов по экономике: фактически все они в один голос заявляли об ошибочности политики шоковой терапии.

Однако дело заключалось не только и не столько в экономике. Гайдар был радикальным элитаристом. Он, как известно, воспитывался в среде советской элиты. Принадлежностью к ней определились его увлеченность, презрительное отношение к большинству и, соответственно, презрение к его ценностям. Отсюда гайдаровская постановка задачи – смена вектора истории России. Разрушить империю, разрушить во что бы то ни стало! Героизация Гайдара является в этом смысле общественным вызовом, продолжением на уровне символики борьбы элитаристского меньшинства («креативного класса») с нереформируемым большинством.

Любая социальная система нуждается в точке отсчета. По отношению к современной России это вопрос о преемственности более чем тысячелетней истории российской государственности. И здесь фигура Гайдара оказывается особо показательной. Если российскую идентичность выводить из многовековых цивилизационно-ценностных накоплений России, то фигура Гайдара – очевидное зло. Но если считать, что низвержение СССР и всего прежнего исторического опыта России было благо, то Гайдар – герой, низвергатель Левиафана – государства.

В массовом восприятии приватизация («прихватизация») – это беспрецедентное расхищение государственной собственности. То, что принадлежало прежде всему народу, перешло немногим частным лицам. Власть обвиняли в соучастии в ограблении народа. В выборных кампаниях 1995–1996 и 1999–2000 гг. ставился вопрос об ответственности за осуществленное мошенничество. Отсюда – значительный электоральный рейтинг партий левой идеологической направленности во главе с КПРФ. За главным организатором приватизационного процесса А. Б. Чубайсом закрепился образ «демона» новой русской революции.

Однако в противоположность народному восприятию стал формироваться либеральный миф о том, что приватизация в России – это объективное явление первоначального накопления капитала. Формирование олигархата, обнищание народа, моральное вырождение соучаствовавшего в приватизационном распределении госаппарата – все это, дескать, нормально в свете исторического перехода к рыночной экономике. Так якобы исторически развивались все «цивилизованные страны». Появление класса олигархов объясняется наличием у определенной группы социума особых предпринимательских способностей. Однако подавляющее большинство народа оказалось не способно быть эффективным в условиях глобальной конкуренции. Бедность объяснялась в либеральной трактовке непрофессиональностью, отсутствием деловых качеств. Ты беден – значит, неспособен. А. Б. Чубайс прямо истолковывал, например, низкие доходы лиц, связанных с научной и образовательной деятельностью: «Если ты доцент, профессор, завкафедрой в профильном направлении и у тебя нет своего бизнеса, да на кой черт ты мне нужен вообще?»[230]

Мифологичность выдвинутого объяснения природы российской приватизации обнаруживается при анализе процесса первоначального накопления каптала на Западе. Этот процесс, безусловно, нельзя отнести к светлым страницам истории человечества. Он был сопряжен со значительным социальным конфликтом, обнищанием одних и обогащением других, установлением системы капиталистической эксплуатации.

Но нигде и никогда первоначальное накопление капитала не осуществлялось за счет раздела государственного имущества. Напротив, это было временем усиления института королевской власти, утверждения абсолютистской модели государственности. Российский случай относится к историческим прецедентам иного рода.

В истории различных государств имеются периоды безвременья, когда при потере управления центральной властью происходило расхищение временщиками государственного имущества. Именно это и произошло в России в 1990-х гг. Каких-то особых предпринимательских способностей «новой элите» для осуществления приватизации не требовалось. Нужны были совершенно иные качества, связанные прежде всего с отсутствием моральных ограничителей.

За произошедшей с Россией в 1990-е гг. трансформацией с подачи кинорежиссера С. Говорухина прочно закрепилось понятие «криминальная революция». То, что посредством ее решалась задача передела собственности, общепризнанный факт. Процесс первоначального капиталистического накопления, который в Великобритании занял более столетия, в России был пройден за несколько лет. Если называть вещи своими именами, при видимой законности осуществлялось расхищение государственной (общенародной) собственности. Распродажа предприятий доходнейших отраслей шла по заведомо заниженным ценам. Стоимость на ваучерном аукционе на момент приватизации и на фондовом рынке через пару лет после завершения приватизационной кампании отличалась на порядок[231].

Победив в холодной войне, США нуждались в создании нового образа врага, чтобы укреплять свои геополитические позиции в мире. На роль одного из таких врагов была выведена Российская Федерация. Российская агрессия была определена американским президентом Бараком Обамой в качестве одного из трех мировых зол (наряду с террористической организацией ИГИЛ и вирусом Эболы). Для объяснения причин возобновленной конфронтации используется образ возрождаемой В. В. Путиным под видом Евразийского союза новой версии СССР. Обвинения в замысле реставрировать Советский Союз последовали именно тогда, когда Россия стала позиционировать себя как суверенная держава. Президент Путин был фактически единодушно представлен в западных СМИ как скрытый империалист, внедренный в демократический лагерь из недр КГБ с целью возвращения России на империалистическую платформу.

Реальных оснований говорить о возрождении СССР нет ни по одной из позиций. Экономически Россия ориентировалась в большей степени на Западную Европу, а после 2014 г. – больше на Китай, чем на постсоветское пространство. Российская финансовая система ориентирована на доллары и евро, соответственно, не может интегрировать финансовые системы государств ближнего зарубежья. Культурная и прежде всего языковая общность за постсоветские годы снизились. Даже политически Москва лишь отвечала на вызовы, играла вторым номером. Так было и во время конфликта в Осетии, и во время второго Майдана на Украине. Был присоединен к России Крым, но на присоединение Новороссии или хотя бы отторжение ее от Украины Москва не пошла.

Тем не менее образ России как агрессора был создан и приобрел в мировом информационном пространстве характер самоочевидного положения. Историческая аналогия с СССР потребовалась из-за утвердившегося мифа о планетарной советской агрессивности. Миф о советской агрессивности накладывается на другой миф – о новой российской агрессивности. Эту аналогию, еще находясь на посту госсекретаря, проводила, в частности, Хиллари Клинтон: «Мы отмечаем некий сдвиг в сторону повторной советизации региона. Но, конечно, это не будет называться именно так. Это будет называться Таможенным союзом, называться Евразийским союзом или что-то в этом роде. Мы знаем, в чем заключается цель, и мы стараемся разработать эффективные способы того, как замедлить это или предотвратить это»[232]. Трудно себе вообразить, чтобы российские лидеры высказывались подобным образом, к примеру, о НАФТА (Североамериканской зоне свободной торговли, в которую помимо США входят Канада и Мексика). Показательно, что соответствующее заявление Хиллари Клинтон сделала не в посткрымский период напряжения российско-американских отношений, а еще в 2012 г.

Важная роль в этом мифе отводится Путину. Запад высказывается в отношении него вполне определенно: Путин – враг. Но геополитическим врагом для Запада является и Россия. Неприязнь к Путину на Западе увязывается с неприятием России и большинства российского народа. Такая экстраполяция прослеживается и в высказываниях отечественных либералов.

Ольга Бакушинская: «Я замечу, что в Израиле много любителей Путина, что уж тут врать. Это и пожилые люди, и люди плохого образования, и повышенной внутренней провинциальности, и в Европе они есть. И даже в Америке. Потом весь шарик придется чистить от этой гнили. Если шарик вообще останется. И мне не дает покоя мысль, что на этот раз гниль расползлась из России. Вы же прокляты будете всем человечеством, суки. Не страшно?»[233]

Юлия Латынина: «Избиратель Путина является люмпеном и избиратель Путина является быдлом»[234].

Борис Акунин: «В России живут бок о бок два отдельных, нисколько не похожих народа, и народы эти с давних пор люто враждуют между собой. Есть мы, и есть они. У Нас свои герои: Чехов там, Мандельштам, Пастернак, Сахаров. У Них свои: Иван Грозный, Сталин, Дзержинский. Теперь вот Путин».[235]

Путинофобия в представленных высказываниях оказывается частным случаем россиефобии. А далее выражаются надежды, что низвержение Путина приведет к изменению самой российской цивилизационной парадигмы. Через негативизацию образа национального лидера дискредитируется сама Россия. Именно она является главным адресатом антипутинской кампании.