О жизни и деятельности легендарного казачьего атамана Матвея Ивановича Платова (1751–1818) рассказывает роман писателя-историка А. Ф. Корольченко.
Платов Матвей Иванович [6 (17). 8. 1751, станица Старочеркасская Ростовской области — 3(15).1.1818, Новочеркасск], войсковой атаман Донского казачьего войска (с 1801), генерал от кавалерии (1809), граф (с 1812). Родился в семье войскового старшины. Начал службу с 13 лет. Участвовал в русско-турецкой войне 1768–1774 гг., был произведён главнокомандующим В. М. Долгоруковым в офицеры, командовал сотней, с 1771 г. — полком. В 1775 г. участвовал в подавлении Крестьянской войны под руководством Е. И. Пугачёва. В 1782–1783 гг. служил на Кубани и в Крыму под командованием А. В. Суворова. Во время русско-турецкой войны 1787–1791 гг. участвовал во взятии Очакова (1788) и штурме Измаила (1790), командуя колонной, а затем — всем левым крылом. С 1788 г. — походный атаман Войска Донского. В 1797 г. заподозрен Павлом I в заговоре, сослан в Кострому, а затем заключён в Петропавловскую крепость. В январе 1801 г. освобождён и назначен главным помощником войскового атамана Донского войска, а вскоре — войсковым атаманом. В 1806–1807 гг. участвовал в войне с Францией, в 1807–1809 гг. — с Турцией. Во время Отечественной войны 1812 г. успешно командовал донским казачьим корпусом. Его смелые и решительные действия способствовали разгрому наполеоновских войск. Завоевал популярность как герой войны 1812 г. Участник кампаний 1813–1814 г., сопровождал Александра I в поездке в Великобританию, где был торжественно встречен и получил диплом почётного доктора Оксфордского университета. В Новочеркасске Платову поставлен памятник работы П. К. Клодта.
Весна на Дону выдалась поздней и капризной. В конце марта вместо оттепели вдруг заснежило, и за одну ночь сугробы выросли вровень с плетнями, потом ударили, будто в январе, морозы. А в начале Вербной недели запоздавшее апрельское солнышко спохватилось и заиграло с чистых небес так рьяно, что сугробы таяли на глазах. Засверкала радужным блеском льдистая капель, светлым дождём заструилась с крыш. Ручьи зажурчали, побежали наперегонки. Дон вскрылся, и пошёл, громыхая, лёд к морю Азовскому.
А когда ледоход прошёл, вдруг задуло с низовья. Три дня ветер свирепствовал с такой силой, что, казалось, остановил течение реки. И Черкасск по окна домов погрузился в мутную воду. Даже паперть стоявшего на возвышении девятиглавого Воскресенского собора оказалась в воде.
Паводки на Дону не редкость. Каждую весну он взбухает, разливается, затопляя низменное левобережье и дома городка. Казаки плавают в челнах меж домов, отправляются на них к собору, где и в непогодь бывает служба.
Черкасск — городок не столь уж малый, одних казаков проживает тысяч десять, не считая пришлого люда: приплывших с верховья торговцев, поспевающих всюду армян, греков из дальнего моря, кубанских татар, украинцев из западных земель, шумливых евреев.
В базарные дни торг в Черкасске превеликий. Ковры и вина заморские, пряности, добротно сработанная умельцами домашняя утварь, ткани, изделия из дерева и металла. А какие на прилавках украшения! Серьги и браслеты, бусы и кольца, всё из золота да серебра, жемчуга да изумруда. Бойкие черноглазые казачки от них не могут оторвать взгляда.
А сколько рыбы! И будто налитый жиром чебак, и с просвечивающей спинкой рыбец, и саблевидная чехонь, донская сельдь и сытый сазан.
Из недалёких гирл, там, где Дон впадает в море, доставляют огромных осётров да севрюг. Привозят бочонки выпотрошенной из них зернистой икры.
Неподалёку от базара и Воскресенского собора, заложенного Петром Великим, широкая площадь — майдан. Когда приходится решать важные дела, атаман со своими помощниками громогласно объявляет, что надлежит делать, а уж как поступить — решают сообща. Когда казаки отправляются в поход, на том же майдане им проводят смотр. Атаман со старейшинами проверяет казачью справу, оружие, коней. И каждый походный старается не ударить лицом в грязь.
Иван Фёдорович Платов возвратился из войсковой канцелярии раньше обычного. Подтянув к самым ступеням лодку, привязал её ненадёжней, поднялся по лестнице. Дом у него, как у всех справных казаков, в два этажа, под железной крышей, с долгим балконом поверху и с наружной лестницей.
Худой, черноволосый, будто турок, суровый и неулыбчивый, на этот раз Иван Фёдорович был в добром расположении. По случаю рождения сына у соседа-казака он пропустил кружку хмельного.
Войдя в горницу, сел на лавку, не спеша стащил промокшие сапоги. Шлёпая босыми ногами, к нему подбежал двухлеток Степик. Потянул руки:
— Ба-а, на меня.
— Ишо чего захотел! На кой ты мне нужон? — с шутливой серьёзностью отец отвёл руки сынишки.
Старший, двенадцатилетний Матвей, сидел у окна с книжкой.
— Всё читаешь, грамотей! О чём там написано?
— О царе, батяня. Как шёл на Казань. Тут и картинки есть. Погляди-ка.
На рисунке изображён царь: в меховой шапке, с посохом в руке.
— Ишь ты, никак сам Грозный? — Отец внимательно рассматривал портрет. — Он энтой клюкой сына свово убил.
— Скажешь такое… — возразила мать, гремя у печи ухватом. — Как же можно, чтоб сына родного…
— Можно. Тот вроде бы возразил, а он его клюкой — и насмерть.
— Ты дальше, батяня, смотри. Там нарисовано сраженье, — подсказал Матюшка.
— Сраженье, — недовольно пробурчала мать. — Ему бы только сраженье, всё воевать.
— На то он и казак. А казак без войны не казак.
— Это ты казак, а он — мальчишка.
— Хорош мальчишка! Ишь, жердина какой вымахал! Того и гляди, отца догонит.
Сын и в самом деле в последний год вытянулся: худой, длинный, тёмный — в отца, — волосы взлохмачены, нос крючковат. Среди сверстников он самый рослый. Кое-кто пытался назвать его Тычиной. Но обидная кличка к заводиле уличных мальчишек не пристала…
Опустив Степика на пол и отложив книгу, отец крутнул ус:
— Намедни гутарил с атаманом. О Матвее нашем. Атаман согласие дал.
— Какое согласие? — насторожилась мать.
— Принять на службу. В Войсковой канцелярии покуда будет служить.
— Кто будет служить? Когда?
— Да Матвей-то наш. С осени нонешней.
— Ты что там болтаешь? Мальчишку — и на службу? Не пущу!
— Цыц! — прихлопнул отец по столу. — Ты, Анна, мне не перечь! Не твоего ума решать мужчинское дело. Осенью заступит на службу! И всё тут!
— На посылках, что ли, в канцелярии? — уже не так решительно продолжала мать.
— Может, попервах и на посылках, а потом, возможно, писцом, коли сумеет.
От этих слов лицо Матвея полыхнуло огнём. Он мысленно представил, как наденет казачьи штаны и овчинную высокую шапку, сядет на коня, на отцова Воронка, — горячего жеребца, быстрого, словно ветер. — Матвею быть большим казаком, есаулом, а то и атаманом, — продолжал меж тем отец. — Ему с рождения это написано.
— А кто, батяня, написал?
— Судьба, Матюшка. Приметы. Помню, в тот час, как тебе родиться, был я на Дону. Иду это утром по берегу, кругом тихо, благодать. И вдруг — бац! Из Дона к ногам выпрыгивает во-от такой сазан. — Отец рубит руку ладонью у самого плеча, показывая, какой величины сазан. — Я его хвать за жабры. Только хотел поднять, а тут рядом с сазаном сверху падает кус хлеба. Оказывается, чайка с лета выронила. Ну, думаю, не иначе, как что-то должно случиться. И точно! Пришёл домой, а там новость: казак родился, стало быть, ты. Вот и рассуди: всякому ли такое выпадает, чтобы сазан к ногам и хлеб с неба? Тут судьба.
Отец хотя и говорил о чудных приметах судьбы, однако знал, что в жизни нужно пробивать путь локтями и не зевать. По примеру дворян, приписывающих своих детей к полкам сызмала, чтоб отрок начал службу в офицерском чине, задумал и он, Иван Фёдоров, протолкнуть таким манёвром в жизнь своего старшего. Так делали не только в Петербурге и Москве, но и на Дону тоже. А он, Платов, чем хуже! У него и хутор есть, и мельница, и более полусотни мужиков пришлых содержит…
— А когда на службу, батяня?
— Я ж сказал — осенью. Атаман обещал. Только ты, Матюшка, на празднике, на скачках, себя покажи. Верхом на Воронке проскачешь. Приз бы ещё отхватил. Тогда атаман наверняка смилостивится. Постарайся, а Воронок не подведёт.
Род Платовых в Черкасске давний. Дед сказывал, что его родитель приплыл сюда с верховья на плоту. Оттого и прозвали его Плотовым, а потом переиначили на Платова.
Здесь, в Черкасске, родился Иван Фёдоров Платов в том самом году, когда опочил Пётр Великий. С той поры прошло сорок лет. В пятнадцать лет Иван знал все казачьи премудрости и даже участвовал в дальнем походе на Крымскую линию. Позже ходил в Грузию и Персию. Особенно отличился в Семилетней войне[1] под крепостью Кюстрин в 1758 году. Тогда его пожаловали серебряной медалью, а до того вручили почётное оружие: одну, а потом и вторую саблю.
Жена Ивана Платова, казачка Анна Ларионовна, на десять лет моложе мужа…
Наступили жаркие дни южного лета. В один из вечеров Матюшка с такими же, как и он, подростками погнал коней в ночное. Луг находился внизу по Дону, вблизи рощи, где были захоронены вернувшиеся с Азова казаки. Об этом месте и покоившихся здесь людях ходило много рассказов.
Вырвавшиеся на волю кони рассыпались по лугу, разминаясь в беге, ржали, помахивая хвостами. Это были в большинстве низкорослые, лохматые животные, бравшие своё начало от дикой скифской породы. И среди них выделялся Воронок: широкогрудый, с крепкими, сильными ногами и мощным крупом. Ветер трепал гриву, слегка приподнятый хвост. Кожа после купания поблескивала, и под ней рельефно проступали узловатые мышцы.
Мальчишки собрали в роще хворост, нарубили веток, даже свалили ствол высохшего дерева, чтобы хватило топлива на всю ночь.
— Дедунь, а почему место прозывается урочищем? — тянулись казачата к древнему старику, охранявшему бахчу.
— …Урочище? Стало быть, место глухое… Вот и урочище… Казаков здесь порезали.
— У-у! — гудят в подчёркнутом изумлении мальчишки. — Расскажи, дедунь!..
Сухо потрескивает костёр. Огонь жадно лижет дерево, летят искры. Свет играет на лицах, пламя сверкает в глазах казачат, слушающих старика. Его рассказ уносит их в даль прошлого.
После удачного похода к Азову, где засели турки, казаки возвращались, нагруженные богатыми трофеями. Ехали левобережьем. Напротив урочища повстречался лодочник. За небольшую мзду переправил их добро и одежду, а сами казаки, раздевшись донага, переплыли через Дон вместе с конями.
— А не выпить ли по чарке перед расставанием? — предложил один.
— Как в душу глянул, — ответили ему.
И уже готовили уху да закуску под крепкое вино. После нелёгкого похода помянули казаки погибших товарищей и делились радостью ратных побед. И никто не заметил наблюдавших за ними из зарослей камыша людей. Не ускользнула от всадников из разбойного отряда богатая казачья справа, добрые кони, туго набитые перемётные сумы.
Захмелевшие казаки заснули крепким сном. А потом у погасших костров обнаружили хладные тела удальцов, так и не доехавших до родных куреней…
Сидели мальчишки и, раскрыв рты, слушали рассказ. Неподалёку таинственно шумела роща, храпели кони да слышались глухие удары копыт. Ночь походила на ту самую, о которой вёл рассказ старец…
Утром же с платовским Воронком произошло непоправимое. С путами на ногах он упал в глубокую яму. Что-то хрустнуло. Конь попытался подняться, но задние ноги не слушались. Воронка не стало.
— Ты что же не уследил? — грозно нахмурился отец, узнав печальную весть. — Такого коня потерять…
Конь был семейной гордостью. На скачках не раз выходил победителем. Многие казаки откровенно завидовали отцу, торговались.
Матвея грызла тревога. Не придёт на скачках первым, не жди от атамана милости, не примет на службу в Войсковую канцелярию.
— Как же теперь, батяня? Неужто всё пропало? Отец только дёрнул ус.
Через месяц он привёл в конюшню нового жеребца: серого, норовистого, с диким блеском в круглом глазу.
— Ну вот, Матюшка, привыкай к Серому. На нём придётся скакать.
Сын едва удержался, чтоб не заплакать от счастья. Проглотив подступивший к горлу комок, сказал:
— Подожди, батяня. Вырасту, так не такого я коня взращу…
Думал ли двенадцатилетний мальчишка, что его слова станут вещими. Пройдут годы, и Матвей Платов — атаман Войска Донского — немало приложит сил, чтобы создать на Дону конезавод, где будет выращена особая порода коней, в которой соединятся точёная грация арабского скакуна и выносливость дикой скифской лошади. Эти кони станут верными товарищами лихих казаков в их нелёгких ратных походах.
Как-то атаман вызвал старшину Платова.
— Пойди-ка, Иван Фёдоров, погутарим насчёт чада твоего.
Они вошли в просторный кабинет атамана. Тот сел за стол, подвинул толстую книгу в кожаном переплёте. Платов навытяжку стоял, предчувствуя недоброе.
— Так сколько лет твоему отроку?
— Да вроде бы пятнадцать, — ответил старшина.
— Пятнадцать, говоришь? А вот тут записано другое. — Атаман коснулся ладонью лежащего на столе фолианта. — По метрической книге нашей церкви святого апостола Петра и Павла сказано… — Он полистал, нашёл нужную страницу и, водя по ней пальцем, произнёс: — Нумер двадцать второй означает, что у старшины Ивана Фёдорова Платова, стало быть, у тебя, родился восьмого августа (здесь и далее старый стиль) одна тысяча семьсот пятьдесят третьего года сын Матвей… Понятно?
— Понятно, господин атаман.
— Стало быть, твоему отроку ноне исполнится только тринадцать лет, а не пятнадцать, как ты сказывал.
Старшина стоял со взмокшим от пота лицом. Он знал, что атаман терпеть не мог, когда кто из казаков пускался в ложь.
— Виноват, запамятовал… Да и дюже вымахал он. Пятнадцать дашь. И грамоте обучен: читать могет и пером владеет.
— Что вымахал, то да, — согласился атаман. — Но после того, что ты сбрехал мне целых два года, нет тебе моего обещания. Было, а теперь нет.
— Да я уж и справу казачью ему приготовил, — сказал, будто в оправдание, старшина.
— Справу? Справу-то сделать не трудно. Вот вырастить настоящего казака нелегко.
Атаман Ефремов был строгим и самолюбивым. На Дону считал себя безграничным хозяином. Принял он власть от отца, Данилы Ефремова. Тот испросил сию должность для сына у самой императрицы Елизаветы. В Указе императрица отметила, что, вступив в атаманство, сын должен действовать по ордерам и наставлениям отца, которому присваивала чин генерал-майора. По тому времени это была величайшая для казака милость.
За Ефремовым числились многие тысячи десятин земли, хутора, мельницы, хлебные амбары, десять тысяч голов лошадей, сады. Всё это перешло в наследство сыну, Степану Ефремову.
О нём, несмотря на высокое положение, ходила дурная слава. Избалованный властью, атаман был непреклонным в своих желаниях. Женатому ему вдруг приглянулась дородная и разбитная казачка Меланья, лоточница с черкасского базара. Чувства атамана взыграли столь рьяно, что он пожелал на ней жениться. Но мешала законная жена. И она исчезла. Ходили разные слухи: одни утверждали, что убежала от жестокого мужа тайком с заезжим купцом, другие говорили, что сам атаман отправил её в отдалённый монастырь, а третьи недвусмысленно кивали на Дон: у Черкесска он глубокий. Всё это говорилось промеж себя, потому что боялись навлечь гнев Ефремова.
О проделках атамана дошло до столицы, прислали комиссию, чтобы выяснить что и как. Чиновники много писали. Собрали пухлый том бумаг. Только уберечь его не смогли: перед самым выездом в Москву в доме, где хранились документы, случился пожар. И всё сгорело…
А свадьба с Меланьей Карповной состоялась. Праздновали не один день, и гостей было множество. От угощений ломились столы. Такой свадьбы на Дону ещё не видывали. С той поры и пошла в народе поговорка: наготовлено, как на Меланьину свадьбу.
Обстоятельства в дальнейшем сложились так, что в момент дворцового переворота в июне 1762 года донской атаман находился в Петербурге. С ним были его ближайшие помощники, в том числе и Иван Платов — отец Матвея. Узнав о свержении непопулярного Петра III[2], казаки помчались в Петергоф.
Представ пред очи новой государыни, Степан Ефремов пал ниц:
— Дон, матушка, тебе верен до конца. — Знал атаман, чем завоевать доверие.
В дальнейшем он был наказан судьбой. Уличённого в крупных взятках и злоупотреблениях, а также в стремлении к чрезмерной самостоятельности донских казаков, его арестовали. Государственная военная коллегия приговорила его к смертной казни. Екатерина II смилостивилась, заменив казнь вечным поселением в городе Пернов, у Рижского залива…
Таким был атаман Степан Ефремов.
Недели через три после этого разговора отец попытался замолвить за сына, но атаман глянул недобрым взглядом:
— Ты с этим, Иван Фёдоров, боле не обращайся. Не девка я красная, чтоб меня уговаривать.
Вся надежда осталась на осень: возможно, атаман сделает уступку, если сын покажет себя на скачках.
А Матвей и сам готовился к осени. Он будто бы догадывался, что его судьба зависит от того, как удачно пробежит Серый. Матюшка очень старался приручить коня: кормил его, поил, чистил. В жаркие летние дни выезжал к Дону и купал любимца в прохладной воде.
После удачной пробежки, похлопывал по шее, говорил: «Хорошая ты лошадь, умная! Ты всегда так скачи, как ветер…» И конь, удивительное дело, в ответ помахивал головой и крутил хвостом: не иначе как понимал, о чём его просят.
И вот наступил долгожданный день. С утра в городке чувствовался праздник. Накануне был бойкий базар, теперь же, одетые в лучшее, казаки да казачки неторопливо шли к широкому, лежащему за городом полю, где обычно происходили воинские построения и смотры.
Поле на виду у крепости, построенной ещё во времена Анны Иоанновны. Не так давно у крепости маршировали солдаты в зелёных мундирах с красными отворотами на рукавах, в треуголках и белых чулках. Они вышагивали под грохот барабанов, напоминая казакам о силе Московского государства. Но три года назад гарнизон перевели в другое место, в полутора десятках вёрст вниз по реке. И крепость Святой Анны опустела.
На площади уже толпятся казаки.
— Строиться повзводно! На правом фланге — первая сотня! За ней — вторая! — слышится зычный голос командира полка, обращённый к казакам, которым предстоит смотр.
Сам атаман будет смотреть справы казака, его оружие, коня, снаряжение. А уж после того начнутся соревнования в умении владеть саблей да пикой, в езде верхом, в скачках. В последней, самой длинной и трудной, поскачут казачата, и взрослые будут судить о достоинстве коней, о том, какая смена казакам подрастает.
Матюшке не до праздника. Если бы не скачка, он, конечно же, не пропустил бы ничего, но сейчас он занят Серым.
Среди прочих коней выделяется Буланый — жеребец с чёрным хвостом и гривой. Конь принадлежал зажиточному казаку Востробуеву, Матвей знал и самого хозяина, и сына его — рыжего Гераську, задиристого одногодка.
Конь, на котором поскачет Гераська, такой же широкогрудый, как и Серый, с мощными ногами и крупом. С первого взгляда казалось, что против других он несколько массивен и тяжеловат. Но это только казалось.
— Ты Серого сразу вперёд не пускай, — напутствовал Матвея старый казак с серьгой в ухе. — Присматривайся и держись Буланого. Пусть он бежит, а ты за ним. Скачи и не отставай. А как покажется поворот, тогда пускай своего. Да подхлестни маленько, чтоб в раж ввести. А ещё смотри, чтоб другие тебя не оттеснили. Конь Серый — животная умная, поймёт, что требуется.
И вот у столба выстроилось десятка полтора всадников. Матвей пристроился рядом с рыжеволосым Гераськой. Тот восседает на своём Буланом, искоса поглядывает на Матвея. А к Матвею присматривается казачок на гнедой кобыле.
— Приготовьс-сь! Приготовьс-сь! — кричит с пролётки казак-выпускающий. В руке у него флажок.
Ребята волнуются, беспокойно бьют копытами, взбрыкивают кони. Каждый старается пробиться вперёд.
— Пошё-ёл! — кричит казак и машет флажком. Все разом срываются.
Матвей вцепился в коня и, казалось, слился с ним. Он чувствовал его, словно самого себя.
— Быстрей, Серый! Не отставай! — подгонял он, не спуская глаз с рыжего Гераськи, на спине которого красным пузырём вздулась рубаха.
Гераська хлестал жеребца, часто оглядывался, стараясь оторваться от скачущих чуть позади Серого и гнедой кобылы. Но Матвей помнил наказ старого казака и всё делал так, как тот велел: скакал чуть позади и сбоку, чтоб на повороте вырваться вперёд.
За тройкой коней растянулись остальные.
«Поворот, поворот», — гвоздём засело в голове. Матвею показалось, что Буланый уходит вперёд, и он хлестнул Серого. Прибавив бег, конь стал догонять. А когда догнал и почти поравнялся, был уже поворот. И тут Матвей совсем рядом, даже не за спиной, а где-то справа, почувствовал храп чужой лошади.
— Сурка! Сурка! — слышался голос казачка на гнедой кобыле.
А слева, чуть впереди, пузырилась рубаха Гераськи. Миновав поворот, кони вырвались на прямую, угадывая впереди толпу людей и белый столб с колоколом, служивший отметиной конца скачек.
— Давай, Серый! Давай! — закричал Матвей, нахлёстывая любимца.
Серый чаще забил копытами, из ноздрей со свистом вырывался воздух. Ещё мгновение — и слева уже рядом оказался Гераська, а потом стал отставать. И Матвей понял, что наконец-то ему удалось вырваться.
— Вперёд, Серый! Вперёд!
До столба с колоколом оставалось рукой подать. А справа и впереди ревела толпа…
Первым подбежал казак с серьгой, что его напутствовал.
— Молодец, Матюшка! Молодчага! Обошёл! Всех обошёл! Аи да лихой казак!
Сидевший под навесом атаман оглянулся, поманил старшину Платова:
— А ведь твой-то, как его?..
— Матвей…
— Ну да, Матвей. Истый казак. Удалой хлопец! Ты, пожалуй, завтра поутру приведи ко мне. Я сам с ним погутарю.
Так Матвей Платов начал служить у атамана Степана Ефремова.
В один из дней глубокой осени Матвей Платов дежурил в Войсковой канцелярии. Службу свою за два года он усвоил столь успешно, что атаман при всей строгости и скупости в поощрениях отличил его званием урядника. Чин небольшой, но далеко не каждый казак даже в зрелые годы его удостаивался. Сказать по правде, помог отец, но и сам Матвей не жалел в деле живота своего.
Достав из ящика книгу, юноша с интересом читал о походе в Сибирь донского казака Ермака Тимофеевича. В воображении рисовалось, как по широкой полноводной реке плывут большие баркасы с вооружёнными казаками. Бесстрашные люди идут в неведомые, полные опасности края, многие — навстречу гибели, но лица их мужественны и полны решимости. А на носу передней посудины стоит лихой атаман в накинутом на плечи поверх чешуйчатой кольчуги кафтане, на поясе — булатный меч. Заслонясь рукой от солнца, он зорко вглядывается вдаль, и ветер треплет волосы густой чернявой бороды. Это Ермак Тимофеевич.
За последние годы Матвей приобщился к чтению и перебрал почти все книги, какие были у атамана. Тот ему благоволил и всякий раз, когда Матвей приходил в его кирпичный двухэтажный дом, назидательно говорил: «Познавай, Платов, зерно жизни. Грамотный человек видит намного дальше и глубже неуча».
— Матвей! Мигом на коня! — На пороге вырос встревоженный отец. — Лоскут на пику и подавай сполох!
Матвей бросил книгу в ящик, выбежал на крыльцо, где у коновязи стоял Серый, не забыл захватить и красный лоскут. Прежде чем вскочить на коня, вздел лоскут на пику.
— Сполох! — закричал он во всю силу и пришпорил Серого. — Сполох!
Команда «сполох» служила сигналом, по которому казаки бросали все дела и спешили на Круг, где принималось сообща решение. Круг ныне не имел той решающей силы, какая была прежде. Донское казачество безропотно выполняло волю царя. Не случайно же Анна Иоанновна построила рядом с Черкасском крепость, разместив в ней гарнизон во главе с генералом и подавив тем самым самоуправление казаков.
Ныне сзываемый Круг имел чисто символическое, условное значение. Атаман знал, что придётся поступать так, как предписывалось царской грамотой, а Круг — дань вековой традиции.
— Сполох! Сполох! — носился по городку Матвей. Из домов выскакивали казаки:
— Что случилось?
— Всем на майдан! Важная новость!
Через час широкая площадь — майдан — пред девятиглавым Воскресенским собором гудела. Образовав широкий круг, бородатые казаки ожидали атамана. В отсутствие его командовал войсковой старшина Платов.
— Эй, Платов! Иван Фёдоров! Что случилось? Скажи, коль знаешь! — обращались к нему.
— Бумага важная получена.
— Грамота, што ль?
— Не-е. Депеша. Атаман сейчас доведёт её.
— Может, война? Гутарят тут всякое…
— Может, и война, — неопределённо отвечал войсковой старшина.
Вдали показалась тройка вороных коней, запряжённых в «покоеву карету», — дар царицы-матушки.
— Гей-гей, донцы-молодцы! Все в круг! — скомандовал Иван Платов. — Атаман едет!
Гул толпы стал стихать.
— Пай-пай, па-а! Молчи, донцы-молодцы-ы! Стало совсем тихо. Было слышно, как храпели вороные, шлёпая по грязи копытами.
Из кареты не спеша, соблюдая достоинство, сошёл атаман. И тут же к нему пристроились его помощники. На атамане богатая одежда, в руке пернач — знак атаманской власти. Впереди шёл казак с высоко поднятым бунчуком, мерно колыхался длинный конский хвост.
Войдя в круг, атаман поклонился на четыре стороны, поднял пернач.
— Помолчи-и, донцы-молодцы-ы! — снова подал команду войсковой старшина.
Атаман достал из рукава свёрнутый лист бумаги, развернул его, обвёл взглядом стоящих поодаль от него людей.
— Славные донцы-молодцы-ы! — произнёс он. — Сегодня в наш город Черкасск поступила государева депеша. Скажу сразу: без милостей она на сей раз, а с великой к нам просьбой. Обращается государыня-матушка за помощью. Поганый ворог опять затеял противу нас войну. Несметные турецкие полчища покушаются на земли наши благодатные да норовят людей наших забрать в туретчину. Вот и призывает нас государыня-матушка Екатерина Великая сплотиться в сотни и полки, чтобы стать на защиту родной нашей земли!
Голос у атамана зычный, и владеет он им искусно: каждое слово молвит так, что доходит не только до слуха, но и до сердца. Когда кончил, поднял над головой бумагу:
— Вот она, эта депеша. Читай громогласно и явственно! — протянул он дьяку.
Тот откашлялся и стал читать в напряжённой тишине царский документ. Закончив, отступил, поклонился.
— Как ответствовать будем, казаки-удальцы? — вопросил атаман.
Тишина взорвалась голосами:
— Сзывай полки, атаман!
— За родимую землицу всем сердцем!
— Приказывай в поход!
Не впервые приходили на Дон такие вот вести, какие пришли они осенью 1768 года. Привычные к войнам казаки принимали их как должное, сознавая свою роль стражей беспокойной южной границы.
Здесь, на юге, долгие годы сталкивались интересы турецких правителей и России. В силу своего развития Россия нуждалась в выходе к Чёрному морю, через которое она могла бы торговать с дальними странами. Оттоманская же Порта[3] рассчитывала расширить свои владения в Причерноморье. Вот и опять на Дон пришла весть о новой войне, и казаки сбирались в поход.
Одним из первых отправлялся из Черкасска полк во главе с войсковым старшиной Иваном Платовым. Шли казаки к Азовскому морю, на Бердянскую линию. Прощаясь с Матвеем, отец сказал:
— Доглядывай за матерью да братишкой своим. Всё хозяйство на тебе. Вернусь, за всё спрошу без скиду.
— А как же я, батяня? Не дело это — сидеть дома, когда казаки на войне.
— Погодь. Придёт и твой черёд.
Два года. Матвей хозяйствовал вместо отца. За это время немало было призвано казаков. В первый год с походным атаманом Тимофеем Грековым ушло к Крыму три тысячи, а на следующий год Никифор Сулин увёл за Дунай вдвое больше.
На просьбы Матвея зачислить в полк неизменно следовал отказ: один на хозяйстве, сам малолеток. Да и как решиться без согласия отца? Но он решился. Узнав, что небольшая группа казаков отправляется к Крыму, во Вторую армию, он примкнул к ним. Матери сказал:
— Вернётся отец, повинюсь, приму наказание. Только далее не могу здесь оставаться.
Группу возглавил хорунжий Фрол Авдотьев, опытный, не раз участвовавший в походах казак. Урядника Платова он неожиданно определил своим помощником.
Продвигались они быстро и к концу второй недели почти достигли цели, когда произошла стычка с неприятельским отрядом. Дело было под вечер, и казаки уже собирались расположиться на ночлег, как увидели вдали осёдланного, но без всадника коня.
— Э-э, хлопцы-молодцы, тут что-то не то, — высказался Авдотьев. — Ну-ка, Платов, лети вперёд. И возьми с собой силу.
Трое казаков пришпорили коней вслед за Матвеем. Проскакав лощину, они выбрались на гребень и увидели вдали карету, а вокруг неё всадников.
— Никак турки! Карету грабят! Что делать, Платов? Матвей не стал раздумывать.
— За мной! — стеганул он плетью коня. Завидя казаков, турки бросились наутёк.
У кареты недвижимо лежали трое русских солдат. Запутавшись в постромках, ржала раненая лошадь. В карете, забившись в угол, сидел офицер.
— Не стреляй! Свои! — крикнул Матвей, увидя наведённое оружие.
Это был офицер фельдслужбы, ехавший в главную квартиру. При нём находилась важная почта. К счастью, сумка осталась нетронутой…
На следующий день Матвея вызвал сам главнокомандующий, генерал-аншеф князь Долгоруков.
— Вот он самый и есть, — указал на вошедшего спасённый офицер; рука у него на перевязи.
— Подойди поближе, казак! — требовательно произнёс генерал.
Робея, Матвей приблизился — худой, высокий, с выбившимся из-под фуражки чёрным чубом. Глаза, как требовалось, ели высокое начальство. Но тут он вспомнил, что нужно доложить о себе, и во весь голос отрапортовал:
— Донской казак городка Черкасска урядник Платов Матвей!
Прищурившись, генерал оценивающе разглядывал его.
— Тебе сколько же лет, Платов?
Матвей вспомнил, с каким трудом пришлось отцу устраивать его на службу из-за малолетства, и, прибавив к своим летам два года, ответил:
— Девятнадцать!
— А я полагал, менее. — Главнокомандующий пожевал губами, ещё раз смерил его взглядом. — При мне будешь служить, в главной квартире.
И, слегка махнув рукой, повернулся, давая понять, что казак ему больше пока не нужен.
Службу Матвей нёс под начальством хорунжего Фрола Авдотьева. У него он учился не только уставным мудростям, но и умению держать себя с казаками. У Фрола получалось это удивительно просто, и подчинённые с полуслова понимали его.
Через полгода, когда командовавший их сотней есаул заболел, командир полка вызвал Матвея.
— Принимай сотню, Платов. И живо сбирайся сопровождать главнокомандующего.
Матвей опешил: ему заступать на место есаула? Да ведь были более достойные казаки и годами намного старше его? Был и Фрол Авдотьев, хорунжий…
— Что стоишь, Платов? Сей минут действуй! Не мой это приказ! Самого князя! Впрочем, поскачем вместе: представлю тебя казакам.
Сотню выстроил хорунжий Авдотьев. Подъехав к полковому командиру, доложил. И по тому, как ревностно командовал и излишне выпячивал при рапорте грудь, было видно — казак явно рассчитывал остаться за командира.
— Встань в строй, Фрол Авдотьев, — сказал войсковой старшина и подозвал Матвея. — Отныне командиром сотни назначается урядник Платов. Сие повеление самого светлейшего… Р-разойдись!
Уязвлённый хорунжий подъехал к Матвею.
— Ну и ловок же ты, Платов! Чем успел услужить князю?
Матвея даже в жар бросило, едва сдержался в обиде.
— Все мы, Фрол, одно дело делаем: службу несём. А уж как у кого получается — не нам судить. На то есть начальство.
Хорунжий крутнул головой и отъехал.
В войсках главнокомандующий пробыл более недели. И всё это время сотня Платова находилась поблизости, неся охрану, доставляя в корпуса и дивизии пакеты. Дважды казаки ходили в разведку. Старался Матвей изо всех сил, не спал по-настоящему, сутками не слезал с коня.
Старание его не прошло незамеченным. По возвращении князь подозвал его:
— Спасибо, Платов. Доволен тобой. Только негоже уряднику командовать сотней. С сего часа ты — есаул. Своим правом присваиваю чин за усердие и отвагу…
В 1771 году перед армией Долгорукова стояла задача: ворваться через Перекоп в Крым и овладеть им. Шла напряжённая к этому подготовка.
Улучив момент, Платов обратился к князю:
— Дозвольте и моей сотне быть в деле. Направьте к Перекопской крепости, — истинный Бог, казаки не подведут!
— Ладно, подумаю.
В июне начался штурм крепости. Долгоруков вызвал Матвея к себе.
— Просился в дело, вот и иди. Задача нелёгкая, мог бы послать иного, но на тебя большая надежда.
Сотню бросили в сражение в тот самый момент, когда турки дрогнули и побежали. Можно было ворваться в охваченную паникой гущу людей и начисто изрубить их. Но Платов поступил иначе. Используя образовавшийся в боевом порядке турок разрыв, он повёл сотню через него, в глубь вражеского расположения. Когда янычары выскочили на дорогу, что шла из глубины полуострова к крепости, казаки и начали действовать. Перекрыв путь к отступлению, яростно рубились. Платов был в самой гуще схватки.
Опознав в нём начальника, турки старались сбить его с коня. Но Матвей сражался лихо. С одним он расправился сам, одолеть второго помог подоспевший казак.
Фрол Авдотьев бился сразу с тремя. Янычары угрожающе кричали, тесня хорунжего, и тот едва успевал отбивать их удары.
— Держись, Фрол! — крикнул Матвей и бросился на помощь.
Турок развернулся, и есаул едва отвёл удар. В следующий миг он ударил врага по шее. Кровь вырвалась фонтаном, окропила и сползающее с седла тело, и коня, и Матвея.
— Держись, Фрол! — снова прокричал он, подбадривая хорунжего.
Узкой змеёй сверкнула сталь кривого ятагана. Матвей подставил под удар саблю. Вырвался сноп искр.
— Ал-ла-ла! — закричал турок, роняя оружие. Его рука повисла.
— Вот тебе, гад! — вкладывая в удар всю силу, Матвей полоснул сплеча.
После баталии Фрол подъехал к Платову.
— Спасибо, Матвей Иванов. Век помнить буду. Отвёл от меня смерть.
— Ну что ты, Фрол… Одно ж ведь дело творим.
— Ладно… Не останусь впредь и я в долгу…
Долгоруков рейдом казачьей сотни остался доволен. Потребовал, чтобы казаки готовились к новому делу.
Вскоре Платова с сотней направили под Кинбурн. Это была сильно укреплённая крепость, построенная турками в давние времена. Расположенная на глубоко впадающей в Чёрное море косе, она надёжно прикрывала подступы к находившемуся на берегу Днепровско-Бугского лимана Очакову.
Борьба за владение крепостью велась между Россией и Оттоманской Портой издавна. В 1736 году русским войскам удалось ею овладеть, однако удержать не смогли.
И вот теперь опять у Кинбурна разразилось сражение. Казаки Платова показали в нём мужество и храбрость, а их командир — отвагу и зрелость. Долгоруков послал Екатерине грамоту, в которой за отличие в боях просил присвоить Платову чин войского старшины: «Сей есаул, — писал он, — достоин того, чтоб получать под команду казачий полк».
Прибыло высочайшее повеление, Платов удостаивался искомого чина. К этому времени ему исполнилось восемнадцать лет.
В 1772 году русские войска Второй армии овладели важнейшими пунктами Крыма: Арабатом, Керчью, Еникале, Балаклавой, Корфу, а также Таманью. Девяностотысячная армия турецкого ставленника Селим-Гирея была разбита и рассеяна. Сам Селим позорно бежал в Константинополь.
Война в Крыму закончилась, и в ноябре был заключён с новым крымским ханом Саиб-Гиреем договор, по которому Крым получил независимость и переходил под покровительство России.
За столь блистательный успех императрица наградила князя Долгорукова орденом святого Георгия и титулом «Крымский». Однако этого князю показалось мало, и, обиженный, что не удостоился чина фельдмаршала, он вышел в отставку.
К этому времени Платов командовал казачьим полком и слыл отважным начальником. С небольшой группой казаков, в числе которых был и Фрол Авдотьев, он отбыл на родной Дон принимать новый полк. Вскоре шесть казачьих полков были отправлены в Кубанский корпус.
К досаде Матвея, его полк направили не на боевую линию, а в Ейское укрепление. Оно было не только крепостью на Азовском море, но и базой снабжения Кубанского корпуса.
Дважды заявлял он коменданту, полковнику Стремоухову, чтоб его послали в дело, но тот оставался непреклонным:
— Будет распоряжение — пошлю. А ныне терпи да следи, чтоб казаки службу гарнизонную справно несли.
В начале весны к крепости подошли фелюги с провиантом, амуницией, порохом и прочим необходимым для войска. Всё это предстояло переправить обозом в боевую линию.
— Вот и подошёл твой черёд, Платов, — объявил Стремоухов. — Твой полк да ещё Степана Ларионова будут охранять обоз.
— Два полка на охрану? — удивился командир.
— Кош-то (казаки называли кошами обоз) большой: почти тысяча подвод. Да и много важного везут. А на дорогах неспокойно. Потому и даю ещё пушку. А главным назначаю Ларионова. Он постарше тебя и поболее служит.
Матвея это не задело. Ларионова он знал и уважал, как смелого и рассудительного начальника. К тому же тот успел уже здесь, на Кубани, отличиться в бою, разгромив большой турецкий отряд.
Путь до Кубани немалый и небезопасный. На дорогах рыскали многочисленные отряды крымского хана Давлет-Гирея. Минувшей осенью, собрав воедино кубанские и горские отряды, хан намеревался вторгнуться на донские земли. Однако, считая, что для этого своих сил недостаточно, он призвал в поддержку своего брата Шаббас-Гирея. Тот, возглавив турецкие отряды, поспешил на помощь.
Но замыслу турок тогда не суждено было сбыться. Гусарский полк Бухвостова и донской Степана Ларионова, того самого, с которым предстояло теперь Матвею сопровождать обоз, в верховьях реки Ей столкнулись с неприятелем и, смело вступив в схватку, разбили его наголову. Остатки позорно бежали, рассеявшись по степи.
И вот ранним свежим утром обоз тронулся в путь. Полк Ларионова впереди: он знает дорогу и по долгу, как старший, в голове. Платовский полк охраняет вторую половину длиннющего обоза. Казаки едут верхом по обе его стороны небольшими группами. Вдали справа и слева маячат дозорные.
К вечеру третьего дня достигли речки Калалах, впадающей в Егорлык. Река сама по себе тихая, спокойная, как большинство степных рек. Летом, пересыхая, напоминает ручей. Однако сейчас, после паводка, она разлилась, мутные воды бурлили.
Повозки обоза уже сосредоточились на широком лугу, и ездовые выпрягали лошадей, поспешая дотемна их напоить и задать корма. Ларионов и Платов согласовали места, где расположить повозки, а где казаков, куда выслать на ночь охрану и когда назавтра выступать в путь.
Ночь накатилась неожиданно быстро, и стало так темно, как бывает на юге. Пылали костры, слышались людские голоса, конский хруст да похрапывание. Потом стало стихать, костры никли — лагерь погрузился в сон.
Матвею не спалось. Что-то тревожило, не давало сомкнуть глаз. Чертыхнувшись, он натянул сапоги, вышел из шатра.
— Матвей Иваныч, слышь-ка, — узнал он голос Авдотьева.
Фрол произнёс это таким тоном, будто перед ним стоял не полковник, а его ровня.
— Не серчай, что называю так, — это из уважения. Что не спишь?
— Не знаю. Нейдёт сон.
— И мне тоже.
— Неспокойно вот здесь. — Матвей ткнул себя в грудь. — И ночь будто бы мягкая да тёплая, а на душе скребёт.
— У меня тоже недобро в мыслях. И думаю, не зря. Прислушайся-ка!..
Платов затаился: почувствовал, как на лицо пахнуло лёгкое, едва уловимое дыхание сыроватого ветерка.
— Да нет, не так! — коснулся плеча казак. — Ты приляг да прислонись к землице. Вот так-то.
Фрол проворно лёг и припал к земле ухом. Матвей последовал примеру. Щёку кольнула былинка, защекотало в ухе.
— Ну? Слышишь? — с тревогой в голосе спросил Фрол.
— Ничего не слышу.
— А ты затаись… Затаись…
Матвей плотней прижал ухо к земле, затих и вдруг различил едва слышимый далёкий гул да редкие всплески птичьих криков. Почудилось, что ли…
— Ну, что слышишь?
— Гул какой-то, да ещё вроде птицы горланят…
— Вот-вот! А разве птица ночью кричит?
— Да вроде бы нет…
— Правильно! Ночью она спит. Сидит себе смирно. А выходит вот что: недалеко остановился неприятель. Разложил огни и побеспокоил птицу. А коль крик большой, стало быть, много и огней. Значит, множество и басурманов. Скумекал?
— Ну уж, — усомнился Платов.
— Верь мне, Иваныч! Уж коли я говорю, то без ошибки. Прикажи разведать: непременно будет так, как я тебе сказывал.
Фрол говорил с такой убеждённостью, что командир не посмел возразить.
— Сейчас пошлю… Вызови-ка есаула с первой сотни.
— Не надо тревожить людей. Поручи дело мне. Я со своими казаками разузнаю.
— Ладно. Давай, действуй!
Вскоре трое казаков верхом поехали от реки в сторону, откуда неслись тревожные крики птиц.
В ожидании их возвращения Матвей не сомкнул глаз. Хотел сообщить о своём подозрении полковнику Ларионову, да воздержался: а вдруг всё напрасно…
Вернулся Авдотьев за полуночь, встревоженный и разгорячённый.
— Так и есть, господин полковник. За увалами — костры по всей степи.
— Может, наши?
— Какой там! Одного схватили, приволокли.
— Есть пленный? — оживился Платов. — Давай его сюда! И драгомана (переводчика) немедленно! Скачите к Ларионову: доложите, что схватили нехристя.
Полковник Ларионов явился сам.
— Что случилось? Где пленный?
Турок — молодой, с запавшими и злыми глазами — заговорил лишь под угрозой плети. На вопрос: большое ли собрано турецкое войско — коротко ответил:
— Двадцать тысяч.
— Сколько? — Ларионов даже привстал.
— Двадцать тысяч, — хмуро повторил тот.
— Кто же возглавляет их? Кто главный?
— Сам хан. Давлет-Гирей.
Из дальнейшего рассказа стало ясно, что турки, кубанские татары и горские племена объединились и сейчас расположились неподалёку от дороги, ожидают, когда появятся русские, чтобы напасть.
— Уберите турка! — распорядился Ларионов. — Что, Платов, предлагаешь?
— Нужно драться. Соорудим у реки вагенбург, и пусть попробуют нас взять!
Вагенбургом называлось сооружение из повозок, за которыми укрывались обороняющиеся. Внутрь образованного из повозок и грузов кольца загоняли лошадей.
— Может, выждать? Авось обойдётся! — раздумывал Ларионов.
— А если не обойдётся? Уж если мы их увидели, то обнаружат и они нас.
Обстановка складывалась явно не в пользу казаков. Разве могли долго противостоять полторы тысячи двадцати?
— Согласен, — не стал возражать Ларионов. — Поднимай, Платов, всех и сооружай вагенбург. Да чтоб не очень шумели. А я займусь охранением: пикеты вышлю вперёд да в цепь казаков расположу.
До ближайшей станицы, где имелся русский гарнизон, сорок вёрст. Туда собирались добраться к вечеру. Следовательно, весь день там не всполошатся, будут спокойно их ждать.
— Хорошо б, если Бухвостов выслал навстречу нам партию, — высказался Ларионов.
Бухвостов командовал гусарским полком.
— Самим надо посылать верховых.
— Так-то так, но тут столько неприятеля, что и Бухвостов не поможет.
— Может, ещё кто с ним подойдёт, — не сдавался Матвей.
В противоположность Ларионову он оставался спокойным. Мозг работал чётко, ясно, быстро, словно и опасности никакой не было.
Пока обсуждали план действия, ночь пошла на убыль, на востоке забрезжила заря.
Сооружение вагенбурга на лугу, неподалёку от речки, шло полным ходом. Казалось бы, ничего сложного в том деле не было, но неопытные ездовые, напуганные близкой опасностью, суетились, шумели, внося бестолковость. Матвей тоже кричал, матерился, огрел кого-то плетью.
— Ты что ж, не видишь, как ставишь телегу? Задом наперёд! Жить хочешь, так думай головой, а не задницей!
— Так ить где турок-то?
— Разворачивай немедля, дурья башка!
После немалых усилий вагенбург наконец соорудили.
Ларионов выслал вперёд пикеты, а за ними, поближе к вагенбургу, расположил казаков с мушкетами. И конные сотни укрыл для атаки в лощинах. Сам выехал на возвышенность с тремя казаками.
— Скачите по этой дороге, а собьётесь — держитесь на полуденное солнышко, — напутствовал он. — В той стороне станица. Доскачете, передайте главному, что так, мол, и так: с турками сам Давлет-Гирей и силы их большие. Немедля нужна помощь, иначе не сдюжим…
Трое верховых миновали ближний увал, скрылись за ним, а когда стали подниматься к гребню дальней возвышенности, перед ними выросли неприятельские всадники. И бросились на казаков. А потом из-за гребня показалось столько верховых, что Ларионов понял, что пленный турок нисколько не преувеличивал. С досады до крови куснул губу. Теперь на скорую помощь рассчитывать не приходилось.
Выставленные пикеты турки сняли. Залёгшие с мушкетами казаки открыли по неприятелю огонь. Поближе подкатили и единственную пушку.
Поняв, что на их стороне численное превосходство, турки бросились вперёд. И если б не казачьи сотни, ударившие в дротики, — так называли конную атаку с применением длинных пик, — мушкетчикам бы несдобровать.
Из-за гряды, справа и слева, выкатились новые тысячи всадников, которые обходили казаков, намереваясь взять в кольцо.
Платов не выдержал, прискакал в арьергардную сотню.
— Отходи помаленьку! Отходи! — командовал он.
Осыпаемые стрелами, казаки медленно отходили, прикрывая сосредоточение всех остальных в вагенбурге. Оттуда уже захлопали мушкеты, и неприятельские всадники отпрянули. Матвей в числе последних проскочил через проход. Стоявшие наготове казаки закатили в проход две повозки.
Турки обложили казаков с трёх сторон. Лишь с четвёртой, где в тылу обороняющихся протекала речка Калалах, всадников не было видно. Казаки занимали высокий, круто обрывавшийся к реке берег, и неприятелю трудно было вести атаку со стороны реки. Но Платов понял, что скоро неприятельские отряды появятся и за речкой. Тогда уж лагерь окажется в полном окружении. «Нужно попытаться ещё раз пробиться к своим», — не выходила из головы мысль.
Он лежал, укрывшись за сброшенными с телег мешками с провиантом, какими-то кулями и тюками. Над головой со зловещим свистом то и дело пролетали стрелы. Одна вонзилась в ящик рядом с ним. Тонкая, с перьями на конце, она трепетно задрожала, её наконечник почти весь вошёл в доску.
«Попадёт такая в грудь — пробьёт насквозь», — подумал Платов. И ещё пришла мысль — обучить обращению с луком казаков полка. Кто знает, что придётся испытать в бою, — может, возникнет надобность воспользоваться этим оружием.
Несколько раз неприятельским всадникам удавалось приблизиться почти вплотную к повозкам, но огонь из мушкетов и пушки заставлял их отходить.
«А посылать за подмогой надо… — назойливо сверлила мысль. — И сделать это следует быстрей, пока не обложили и со стороны речки».
Прибежал Ларионов. Он казался растерянным.
— Глянь, Матвей, их сколько! Ведь не сдюжим.
— Ты что это, Степан? Уж не сдаваться ли собрался?
— Да разве справишься? Они же как саранча.
— И саранчу бьют… Послать надобно за помощью. Нужны охотники. Дело рискованное.
— Дозвольте мне, Матвей Иванович, — подал голос хорунжий Авдотьев.
Он всё время находился рядом с Платовым.
— Фрол? — удивлённо взглянул на него Ларионов. — Пробьёшься ли?
— Попытаюсь. Двум смертям не бывать, одной не миновать.
— Одному нельзя. Возьми напарника, Фрол Авдеич.
— Это можно. — Хорунжий обернулся: — Антон! Хроменков! Ко мне!
— Ну, коль решился, Фрол, тогда слушай. — Платов неторопливо объяснил, как вырваться из кольца и избавиться от преследователей. — В сшибку с турком не вступай! Главное — добраться до своих. Действуй по обстоятельствам.
Они крепко, по-мужски, обнялись.
— Не поминай лихом, Матвей Иванович. Если что было не так…
— Будя тебе, будя, — не дал тот досказать. — Скачи, Фрол, да быстрей возвращайся, с подмогой приходи!
Хорунжий и казак незаметно отогнали своих коней к речке. Там, скрываясь за высоким берегом, проехали с полверсты. Казалось, уже миновала опасность, но их заметили. Десятка два всадников бросились наперехват. Началась погоня.
Вначале хорунжий и казак скакали рядом, но постепенно рыжий конь Фрола стал отставать. Всадник бил его, подгонял, однако угнаться за коньком казака не мог.
— Гони, Фрол! Гони! — кричал казак, оглядываясь из-под локтя на начальника.
Турки постепенно приближались. Это понял и сам Фрол. Придержав коня, он крикнул казаку:
— Скачи, Антон! Проща-ай! Я прикрою! Поворотив коня, он вырвал из ножен саблю и бросился на ближайшего турка…
Между тем атаки на вагенбург всё продолжались. Появились раненые, убитые. Хорошо, что вблизи находилась речка и можно было утолять жажду и поить лошадей.
Матвей переходил от одного укрытия к другому, подбадривал казаков не только словом, но и делом. Стрелял из пистолета, а потом ему доставили лук со стрелами, и он пустил его в ход.
— Мы неделю продержимся, не то что день! — слышался его уверенный голос. — Харч есть, вода поблизости, и корма коням тоже в избытке. А уж о зарядах мушкетных и говорить нечего…
От пушкарей Платов потребовал, чтобы палили не «в белый свет, как в копейку», а по самым опасным местам. Те навели пушку в стоящего поодаль хана и вторым выстрелом едва не угодили в его белого коня. Хана не уложили, а свиту янычар разметали.
К вечеру, после седьмой атаки, в боевом строю неприятеля казаки заметили замешательство. Часть сил повернула назад, а те, что стреляли по вагенбургу, отхлынули. Ускакал и хан. Потом послышалась отдалённая стрельба.
— Наши! — крикнул кто-то. — Наши! Подмога подоспела!
— По коням! — дал команду Платов. — За мной! Вырвавшись из вагенбурга, казаки бросились на неприятельское войско. Вслед за платовским полком устремился полк Ларионова. Теснимые с двух сторон казаками и подоспевшей помощью, турки начали отступать.
Один из посланных за подмогой казаков сумел доскакать до станицы, где находился гусарский полк Бухвостова и казачий полк Уварова. Гусары бросились на помощь товарищам.
В тот памятный день 3 апреля 1774 года казаки не только выстояли, но и нанесли большие потери турецкому отряду. Это сражение у речки Калалах, что впадает в степной Егор лык, было для молодого командира памятным: здесь он уверовал в свои силы, стойкость и мужество казаков.
Через два дня полковник Бухвостов доносил: «Войска Донского начальник Платов, будучи в осаде от неприятеля, оказался неустрашимым, ободрял своих подчинённых, почти в отчаяние приходивших, и удерживал их в слабом своём укреплении до моего к ним прибытия; полковник Ларионов следовал примеру храбрости».
Когда доставили тело хорунжего, изрубленное ятаганами, Платов склонился над ним.
— Ты сохранил, Фрол Авдеич, честь и славу Войска Донского. Хотя и постигла тебя смерть, но ты победил её своим бесстрашием.
Казака похоронили с почестью на голом, обдуваемом ветром пригорке.
После той битвы о Платове говорили, как о бесстрашном и везучем начальнике, да к тому же ещё и молодом годами…
«Что же помогло тогда устоять против многократно превосходящего врага? — размышлял Платов. — Конечно же, прежде всего выучка казаков. Не зря учил и требовал от каждого умения владеть оружием: ловко действовать пикой да клинком, без промаха стрелять.
И всё? Нет, ещё помогло крепкое товарищество. Каждый знал того, кто дрался рядом; большинство из одних станиц, вместе росли, дружили. Служба ещё более сплотила. Что ни говори, а войсковое товарищество — великая сила».
И ещё был уверен, что если б он, командир Платов, не проявил твёрдости духа, не миновать бы всем турецкого плена. Уверенность в победе терять нельзя, в каком бы трудном положении ни оказался.
После сражения на реке Калалах случилось дело и на Кубани. В полустах вёрстах от Азовского моря полк Платова столкнулся с неприятелем. Не раздумывая, казаки бесстрашно врубились в боевой порядок и обратили турок в бегство. Преследуя врага, они ворвались в селение и захватили там орудия и большие запасы продовольствия.
В посланном в Петербург донесении вновь отмечалась удаль молодого войскового старшины. В ответ пришёл ордер с повелением немедля направить Матвея Платова в столицу.
Его охватила оторопь: «Неужто в чём провинился? Иль плохо нёс службу?» Однако повеление нужно было исполнять, и он отправился в далёкий путь.
В сопровождении генерала его провели к самому Потёмкину, вершившему при императрице военные (да и не только военные) дела.
Выслушав генерала, а потом и рапорт молодого войскового старшины, сидевший за столом человек с чёрной повязкой на глазу долго сверлил Матвея одним глазом.
— Так ты и есть тот самый Платов? — Потёмкин поднялся, и Матвей поразился его могучей фигуре. И голос у него был под стать виду: сильный, словно труба. — Сколько ж лет тебе?
— Двадцать три, — ответил войсковой старшина. Взгляд Потёмкина потеплел. Возможно, глядя на стоявшего пред ним стройного казака, ему вспомнилась собственная молодость. В шестнадцать лет он стал рейтаром, а вскоре вахмистром. Кто знает, как сложилась бы дальнейшая служба, если б не встреча с императрицей.
— Звания армейского не имеешь?
— Никак нет.
— Будешь иметь.
Об армейских званиях среди казаков ходили анекдоты. Считалось, что командир казачьего полка есть полковник. Но в табели о рангах он приравнивался армейскому майору. И когда приходил указ о возведении иных казачьих начальников в армейские чины, казаки подшучивали: «Нашему-то начальнику немало подфартило — из полковников сразу возвели в майоры».
На следующий день Потёмкин представил Матвея самой императрице.
— Вот он, матушка, и есть тот самый Платов, о котором проявить интерес изволила. Казак из станицы Черкасской.
Матвей стоял ни жив ни мёртв.
Затянутая в корсет, пышущая здоровьем и красотой, Екатерина смотрела на него с тем любопытством, с каким бы рассматривала диковинную вещь. Матвея поразил не столь её величественный вид, как властный взгляд.
— Как речку-то именовали? Ты что, оглох? — переспросил Потёмкин.
— Калалах, — выдавил из себя Матвей. Последовал новый вопрос, тот же, что задавал и Потёмкин.
— Сколько было-то басурманов? — поинтересовалась Екатерина.
— Много, ваше величество, считать не можно было. Только нас-то было два полка: ларионовский да мой.
— Он, Ларионов, тож казак?
— А как же!
Екатерина села в кресло, указав Матвею место напротив.
— Сказывай всё, как было.
Подавляя волнение, Матвей стал рассказывать, как среди ночи, испытывая тревогу, приникал ухом к земле, чтоб услышать неприятеля, как Фрол Авдотьев объяснял, почему ночью птица не спит.
Екатерина слушала со снисходительной улыбкой, которая и ободряла и настораживала. И Матвей вдруг, не выдержав, спросил:
— Ваше величество, может, я гутарю не то?
— Нет-нет, всё так, — успокоила она.
Когда аудиенция кончилась, Екатерина спросила, где он остановился.
— В казачьих казармах, матушка, — ответил за него Потёмкин.
— В следующий раз покои для такого молодца и здесь, во дворце, найдутся.
По выходе из кабинета Потёмкин покровительственно похлопал его по плечу: угодил, мол, императрице. И приказал:
— Отправляйся к месту службы. О тебе буду помнить. Нужен будешь — вызову.
Ждать пришлось недолго.
Осенью на Урале занялось зарево мужицкой смуты, поднятой беглым с Дона Емелькой Пугачёвым. Словно лесной пожар, она разрослась, переметнулась на Поволжье, к ней потянулись тысячи обездоленных, Петербург встревожился, перепуганная Екатерина приказала высвободившиеся после заключённого летом мира с Турцией войска направить против бунтовщиков.
Двадцать пехотных и кавалерийских полков, возглавляемых боевыми генералами, поспешили к Поволжью. Был призван сюда и Александр Васильевич Суворов.
Для защиты Москвы к столице стянули лучшие российские полки: Новгородский, Владимирский, Воронежский. Туда же направили и казачий полк Платова.
В сентябре Пугачёва схватили, а в январе 1775 года казнили. Восстание пошло на убыль. Платов с полком возвратился на Дон. Однако волнение не угасло совсем. То там, то тут объявлялись пугачёвцы, вспыхивали бунты.
В начале осени войсковой атаман Алексей Иловайский вызвал Платова.
— Садись и слушай, — указал он на табурет и достал из ящика стола бумагу. — Воронежский губернатор генерал-майор Потапов просит, чтобы Донская войсковая канцелярия помогла в розыске злодейских партий, кои у него объявились. Собирайся, Платов.
— Когда ехать-то?
— Нужно дать время казакам на сборы. Мы сочинили бумагу, покуда она ещё дойдёт до станции… Эй, урядник! — Атаман хлопнул по столу. В дверях вырос дежуривший казак. — Кликни-ка хорунжего-писаря!
В ожидании писаря атаман с самодовольным видом вышагивал по кабинету. Войсковым атаманом он стал недавно: Екатерина своим назначением отметила его усердие в поимке Пугачёва.
— Под твоим началом, Платов, будет две сотни. Смутьянов там не великое число. Возьмёшь сто казаков хопёрских да ещё с медведицких и бузулукских станиц. А сборное место в станице Михайловской на Хопре. Каждый прибудет о дву конь с оружием и месячным провиантом. Это уж ты сам проверь, через старшину Осипа Лощилина мне донесёшь. А как все прибудут и обозначится отряд, так в Хопёрской крепости на всю команду получишь порох и свинец…
Вошёл с большой книгой под мышкой писарь, немолодой, с вислыми усами.
— Читай, что сочинил, — приказал ему Иловайский.
Писарь откашлялся и скрипучим голосом начал:
— «Рапорт войскового атамана Войска Донского Алексея Ивановича Иловайского Григорию Александровичу Потёмкину о наряде двухсот казаков во главе с походным полковником Матвеем Ивановичем Платовым для поимки восставших в сёлах: Боцманов посёлок, Троицком, Кипец, Вяжли и Чернавке, 3 сентября 1775 года…»
В распоряжении указывалось, что надлежало делать казачьей команде по прибытии её на место. Расписывалось в деталях, и Платов понял, что переписано всё из столичной бумаги. Слушал со вниманием, чтобы не пропустить чего и не запамятовать…
Возвращался Матвей с досадной мыслью, что опять уезжает из Черкасска. А ведь надеялся сыграть свадьбу, и всё уже сговорено. Невесту подобрали без него: отец высмотрел. Статная да пригожая Надежда — дочь бывшего войскового атамана Степана Ефремова. Сам Ефремов попал в опалу, зато приданое за дочью превеликое. Да и лестно было породниться со знатнейшей семьёй первейших на Дону богатеев.
Выехал Матвей из Черкасска через три дня, а пока добирался да собирал на месте команду, прошёл целый месяц. В Боцманов посёлок, где поначалу обнаружили бунтовщиков, казачья команда попала лишь 10 октября.
В конце октября Платов послал Иловайскому донесение. В нём он писал о задержании шести подозрительных, которых отправил в воеводскую канцелярию. Пугачёвцев в Воронежской губернии было значительно больше, чем упомянул в рапорте Платов. По этой причине в октябре туда послали донской казачий полк полковника Ребрикова и два эскадрона драгун из Тулы: А Платова с командой направили в Казанскую губернию.
Лишь по возвращении, летом следующего года, состоялась долгожданная свадьба. Через год родился первенец. Но в это время Платов уже опять был на Кубани. Потом его направили в Крым, где снова служил под началом Суворова. А когда на Кавказе объявились непокорные отряды чеченца Ушурмы, его полк в составе русского войска направили за Терек, в Дагестан. Тогда же ему присвоили армейское звание майора.
Словом, жил, как сказывалось в горькой поговорке:
«На то казак и родился, чтоб в любом деле пригодился».
В начале 1787 года казачий полк Платова перевели из Кубанской линии на юг Украины к небольшому местечку Чугуеву. Там создавалась Екатеринославская армия, главнокомандующим которой являлся светлейший князь и фаворит императрицы генерал-фельдмаршал Григорий Александрович Потёмкин. Вскоре сюда с Кубани перевели и Суворова.
За последнее время отношения с Турцией ухудшились. Подстрекаемая Англией и Пруссией, Турция требовала вернуть Крым, признать за ней Грузию, стала чинить препятствия проходу через проливы русских судов. Ей удалось собрать в Крыму сторонников и выступить против находившихся там русских войск.
Утром Платов получил распоряжение немедленно прибыть к генерал-аншефу Суворову. «Что случилось? Зачем понадобился?» Перед каждой встречей с Суворовым он испытывал волнение: Александр Васильевич был полон неожиданностей и загадок.
Он нашёл генерала в поле. Тот стоял на кургане, а перед ним маршировал выстроенный в каре батальон. Небольшого роста, в серой солдатской куртке, Суворов подавал команды стоявшему у каре офицеру, энергично размахивал при этом руками. Подле него застыли два офицера.
— Ты подожди, с тобой потом, — бросил он Платову и продолжал, оборотясь к батальону: — Каре, поверни влево вдруг!
Голос у него пронзительный, без всякой хрипотцы, совсем как у юноши:
— Влево-о! Вперёд!
Батальонное каре представляло собой замкнутое построение пехоты, в центре которого располагался резерв. Строй по команде повернулся и тут же двинулся вперёд. Над ним выросло серое облако. И как ни старались солдаты, а шеренги перекосились, ряды перепутались.
— Эк, козлы! — плюнул в сердцах Суворов. — Стой-й! Стой-й! — И, прихрамывая, бросился по склону вниз.
Подбежав к строю, Александр Васильевич остановился перед первой шеренгой и топнул обутой в ботфорт ногой.
— Не так, братцы! Не так! Неужто это поворот? А где равнение?
Он не говорил, а кричал, и от желания, чтобы слова его услышали стоящие в глубине каре, приподнимался на носки.
— А от вас, господин майор, потребую объяснить оное солдатам, поелику каждый должен знать свой манёвр. Разуметь, прежде чем выполнять, что и к чему.
Майор виновато щёлкнул каблуками и козырнул.
— Коль ранее сим делом не занимались, то сразу всё не получится. Разучите вначале с каждой шеренгой по отдельности и без торопливости, а потом уже всем строем.
Утирая на ходу платком взмокшее от пота лицо, Суворов едва не побежал назад, к кургану:
— Тебе, Платов, предстоит важное дело. Вчера был у светлейшего князя Потёмкина, он именем императрицы повелел создать Екатеринославское войско казачье. И назвать его не иначе как Новодонским. Для сего призвать мужиков-однодворцев, кои состоят в Екатеринославской губернии.
— Сколько ж полков комплектовать?
— Пока, сударь, два-с. Один казачий боевой, с именем Малороссийский, а второй, Чугуевский, — для конвойных дел. Но это только так, а на самом деле казаков готовь для сражения…
— А долог ли срок?
— Три месяца, батенька. И ни дня боле. Так уж повелел светлейший.
Суворов оглянулся: солдаты под команду унтеров уже учились повороту шеренгой.
— Не спешно! Не спешно! — крикнул он майору. И снова Платову: — А наказное атаманство над Новодонским казачеством вменяется тебе, полковник. Стало быть, станет у тебя под началом три полка: свой да два новых. Признаюсь, светлейший к тебе, Платов, немало благоволит… — Генерал вдруг остановился, энергично вскинул голову и посмотрел испытующим взглядом. Матвею Ивановичу даже показалось, будто тонкие губы Суворова вытянулись в усмешке. — Но главное не в том. Людей пригонят, оденут и обуют. Главное, сделать их солдатами, сиречь казаками. И такими, чтоб отличие имели и в лихости и в умении. А времени для экзерциции в обрез. — Суворов нервно дёрнул плечом. — Что скажешь на сие?
— Скажу наперво, что благодарю за доверие. Живота своего для дела не пожалею, проявлю великое усердие. А учить казаков буду так, как учил ранее. По вашей методе, ваше высокопревосходительство…
— По моей? Откуда ж она тебе известна? — Лицо Суворова слегка дрогнуло от улыбки.
— Как же не знать? Ведь не первый год у вас под началом.
Ответ пришёлся генералу явно по душе.
— Бывало ли у тебя в руках моё сочинение, Матвей Платов? «Полковое учреждение» называемое? Нет? Когда был в Суздале полковым начальником, изложил я правила экзерциции. Хотя писал и давно, однако польза сохранилась. Где-то у меня книжица осталась, на днях пришлю. Прочитай неспешно. Что полезное, присовокупи к обучению казаков.
Через неделю нарочный из квартиры генерал-аншефа Суворова вручил Матвею Ивановичу тоненькую, в несколько исписанных листов тетрадь. «Полковое учреждение» — выведено сверху.
Текст написан чернилами, и за давностью лет они несколько выцвели, листы с оборванными уголками изрядно помяты — признак частого употребления. Тетрадь Матвей Иванович прочитал от первой страницы до последней, порой задумываясь над изложением, осмысливая, что за сим крылось и как нужно поступать, обучая казаков. Многое было известно, потому что корпусный начальник об этом не раз говаривал и требовал от подчинённых генералов и полковников непременного выполнения, однако же интерес при этом к изложению не пропал. Он понимал, что создавать казачьи полки из вчерашних мужиков, не имевших ловкости в обращении с конями и оружием, — дело отнюдь не простое. Оно осложнялось отсутствием офицеров, которые бы смогли преподать новобранцам необходимые знания и умения.
В один из полков назначался в командиры 25-летний войсковой старшина Андриан Денисов.
— Это ничего, что ещё не приходилось командовать полком, — выслушав, успокоил Платов Денисова. — Все когда-то через это прошли. Главное, чтоб было желание и старание. И не очень велика беда, что нет офицеров. В моём полку тоже их не хватает. Нужно назначать из простых казаков, но не тех, кто умеет угождать, а кто знает и любит службу, умеет показать да потребовать в обучении, а в схватке проявить отвагу да лихость. Людей поначалу в полку будет много: тысяча четыреста душ. Помогу справить обмундирование, подошлю для выучки и нижних чинов, казаков с Дону, они будут закваской в полку. Всему, что нужно для сражения, научат.
Через несколько дней в полк прибыли унтеры и способные казаки, поступило для обмундирования сукно, кожа для седел, ремни на сбрую. Вскоре пригнали и лошадей, не ходивших под седлом, норовистых и злых.
Полк Платова тоже находился вблизи Чугуева, в соседнем с Альбевским селом, полковник почти каждый день бывал у новобранцев, помогал во всём Денисову. К весне новодонцы лихо скакали, владели оружием, как заправские казаки, умели дружно ходить в атаку и нападать, действовать в рассыпном строю. Платов строго следил, чтоб в обучении соблюдались суворовские правила, и повторял:
— В нападении конница врубается прежде и ведёт за собой пехоту. И везде строй! Неприятеля и его укреплений никак не бояться! Казак в битве неустрашим! Сам Бог сделал его изворотливым, а потому он везде пролезет, как бы ни тщился неприятель его сдержать.
Как-то он устроил полку смотр. Проверил каждую сотню. Потом приказал пройти с песней. Всё было бы хорошо, да подвёл запевала одной сотни. Затянул разухабистое:
Сотня в единый голос подхватила:
— Что это за песня? — нахмурился полковник. — Всякая песня должна смысл иметь да пробуждать человечью душу. А эта так себе: ни богу, ни чёрту! Запрещаю её!
В общем, полком остался доволен, поблагодарил казаков за службу, Денисову пообещал очередной чин. А через день он вызвал командира полка и, не глядя в глаза, сказал:
— Сдай, Денисов, полк Иловайскому.
— Как сдать? Почему?
— Я тут ни при чём, Андриан. Так повелел светлейший князь Потёмкин.
Денисова чуть удар не хватил. Платов понял его состояние, посочувствовал:
— Буду у Александра Васильевича, пожалуюсь да попрошу тебе помочь. Моей власти мало.
Матвей Иванович сдержал слово, рассказал Суворову. Тот выслушал, покачал головой:
— Светлейшего сразу не убедишь. Наверняка он решил насолить его дяде — генералу. Уж зело не любит он Денисовых… Ну, да попытаюсь помочь.
Недели через две, возвратясь от Суворова, Платов приказал Денисову:
— Принимай, Андриан, полк. Правда, не свой, другой, но полк есть полк. И готовь его к ратному делу. Желаю удачи!..
Спустя десять лет судьба сведёт генерала Денисова с генералиссимусом Суворовым в Итальянском и Швейцарском походах. Отблагодарит Андриан Карпович великого полководца спасением жизни, раненного на руках вынесет из-под обстрела, с того самого места, куда минуту спустя угодит неприятельское ядро.
По весне возглавляемые Платовым полки направились к Очакову. В авангарде колонны шёл полк Денисова. Поход был долгим, продолжался почти две недели, и ни один день не обходился без учений: то вдруг откуда-то появлялся невидимый неприятель и его отражали, то казаки сами обрушивались лавой на незримого врага, а однажды Платов поднял среди ночи уставших людей и повёл их в атаку в пешем строю с дротиками. Потом объяснил:
— Казак должен действовать не только верхом, но и пеши и уметь владеть укороченной пикой не хуже, чем саблей.
А за два перехода до турецкой крепости Очаков удалось проверить полки в настоящем деле. Под утро, когда войска ещё располагались лагерем и готовились к выходу, прискакал казак:
— Турки! Тьма их тьмущая! Никак нам не одолеть! Нападения ожидали ещё с вечера, и дородный Палён, начальник всей колонны, предупредил тогда Платова:
— В пекло без моей команды не лезь, сомнут! Без главных сил тут не обойтись.
Турок действительно было намного более казачьего авангарда. Однако у Матвея Ивановича возник свой план. Он словно забыл предупреждение начальника. Приказал полкам отступать. И увлёк за собой часть неприятельской кавалерии. А когда турки оторвались от главных сил, Платов повернул полки и ударил по неприятелю в дротики. Не ожидавшие такого, турки не смогли оказать сопротивления и были жестоко биты.
Преследуя неприятеля, платовский отряд достиг крепости Очаков, у которой уже находились русские войска.
Очаковская крепость являлась опорным пунктом турецких владений на Черноморском побережье. Она была построена в незапамятные времена. Кара-Керман называли её турки, что означало «Чёрная крепость». Возвышаясь на высоком берегу Днепровского лимана, она надёжно охраняла вход в него. С юго-востока тонкой стрелой тянулась к крепости Кинбурнская коса. На ней располагались русские войска, крепость и орудия преграждали турецким кораблям путь в Днепр.
1 октября 1787 года под прикрытием артиллерийского огня на Кинбурнскую косу высадился турецкий десант. Примчавшийся в крепость гонец застал Суворова в походной церкви.
— Ваше превосходительство, там турки! Наши едва их сдерживают!
— Все ли они высадились?
— Никак нет! Половина ещё в море!
— Пусть все вылезут, — продолжал молиться Суворов. Вслед за казаком явился генерал-майор Рек, начальник Кинбурнского гарнизона.
— Я домолюсь, а ты тем часом посылай за подкреплением, — приказал Суворов, продолжая отбивать поклоны. — Да сам к месту сражения несись. Я подоспею позже.
Полководец в единое мгновение оценил обстановку и принял решение. Смысл его состоял в том, чтобы десант не только столкнуть с косы в море, но и уничтожить его, используя выгодность положения русских войск.
Сражение продолжалось почти девять часов. Был тяжело ранен отважный генерал Рек, дважды пулей в руку и картечью в бок ранен Суворов. Плечом к плечу с солдатами пехотных полков сражались три казачьих: Орлова, Исаева, Иловайского. В решительный момент казаки внезапно атаковали неприятеля с фланга, врубились в боевой порядок и нанесли серьёзное поражение. Турецкий десант был разгромлен окончательно. Из пятитысячного отряда уцелело едва семьсот человек. Среди погибших был начальник десанта бесшабашный Эюб-ага.
А осада Очаковской крепости продолжалась. Хотя светлейший князь Потёмкин и был наиглавнейшим среди военных, однако он не был полководцем: не решался взять на себя дело штурма. Не раз Суворов уговаривал его проявить решительность.
— Сия крепость, что зуб негодный, которому одно лечение — долой!
— Солдатская кровь не водица, она дороже всего, а Очаков возьмём измором. И противу Швеции силы нужно приберечь, — отвечал Потёмкин.
В июне шведское правительство, опасаясь усиления влияния России в Балтийском море, объявило ей войну.
— Осада погубит людей более, чем штурм, — настаивал Суворов.
Вопреки желанию главнокомандующего, он 27 июля предпринял попытку ворваться в крепость.
Было так. Используя внезапность, турки сделали против русских войск вылазку. Находившийся поблизости Суворов во главе пехотного батальона и казаков не только отразил нападение, но и пустился в преследование. Солдаты и казаки были уже у ворот, стоило лишь усилить натиск, чтобы преодолеть сопротивление врага и ворваться в крепость, но от Потёмкина последовал строгий — третий по счету — ордер: прекратить бой и отступить. К тому же турецкая пуля угодила в шею генерала. Обливаясь кровью, Суворов вынужден был дать команду отступать.
Взбешённый Потёмкин распорядился отправить Суворова в Кинбурн, подалее от Очакова, чтобы более он не мог поступить вопреки его воле.
Подошла зима, суровая и снежная, с ветрами и метелями. Солдаты и казаки укрывались в землянках, утеплив их камышом. Камыш же служил и топливом, благо его на лимане было в избытке. Подвоз продуктов и фуража осложнялся. Люди бедствовали. Начались болезни. От бескормицы падали кони.
Но главнокомандующий всё не решался на штурм, надеялся на здравомыслие сераскера. А тут поползли слухи, будто к крепости должна подойти главная турецкая армия и что подступы к её стенам заминированы французскими минами.
Но были и не только слухи. В конце октября корабли доставили в крепость продовольствие и полторы тысячи янычар. В ней теперь находилось тринадцать с половиной тысяч солдат и триста пятьдесят орудий. Командовал гарнизоном опытный сераскер трёхбунчужный Хусейн-паша.
Используя нерешительность Потёмкина, он стал предпринимать дерзкие вылазки. Во время одной турки попытались захватить брешь-батарею, которая накануне ядрами пробила стену крепости. Ворвавшись в расположение артиллеристов, они стали заколачивать в стволы порох, чтобы взорвать орудия.
На помощь артиллеристам бросились солдаты во главе с генералом Максимовичем. Завязалась рукопашная. Орудия удалось отстоять, однако турки захватили русских раненых и самого генерала. Через несколько дней их казнили, головы выставили на стенах крепости. Голова генерала была насажена на самый высокий кол.
— Хватит! — вышел из себя Потёмкин. — На шестое декабря быть штурму! Разработать диспозицию!
Свинцово-тяжёлые облака надвигались с моря. Они плыли так низко, что возвышавшиеся на береговой круче стены и башни крепости цепляли их и окутывались призрачно-живой пеленой.
Ударили орудия. Они били по Очакову, разрушая укрепления, дома, уничтожая защитников. Часть пушек била по стене, чтобы сделать в ней проломы, через которые можно было ворваться в крепость. Удачный выстрел угодил в пороховой погреб, и он взлетел на воздух, поражая вокруг всё живое. Горели дома, и над крепостью злобно метались языки пламени.
По приставленным к стенам лестницам взбирались казаки Платова. В его подчинении тысяча человек, остальные двести — на конях, в резерве.
— Давай быстрей! Не мешкай! — кричали нижние.
Но те, кто находился наверху лестниц, и без того торопились. По ним стреляли из амбразур выступающей справа башни.
— Подоспело и наше время, — сказал Платов и широким шагом побежал к ближней лестнице. Оттеснив очередных, он проворно стал взбираться.
— Я здесь! — подал голос ординарец, стараясь не отстать от начальника.
А за стеной кипел бой: смельчаки-охотники и казаки схватились с турками врукопашную. Слышались крики, команды, ружейные выстрелы, поблизости рвались ядра. Хотя и медленно, казаки всё же теснили турок от стены по кривым улочкам.
Едва Платов выбрался на стену, как у самого уха просвистела пуля. Он спрыгнул с высоты на землю. Не удержавшись, упал на бок. Тут же вскочил, прихрамывая, побежал к дерущимся в первой цепи.
Увидев его, казаки ободрились, стали действовать уверенней.
— Тесни, браты! Тесни супостата!
— Поосторожней, ваше превосходительство! Сюда, в укрытие, — подсказывал ординарец.
Но разгорячённого командира подмывало вломиться в гущу дерущихся. Он не замечал ни двадцатиградусного мороза, ни острого, секущего кожу ветра, ни боли в лодыжке.
Десятку дюжих казаков удалось ворваться на орудийную позицию и там схватиться с артиллеристами. Те отбивались лопатами, банниками (приспособление для чистки орудийного ствола), ломами. У одного казака саблю выбили из рук, но он не растерялся: выхватил из-за пояса пистолет, рукояткой проломил турку голову, банник оказался у него.
— Бей, Митюха! Круши их!
Турецкий офицер выстрелил в казака. Пуля угодила в щёку. Качнувшись, казак устоял на ногах, промычал несуразное, выплюнул вместе с зубами кровавый шматок. По подбородку, по шее текла кровь.
Двое рассечённых саблями турок лежали у орудий. Казаки же, ухватив колеса, разворачивали пушку в сторону противника.
— Садани, Иван!
— Сейчас… сейчас… — приговаривал тот, суетясь у пушки. — Сейчас…
Он поднёс фитиль, и орудие, прогремев, откатилось назад, сбив зазевавшегося казака. Ядро угодило в стену, выбило дымное облако и град камней.
С соседней улицы к казакам подоспели егеря из колонны генерала Кутузова. Как и казаки Платова, они тоже наступали в направлении дворца сераскера. Зажатые с двух сторон, турки рассыпались на разрозненные группы и ожесточённо сопротивлялись.
Платову с казаками удалось первому ворваться во дворец, где засел Хусейн-паша с остатками гарнизона. Крепкий, с крашеной бородой, сераскер сражался вместе с янычарами. Одному казаку удалось пробиться к нему, он уже было занёс саблю, чтобы рубануть по голове с зелёной чалмой.
— Не тронь! Взять живым! — крикнул Платов. По сверкавшему на чалме бриллианту он догадался, кто перед ним.
Пленных обезоружили, вывели на площадь. Подошёл раскрасневшийся на морозе Кутузов. Тут же показалась и свита во главе с Потёмкиным.
— Ваша светлость, — поспешил к нему Кутузов, — пред вами пленный комендант крепости сераскер Хусейн-паша.
— Где он?
— А вот, в зелёной чалме.
Потёмкин уставился сверху, с седла, на турка.
— Это по твоей милости столько пролито крови! Посмотри, сколько убиенных! — указал на лежащие вокруг трупы.
— Молчи, начальник! Каждый из нас выполнял свой долг, — ответил Хусейн-паша. — А за пролитую мусульманами кровь я отвечу перед Аллахом.
Штурм крепости продолжался менее двух часов. Было захвачено около 4 тысяч пленных, 323 пушки и мортиры, 180 знамён. Матвей Платов удостоился первого ордена Георгия.
А вскоре его полки перебросили в Валахию, и там опять пришлось действовать бок о бок с солдатами корпуса Михаила Илларионовича Кутузова.
13 сентября 1789 года произошло сражение у Каушан. Оно было непродолжительным, но кровопролитным. Подойдя к селению, Платов с высоты обозрел местность, расположение неприятеля и тотчас принял решение.
— Атаковать незамедлительно! — и повёл полки в атаку.
Никак не ожидавший такой стремительности, неприятель в панике бежал. Преследуя его, казаки захватили сто шестьдесят пленных, три орудия, два турецких знамени. В плен угодил и сам трёхбунчужный паша Зейнал-Гассан, анатолийский бей.
Узнав о столь блистательной победе, всесильный Потёмкин, являвшийся президентом Военной коллегии, произвёл Платова в чин бригадира и назначил походным атаманом Войска Донского.
Овладев Каушанами, казачий отряд устремился к крепости на Днестре Паланке. И так же с ходу овладел ею. Путь лежал к Аккерману. Поутру 28 сентября платовцы ворвались в Аккерман с такой стремительностью, что, казалось, неприятель преднамеренно распахнул перед ними ворота города. Повсюду на окнах домов население выбрасывало белые полотнища.
Платов с помощниками находился в полуверсте от города, когда прискакал гонец атаманского полка. С трудом сдерживая разгорячённого коня, доложил:
— Город наш! Турок убег! За ним аж пыль столбом! Наши пустились вдогонку…
«Быстрота, натиск, глазомер», — вспомнил бригадир правило Суворова и пришпорил норовистого жеребца.
— За мной, мар-рш!
Вот уже третий месяц как русские войска топчутся у измаильской крепости и не могут её одолеть. Дважды пытались штурмовать — и безуспешно. Пробовали пойти на уговоры, но опытный сераскер Айдос Мехмет-паша ответил решительным отказом. С высоты восьмисаженной крепостной стены турки издевательски горланили, палили в приближавшихся к крепости смельчаков.
Расположенная на крутом берегу и защищённая с тыла Килийским рукавом Дуная, крепость имела мощные редуты, крутой, до шести саженей высоты, вал, перед ним был ров в десять саженей ширины и более шести глубины. Крепость оборонял гарнизон в тридцать пять тысяч Человек при двухстах шестидесяти орудиях.
Главнокомандующий Екатеринославской армией светлейший князь Григорий Потёмкин неистовствовал в Бендерах:
— Да разве эти индюки смогут что-либо сделать! Им бы только чины да ордена!
Огромный, с чёрной повязкой на глазу, в накинутом поверх белья халате, он вышагивал по кабинету, размахивая полученным из Измаила письмом. Находившиеся там генералы самочинно приняли решение уйти из-под крепости на зимние квартиры. Объясняли: много больных, в войсках уныние, нет провианта да и сил для штурма не достаточно. С запоздалым уведомлением сняв осаду, уже начали отход.
— Уйти-то уйдут, а как потом нам придётся умаливать пыл Пруссии да Франции? И матушка нетерпелива в настойчивости!
В ходе войны с турками русской армии удалось овладеть расположенными недалеко от Дуная крепостями Тульча, Исакча, Килия. Гребная флотилия де Рибаса вытеснила неприятеля с широкого устья реки. Почти вся огромная территория очищена от врага. И только Измаил, с его первоклассной крепостью, построенной французскими инженерами, стоит на пути русской армии в Добруджу. Боеприпасов изобилие, провианту хватит до весны. Потому-то и неуступчивы турки в начавшихся переговорах в Журжево, отвергают разумные условия, выдвигают свои, лишь бы выиграть время. А императрица требует заключения мира, невозможного, пока не взят Измаил.
Испив квасу, светлейший продолжал извергать хулу на генералов. Если бы под Измаилом не сидел его двоюродный братец Сашка Самойлов да родной племяш Павел Потёмкин, он бы показал всем, как без согласия принимать решение! В порошок стер бы…
— Пиши ордер! — сказал он дежурному генералу и стал диктовать: — «Предприятие по овладению турецкой крепостью Измаил перепоручить генерал-аншефу Суворову. Упомянутому срочно поспешить для принятия всех частей под свою команду». Записал?.. А этим индюкам немедленно послать депешу, чтоб войска поворотить назад!
Подписав ордер, Потёмкин подумал, что Суворову, кроме ордера, надобно послать от себя письмо: старик не без каприза.
— Дай-ка перо! Присовокуплю к ордеру собственноручное.
Потёмкин макнул перо в пузырёк с чернилами. «Измаил остаётся гнездом неприятеля. И хотя сообщение прервано через флотилию, но всё же он вяжет руки для предприятий дальних, моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг! По моему ордеру к тебе присутствие там лично твоё соединит все части. Много тамо разночинных генералов, а из того выходит всегда некоторый род сейма нерешительного. Рибас будет Вам во всём на помогу и по предприимчивости, и усердию; будешь доволен и Кутузовым; огляди всё и распоряди, и, помолясь Богу, предпринимайте. Есть слабые места, лишь бы дружно шли».
Получив ордер и письмо, Суворов в тот же день выехал из Галаца. 2 декабря он был уже на месте, тотчас приказал вызвать генерала Кутузова, бригадира Платова, адмирал де Рибаса.
— Когда ж Александр Васильевич прибыл? — справился у примчавшегося офицера Платов.
— А только что. Сел обедать, а меня за вами выслал.
— Ах, неугомонная душа! — произнёс Матвей Иванович и стал спешно натягивать сапоги. — Ну, он встряхнёт всем душу! Заставит вертеться! Он-то от крепости не отступит.
Суворов расположился вместе с денщиком Прошкой и ординарцем казаком Прохором Дубасовым в хате-мазанке. Облачённый в лёгкий канифасный кафтан, Александр Васильевич сидел за столом и что-то говорил Кутузову.
— А вот и Платов! — сказал он так, будто видел вошедшего не далее как вчера. Бригадир почти касался шапкой потолка. — Ты садись, садись, — и указал на табурет.
Матвей Иванович сел, прислушался к разговору.
— От штурма нам никак не уйти. За крепость будем; драться, — говорил Суворов. — Надо, чтобы каждый солдат и казак, не говоря уж об офицерах, проникались сей мыслью. А посему надобно построить подалее от Измаила нечто подобное рва да крепостной стены и учить на них штурму. И заготовить поболее фашин да лестниц. Учить настойчиво, без послаблений. Не бояться недовольных мыслей да поту солдатского и офицерского. Больше поту, меньше прольётся крови. И ещё о чём думаю да что потребую: укомплектовать маломощные роты, особливо те, что первыми пойдут на штурм. Подвезти к орудиям заряды. Главное же — внушить солдатам и офицерам чрез учёбу да дела спорые дух уверенности в успех.
Тучный Кутузов слушал Суворова со вниманием, лишь изредка слегка кивал большой головой в согласии.
Слушал и Матвей Иванович, мысленно отмечая, как постарел командующий. Взбитый над высоким лбом кок совсем побелел, шея в старческих складках.
Впервые Матвей Иванович увидел Суворова двенадцать лет назад, в 1778 году. Он тогда с полком стоял в одной из станиц Кубанской линии, а Александр Васильевич прибыл, чтобы принять под своё начало от генерала Бринка Кубанский корпус. Всех поразила необыкновенная энергия и решительность нового начальника. Не щадя себя, он без устали с утра и до ночи пребывал в войсках, вникая в такие мелочи солдатской жизни, о которых не всегда помнил и самый дотошный унтер.
— Завтра же изволь, генерал, учить своих солдат штурмовать стены. Потёмкину и Самойлову я скажу особливо. От тебя сея учёба должна начаться.
Кутузов приподнялся, коротко ответил:
— Слушаюсь. Будет исполнено. Суворов перевёл взгляд на Платова.
— Неужто и ты, Матвей, приложил руку к генераловой отписке? — Суворов достал табакерку, заложил в ноздрю понюшку и сладостно чихнул.
— Какой отписке, ваше сиятельство? — осторожно спросил Платов.
— Будто не знаешь? — И пояснил: — Чтоб отвести от крепости войска.
— Казачье войско представлял Орлов. Он — старший и, стало быть, его слово было последним.
Орлов тоже бригадир. По годам он старше Платова на семь лет, к тому же ему покровительствовали родственники светлейшего, Павел Потёмкин и Александр Самойлов.
— А сам-то как думаешь? Небось пригласили б, приложил бы руку?
— У меня на сей счёт своё мнение…
Платов не договорил, дверь распахнулась, и в комнату не вошёл, а ворвался черноволосый, с резкими чертами нерусского лица среднего роста человек.
— Генерал-майор де Рибас, — произнёс он с заметным акцентом.
Суворов, не подав руки, сдержанно поклонился, указав на скамью у стола. Вошедший сдёрнул с головы треуголку, сел.
Происхождение де Рибаса сложное: отец — испанец, мать — из знатной фамилии лордов Ирландии, родился в Неаполе, в семнадцать лет стал подпоручиком сардинской армии. Получив хорошее образование, говорил почти на всех европейских языках. На него обратил внимание начальник российских войск и флота на Средиземном море граф Орлов-Чесменский, предложил службу волонтёром в черноморском флоте. Де Рибас дал согласие ив 1772 году прибыл в Россию.
Обласканный в Петербурге, он отбыл в действующую армию к фельдмаршалу Румянцеву. В сражениях проявил себя отважно, и по возвращении в Петербург его назначили цензором Кадетского Шляхетского корпуса, пожаловав чин премьер-майора. Но и в этой должности он пробыл недолго: снова был направлен в войска.
В конце 1780 года в звании полковника де Рибас принял легкоконный полк и с ним отправился в Екатеринославскую армию. В штурме Очакова он один из первых ворвался в крепость и был отмечен за смелость. Потом, командуя конным отрядом, де Рибас лихо прошёл побережьем до самой крепости Хаджибей (нынешняя Одесса) и даже далее до Аккермана.
А Дунайской гребной флотилией он стал командовать с прошлого года, после того как подал светлейшему Потёмкину заманчивую мысль:
— Надобно затопленные турецкие фелюги поднять со дна речного да приспособить к плаванию. В Дунае их немало, и места известны.
Светлейший выслушал, подумал и изрёк:
— Недурна мысль, разумна. Вот тебе, Рибас, её и выполнять. Достанешь турецкие фелюги, починишь их да пустишь вплавь, станешь командовать той флотилией.
Вскоре с десяток затопленных турецких судов подняли со дна, залатали, починили, и де Рибас стал командующим флотилией. Дерзкими рейдами он заставлял турецкие шхуны покинуть устье Дуная, и русские гребные да парусные суда стали беспрепятственно бороздить многочисленные рукава реки.
Суворов вызвал де Рибаса ещё и потому, что в ноябре прошлого года его отряд вместе с запорожскими казаками пытался ворваться в Измаильскую крепость. Предприятие кончилось неудачей, однако адмирал мог сообщить что-то полезное. Теперь главные силы его флотилии сосредоточились у лежащего против Измаила острова Четал.
— Ответь, адмирал, в каком состоянии твоя артиллерия на острове? — спросил Суворов.
— Четыре батареи в полном комплекте.
— А ядер сколько? Каков их запас?
— На неделю стрельбы хватит.
— А как челны?
— Флотилия, ваше сиятельство, в полной готовности, все двести судов… — Де Рибас замялся, потом вдруг объявил: — Я имею доложить вам план штурма крепости…
— Захватить крепость — это не то что изловить Тараканиху, — заметил Суворов.
Адмирал не любил, когда ему напоминали о похождениях молодости, особенно нашумевшем деле похищения в Италии княжны Таракановой[4], выдававшей себя за наследницу российского престола. В том деле он сыграл немаловажную роль.
— Не серчай, Осип, — заметил недовольство де Рибаса Суворов. Он назвал его русским именем. — Чего в голову старику не взбредёт?.. Ну, изволь изложить свои мысли насчёт Измаила. Умное приемлю, плевелу отмету.
Де Рибас развернул свёрнутый в трубку лист, расправил края. Суворов склонился над ним. За его спиной застыли Кутузов и Платов. Де Рибас начал объяснять, но Суворов прервал его:
— Помолчи, сам пойму!
Крепость в плане напоминала треугольник, большая сторона которого опиралась на Килийский рукав Дуная, две другие сходились вдали от реки тупым углом. Против восточной стороны располагались войска Самойлова, с запада Потёмкина, а с юга, за широким рукавом Дуная, — гребная флотилия де Рибаса.
Искусной рукой были вычерчены орудия, означавшие батареи, кораблики — суда, на которых должны переправляться войска, пунктиром обозначен путь движения этих судов и места причаливания у крепости. На каждой стороне двое ворот: на восточной — Килийские и Бендерские, на западе — Бросские и Хотинские.
— Все ворота завалены камнями да брёвнами, чрез них в крепость не попасть, — пояснил Платов известное ему от казаков-охотников.
— Сегодня завалены, завтра отвалены, — ответил Суворов, всматриваясь в план. Он словно искал в нём скрытую головоломку.
Нет, на бумаге никак не изобразить того, что представляла в действительности крепость. Глубокий, охватывающий ров, простреливаемый с крепостных стен и бастионов. Он заполнен водой. Перед рвом высокий из заострённых кольев палисад. Над ним вал, на нём — каменная стена. В изломах возведены бастионы с амбразурами для пушек и бойницами для стрелков. Стена, протянувшись почти на семь вёрст, упирается в Дунай.
На плане изображены две короткие толстые стрелы, одна нацелена на западную стену крепости, вторая на восточную.
— Что сие должно означать? — спросил Суворов.
— Это — главный удар, — отвечал де Рибас.
— И там тоже главный удар? — Александр Васильевич перевёл взгляд на вторую стрелу. — Два главных удара? Возможно ли такое? Какой же из них главней? Иль затрудняешься, какому из родственников светлейшего отдать предпочтение? Скажи, с какой из трёх сторон крепость более уязвима? Молчишь. Ну, тогда я отвечу: со стороны Дуная. Уж эту крепостцу я преотлично знаю. Ведома она мне со всеми бастионами. Ранее бывал в ней.
Крепость Александр Васильевич знал с прошлой русско-турецкой войны (войны 1768–1774 гг.), когда войска корпуса Репнина овладели Измаилом. Однако по условиям Кучук-Кайнарджийского договора 1774 года её пришлось возвратить Турции.
— Со стороны Дуная и надобно нанести главный удар, — закончил мысль Суворова Кутузов.
— Туда бы пустить ещё казаков, — предложил Платов.
— Вот-вот, — оживился Суворов. — Ты слышал, Осип? Главный удар по крепости мы нанесём с Дуная. И поручим сие предприятие тебе. Потёмкин да Самойлов в помощь пойдут. Ты ударишь с юга, а они тебе навстречу. И прежде всего колонна на Килийекие ворота. Там же мы установим сильную, орудий на сорок, батарею.
План штурма Александр Васильевич уже наметил, однако не хотел его высказать до рекогносцировки.
Неприятеля нужно обмануть, заставить его поверить, что главный удар будет нанесён с суши, а никак не со стороны Дуная. А отвлечь турок от реки возможно ложной демонстрацией.
Нужно сосредоточить на виду у турок поболее артиллерии у Бросских и Килийских ворот, а пушки де Рибаса прежде времени не выказывать. И свой командный пункт назначить против Бендерских ворот, на Трубаевом кургане. Пусть Айдос предполагает, что главное войско там.
Вся неделя прошла в подготовке к штурму. Войска ладили фашины да лестницы, от зари до зари учились преодолевать рвы и взбираться на валы. Турецкому паше Айдосу Суворов послал решительное: «Я с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление — воля, первый мой выстрел — уже неволя, штурм — смерть. Что оставляю на ваше рассмотрение…»
9 декабря Суворов назначил Военный совет, пригласив на него генералитет.
Штаб-палатка находилась на высоком Трубаевом кургане, с которого просматривались подступы к крепости.
Кутузов, завидя Платова, помахал рукой:
— Сказывают, в штурме соседями будем. Вы пятую колонну возглавляете, я — шестую, наступаю на Килийские ворота.
— А пятая куда?
— Навстречу де Рибасу. У него на правом крыле бригада Арсеньева, так вы как раз против неё. Это точно. Штабные диспозиции сказывали… Да вот, кажется, и сам Александр Васильевич жалует…
По дороге катила коляска.
— Господа генералы! Прошу в палатку! — возвысил голос генерал-поручик Самойлов.
Все уселись за длинный стол. Платову места не нашлось, и он, приметив в углу пустое ведро, пристроился на нём.
Кроме Платова, здесь были равные с ним чином бригадиры Василий Орлов и Фёдор Вестфален. Соблюдая субординацию, они тоже сидел поодаль. Генерал-майоры располагались поближе: Николай Арсеньев, Сергей Львов, Ласси, граф Илья Безбородко, Фёдор Мекноб, Пётр Ратищев, Михаил Голенищев-Кутузов. Ближе других к месту командующего находился Павел Потёмкин, Александр Самойлов и де Рибас.
Суворов вошёл решительным шагом.
— Господа генералы! — подал команду Самойлов. Все разом встали. Платов задел шпорой ведро, и дужка звякнула.
— Садитесь! — махнул рукой Суворов. — Прежде чем начать главное, хочу спросить, граф, как идёт солдатская выучка? — обратился он к Павлу Потёмкину.
Моложавый, румянощёкий генерал поднялся.
— Все учатся, как велено вашим приказом.
— Я-то велел, да не все стараются. Кое-кто считает это пустой затеей. Берегут себя, особливо господа офицеры. Ныне был я на учении, у села Сафьяны, остался недоволен. А вы сами-то, граф, бывали там?
— Никак нет…
— Всё некогда небось? Побывайте, непременно поглядите сами да вмешайтесь в дело. Успех штурма от солдата зависит, от умения его и сноровки. — Суворов говорил негромко, словно бы сам с собой, а на лице Потёмкина выступил пот.
— А сейчас о главном. — Александр Васильевич сделал паузу, кашлянул. — Находимся мы у Измаила, господа генералы, отнюдь не затем, чтобы зимовать у стен его. Да-с, не затем. Дважды подходили к крепости и дважды отступали. Теперь нам ничего более не остаётся, как взять её или умереть.
Суворов вскинул голову и, словно ожидая ответа от находящихся в палатке военачальников, медленно обвёл всех взглядом. Матвею Ивановичу показалось, что на нём взгляд командующего задержался, и неожиданно для себя он поднялся:
— Никогда прежде страха мы не ведали, не ведаем и ныне.
— Согласен, — продолжал Суворов. — А если и ведали, то шли через оный и побеждали. Отступление в третий раз для нас смерти подобно. Никак невозможно. Словом, господа, я решил овладеть Измаилом или погибнуть под его стенами.
: За палаткой послышался конский топот, голоса.
— Ваше превосходительство, прискакал из крепости к нам парламентёр! — сообщил адъютант.
— Давай его сюда!
Вошёл офицер. В руках пакет.
— Мехмет-паша прислал ответ на ваш ультиматум. Суворов неторопливо разорвал пакет.
— Где толмач? Пусть переведёт написанное!
— Мехмет-паша просит, — стал тот читать послание, — ещё десять суток… Это время ему необходимо, чтобы получить от визиря разрешение.
— Ну нет! Рассчитывает на простаков! Думает перехитрить нас! — Суворов зашагал по палатке. Подошёл к столу, хлопнул ладонью по посланию. — Пиши ответ: «Сераскеру измаильскому Мехмет-паше…» Написал? «Получа ваш ответ, на требование никак согласиться не могу… и, против моего обыкновения, ещё даю вам сроку сей день до будущего утра…» Всё!
Брызгая чернилами, Александр Васильевич решительно вывел подпись.
— А ещё этот Мехмет-паша сказал, что скорей Дунай остановится и небо упадёт на землю, чем сдастся Измаил, — передал офицер.
— Незачем Дунаю стоять, а небу падать. Отправляйте ответ в крепость.
Офицер вышел. Было слышно, как он скомандовал:
— Трубач и казак, на коня! Навесить на пику белый лоскут! За мной! — И по мокрой, не схваченной морозом земле зашлёпали копыта.
— Так вот, господа, — обратился к генералам Суворов, — всё, что я высказывал, это моё мнение. Устав же воинский требует заслушать каждого, в чём я и подчиняюсь.
В воинском уставе, составленном ещё Петром I, указывалось: «Генерал своею собственной волею ничего важного не начинает без имевшего наперёд военного совету всего генералитета, в котором прочие генералы паче других советы подавать имеют».
— На листе прошу изложить каждому своё мнение, не сносясь ни с кем, кроме Бога и совести. — Резко повернувшись, Суворов вышел.
На столе лежал лист бумаги с решением командующего. Согласный с ним должен был расписаться.
— Дозвольте мне, господа, по праву младшего, — поднялся Платов.
— Прошу, — взглянул на него через плечо Самойлов.
Матвей Иванович подошёл к столу, обмакнул заточенное гусиное перо в чернильницу, вывел: «Бригадир Матвей Платов».
Он знал и силу крепости, и слабость казачьих полков, которыми командовал, и то, что люди обносились, а от дождей и промозглой погоды многие болели. Однако он верил Суворову, знал, что этот человек прибыл сюда с твёрдым намерением добиться победы. И за Суворовым готов был идти в огонь и воду.
Военный совет единогласно решил крепость штурмовать.
Штурм Суворов наметил провести девятью колоннами. Общее руководство тремя первыми осуществлял Павел Потёмкин. Его колонны наступали с запада. Четвёртая и пятая, состоящие из казачьих войск, штурмовали с северо-востока, ими командовал Илья Безбородко. Шестая колонна, предводительствуемая Кутузовым, двигалась с востока. Штурмовавшие крепость с юга три колонны де Рибаса должны были, переправившись на судах через Дунай, ворваться в крепость.
Бригадиру Платову вручалась под начало пятая колонна. Она состояла из пяти тысяч казаков, ей предстояло атаковать восточную часть крепости, согласовывая свои действия с четвёртой колонной бригадира Орлова и шестой — Кутузова. В дальнейшем же, в крепости, — с колонной Арсеньева, которая переправлялась через Дунай.
Разложив карту и листы с текстом диспозиции, Суворов объяснил план штурма:
— Действия начнём чрез последующую ночь. А завтра с рассветом учиним артиллерийскую канонаду. И стрелять по крепости весь день и ночь тоже. За два часа перед рассветом будет дана ракета, по которой всем подняться и, блюдя осторожность и тишину, шагать к крепости. К этому времени всем — от генерала до солдата — быть в полной готовности. Учинить нападение по единому сигналу, он последует в пять часов. Ночь употребить на внушение людям мужества и твёрдых мер к успехам, однако медлениями к приобретению славы не удручать. Вот так-то…
Платову Суворов сказал:
— Перед колонной пусть идут по пяти десятков человек с топорами, кирками да лопатами. А как дойдут они до лощины Старой и Новой крепости, так должны взломать палисад и тем расчистят путь колонне. А взошедши на вал, ставить лестницы и решительно взбираться на стену. Там резко продвигаться к реке, чтоб помочь высадке с флотилии, а тысяче, что позади передних, бечь налево к бастионам Новой крепости, к Килийским воротам и помочь солдатам Кутузова. А ещё, Платов, запомни: всем казакам, определённым к штурму, иметь короткие дротики для способнейшего действия…
Матвей Иванович вышел из палатки. День был ясный и не по-зимнему тёплый. Вдали темнели высокие стены крепости. Он представил, как завтра с зарей это грозное укрепление затянется дымом и пальбой пятисот русских орудий и как наверняка турки ответят тем же. И грохот канонады будет великий. А потом уже, на рассвете следующей ночи, он, атаман Платов, поведёт свою колонну на штурм. Мелькнуло, что, возможно, это будет его последний штурм. Но он тут же отогнал прочь эту мысль.
Его окликнул де Рибас:
— Помни же, бригадир, об уговоре. Живота не щади, только рвись без промедления к Дунаю. Твой успех — это наш успех.
— Не извольте сомневаться, господин адмирал. Я своему слову верен, а казакам в схватке нет удержу, они дерутся без огляду.
— Верю и тщу себя надеждой повстречаться в крепости.
Стояла глубокая декабрьская ночь. Войска уже находились на условленных местах. Казаки ждали команды, офицеры поглядывали на часы.
За два часа до рассвета с Трубаева кургана, где находилась палатка Суворова, взвилась ракета.
— Ну, с богом, ребятушки, — сказал Платов, перекрестился и широким шагом пошёл впереди колонны по разведанной накануне тропке с расставленными на ней проводниками из казаков.
Полторы сотни рабочих (так звали сапёров) с топорами, ломами, лопатами, согласно диспозиции, ушли к крепости раньше.
По-прежнему палили орудия, правда, не так оживлённо, как днём, и так же редко, нехотя отвечали турки: то ли устали, то ли берегли заряды до решающего часа. Над крепостью пылало алое зарево пожаров, горело сразу в нескольких местах.
Казаки подошли к крепости. Колонна на пути растянулась, и предусмотренная диспозицией остановка была как нельзя кстати. Приближался рассвет, от Дуная наполз белёсый туман, в котором скрылись и стены крепости, и всё, что лежало ближе.
И вот команда на штурм. Пошли на сближение тихо, в надежде без шума преодолеть ров, забросав его фашинами, — туго стянутыми вязанками хвороста из прутьев. Однако то, что увидели, немало озадачило тех, кто шёл впереди: перед ними простирался ров, а в нём была вода.
— Бросай фашины! — послышалась команда.
Полетели тугие вязанки, но они плавали, а подступиться к стене можно было лишь преодолев ров. Сверху, справа и слева зачастили выстрелы, потом громыхнуло у самого рва, где суетились казаки. Ещё один взрыв, на этот раз ядро угодило в людскую гущу. Кто-то вскрикнул, послышался стон. Люди отшатнулись. Но следующий взрыв прогремел у частокола палисада, вздыбив и разбросав заострённые колья.
— Что, казаки, дрогнули? Аль простуды испугались? — послышался голос Платова. — А ну-ка, пропустите! — Он решительно шагнул ко рву, ступил в воду.
Вслед за ним двинулся какой-то казак.
— Да тут, братцы, только по грудки!
И сразу же пошли все, будто пред ними не было ни рва, ни воды, ни турецких пуль да ядер. С берега протолкнули лестницы.
— Давай, станишники, лезь! Да побыстрей, черти!
— Иван, пособи!.. — кряхтел казак, силившийся поднять и приставить лестницу к стене. — Помогай, братцы!
Матвей Иванович, выбравшись изо рва, подбежал к стене. Но тут на казаков сверху плеснуло чём-то жарким.
— А, сволочи! Смолу льют! Руку ошпарило…
— Ну, погоди же, гад!..
Перед Платовым вырос майор Сазонов из Чугуевского полка:
— Дозвольте мне первому. — И стал проворно взбираться наверх.
— Давай, Лазарь! — прокричал ему вслед Матвей Иванович.
Следуя примеру офицера, и по другим лестницам полезли казаки. Первых сразили пули и ятаганы, но это не удержало взбиравшихся за ними.
— Держись, братки! Идём на помощь! — кричали снизу.
Действуя саблями и укороченными пиками, казаки выбрались на стену, где тянулась широкая площадка. Отбиваясь от наседавших турок, не допускали их к лестницам. Майор Сазонов весь в крови, левая рука висит плетью. Ранены и остальные из его команды.
Рядом дрались казаки Малороссийского полка. Им удалось потеснить неприятеля, но пуля сразила их командира, майора Багдановича.
— Братцы! Братцы! — кричал он. — Только не отходи!.. Не отходи!..
— За Россию-матушку! — вырвался вперёд офицер Соколинский.
Сражение кипело на всём протяжении крепостной стены. Самый мощный западный бастион Табия штурмовала колонна генерала Львова. Находясь в первом ряду атакующих, генерал повёл к крепости гренадеров Фанагорийского полка. Почти все они пали, был тяжело ранен и сам Львов. Но на помощь подоспели гренадеры Апшеронского полка под командой полковника Золотухина. Им удалось завладеть прибрежной неприятельской батареей, обойти берегом Дуная грозный бастион Табию, они уже теснили турок, пробиваясь к Бросским воротам.
На левом фланге, где шестая колонна Кутузова атаковала бастионы у Килийских ворот, тоже кипело сражение. Дважды колонна бросалась на вал, и дважды егеря и гренадеры под градом неприятельских пуль и ядер отходили. Стены Новой крепости здесь особенно мощны, и весьма силён засевший в ней турецкий гарнизон. На глазах Кутузова пал бригадир Рибопьер — его зять. Больно кольнула мысль о дочери: «Бедняжка Груня…»
Тут от Суворова примчался казачий урядник:
— Велено передать, что вы назначены измаильским комендантом.
Михаил Илларионович не поверил бы, если б не знал Суворова. Он приказал ввести в дело последний резерв — Херсонский полк. Сам повёл его на штурм…
Позже других вспыхнуло сражение на берегу Дуная. Используя туман, колонна де Рибаса атаковала крепость с юга. На баркасах, ялах, фелюгах отряды Арсеньева, Чапеги, Маркова переправились через Дунай и обрушились на укрепления. Мог ли Айдос-Мехмет-паша допустить мысль, что Суворов именно здесь, преодолев такую преграду, как Дунай, нанесёт свой главный, решающий удар? Уж этого он никак не ждал.
Первыми высадились запорожские казаки Зиновия Чапеги. Ошеломлённые турки, пытаясь отстоять укрепления, почти все пали. К ним не смогла подоспеть помощь — уже причалили суда отряда Арсеньева и Маркова. Сокрушив неприятеля, егеря и казаки ворвались в окраинные улочки Измаила…
Платов ещё находился у рва, когда казак вскричал:
— Ваше превосходительство, гляньте-ка! Турки! — и указал в сторону наступавшей правее колонны Орлова.
Вылетевшие из Бендерских ворот всадники врезались в строй казаков и стали теснить их. Сверху, с бастиона и крепостной стены, палили в казаков турецкие стрелки и били пушки.
Первой мыслью Платова было поспешить туда, на помощь, но вспомнилась суворовская заповедь: лучшая помощь соседу — решительное продвижение.
— Ваше превосходительство! — вырос перед ним офицер от Безбородко. — Их превосходительство генерал-майор ранен!
— Кто ранен?
— Генерал Безбородко! Он повелел принять вам начальство! Вы остаётесь за него!..
Ядро разорвалось поблизости от Безбородко. Осколок, разворотив кость, отсек руку напрочь. Теряя сознание, генерал успел передать последнее распоряжение…
Решение пришло само собой: не теряя времени, прорваться в глубь крепости, к Дунаю, где высадилась и ждёт поддержки колонна Арсеньева. А частью сил оказать помощь четвёртой колонне. Там казаки с трудом отбиваются от янычар.
— Бегом к подполковнику Орлову, — повернулся Платов к адъютанту. — Передай приказ: «Ударить янычарам во фланг, отсечь их от ворот. А главными силами продолжать наступать, к Дунаю!»
С высоты крепостной стены Матвей Иванович видел узкие крепостные улочки, скопление домов, стрелы минаретов и круглые купола мечетей. Мерцали вспышки взрывов, несколько домов полыхали, охваченные огнём.
— За мной, донцы! — Платов выхватил из ножен саблю.
В ту минуту он забыл, что является не только командиром колонны, но и начальствует над соседней, четвёртой. Он знал: теперь важно, чтоб подчинённые видели его рядом и следовали его примеру.
— Мы сами, ваше превосходительство! — крикнул офицер Демьянов и тут же упал, сражённый пулей.
— Береги себя, Матвей! — рядом оказался брат, двадцативосьмилетний есаул Степан Платов.
— А ну, давай вперёд! — воскликнул Матвей Иванович. — На бастион!
Казаки бросились за Степаном, и Матвей Иванович оказался оттеснённым. Слева возвышался другой бастион, из него тоже палило орудие и через узкие щели-амбразуры хлопали мушкеты. Платов хотел направить подкрепление, но в бастионе уже послышались выстрелы. Тут же прибежал казак:
— Приказано вам донести, что ворвались в бастион, но турки наседают.
— Бастион держать! Никак его нельзя сдавать!
Из-за каменной стены вдруг выскочило четверо турок, с устрашающими криками бросились к нему. Одного Платов зарубил сам, со вторым разделался адъютант, остальных посекли подоспевшие казаки.
Едва они отошли, как в то место угодило ядро. «Повезло, — перекрестился Матвей Иванович, — малость задержись — и не быть живу».
Вдоль вала наступал Стародубовский карабинерный полк, командира не было, командовал незнакомый офицер.
— Как имя? — спросил его Платов.
— Ротмистр Андрей Слепушкин.
— Давай, Слепушкин, по валу, навстречу колонне Кутузова!
— Есть! — Офицер повёл казаков в сторону Новой крепости, которую штурмовал отряд Кутузова.
Был уже полдень, а сражение продолжалось. Неприятель дрогнул, но не был сломлен, яростно сопротивлялся. Казаки с трудом продвигались к Дунаю, где бились солдаты и казаки из колонны Арсеньева.
Свой последний, находившийся в резерве полк Платов повёл в сражение сам. Нужно было преодолеть открытое, простреливаемое пространство. Впереди спасительная каменная стена, за которой можно укрыться.
— За мной, братцы! К Дунаю!
За командиром дружно бежали казаки…
К полудню крепость пала. Было уничтожено 26 тысяч неприятельских солдат. Русским войскам досталась богатая добыча: 265 пушек, 345 знамён, 3 тысячи пудов пороха.
После боя де Рибас увидел Платова на городской площади.
— Спасибо, бригадир! — сказал он с чувством. — Подоспел к Арсеньеву в самый раз!
В донесении главнокомандующему о штурме Измаила Суворов писал: «Бригадир и кавалер Платов, поощряя подчинённых своих к порядку и твёрдости под сильными перекрёстными выстрелами, достигнув рва и нашед воду, в том только месте находящуюся, не только не остановился, но сам перешед оную, служил примером и с неустрашимостью влез на вал, разделя на три части колонну, поражая неприятеля, овладел куртиною и пушками, много дал пособия с препорученным ему войском к преодолению далее неприятеля и за соединением с колонной Орлова, вылазку, сделанную с Бендерских ворот, опрокинув, был он, Платов, сам повсюду примером храбрости» (Суворов А.В. Сб. документов. М.: Воениздат, 1951. Т. II. С. 577).
Вскоре последовал приказ о награждении Матвея Ивановича Платова орденом Георгия 3-й степени. Таким же орденом награждался и Михаил Илларионович Кутузов.
Награждён был и де Рибас бриллиантовой шпагой. В столицу просочился слух, будто бы он, де Рибас, а не Суворов составил план штурма крепости. Противники Суворова, а их было предостаточно, подхватили эту сомнительную весть и усердно её распространяли. Однако этим, как ни старались, они не смогли умалить величие совершенного Суворовым подвига.
В полдень 27 февраля 1796 года в слободу Заречную, где расположился на переходе Чугуевский казачий полк генерал-майора Платова, прискакал вестовой из крепости. У хаты полкового командира казак соскочил с коня и, расправив ремнём складки шинели, толкнул дверь.
Генерал сидел за столом, листал расходные ведомости по котловому довольствию да фуражу. Увидев казака, оторвался от бумаг, недовольно спросил:
— Что надобно?
— Господин комендант крепости ждёт вас до себя. Повелел сказать, что дело важное, просил поспешить.
— Хорошо, поезжай! — Платов сложил бумаги. — Эй, Антон! Седлай коней!
— Слушаюсь! — донеслось из соседней комнаты.
Выехав из слободы, что находилась за старой таможней, Матвей Иванович и сопровождающий его верховой перебрались к теснившимся на пологом скате домишкам. Это было воинское поселение отставных солдат пехотного полка. Полк располагался неподалёку. Его солдаты носили долгополые куртки-доломаны с блестящими пуговицами и цыфровкой — узорчатой обшивкой золочёным снуром, потому селение и называли Доломановским. Дома в нём стояли скученно, однако ровно образуя неширокие улочки.
Миновав поселение и небольшое поле, всадники въехали ещё в одно поселение, Форштадт. Оно ничем не отличалось от первого, но в нём жили отставные служивые из гарнизона крепости.
За последние годы к Дону потянулись торговцы, купцы, ремесленники и прочий люд, и поселения стали расти как на дрожжах. Форштадт наверняка бы подступил к самой крепости, если б не строгий приказ, запрещавший строительство вблизи крепостных стен.
День был хмурым, ветреным, тяжёлые облака нависли, обещая близкий снегопад. А снегу и без того было вдосталь. Сбоку дороги лежали саженные сугробы. На грязном с желтизной от конской мочи и навоза снегу тянулись глубокие колеи, оставленные крестьянскими санями.
Крепость Дмитрия Ростовского располагалась на пологом, обращённом к Дону, склоне. Начали её строить четверть века назад. Прежде насыпали широкий вал, в изломах вала возвели редуты, в амбразуры выставили стволы пушек. Редутов было десять, каждый имел своё название: Донской, Александра Невского, Петра, Екатерины. Ещё два полевых редута — Темерницкий и Аксайский — прикрывали подступы к главному крепостному бастиону со стороны Дона. Там же находились реданы — полубастионы — и позиции орудийных батарей. Они тоже нацелены на реку. Вдоль крепостных стен тянулся глубокий ров, а перед ним простиралось ровное поле — гласие, — простреливаемое из крепости ружьями и фузеями пространство.
Дорога, по которой ехал Платов, вела к большим с аркой Архангельским воротам, которые находились между Троицким и святой Анны редутами.
— Стой! Кто такие? — выскочил из полосатой будки задремавший стражник.
— Вот съезжу плетью, чтоб справно нёс службу! — пригрозил генерал. — Поднимай дрючину! Живо!
— Виноват! — Солдат поспешно поднял полосатый шлагбаум, застыл, пропуская грозного начальника.
Крепость была застроена одноэтажными кирпичными домами, преимущественно воинскими строениями. Большинство из них — казармы, цейхгаузы, конюшни. Но кроме них, было с десяток лавок, кузницы, два питейных дома. Неподалёку находился щедрый источник, и предприимчивые людишки настроили около десятка небольших, с парилками, бань, в которых еженедельно мылись служивые крепостного гарнизона.
Строения располагались в строгом порядке, прямые неширокие улочки пересекали одна другую, образуя небольшие кварталы.
В центре крепости возвышалась церковь. Ещё одна, похожая на часовенку, стояла в некотором отдалении от площади, вблизи комендантского дома. Её построили более десяти лет назад по приказу жившего в крепости командира Кубанского корпуса набожного генерал-поручика Суворова. Он любил молиться в одиночку. Её потому и назвали Суворовской.
На крепостной площади солдаты под команду голосистых унтеров маршировали в шеренгах, другие учились ружейным приёмам.
— Ать-два! Ать-два! — доносились голоса. — На пле-чо-о!.. Наруку-у!..
Навстречу всадникам шёл строй солдат. У каждого белел под рукой бельевой свёрток. Шли после помывки. Генерал притёр коня к стене, пропуская строй.
Комендант Скоморохов встретил Матвея Ивановича как доброго знакомого. Усадил на кушетку, сам сел рядом.
— Собирайся, Матвей Иванович, за Кубань, на Терек-реку. Вот рескрипт получил, — показал письмо.
На белом конверте пришлепаны сургучные пятаки с застывшими оттисками гербовой печати. Надев в тонкой оправе очки, комендант извлёк из конверта лист с золотым гербом.
— Повеление самой императрицы-матушки. Повертай к Кизляру-крепости. Предписано тебе сделать необходимые дела — ив путь-дорогу. Вот читаю…
Платов выслушал коменданта.
— К апрелю быть в Кизляре? Поспеть к сроку никак не смогу. Нужен полк, а у меня от него остатки. А чтобы скомплектовать да обучить неучей, нужно время.
— В дороге обучишь.
— А хоть и в дороге! Всё едино время требуется, да и путь немалый предстоит. Людей-то из Чугуева должен взять.
Скоморохов промолчал, развёл руками.
— Возможно, пополнишься здесь, на Дону. Наказному атаману Иловайскому сделано предписание. Он знает, как поступить.
— А коней, справу казакам, кормовые деньги кто даст?
— Обо всём этом решай с атаманом. Он должен обдумать. Моё дело, Матвей Иванович, предупредить тебя да проследить, чтоб в путь отбыл. Таганрогский полк драгун ноне вышел. Полковник Вельяминов его ведёт.
— Каким путём следует?
— Двинул на Кубань, а у Моздокской крепости повернёт на восход и вдоль Терека пустится. Так и выйдет к Кизляру.
— Я пойду через Астрахань.
— Решай сам, — уклонился от определённости Скоморохов.
— А какое предстоит дело? В рескрипте ведь не сказано.
Комендант снял очки, протёр их тряпицей.
— Точно сказать не могу, но будто бы с персиянами у нас что-то вышло неладное. Минувшей осенью они набег на Грузию учинили, в Тифлисе резня была страшная.
— Это мне ведомо. Кто ж об этом не знает!
— Так вот царь Грузии Ираклий запросил у нашей матушки-императрицы заступничества. Она и повелела идти походом на Персию.
— На Персию? — переспросил Матвей Иванович. — Против ихнего Ага-Мохамеда?
Он знал, что между Россией и Персией были не очень добрые отношения, что персидский правитель зарился не только на Грузию, но и на другие кавказские ханства и княжества, включая даже Дагестан. Однако не допускал мысли, что Россия пойдёт войной против Персии. Но, видать, допекло.
— Не лёгок тот будет поход. — Комендант прошёлся по комнате. — Ежели берегом Каспия пойдёте, уткнётесь в крепость дербентскую. Она не то что наша, ростовская.
— Дербента, конечно, не миновать, — согласился Матвей Иванович.
О дербентской крепости он слышал не однажды. Построенная в незапамятные времена, она не раз преграждала путь войскам. И тем, которые шли на юг, и тем, что шли в обратном направлении.
— В ней, сказывают, стены из гранита да пятисаженные. Пушкой не пробьёшь, — продолжал комендант.
— Так той крепости сколько лет! Возводил, сказывали, сам Александр Македонский. Это ж сколько веков назад! Не напрасно назвали Железными Воротами! Но одолеем.
— Одолеть, конечно, одолеем. Сумнения быть не может. Крепость ту ещё Пётр Великий брал. Это, почитай, семь десятков лет прошло с той поры. А ноне наше войско не слабже. Одолеем, — согласился комендант и сел к столу, в деревянное резное кресло.
— А кто сие дело возглавляет? Кто войска наши поведёт? — посмотрел Платов на коменданта.
— Краем уха слышал, будто бы сам Александр Васильевич.
— Суворов?
— Он самый.
— Стало быть, поход серьёзный.
— А я о чём говорю? Потому-то мой тебе совет, душа Матвей Иванович: поспешай в делах. Не засиживайся ни в Чугуеве своём, ни в родном Черкасске, служба превыше всего.
Встрече двух генералов в крепости Дмитрия Ростовского предшествовали немаловажные события на Кавказе. В августе, собрав восьмидесятитысячную армию, персидский владыка Ага-Мохамед вторгся в пределы закавказских княжеств. Предводительствуемые Ага-Мохамедом главные силы устремились к Карабахскому ханству и осадили столицу Шушу. Однако взять её не смогли. Защитники отразили все атаки и нанесли врагу немалый урон.
Тогда Ага-Мохамед пошёл на Тифлис.
Не в состоянии противостоять грозному Ага-Мохамеду, грузинский царь Ираклий обратился за помощью к Екатерине. Он понимал, какую опасность представляет персидский владыка, войска которого накатывались грозной волной.
Разбив наспех собранные и малочисленные отряды Ираклия, войска Ага-Мохамеда 11 сентября 1795 года ворвались в Тифлис. Город пылал, над домами клубился чёрный дым, трещали пожираемые огнём строения, со всех сторон неслись истошные крики. Убивали там, где заставали. Многих согнали к Куре и вершили расправу у бешеного потока, сбрасывая в него жертвы. По реке плыли трупы, вода обагрилась кровью.
За восемь дней Тифлис превратился в руины и пепел. По некогда оживлённым улицам теперь бродили голодные животные. Оставшихся в живых двадцать две тысячи жителей, в основном женщин и детей, персы погнали в рабство. Совершив своё чёрное дело, враг ушёл к Шуше, чтобы разделаться и с ней. Екатерина повелела предпринять против Ага-Мохамеда военный поход.
Весной 1796 года кизлярское захолустье вдруг ожило. Здесь формировалась экспедиционная армия. Её основу составлял двенадцатитысячный Каспийский корпус, которому предстоял путь приморской дорогой. В корпусе находились и казачьи полки, возглавить которые должен был Матвей Иванович Платов.
Как ни спешил атаман со своим Чугуевским полком, однако ко времени выступления не поспел. Когда в конце апреля прибыл в Кизляр, корпус подходил уже к Дербенту.
В крепости находился генерал-поручик Гудович, который формировал здесь другой корпус Кавказский, составлявший второй эшелон экспедиционного войска.
Последние годы генерал Гудович провёл на Кавказе, хорошо знал обстановку и нравы горцев, умело проводил политику Петербурга. Это был незаурядный человек: в молодости учился в двух университетах — Кёнигсбергском и Лейпцигском, участвовал во многих больших сражениях и по праву надеялся, что государыня императрица доверит ему командование экспедиционным войском.
Плотный, коренастый, сурового вида Гудович, несмотря на то что знал Платова, принял его подчёркнуто сухо.
— Давно пора вам быть при корпусе. Граф Зубов не единожды справлялся о вас. Требовал скорейшего прибытия.
Матвей Иванович не стал объяснять, чем вызвана задержка.
— Здесь сделайте небольшую передышку и направляйтесь к Дербенту, — продолжал Гудович. — Должны попасть к его штурму. Там, под городом, уже давно стоит отряд генерала Савельева. Маршрут ваш таков: через Тарки проследуйте к Буйнаку, а оттуда к Дербенту. В Тарках непременно навестите шемхала Бамата. Этикет воинский обязывает.
Матвей Иванович слышал об этом влиятельном в Дагестане лице ещё лет десять назад, когда ходил с полком Кубанского корпуса. Тогда мудрый горец, узнав о подписании Георгиевского договора России с Грузией[5], по примеру Ираклия II изъявил принять его ханство под высокий протекторат России. Просьбу удовлетворили, и вскоре состоялась торжественная церемония. Она происходила в Екатеринограде — месте пребывания кавказского наместника Павла Сергеевича Потёмкина.
А Гудович между тем продолжал говорить Платову:
— Объясните казакам и господам командирам, что пришли вы в этот край, чтоб наказать деспота персидского Ага-Мохамеда за его злодеяния в Грузии. Помните, что народ Дагестана, за некоторым исключением, нам дружелюбен. Разъясните, что Россия отнюдь не намерена воевать с народом Дагестана, что мы пальцы одной руки, так сказать.
В Кизляре к Платову явился полковник: чёрный, как жук, лет сорока пяти. В предписании указано, что полковник, князь Багратион Кирилл Александрович, определяется в регулярный казачий Чугуевский полк.
— Это хорошо, что мы будет служить вместе, — сказал как старому знакомому Матвей Иванович.
Полковник рассказал о своей службе, начатой в семнадцать лет вахмистром в карабинерском полку. Не забыл упомянуть и то, что сам он родом из Грузии, а его отец грузинский царевич.
«Вот ещё…» — с неудовольствием отметил про себя. Платов. Но сказал другое:
— Для меня в службе все равны, что царевич, что простой казак. Так что загодя, Кирилл Александрович, о том предупреждаю. Спрос один, равный. Воинская служба, что мать родная, — она превыше всего, и сама же всех любит, и со всех спрашивает.
Через три дня полк Платова подошёл к Таркам. Накануне генерал приказал казакам почиститься, привести в порядок одежду, снаряжение, конскую сбрую. Перед началом пути осмотрел сотни, строго предупредив о соблюдении порядка. Сам верхом, в парадном мундире ехал в голове вытянувшейся колонны.
Город Тарки располагался на склоне большой горы, подножие которой сползало к морю. Дорога пролегла через город. Обычно пыльная, теперь после прошедшего ночью дождя она блестела лужами, и под копытами сочно чавкала грязь. Воздух был по-весеннему свежим и тёплым.
По сторонам дороги толпились люди: мужчины, старики, дети, поодаль стояли облачённые в чёрное женщины. Не скрывая любопытства, все смотрели на незнакомое в этом краю казачье воинство.
На городской площади от толпы отделились несколько всадников. Впереди на сером, в яблоках, коне гордо восседал горец с седой бородой.
— Это — шемхал Тарки, — предупредил Матвея Ивановича проводник из местных, выполнявший одновременно и роль переводчика, драгомана. — Его имя Бамат.
Матвей Иванович подъехал к старику и, отдав честь, представился.
Старик ответил поклоном, с достоинством заговорил:
— Я, шемхал Тарки, рад приветствовать в своём владении доблестные русские войска и был бы счастлив видеть генерала гостем своего дома.
Платов приложил руку к груди.
Вечером генерал в сопровождении нескольких офицеров и драгомана направился в дом шемхала. Они долго ехали по улочкам с глухими стенами домов и каменными заборами, поднимаясь по склону Тарковской горы. Улицы там были узки, встречные всадники, завидя их с перекрёстков, останавливались, чтобы уступить дорогу.
Наконец кавалькада добралась до нависшей скалы, у которой прилепился большой двухэтажный дом.
— Вот мы и у шемхала, — сказал проводник, останавливая лошадь у ворот с массивными башнями по бокам.
Между башнями над воротами находилось каменное помещение с узкими бойницами вместо окон. Матвей Иванович оглянулся. Внизу лежал весь город: плоские крыши домов казались беспорядочно уложенными плитами, сходящими вниз ступеньками.
Через ворота они вступили во двор, где в окружении свиты стоял Бамат.
— А вот это, — картинно протянул хозяин руку в сторону колодца под крышей, — памятная для всех необыкновенность. Испейте, пожалуйста.
Нукер быстро выбрал верёвку, ловко подхватил наполненное доверху ведро и, зачерпнув из него железным ковшом, поднёс Матвею Ивановичу.
Разгорячённый дневной жарой, Платов с удовольствием выпил холодную до ломоты зубов воду.
— Хороша, благодарствую, — обтёр он усы.
— Нет-нет, совсем не в этом её необыкновенность! — с достоинством произнёс шемхал. — Из этого колодца, вот этим самым ковшом пил воду сам российский император Пётр Великий. Ковш для меня дороже скакуна.
Он бережно вытер посудину и передал слуге.
В большом, украшенном коврами помещении шемхал усадил генерала на почётное место. Засучив широкие рукава чекменя, принял поднесённую на серебряном блюде надрубленную баранью голову и, разломив её, протянул половину гостю:
— Хозяин счастлив разделить с гостем лучший кусок угощения.
— Было много тостов, в которых хозяин и сидевшие за столом заверяли генерала о своей верности русской императрице и готовности с оружием выступить против персидского завоевателя…
А на следующий день отряд проходил через селение Буйнаки, и русские офицеры были гостями сына Бамата, Мехтия, горячего, полного энергии и сил человека лет тридцати.
— Только скажите, и народ наш выступит вместе с вами против Ага-Мохамеда, — возбуждённо говорил он, провожая русских гостей;
— Спасибо, мы сами справимся.
— Почему сами? Наши джигиты готовы идти с вами.
— Сколько же таких? — полюбопытствовал Матвей Иванович.
— Три сотни, — отвечал в запальчивости Мехтий. — Впрочем, нет: пойдёт четыре сотни джигитов. Завтра же выступим!
— Хорошо, Мехтий. Об этом доложу графу Зубову. Как он решит, так и будет.
На следующее утро казаки продолжали путь.
Оставив полк на своего помощника Кирилла Багратиона, Платов поспешил к главнокомандующему, чтобы доложить о прибытии. Большой цветастый шатёр, где размещался Валериан Зубов, был виден издалека: на небольшой возвышенности в окружении многочисленных кибиток и палаток. У полосатых грибков маячили солдаты охранения. А поодаль в строгом равнении развернули жерла стволов в сторону Дербента четыре пушки, а ещё две глядели на горы.
Проходя мимо одной кибитки, Матвей Иванович увидел высокого, под стать ему самому генерала. Холодные серые глаза, несколько великоватый нос, на щеке большая родинка. Слепила белизной накрахмаленная рубаха с кокетливыми рюшками, играли искрами перстни на руках.
— Честь имею! Генерал Платов, — представился он незнакомцу.
— Вы — Платов? Я так и подумал, — отвечал тот, рассматривая атамана с нескрываемым любопытством. — Я есть генерал Беннигсен. Барон. Командир бригады кавалерии.
О Беннигсене Матвей Иванович слышал раньше. Отзывались о нём недобро: иностранец из Ганновера, прибыл в Россию, где поступил на службу в армию с присуждением ему чина премьер-майора. Через девять лет стал полковником, а потом и генерал-майором. Его боялись. Он ловко убирал с дороги тех, кто мешал. Склочный и дрянной человек, говорили о нём. Одним словом, немец.
— Моя бригада, генерал, расположена впереди, а кибитка рядом. Прошу пожаловать, — с холодной улыбкой предложил Беннигсен.
— Как-нибудь в другой раз. Должен представиться главнокомандующему.
У шатра, словно из-под земли, вырос дежурный офицер, щёлкнул каблуками. Услышав фамилию Платова, уважительно произнёс:
— Дозвольте доложить о вашем прибытии дежурному генералу.
— Какого он чина и чем командует? — поинтересовался Платов.
— Граф Апраксин — бригадир, командир бригады кавалерии. Только он часто находится при главнокомандующем, дежурным генералом.
Толстый, оплывший жиром Апраксин встретил его официально.
— Главнокомандующий занят, — ответил он начальственно.
За занавесью слышались голоса: один молодой, уверенный, второй — сдержанно немногословный, с лёгким кавказским акцентом. Потом голоса стихли, послышалось повелительное:
— Платов пусть войдёт!
Валериан Зубов сидел за столом. Пред ним стоял генерал Цицианов.
— Подожди! — остановил Зубов жестом начавшего было рапортовать Матвея Ивановича и перевёл взгляд на чернявого, с тонкими чертами лица Цицианова. — Кончим, князь, наш разговор. Вы порицаете действия Гудовича. Так вот, у вас есть возможность исправить его ошибки. Он освобождается от должности, убывает в Петербург, а вы заступаете на его место.
— Как это понимать? Мне принять в Кизляре начальство над батальонами? Но я же ваш помощник по всем войскам…
— Вот потому-то и поезжайте! Осуждать легко, помочь на деле — трудно.
Цицианов едва сдерживал себя, на лице обозначились те черты, которые выдают характер человека умного, но вместе с тем самолюбивого и властного.
— Хорошо! Я подчиняюсь приказу… — Цицианов хотел что-то ещё добавить, но смолчал, круто повернулся и направился к выходу.
Воцарилась неловкая тишина. Матвей Иванович встречал Зубова ещё пять лет назад перед штурмом Измаила. Тот числился при свите всемогущего фаворита императрицы Григория Потёмкина. Красивый, румянощёкий, Зубов выделялся в свите от остальных офицеров. О нём говорили, что гуляка, любит волочиться за юбкой и не очень при этом разборчив. В штурме Измаила Валериан, однако ж, отличился. Командуя ротой, атаковал неприятельскую батарею и открыл огонь из захваченных орудий по туркам.
Опершись руками о стол, Зубов поднялся, скрипнув протезом. Он вглядывался в казачьего атамана.
— С замыслом кампании знакомы?
— Лишь в общих чертах.
— Тогда Апраксин ознакомит. Эй, граф, загляни-ка! Апраксин разложил на столе карту и заученно стал объяснять план похода. План изменился существенным образом. В нём не участвовала армия, которая должна была идти к проливам через Валахию и Молдавию. И корабли не должны были плыть через Чёрное море. Каспийский же корпус должен был защитить Грузию от нападения персидского владыки и внушить султану турецкому уважение к заключённому союзу Россией с Грузией и другими закавказскими княжествами и ханствами.
Зубов ходил подле, кивал головой, соглашаясь с тем, что излагал дежурный генерал. Изредка поскрипывал протез. Его изготовили английские мастера с таким искусством, что молодой генерал умудрялся лихо вскакивать на коня, не уступая заправскому кавалеристу.
Кроме кавалерийских бригад Беннигсена и Апраксина под началом Зубова имелись ещё две пехотные бригады генерал-майоров Булгакова и Римского-Корсакова. Всего же в корпусе было почти двенадцать с половиной тысяч человек при двадцати одном орудии.
— Бригада генерала Булгакова сейчас где-то за Дербентом. Граф приказал ей занять позицию с южной стороны, чтобы отрезать город от возможных происков Ага-Мохамеда. С Булгаковым ушли и два казацких полка — Хопёрский и Терский, — пояснил Апраксин. — Хопёрским командует Баранов. Он до вас командовал всеми казаками.
— Гаврила Петрович, — уточнил Платов имя Баранова. — Как он справлялся?
— Кто? Баранов? А что ему справляться, подполковнику!
— Баранов, я вам скажу, храбрейший человек. — И не без умысла добавил: — И ни одного ордена.
Апраксин вспыхнул, промолчал: на его мундире орденов было целых четыре. И никто не знал, за какие дела он получил награды.
Вечером Зубов устроил торжественный ужин. Сам он восседал на почётном месте. По обе стороны от него устроились помощники: Цицианов, Беннигсен, Римский-Корсаков, Апраксин и глава походной канцелярии, сухой и по виду желчный полковник.
Платов, оттеснённый подалее, оказался напротив пожилого и на вид мужиковатого генерала Савельева. Матвей Иванович испытывал тягость. Что греха таить! Он и сам любил посидеть за бутылкой вина в компании сподвижников, предаться воспоминаниям, пуститься на эту картинную торжественность, где витал дух столичной парадности, лести и угодничества.
Матвей Иванович пил терпкое, с лёгкой горчинкой кизлярское вино и незаметно изучал генералов и офицеров, с которыми его свела судьба. Все они с подобострастием смотрели на Зубова, внимали каждому его слову, беспрестанно восхваляли его доблести.
Намного старший по годам Беннигсен робел перед главнокомандующим, как школяр. И лысый, состарившийся на службе Римский-Корсаков заискивал. Напыщенно держался Апраксин, которого Зубов считал другом.
Стесненно и непривычно чувствовал себя Савельев. Выходец, как и Платов, из казаков, он, командуя казачьим полком, почти тридцать лет провёл на боевой Терской линии. Сейчас его отряд находился под Дербентом. Сюда же он прибыл по вызову главнокомандующего и угодил на торжество.
От выпитого вина лицо Валериана Зубова горело, лихорадочно блестели глаза. Лившаяся сладкой патокой лесть кружила голову, и он начинал верить в несуществующие добродетели, которыми наделяли его в тостах. Впрочем, первый тост он произнёс за здоровье матушки-императрицы, а потом уже все стали говорить о нём.
Но вот, неловко качнувшись, поднялся Зубов:
— Господа! Должен сообщить вам приятную новость: сегодня со своим Донским полком прибыл генерал Платов. О нём, конечно, все слышали. Человек он отменной храбрости. Нам вместе довелось штурмовать турецкую крепость Измаил. Тогда бригадир Платов командовал колонной. Сам Суворов отметил его отвагу. — Зубов сделал паузу, приосанился и проникновенным голосом продолжил: — Перед отъездом из Петербурга мне посчастливилось быть принятым государыней императрицей. В ряду тех лучших генералов, которые сидят здесь за столом, она назвала казацкого вождя. Теперь он с нами. Надеюсь, что генерал и на сей раз отличится и будет отмечен не Суворовым, а мной. — И Зубов лихо выпил содержимое бокала.
С началом тоста Матвей Иванович встал. От него не ускользнуло, как при упоминании его имени дрогнули в ухмылке тонкие губы Беннигсена, как полковник — глава канцелярии — бросил короткий, полный удивления взгляд Апраксину.
— А что скажет в ответ наш атаман? — подал голос Римский-Корсаков.
Матвей Иванович откашлялся.
— Благодарствую за тёплый приём сынов тихого Дона в славную семью корпуса. Каждый казак в бою, я вам скажу, сражается не за страх, а за совесть. И на сей раз мы будем действовать против врагов России с прежней лихостью. А о крепости Дербентской скажу, что не было и нет ещё крепостей, которых бы русский солдат не одолел. Одолеем и сию…
Набравшись решимости, поднялся охмелевший полковник, но Зубов хлопнул по столу ладонью:
— Хочу спросить тебя, полковник, как выполнен мой приказ относительно батареи Ермолова? Где она ныне?
— Я вам докладывал, что… — вступился было Апраксин, но Зубов не дал говорить:
— Не тебя, бригадир, спрашиваю! Хочу слышать, что ответит полковник?
Полковник напустил важность:
— Батарея завтра к утру должна быть на месте. На этот счёт даны указания…
— Не указания нужны, а батарея! — прервал его Зубов. Но тут с озабоченным видом возвратился ранее вызванный офицером Савельев.
— Ваше превосходительство, приехали от Дербента, с ними артиллерийский офицер.
— Какой офицер? — вскинул голову Зубов.
— Артиллерийский офицер, командир батареи Ермолов.
— Ермолов? Где же он? Зови сюда!
Крупного сложения офицер, твердо ступая, подошёл к столу. Лицо у него было не совсем привлекательное: расплющенный нос, узкие глаза, толстые губы.
— Разрешите доложить: орудия к боевой позиции подтянуты. Требуются заряды. Те, что имели, полностью расходованы.
— Всем вина! — скомандовал Зубов. — Пьём за успех штурма! За артиллеристов! За командира центральной брешь-батареи отважного Ермолова! Виват!
Через день Матвей Иванович выехал к Дербенту.
Поблизости от Дербента стоял отряд Савельева, в котором, кроме трёх пехотных батальонов да трёх сотен местных джигитов-добровольцев, находилось восемь казачьих сотен. Собранные из разных полков, они представляли в отряде значительную силу.
Отряд Савельева к крепости вышел ещё в феврале, первым из всего корпуса. В тот же день генерал послал двух всадников из местных джигитов с предложением дербентскому хану Ших-Али открыть ворота и впустить в город русский отряд.
Хан ответил отказом: «Было время, когда я просил денег для найма войск против Ага-Мохамед-хана, но я не знал тогда ещё могущества персидского властителя, а теперь не решаюсь впустить в город столь малый отряд из опасения, что не только мои владения будут разорены персиянами, но и русский отряд может от них пострадать».
— Хитрая бестия! — злился Савельев. — Печётся о нас, а на самом деле боится за свою шкуру. Ладно, не хочет добром, решим силой.
На следующий день едва пехотные роты направились к крепостным воротам, из них вырвалась конница. С устрашающим криком, сверкая клинками, всадники неслись прямо на пехотинцев.
— К бою! К бою! — послышались команды. — Всем в каре! Первая шеренга, ружья вскинь!.. Целься!
Прогремел залп, несколько всадников упали, передние кони вздыбились, остальные замедлили бег.
— Вторая шеренга! Целься-я! Вымуштрованные егеря действовали сноровисто.
Ударил второй залп.
А следующие шеренги уже спешно надевали на стволы штуцеров штыки, готовясь вступить с неприятельской конницей в схватку.
Передние конники, понеся от ружейного огня потери, гарцевали перед шеренгами, не осмеливаясь врубиться в строй. А между тем из ворот выезжали новые конники и, не зная обстановки, неслись вперёд, тоже попадая под огонь пехоты.
Неизвестно, как долго бы это продолжалось, если б не казачья конница. Она поднялась из лощины и, обтекая на склоне егерский строй, неудержимой лавой понеслась к воротам.
В следующий миг две силы схлестнулись, началась беспощадная рубка. Ржали лошади, звенела сталь, слышались отчаянные крики…
Так продолжалось совсем недолго. Казаки стали теснить джигитов хана; не выдержав, те начали медленно отступать, оставляя на поле раненых и убитых.
Ворота захлопнулись, из амбразур и со стены зачастили выстрелы…
В тёмную ненастную ночь к Ших-Али прибыл гонец от ханбутая казикумыкского Сурхая.
— Я — уздень Сурхая, родом из того же аула, что и хан. Он повелел мне сказать, чтобы ты на Ага-Мохамеда не рассчитывал, скопец ушёл из крепости Гянджи, и вместе с ним ушло из Муганской степи всё его войско. Ещё Сурхай предлагает тебе объединиться и уничтожить находящийся под Дербентом русский отряд. Хан готов выслать три тысячи всадников. Он торопит тебя с ответом, пока не подошёл со своим войском Кызыл-Аяг. Тогда будет поздно.
— Какой Кызыл-Аяг?
— Разве ты не знаешь, что самый главный русский начальник хромой? У него нет ноги, её оторвало ядром. Вместо неё приделана золотая. Потому он — Кызыл-Аяг… (золотоногий (черк.)).
— Откуда известно, что нога у него золотая?
— Как, откуда? Не станет же такой богатый генерал пристёгивать деревяшку! Непременно золотая!
— Так Сурхай готов прислать джигитов?
— Зачем прислать? Он сам их поведёт, чтобы напасть с тыла на Савелия-генерала. У того отряд небольшой. С ним можно разделаться разом. Ещё он просил, чтобы ты непременно послал письмо к султану турецкому, просил бы помощи, обещая взамен отдать ему город.
Ших-Али послал письмо. В нём он писал, что будет верным и неизменным слугой ясновеликого. Турецкий султан не удостоил его ответом. Зато привезли письмо от Ага-Мохамеда. Он приказывал Ших-Али не поддаваться никаким уговорам, не слушать русских и всеми силами сопротивляться. Однако в помощи войсками отказывал. Писал, что его воины и так чрезмерно утомлены походами и не смогут в полную мощь драться с русскими.
Сестра Ших-Али, красавица Хараджи-Ханум, увещевала брата:
— Твой перс, а с ним заодно и турок боится русских. Ты для них, что мышь для кошки: играют с тобой, пока не попал в когти. Самые надёжные союзники — русские. Царь Ираклий, шемхал Тарки, кади Табасаранский да и многие другие понимают, что русские всегда защитят и помогут в мирных делах. Персидский же сатрап принесёт нам горе. То, что сделал он у себя в Персии, то он сделает и в Дербенте…
День выдался не по-весеннему холодный, ветреный, сеял дождь. Под ногами лошадей чавкала густая грязь. Справа в нависших тучах скрывался совсем близкий и невысокий хребет. Изрезанный балками склон порос лесом и кустарником. По склону белёсыми космами ползли облака. Слева, вдали, лежало море.
Кавалькада выбралась из лощины, и тут Матвей Иванович увидел венчавшую город крепость. Она располагалась на высоком холме, склоны которого круто обрывались в широкую с бурным потоком лощину. Даже издали сооружение казалось мощным и неприступным. В изломах зубчатой стены высились угловатые башни с узкими амбразурами. От крепости, вниз по склону, до самого моря, тянулась высокая стена. За ней, нависая одно над другим, теснились строения города с плоскими крышами. Отступив на четверть версты, параллельно первой шла вторая стена. Она ограждала город с противоположной, южной стороны. Были ещё и поперечные стены, делившие город на три части. Нижняя стена отстояла от берега в трёхстах саженях, и заключённое меж ней и морем пространство представляло пустошь. Вторая внутренняя стена отделяла от города крепость.
— Да-а, — покачал головой Матвей Иванович, разглядывая сооружения в подзорную трубу. — Да-а…
— От одного черкеса я слышал, что Дербент походит на упавшего навзничь человека, — пояснил Савельев, разворачивая план. — Ноги он опустил в море и откинул назад правую руку. Голова же его — цитадель, или крепость, а туловище — сам город.
Матвей Иванович вгляделся в план и увидел «правую руку». Это была ещё одна стена, уходившая от крепости в горы.
— И как далеко она поднимается? — поинтересовался он.
— Сказывают, на сорок вёрст. А в море стены продолжаются на версту.
— Дербент на пути войска, что валун на узкой дороге: ни перелезть через него, ни обойти, — пояснил один из казачьих командиров.
Перед крепостью стояли несколько башен. Едва всадники приблизились к одной, как многократным эхом раскатились выстрелы.
— Господа! Господа! Всем вниз, подальше от греха, — распорядился Савельев.
Укрываясь в складках местности, они проехали по склону горы до самого моря. И на всём пути тянулась сложенная из камней глухая, высокая стена.
Тем временем по горным дорогам и тропам в обход Дербента шёл отряд генерала Булгакова. В нём два полка драгун — Астраханский и Таганрогский, два батальона гренадер Кавказского полка да две гренадерские роты из Владимирского мушкетёрского и шесть орудий полевой артиллерии. Впереди следовали казачьи полки: Хопёрский подполковника Баранова и Терский подполковника Палена-младшего. Напутствуя Булгакова, Зубов предупредил, чтоб 2 мая был на исходной позиции.
К вечеру 3 мая сотня хопёрских казаков капитана Потапова вышла к Дербенту. Заметив их, из крепостных ворот вынеслись всадники, бросились на хопёрцев. Началась рубка.
— Не отходи! Держись! — кричал капитан, заметив, как вдали развернулся в лаву полк, в голове которого нёсся подполковник Баранов.
Казаки врубились в гущу, стали теснить дружину Ших-Али, стараясь прорваться через ворота в город, но сделать это им не удалось. Однако теперь Дербент был блокирован с двух сторон…
Было то предрассветное время, когда на небе ещё светились звёзды, но тьма на востоке дрогнула, горизонт обозначился и угадывалось наступление скорой зари.
Наскоро умывшись, Матвей Иванович спешно оделся и заторопился к коням. Был он в добром настроении, хотя и чувствовал затаившееся волнение. Такое всегда случалось с ним перед горячим делом. А сегодня предстоял нелёгкий штурм Дербента, который в немалой мере повлияет на успех похода. Падёт город — и к русской армии примкнут те ханы, которые ещё чего-то выжидают. Если же город устоит, они выступят грозной силой как союзники Персии и Турции.
Сознавая это, Зубов торопил генералов со штурмом Дербента. 3 мая авангардный Воронежский полк из бригады Римского-Корсакова совместно с гребенскими и волжскими казаками попытался приблизиться к крепости. Но едва вышли из укрытия, как из лесной чащи, с недалёких скал и возведённой недавно дербентцами каменной башни ударили свинцом.
Лесных стрелков гренадеры, егеря да казаки отогнали, но попытка овладеть башней ни к чему не привела. Воронежцы и казаки понесли немалые потери — 25 убитых и в три раза более раненых. Пострадал и сам командир Воронежского гренадерского полка полковник Кравцов.
— Восьмого числа извольте башню сию взять! — повелел Римскому-Корсакову Зубов. — И вы, Платов, тоже за сие отвечаете…
В тот же день Матвей Иванович прибыл к гребенцам. Полк был выстроен, командир Чапсин по всей форме отдал рапорт.
Матвей Иванович неспешно проехал вдоль строя, вглядываясь в казаков. Видел: неудача отразилась на их духе.
— Хороший полк, — обернувшись к Чапсину, сказал он так, чтобы слышали казаки. Потом обратился к ним: — Вот что скажу вам, славные гребенцы. Когда я торопился сюда, к Дербенту, был очень рад, что нашим донским казакам придётся сражаться бок о бок с гребенцами. Все ведь знают, что нет таких препятствий, какие бы вы не одолели. А вот сегодня засумневался в вашей ловкости. Неужто так и не одолеете ту поганую башню?
— Так её ж пушка не берёт! — подал кто-то из строя голос.
Чапсин вздёрнул бровь: «Какой ослушник осмелился прервать начальство?»
— Так то ж пушка! — отвечал Матвей Иванович. — Она, может, и не возьмёт. А казак завсегда осилит! Ту башню, я вам скажу, придётся брать вам вместе с егерями да гренадерами. Нужна от вас сотня самых отважных и умелых, кто не побоится пойти на ту башню с одним штыком. Ещё Суворов сказывал, что пуля — дура, а штык — молодец. Со штыком нужно взобраться по стене на башню, а потом уж через пролом в крыше ворваться внутрь. Есть ли среди вас охотники на такой риск?
— Есть! — ответил стоявший на правом фланге есаул.
— Командир сотни Зачетнов, — назвал фамилию есаула Чапсин.
— Вот, Зачетнов, твоя сотня и пойдёт на ту башню… Но ежели не справитесь…
— Справимся, ваше превосходительство! Непременно справимся!
Как только артиллерия начала палить по башне, казаки, используя лощинки и гребни, подобрались к подножию холма. Ротные колонны воронежцев расположились в укрытии, позади. Это был тот самый батальон Воронежского полка, который не смог взять башню в прошлый раз. Теперь его усилили гренадерами, и командир, ещё не оправившийся от раны полковник Кравцов, поклялся сложить голову, но на этот раз препятствие одолеть.
Протрубил рожок, загремели барабаны, и ротные колонны пошли на приступ. По ним ударили из бойниц башни, из крепости. Засвистали пули.
— Вперёд, ребята! — увлекая воронежцев, скомандовал полковник.
Но прежде чем егеря и гренадеры выбрались на холм, у подножия башни оказались казаки. Перед ними возвышалось высокое сооружение с выбитыми кое-где артиллерией камнями.
— Взбирайся на крышу! — командовал есаул Зачетнов. Казаки Вилкин, Лукьянов, Бакалдин, сбросив сапоги, стали карабкаться вверх по стене. Заготовив железные штыри, каждый загонял их поглубже в щели и поднимался, как по ступенькам, к кровле. Рядом действовали воронежцы. Взобравшись на крышу, они проникли в верхний ярус и оттуда повели обстрел засевших в башне охотников. Те не выдержали, бросились к крепости…
Верный обещанию, Платов распорядился составить ордер с пожалованием семи старшинам Гребенского войска повышения в чинах: есаул Фёдор Зачетнов представлялся в капитаны, сотник Гавриил Тургенев в станичные атаманы; казакам Василию Вилкину, Василию Лукьянову, Герасиму Бакалдину испрашивался чин хорунжего, а Гавриил Ильин и Василий Мурзин были жалованы в станичные писаря.
Узнав об этом документе, командир Донского полка Машлыкин с обидой сказал:
— А что ж наши донцы? Так и останутся не отмечены?
— Подпишу и на них ордер, когда отличатся в деле. Перед отчизной да службой, полковник, все равны. А для меня что гребенской или моздокский казак, что родной донец…
Ордер составили, но Зубов не дал ему хода.
— От всех благих наград и обещаний низшим чинам смысл есть воздержаться. Надобно прежде, чтоб отмечен был генералитет.
Матвей Иванович не стал возражать: против воли начальства не пойдёшь.
Так документ и пролежал в канцелярском сундучке три месяца. Только в сентябре Платов ввёл его в силу, учинив под ордером свою роспись…
И вот штурм Дербента.
На холме в парадном мундире, при всех регалиях находился Зубов. Рядом с ним Апраксин. Он расхаживал, выпятив грудь с орденами. Не скрывал волнения Римский-Корсаков: его гренадерам и егерям предстояло первыми ворваться в город. Здесь же находился и генерал Савельев в потёртом мундире.
Беннигсен отсутствовал. Его бригада располагалась левей, примыкая флангом к морю, и он находился на своём наблюдательном пункте.
— Ну что, начнём? — ни к кому не обращаясь, сказал Зубов и, увидев в руках Платова табакерку, протянул к ней руку. — Дай-ка, Матвей Иванович.
Унизанные перстнями пальцы ухватили щепоть табаку. Смачно чихнув, командующий сказал уже повелительно:
— Апраксин! Пора палить! Давай команду пушкарям! Бригадир взмахнул треуголкой, и тотчас в утренней тишине отчётливо послышалось:
— Зажечь запа-алы-ы!
Команда донеслась с того холма, где возвышалась та самая злополучная башня, которую два дня назад штурмовали. Теперь по обе стороны от неё стояли шесть орудий капитана Ермолова, нацеленные на стену крепости. Это главная в предстоящем деле брешь-батарея, двенадцатифунтовые ядра которой должны разрушить стену, сделать в ней пролом.
Кроме батареи Ермолова в деле участвовали и другие орудия, стволы которых также нацелены на стену у ворот Джарчи-капи. Самих ворот не видно: искусным строителем крепости они построены так, что скрыты от глаз, их прикрывают массивные опоры. Видна лишь идущая от ворот дорога.
Раскалывая воздух, прогремел выстрел. С гвалтом поднялась над опушкой чёрная воронья стая. Гулкое эхо прокатилось по горам. Ядро угодило в гранитную стену, выбив сноп искр. Вспыхнуло сизоватое облачко.
— Бей всей мощью! — снова скомандовал Зубов, и Апраксин тут же передал команду на батареи.
Прислуга на позициях засуетилась, и расставленные веером орудия разом загрохотали, бомбардируя стену. Ядра сыпались как горох, били гранитные глыбы, но, казалось, никакая сила не могла сокрушить стену.
Крепость отвечала пушечной пальбой: ядра падали то с перелётом через орудийные позиции, то, не долетая, не причиняли вреда. И из ружей стреляли, но без меткости, потому что расстояние было предельное.
По городу вела огонь и батарея бригады Беннигсена, а с южной стороны орудия отряда Булгакова. Пушкари старались угодить в рощу Дубари, где находилась, как донесли лазутчики, палатка самого Ших-Али.
Он упорствовал. Казалось, отказы в помощи Ага-Мохамеда и турецкого султана должны были отрезвить, заставить начать с русскими переговоры, но упрямство оказалось сильней. Наконец, поддавшись уговорам сестры Хараджи-Ханум, в ночь на 10 мая Ших-Али направил к генералу Булгакову порученца.
Не смея принять самостоятельного решения, Булгаков передал сообщение Зубову. Тот распорядился с ханом не вступать ни в какие переговоры. Ему донесли, что население города ропщет против хана, требует, чтобы по примеру соседей он признал русскую «солнцешапочную царицу» и вручил бы Кызыл-Аягу — золотоногому генералу — ключи от города…
Бомбардировка стены длилась уже более трёх часов. Ухали пушки, ядра рушили стену цитадели. Егеря, гренадеры и казаки лежали в укрытиях, ожидая команду на штурм.
Но вот дрогнула, не выдержав ударов, стена, обрушилась, в ней зияла огромная брешь.
— На шту-урм! Шту-урм! При-иго-то-овсь! — затрубил рожок, забили барабаны. — Егеря и казаки, вперё-ёд!
Из укрытий рассыпным строем солдаты бежали к крепостной стене. Перевалив гребень, егеря-воронежцы вместе с рослыми гренадерами скатывались с крутого склона к бурлящему потоку. Правее их, возглавляемые есаулом Зачетновым, устремились к мосту казаки. Через мост пролегала дорога к воротам.
И тут над стеной в трёх местах поднялись белые флаги.
— Сдаются, ваше сиятельство! Крепость сдаётся! — громче остальных закричал Апраксин, подбежав к Зубову.
— Играйте отбой! — взмахнул тот рукой.
— Наза-ад! Наза-ад! — послышались команды. — Отбой-ой! Штурм отмени-ить!..
Ударила дробь барабана. Ворвавшиеся через пролом в крепость солдаты в нерешительности остановились. Стрельба стихла…
Спустя немного распахнулись огромные створки, и из ворот Джарчи-капи показалась процессия. Впереди, едва переставляя ноги, поддерживаемый двумя молодыми горцами, шёл дряхлый старец с седой бородой. Большая белая чалма, казалось, придавила его своей тяжестью. За ним следовали зажиточные горожане в черкесках и при оружии. Последним ехал на вороном жеребце Ших-Али. На его шее висела богато украшенная кривая сабля. Всегда горделиво уверенный в себе, теперь он сидел в седле с поникшей головой, не глядя по сторонам.
Процессия направлялась к холму, где стояли генералы.
— Ну вот, слава богу, всё и обошлось, — хриплым голосом проговорил Римский-Корсаков и перекрестился.
— Давно б уж кончилось, будь Ших-Али благоразумен, — отозвался Платов.
— Да, кажется, он и сам жалует, — разглядывая в подзорную трубу, заметил Апраксин.
Зубов, не оглядываясь, произнёс:
— Возьми его, Апраксин, на свою заботу. Помести в лагере под зоркой охраной. Чтоб ни один человек не мог без ведома к нему проникнуть.
Процессия выбралась на холм, и шедшего впереди старца подвели к Зубову. Шамкая, старик что-то стал тихо говорить.
— Что он лопочет? — Зубов стоял в позе победителя.
— Он говорит, что, все они пришли, чтобы приветствовать вас от всех жителей… И вручить от города и крепости Нарын-Кала ключи.
Позади старика один из горцев держал перед собой расшитую золотом подушку. На ней лежали схваченные кольцом два больших серебряных ключа. Старик продолжал речь.
— Он говорит, что по воле Аллаха ему во второй раз приходится вручить русским ключи.
— А когда же в первый раз? Кому вручил? Толмач пояснил:
— Петру, государю Российскому. Было это давно, и он тогда был сильным и ловким джигитом…
Приняв ключи, Зубов передал их Апраксину. Ответил старцу, чтоб слышали все остальные:
— Вы наши союзники и друзья. Все подданные государыни-матушки, её дети. И, как дети, будем жить в мире и согласии. Наш общий враг — Ага-Мохамед персидский. Теперь русской армии открыт доступ в закавказские края и к Тифлису, чтобы выполнить свой союзнический долг.
После двухнедельного пребывания у Дербента корпус продолжал поход. Накануне Зубов вызвал генералов, объявил диспозицию, Платова же предупредил:
— С вас, атаман, спрос за охранение войск на марше и ведение разведки. А посему быть самому впереди.
— Разумеется, — отвечал генерал.
Он привык находиться в походе в жарком месте: в авангарде, вступая первым в сражение с неприятелем, или в арьергарде, когда войска отходили и казаки прикрывали главные силы от вражеских наскоков.
— А предупреждаю потому, — продолжал граф, — что есть слухи, будто хан Бакинский, а с ним ханы Карабаха и Шемахи примкнули к Ага-Мохамеду. Сам в это я мало верю, но сие известие нельзя упускать из виду. У персианина войск немало, до сорока тысяч. Хотя он и отступил, но в любой час может совершить диверсию.
Матвей Иванович слушал главнокомандующего, кося глазом на лежащую пред ним карту. Видел, что угроза может возникнуть не только с фронта, но и справа, со стороны гор, где бродили многочисленные отряды Сурхая.
— И в сторону моря бди! — словно разгадав мысли Платова, продолжал Зубов. — Прежде всего, на Баку, а потом к местам причалов наших судов. Никак нельзя допустить, чтобы к ним проник неприятель-Задача на авангард выпадала немалая, если учесть небольшие его силы: свой легкоконный Чугуевский полк, Хопёрский, Волжский, Терский, Гребенской и ещё легион казачьей команды из Моздока. Всего пять полков, а в каждом три с небольшим сотни. В дополнение на следующий день подошёл ещё один полк, донского полковника Орлова.
… 24 мая, опережая главные силы, авангард начал поход. За ним запылила пехота, загромыхали орудия, заскрипели повозки обоза.
Через неделю полки авангарда достигли Самура. В горах началось таяние снегов, шли сильные дожди, река взбухла, превратилась в ревущий поток. В мутной воде крутило камни, неслись вырванные с корнями деревья. Противоположный берег скрывался в тумане.
— Ну, с Богом, — перекрестился урядник, старший дозора, и направил коня в поток.
Упираясь концом пики в дно реки, казак помогал, лошади справиться с течением. За ним последовали и остальные. Вода била в грудь, в бока лошади, и она едва удерживалась на ногах. Казалось, ещё секунда, и животное не выдержит напора, поток собьёт и затянет в бешеную круговерть.
Сотня за сотней преодолели полки преграду и поскакали вперёд.
19 июня авангард Платова вышел в Курт-Балаку. А утром ему донесли, что накануне Ших-Али бежал из лагеря и ночью был в Кубе. Захватив мать и жену, ушёл в горы.
— А что же Серебряков? Как же он допустил такое? Сей момент его ко мне! — вознегодовал Платов.
Майор Серебряков из Чугуевского казачьего полка возглавлял команду при главном лагере. Под его началом находились две сотни наиболее опытных донских казаков. Прибыл он к Платову с осознанием вины.
— Ты что же, господин майор, допустил такое? Выходит, Шах-Али окрутил твою охрану! Или казаки неисправно несли службу?
— В сем позоре нет их вины.
— А кто же повинен?
— Дозвольте прежде доложить всё как было. — Докладывай, послушаю.
Пленив Ших-Али, генерал Зубов проявил к нему великодушие. Хотя хан и находился под стражей, однако был на положении не пленника, а гостя: посещал офицеров и генералов, имел свою лошадь и нукеров, носил оружие. За месячное пребывание в русском лагере хан сумел войти в доверие и к самому Зубову. Даже осмелился просить быть гостем в его имении в Кубе, где находились мать и жена.
— Непременно буду, — пообещал граф.
— Но тогда разреши послать письма в окрестные селения, чтобы доставили угощения. Всех офицеров приглашаю, на весь Дагестан устрою пир.
— Хорошо, так уж и быть, шли гонцов…
Майор Серебряков рассказал, как накануне на марше, когда колонна, где находился Зубов, подошла к ущелью и был объявлен привал, Ших-Али предложил полковнику Миллеру-Закомельскому джигитовать.
Показывая лихость и удаль, хан ускакал к лощине и скрылся в ней. Первым спохватился полковник Иловайский. Вскочил на коня и е десятком казаков бросился за беглецом. Гнались вёрст двадцать, но догнать не смогли.
— Позор! Позор! — качал головой Платов.
Через неделю в лагерь прискакал горец. Найдя Серебрякова, сообщил, что Ших-Али скрывается в горном селении Череке.
Зубов приказал немедленно направить в аул два отряда и схватить беглеца.
Один отряд возглавил генерал Булгаков, второй Платов. В ночь со 2 на 3 июля отряды подобрались, оценили аул плотным кольцом, однако Ших-Али не застали. Незадолго перед тем он скрылся. Объединившись с Сурхаем, Ших-Али окружил в одну из ночей егерей и сотню хопёрских казаков из отряда подполковника Бакунина и едва их не уничтожил. Спасибо, подоспел на помощь Углицкий пехотный полк.
Вслед за тем Ших-Али подготовил покушение на самого Зубова. Исполнителем наметил находившегося в русском лагере своего брата Нури-хана. Нури долго жил в Петербурге, а затем вместе с Зубовым прибыл в Кизляр и с тех пор находился при главнокомандующем.
Однако заговор не состоялся. Помог его раскрыть казак из команды майора Серебрякова.
В день нападения Нури оседлал своего красавца и стал джигитовать. Во время джигитовки у него с головы слетела шапка, из неё выпал листок бумаги. Казак подъехал, развернул. В глаза бросился нарисованный под арабской вязью строчек череп. Возможно, казак и не придал бы значения этой бумажке, но рисунок вызвал подозрение, он незаметно сунул записку в карман.
Набравшись смелости, направился прямо к Платову.
— Только что подобрал вот энту писулю. Её Нурка из шапки утерял, — переминаясь с ноги на ногу, доложил он генералу.
Матвей Иванович развернул записку, недовольно хмыкнул.
— Живо толмача!
Толмач, хмуря лоб, вначале прочитал про себя, с тревогой посмотрел на Платова.
— Тут недоброе: «Волей аллаха повелеваю, чтобы сегодня восход солнца был для Кызыл-Аяга последним…» Это… Они же графа убить замыслили!
Зубов, выслушав толмача, стукнул кулаком по столу, вскочил, опрокинув стул.
— Я к этому роду Шихову со всей душой, а они… Эй, Апраксин! Сейчас же Нура арестовать! И под охраной отправить в Астрахань! Чтобы духу его здесь не было!
В тот же день было отправлено письмо к Сурхаю. Зубов писал, что русские войска идут на помощь Грузии и их враг один — персидский владыка Ага-Мохамед. Никаких злых помыслов против дагестанских и других кавказских народов армия не имеет. И потому он требует, чтобы Сурхай отказался от своих вредных для освобождения Кавказа помыслов. Чтоб войско распустил и сам бы явился с повинной к русскому командованию. Если этого не сделает он, Зубов вынужден будет послать войско в его, Сурхая, Казикумыкское ханство и опустошит огнём и мечом.
Сурхай с ответом не задержался. Он писал, что, получив письмо, долго над ним думал и свою вину признает, а потому просит прощения и готов принять условия. А вскоре и сам явился с повинной головой и присягнул на русское подданство.
— Когда ещё корпус находился в походе, из Петербурга возвратился осетин подполковник Мансуров. Он был дослан в столицу Зубовым после взятия Дербента. В донесении Зубов писал о кровопролитном штурме крепости, о мужестве и храбрости вручённого ему войска, о добром отношении большей части дагестанского народа к русскому воинству и неприязни к персидскому владыке. К донесению были приобщены ключи, вручённые ему старцем.
Получив всё это, Екатерина проявила монаршью благосклонность к гонцу и к войску. В ответном послании она писала, что «граф Зубов сделал за два месяца то, для чего Петру I понадобилось два похода, и притом он встретил более сопротивления, чем император». Одобряла она и достойное обхождение Хараджи-Ханум. Проявляя к новой наместнице Дербента благосклонность, она одарила её бриллиантовым пером, дорогими серьгами и перстнем.
Зубов был пожалован внеочередным званием генерал-аншефа, отмечен орденом Георгия второй степени, алмазными знаками ордена Андрея Первозванного. Награждены были и многие генералы и офицеры. Матвей Иванович Платов удостаивался ордена Владимира третьей степени.
— И ещё императрица-матушка повелела вручить донскому атаману присланную почесть. — И с этими словами Зубов извлёк из ящика саблю.
Обтянутые тёмно-синим бархатом; ножны, золотая оправа, украшенный алмазами и изумрудом эфес. На нём короткая надпись: «За храбрость».
— За службу верную, за ваши дела, кои известны всей России, за мужество и умение воинское, — сказал Зубов, передавая генералу оружие.
Вечером, оставшись один, Матвей, Иванович выложил на стол две сабли. Справа лежала его старая, некогда принадлежавшая отцу. Он вспомнил день, когда отец вручил её. Было это вскоре после сражения под Каушанами, когда атаману дозволили побывку в станице Черкасской.
Отец, увидев сына в звании бригадира» георгиевским кавалером, наделённым властью походного атамана в Екатеринославской армии, не удержался, пустил слезу.
— Утешил, Матвей, на старости лет. Теперь можно спокойно сойти в могилу. Только прежде прими от меня самое для меня дорогое. — С этими словами Иван Фёдорович снял со стены саблю… — Не в осуду, но скажу, что твоя сабля до моей не дойдёт. И сталь в моей крепче, и вострей она. Не в одной перепалке побывала и не подвела. Моё время ноне прошло, твоё подоспело.
Отцова сабля была с Матвеем Ивановичем и в молдавском походе, и в штурме Измаила, с ним была и в недавнем походе на Кубань и в Чечню. Как ни хорош был подарок государыни, а отказаться от привычной старой сабли не смог.
— Спрячь-ка ненадёжней сей царский подарок, — сказал денщику. — Воевать мне привычней со старой сабелькой.
В ноябре находившиеся в авангарде полки Платова первыми вышли к Куре. Не задерживаясь, с ходу переправились через бурный поток и ушли вперёд. Хотя Ага-Мохамед и отошёл, однако в горах и на равнине рыскали его отряды, и необходимо было обезопасить от нападения корпус. Он стягивался к селению Джевата при слиянии Куры и Аракса. В Баку, Кубе, Шемахе, Шуше и других городах с дружественным населением оставались небольшие гарнизоны.
Стояла ненастная пора. Почти каждый день лил дождь и пронизывал до костей холодный ветер. Войска испытывали недостаток в продуктах, начались болезни.
От дальнейшего наступления Зубов решил воздержаться, обосновать зимнюю стоянку.
— Здесь должен быть не просто лагерь, а город, с крепостью и пристанью для кораблей, — требовательно говорил он, стоя под дождём в окружении приближённых.
Сквозь мутную дождевую завесу виднелась плоская, как стол, равнина, а позади бурлила река.
— Деволан! — не оглядываясь, позвал главнокомандующий.
Перед ним вырос стройный полковник, с аккуратными бакенбардами и живыми, умными глазами.
Это был: знаток инженерного дела Деволан, недавно прибывший из Петербурга. Голландец по происхождению, он десять лет назад приехал в Россию, вступил на службу в армию, получил чин майора. В армии Потёмкина он состоял первым инженером. Позже принимал участие в разработке планов взятия многих крепостей: Каушаны, Паланки, Килии, Измаила. Два года назад вместе с адмиралом де Рибасом он обследовал черноморскую крепость Хаджибей и избрал её для создания там порта. По планам Деволана теперь шло строительство военной гавани и купеческой пристани, получившей позже наименование Одессы. Деволан руководил постройкой крепостей Фанагория, Кинбурн, составлял планы основания многих городов. Екатерина проявила к нему особое внимание, считала человеком деятельным и опытным, отметила многими наградами. Сюда же он прибыл, чтобы оказать помощь Зубову в инженерных делах.
— Вот здесь, Деволан, нужно строить город. Назовём его в честь нашей императрицы-матушки Екатериносердом.
Знал, как подольстить.
И закипела работа! Город рос на глазах. Одновременно с землянками вокруг крепости насыпался вал, а на площади возводился двухэтажный дворец главнокомандующего. На Куре возник порт, приплыли с товарами и продовольствием суда из Баку и Сальян. Из Грузии потянулись стада скота.
И зашумел разноголосый базар, на который стали съезжаться жители не только близлежащих, но и отдалённых местечек и селений.
В разгар работы из Петербурга прибыл фельдъегерь. Его провели в приёмную Зубова.
— Пакет особой важности. Вскрыть немедленно. «Манифест о восшествии на престол императора Павла I» — было выведено каллиграфическим почерком.
«Павел? На престол? — едва не вскрикнул генерал. — Какой Павел? Ну, конечно же, сын Екатерины, не терпящий фаворита матушки Платона Зубова и всех его братьев. А что с самой матушкой?»
Он стал читать чётко выведенные строки: «Божией милостию Мы, Павел Первый Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая. Объявляем всем верным Нашим подданным, что по воле Всевышнего Наша Любезнейшая Государыня, Родительница, Императрица и Самодержцы Всероссийская Екатерина Вторая во тридцатичетырёхлетнем царствовании в шестой день ноября к крайнему прискорбию Нашему и всего Императорского Дома Нашего от сия временной жизни в вечную преставилась…»
— Сегодня же привести к присяге войска новому императору, — передал фельдъегерь требование Павла.
Казачьи полки находились, как всегда, впереди, в глубине Муганской степи. С ними был и Платов. В полдень к его дому прискакал встревоженный офицер от Зубова.
— Граф повелел немедленно сбирать полки и вести их к крепости. Опоздание никак невозможно! Персидские отряды идут на крепость!
Матвей Иванович не успел отдать распоряжение на сборы, как в помещение не вошёл, а ворвался подполковник, карета которого только подкатила к дому.
— Граф Витгенштейн! Из Петербурга, — представился он, изрядно помятый от долгого пути. Протянул конверт с царским гербом. — Исполнение немедленно!
Хрустнули печати. На листе водяной знак — лев, держащий меч и копье. Чёрными чернилами выведено: «С получением сего выступить на неприменные свои квартиры. Павел».
— Что это значит, граф?
— Государь требует, чтобы сейчас же собрать полки и выступить в обратный путь.
— Как, в обратный путь? Знает ли об этом главнокомандующий?
— Государь отдаёт сию команду без ведома генерала Зубова. Он не намерен отчитываться в своих действиях.
— Но войска подчинены главнокомандующему… Если полки уйдут, неприятель атакует ставку. Вот он, — Матвей Иванович указал на офицера из ставки, — сообщил весьма тревожное. Неприятель идёт на крепость…
— Поступайте, генерал, как повелевает государь, — настаивал Витгенштейн. — Все войска уже повернули, ушли.
— Как — ушли? Кто же защитит крепость? Есть же приказ главнокомандующего…
— Я передаю волю императора: уходите! Генерал-аншеф также получит приказ. Он будет извещён последним.
— Вы, подполковник, толкаете меня на предательство. Но я на это не пойду. Ежели над крепостью нависла беда, долг солдата — спешить на помощь.
— Вы рискуете навлечь на себя гнев государя. Он крут.
Но Матвей Иванович, казалось, не слышал его. Обернувшись к адъютанту, скомандовал:
— Полкам играть сбор! Идём к крепости!
Полки подоспели в тот самый момент, когда неприятельское войско, развернувшись в широкое полукольцо, начало наступать.
При Платове находились четыре полка: Донской — полковника Машлыкина, Гребенской — подполковника Чапсина, Хопёрский — подполковника Баранова и его, Чугуевский полк.
Глазом опытного военачальника Платов сразу оценил обстановку. Принял решение немедля атаковать.
— В ла-аву-у! — полетела команда. — В ла-аву-у!
Краем глаза Матвей Иванович видел, как мчались на врага Кирилл Багратион и Иловайский, а подле них бесстрашные в схватке казаки-рубаки.
В центре вражеского полукольца зелёное знамя. В уверенности, что при нём находится и сам глава войска, Матвей Иванович нёсся туда. Он даже взял немного правей, чтобы зайти сбоку и не дать ускакать назад. И находящаяся с правой руки часть лавы, повинуясь его замыслу, тоже подалась вправо, захлёстывая этим манёвром дальний край вражеского полукольца.
В рядах неприятеля произошло замешательство: одни всадники остановились, другие нерешительно подались назад, а третьи, что находилось впереди, по-прежнему двигались к крепостному валу.
С гиком и свистом казаки врубились в гущу неприятельского войска. Дико заржала раненая лошадь, взвилась на дыбы и тяжко упала на бок. Ещё одна бежала назад, волоча по земле бездыханное тело с застрявшей в стремени ногой.
Казаки вовсю действовали дротиками и саблями, пробиваясь к знамени. От них не отставал и Матвей Платов, рубил направо и налево. Приметив главного военачальника — перса в высокой каракулевой шапке, — пробивался к нему.
Перс был совсем недалеко, когда генерал увидел рядом с тем знакомое лицо. Ших-Али! Нет-нет, он не мог ошибиться! Хан был в своей лохматой папахе и белой бурке.
— Вот ты где! — воскликнул генерал и направил коня в его сторону.
С крепостного вала участились выстрелы, пролетали над головой пули, но он их не замечал, видел только хана, изменника и беглеца, так много принёсшего зла дербентцам.
Хана узнали и находившиеся подле Платова казаки. Они тоже пробивались к нему.
Зелёное знамя вдруг упало, и перс в голубом халате повернул лошадь, пустился прочь. За ним и Ших-Али.
Андриан Денисов помчался за ханом и, догоняя, рубанул сплеча. Бурка на спине хана разлетелась на две половины, но всадник удержался, и конь понёс его прочь…
Матвей Иванович видел, как казаки преследовали рассыпавшихся по равнине всадников. Те, в одиночку и группами, уносились в сторону гор, за ними мчались казаки: донские, гребенские, хопёрские. А позади, вырвавшись на вал, кричали возбуждённые защитники крепости.
Выполнив высочайшее повеление, Витгенштейн возвратился в Петербург.
— Смею доложить, ваше величество, что генерал Платов вашего приказа ослушался, — доложил он императору.
— Ослушался? — спросил Павел негромким голосом, которого так боялись дворцовые.
— Платов не выполнил вашего предписания. Он не повернул, как вы повелевали, назад, а повёл полки к крепости, как приказал генерал-аншеф Зубов. И возвращался вместе с ним.
— Где теперь сей Платов? Разыскать его! Немедленно найти! — Император топнул ногой.
— Он на пути к Дону…
— Вручить рескрипт об исключении его со службы! Сдать полк и следовать сюда! А потом в ссылку! В ссылку!..
А раненный в сражении Ших-Али выжил. Едва только войска Зубова покинули Дагестан, как он возвратился в Дербент. Изгнав сестру, снова захватил власть. И правил долгих десять лет.
Лишь в 1806 году, когда русские войска вновь подступили к городу, возмущённые дербентцы изгнали его прочь. Навсегда.
С утра Матвей Иванович собрался на охоту, погонять зайцев и лис, которых здесь, на Егорлыке, водилось множество. Однако ему не повезло: едва конь под ним прошёл с полсотни шагов от раскинувшегося лагеря, как споткнулся, и Матвей Иванович чудом удержался в седле.
— Ах, чёрт! На ровном месте оступился! Не иначе, быть беде! — И, к немалому удивлению попутчиков, повернул назад. — Езжайте без меня.
В приметы и сны он верил с детства, переняв это от набожного и суеверного отца. Дал в книжках, которых читал немало, сны и приметы всегда были вещими.
Приказав расседлать коня, Платов разулся и, взяв удочки, босым направился к речке.
Вот уже какой месяц направленный Екатериной в Персию отряд находился на обратном пути. В июле Платов с Первым Чугуевским полком почти достиг родных мест — от Егорлыка до Дона рукой подать. Чугуевский полк он формировал ещё будучи полковником. Позже из этого полка и Малороссийского были образованы три полка, все они стали именоваться Чугуевскими: Первый, Второй и Третий. Теперь Матвею Ивановичу предстояло довести Первый полк до Чугуева, а потом самому возвратиться в Черкасск.
Накануне вечером полк достиг степной речки Егорлык, знакомой Матвею Ивановичу ещё с семьдесят четвёртого года, когда пришлось вести бой с турками у Каладаха — притока Егорлыка. Тут он и решил устроить привал, дать казакам отдых.
Поплевав на пальцы, он насадил червя на крючок, хлестнул по воде лесой. Едва заметные волны разбежались по гладкой поверхности, зашелестело в камышах. Вынырнув, поплавок покачался и застыл. День обещал быть ясным и по-летнему жарким.
— Хорошо-то как! — вдохнул Платов речной, слегка влажноватый воздух и уставился на поплавок. На рыбалке по-настоящему отдыхалось.
Послышались шаги, и рядом вырос денщик:
— Ваше превосходительство, прибыл фельдъегерь с пакетом. Полковник Багратион приказал разыскать вас, просит прибыть.
Старшим в полку после Матвея Ивановича был полковник князь Кирилл Багратион.
— Что, очень срочно?
— Не могу знать.
— Ну коли так, собери снасть, а я поспешу. Увидя генерала, фельдъегерь поднялся, отдал честь.
Матвей Иванович с недоумением взглянул на офицера. На голове под треуголкой у того парик с белыми волосами и небольшой косичкой, плечи обтягивал незнакомого покроя яркий со сверкающими пуговицами мундир, на ногах ботфорты с жёсткими голенищами, а штаны так узки, что, того и гляди, лопнут.
— Это что же за одеяние, братец? — не удержался генерал. Такого он ещё не видывал.
— Форма-с, — отвечал фельдъегерь и щёлкнул каблуками. — Его императорское величество Павел Петрович ввели-с.
— Сам император-батюшка ввёл?
— Так точно-с. Лично повелел внедрить оную-с, по образцу Фридриха Великого[6].
— Ну-ну, — покачал головой Матвей Иванович и крутнул ус. — Она годится лишь для паркета. А в сражении иль походе как?
— Не могу знать. — Фельдъегерь достал из сумки пакет и, прежде чем подать его, протянул листок. — Прошу-с учинить роспись в получении.
Матвей Иванович вывел фамилию и поставил число — 23 июля 1797 года. Пакет с царским вензелем.
— От самого императора? — По телу пробежал холодок.
— От него, но чрез Государственную военную коллегию. Ещё велено на словах передать, чтоб по получении оного немедленно ехать в Санкт-Петербург.
— Кто распорядился?
— Не могу знать.
Матвей Иванович вскрыл пакет.
«По высочайшему повелению Его Императорского Величества Государственной военной коллегией от сего года 10 мая издан указ, согласно которому генерал-майор Платов Матвей Иванович из воинской службы исключается…»
Он прочитал и не понял, о чём написано. Кто исключается? Из какой службы? А при чём здесь он? И снова стал читать, не торопясь, вдумываясь в каждое слово. Теперь смысл дошёл до сознания, и где-то внутри захолодало. Он понял всё. Исключается из воинской службы. Только что он был начальником, шефом при Первом полке, а сейчас — никто. Но почему? За что? Год назад ему торжественно вручали орден и саблю…
Нет, не напрасно конь споткнулся. Сбылся вещий знак… Ну что ж! Коль приказано ехать в Петербург, он не посмеет ослушаться. К дороге он всегда готов. Приказал денщику сбираться в дальний путь.
— На Дон, ваше превосходительство! — обрадованно воскликнул тот.
— Мимо. В Санкт-Петербург. Казак разом сник.
«Исключить из службы…» Эта строчка из государева распоряжения не выходила из головы.
От лагеря неслась казачья песня, которую Матвей Иванович знал ещё с детства.
вопрошал высокий голос певца. Ему отвечал хор:
И снова голос вопрошал:
Ему отвечали:
И снова невидимый певец щемяще-скорбным голосом спрашивал:
И снова звучал голос:
И слышался ответ:
Матвей Иванович слушал песню, а в груди теснилась обида и подступал к горлу тяжёлый комок. За что уволен со службы? Разве он не жертвовал собой в сражениях? Разве не вёл казаков на врагов отечества?
Утром он тронулся в путь.
По прибытии в Петербург его арестовали. На квартиру прибыли трое чинов, предложили следовать с ними.
— Это недоразумение, господа, — пытался он протестовать, но его слова не возымели силы.
— Возможно, и так, только мы действуем именем закона.
— Зело не беспокойся, — сказал он напуганному денщику. — Вернусь к вечеру.
Они вышли вместе: старший впереди, за ним, на голову выше всех остальных, Платов, а за генералом — двое. Когда садились в закрытую карету, один из чинов услужливо распахнул дверцу:
— Пожалуйста!
Принял Платова полковник. Он восседал за большим столом. На столешнице — богатый чернильный прибор с фигурой римского латника, метящего копьём в невидимого врага. Хозяин кабинета грузен, с низко проросшими бакенбардами на мясистом лице. Голос зычный, хорошо поставлен. Поздоровался, указал на стул.
— Как здоровье, милостивый Матвей Иванович?
— Неужто затем сюда доставили, чтобы справиться об этом?
— Не только, Матвей Иванович, — без тени смущения отвечал полковник. — Я понимаю ваше состояние и даже сочувствую. Но дело, видите ли, в том, что поступила копрометирущая вас бумага…
— Донос, вы хотели сказать?
— Зачем так? Мы действуем именем закона.
— Я привык говорить прямо.
Полковник сидел на точёном, с высокой спинкой стуле прямо и строго. За ним на стене портрет Павла. Небольшого роста, курносый в яркой форме прусского покроя, картинно положил руку на эфес сабли.
— Придётся вас взять под стражу.
— Да за что же?
— Суд разберётся.
Платова посадили в Петропавловскую крепость, В камере вместе с ним находился полковник Трегубов и князь Горчаков. Если Горчаков отличался молчаливостью, то Трегубов любил подолгу говорить. Говорил он витиевато и нудно. И всех своих знакомых и родных, не жалея дёгтя, чернил. Все, по его выражению, были недостойными людьми, и для каждого у него находился ярлык дурака, бездаря, сволочи, подлеца, мошенника, плута.
Как-то, выслушав очередной рассказ о дележе наследства после смерти матушки, когда три брата и четыре сестры, по словам Трегубова, оказались подлыми людьми, пытавшимися обмануть его, Матвей Иванович спросил:
— И как это угораздило вам сюда попасть?
— Как? Да очень просто! — воскликнул Трегубов. — Примерно, как вы иль уважаемый князь Алексей Иванович! Донесли императору нелестное, а у него спрос краткий — в крепость!
— И кто же мог выступить против вас? — со скрытой издёвкой продолжал допытываться Платов.
— Нашёлся один, уж вы-то должны его знать: Зорич такой, офицер.
— Нет, не знаю.
— Он и сочинил на меня донос, мол, полк неисправен, что плохо им командую и жалоб от низших чинов много. Это позволительно ли, спрашивается, принимать жалобы на полковника! Когда было такое? Ох и гусь этот Зорич!
— Да вы тоже, видать, гусь хороший!
— Это ж почему?
— Да по всему… Бедные солдаты.
— А солдаты при чём?
— При том, батенька, что вы были их начальником. На следующий день Трегубов стал рассказывать, как он участвовал в сражении при Кинбурне и видел в деле Суворова.
— Какой он полководец? Так себе…
— А ведь вы, сударь, дерьмо! Да-да! Противно не только слушать, но дышать одним воздухом. От вас смердит.
— Вы!.. Вы!.. — задохнулся Трегубов. — Ежели думаете, что генерал, что всё дозволено, то ошибаетесь, сударь! Я знаю про вас многое! Теперь-то уж не буду молчать, всё выложу! Казак паршивый! Мужик!
Вспыльчивый Платов едва себя сдержал, бессильно опустился на топчан.
7 декабря состоялся суд. По доносу одного из полковников его обвиняли в незаконном присвоении денег. Разбирались долго, вороша документы, расписки, квитанции, заслушивая свидетелей. Подсудимый держал себя уверенно, с достоинством и в своё оправдание заявил, что, состоя начальником всех Чугуевских полков деньги, однако, в свою пользу ни копейки не употребил. Более того, по недостатку казачьей суммы ему часто приходилось расходовать свои деньги. Его первый Чугуевский полк был признан лучшим среди прочих частей. И кони отличались ухоженностью. Военный суд вынес заключение о невиновности генерала Платова.
Через день решение суда представили на утверждение Павлу.
— Значит, не виновен? Ну-ну.
У Павла было своё мнение. Мог ли он простить того, кто находился в фаворе у Екатерины, пользовался при ней славой?
Брызгая чернилами, император поперёк листа написал: «Исключить из службы и отправить к Орлову на Дон, дабы держал его под присмотром в Черкасске безотлучно».
Прокурор хотел было пояснить, что Платов уже исключён, нет смысла вновь писать об этом, но промолчал.
В эту ночь Матвею Ивановичу приснился страшный сон. Будто он сидит на берегу Дона с удочкой. Место знакомое, тихое, сидит долго, а ни одной поклёвки. Потом вдруг что-то попалось. Тянет с трудом, боится оборвать лесу, однако ж она поддаётся. Вытащил — а на крючке сабля. Та самая сабля, какую подарил отец. От долгого пребывания в воде покрылась ржой, ножны затянуло тиной. Но только Платов взял её в руки да вытер лезвие о полу чекменя, сабля заиграла как новенькая.
— Вещий сон, — высказал догадку Горчаков.
— Да уж какой-то странный, — не скрыл сомнения и Трегубов.
Загремел замок камеры. Узники насторожились. В сопровождении коменданта крепости вошёл генерал-адъютант Ратьков. Толстенький, кругленький, со сладкой улыбочкой оглядел заключённых, остановил взгляд на Платове:
— Вот вы-то и нужны.
Ратькова знали как человека злого, низменного, готового идти на всё, чтобы только выслужиться. Сейчас он был при дворе на особом положении: любимец Павла. В приближённые попал волей случая, судьба помогла, хотя и сам к тому приложил немалое старание. Узнав о кончине Екатерины, он вскочил в подвернувшуюся карету и приказал гнать в Гатчину. Там находился наследник престола.
Встретив Павла на дороге, бросился к нему, упал ниц:
— Ваше императорское величество! Дозвольте первому поздравить с восшествием на престол! Склоняю голову в верности к вашим стопам!
— Спасибо, милый. Благодарю за верность.
На следующий день Ратьков стал генерал-адъютантом свиты его величества, владельцем поместья в тысячу душ, через его плечо легла Анненская лента…
— О чём вели речь, господа? — спросил Ратьков заключённых. — Оживлённо, я слышал, у вас тут было.
— Сон рассказывал. Будто домой возвратился, на свой Дон.
— Ха! Выходит, сон в руку! Привес вам, Платов, государево помилование. Благодарите его императорское величество за внимание к вашей особе. Свободны вы и через три дня извольте ехать без промедления на Дон.
— Ваше превосходительство… Неужто… — только и смог произнести в ответ Платов.
— Более того, генерал. Возвращаю вам и ваше оружие, — продолжал вошедший в роль благородного избавителя Ратьков. — Примите ваше оружие. Помните государево великодушие.
Матвей Иванович взял в руки саблю, ту самую, что приснилась ему ночью, поцеловал.
— Вот она, моя верная подруга. Не заржавела, милая… Оправдает от наветов. На Дону оправдает…
— Это как же изволите понимать сии с лова, сударь? — насторожился Ратьков, и уши задвигались. На несчастье, его уши обладали свойством двигаться помимо желания. И это вызывало у других насмешки: «Ратьков, у которого шевелятся уши».
— Да так вот и понимайте, — ответил Матвей Иванович, поглаживая саблю.
— Слова-то ваши того, с душком.
— Эту саблю вручил мне отец. Он честно служил государыне императрице и отечеству…
— Ну вот, опять вы дерзите. Разве вам не известно, что государь повелел не употреблять слова «отечество» и «гражданин»? Иль вы пренебрегаете императорской волей?
— Тьфу ты, будь неладен! Видать, нечистый меня попутал, — постарался перевести в шутку разговор Матвей Иванович. — Ну, спасибо, сударь, за добрую весть. Через три дня моей ноги в столице не будет.
13 декабря он действительно выехал к себе на Дон.
И не ведал Платов, что в тот самый час, когда карета выносила его из столицы, Ратьков докладывал Павлу:
— Этот самый Платов, ваше величество, дерзкие мысли изволил высказать. Сидевший с ним в камере полковник Трегубов донёс, да и мне пришлось сие слушать. Замыслил доказать свою невинность. Полагаю, что на Дон его нельзя пускать. Подалее бы от родных мест надобно направить.
— Так не пускать! Немедленно вернуть!.. Нет, не сюда! В Кострому его! Послать сейчас же нарочного с депешей к Орлову, приказать направить Платова без промедления в Кострому!
В тот же день вслед Платову помчался сенатский курьер Николаев с письменным предписанием. 16 декабря он примчался в Москву.
— Остановился ли отставной генерал Платов? — потребовал ответа у хозяина придорожной гостиницы.
— А как же! Он и ныне проживает. Пошёл на службу в собор, завтра поутру отбывает далее.
Курьер поспешил к собору. Служба как раз кончилась, и народ выходил из храма. Он узнал Платова, высокого, по-кавалерийски стройного, с посеребрёнными усами и висками.
— По велению самого императора, — шагнул он к генералу…
Матвей Иванович ехал в Кострому с чувством глубокого и несправедливого оскорбления, и причиной опять был не кто иной, как сам государь. Душила обида, но высказать её не мог: рядом сидел Николаев, настороженно следящий за каждым его движением. «Дурак! Неужто сбегу?»
Он понимал, что пребывание в Костроме — это ссылка, неведомо длительная по времени. Но не это страшило, терзало душу воспоминание о доме, там семь его детей, к тому же вторая жена здоровьем слаба, часто болеет.
24 декабря добрались до Костромы. Город встретил перезвоном колоколов. Возвышались маковки церквей, кресты колоколен царапали серое низкое небо.
— Губернатором здесь Островский Борис Петрович, — сообщил Николаев. — К нему у меня письмо относительно вашего превосходительства.
В письме обер-прокурор писал, что генерал-майору Платову государь император соизволил повелеть жить без выезда в Костроме, а губернатору следить за образом его жизни, о чём постоянно уведомлять.
На следующий день пред Платовым предстал здоровяк с крутыми плечами и большой головой. Широкоскулое лицо с узкими глазами источало радость:
— Готов биться об заклад, что вижу донского героя! Матвей Иванович, здравствуйте!
— Ермолов! Ты ли?
Когда-то Потёмкин назвал его белым негром. С лёгкой руки светлейшего эта кличка прочно приклеилась к молодому офицеру. Он и в самом деле лицом походил на африканца.
— А ты-то за что здесь?
— От великого до смешного — один шаг, а в нынешнее время и того менее. Одни ли мы в опале!
С восшествием на престол Павла над Россией словно опустилась тень. Боясь, как бы «зловредные умствования» и дух французской революции не встревожили россиян, необузданный самодержец повелел принять жёсткие меры. Запрещался выезд русских за границу, ввоз иностранных книг, газет, журналов, даже музыкальных пьес; усилилась власть цензуры, все частные письма вскрывались.
Полагая, что дисциплина в армии низка, государь ввёл жесточайшие меры для наведения «порядка». Русский устав заменился прусским сорокалетней давности. Армия облачилась в прусский мундир, непригодный не только в войне, но и в мирное время. Со службы были уволены неугодные императору офицеры и высшие чины. Получили отставку семь фельдмаршалов, в том числе Румянцев, Каменский, Суворов, более трёхсот генералов. Увольнялись за малейшее отступление от уставного правила, отдавались под суд.
Платов и Ермолов поселились по соседству, часто проводили вместе целые дни. Нередко к генералу приезжали из близлежащих поместий помещики, приглашали к себе.
— На сие не имею права, — ответствовал Ермолов. — Испрошу разрешения столицы.
Он послал письмо прокурору Куракину: «Осмеливаюсь сим испросить у вашего сиятельства милостивого, буде возможно, позволения во утешение скорбной души Матвея Ивановича Платова, чтобы позволено было ему в некотором расстоянии от города в селения к дворянам известным по званию их выезжать; ибо его всякий желает у себя видеть за его хорошее, тихое и отменно вежливое обращение; ему же сие послужит к разгнанию чувствительной его унылости».
Ответ пришёл через несколько дней: «Сколько бы ни желал сие сделать, но невозможно, ибо это не от меня зависит».
— Терпи, казак, атаманом будешь! — успокаивал Ермолов.
— Ходил в атаманах. Всё это в прошлом.
— Я имею в виду большим атаманом, всего Войска Донского.
— Хороший ты человек, Алексей Петрович. Зятя бы мне такого! И не пожалел бы для тебя атаманского водка, вручил бы со спокойной душой…
Как ни тяжело было, Матвея Ивановича не покидала вера, что возведённая против него напраслина будет отвергнута, что он ещё поведёт в сражение полки. Он часто раздумывал над проведёнными ранее сражениями, строго оценивал свои решения и действия частей, выискивая недостатки и промахи. С жадностью набрасывался на газеты и сообщения, которые поступали в последнее время с Итальянского фронта, где воевала против французов возглавляемая Суворовым русская армия. Генералиссимус ведь ранее тоже был в опале.
Но в сентябре 1800 года возникло дело об укрывательстве на Дону беглых крестьян, и тучи над опальным генералом вновь сгустились. Невыносимые условия вынуждали бедняков центральных районов России бежать на юг. Существовавшее издавна право «с Дона выдачи нет» хотя и было отменено, однако многим беглым ещё помогало укрываться. Павлу представили списки помещиков, у которых беглые нашли приют. Там оказалась и фамилия Платова.
— Опять Платов! — вскипел Павел. — Где ныне он?
— В Костроме, под надзором.
— В Костроме? Не там ему место! В крепость его, в равелин! И потребовать объяснение!
Письменное распоряжение, о переводе Платова, из Костромы в Петербург застало, его больным. Сказалась походная жизнь, ранения. 9 октября его вывезли из Костромы снова в Петропавловскую крепость, на этот раз в Алексеевский равелин, как повелел император. Прощай, Кострома, где бесцельно прожито три года! Впереди тёмная неизвестность.
Через неширокую дверь его ввели в большое сводчатое помещение со множеством дверей по обе стороны.
— Ну-ка, гусь-сударь, скидывай одёжку, — потребовал рябой стражник. — Тут, сударь, зараз подчиняйся, с полуслова!
С него стащили сюртук, шаровары, сапоги. Босым, в одном бельё провели дальше.
— Одевай, гусь-сударь, парадное! — швырнули заношенную шинель, колпак, затвердевшие, без шнурков, башмаки.
Камера напоминала мешок. Шесть шагов до окна и от стены до стены — три. Койка, стол да параша. И всё.
Окно от пола высоко. Нижний край проёма скошен, чтобы свет падал в камеру. Решётка из толстых прутьев, схваченная для прочности на пересечении кольцами. Видно низкое, серое и холодное петербургское небо.
От окна к двери можно вышагивать по каменным плитам до бесконечности, до одурения.
В первый же день судебный чиновник удостоил его вниманием:
— Болезнь-то, видать по вас, отошла?
— Слава богу, немного полегчало.
— А коли так, то пишите объяснение.
— О чём?
— Как ютили беглый люд.
— Где ж мне писать, милостивый сударь? Неужто в камере?
Воздух в камере был сырой, стены в потёках, и холод пронизывал до костей.
— А что же не в камере? Пишите день. Никто не торопит, — сказал чиновник и оставил его наедине с листами бумаги.
…Взяв перо, Платов задумался. На память пришёл хмурый день поздней осени. В подворье он встретил своего управляющего Ивана Бугаевского.
— Поглядите, Матвей Иванович, на энтих. — Управляющий указал на стоящих поодаль мужика, бабу и детей. — Приплыли ноне с верховья откуда-то, ищут пристанища.
— Беглые, что ли?
— А то…
Матвей Иванович подозвал пришельцев.
— Как звать? — спросил мужика.
Тот ответил. Был он в расхлёстанных лаптях, в дерюжьем армяке, с холщовой котомкой за спиной. Баба босая, и ему запомнились её красные вспухшие ноги. К ней тянулись трое детей, четвёртого держала на руках.
— Уж не согрешил ли чего? — спросил он мужика.
— Что ты, барин! Как можно!
— Почему же ударились в бега?
— Бурмист проклятый извёл. В прошлый год девчонку нашу осильничал. Она через то руки на себя наложила, утопла в реке. А когда я барину пожаловался, тот совсем озверел.
— Кто? Барин?
— Не-е. Бурмист. Барин — что? Послушал да через неделю укатил в Москву. А бурмист остался. Обещал в гроб вогнать. И вогнал бы. Вот и задумали мы бежать.
Матвей Иванович посочувствовал.
— С конями дело имел? — спросил он мужика.
— С конями? А то как же! Свово конька имел, да подох. А коли б был, разве убег…
— Может, на завод определим? — Матвей Иванович посмотрел на управляющего.
— Можно и туда… Уж вы мне доверьтесь. Приписку сотворю, комар носа не подточит…
Вспомнив это, Платов не спеша посреди листа вывел слово «Объяснение». Как ни тяжело было, однако он старательно писал, черкал, выписывал сбоку листа и над строчками слова. Лишь с третьего раза переписал начисто свою «письменюгу». В ней объяснил, что начиная от 1786 года он, как и все донские помещики, принимал на жительство беглый люд, ибо запрещения не было, что, отсутствуя, он действительно дал словесное разрешение своему управителю Ивану Бугаевскому принимать пришлых людей и строить им дома для жительства из своего дохода, а также дав ещё и льготы для исправления их бедного хозяйства, не требуя от них ни работы, ни оброка, кроме государственных податей, когда истребованы будут…
Писал, что сам он с 1794 года находился в отлучке, во-первых, в Петербурге, потом в Персидском походе, а с 1797 года в Костроме…
— Вот, изложил как мог, — передал он своё сочинение пришедшему на следующий день чиновнику. — Лучше не могу.
— Ничего. Государь-батюшка разберётся.
— Долго ли ждать решения?
Чиновник не удостоил ответом. Тяжело хлопнула дверь, лязгнул засов, и Платов снова остался один.
Почему он оказался здесь, в заточении? Неужели только из-за того, что заподозрили в краже полковой кассы? Признаться, казну воровали многие, начиная от вахмистров до фельдфебелей и кончая… Кем кончая? Об этом лучше не заикаться. Все любили погреть руки на государственных деньгах. Почему же гроза разразилась над его головой? Почему для него уготована такая участь?.. Как озарение, пришла в голову мысль: новый император решил унизить всех тех, кому покровительствовала его мать, Екатерина Вторая, изгнать с глаз своих. Смена власти означала и смену окружения, смену покровительствуемых. Павел хочет вместе с забвением прошлого втоптать в грязь тех, кто своими делами укреплял славу России, славу и подвиг народа и армии.
— Мерзляк! Гнус! — не вытерпев, вскочил Матвей Иванович и принялся метаться по тесной камере, словно загнанный в клетку зверь.
«Конечно, ты в силе творить всё, что взбредёт в голову. Ты можешь нас сгноить в камере, задавить, но дела-то наши принадлежат истории, и она нас не забудет», — мысленно говорил он императору.
А пребывание в Алексеевском равелине всё продолжалось, и, казалось, в этой камере закончится жизнь. Не выйдет он отсюда. Когда топили печь, камера наполнялась едким дымом. Он забирался в лёгкие, душил, разъедал глаза, и Матвей Иванович часами сидел зажмурившись, не решаясь их раскрыть. В голову лезли такие же горькие, как дым, мысли. А когда в камеру вползали сумерки, появлялись крысы — злые и нахальные.
Боже, да за что же? Кончатся ли когда страшные испытания?
В то утро Матвей Иванович проснулся с тревожной мыслью о доме. В последнее время его всё чаще стали одолевать думы о близких. Как там они? Живы ли? Здоровы? А как Марфа?
С ней он сошёлся через год после смерти Надежды. Он тогда нёс службу на Кубанской линии. Прибывший из Черкасска казак сообщил, что жена его сильно занемогла. Выехать он смог лишь через неделю, а когда приехал, жена умирала. В тот приезд он похоронил свою разлюбезную Надежду, оставшись вдовцом с шестилетним сыном Иваном. Кое-как устроив дела и сына, уехал, назад — звала служба.
Возвратился через год. Отец потребовал:
— Ты, Матвей, не перестарок. Налаживай семью и сына определяй. А невесту мы уж присмотрели.
Родительский выбор пал на вдову Марфу Дмитриевну из старинного казачьего рода Мартыновых. Муж её, генерал Кирсанов, умер в прошлом году, оставив на руках малолеток — сына и дочь.
Матвей Иванович не посмел противиться отцовской воле: у казаков родителей почитали, перечить было не в правилах. Вскоре состоялось сватовство и совсем небольшое празднество по случаю бракосочетания.
Удачен ли, нет ли их брак, один Бог ведал. Только через каждые два года Марфа Дмитриевна одаривала мужа ребёнком. Вначале шли девочки — Марфа, Анна, Мария, потом мальчики — Александр, Матвей, Иван…
Матвей Иванович тяжко вздохнул: «Слава казачья, да жизнь собачья!» Видимо, и наступивший 1801 год будет, таким же безрадостным, как и прошедшие в ссылке и заточении вычеркнутые из жизни почти четыре года. На душе стало ещё тяжелее.
Было уже светло, когда за дверью послышались голоса. Среди них выделялся один, громкий и властный. «Вот и конец! — холодея, подумал Матвей Иванович. — На эшафот, не иначе».
Лязгнул запор, дверь распахнулась.
— Здравствуй, Матвей Иванович! — донеслось до него.
— Кто это? — Он всматривался, щуря от боли воспалённые веки.
— Полковник Долгоруков, ваше превосходительство, Сергей Николаевич, комендант крепости.
— Что надобно, полковник?
— Пришёл за вами, Матвей Иванович. Сам император требует!
У Платова даже ноги подкосились: успел, однако же, сесть на топчан.
— Император? Это за чем же?
— Не могу знать. Только требует немедленно к себе, во дворец.
— Как же пойду я в этаком виде? — Он провёл рукой по давно не бритому, обросшему щетиной лицу. — Да неужто в этом одеянии?..
— Не извольте беспокоиться. Мы уладим. Зарюкин! — позвал комендант.
В дверях появился тот самый рябой унтер, что бесцеремонно обошёлся с Матвеем Ивановичем, когда переодевал его.
— Слушаю-с!
— Мигом мундир генералу! Мундир генерала Войска Донского…
— Найдёте ли? — усомнился Матвей Иванович.
— Найдём. У нас порядок строгий.
Мундир принесли, но вид его испугал. Плесень лежала густыми белёсыми пятнами, позолота на погонах и пуговицах сошла, в довершение воротник и рукава, где прокладка пропитана крахмалом, обгрызены крысами. Нечего было и думать, чтоб в нём предстать пред императором.
— Ты что ж довёл до сего? — сверкнул очками комендант. Унтер стоял ни жив ни мёртв.
— Выпороть бы тебя, сукиного сына! Как теперь являться к императору?
— Там ещё есть генеральские мундиры, — пролепетал унтер.
— А ведь и впрямь. Неси быстрей!
Унтер возвратился бегом, неся мундир приличествующего вида, с генеральскими погонами и не потерявшими блеск пуговицами и шитьём.
— О! Да он как раз в пору! Словно с вашего плеча! Мундир и в самом деле пришёлся.
— Эта чей же?
— Генерала Денисова, — поспешил с ответом унтер.
— Что? Денисова? Какого Денисова? — переспросил Матвей Иванович и стал расстёгивать пуговицы.
— А вашего земляка, графа Фёдора Денисова.
— Он тоже схвачен? Одежду с его плеча не надену!
Матвей Иванович стал поспешно стаскивать мундир. Непонятно, то ли причиной было соперничество, то ли один другого обидел словом, только лихие донские рубаки испытывали друг к другу неприязнь.
— Неужто мундиру предпочитаете камеру? — уставился на Платова комендант.
Упоминание о камере охладило узника.
— Ладно уж. — Он застегнул пуговицы и разом приосанился.
— А теперь в баньку да к брадобрею.
Потом комендант пригласил отобедать. Не везти же голодным к императору! Сидя за столом, Долгоруков то и дело поглядывал на часы.
— Вы уж там, Матвей. Иванович, будьте с государем обходительны. Упаси Боже перечить в чём! Спесив и крут очень. Слушайте да поддакивайте, соглашайтесь во всём, — напутствовал он.
Было видно, что сам он имел с императором встречи и не очень приятные.
Резиденция Павла находилась в недавно отстроенном Михайловском замке. Сооружение напоминало крепость. Его окружал одетый в гранит ров, за ним возвышался крутой бруствер. Четыре перекинутых через ров моста с сигналом вечерней зари поднимались, и тогда уж никто не мог попасть в это тщательно охраняемое гвардейцами здание.
До замка карета домчала Матвея Ивановича стремглав, подкатила ко рву. С противоположной стороны опустился мост.
— Что же, генерал, заставляете себя ждать? — выразил недовольство чернявый, похожий на турка, придворный. — Император вас уже спрашивал.
— Сие от меня не зависело, — ответил как можно любезнее Платов.
— Хорошо, хорошо, об этом потом. Сейчас поспешайте за мной.
Платов догадался, что это Кутайсов[7], бывший брадобрей императора, а ныне его любимец и ближайший советник, возведённый в графское звание. Матвей Иванович в ссылке слышал от других, что Павел окружил себя бездарными и ловкими царедворцами. Первым среди них называли Кутайсова.
Он и в самом деле был турком. Ещё при Екатерине его вывезли из Кутаиса, дав фамилию, произведённую от названия этого города. Павел, тогда ещё великий князь, воспитал Кутайсова за свой счёт и приказал обучить цирюльному искусству. Смышлёный и хитрый человек, усвоив правила света, сумел использовать в личных интересах своё положение. Из брадобрея и камердинера вырос до придворного конюшего-шталмейстера, кавалера высокого ордена Андрея Первозванного. Пользуясь связями и влиянием на императора, он в открытую торговал чинами, должностями, имениями.
Внутри замок был просторен, богато украшен, однако от стен тянуло холодом и сыростью. Совсем недавно, по завершении строительства, в него перебралась царская семья.
Прошли анфиладу комнат со стоявшими у дверей слугами в парадных ливреях, прежде чем очутиться в приёмной — большом, сверкающем огнями помещении с уставленными вдоль стен мягкими стульями и диванами.
— Подождите здесь, — сказал Кутайсов и скрылся за высокими дверями.
— Мысль, зачем он, Платов, понадобился Павлу, не покидала генерала ни на минуту. И сейчас он с волнением думал о том, что через какие-то минуты, после встречи с капризным самодержцем, решится его участь.
«…Будьте с государем обходительны. Упаси Боже, перечить в чём», — вспомнил он напутственные слова коменданта.
Случайно взглянув в зеркало, Матвей Иванович не узнал себя. На него смотрел высокий, как жердь, человек с побелевшей головой и глубокими залысинами. Из ворота торчала тонкая морщинистая шея, мундир висел на плечах. Старик! Старик, да и только! Но тут отворилась дверь, и Кутайсов позвал торжественно и важно:
— Генерал Платов! Пожалуйте!
В огромном кабинете стоял человек в зелено-красном мундире прусского покроя. Высоким стоячим воротничком зажато лицо: большой покатый лоб, чрезмерно вздёрнутый нос, тяжёлый, несколько великоватый подбородок.
«О, Господи! И этот человек был причиной всех бед», — пронеслось в сознании. Он приблизился к императору.
— Что, братец, попугал я тебя? — улыбнулся Павел, обнажая белые крепкие зубы.
«Попугал?» Матвей Иванович вовремя сдержался, чтобы не сказать резкое. В равелине он едва не ослеп.
— Попугал, ваше величество, — ответил и выжал улыбку. — Так напугал, что чуть не отдал Господу Богу душу. Ещё б немного — и свершилось.
— О том, что случилось, забудь! Я ведь тебя, видит Бог, крепко люблю. Забудь, что было! Это повелевает император российский. А в знак уважения подношу тебе презент.
Павел взял со стола сверкавшую бриллиантами табакерку и протянул её Платову:
— Бери, Матвей Иванович. Бери, генерал, да не помни зла. — Он игриво погрозил пальцем. — На государя обиду таить опасно.
Матвей Иванович взял табакерку и, не высказывая восхищения, сунул её в карман.
— Вижу, генерал, ты не очень доволен моему презенту. — Павел нахмурился.
— Что вы, государь! — спохватился Матвей Иванович. — Достоин ли я сей прелести!
— Если дарствую, стало быть, достоин. Так вот, генерал, — принимая официальный тон, продолжал Павел, — вызвал я тебя затем, чтобы выслушать в одном деле. Подойди сюда, — Павел порывисто направился к столу, на котором лежала распластанная карта. — Вот здесь, — ткнул он пальцем в бумагу, — указан путь в далёкую Индию. Скажи, сумеешь ли провести туда казаков?
— Куда провести? После темницы я совсем ослеп, — Платов наклонился над столом, вглядываясь в карту с прочерченной пунктиром линией.
— В Индию, генерал! В Индию! Скажи честно, без утайки.
Тут опять на память Матвею Ивановичу пришло напутствие коменданта крепости. Да уж лучше в эту Индию, на край света, чем скова в камеру Алексеевского равелина!
— Как прикажете, государь! В Индию так в Индию! Готов хоть сейчас.
— Значит, не ошибся я, братец, в тебе, — улыбнулся Павел, глядя снизу вверх на Платова. — Хочу проучить я англичан за их двуличие и хитрость. Пусть они попляшут, когда потрясут их богатство в Индии славные казачки.
В конце 1800 года в проводимой Павлом европейской политике произошёл крутой поворот: недавний враг России Наполеон стал союзником, а Англия — врагом. Используя альянс, Наполеон решил с помощью русских войск нанести по Англии ещё один удар: лишить британскую корону её важнейшего бриллианта — Индии. Первым в далёкую Индию должны были добраться сухопутным путём русские казаки, а потом уже Наполеон поведёт свою армию. Вначале доберётся до Волги, оттуда на судах спустится к Астрахани, поплывёт Каспийским морем к Персии и караванным путём доберётся до цели. Захватив главнейшую колонию Англии, он заставит всесильного британского льва смирно лечь у его ног.
Наполеон вынудил Павла принять этот план. Когда решался вопрос, кто должен вести казаков, мнения сошлись на одном: Платов. Вот потому-то и последовало его срочное освобождение и вызов к императору.
— Так вот, генерал, — завершил разговор Павел. — Через три дня ты должен мчаться на Дон. Там подымай всех казаков. Всех, кто может сесть на коня: и старого и младого. Орлову же завтра будет направлена депеша, чтобы он оказал тебе всеми мерами поддержку и помощь. С Дона направляй казаков по мере готовности к Оренбургу. И сам туда направляйся в числе первых. Ну а потом получишь все указания чрез мои грамоты.
Матвей Иванович вышел из кабинета сам не свой. Ещё днём он сидел в сырой и дымной темнице, теперь шёл по сверкающему дворцу от самого императора. Поистине судьба всесильна, и неисповедимы её повороты. В волнении свернул куда-то, заплутал, хотел выбраться назад и сбился с пути окончательно. Спасибо, повстречался слуга. Он помог добраться до выхода.
Лишь надев шинель, Матвей Иванович подумал: куда же теперь ему идти? Не в крепость же! Да и в кармане ни гроша!
— Послушай, служивый, — обратился он к стоявшему у дверей швейцару. — А где можно переспать?
Тот окинул его удивлённым взглядом:
— Здесь, ваше превосходительство, спать негде. Ведь императорский дворец…
— Мне это известно. Я сам только от его величества, спрашиваю, где в городе можно переспать?
Человек смотрел по-прежнему не без удивления.
— Я прискакал с Дона, в Петербурге квартиры нет, — пояснил Матвей Иванович.
— А-а… Теперь понял. — Швейцар улыбнулся. — В городе есть гостиница Демута, в ней нумера. Там и переспите.
— Ах, да! И ещё… — Матвей Иванович огляделся и тоном заговорщика продолжал: — Уважь взаймы хотя бы целковый! Назавтра верну, крест святой!
Швейцар выпучил на генерала глаза. Такого он ещё не встречал и не слышал, чтобы генерал просил у слуги денег.
— Да не бойся, служивый, не обману. А если что, знай, что Платов моё имя. Слыхал небось?
— Платов? Как же не слыхал, ваше превосходительство! О вас столько-то разговоров! Вот, пожалуйте, берите. Сейчас и провожатого дам.
Матвей Иванович сунул смятую бумажку в карман. Рука наткнулась на усыпанную бриллиантами табакерку. Цена этой вещицы была столь велика, что стоила, вероятно, гостиницы, в которой предстояло ночевать. Он вздохнул и подумал: «Из дворца да в гостиницу. Однако ж не в темницу…»
Через три дня он выехал в Черкасск.
Матвей Иванович находился ещё в пути, а на Дону уже ожидали его приезда. В поступивших из Петербурга грамотах сообщалось о предстоящем походе, о сборах, о начальниках. Главой похода назначался атаман Орлов, Платов командовал авангардом. К тому же по высочайшему указу он награждался командорским крестом ордена святого Иоанна Иерусалимского. Все наветы, таким образом, от Платова отметались. Впрочем, знавшие его казаки не верили в них.
И вот 27 февраля после торжественной литургии в городе Черкасске был отслужен на площади напутственный молебен, и длинная колонна начала свой путь в неведомую Индию. Всего вышло 41 полк или 23 тысячи человек с двумя ротами конной артиллерии, в которых было 24 пушки. Из крепости святого Дмитрия Ростовского были отпущены для них ядра. Шли четырьмя отрядами. Авангардом» в который входило тринадцать полков, командовал Матвей Иванович Платов.
За полками на много вёрст по дороге тянулись обозы с провиантом и фуражом. Полковые начальники и есаулы-сотенные торопили людей, чтобы успеть до ледохода переправиться через Волгу. В тот год в Поволжье случился неурожай, и полки шли по голодной местности, где люди пухли с голода и вымирали целые деревни.
На исходе 23 марта отряд Платова, углубившись в оренбургские степи, достиг небольшого степного хутора с десятком обветшалых домишек. Переход был особенно трудным. С утра ударил мороз, задул сухой и острый ветер, а потом пошёл снег и завьюжило, словно в январское ненастье.
Матвей Иванович собирался ужинать, когда в избу вошло пять или шесть казаков. Молча потоптались у дверей, обивая с сапог налипший снег, сдёрнули лохматые папахи.
— Проходите к столу, станичники, повечерим. — Матвей Иванович почувствовал недоброе.
— Спасибо, — сумрачно ответил бородач. — Мы не вечерить пришли. Погутарить надо.
— Да-да, погутарить. Высказать сумления наши, — поддержали остальные.
— Ну, а коль гутарить, всё равно садитесь. Бородач и остальные нерешительно приблизились.
— Скажи нам, Матвей Иванович, куда нас ведёшь? Ты хоть и батька наш, верим тебе, однако казаков сумление охватило.
— О том, куда идём, государь никак не велел сказывать. Слово с меня взял о той тайне.
— Ну, коль не хочешь сказывать, так мы скажем: в Индию какую-то ведёшь нас на погибель верную.
— Кто сказал, что в Индию? Вы от меня о том слышали? — поднялся Матвей Иванович. Его предупредил Павел, что о цели похода не должен знать никто. Иначе головы не удержать.
— Э-э, батька, разве от людей сохранишь тайну? Земля слухом полнится, — сказал бородатый. — Казаки решили далее не иттить. Вот и повертай назад, веди домой! Не то мы сами, по своей воле направимся в станицы.
— Послушайте, казаки, что скажу. — Матвей Иванович понял, что дело принимает серьёзный оборот. — И вы и я присягали царю службой верною. Перед походом я самому императору поклялся умереть, но довести вас до места. Вот и разумейте, смогу ли я отступать от слова даденного.
— Ради слова своего ты жизни нас лишить хочешь?
— Неразумное гутарите.
— Мы гутарим не от себя, а от казаков всех. С тем и пришли.
— Ладно, станичники, передайте всем, чтоб дали себе и коням отдых. Утро вечера мудреней.
Ночь Матвей Иванович не спал. Разговор не шёл из головы. Знал: если казаки в чём сомневаются, убедить трудно. Не согнёшь.
Наступило утро. Хотя всё шло по заведённому порядку, однако среди казаков чувствовалась напряжённость: поднеси спичку и вспыхнет.
— На построение! — понеслась команда. — Строиться! И тут на дороге показался всадник. Нахлёстывая коня, он мчался к хутору.
У избы, где располагался на ночь с адъютантом Платов, казак соскочил с коня, топая сапогами, вбежал в помещение.
— Пакет, ваше превосходительство! Генерал Орлов приказал доставить вам как можно срочно!
«Опять новый приказ, — с тревогой подумал атаман. — Нет, бунта никак не миновать».
Стараясь унять волнение, вскрыл пакет, прочитал распоряжение и перекрестился:
— О, господи, опочил наш царь-батюшка! В ночь с 11 на 12 марта почил в бозе от апоплексического удара, — с трудом выговорил он и снова перекрестился.
Матвей Иванович сел за стол, не выпуская из рук бумаги, продолжал читать:
— «Восшедший на престол император Александр Павлович повелел возвратить полки, жалует казаков тихим Доном и родительскими домами». Выходит, походу конец? — спросил он прискакавшего казака, не веря написанному.
— Так точно! У нас об этом только и разговоры. Ноне присягать будем новому императору.
Матвей Иванович почувствовал, как с него сваливается многопудовая тяжесть.
— Конец походу. Ноне с места не тронемся. А завтра назад…
Так бесславно закончился поход в Индию.
И ещё важное для Платова событие произошло в том 1801 году. В конце мая казачьи полки возвратились из неудачного похода в Индию, а в июле неожиданно скончался атаман Войска Донского Василий Петрович Орлов. 12 августа на имя Платова, числившегося наказным атаманом, прибыл в Черкасск царский рескрипт. В нём указывалось: «По получении сего немедленно войдите в управление возложенной на Вас должности и по принятии до неё касающегося, сделав нужные распоряжения на время Вашего отсутствия, приезжайте в Москву, дабы там со мной увидеться».
Прочитав царскую бумагу, Матвей Иванович понял благоволение к нему нового императора, а стало быть, и вероятное пожалование должностью войскового атамана вместо усопшего Орлова. Было бы иначе, не вызвали б на коронацию.
«Нельзя терять время. Нужно поспешать», — решил он. И отдал чиновникам канцелярии приказ готовить все дела для согласования со столичными столоначальниками. И особливо написать бумагу относительно Черкасска. Расположенный на низком острове, он каждую весну заливался, и тогда прерывалась связь. Те, кто прибывал сюда по различным делам, подолгу просиживали в Аксае, выжидая спада воды. Да и в самом Черкасске жизнь замирала.
Прежний атаман просил у императора помощи; инженерные специалисты составили проект, по которому остров нужно было поднять на 17 футов. Это значило, что все существующие дома должны быть засыпаны по самую трубу, а на их месте построены новые. Когда подсчитали, во что обойдётся, то не поверили: семь миллионов рублей! Где же взять такие деньги? «Не лучше ли построить новый город?» — тогда ещё запала мысль у Матвея Ивановича. С этим и поехал он теперь в Москву. На третий или четвёртый день пути он остановился на ночлег в придорожном леску. Не успел вместе с сопровождающими казаками расположиться, как подкатила коляска. Из неё вышел немолодой мужчина в партикулярной одежде. Полный самодовольства, представился: чиновник столичного ведомства.
— Позвольте-с поздравить вас, господин генерал.
— С чем поздравить, милостивый сударь?
— С высоким назначением атаманом Войска Донского-с.
— Откуда вам известно? Назначение ведь ещё не состоялось.
— О-о, господин атаман, земля слухами полнится. А слухи исходят от нас. Так что-с можете не сомневаться. Вопрос решённый.
— Спасибо, сударь. А сами-то вы куда путь держите?
— По делам службы-с. В Воронеж. Дозвольте с вами заночевать. Одному в лесу небезопасно. На дорогах балуют с топориками, а спать на дорожной станции — избави бог!
— Милости просим, — отвечал Матвей Иванович. — Гостям мы завсегда рады.
Чиновник оказался действительно сведущим в делах не только столицы, но и двора. От вина он захмелел, стал не в меру разговорчив.
— Распрекраснейшей вы души человек! — тянулся он с чаркой к Матвею Ивановичу. — Готов не только ночь, а всю жизнь пребывать с вами. Высочайшей честью и весьма памятной станет для меня эта ночь.
А ночь и в самом деле была чудной! В меру прохладная, с яркой россыпью звёзд. Потрескивали сучья в костре, тянуло запахом хвои с примесью дымка.
Чиновник разоткровенничался и после очередной кружки, оглядевшись и приложив палец к губам, произнёс таинственно:
— Хочу тайну-с вам поведать. Государственной важности. Другому — никогда, а вам доверяю. Нашего-то императора того… — Чиновник выразительно сдавил себе горло.
— Какого императора? Что сие значит? — недоверчиво произнёс Платов.
— Императора… Павла… удушили-с.
— Что говорите! Он скончался от удара, от ап-еп-ап-ле-тического — Матвей Иванович едва выговорил это трудное и незнакомое слово.
— Нет-с! Уверяю вас, нет-с! — возразил чиновник. — Удушили-с.
— Кто же? Кто посмел такое?
Матвею Ивановичу и в голову не могло прийти, чтобы кто-то мог покуситься на жизнь самого императора. Да ещё как! Удушить как простого смертного!
— А сотворили сие насилие Палён, да Зубовы, и ещё Беннигсен.
Граф Пётр Алексеевич Палён был военным губернатором Петербурга. В своё время в Валахии Платов служил под его началом. Знал он и Зубовых. Платон был последним фаворитом Екатерины, а его брат Николай — офицером. А с третьим братом, одноногим красавцем Валерьяном, он участвовал в Персидском походе. Там же познакомился и с немцем Беннигсеном.
— Валерьян Зубов тоже был?
— Нет. Он отсутствовал. А Платон и Николай почти главные были. Уж очень их не любил Павел.
И чиновник стал рассказывать, как ночью 11 марта в Михайловский замок, тот самый, в котором император Павел принимал Матвея Ивановича и давал наказ на поход в Индию, тайно пробрались мятежные офицеры. Группа во главе с Беннигсеном проникла в спальню государя. Увидев пустую кровать, Платон Зубов едва не лишился речи. «Заговор провалился! Смерти не миновать!» — «Не может того быть, чтобы бежал, — произнёс Беннигсен и со свечой в руке стал заглядывать в углы комнаты. — Ах, вот вы где, ваше величество!» За ширмой со шпагой в руке стоял полуодетый Павел. «Конец пришёл вашему царствованию. Императором провозглашён Александр», — сказал Беннигсен и потребовал у Павла шпагу. А тут в спальню ворвались офицеры и с ними Николай Зубов. Необыкновенной силы гигант ударил Павла зажатой в кулаке табакеркой в висок. Кто-то накинул на шею шарф…
Матвей Иванович перекрестился. Павел принёс людям много зла. Не миновало оно и казаков. Он знал казачьего полковника, которого безвинно заточили в крепость. Сын полковника обратился к Павлу с просьбой поместить его в одну камеру с отцом, чтобы облегчить тому страдания. Павел выполнил просьбу: посадил сына в крепость, только отдельно от отца. Так и просидели они порознь четыре года: отец и сын — кавалер Георгиевского и Владимирского крестов. Много пострадало от бесноватого императора людей. Вот и он, Платов, тоже провёл четыре года в ссылке и заточении. За что?..
— Ас Индийским походом, уважаемый Матвей Иванович, вам повезло! — продолжал чиновник. — Все бы вы, казаки, полегли в дальней дороге. Не реши Павла жизни, погибли бы в пустыне иль в горах-с. Это уж точно-с… Когда Павла убрали, Александр вызвал военного министра Ливена. «Где казаки? Далеко ли зашли?» О сей экспедиции, хотя она и совершалась в строгой тайне, однако ж Александр прознал. Ливен отвечал: так-то и так-то, уже под Оренбургом. «Немедля назад!» И в тот же день понеслись вдогонку вам курьеры.
Матвей Иванович припомнил, что грамоту от нового царя он получил 24 марта, а была она помечена — это он помнит точно — и в самом деле двенадцатым числом.
От новости хмель как рукой сняло. Он поднялся и стал ходить у костра. Вот как в жизни бывает — с самим императором разделываются, когда он стоит поперёк пути. А ведь на Руси его возносили, словно божество.
— Александра-то приходилось встречать? — спросил он гостя.
— А то как же! И не однажды. Молодой он ещё: всего двадцать три лета-с. А характером никак не в отца, мягок.
Матвей Иванович промолчал. Служба да ссылка научили его мыслей вслух не высказывать. Про Александра же подумал: «Павел тоже мягко стелил, да жёстко спать пришлось. А новый император сыном ему доводится. Так что поживём — увидим… Добрые цари только в сказках бывают».
В Москве всё произошло так, как и предвидел Матвей Иванович: милостью царскою он удостоился высокого чина атамана Войска Донского и звания генерал-лейтенанта. Представлял донское казачество на коронации. А после того, добившись аудиенции у молодого императора, испросил утверждения нового проекта относительно защиты от вод Черкасска.
— Непременно помогу и пришлю на Дон знающего человека, — обещал Александр.
И вот Матвей Иванович уже на Дону принял всенародно на майдане пернач — знак власти — и под возгласы толпы на тройке вороных в сопровождении двух войсковых старшин направился к войсковой канцелярии. По каменным стоптанным ступеням крыльца поднялся в дом. В прихожей его встретил казачонок, вскочил с лавки, низко поклонился и вытянулся. По случаю торжества мальчишка обрядился в новую блестящую сатиновую рубаху, щедро смазал сапоги дёгтем.
Матвей Иванович взглянул на него, и сердце кольнуло воспоминание. Представилось, что пред ним не мальчишка-подросток, а он сам, Матвейка Платов, такой, каким в давнишнюю пору дежурил при атамане Ефремове Степане.
— Ты чей?
— Иван Полухин, — ответил казачонок ломаным, словно у петушка, голосом.
— Сын Ефрема Полухина, что ли?
— Так точно!
— Ну-ну. Неси справно службу, казак, тогда она тебя не забудет.
Оставшись один, Матвей Иванович опустился на тяжёлый, с высокой резной спинкой стул. Устало положил руки на покрытый зелёным сукном стол, закрыл глаза. И опять накатили воспоминания, то далёкое время, когда он впервые вошёл в сей кабинет, где за столом восседал важный атаман.
Сколько же минуло с той поры лет? Тридцать пять? Нет, больше! Тогда он был мальчишкой, а теперь ему пятьдесят! Жизнь почти прошла, нелёгкая, беспокойная, в походах да сражениях. Да прошла ли? Нет, он ещё сделает многое. Обязан сделать. И перво-наперво выполнит свою заветную цель: перенесёт столицу Войска Донского в другое место. Он построит новый город: большой, свободный, чтоб люди не испытывали по весне бед.
Потом он вспомнил свой уход из станицы вместе с хорунжим Фролом Авдотьевым и битву у степной речки Калалах, где Фрол, спасая отряд, сложил голову. Припомнился Измаил, и Персидский поход, и несостоявшийся поход в Индию. И всплыло курносое лицо Павла с разбитым виском и шарфом на шее.
— О, Господи, — тяжело вздохнул он и перекрестился.
Потом стал припоминать, кто до него атаманил, решал за этим столом казачьи дела. Он, Платов, сменил Орлова, а до того был Иловайский Алексей Иванович, опочивший при коронации Павла. А до Иловайского атаманил Ефремов Степан, сменивший своего отца…
В комнату вползали сумерки. С улицы доносился говор, пьяные крики и нетерпеливое позвякивание колоколец тройки. Сегодня в честь знаменательного события — вступления в должность нового атамана — Черкасск бражничал.
Направляясь домой, Матвей Иванович сказал кучеру:
— Поезжай вокруг пруда.
В центре городка находился пруд — пристанище для уток и гусей, комаров и лягушек. Сюда лили помои, и здесь же казачки, те, кто жил неподалёку, стирали бельё. И сейчас, несмотря на праздничный день, две молодайки занимались делом на мостках. Одна полоскала подштанники, а вторая яростно колотила вальком.
— Бога б побоялись, грешницы! — крикнул им кучер.
Те и ухом не повели. С гоготанием брызнула в сторону от дороги гусиная стая, и босоногая девчонка с хворостиной в руках из-под руки поглядела на тройку.
И ещё повстречался пьяный казак. Он шёл по дороге, раскачиваясь из стороны в сторону, в выпущенной рубахе. Увидя тройку, сошёл с дороги, стал во фронт и, с трудом удерживаясь на ногах, приложил к голове руку.
— К пустой башке руку не прикладывают! — крикнул ему кучер и стеганул коренного рысака.
А Матвею Ивановичу пришла на память старая-престарая байка о том, как в свой первый приезд на Дон император Пётр увидел голого казака, однако ж с саблей через плечо. «А где рубаха и порты?» — спросил его Великий. «У шинкаря», — ответил тот, едва ворочая языком. «А чтобы?» — «Тоже там». — А что же не заложил саблю?» — «Саблю нельзя. С ней я и рубаху, и порты, и чтобы достану». Ответ Петру так пришёлся по душе, что он велел обрядить казака. Когда же учреждали печать Войска Донского, повелел на ней изобразить подгулявшего полуобнажённого казака, сидящего на бочке, но обязательно с саблей.
От пруда несло зловонием, и Матвей Иванович с горечью подумал: «Ну какая же это столица? Она хуже любой станицы, что раскинулась на пологих склонах донского берега».
С новой должностью Матвей Иванович ушёл в дела с головой. Пришлось объездить все семь округов, которые входили в его подчинение. В каждом задерживался на два-три дня, а то и на неделю. Немало времени отнимали воинские дела: казачьи сборы, учения. И конезавод требовал внимания. Но мысль о создании новой столицы не выходила из головы. Даже наоборот: она всё чаще и чаще напоминала о себе.
По весне, когда в Дону сошла вода, в Черкасск приехал инженерный подполковник Антоний Людвиг де Романо. Его сюда по просьбе Платова направил сам император, чтобы на месте изучить дело и высказать предложение о работах в столице Войска Донского. Приезжий обошёл городок, побывал на протоке, которая обтекала Черкасск, измерил шестом дно пруда, что-то писал, подсчитывал. Дней через десять представил Платову проект.
— Основной мой мысль состоит для того, чтобы не дать воде затоплять станиц, — начал он, развернув на столе план.
Матвей Иванович всматривался в искусно вычерченный на бумаге чертёж с пояснительными значками.
— Нужно обнести станиц плотиной. Вот здесь… и здесь… и здесь… — Почти весь остров нужно было обнести земляным валом. — А этот вонючий прут тоже нато засыпайт. Тогта весной вота пройдёт мимо станиц.
«Да ведь и до тебя, мил сударь, тоже пытались сделать такое! Да всё было напрасно!» — подумал Матвей Иванович. Спросил:
— И какие же средства для сего потребуются?
— Сущий малость! Всего сто тридцать тысяч рублей. Матвей Иванович дёрнул плечом.
— А кто строить должон и сколько народу надо?
— Это интересовать меня не может. Об этом ви уже говориль с императором.
Когда в Москве шёл разговор о Черкасске, император действительно разрешил использовать на работах два казачьих полка и семьсот крестьян. Разрешили также привлечь три с половиной тысячи лошадей и волов. Часть затрат (для выплаты мобилизованным жалованья, продовольственных и фуражных денег) правительство брало на себя, а остальные должна была пополнить не столь богатая казачья казна.
— Да где ж денег-то столько взять? Казна — не дойная корова!
Незадолго до приезда инженера Матвей Иванович распорядился купить жеребцов для станичных табунов. Он хорошо понимал значение для казаков крепких, быстрых и выносливых лошадей. Коню принадлежит половина победы в походах и сражениях. Крепок конь — крепок и казак.
— Не знайт, не знайт.
Отказаться от плана де Романо нельзя: инженер-то прибыл по указу самого императора. Пружина заведена.
— Ладно уж. Начнём строить, — согласился атаман.
Работы продолжались весь год. К великому неудовольствию жителей затхлый пруд-таки засыпали. Когда же стали насыпать вал вокруг Черкасска, нужно было дома сносить, казаки запротестовали:
— Никуда отсюда не тронемся. В этих куренях жили наши деды и прадеды. В них и мы будем доживать век.
Атаману приходилось вмешиваться, часто прибегая к почитаемой казаками власти.
На следующий год по настоянию Платова работы были прекращены. Он видел, что проект де Романо лишь опустошит казачью казну, не даст результата. Нужно строить для столицы город.
Искусные в письменах чиновники состряпали докладную, Матвей Иванович подписал, направил императору. В ней он изложил свои соображения относительно проделанных работ, о том, что положение они не улучшили и вряд ли улучшат и что необходимо строить новый город, выбрав высокое и сухое место.
24 августа 1804 года в ответ на письмо Платова последовал именной высочайший указ. В нём Александр писал: «Я нахожу мнение Ваше, чтоб основать в удобнейшем местоположении новый город, тем более основательным, что и прежде, по долголетнему опыту многих неудобств, было уже неоднократно помышляемо».
В документе также указывалось о необходимости самого тщательного выбора места, для чего прибудет сведущий чиновник, перечислялось, что должно быть выстроено и кем. Строительство повелевалось начать с весны 1805 года.
Вскоре в Черкасск приехал упомянутый указом чиновник. Это был знаток инженерного дела Деволан. Встретил его Матвей Иванович как дорогого гостя. Отвёл лучший дом, сам подобрал денщика, повара и прочую прислугу. Даже писца исправного приставил.
Он знал Деволана ещё по Персидскому походу, когда тот приехал к Зубову, чтобы помочь в строительстве Екатериносерда.
При Павле возведённый в генералы Деволан был уволен, даже отправлен за границу, однако ж вскоре был снова приглашён, чтобы изучить возможность постройки канала между Онежским озером и Белым морем, а также Мариинского канала.
В Черкасск Деволан прибыл из Таганрога, где строили порт, и он принимал в том деле участие. А до этого был на Волге. Там тоже у него была забота — как соединить Волгу с Доном. Нашёл путь для канала: посредством рек Иловли да Камышенки.
Деволан в Черкасск прибыл под вечер. Уставший и запылённый, взбодрил себя купанием в холодной воде Дона и, несмотря на поздний час, засиделся с Матвеем Ивановичем. Черноволосый, с умным взглядом, скупой на слова, он внимательно выслушал инженерных чинов.
— Хотел бы услышать, милостивый Матвей Иванович, ваши мысли. — Когда он произносил имя атамана, то отчётливо слышалось: Матфей. — Нельзя вершить дело, не узнав планов заказчика. А вы, Матфей Иванович, в сем деле — заказчик.
— Это так. Только заказчик, Франц Павлович, не я, а донское казачество. Оно — главный заказчик.
Гость одобрительно усмехнулся, попыхивая коротенькой трубочкой.
— Вижу, вы очень любите своих казаков, Матфей Иванович.
— А как же не любить самого себя!
Перейдя к определению места будущего города, Платов указал четыре наиболее подходящих района.
— Перво-наперво нужно осмотреть Аксайскую кручу, там, где сливается Аксай с Доном. Это совсем неподалёку. Там ныне станица Аксайская. Ещё есть место в Черкасских горах. Место широкое, просторное, над Аксаем. Правда, река не шибко глубока, не то что Дон. Бирючим Кутом прозывается сия местность.
— Кут? Что такое кут? — полюбопытствовал Деволан. — Впервые слышу.
— По-нашему, казачьему, кутом называется угол. А Бирючий Кут — стало быть, — глухой, заброшенный угол. Только там не угол, а гора.
— Бирючий Кут, — пыхнув трубкой, проговорил гость.
Он внимательно слушал, этот голландец, и не спускал пытливых, несколько выпуклых глаз с собеседника.
— Есть третье место на Красном Яру, выше Кривянской станицы.
— А что такое яр?
— Круча, обрыв, — поспешно пояснил Матвей Иванович.
— Круча — это плохо, — покачал головой инженер. — Город должен стоять на ровном месте. Большом, широком.
— Место широкое, для города подходящее.
— Надо смотреть, прежде чем решать.
— И ещё есть четвёртое место — при устье Маныча, где станица Манычская.
Они развернули карту. Матвей Иванович указывал каждое из этих мест, а Деволан отмечал его точкой карандаша.
Потом зашёл разговор о том, кто должен строить город, и инженер стал записывать каждое слово атамана. Он тут же в уме производил одному ему понятные расчёты, связанные с будущей стройкой.
Два казачьих полка, семьсот мужиков и три с половиной тысячи лошадей и волов — не столь великая сила для строительства города. Тут нужно всё точно высчитать и вымерить. Чтоб не прошли мимо дела ни одна пара рук, ни одна повозка. Но прежде — нужно определить место, где будет город.
Приближалась полночь. Перед тем как разойтись, договорились на этой неделе поехать на места, чтобы выбрать лучшее и заодно сделать намётку будущего города. Тут же наметили состав: войскового архитектора Бельтрами и казачьего инженера капитана Ефимова, полковников двух казачьих полков и начальника артельной команды. Всего образовалась группа в двенадцать человек.
— Завтра оповещу, а выедем послезавтра, — предложил Матвей Иванович.
— А я с Бельтрами да Ефимовым выеду завтра в станицу Аксайскую. Посмотрю, как удобно сие место для города. Тут ведь недалеко? К вечеру вернёмся, — предложил Деволан, и Матвей Иванович не стал возражать. Даже в душе одобрил: деловой человек.
На следующее утро Деволан уехал, однако вечером, как обещал, не вернулся. Приехал лишь к концу следующего дня, с опухшим лицом, полубольной. И сразу же завалился спать.
— В чём дело? Почему задержались? — спросил капитана Ефимова недовольный Платов: в ожидании Деволана пропал день.
— Мы в переплёт великий попали. Приехали купцы из Нахичевани, уж неведомо, как они прознали, и ну нас обхаживать, особливо генерала.
— Купцы? Нахичеванские? Да что им за дело до наших забот?
— Все уговаривали, чтобы город не строили в Аксайской. Испугались нашего соседства. От Аксайской до Нахичевани — рукой подать. В Нахичевань нас возили.
— Ну, мы и без них решим. Без разных там купцов. Наутро несколько колясок во главе с Платовым и Деволаном направились в сторону Бирючьего Кута. Когда они выкатили на макушку холма, возвышающегося над местностью почти на три сотни футов, и гость взглянул окрест, то слова вымолвить не смог. Стоял с застывшей улыбкой на лице, унесясь куда-то в мыслях.
День был ясный, солнечный и совсем безветренный. Деревья ближайшего леска пожелтели и стояли недвижимые, словно чем-то опечаленные. Внизу серебрился неширокий Аксай, а за ним тонула в глубокой дымке блёкло-зелёная, с золотистыми перелесками равнина.
— Матфей Иванович, это же чудо! Никогда не видел я таких мест! Только здесь быть городу! Тут! — Он тиснул себе под ноги пальцем. — Мы построим собор. Большой, с золотым куполом! Его увидят за сто вёрст. А у собора площадь. А вот сюда и сюда пролягут прошпекты. Их мы будем делать широкими с аллеями посреди. А вот там построим красивый дом — вашу резиденцию, Матфей Иванович. А против — гимназиум. Вот тут. — Инженер коснулся рукой головы. — Я уже вижу город.
Однако Матвей Иванович и некоторые из присутствующих не разделяли восторга знатного гостя.
— А где же Дон, Франц Павлович? Столица-то Войска Донского, а реки нет.
— Как нет? А это? Аксай?
— Да что же это за река? Ручей, да и только!
— Мы углубим его. Всё в наших руках.
В этой продолжавшейся не один день поездке они побывали и на Красном Яру, расположенном выше станицы Кривянской, и у Маныча, и даже заглянули в станицу Бессергеневскую. И конечно же, съездили в Аксайскую.
Мнения распались. Большинство настаивало на том, чтобы обосноваться в Аксайской. И Дон рядом, и место сухое, благодатное, да и переселяться из Черкасска не сложно. Однако Деволан пересилил всех, настоял на своём.
— Ладно! — махнул рукой Матвей Иванович. Откровенно говоря, он опасался спорить с приближённым ко двору Деволаном, авторитет которого и слово инженерного специалиста были весьма высоки. — Пусть будет так. — А казакам ответил одной из любимых поговорок: — Согласимся, не то будет такое, от чего я приду к размышлению, а вы — в сокрушение. — В памяти атамана ещё свежи были годы ссылки и заточения в Алексеевском равелине.
Почти всю осень Деволан с казачьим инженером Ефимовым и войсковым архитектором Бельтрами готовили план будущего города, чертежи зданий.
Деволан, нужно отдать должное, работать умел. Трудился и днём и ночью и заставлял работать помощников.
31 декабря 1804 года план был утверждён Александром. В указе на имя атамана Войска Донского Платова император писал: «Утвердив сей план, препровождаю его при сем к вам со всеми приложениями и с описанием главных общественных зданий, улиц и площадей, повелевая: сообразно плану сему и данным Вам в указе 23 августа постановлениям, положить основание Новому Черкасску на месте, между речек Тузлова и Аксая…»
Работы повелевалось начать весной 1805 года.
К исходу дня крытый возок генерала Платова свернул с основной дороги, что вела в город Прейсиш-Эйлау, и покатил к местечку или, как здесь называли, мызе Ауклапен.
«Ну вот и кончился путь. Кажется, на месте», — подумал Матвей Иванович, кутаясь в чёрную бурку и прикрывая ноги медвежьей полостью. Болезнь ещё не покинула его, и он больше всего опасался, как бы не произошло осложнения и не выбило его тогда из строя совсем.
В последнее время он заметно сдал, голова засеребрилась, болела поясница, порой стреляло так, что ни шевельнуться, мучила одышка. А в Петербурге, куда прибыл по вызову, чтобы ехать в действующую армию, его свалила сильнейшая простуда, с температурой, насморком, ломотой в теле.
Немец-доктор, ослушивая его, нахмурился:
— Тепли вод нужен, тепли воздух.
Матвей Иванович с вожделением думал, с каким бы удовольствием он подышал родным воздухом. Всё бы как рукой сняло. И не надо никаких порошков, микстур да банок, щедро прописываемых немцем.
А тут ещё тревожили сообщения из армии. Шла русско-прусско-французская война, в которой союзники пытались изгнать французские войска с захваченных ими земель Пруссии. Решительный Наполеон, используя несогласованность командования своих противников, разгромил в сражении под Йеной и Ауэрштедтом прусско-саксонскую армию и в полтора месяца занял почти все земли Пруссии со столицей Берлином. Прусский король обратился за помощью к России. «Только Россия, только русская армия сможет спасти прусское государство от окончательного сокрушения и падения», — писал он Александру.
Верный своему принципу — бить врага поодиночке, — Наполеон, не теряя времени, двинул в ноябре 1806 года войска к Кёнигсбергу, надеясь там разгромить русскую армию прежде, чем подойдёт прусский корпус генерала Лестока.
В октябре у Пултуска произошло сражение, где русская армия, возглавляемая генералом Беннигсеном, сорвала замысел врага. Прикрываясь арьергардами, она стала отходить к Прейсиш-Эйлау, чтобы там, соединившись с корпусом Лестока, дать решительное сражение.
Мог ли Матвей Иванович поддаться болезни, когда там сражались казачьи полки с Дона! Недолечившись, он выехал 15 января 1807 года к армии.
Зима выдалась снежная, морозная, то и дело крутили метели. Десять дней в пути — и вот наконец у цели.
— О-о, генерал Платов! — поднялся Беннигсен из-за стола навстречу Матвею Ивановичу. — Мы думали без вас разбить Бонапарта. Очень хорошо, что вы прибыли. Я тоже болен, очень болен. Каменная болезнь мучает, почки, будь они неладны!
В эту войну Беннигсен вступил командиром корпуса. В сражении под Пултуском русские войска разбили авангард французской армии. Беннигсен же сумел честь победы присвоить себе, в Петербург донёс, будто его корпус разгромил главные силы Наполеона. Сообщение это приняли в столице восторженно, и император Александр пожелал видеть Беннигсена главнокомандующим.
— А мне вот выпал на голову, — он коснулся макушки, — тяжкий камень. Много генералов, — он покривился, — очень бестолковых. Мне бывает очень трудно…
Платов промолчал, словно бы не слышал жалобы новоиспечённого главнокомандующего. А тот продолжал:
— Бери, Матвей Иванович, свои полки, командуй. А то чуть было не опоздал бить Бонапарта.
— На мой век, ваше сиятельство, сражений хватит, — ответил Матвей Иванович. — Не Бунапарте, так другой кто объявится.
В армии находилось восемь казачьих полков. Но почти две с половиной тысячи казаков в них отсутствовали: их использовали для охраны обозов и тылов, и как вестовых, и для конвоя, и на дежурствах. Просматривая сводную ведомость расхода личного состава полков, Платов схватился за голову. Негодуя в душе на узаконенный армейский произвол, тут же решил: «Ладно. Сейчас предпринимать что-либо поздно. Великий Александр Васильевич говаривал: воюют не числом, а умением. Казаку же умения не занимать. Будем следовать совету Суворова».
Нанеся неприятелю под Пултуском поражение, русская армия организованно отходила, изматывая неприятеля внезапными нападениями. Особенно умело действовали казаки. Они врывались в расположение врага, наносили удары в самых неожиданных местах, сея в неприятельских рядах страх и смятение. И так же неожиданно, как и появлялись, исчезали.
26 января, на следующий день после прибытия в армию Платова, русские части завязали с неприятелем бой у Прейсиш-Эйлау. Возглавляемый Багратионом арьергард, закрепившись на дороге меж двух больших озёр, стойко удерживал позиции, отражая яростные атаки конницы маршала Мюрата.
Однако силы были неравны. Во много крат превосходящий противник потеснил русские войска, ворвался в город. Подоспевшие части генерал-майора Барклая-де-Толли контратаковали французов и уж было вышибли их, но прибывший к месту сражения Наполеон повелел бросить свежие силы. Казалось, участь города и сражения предрешена: русские отошли, Барклай-де-Толли тяжело ранен.
Став во главе свежей дивизии, генерал-лейтенант Багратион повёл её к Прейсиш-Эйлау. Он шёл с обнажённой саблей в руке, а за ним плотными рядами двигались русские солдаты, выставив трёхгранные штыки. Противник отступил.
Наступили сумерки, и французы не посмели предпринимать активных действий. Отойдя, они расположились бивуаком.
В полночь из главной квартиры Беннигсена поступил приказ: город оставить. Генералу пытались доказать, что делать это неразумно, что нельзя уступать победу, завоёванную такой ценой, но немец оставался неумолим.
— Мы будем бить Бонапарта там, на высоте, — указывал он на возвышенность за городом.
Всю ночь на высотах слышались голоса артиллеристов, устанавливавших орудия, скрип повозок. Войска готовились к решающему сражению. Позади, всего в тридцати вёрстах, находилась важная крепость Кёнигсберг, к которой никак нельзя было допустить врага.
Русская армия расположилась на широком фронте в плотных строях с сильными резервами. На правом крыле — корпус генерала Тучкова, в центре — Сакена, на левом, южном крыле, — Остермана. Южнее этого крыла, в местечке Серпален, находился отряд Багговута. Все отряды имели сильные артиллерийские батареи.
Генерал Платов расположил казачьи полки за боевыми порядками пехоты: четыре — за левым крылом, два — за правым и ещё два — в центре.
Наступил рассвет, тяжёлый и тревожный. По-прежнему сыпал снег, дул ветер, мороз усилился. Усталость валила с ног: многие за всю ночь не сомкнули глаз. Но солдаты знали, что с утра начнётся сражение, и сознание этого заставляло их действовать, забыв об усталости…
И вот забили дробь барабаны, прокатились из конца в конец необозримого строя команды, ожили заснеженные склоны высот, и замерли в строю люди, ожидая вражеской атаки. Семьдесят тысяч человек приготовились к сражению.
У французов столько же. Они торопятся вначале сбить русских ударами с флангов, прежде чем подойдёт семитысячный корпус Лестока, а потом разделаться с пруссаками.
Первая неприятельская атака была предпринята на левое крыло русских. Здесь наступал корпус маршала Даву. Задача его — опрокинуть противника и, обходя его фланг, зайти в тыл, отрезая путь отхода к границам России. А маршал Ней должен обойти правый фланг и не допустить подхода Лестока. Если лихой Ней добьётся этого, то русским отрезан путь к Кёнигсбергу.
Маршал Ожеро своими действиями скуёт силу русских в центре.
Наблюдавший за неприятелем генерал Сакен, чья пехота должна была принять главный удар французов, поглядел на Платова:
— Навались на них всеми полками, Матвей Иванович, да смети эту нечисть.
— Непременно так и поступлю. Только на это достаточно и двух полков. — Платов обернулся, подозвал адъютантов. — Скачите, голуби, к войсковым старшинам Ефремову да Грекову. Пусть немедля атакуют пехоту. А вы уж, генерал, французскую кавалерию возьмите на себя, мушкетами да пушками подавите.
Через четверть часа загромыхали орудия батареи Северса, ударили из мушкетов стрелки. Огонь был открыт разом, когда французы приблизились настолько, что можно было поражать их картечью.
Одновременно слева казаки двух полков атаковали французскую пехоту.
— Аи да молодцы-донцы! Так им! Так этим французишкам! — восклицал Матвей Иванович, наблюдая в подзорную трубу, как казаки, врезавшись в дрогнувший строй неприятеля, рубили направо и налево.
Покрытое снегом поле разом потемнело, на нём виднелись недвижимые и ползущие фигуры и убегающие в беспорядке к лесу солдаты.
Утро было морозное. Но генерал не замечал холода, даже, наоборот, ему было жарко, и он сдвинул с потного лба залихватски заломленную по-казачьи папаху.
Между тем повалил снег, усилился ветер. И было полной неожиданностью, когда из этой белой круговерти, будто призраки, выплыли колонны французской гвардии.
Наполеоновская гвардия была цветом французской армии. Её обычно вводили в дело в самый решающий момент, на главных направлениях. На этот раз она атаковала центр боевого порядка русских.
В нескольких местах гвардейцам удалось ворваться на позиции, но когда, казалось, успех был достигнут, обороняющиеся бросились на неприятеля в штыки. Пальба орудий, ружейные выстрелы, крики и стоны, вой ветра — всё смешалось.
Один французский эскадрон прорвался вглубь русской обороны.
Но уже к расположенному в центре казачьему полку Киселёва мчался порученец Платова.
— В атаку, марш-марш! — кричал он ещё издали, передавая командиру приказ атамана.
— В атаку, марш-марш! — скомандовал старшина и первым бросился на французских кавалеристов…
Как стойко ни бились русские солдаты, но силы врага превосходили. На помощь пришли артиллеристы. Двадцатитрёхлетний генерал Кутайсов, командовавший артиллерией правого крыла, увидев опасность на левом фланге, не теряя времени приказал перебросить три батареи на угрожаемое направление. Тридцать шесть орудий ударили по врагу.
Французы рвались вперёд, порой подступали к самим орудиям, но картечь косила их боевые цепи. А когда неприятелю удавалось пробиться к артиллерии, в ход шли штыки, приклады, банники…
В том большом и кровопролитном сражении Наполеон впервые столкнулся с казачьей конницей. Ранее он слышал о казаках и предводителе их атамане Платове. «О-о казаки — это сила! Это — осы, которые жалят наповал», — говорили ему. Но он не очень верил.
Наполеон наблюдал за сражением с возвышенности, где находилось кладбище. На плечах тяжёлая шуба, на лоб надвинута треуголка, лицо каменное. Вездесущие адъютанты вырастали перед ним, докладывали и уносились к боевой линии.
— Император! Корпус Ожеро разбит! — прискакал адъютант. — Он сбился с дороги и напоролся на русскую батарею. Они ударили разом, все семьдесят орудий. Картечью! В упор! Маршал Ожеро ранен, погибли дивизионные генералы Дежарден и Геделе. Потом русские бросились на нас в штыки. Мы дрались врукопашную у самых орудий… Знамёна потеряны.
— Мой император! Гвардия прорвалась сквозь строй русских, опрокинула их, но подоспела русская конница и эти казаки. Мы отступили. Погиб начальник кирасирской дивизии Гопульт, командир гвардейских егерей Дельман, ваш генерал-адъютант Корбино…
Вблизи кладбища вдруг вспыхнула ружейная пальба, донеслись крики. В снежной мути обозначились всадники, высокие шапки, пики.
— Казаки! Казаки! — послышались голоса. Всадники, как призраки, проносились совсем близко от Наполеона. За ними бежали с ружьями солдаты.
— Мой император, — появился Ожеро, — я остался без войск.
— Подите, маршал, прочь…
В тот день французская армия потеряла двадцать пять тысяч солдат. Потери русских были такими же. Но ночью русская армия неожиданно отступила к Кёнигсбергу.
Корпус генерала Багратиона с казачьими полками Платова впереди.
Штаб атамана расположился в затерявшейся мызе с кирпичным домом и островерхой крышей. Когда сгустились сумерки, в доме собрались командиры отрядов и полков, чтобы выслушать последнее напутствие начальника. Они теснились у стола, на котором лежал лист плотной бумаги с вычерченным планом предстоящего дела.
Горели свечи в медных шандалах, и свет падал на бумагу и склонённого над ней Матвея Ивановича.
Атаман представил место переправы: по обе стороны к реке подступал лес, на опушке — неприятельские позиции.
Накануне Платов с командирами отрядов был у переправы. Не у самой реки, а в лесу. Река разлилась, и слышался ровный гул, какой издаёт тугой, стремительный поток.
Платов определил, кто первый должен переправляться, чтобы на противоположном берегу оттеснить от реки неприятеля. Рискованной чести удостоился отряд Иловайского.
Конечно, Матвей Иванович мог поручить это и генералу Денисову.
Когда-то Андриан Денисов, молодой войсковой старшина, прибыл в Чугуев формировать казачий полк. Понравился он Матвею Ивановичу серьёзностью, исполнительностью. А потом и в сражении отличался: и при штурме Измаила, и в польской кампании, а в далёком Итальянском походе заслужил уважение самого Суворова.
Так и подмывало Матвея Ивановича назначить для верности в авангард Денисова, однако решил по-иному. Негоже Иловайского держать в тени. Пусть и он проявит себя. Но предупредил:
— Смотри, Николай Васильевич, не подведи. Если не потянешь, скажи сразу. Пошлю Андриана Карповича. Он на такие дела горазд.
В противоположность спокойному Денисову Иловайский горяч, вспыхивает, будто порох. Он сухой, как жердь, лицо обросло густыми бакенбардами.
— Дозвольте мне. Умру, но своего добьюсь, — заверил Иловайский.
Размышления Матвея Ивановича прервал бородатый Денисов:
— Все в сборе, ваше превосходительство. — И многозначительно посмотрел на часы.
Платов отодвинул от себя лист, поднялся: высокий, грузный, с мешками под глазами.
— Выступать будем в полночь. Опозданий не допускать. Первым к переправе выходит ваш отряд, генерал Иловайский. На заре — и не часом позже — должны быть у реки! Там не топтаться! Подошёл — и вперёд! Если что, домысливай сам, но только не мешкай! — Матвей Иванович говорил с напористой мягкостью, в которой чувствовалась непреклонная воля. — Переправившись, не задерживаться! Гони и преследуй неприятеля, однако ж от своего направления не уклоняйся! Вперёд на Алленштейн и к мосту, что за ним. Главное, не дать французам перебраться через реку!
Слушая, Иловайский кивал головой, как бы говоря: сделаю, непременно исполню, не извольте беспокоиться.
Потом Платов поставил задачу полковнику Строганову, возглавлявшему центральный отряд. Указал, что главная цель — захватить район, где должны соединиться французские корпуса. Матвей Иванович не стал пространно объяснять, потому что с отрядом Строганова должен был находиться сам и мог при необходимости подсказать командиру нужное.
Не много Платов говорил и с Денисовым. Указал лишь, чтобы от реки тот шёл с отрядом из трёх полков к Гутштадту, навстречу Нею и постарался бы войска французского маршала задержать, пока не перейдёт реку корпус князя Багратиона. В случае схватки без промедления должен сообщить ему об этом, а уж он решит, что делать далее.
У реки всё произошло так, как говорил Платов. Едва из леса выехал разведывательный дозор, посланный генералом Иловайским, как с противоположной стороны захлопали выстрелы. Потом громыхнуло орудие, и ядро взорвалось у реки, перед дозором. Дико заржал раненый конь, взвился на дыбы, сбросил седока. Подхватив раненого товарища, казаки отступили. Одна из сотен спешилась, открыла ответный огонь.
Генерал Иловайский видел всё происходившее. Собрал сотенных начальников:
— Теперь атаковать всем разом. Делайте, как я! Хлестнув коня, он бросился к реке. Какие-то секунды скакал один, потом из лесу вынеслась лава всадников.
Вскоре казаки уже были на противоположном берегу. С гиканьем, мокрые с ног до головы, мчались они на позицию французов.
Через четверть часа схватка закончилась. Началась переправа. Вслед за отрядом Иловайского стал переправляться атаманский полк Строганова. На противоположном берегу Матвей Иванович увидел капитана Мельникова, командира полка из отряда Иловайского.
— А ты почему замешкался, капитан?
— Был связан перестрелкой…
Генерал мысленно прикинул, что коль удачно идут дела у Иловайского, то нелишне полк Мельникова оставить при себе.
— Пошлите связного к Николаю Васильевичу, доложите: полк остаётся в моём резерве. Пусть действует наличными силами…
А отряд генерала Денисова, преодолев реку, устремился к Гутштадту.
Теперь полки растекались от переправы, напоминая гигантский веер. Веер разрастался, тесня неприятеля от реки и давая возможность пионерской (инженерной) команде установить понтоны.
Верные своей тактике, казаки продвигались не по дорогам, а тропами. Скрываясь в лощинах и перелесках, отряд полковника Строганова вышел к небольшому посёлку. Вдали по дороге от Гутштадта тянулась колонна. Вперемежку с повозками и экипажами ехали верховые, группами и в одиночку шли солдаты. Полковник хотел было с ходу атаковать, но не решился. Поскакал к атаману.
Матвей Иванович находился в лощине. С ним десятка два офицеров и казаков. Сам он выслушал прибывшего от Иловайского верхового.
— Где отряд? — Генерал преобразился: голос зазвенел, глаза молодо заблестели.
— Под городом, тем… Лен… штайном! Вроде бы…
— Не вроде бы, а точно нужно. Чего же добились?
— Это зараз скажу. Запомнил точно. В плен взяли, стало быть, двух офицеров и шесть унтеров, а прочих — полторы сотни. И столько же, сказывал генерал, посекли.
— Ну вот. — Генерал, обернувшись, сказал адъютанту: — Запиши для памяти… А генералу Иловайскому передать, чтобы и дальше действовал так же.
Подскакал Строганов:
— Ваше превосходительство, там колонна неприятельская. Я решил атаковать!
Они поспешили к опушке. Щурясь, Матвей Иванович всмотрелся вдаль. Намётанным глазом определил, что двигавшаяся колонна не что иное, как обоз, однако же вызывало сомнение немалое количество охраны.
— Сам поведёшь полки или мне возглавить дело? — Дозвольте мне. Всё сделаю в самый аккурат.
Стоя в отдалении та: наблюдая в зрительную трубу, Платов видел, как казаки врубились в колонну, и там началась схватка.
«Вот те и обоз! — подумал он и поскакал туда. В хаосе звуков уловил женские визги. — Неужто бабы? Откуда ж они?» Но сомневаться не приходилось: женские голоса слышались всё отчётливей.
— Никак у Наполеона бабий полк? — высказался кто-то.
— Тогда нам несдобровать…
Творилось невообразимое. Одни казаки бились верхом, другие продолжали схватку спешившись, третьи, забравшись в повозки, шурудили в них, и из повозок летели ящики, тюки, узлы, тряпье.
Командира полка не было видно: он рубился вместе с казаками. Матвеем Ивановичем овладело недовольство. Когда через четверть часа подъехал разгорячённый Строганов, генерал спросил:
— Ну, сказывай, что к чему?
— Обоз взяли, ваше превосходительство. Охраны при нём тьма, не иначе как полк.
— Откуда ж тебе знать, когда ты ни черта не видел? Ты кто? Командир полка или урядник? Твоё дело — наблюдать, управлять сражением!
— Так вы тоже…
— Что я тоже? Рублюсь? Ты это хотел сказать? А что же мне — стоять в стороне? Но я когда рублюсь, то всё едино зрю за всеми.
Привели французского полковника, стали допрашивать: кто таков и что за обоз?
— Я комендант Гутштадта полковник Мурга. А обоз самого маршала Нея. В обозе — канцелярия маршала, его секретари, казна и гардероб. И жёны генералов тоже здесь, а с ними прислуга.
— Вот уж с бабами никогда не воевал. Отпустить их! И немедленно! — приказал атаман. И обратился к французу: — Кто такой Ней? Что за начальник?
— Ней — маршал Наполеона.
— Он что же, кавалерист?
— Кавалерист. Во всех сражениях был с императором.
— Молод?
— С императором одного года. Тридцать восемь зимой исполнилось.
«Тридцать восемь, — отметил про себя Матвей Иванович. — А мне скоро пятьдесят шесть».
— Ладно. Будем и Нея бить. Кстати, Строганов, сколько-то в плен взято?
— Сорок шесть обер-офицеров и четыреста девяносто нижних чинов. Тех, кто сопротивлялся.
29 мая произошла схватка с кавалерией Нея у местечка Гельсберг. Первыми тогда вступили в бой полки Багратиона. Видя, как французы бросились в штыки, Платов послал на подмогу казаков Иловайского.
— С фронта не нападай! — предупредил генерала. — Зайди за этот лесок и уж оттуда ломись.
Однако выполнить задуманное не удалось. Едва казачья лава вынеслась из лесу, как на неё обрушилась французская кавалерия. И числом поболе.
К Платову прискакал адъютант Багратиона.
— Ваше превосходительство! Князь просит поддержки! Требует вмешаться в дело!
— Передай князю, что Платов всё видит и не оставит полки в беде.
Признаться, не хотелось бросать в сражение атаманский полк. Это резерв. Всё ожидал, что вот-вот подойдёт Денисов со своими тремя полками. Двух гонцов за ними посылал — и ни их, ни Денисова, словно провалились! «Ну, Андриан, погоди!» — негодовал атаман. Послал третьего, приказав строго-настрого генерала найти и вызвать сюда.
Денисов между тем шёл после схватки на соединение, и последний гонец встретил его на полпути. Узнав у казака обстановку, генерал свернул с дороги.
— Ваше превосходительство, кажись, не туда мы едем. Нужно левей.
Денисов подоспел в самый последний момент, когда Платов послал в дело атаманский полк.
Неожиданно из леса показались французские кирасиры. День был ясный, светило солнце, и всадники сверкали — на каждом стальные латы, на голове шлемы. Такого неприятеля казаки ещё не видывали.
А те неумолимой лавой приближались на сильных, тяжёлых конях.
— Латники! Латники! — разнеслись крики. — Бей их, донцы-молодцы! Кроши!
Иван Тропин служил вместе с отцом, Семёном Гавриловым Тропиным. Сын хотя и имел чин урядника, но в ратных делах учился у отца.
— Держись в седле крепче! — крикнул ему отец, выбрасывая вперёд пику, и повернул коня на кирасира.
Иван тоже помчался с пикой, намереваясь сбить ею всадника. Направив острие прямо в грудь, ударил, но наконечник соскользнул. В следующий миг Иван увидел над головой занесённый палаш. Подставил саблю, едва вывернулся, чуть не упал с седла.
Казаки тоже, ругаясь, пытались бить закованных в латы всадников пиками, но безрезультатно. Тропин-старший, нацелившись, ударил одного пикой в голову. Шлем отлетел напрочь.
— Братцы! Сбивай с их колпаки! — закричал Тропин товарищам. — По шишакам бей! Вот та-ак! — И нацелился на второго.
— По ши-ишака-ам бей! — понеслось над полем. — Лупи-и по шишака-а-ам!
Нащупали казаки слабое место кирасир и начали их ссаживать с коней. Ивану удалось сбить двоих, Семёну Гавриловичу — трёх. Распалясь, отец действовал с удивительной ловкостью и сноровкой.
Несдобровать бы французам, да подоспели на подмогу драгуны, и казаки отступили.
Иван Тропин бросился искать отца.
— Тро-опин! — кричал он во весь голос. — Тро-опин! Ба-тя-ня-я! — И бросился от одной сотни к другой. — Батяню мово не видали? Тропина Семёна Гаврилыча.
— Схватили твово отца французы, — сообщил кто-то. — Схватили и уволокли.
— Куды уволокли? Не может того быть!
Проезжая мимо, Платов услышал этот разговор. Нахмурил брови, дёрнул плечом. Приказал урядника подозвать.
— Что, казак, проворонил отца?
— Дык, в схватке рази узришь?.. Гурт на гурт сошёлся…
— Отца и в гурту должен видеть. Отец один, стало быть, глазах него не спускай: одним зри на неприятеля, а вторым — на отца. Эх, казак! А ещё урядник…
— Ваше превосходительство, дозвольте ошибку справить… Только прикажите.
— Справляй, если сумеешь…
К вечеру сражение затихло, и Матвей Иванович со своей свитой расположился неподалёку от бивуаков Денисова. Тот, зная слабость атамана к донскому вину, приказал нацедить из своих личных запасов цимлянского. Застолье подходило к концу, когда один из офицеров доложил Матвею Ивановичу:
— Какой-то казак просит принять его. Говорит, что очень нужно.
— Коль нужно, пусть войдёт.
Казак приблизился, лихо щёлкнул каблуками, вскинул к папахе руку:
— Дозвольте доложить: приказ ваш выполнил и ошибку справил!
— Какой приказ? Какую ошибку? — Матвей Иванович приподнялся, вглядываясь в вошедшего.
— Это урядник Тропин, что отца в сражении потерял, — подал голос Денисов.
— Высвободил отца из плена? Ну-ка, сказывай, что и как.
— Сказывать-то нечего. Поехал я к лесу, а от него к дороге, что ведёт к городу. Думаю, непременно батяню там поведут. И точно: смотрю, два француза гонят пешего. Присмотрелся: отец! Э, думаю, была не была! Наскочил на драгун: одного из пистолета, а второго пикой ссадил. Отец на лошадь, а я другую под уздцы. Всё сделал в аккурат.
— А отец где?
— Где же быть? Тута.
— Зови его.
Вошёл отец, коренастый, чернявый, с заросшим лицом. Сын-урядник стал в полшага позади.
— Какой станицы?
— Казак Семён Тропин, станицы Пятиизбянской! Матвей Иванович поднялся из-за стола.
— Спасибо, донцы, за службу верную и лихость. — Лицо его сияло. — Перво-наперво спасибо, Семён Гаврилов, тебе. Не потому, что избежал плена, а за то, что вырастил такого сына.
— Семён Тропин — казак, каких в полку немало, — похвалился Денисов.
— А потому хочу с тобой выпить чарку нашего донского вина.
— Это можно. — Казак вытер пальцами уголки рта.
Они чокнулись.
— А теперь хочу выпить и с тобой, Иван. Я вам скажу, господа, — обернулся Платов к сидевшим за столом, — что вот он, урядник, потому и свершил такое, что отец его воспитал настоящим казаком. Как говорят, яблоко от яблони недалеко катится. Он хороший казак, с большими надеждами. И заслуживает особливой награды. Уж я об этом самолично похлопочу. Налейте, господа, и давайте выпьем за будущего георгиевского кавалера Ивана Тропина, казака из станицы Пятиизбянской!
Бои у Гутштадта и Гейльсберга отличались особой напряжённостью. Французы наступали превосходящими силами, чтобы сломить и уничтожить перед рекой корпус Багратиона и казачьи полки Платова. Однако все попытки кончались для них неудачей.
В этих сражениях с новой силой проявился полководческий талант Платова. Он использовал каждый удобный случай, чтобы напасть на противника, обеспечивая отход за реку русской армии.
И в дальнейшем, действуя уже против подошедшего корпуса Мюрата — лучшего французского маршала, — донские полки прикрывали отход русской армии за Неман.
Утро 13 июня 1807 года выдалось ясным и тёплым. Всё население Тильзита устремилось к Неману: там, на реке, должна состояться встреча прекративших войну императоров.
Было около одиннадцати часов, когда Матвей Иванович, в свите Александра, прибыл к реке. В подзорную трубу он видел прилегающие к Неману улицы е французскими войсками, у берега — строй гвардии. И на ближнем берегу, у корчмы, где находился Александр, тоже были войска: два взвода высоченных русских кавалергардов и эскадрон прусской гвардии.
На самой реке покачивался удерживаемый канатами плот с двумя полотняными павильонами, большим и поменьше. На фронтоне большого павильона зелёной краской выведена буква «А», Матвей Иванович догадался, что с противной стороны тоже выведена буква, но «N».
— Едет! Едет! — послышались голоса.
Из города к берегу неслась кавалькада. В окружении конной охраны на светлой лошади скакал Наполеон. Его можно было узнать по серому сюртуку и шляпе-треуголке. Из корчмы вышел Александр и направился к лодке.
Первым поднялся на плот Наполеон. Он поспешил к лодке Александра, подал руку.
— Из-за чего мы воюем с вами, государь? — заговорил он. (Так передали позже свидетели).
— Я не люблю англичан так же, как и вы, — ответил Александр. — И буду помощником вашего величества во всём, что вы против них предпримите.
— Если так, то мир заключён. — Француз протянул руку.
Вдвоём они вошли в большой павильон.
— Я буду вашим секретарём, а вы моим, — предложил Наполеон. И переговоры начались…
Несколько дней спустя состоялась церемония с участием батальона русских преображенцев и французской гвардии. Войска стояли на площади, строй против строя. С обеих сторон навстречу друг другу выехали верхом Наполеон и Александр. Под первым — рыжая арабская чистокровка, под вторым — вороной жеребец.
Русские и французские генералы стояли поодаль вместе. Рядом с Платовым находился высокий, под стать ему, французский маршал. Он искоса наблюдал за Матвеем Ивановичем. Не выдержав, спросил что-то, и переводчик сказал:
— Маршал Ней заметил, что вы смотрите на императора Наполеона так, словно любуетесь им.
— Это Ней?
— Так точно, он самый, маршал Франции.
— Скажи ему, что я и в самом деле любовался, только не императором, а кобылой, что под ним. Она чертовски хороша. На мой бы её конный завод!
К Наполеону у Платова было двойственное чувство. Признавая в нём незаурядную личность, сумевшую завоевать почти всю Европу, он видел в нём и недавнего врага.
И тут в памяти возникло другое. Он видел себя в кабинете Павла I. Худой, измождённый стоит он перед императором. «Мой друг Наполеон хотел, чтобы вы, генерал, возглавили казаков в походе на Индию…»
Наполеон пожелал увидеть казачьего атамана, полки которого так безжалостно трепали на поле брани французские войска. К тому же граф Коленкур передал Платову случайно услышанный разговор в русском штабе.
— Наполеон намерен наградить отличившихся русских генералов. В их числе можете быть и вы, Матвей Иванович.
— Нет уж, увольте, батенька, — отвечал Платов. — Я Наполеону не служил, и незачем меня награждать. А если он вздумает это сделать, так я награды не приму.
Когда Наполеону представляли русских генералов, он, проходя строй, всматривался в лица вчерашних своих врагов. На правом фланге стоял высокий, туго перепоясанный парчовым, с блестками, ремнём Беннигсен. Сияли ордена, пуговицы, эполеты. Воротничок сдавил шею, и лицо покрылось нездоровым румянцем. Казалось, что ещё немного — и генерал не выдержит, упадёт. Наполеону вспомнилось, как по приказу этого Беннигсена русские неожиданно снялись из-под Прейсиш-Эйлау, уступив победу.
Поразили фигура и лицо Багратиона. Настоящий воин. С чувством пожал руку генерала.
— Генерал Платов, — назвал Александр. Наполеон остановился, вскинул голову и устремил острый взгляд на высокого, черноглазого, с крепкими широкими плечами генерала. На лице — и мужество, и природная смётка, и затаённое лукавство. С запоздалой поспешностью император протянул слегка влажную, пухлую ладонь. Не произнеся ни слова, прошёл дальше.
Всё же позже Наполеон поговорил с атаманом. Расспрашивал о казачьих обычаях и порядках, о том, как учатся казачьи дети.
— Неужели и школы у вас есть?
— Не только школы, но и гимназия есть в нашем Новом Черкасске, — с достоинством отвечал Матвей Иванович.
Там и в самом деле строили первую на Дону гимназию.
Наполеон не случайно проявлял интерес к донскому казачеству. Самобытное войско давно интересовало его. Не однажды возникала мысль использовать его в осуществлении своих замыслов. Никто другой, а он сказал: «Дайте мне лишь одних казаков, и я пройду с ними весь мир…» И пояснил: «Французским войскам нужно не только отдать приказ, но и объяснить, когда и каким образом атаковать неприятеля, казаки же в этом не нуждаются. Завидя врага, они мчатся на него».
— Велико ли Войско Донское? — продолжал он беседу.
— Оно, ваше величество, что Дон: не вычерпать ни ковшом, ни ведёрцем, — отвечал Матвей Иванович.
Наполеон улыбнулся:
— А не смогли бы вы показать искусство казаков? И это оружие…
— Вы имеете в виду лук? Это оружие башкирцев.
— А что, башкирцы тоже были в деле? — спросил Александр, присутствовавший при встрече.
— А как же! У Веллау.
— Да-да, у Веллау! — подтвердил Наполеон.
…Схватка произошла 4 июня неподалёку от местечка Веллау. Французская кавалерия под командованием дивизионного генерала Груши, сбив казачье перекрытие, пустилась в преследование.
И вдруг их засыпали стрелами. Тысячи стрел, пущенные сильной рукой, поражали всадников, коней. Находившиеся впереди французские гусары словно наткнулись на невидимую стену, хотели повернуть назад, но скакавшие за ними сбивали их, внося беспорядок и панику.
Среди взятых в тот день пленных был офицер, у которого стрела застряла в носу. Русский фельдшер хотел было сломать её, но подскочил распалённый башкирец, оттолкнул его:
— Моя стрела! Не дам ломать!
— Но как же вытащить?
Насилу уговорил взять за неё выкуп…
Наполеон попросил показать не только лук, но и всадников, кои искусно им владеют.
На следующий день ему показали джигитовку казаков и башкирских воинов. Наполеон был в восторге. И лук его удивил. Особенно меткость стрелков.
— А мог бы показать такую меткость генерал? — подзадорил он Матвея Ивановича.
Лук не был на вооружении казаков, они действовали саблей, пикой, ружьём и пистолетом. Однако ж после битвы на высотах у реки Калалах, где турки засыпали казаков стрелами, полковник Платов приказал своим подчинённым освоить оружие неприятеля. И сам научился.
После той битвы луков да стрел было собрано множество. Командиру полка принесли как трофей один, богато отделанный золотом и серебром, с тугой жилой-тетивой, а с ним — плоский кожаный колчан с оперёнными стрелами.
С той поры и приобщился Матвей Платов к стрельбе из лука. Научился довольно метко пускать в цель стрелы. Откровенно сказать, за всё время ему не пришлось воспользоваться этим оружием. И вот — просьба Наполеона!
«Ты хоть и великий император, как некоторые тебя называют, и сумел одержать в этой войне верх, — подумал Платов, — однако же и мы не лыком шиты, лицом в грязь не ударим». Вслух же сказал:
— Мы, казаки, лучше стреляем из ружей да пистолетов. Владеем саблей да пикой, конечно. А луком — не всё. Но я покажу.
Матвей Иванович взял лук и выпустил в соломенное чучело три стрелы. И все они вонзились в цель. Особенно удачно угодила третья — в голову.
— Это удивительно, генерал! Никогда не мог допустить, что у вас такой глаз. Вы можете поразить и маленькую птичку.
— Не только маленькую, но и большую.
В его словах намёк был столь ясен, что Александр недовольно нахмурил брови.
— Это оружие, кажется, пошло от гуннов? — не без скрытого умысла продолжал Наполеон.
— В войне, ваше величество, и дубина хороша. Особенно, когда защищаешь родную землю.
Наполеон сделал вид, что не слышал последних слов, и сказал:
— Я весьма доволен встречей, генерал. И просил бы принять эту скромную вещицу.
Он достал из кармана золотую, со своим портретом на крышке, табакерку.
— Если это знак вашего искреннего расположения, то не могу не взять.
— Он принимает подарок только потому, что его дарует великий человек, — произнёс Александр.
— В свою очередь я просил бы вас, — обратился к Александру Матвей Иванович, — одарить французского императора сим оружием.
Взяв лук и колчан со стрелами, казачий генерал протянул их Наполеону:
— Прошу принять. Его стрелы летят не столь далеко, как пули, но благодаря твёрдой руке, острому глазу и преданному родине сердцу метко поражают врага.
25 июня 1807 года был подписан Тильзитский договор. Наполеон продиктовал условия, и русский царь вынужден был их принять.
Матвей Иванович видел, как Наполеон и Александр, подписав договор, передали в руки друг другу голубые папки. И думал ли Платов, что пройдёт не столь уж много времени, и эта голубая папка, что держал в руках всесильный Наполеон, окажется у него, казачьего атамана, и он будет владельцем важного документа?
В ставке главнокомандующего Молдавской армией генерал-фельдмаршала Прозоровского весной 1809 года произошёл переполох. Попытки овладеть турецкими крепостями на Дунае окончились полнейшим провалом.
— Это вы! Вы, князь, во всём повинны! — восклицал главнокомандующий и грозил крючковатым пальцем невозмутимому Кутузову. — Как вы не могли управиться с горсткой турок, засевших в Браилове?
Вид фельдмаршала, давным-давно разменявшего восьмой десяток лет, жалок. Волосы всклокочены, руки трясутся, на морщинистом лице слёзы.
— Да полноте, полноте, ваша светлость! Что так убиваться из-за какой-то крепости!
Массивный и флегматичный Кутузов, казалось, не принимал произошедшее близко к сердцу. Но это лишь так казалось, потому что он, тонкий политик и дипломат, хорошо знал, какие последствия в международных делах могли повлечь неудачные действия русской армии против турок.
Подогреваемая Францией и не желающая мириться с потерей Кавказа, Крыма, земель на Балканах, Оттоманская Порта в 1806 году, нарушив заключённый ранее Ясский мир, снова развязала войну с северным соседом.
Русской армии предписывалось повести активные действия и овладеть важнейшими турецкими крепостями к северу от Дуная. С целью усиления армии в Молдавию направили опытных и решительных генералов, в числе которых были Кутузов и Платов.
Когда Платов приехал, фельдмаршал на радостях прослезился, обнял его, расцеловал.
— Сколько ж тебе годков-то теперь, Матвей Иванович?
— Много, ваша светлость. Скоро шесть десятков подойдёт.
— О-о, да ты ещё совсем молод! Поживи-ка с моё… Вместе с Платовым прибыли генерал Иловайский, Денисов, Строганов и другие казачьи командиры — сподвижники атамана в войне с Наполеоном.
Пока полки следовали из Пруссии на юг, в Молдавию, Матвей Иванович успел побывать на Дону, решить накопившиеся за время его отсутствия дела. И потом уж снова пустился в путь, вдогонку казакам.
Фельдмаршал Прозоровский назначил атамана Платова начальником авангарда, подчинив ему, кроме шести казачьих полков, шесть батальонов пехоты и двенадцатиорудийную батарею конной артиллерии.
Михаил же Илларионович Кутузов принял командование над главным корпусом, включавшим почти половину сил Молдавской армии.
В конце марта, наконец-то решившись на поход, Прозоровский отдал приказ, и русская армия начала наступление. Главный её корпус вышел на Браилов, а отряд генерала Милорадовича — на крепость Журжа. План заключался в овладении этими крепостями, чтобы потом принудить к сдаче главную крепость — Измаил. После взятия её русскими в 1790 году крепость Измаил, согласно договорённости, опять перешла к туркам.
Штурм журжинских укреплений не удался, был отбит неприятелем с большими для русских потерями.
Неудача постигла и главный корпус, прибывший под Браилов из Фокшан. При нём находился сам главнокомандующий. Он приказал немедля начать штурм Браилова.
Против этого решения выступил Кутузов. Пытался доказать, что штурм крепости преждевременен, что гарнизон Браилова не столь малочислен, как донесла разведка. Он считал необходимым начать наступательные действия, не распылять силы на осаду крепостей. Но куда там! Главнокомандующий оставался неумолим:
— Осаду Браилова начать восьмого апреля! В течение десяти дней крепость подверглась сильной бомбардировке, после чего фельдмаршал дал приказ начать штурм. В ночь на 20 апреля русские батальоны бросились на укрепление, однако туркам удалось крепость отстоять, наши потери составили более пяти тысяч человек.
Неудача осложнила и без того нелёгкое положение России в европейских делах. Назревала война с Наполеоном, и было необходимо уладить отношения с Турцией. И теперь это сделать было не так просто. Срывался и задуманный план наступления армии за Дунай.
В главной квартире главнокомандующего собрались ближайшие его помощники: генерал Кутузов, начальник артиллерии Резвой, инженерный начальник Гартинг и атаман Платов.
— Так что изволите думать? — оглядел генералов главнокомандующий. — Какую диспозицию предложит каждый из вас? Что скажет генерал Резвой?
— Все артиллерийские запасы, ваша светлость, иссякли. Чтобы предпринять новый штурм, нужно подвезти и порох, и ядра. На это уйдёт немалый срок.
— Инженерия без артиллерии бессильна, — коротко заявил Гартинг.
— По мне, где бы неприятеля ни бить, лишь бы бить. Однако ж сподручней в чистом поле, — ответствовал Платов.
Кутузов заявил решительно:
— Осаду снять, и армии отступить. Прозоровский с досады даже крякнул.
— Ну, стало быть, так и решим.
Он не стал объяснять, что уже получил императорское повеление на отвод войск. Теперь его занимала мысль, как при постигшей неудаче свести дело к благополучному мирному исходу.
Отступление было назначено на 7 мая. Планом предусматривался отход вначале пехотных частей и переправа их через разлившийся Серет, а затем уж должен был отойти арьергард под командованием Платова.
Первую часть плана удалось провести успешно. Казаки заняли оставленные пехотой позиции и демонстрировали присутствие больших сил ложными передвижениями, а на ночь развели много костров. Но на третий день турки обнаружили хитрость и решили оставшиеся казачьи части уничтожить.
Большая часть казачьих сил уже была у реки, когда из ворот Браилова вырвалась турецкая конница. Она значительно превосходила немногочисленные сотни, остававшиеся ещё у крепости.
План у атамана возник сразу: не ввязываясь в сражение, отступить, но так, чтобы неприятель подставил свой фланг под удар находящихся у реки казачьих частей.
— Отступай, донцы-молодцы! Но не шибко! — полетела по цепям команда.
Сотни отходили, но не по дороге, а в стороне. Не замечая уловки, турки гнались по пятам. И вот когда до берега оставалось совсем немного, из лесу вырвалась казачья лава. И ударила по неприятельскому флангу.
Турки бросились назад, к крепости прямиком, через покинутый русскими лагерь, где оставалось множество палаточных гнёзд и ям, отрытых для хозяйственных и прочих нужд. Лошади падали, шарахаясь в стороны, сбрасывали седоков.
Турецкая конница понесла значительные потери, а арьергард благополучно переправился через Дунай…
Вину за неудачу штурма Браилова Прозоровский взвалил на Кутузова. Он написал военному министру письмо, что, мол, ранее просил прикомандировать Кутузова к Молдавской армии, но это была ошибка, за которую он расплачивается.
Платов присутствовал при том, как Михаил Илларионович представлялся главнокомандующему по случаю убытия в Литву в качестве военного губернатора.
— Ах, как жаль, князь, что уезжаешь. Остаюсь я теперь без близкого помощника, — наигранно сокрушался старик.
А спустя немного времени Матвей Иванович был свидетелем кончины фельдмаршала.
Атаман прибыл, чтобы доложить, что «летучий» корпус с боем занял селение Бабадаг, в котором отбил у неприятеля двенадцать пушек и большое количество боевых зарядов. А после того ещё выбил турок из Бейдаута и теперь намерен освободить Кизимчи.
Прозоровский лежал в постели, на мягкой перине, хотя был жаркий август. Голова фельдмаршала покоилась на большой подушке. Услышав доклад, он едва заметно шевельнул головой.
— Спасибо, атаман… Хорошую весть принёс… С ней легче умирать… — Руки старика судорожно подёргивались, глаза недвижно смотрели в потолок. После недолгого молчания спросил: — Ки-зим-чи возьмёшь?
— Непременно, ваша светлость. Там Денисов да Иловайский. Возможно, что уже и взяли. От Гирсово до Троянова вала берег Дуная очищен от турок.
— А Гирсово… возьмёшь?
— И Гирсово возьмём, ваша светлость.
Удивительное дело, фельдмаршал умирал в полном сознании! Старик стал шептать отходную. Потом, вдруг что-то вспомнив, позвал:
— Адъютант! — Тихо, но внятно произнёс: — Сегодня… слышишь?.. Скачи в Петербург… Государю, а прежде министру скажи… я умираю… Нет, умер… уже умер. Сегодня душа отлетит… Передай все… что сказал сейчас Платов. — Он пошевелил слабеющей рукой и устало закрыл глаза.
Через несколько часов его не стало.
Прозоровского сменил сорокачетырёхлетний Пётр Иванович Багратион. Между новым главнокомандующим и Платовым сразу установились добрые отношения. Обоим памятны были сражения в Пруссии и согласные действия их корпусов.
Горячий, порывистый Багратион — полная противоположность фельдмаршалу. На первом же совещании он объявил, что на войне сидеть и ждать нападения — последнее дело, всегда будешь битым. Нужно самому первым нападать, навязывать неприятелю волю и тем вырвать из его рук инициативу.
«Вот это по мне», — слушал Матвей Иванович, одобряя произошедшую смену.
Через несколько дней казаки предприняли наступление на Гирсово. Крепость находилась на берегу Дуная в удобном для наводки моста месте. Её гарнизон составлял более тысячи человек при большом количестве орудий.
Однако это не испугало казаков. Выставив четыре батареи, они в течение двух дней бомбардировали неприятеля, а затем 22 августа пошли на приступ. К исходу дня крепость пала.
В донесении Платов указывал, что в плен взято 1000 человек, а трофеи составляли 34 орудия, 3 мортиры, пороху 132 бочки, бомб 350 и ядер 5800.
3 сентября следовавший в авангарде армии отряд Платова подходил к небольшому местечку Черноводы, когда к атаману прискакал в сопровождении адъютантов генерал Милорадович.
Среднего роста, узкоплечий, он внешностью совсем не походил на решительного и отважного генерала, к тому же командира корпуса. Но о его смелости ходили легенды.
Милорадович в походе от Гирсово к Силистрии возглавлял колонну русской армии. В то время как левая колонна генерала Маркова шла побережьем Чёрного моря на Кюстенджи, корпус Милорадовича продвигался берегом Дуная, где находились главные силы турок.
Отряд Платова в четыре тысячи казаков находился между корпусами и был несколько выдвинут вперёд.
— Где главнокомандующий? — спросил Милорадович, подъезжая к Платову. — Новость важная есть. Впереди у Рассевата укреплённый неприятельский лагерь. Только что оттуда прибыл разъезд. Сказывает: в лагере весьма много турецкого войска, до двенадцати тысяч.
— Покойный Александр Васильевич не спрашивал, сколько неприятеля. Интересовался лишь, где он?.. А князь Пётр Иванович позади. Поскачем к нему.
Багратион выслушал Милорадовича молча, хмуря густые чёрные брови.
— Вы, Михаил Александрович, поднимайте корпус и следуйте с ним прямо по дороге на Рассеват. Примите на себя главный удар сераскера Гозерва-паши. А чтобы прежде выманить его из лагеря, пошлём казаков. Одним полком выманите, главными же силами ударьте, атаман, по неприятелю с фланга. А уж коли тот дрогнет и начнёт отступать, тогда гнать его до самого лагеря и даже за оный. Преследовать, пока будет на то возможность!
Сражение началось с утра следующего дня. Всё происходило так, как предвидел Багратион.
Вперёд к лагерю Платов выслал атаманский полк. Командовал им Строганов, единственный из всех командиров неказачьего сословия. Человек высокообразованный, знавший многие языки, он занимал прежде высокие посты на государственной службе и дипломатии. Однако в 1807 году, имея чин тайного советника и будучи сенатором, вдруг подал в отставку. По просьбе его зачислили в армию простым волонтёром — случай в истории служилого русского дворянина исключительный.
Атаман Платов, относившийся к Строганову с большим уважением, принял его в состав казачьих войск и поручил командовать полком. В войне 1807 года Строганов не раз отличался, и Матвей Иванович подал ходатайство о присвоении ему воинского чина; он был возведён в генерал-майоры.
Турки, завидя приближающихся донцов, высыпали из лагеря. Казаки применили обычную для себя тактику: короткими ударами, словно осы, жалили неприятеля — и отходили.
Разъярённые турки бросились на них. Но, проскакав версты три, их конница вдруг оказалась перед русскими орудиями. Те ударили картечью.
Одновременно на неприятельский фланг Платов выслал отряд под командой генерала Денисова в составе шести полков.
Напутствуя, Матвей Иванович предупредил:
— Забирайте поглубже, к самому лагерю, чтоб не дать в нём туркам закрепиться.
Но Андриан Карпович без того уже знал, что и как делать. В сражении он был не только храбр, но и осмотрителен.
Ударом атаманского полка с фронта, а с тыла — отряда Денисова неприятель был разгромлен. В панике турки бежали к Силистрии. Почти тридцать вёрст продолжалось преследование врага.
К полудню всё было закончено. Но тут дозорные донесли, что вверх по Дунаю плывут парусные фелюги.
— Так это же недобитые турки!
— Аж десять штук! — послышалось со всех сторон. К реке прискакал Платов:
— Где полковник Карпов?
Полковник Карпов командовал донской артиллерией.
— Немедленно сюда пушки! Лодку расстрелять! — распорядился атаман.
Шесть орудий подвезли к берегу и открыли огонь. Вскоре удалось разбить четыре лодки. Остальные шесть поспешно направились к противоположному берегу.
— Убегут ведь! Утекут! — кричали в досаде казаки. Ядра не долетали.
— Разрешите довести до конца начатое! — обратился к Платову Строганов.
— Что задумали?
— Пошлём охотников вплавь. Платов задумался лишь на мгновение.
— Действуйте!
Казаки кинулись вслед убегающим туркам…
Только к вечеру закончилось сражение. Оно завершилось полным разгромом неприятеля.
За бой у Рассевата Матвей Иванович Платов был удостоен чина полного генерала, генерала от кавалерии.
Осень прошла в сражениях, а в конце ноября Платов сильно заболел. Штаб-лекарь Нестеров не на шутку испугался. Таким он ещё не видел генерала. Сообщил находившемуся в армии опытному доктору Виллие.
Тот долго выстукивал больного, а потом сокрушённо покачал головой:
— Плохо, Матвей Иванович, плохо.
— Что такое, батюшка?
— Немедленно в Петербург. Немедленно!
— А как же мои казаки? Не брошу же я их, Яков Васильевич!
Но это не возымело действия на лейб-медика.
— Поймите, атаман, не начнёте лечиться, нападёт на вас чахотка. Чахотка! Вы же понимаете, что это такое?! А ваши казаки не пропадут. Есть и Денисов, и Иловайский, и граф Орлов-Денисов. Все молодцы, один к одному. Вас не заменят, но подменить могут. А уж о разрешении императора не беспокойтесь. Я постараюсь всё уладить.
Матвей Иванович питал к Виллие особое уважение. И не потому, что тот был опытным доктором, знал его Платов и как преданного делу человека. В Пруссии, во время войны с Наполеоном, через руки Виллие прошли сотни раненых. И многие обязаны ему жизнью.
Однажды, производя операцию, доктор случайно порезал себе палец. Он хорошо понимал, чем это могло кончиться. Не раздумывая, приказал помогавшему фельдшеру:
— Режь!
— Что резать?
— Палец! Вот этот палец!
— Ваш палец? Да мы его йодом, ваше превосходительство.
— Режь! — в ярости закричал тот.
Фельдшер отрезал палец. Оказав себе первую помощь, Виллие продолжал у операционного стола своё дело…
— Петербург сейчас мне ни к чему. Уж лучше, Яков Васильевич, я поеду на Дон. Там в одночасье от воздуха родного излечусь.
На Дону Платов пробыл до весны. Потом выехал в Петербург. Здесь ему вручили за кампанию 1809 года орден Георгия 2-го класса и Владимира 1 степени.
На рассвете 12 июня, перейдя по трём наведённым через Неман мостам, «великая армия» вступила в пределы России. В клубящемся тумане, соблюдая равнение и строй, шагала пехота, легко двигалась лихая конница, тяжело громыхала артиллерия. Шестьсот тысяч человек, почти полторы тысячи орудий сплошным потоком текли мимо Наполеона, и казалось, этому потоку нет конца.
Наполеон стоял на высоком берегу в окружении своих маршалов, молча взирая на проходившие полки. Он стоял в своей привычной позе, скрестив на груди руки и выставив вперёд ногу в ботфорте, располневший, обрюзгший, с упрямо поджатыми тонкими губами на угрюмо-озабоченном лице.
О чём он думал? Возможно, вспоминал, как накануне вот здесь, неподалёку от моста, когда проводил рекогносцировку, из-под ног коня выскочил заяц, и конь, взбрыкнув, сбросил его, и он, гроза Европы, беспомощно распластался на земле. А потом услышал, как Бертье, его ближайший помощник, осторожно сказал кому-то: «Мы сделали бы гораздо лучше, если бы не переходили через Неман. Это падение — дурное предзнаменование».
Возможно, глядя на проходившую силу, он тешил себя мыслью разбить в ближайшем сражении русскую армию и завершить, таким образом, войну через месяц-полтора.
А может быть, он забежал в своих мыслях далеко вперёд, в то время, когда, разгромив Россию, станет властелином мира? Покончив с Россией, разделается с ненавистной Англией в два счета.
Мог ли он допустить, подписывая пять лет назад в Тильзите мир, что сговорчивый Александр, изъявивший тогда согласие соблюдать продиктованные им, Наполеоном, условия континентальной блокады Англии, станет его главным противником? На деле русский император оказался совсем не таким покладистым, как ему казалось при первой встрече.
Не успели просохнуть на договоре чернила, как Россия стала нарушать условия. Наполеон, конечно же, понимал, что нарушение вынужденное для страны, но что ему до этого! Он стремился задушить Англию в торговой блокаде, а для достижения цели, как известно, все средства хороши, и ему не было никакого дела до интересов других, даже союзных с ним государств!
К этому главному противоречию, приведшему к разрыву с Россией и войне, прибавлялись десятки других причин, порой незначительных, но которые раздражали и выводили из себя всесильного властелина.
На приёме дипломатов, осыпав русского посла упрёками, он во всеуслышание заявил: «Не знаю, разобью ли я вас, но мы будем драться!»
Над Россией сгустились тучи, а между тем её армия вела военные действия с Турцией. Необходимо было во что бы то ни стало свернуть их, добиться перемирия с южным соседом, чтобы сосредоточить усилия против главного врага — Наполеона.
Дипломатическая миссия была возложена на Михаила Илларионовича Кутузова — главнокомандующего Южной армией. Он блестяще справился с ответственной задачей. В мае 1812, всего за месяц до вторжения французских войск, сумел заключить с Турцией весьма выгодный мир.
Узнав об этом, Наполеон пришёл в ярость: «Надо же пойти на такое, — метал он молнии. — Я доселе не знал, какие болваны управляют Турцией!»
К лету 1812 года у западных границ находились три русские армии. 1-я, под начальством военного министра М. Б. Барклая-де-Толли общей численностью 127 тысяч человек, располагалась на Немане. Она прикрывала Вильненское направление. 2-я Западная армия генерала П. И. Багратиона численностью 40 тысяч располагалась между Неманом и Бугом, её главные силы были сосредоточены в районе Волковыска. 3-я армия генерала Тормосова численностью 45 тысяч человек сосредоточилась южнее, за Припятью, в районе Луцка.
При 1-й армии находился «летучий» корпус Платова, состоявший из четырнадцати казачьих полков и одной роты донской артиллерии. Корпус располагался в районе Гродно, между 1-й и 2-й армиями, прикрывая не занятую регулярными войсками полосу местности.
Кроме указанного корпуса, во 2-й армии имелось девять донских полков под командой сподвижника Платова генерала Иловайского, столько же полков было 3-й армии, и четырнадцать полков несли службу в Молдавской армии адмирала П. В. Чичагова.
Всего к началу военных действий в русской армии числилось пятьдесят казачьих полков и две роты донской артиллерии общей численностью около двадцати пяти тысяч человек.
Трое суток переправлялась французская армия. Своей главной силой, исчисляемой в 220 тысяч человек, наступавшей через Ковно на Вильно, Наполеон намеревался разбить 1-ю Западную армию. Одновременно вторая группа под командованием Богарне должна была вбить клин южнее Ковно с целью разъединить 1-ю армию с армией Багратиона. И наконец, третья группа французских войск под командованием брата Наполеона Жерома Бонапарта, наступавшая на Гродно, приковать к себе 2-ю Западную армию.
Находившийся при главной квартире Александр, узнав о переходе французских войск через Неман, направил к Наполеону министра Балашова[8]. Напутствуя его, сказал: «Сделайте всё, чтобы сохранить мир. Примите все меры, приложите всё своё искусство». Но Наполеон был неумолим: «Судьба России должна свершиться!»
Ночь на 12 июня была тревожной. Ещё накануне пробравшийся из-за реки селянин сообщил, что в их хутор за Неманом прибыл французский пехотный полк и вроде бы солдаты не очень намерены долго задерживаться. Находившиеся в секрете казачьи пикеты донесли, что видели группы людей в мундирах.
Через ночь из Вильно, где располагалась квартира главнокомандующего, пришла в корпус Платова бумага, которая окончательно подтвердила вероятность войны. Подобных распоряжений за свою жизнь Платова получал немало, но этот документ вызывал беспокойство.
— Ставь поболее каганцев, убирай всё со стола! — приказал он денщику Степану.
Расстелив карту, он вместе с дежурным полковником стал разбираться в обстановке.
— Против такой силы нам не устоять, — начал полковник, но Платов взглядом остановил его.
— Замысел Бунапарта не столь уж мудр. Два дня, а может, три, он нас не тронет. А потом ударит нам в правый бок.
— Не совсем понимаю, — признался полковник.
— А что ж тут не понять? Бунапарт тщится надеждой заманить нас в западню… Только вряд ли обманет. Вначале намерен он разбить нас, казаков, а потом и армию Петра Ивановича. Бить поодиночке — это его излюбленный приём. Но мы не простаки. На эту уловку не пойдём.
Под утро прискакал нарочный с письмом от князя Багратиона. Опасаясь, что корпус Платова может быть отрезан от 1-й армии, тот советовал Матвею Ивановичу отходить из Гродно правым берегом Немана на Лиду и Минск.
И, словно в подтверждение опасения, от реки послышалась пальба: французы начали переправу.
Подоспевшая сотня сбросила неприятеля в реку, но он повторил попытку, и не без успеха. Платов приказал уничтожить находившиеся у Гродно мосты. Связь с противоположным берегом прервалась. Из города спешно вывозили запасы продовольствия и фуража, вещевого и обозного имущества, эвакуировали больных и раненых.
Тем временем в районе Ковно, где действовали предводительствуемые Наполеоном главные силы, неприятелю удалось переправить через Неман десант, захватить мост и начать наступление.
На второй день Ковно пал и ясно обозначилось направление главного удара противника: оно шло, как и предвидели, на Вильно. 16 июня русские войска город сдали. Они отступали на Свенцяны и далее к Дрисскому лагерю на Западной Двине, где намеревались дать противнику генеральное сражение.
На следующий день, 17 июня, начала отступление и 2-я армия Багратиона к Минску, чтобы соединиться с 1-й армией. Корпус Платова составлял арьергард армии Багратиона, прикрывал её отход.
Сумерки совсем сгустились, а полки всё продолжали идти. Уставшие казаки ехали молча, строй растянулся, и урядники да хорунжие утратили обычную ретивость.
Вот уже почти две недели, как казачий корпус генерала Платова вёл беспрерывные бои с переправившимся через Неман французским авангардом. А тем временем другие полки занимали в тылу для боя новый рубеж.
Платов ехал в голове колонны сосредоточенно-молчаливый. В недобром расположении духа, изрядно уставший за день. Ему предлагали пересесть в коляску, лёгкий пароконный возок, но он наотрез отказался.
— Соизволите объявить привал? — Подъехал генерал Иловайский. — Казаки и кони малость притомились.
Иловайский в роду был пятым командиром полка и поэтому в документах его именовали не иначе как Иловайский-пятый.
— Хорошо. Привал, — придержал Платов коня.
— Прива-ал!.. Прива-ал!.. Все-ем впра-а-аво! — Команда летела, удаляясь по колонне, и вместе с ней глох частый перестук копыт.
Матвей Иванович неторопливо слез с коня и, передав поводья казаку-ординарцу, сошёл с дороги, с удовольствием разминая от долгой езды тело.
— Адъютант! — позвал он.
— Я здесь, — отозвался сразу же голос из темноты, и перед генералом выросла фигура.
— Поезжайте по колонне, примите от командиров рапорт: все ли на местах, не нужно ли чего? Как там артиллерия?
В колонне войск не столь много. Кроме присоединившихся полков, в голове следует атаманский, численностью вдвое больше обычного казачьего. Но в нём оставалось из десяти сотен лишь три: остальные с генералом Кутейниковым в отрыве. Были ещё татарский, башкирский и калмыцкий полки. А из артиллерии — две пушки второй донской конной роты.
Стояла по-летнему тёплая ночь. Вдали огненными сполохами играли частые зарницы. Небо чёрное, бархатное, на нём перемигивались большие звёзды.
Матвей Иванович мысленно отметил, что сегодня 26 июня — самая короткая ночь. А может, уже удлинилась? И направился, неслышно ступая, вдоль дороги, где расположились утомлённые казаки.
За ним пошёл было и ординарец, но генерал сказал:
— Оставайтесь!
Пройдя немного, Матвей Иванович остановился и услышал:
— Это что же, так и будем всё тикать да тикать? — Голос был чистый, ломкий и принадлежал явно молодому, из недавно прибывшего с пополнением казаку.
— Не тикать, Гаврила, а отступать, — возразил ему другой голос, густой с лёгкой, от табака, хрипотцой. — Зараз хранцуза рази остановишь…
Там, где лежали казаки, волчьими глазами светились красноватые точки цигарок. Они то ярко разгорались, то, теряя силу, медленно угасали. Тянуло дымом махры и крепкого пота.
— Барклай, видать, дюжа пугливый. Боится Палевона и батюшке Платову не разрешает бить, — продолжал настаивать молодой.
— Дурак ты, Гаврила! — возразил другой голос. — Матвей Иванович хранцуза заманывает. Он его, как рыбу в вентерь, приглашает. Вот втянется хранцуз поближе, так он его — хлоп! — чтоб юшка из него потекла…
Матвей Иванович улыбнулся. Ишь ты, военачальник! Вентерь! Он представил эту нехитрую казацкую снасть, которой сам не раз мальчишкой пользовался на рыбалке. На ивовые прутья, скрученные в кольца, одно другого меньше, натягивалась сеть. У входа — небольшое круглое отверстие с недалёкой приманкой, а уж конец её — совсем мешок. Рыба, идя на приманку, заходила в вентерь и оказывалась в ловушке, назад хода нет.
Вот казаки и назвали вентерем боевой приём, который издавна применяли в сражениях. Даже мальчишки-казачата, играя в войну, тоже пускались в хитрость, одной ватагой заманывали другую в ловко скрытую засаду. Когда же бывали верхом на конях, то учились ходить лавой: с гиком, свистом, широко рассыпавшись по степи, неслись навстречу воображаемому неприятелю.
— О чём гутарите, станишники? — подал голос Матвей Иванович.
Казаки разом вскочили.
— Андрей Кругалев, ваше превосходительство, кумекает насчёт вентеря. Гутарит, будто счас в самый раз загонять француза заместо рыбы.
— А ты кто таков, молодец?
— Урядник Анисим Сивков из станицы Медведицкой.
— Правильно, я вам скажу, гутарит казак Кругалев. Только момент нужно подгадать, чтоб наверняка, значит.
— Да уж были, видать, такие моменты…
Матвей Иванович уловил в голосе урядника упрёк. Но сделал вид, будто не заметил. Прав казак, ох как прав! Доколе же отступать? Давно бы пора бить неприятеля. В какой-то мере оправдывала необходимость объединения армий Барклая и Багратиона. Но когда это соединение произойдёт? И сумеют ли выполнить задуманное?
И тревожило от мысли, что не так уж далёк Минск, к которому они отходят, а за ним Смоленск. И — Москва… При воспоминании о Москве у Матвея Ивановича сердце обливалось кровью. Неужто французы достигнут её? Нет! Нельзя этого допустить! Никак нельзя!
Не хочет Барклай дать неприятелю сражение. Ну, коли он не желает, так казаки это сделают. Устроят знатный вентерь. И мысль об этом не выходила из головы атамана. Ехал верхом впереди колонны, а сам все размышлял: как, и где, и какие куда поставить полки, чтоб ударить, так уж наверняка.
В полночь, когда прошли селение, прискакали из охранения казаки.
— Доставили, ваше превосходительство, офицера. Сказывают, к вам ехал.
— Где он? Пусть доложит, с чем приехал?
— Адъютант командующего 2-й армии князь Меншиков, — отрапортовал прибывший. — Имею честь доставить от его сиятельства пакет.
— От Петра Ивановича? Где он? Далеко ли?
— С частями армии.
Главнокомандующий, поддерживая связь, аккуратно посылал и просьбы, и распоряжения, и просто адъютантов, через которых сообщал Матвею Ивановичу важные вести и получал сведения о неприятеле и обстановке.
— Что пишет князь Багратион? — вскрыв засургученный пакет, генерал поднёс к фонарю бумагу.
Багратион писал, что по достижении корпусом местечка Мир следует занять его и непременно удерживать. На помощь казакам подойдёт с отрядом генерал-адъютант Васильчиков, у которого три конных и два пехотных полка. Полки Иловайского и Сысоева тоже остаются в подчинении его, Платова. С этими силами и следует дать французам бой. Далее князь требовал захватить крайне нужного ему пленного. И ещё писал, что если силы противника будут весьма превосходными, тогда можно ретироваться.
— Ретироваться? — Генерал недовольно хмыкнул. — Мы и так уж какой день ретируемся. Это какая была станица? — По казачьей привычке он называл деревни и селения станицами.
— Это и есть местечко Мир, — ответил полковник Шперберг. (Он числился при Багратионе, но тот направил его к Платову для выполнения обязанностей дежурного офицера).
— Ну, стало быть, здесь и дадим французу бой.
— А рядом с нами деревня Симковка, — посмотрел на карту Шперберг. Свет упал на его длинное, с запылёнными бакенбардами лицо.
— Вот-вот. Как раз и поставим вентерь.
— Как изволили назвать? Вентерь? — переспросил полковник.
— Вентерь. Ну да потом поймёшь.
Прочитав распоряжение Багратиона, Платов неторопливо свернул лист, вложив в конверт.
— Нужно Петру Ивановичу незамедлительно отписать. Я продиктую. А пока передайте в полки, чтоб располагались на местах и ждали указаний, пока не получат диспозиции. Князь Меншиков её доставит назад.
— Дозвольте просить, ваше превосходительство, остаться здесь, — заявил тот.
Матвей Иванович повернул голову на голос:
— Ну-ка, покажись, князь, каков ты? Казак-ординарец поднял фонарь, осветил лицо Меншикова, моложавое, с открытым взглядом.
— Что так? — сощурил глаз генерал.
— Хочу в деле побывать. Уважьте.
— В деле? Ладно. Оставайся. С донесением другого отправим. А сейчас, полковник, приготовьтесь отписать Петру Ивановичу.
Худой, сутуловатый Шперберг с карандашом в руке поднёс к фонарю лист.
— Я готов.
— Стало быть, пиши… «Рапорт князю Багратиону… предписание вашего сиятельства я получил… И имею долг донести, что всё предписанное вами исполнено мною будет в точности».
Уставившись в одну точку, что было признаком глубокого раздумья, Матвей Иванович щурил глаза и пощипывал коротко стриженный ус.
— Пиши далее. «Я теперь нахожусь по сию сторону местечка Мир… близ оного, а в Мире с полком полковник Сысоев…»
— Совершенно точно, ваше превосходительство, — заметил подъехавший адъютант. — Полковник Сысоев там.
Генерал недовольно посмотрел на адъютанта, однако не выговорил тому за неуместное вмешательство. Продолжал диктовать:
— «Впереди Мира по дороге к Кареличам поставлена в сто человек застава… как для наблюдения за неприятелем, так и для заманки его оттоль ближе к Миру».
Карандаш бойко бегал по бумаге, едва успевая за словами генерала. На листе с трудом читались каракули недописанных слов.
— «А по сторонам, направо и налево, в скрытых местах сделаны засады… Каждая по сто отборных казаков… называемая вентерь…» Чуешь теперь, полковник, что это за вентерь? И ещё пиши: «Ежели удастся сим способом заманить неприятеля, тогда будет не один пленный в руках наших».
— Каким числом означить рапорт? — закончив писать, спросил Шперберг. Начиналась уже вторая половина ночи.
— Двадцать шестым. Пусть знает князь Багратион, что наши ответы идут ему незамедлительно. Перепиши, полковник, набело, а я покумекаю над картой.
Когда диктовал рапорт, он мысленно наметил план засады, и теперь нужно было назначить для дела опытных есаулов, которые бы возглавили казачьи сотни.
— Ваше превосходительство, отдохнуть бы, — подал неуверенный голос адъютант. — Хату нашли подходящую.
— Кинь охапку сена да бурку дай. В такую ночь только и спать под небом.
Утром вместе с казачьими начальниками Платов выехал за местечко Мир, в сторону неприятеля. Проехав деревню Кареличи и версты две, поднялся на придорожный холм, с которого открывался широкий вид с уходящей вдаль дорогой и перелесками по сторонам от неё.
— Вот здесь и будем замышлять, — оглядевшись, объявил он.
— Отменное место, Матвей Иванович, — высказался за всех генерал Иловайский.
Платов будто и не слышал одобрения: уставился вдаль, оценивающе вглядываясь в лежащие впереди холмы и лесные опушки. Остальные выжидательно молчали.
— Есаул Зазерсков! — позвал он командира сотни из атаманского полка.
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — рявкнул рыжеусый есаул.
— Твоей сотне, Зазерсков, — наитруднейшая задача. Как ты самый сметливый — тебе и задача хитрая. Заманить французов нужно.
— Это мы зараз, — произнёс тот, явно польщённый.
— Поедешь с сотней вперёд версты на три, а может, и боле. Выберешь позицию на месте. И станешь там заставой. Как покажется неприятель, так по нему пали из ружей. Останови и не допускай, пока поболе француза не накопится. А как соберутся, так начинай по этой дороге отходить. В схватку не ввязывайся. Выжди до поры, и казаков на сей счёт предупреди. Ваше дело — заманить. Понял, Зазерсков? — Генерал строго поглядел на есаула.
— Всё понял, — отвечал тот.
— Ну то-то! Да не забудь вестового прислать, как дело начнётся.
— Непременно! — В ответе слышалось не только удальство, но и готовность сделать всё в точности, как требовал начальник.
— А теперь очередь Санджи Бадмаева. Эй, Санджи!
— Слушаю-с, — подал голос калмык на низкорослой гривастой лошади.
— Твоей сотне укрыться во-от в том лесу, — указал генерал на видневшуюся справа от дороги опушку. — Сидеть там и ждать. И не обнаруживать себя прежде времени. А время твоё — когда французы спустятся в ту балочку. Тогда и обрушивайся на них лавой. Твои молодцы умеют это.
— Ха! — воскликнул калмык. — Сделаем обязательно так!
— А ваш полк, генерал Иловайский, ударит по хвосту французов слева. А до того находиться в укрытии, там есть балочка.
Тут выступил адъютант Меншиков:
— Дозвольте ехать с сотней есаула Зазерскова? Платов испытующе поглядел на офицера.
— С Зазерсковым не пушу. Тут нужна казачья хватка, а ты не казак. Вот в полк Сысоева — изволь.
— Благодарен и на том.
— Только будь осторожен, сударь, не рвись. Уж я-то знаю, как в первый бой скачут.
Высланная для заманки сотня заняла позицию на гребне небольшого перевала. Часть казаков спешилась и укрылась, а другая выбралась на гребень и залегла, чтоб удобно было целить из ружей. Четырёх же казаков Зазерсков направил вперёд дозором. Старший урядник Сивков — казак опытный, неустрашимый в бою. В одной схватке турецкий ятаган оставил на его щеке след.
Вместе с Сивковым поехал усач Андрей Кругалев — земляк урядника, ещё Семён Борода и молодой казак Гаврила Карнаухов. В бою он ещё не бывал, однако же в дозор сам напросился.
— Поезжайте не шибко далеко, вот до того дерева, — указал есаул на видневшийся вяз. — Если хранцуза не узрите, поезжайте трохи дале. А у дерева оставьте одного. Завидите неприятеля, шапкой дайте знать. Вот так. — Есаул Зазерсков сдёрнул с головы казачью фуражку, насадив её на пику, поднял над головой. — А ещё, Анисим, помни: от хранцуза сразу не тикай, помани его маленько, притяни на себя поболе сил.
— Само собой, — отвечал Анисим Сивков.
У вяза дозор, как требовал есаул, осмотрелся и, оставив Семёна Бороду, поехал дальше.
Первым заметил всадников Гаврюха Карнаухов.
— Дядя Андрей! Никак хранцуз…
У лесной опушки ехали трое. Даже издали по незнакомой форме казаки безошибочно признали в них неприятельский дозор.
— Поедем трохи ещё, будто бы не заметили, — решил урядник Сивков.
Но не проехали они и полусотни сажен, как на дороге показался в строю эскадрон.
— Вот теперь и начнём игру. — И урядник, засунув в рот пальцы, свистнул так, что его лохматый конёк шарахнул в сторону. — Эге-гей! — закричал он и замахал фуражкой. И тут же направил в сторону неприятельского дозора.
— Да ведь это хранцузы! — закричал опять Гаврила.
— Поехали-поехали, — хлестнул коня Кругалев, держась около урядника.
Неприятельский дозор остановился. Из леса подъехали ещё с десяток всадников. Посовещавшись, они, рассыпавшись по полю, помчались к казакам.
— А теперь поворотим назад! — Сивков хлестнул коня плёткой. Тот, как ошпаренный, сиганул и, взбрасывая комья, рванул к дороге.
За урядником, стараясь не отстать, поскакал и Гаврила с усачом Кругалевым.
— Не отставай, Гаврюха-а! — кричал тот, пришпоривая коня.
Но тут из-за дерева выехал Семён Борода с ружьём.
— Борода! — кричал урядник. — Нашим дал знать?
— А то как же!
— Тогда тикай!
Теперь уже за казаками пустились в погоню и всадники из того эскадрона, что двигался по дороге.
Бешеная скачка продолжалась до гребня, где находилась сотня есаула Зазерскова. Здесь залёгшие казаки встретили преследователей залпом из ружей.
Это был авангард колонны генерала Турно, состоящий из польских улан, предводительствуемых ротмистром Суминским. Как и многие служившие у Наполеона польские шляхтичи, ротмистр был самоуверенным человеком.
Пока уланы, не смея атаковать русских, гарцевали на месте, подскакал и сам ротмистр.
— Ну, что стоите, пся крев! Испугались горстки каких-то…
Он не договорил. Из-за гребня выскочила сотня всадников на лохматых низкорослых конях и понеслась прямо на улан.
Они неслись, выставив вперёд длинные пики и пригнувшись к головам коней. Летели на ветру длинные гривы и хвосты степных скакунов, и, казалось, эту устрашающую лаву ничто не могло сдержать.
— К бою! Кликни вон! — крикнул ротмистр.
Заиграл рожок. Но казаки врезались уже в строй.
Гаврюха ещё издали заприметил усатого улана. Забыв обо всём и не видя ничего, кроме этого всадника, он выставил далеко вперёд пику, целя остриём в грудь.
Но улан уже поднял в замахе саблю. Казаку, однако ж, удалось поразить врага раньше. Выпустив оружие, улан вылетел из седла. Если бы не ремешок на локте, наверняка бы пика выскользнула из руки казака. Рядом с Гаврюхой рубились Семён Борода и Андрей Кругалев.
Поразив улана, Андрей заметил офицера. Конь под ним горячий, вёрткий. И офицер — умелый всадник.
«Вот бы достать такого конька! — пронеслась у казака мысль, и он ударил в бока своего гнедка. — Дротиком его ссажу».
На солнце блеснуло трёхгранное острие-копейцо, насаженное на конец.
— Гей! Гей! — устрашающе крикнул Андрей, несясь на офицера.
Однако тот не испугался, увернулся от пики, а потом полоснул своей саблей по ратовищу так, что верхняя её часть с металлическим наконечником отлетела напрочь.
— Ах, ядрить твою! — обозлился казак. — Ну уж погодь!
Бросив обломок, он выхватил из ножен саблю.
В бешеной схватке всадники кружили, стараясь переловчить один другого, чтобы поразить наверняка. Сабли звенели, сыпались искры.
Казак нападал на офицера, но тот умело отражал удары и сам переходил в атаку. И раз сделал такой ловкий выпад, что сабля вылетела из руки Андрея. Он оказался безоружным. Тогда казак выхватил из голенища нагайку. Она была сплетена из тонких гибких ремешков, толщина плетёнки в палец, длиной же — в аршин. Подвязана к короткой деревянной рукояти. Черной змеёй опоясала плетёнка шею офицера. Поляк вскрикнул и, выронив саблю, упал с коня.
Эскадрон улан смят. На земле лежат тела в яркой, щеголеватой одежде, носятся обезумевшие без всадников кони.
— Увиливай в кусты! В кусты! — кричал есаул Зазерсков.
Казаки с трудом поворотили разгорячённых коней и пустились наутёк. Вентерь продолжался.
— Увиливай! Увилива-ай!
Начальник французской колонны Турно наблюдал издали в подзорную трубу.
— Трусы! Они отбиваются и бегут! Проучить их!
И вдогонку за казаками помчался не эскадрон, а полк. А за ним ещё один.
— Уничтожить этих трусов! — нёсся вдогонку разгневанный голос военачальника.
Казаки летели напрямик через хлебное поле, что раскинулось по обе стороны дороги. Впереди деревня Кареличи. Но в ней они не задержались.
Зато французы обошли её с двух сторон, с каждой — полк. И ещё один несколько поодаль.
И тут справа из леса с гиком вырвалась конная лава. Это сотня калмыцкого полка. А слева обрушились на дальний неприятельский полк казаки генерала Иловайского.
Платов верхом на сером скакуне с нетерпением поглядывал на развернувшуюся сечу. Его волнение передалось и коню. Тот горячился, бил копытом, нетерпеливо кусал удила.
— А теперь, донцы-молодцы, ударим и мы напоследок!
И, не оглядываясь, уверенный, что за ним непременно пойдёт весь полк, хлестнул коня…
Рапорт М. И. Платова П. И. Багратиону:
«Извещаю с победой, хотя с небольшою, однако же и не так малою, потому что ещё не кончилась, преследую и бью. Может быть, и весь шести полков авангард под командой генерала Турно и Радзиминского погибнет. Пленных много, за скоростью не успел перечесть и донесть. Есть штаб-офицеры и обер-офицеры. С Меньшиковым донесу.
А на первый раз имею долг и с сим Вашего сиятельства поздравить. Благослови Господи более и более побеждать. Вот вентерь много способствовал, оттого и начало пошло».
В ночь на 12 июля корпус Платова подошёл к Днепру. Почти месяц казачьи полки находились в арьергарде отходившей через Могилёв к Смоленску 2-й армии, отбивая бесчисленные атаки врага.
Часто они сами нападали, теснили неприятеля, чтобы дать возможность пехоте Багратиона оторваться от преследователей.
Место переправы было определено заранее — у Ворколобово, и полки, соблюдая порядок и очерёдность, переправились через реку.
Вскоре нарочный доставил Матвею Ивановичу пакет. Это было распоряжение командующего 1-й Западной армией Барклая-де-Толли: «Я собрал войска на сегодняшний день в крепкой позиции у Витебска, где я приму неприятельскую атаку и дам генеральное сражение. В армии моей, однако же, недостаёт Вашего войска. Я с нетерпением ожидаю соединения оного со мною, от чего единственно зависит ныне совершенное поражение и истребление неприятеля. Я надеюсь, что Вы удовлетворите нетерпению, с коим Вас ожидаю, ибо Вы и войска Ваши никогда, сколько мне известно, не опаздывали случаев к победам и поражению врагов».
Прочитав письмо, Матвей Иванович кашлянул, не скрывая досады. Вот уже какой раз получал он от Барклая подобные распоряжения. И каждый раз излагаемые в форме просьбы предписания оставались им неисполненными. Уход казаков поставил бы армию Багратиона в чрезвычайное положение: вряд ли пехота смогла бы устоять против превосходящих сил французов.
«Отвечу поутру, — решил он. — Утро вечера мудренее».
Но утром привезли письмо от начальника штаба 1-й армии генерала Ермолова. Тот писал: «Мы третьи сутки противостоим большой неприятельской армии. Сегодня неизбежно главное сражение. Мы в таком положении, что и отступать невозможно без ужаснейшей опасности. Если Вы придёте, дела наши не только поправятся, но и примут совершенно выгодный вид. Спешите».
Платов уважал Ермолова за военные способности, решительность, храбрость. Знал, что уж если тот просит, то отнюдь не без основания. Но как уходить, оставив армию Багратиона без надёжного прикрытия?
В раздумье Матвей Иванович стал писать ответ на поступившие просьбы, адресуя письмо генералу Ермолову. В нём он пытался объяснить целесообразность своих действий и доказать невозможность прибытия в 1-ю армию. Нет, никак нельзя бросить 2-ю армию, ей без прикрытия будет весьма худо. Не может он сделать того, что от него требуют.
Барклай задержку с прибытием к нему корпуса Платова оценивал совсем по-иному. Изливая желчь на атамана, он писал Александру, что Платов поставлен на слишком высокую ступень, не имеет достаточного благородства в характере и было бы величайшим счастьем для войск, если бы нашли возможным под каким-нибудь предлогом удалить его из армии. При этом можно было бы возвести его в графское достоинство, чего он желает более всего на свете.
А казачьи отряды и разъезды меж тем наводнили всё пространство, в котором находились французские войска. Они парализовали сообщение между неприятельскими частями, движение обозов, работу тылов, вынуждали противника проявлять чрезмерную осторожность, тормозили его движение. Часто, проявляя необыкновенную отвагу и дерзость, они нападали, нанося врагу ощутимые потери.
Так, полк войскового старшины Сысоева в пяти вёрстах от Могилёва столкнулся с французским кавалерийским полком. Не раздумывая, командир приказал атаковать неприятеля. Казаки сделали это с такой лихостью, что в течение получаса враг был совершенно рассеян. Более двухсот французов, в том числе и несколько офицеров, попали в плен. Преследуя оставшихся, казаки доскакали до Могилёва, ворвались на окраину города. В неприятельском стане поднялся переполох, открыла огонь артиллерия, но казаки словно растаяли.
Располагая семнадцатью конными полками и двумя ротами артиллерии, Платов парализовал движение французов на значительной территории перед Смоленском. Корпус стал щитом, прикрывшим 20 июля соединение двух армий в районе Смоленска.
Отступление русской армии и потеря значительной территории вызвали у народа возмущение проводимым Барклаем планом войны. Русские люди требовали остановить врага, дать генеральное сражение и разгромить его. Барклай вынужден был уступить. 26 июля обе армии двинулись из Смоленска к Рудне, навстречу французским силам. Впереди, в авангарде, находились донские полки генерала Денисова.
27 июля у деревни Молево Болото авангард столкнулся с французскими гусарами. По своей привычной тактике казаки устремились неприятелю во фланг. Французы бросились назад к Рудне, откуда уже спешила на помощь пехота и кавалерия.
В свою очередь подоспевший Платов, оценив обстановку, усилил авангард. На опушке леса развернула орудия и открыла по неприятелю беглый огонь донская батарея.
Французы не дрогнули. Пехоте удалось приблизиться к орудиям. Казалось, ещё немного — и солдаты ворвутся на огневые позиции и овладеют пушками.
Но Платов предвидел это, два полка он держал в засаде, они вынеслись из укрытия в тот момент, когда чаша весов начала было склоняться на сторону врага. Восемь вёрст казаки преследовали неприятеля. Сам генерал Себастиан едва спасся.
Наполеон вынужден был изменить план наступления, теперь его войска двинулись вдоль левого берега Днепра с надеждой внезапно ворваться в Смоленск, после чего выйти в тыл русским войскам и вынудить их вступить в генеральное сражение. Но и этот план был сорван активными действиями русских, в том числе и казачьих частей.
Три дня продолжалось сражение за город. В ночь на 6 августа Смоленск был оставлен, и русские войска отошли к востоку.
Таким образом, план Наполеона навязать русской армии генеральное сражение не удался. В значительной степени этому способствовал казачий корпус Платова.
В те дни прусская газета, ссылаясь на письма из главной квартиры Наполеона, писала, что русский генерал Платов с казаками одержал немалые победы над корпусом его королевского величества, а особенно над кавалерией, которая совершенно расстроенна.
А одна из газет Копенгагена сообщала, что после схватки с войсками Платова король Вестфальский (Жером Бонапарт) занемог и, оставя корпус, отправился в свою столицу.
Итак, оставив Смоленск, русские войска отошли. Их отход прикрывали казачьи полки Платова.
22 августа прикрывавший отход главных сил арьергард, куда входили и казачьи части, вёл бой с французскими войсками в тридцати вёрстах от села Бородино.
Платов находился у опушки леса, наблюдая, как казаки, спешившись, вместе с егерями пехотного полка отражали ружейным огнём неприятельскую атаку. Из опасения, что конница сможет их обойти, Платов держал наготове, поблизости в лесу, атаманский полк.
Тут и подскакал верховой, офицер из Главной квартиры.
— Срочный пакет, ваше превосходительство. Приказано вручить лично вам.
Это было распоряжение на передислокацию. Казачьим полкам предписывалось к вечеру 23 августа, войдя в резерв правого крыла, скрытно расположиться в Масловском лесу.
— Неужто для генерального сражения? — спросил Матвей Иванович прибывшего.
— Будто бы так, — отвечал тот. — Слышал, что князь Кутузов решил, наконец, дать Наполеону бой.
— Пора, давно пора…
О генеральном сражении много говорили, даже требовали, заявляя, что Барклаю безразличны интересы русского народа и пора ему уступить власть.
Сам Матвей Иванович со свойственной ему прямотой и недвусмысленностью писал Барклаю, настаивая на решительном сражении:
«Докудова мы, Михаил Богданович, будем терпеть сие? Долгом своим поставлю довести до вашего сведения не обыкновенный образ войны, употребляемый неприятелем, приличным варваром… Мочи нет более терпеть…»
17 августа, когда армия находилась у Царёва-Займища, недалеко от Гжатска, приехал новый главнокомандующий, князь Кутузов.
Получив распоряжение, казачий атаман облегчённо вздохнул.
— Постой-ка, братец, — задержал он посланца, — помоги разобраться в сей письменюге.
Они нашли на карте село Бородино, лежащее на Новой Смоленской дороге, восточнее его находилось на возвышенности село Горки, а за ними — Масловский лес.
— Вот здесь вам и сосредоточиться, — пояснил офицер, отмечая карандашом на карте.
— Ну, спасибо, братец, за добрую весть. Разметём эту нечисть и помаленьку тронемся. Доложи князю, что в назначенный срок будем на месте.
Через полчаса из лесу вылетела конная лава и понеслась на неприятельские цепи. Вскоре после боя под прикрытием арьергарда полки начали отход к Масловскому лесу.
А в это время новый главнокомандующий Михаил Илларионович Кутузов, объехав перед тем местность будущего сражения, писал донесение императору:
«Позиция, в которой я остановился при селе Бородино, в 12 вёрстах впереди Можайска, одна из наилучших, какую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь исправить посредством искусства».
Местность предстоящего сражения была действительно удобной. Она позволяла выгодно разместить войска и, встретив превосходящего в силах врага, не только навязать свою волю, но и выбить у Наполеона инициативу. Фланги русских войск прикрывались справа рекой Москвой, а слева — лесом. Восточная часть поля возвышалась над западной, что тоже давало преимущество. В то же время находившиеся в западной части овраги и реки не позволяли французской армии свободно маневрировать и создавать большие колонны.
Русские войска, согласно диспозиции, делились на четыре группы: правое крыло, центр, левое крыло и резерв. Ими командовали: правым крылом и центром Барклай-де-Толли, левым — Багратион. Резерв подчинялся самому Кутузову, который избрал свой командный пункт на правом фланге, у деревни Горки, через которую проходила Новая Смоленская дорога. Именно поэтому Кутузов и сосредоточил там основные силы, чтобы надёжно прикрыть главное направление.
По предварительным данным численность французской армии составляла 135 тысяч человек, у русских же она доходила до 120 тысяч.
Казачьи полки прибыли вовремя к указанному месту. А наутро произошёл случай, который, хотя и остался многим неведомым, однако имел серьёзное для сражения значение.
Аниська Круглов — казак из полка Иловайского, — возвращаясь из дозора, заметил зайца. Русак выскочил из-под куста и поскакал через поле.
— Ах ты, серый! — воскликнул Аниська и, вложив пальцы в рот, озорно свистнул.
И вдруг, то ли оттого, что не было начальства, а может, по молодости лет — парень служил всего первый год, — он, хлестнув коня, пустился в погоню за косым.
Описав дугу, заяц понёсся напрямик через пашню в сторону расположения французов.
— А вот не уйдёшь, шельма! — пришпорил Аниська конька.
Заяц нёсся стрелой, казак за ним. Расстояние сокращалось. Но тут на пути выросла роща, и заяц метнулся в неё. Роща небольшая и не густа, но, пока Аниська проскакал её, заяц успел убежать далеко.
Не выдержав, парень сорвал с плеча ружьё и, придержав конька, прямо с седла пальнул в косого. Тот подскочил почти на сажень от земли, перевернулся и упал.
— Никак подбил! — поспешил к нему Аниська. Но заяц вдруг ожил и опять бросился наутёк.
— Ах ты ж паршивец!
Всё-таки казак загнал зайца, прибил. Радуясь трофею, сунул в перемётную суму, а потом уж огляделся и перепугался:
— Эхма! Да ить не иначе как заскакал к хранцузам. — На всякий случай снял ружьё, зарядил. — Чёртов косой! Из-за этой живности и полонить смогут. — И Анисим поспешил назад.
К своим он добрался благополучно, однако от хорунжего Храпкова ему досталось. Особенно, когда тот узнал, что гонял зайца.
— Нашёл чем заниматься! Да ты сам навроде зайца угодил бы в лапы хранцузам.
— А там никого не было, — отвечал казак.
— Не было хранцузов? — усомнился сотник. — Брешешь!
— Святой истинный крест: ни единой души! Кабы повстречали, рази бы вернулся…
Когда весть, что казак Круглов побывал у французов в расположении, долетела до Платова, атаман повелел:» — Мигом того казака ко мне!
В присутствии генерала Иловайского Матвей Иванович выслушал Аниськин рассказ. А выслушав, приказал поставить в том направлении дозоры и непременно пленить неприятеля, если подвернётся на пути. И ещё потребовал, чтобы забрались подалее в глубину неприятельского расположения. Сам же поспешил к главнокомандующему.
Михаил Илларионович Кутузов был не один, рядом с ним сидел высокий, сухопарый Барклай-де-Толли. Оба размышляли над картой.
— Так ты говоришь, что казак был в неприятельском расположении? За его левым крылом? И беспрепятственно туда проник? — переспросив Матвея Ивановича, Кутузов склонил над картой седую голову. Тяжело дыша, он вглядывался единственным глазом в то место на карте, где находилось за речкой селение Малое. Оно лежало на невидимой границе огромного поля предстоящего сражения. Далее на север, за лесом, протекала Москва-река.
— Совершенно точно, ваша светлость, — ответил Матвей Иванович. — У селения Малое тот казак перебрался через Колочу, а потом скакал на заход, сиречь на запад.
Наступила пауза. Главнокомандующий напряжённо думал. На виске, у красновато-сизого шрама, оставленного турецкой пулей, пульсировала жилка. На другом виске, где та пуля вылетела, виднелся тоже шрам. И ещё на голове был один шрам.
«Вот уж кого Бог миновал. Две раны, обе в голову, обе смертельные», — отметил про себя Платов.
«Так-так…» — Главнокомандующий постучал в раздумье пальцем по столу.
Зато Барклай проявил дотошность.
— Кто доложил вам эту весть? — спросил он таким тоном, будто и сейчас был военным министром и главнокомандующим. Холодно поблескивала лысина яйцеподобной головы. Взгляд полон достоинства и высокомерия.
— Доложил забредший казак.
— Казак? Простой казак?
— Совершенно точно, ваша светлость. Казак из станицы Аксайской. Анисим Круг лов.
— Послушайте, атаман! Можно ли верить простому казаку?
— А почему же не верить, ваша светлость? Уж если не верить своим солдатам, кому ж тогда верить?
Тут вмешался в разговор Кутузов:
— Случай сей утверждает задуманное мной ранее. А ранее замыслил я ударить в разгар сражения конницей по левому неприятельскому крылу. Как раз там, где неразумный казак гонялся за зайцем. Вот какие бывают совпадения. А посему быть тебе, Матвей Иванович, в полной готовности к рейду в неприятельский тыл. Чтобы пошебаршить там возможно более, да заставить неприятеля приковать к себе часть сил; тем самым мы облегчим участь нашего войска, которое будет действовать с фронта.
— И когда же, ваша светлость, последует на сей рейд команда?
— В разгар сражения. Как сложатся к тому выгодные обстоятельства. А для пущего удара присовокупим к делу и корпус Уварова. Твои казачки до утра пусть находятся в лесу, а потом их переместим на новое место. Оттуда и начнётся рейд. А казачьими полками надобно ударить вот куда. — Кутузов подозвал Матвея Ивановича к карте.
Платов подсел к столу, склонился вместе с фельдмаршалом над картой. На ней рисованные цветные квадратики и прямоугольнички, означающие войска, свои и неприятеля.
Водя пальцем, фельдмаршал стал объяснять, как надобно казакам действовать: куда пробиться, что атаковать да как предупредить ответный удар, чтоб он не был неожиданным.
И ещё приказал нынешней ночью провести разведку, но так, чтобы на рассвете разъезды непременно бы возвратились, потому что с утра начнётся генеральное сражение.
— Дозоры нужно пустить веером, и пошире. Правые крайние пусть прочешут местность до самой Москвы-реки, а левые — к Беззубово и далее, — объяснял фельдмаршал. — Туда, к Беззубово, подойдёт корпус генерала Уварова. Задачу ему поставлю днём. Сам же буду находиться на возвышенности у Горок. Оттуда сподручней наблюдать за сражением. Возникнет надобность — ищи меня там.
Возвращаясь, Платов, изливая на Барклая досаду, рассуждал:
«Хороший ты генерал, Михаил Богданович! И видом своим, и умом взял! Только как был немцем, так им и остался, хотя и служишь в русской армии. Видно, до гробовой доски не понять тебе русской души. Как же можно не доверять казаку, который защищает отца и мать свою, жену да детей-малолеток от ворога?» И ещё он вспомнил, как на одном совещании в Петербурге Барклай, будучи военным министром, говорил, что для поддерживания дисциплины необходимо ввести в армии военную жандармерию, чтобы непременно всё узнавали и тайком доносили.
Солнце склонилось к самому горизонту, и долгая тень от коляски терялась в неубранной и звенящей колосьями ржи. Лошади бежали резво, и под сиденьем изредка поскрипывало. В теплом воздухе, сдобренном запахами близкого поля, конского пота и дорожной пыли, чувствовалась свежесть подступающей осени. И глухие взрывы, доносившиеся издали, казались лишними в этой мирной благодати.
Весь день на южном крыле изготовившейся к генеральному сражению русской армии гремел бой: у деревни Шевардино схватились русские полки с французским авангардом. Бой был упорным, кровопролитным и завершился только к вечеру. Французы овладели редутами и на них укрепились.
Миновав поле, коляска вкатила в лес, и колеса запрыгали по корневищам могучих дубов и вязов. В лесу было тихо, свежо, и недвижимые деревья словно застыли в ожидании ночи. В стороне завиднелись бивуаки с обозными повозками, огнями костров, послышались голоса, потянуло горьковатым дымком.
Коляска подкатила к лесной бревенчатой сторожке, и казак-ездовой с трудом сдержал распалённых лошадей.
— Тпру, чертяки! — натянул он вожжи.
Матвей Иванович упёрся в край коляски и, чувствуя грузность большого тела, неспешно ступил с подножки.
— Сей момент ко мне Иловайского, Балабина да Власова! — приказал он подвернувшемуся сыну Ивану. — Да распорядись каганец засветить! Дело срочное!
Иван Платов служил есаулом в атаманском полку. Ему шёл девятнадцатый год. Шесть лет назад по настоянию отца есаул Греков — будущий зять Матвея Ивановича, муж его младшей дочери Марии — увёз парнишку из дому. Атаман тогда писал, что Ивану скоро тринадцать лет, в эти годы сам он не расставался с седлом да пикой, пора и Ивану к делу привыкать. Так что пусть Греков немедля везёт казачка за Днестр. При этом строго наказывал в походе спуску Ивану не давать, требовать, как с любого другого. Поблажками да слабинкой настоящего казака не сделаешь.
Ивана облачили в форму, подобрали двух добрых коней, оружие. По прибытии на место зачислили в атаманский полк, а там назначили под команду опытного и умного урядника.
Вскоре необстрелянный казачок прошёл боевое крещение. А ещё через год он участвовал во взятии крепости Бабадаг, потом штурмовал Гирсово.
Отец не спешил продвигать его по службе. По опыту знал, какой бедой может обернуться торопливость: неопытный командир пагубен и для себя и для подчинённых, да ещё и тень бросит на атаманово имя. Три года походной службы было за спиной Ивана, когда его произвели в сотники. Это было в июне 1811 года. Зато чин есаула получил уже в феврале. Стал командовать сотней.
Денщик Степан проворно выставил на стол два медных подсвечника, чиркнул спичкой. Хотел ещё чем-то угодить, но Матвей Иванович отстранил его:
— Не мельтеши! Нужон будешь — позову.
Первым прибыл Власов, небольшого роста, кряжистый и по-казачьи кривоногий подполковник.
— Как полк, Максим Григорьич? Готов ли сей момент выступить? — спросил Матвей Иванович, пытливо вглядываясь в командира.
— Всё в порядке, ваше превосходительство! Коли нужно, готовы хоть сейчас на конь.
— Тогда дай команду, чтоб готовились к выходу. Дело предстоит.
Сын Иван насторожился.
Стуча подковами каблуков, вошёл высокий, с обросшим густыми бакенбардами лицом генерал. С небрежной лихостью вскинул руку:
— Иловайский-пятый прибыл!
— Садись поближе, Николай Васильевич, — Платов кивком указал на место справа от себя.
Иловайский подсел к столу, стащил с головы папаху.
— Никак дело предстоит? — спросил осторожно.
— Предстоит. Балабин что-то задерживается… Да вот, кажется, и он, лёгок на помине.
В дверях выросла фигура: Балабин из атаманского полка, плотный, даже несколько грузный, с пухлым лицом.
— Балабин-второй явился, — представился полковник. Платов в ответ кивнул головой.
— Ну вот, кажется, и всё. — Матвей Иванович откашлялся и с твёрдостью в голосе продолжил: — Главнокомандующий Михайло Ларионович приказал сей ночью провести разведку неприятельских позиций, что за речкой Колочей. И дело это предстоит выполнить вам.
Стоявший за спиной отца Иван подмигнул Балабину и указал пальцем себе в грудь. Тот неопределённо повёл бровью. Тогда Иван склонился над плечом отца:
— Назначьте, батя, и мою сотню. Очень вас прошу. — Как все казаки низовья Дона, где родителей особо почитают, он обращался к отцу уважительно, на «вы».
— Что? Засвербило? Сколь раз сказывал, чтоб не смел давать подсказки! — повысил голос Матвей Иванович.
— Виноват, — тяжко вздохнул Иван.
— Виноват… — Матвей Иванович недовольно крутнул ус. — Ладно уж, возьми и его сотню. Потом доложишь, как она была в деле. А теперь послушай, что делать далее…
В назначенный час, выслав вперёд дозоры, полк Власова и сотни атаманцев Балабина тронулись в путь. До Колочи дошли быстро.
Речка Колоча неширока, но за долгие тысячелетия промыла глубокое ложе, и берега её круты, обрывисты — не всюду переправишься.
Полк Власова сразу же ушёл, как приказывал Платов, в сторону деревни Беззубово. Ушли дозоры и из полка Балабина: два — по обе стороны Колочи вниз по течению до самого впадения её в Москву-реку, а ещё один, дальний дозор, возглавил Иван Платов. Напутствуя его, Иловайский посоветовал: — Непременно захвати Кирсанова. Может пригодиться.
Степан Кирсанов не силён в боевых делах, зато грамотен и, главное, умеет говорить по-французски. Отец его — казак зажиточный, сына учил в Петербурге.
Рассказывали про Степана случай, как однажды он удил рыбу и повстречал иностранцев: неподалёку от Аксайской станицы шёл тракт из Петербурга на Кавказ. Вышли двое из кареты, стали у Дона и переговариваются по-французски, интересуются, какая дальше будет станица и далеко ли до постоялого двора. «У того вот парня спроси», — указал один на Степана. «Да как же я спрошу, если он по-нашему не понимает?» — возразил второй. А Стёпка в ответ им по-французски: так, мол, и так, господа, дорога идёт далее на Ейск, а до постоялого двора десять вёрст. Те ахнули. «А чему удивляться? — напустил серьёзность Стёпка. — У нас каждый казак гутарит по-французски».
Прежде чем начать двигаться, Иван определил, кто что должен делать, как подать сигнал при опасности, кто старший в дозорных разъездах. Сам остался в ядре с полутора десятком казаков.
Ночь выдалась не по-летнему свежей: кони резво шли по дороге. Настороженно вслушиваясь в шорохи, казаки то и дело придерживали их. Иногда Иван приказывал остановиться, гукал в кулак по-совиному. И в ответ подъезжали связные от боковых дозоров. «Всё спокойно», — докладывали.
— Это пока спокойно. Смотрите, чтобы самим в силки не угодить.
Под утро на землю опустился туман. У реки он плотный, однако дозор заметил на противоположном берегу костёр. Спешившись, казаки скрытно приблизились, залегли. Иван прикинул на глазок ширину реки: пять десятков сажен. И глубока, вброд не перейти. У костра вырос человек, помаячил и опять пропал. Француз!
— Будем брать! — решительно сказал Иван. — Пикет их в отдалении, переплывём и схватим.
— Вымокнем зараз, Иван Матвеев, — возразил Степан.
— Не вымокнем. Я знаю способ. — Иван, согнувшись, поспешил назад, к коням, там объявил: — Хорунжий с пятью казаками остаётся здесь, на берегу, должон прикрыть нас ружейным огнём. А всем остальным расседлать коней!
— Ты что придумал, есаул? — опешил Степан. — Ведь вымокнем!
— Заладил своё: «Вымокнем, вымокнем…» Вот и я о том, чтоб, значица, не вымокли. Рассёдлывай!
С лошадей полетели сёдла, сбруя.
— А теперь всем снять порты и остальное, чтоб нагишом быть, в чём мать родила.
Иван первый стащил с себя чекмень, сапоги, чакиры с алым лампасом.
— Может, подштанники оставить да рубаху споднюю, — передёрнул плечами Степан. — Дюже зябко.
— Всем как я! Брать саблю да дротики. Ружья оставить.
Иван накинул на голое тело ремень сабли, взял пику и, сверкнув ягодицами, лихо вскочил на коня.
— За мной!
Конь неохотно вошёл в воду, фыркнул. Иван вцепился в его гриву. И остальные казаки плыли таким же способом. Раньше, когда были мальчишками, им не раз приходилось переплывать Дон. А уж он-то пошире этой реки.
Выбравшись на берег, казаки направились к неприятельскому пикету. Они двигались с той осторожностью, какой наловчились в играх с детства. И выросли у костра внезапно, словно спустились с небес на крыльях вместе с конями.
Увидев перед собой обнажённых всадников, французы оцепенели. Один из них бросился было к карабину, но ближний казак ткнул его пикой, и тот, ойкнув, остался лежать.
— Мсье, — произнёс Степан на чистейшем французском. — Вам тихо следовать с нами. И ни звука! Не то всем секир-башка. — Казак угрожающе потряс пикой.
Безропотно повинуясь, французы поднялись и в окружении голых всадников направились к реке…
В половине шестого утра генерал Сорбье подал на батарею команду:
— Огонь!
Ударила пушка. В рассветной тиши румяного утра выстрел прогремел гулко. Звук его, многократно повторенный эхом, прокатился над сонными полями и угас где-то за лесом.
И тотчас загрохотало. Казалось, с неба обрушились сотни молний, и гром от них расколол не только тишину, но и землю, содрогнувшуюся от разрывов. На русские позиции градом обрушились ядра. Сражение началось.
Первыми в него вступили полки корпуса Богарнэ. Накануне молодой генерал, пасынок Наполеона, обращаясь к отчиму, сказал:
— Мой император, у той вот деревни сосредоточивается русская пехота. — Он указал в сторону изб Бородино. — Только прикажите, и деревня станет нашей.
Наполеон снисходительно улыбнулся:
— Не надо, Евгений. Оставь сие на завтра. Это не займёт много времени.
К Богарнэ он питал отцовские чувства. Наполеон женился на вдове казнённого генерала и усыновил Евгения и его младшую сестру Гортензию. Теперь Евгению тридцать лет, и он генерал. У него такие неё острые, как у матери, черты лица, а смуглость кожи явно указывала на унаследованную от неё креольскую кровь.
Жозефина была первой любовью Бонапарта. Три года назад он расторг с ней брак, теперь у него вторая жена — Мария-Луиза, но Евгений по-прежнему его приближённый, вице-король Италии, командует корпусом.
Под прикрытием артиллерийского огня войска Богарнэ первыми двинулись на Бородино. Используя туман, они охватили деревню полукольцом. Приблизившись, бросились со штыками наперевес на русские позиции.
В первом донесении Богарнэ сообщил, что командир полка генерал Плозони ворвался в деревню Бородино, что схватка была жестокой, сам генерал погиб, но деревня в руках французов.
Наполеон был готов наградить пасынка за эту радостную весть. Падение Бородино заставит Кутузова подтянуть сюда силы с других направлений, что, естественно, ослабит центр и левый фланг русских. А именно там будет нанесён главный удар. Там должен возникнуть успех сражения.
В Бородино находились гвардейцы лейб-гвардии егерского полка, которым командовал полковник Бистром.
— Братцы! Стоять насмерть! Ни шагу назад! — размахивая саблей, полковник повёл своих подчинённых навстречу атакующим. — Позади нас Москва-матушка!
Матвей Иванович с опушки леса наблюдал за жестокой схваткой в объятой огнём деревне. Видел, как французы обходили с севера егерей, пытаясь отрезать их от моста через речку Колочу. От волнения он кусал губы, сжимал кулаки, с трудом сдерживаясь, чтобы не скомандовать казакам «на конь!» и очертя голову броситься на помощь.
Подскакал генерал Иловайский:
— В лесу казаки Грекова атаковали неприятеля в дротики. Побили и в плен до полусотни схвачено.
— Отправьте пленных подалее вглубь. Не до них. — Платов продолжал наблюдать за разгоревшейся у Бородино схваткой.
Там кипело вовсю. Теперь по французским полкам били русские орудия с Курганной высоты, где оборонялись солдаты Раевского.
— Дозвольте мне, с полком, а может, и с двумя, — опять подал голос Иловайский. Сейчас он больше походил на лихого есаула, чем на умудрённого боями генерала.
— Ты, часом, не свихнулся, Николай Васильевич? Или близок к тому? — не повернув головы, ответил Платов. — Проверь лучше полки да отводи их на то место, куда указал светлейший.
Теснимые французами, солдаты отходили к Колоче, лежавшей в низине и скрытой обрывистыми берегами, к мосту.
По малочисленности отходивших солдат Матвей Иванович понял: остальные остались там, у деревни. Нет, не живые, — мёртвые, потому что знал: в таком бою русский солдат не щадит себя, забывает об опасности, и мысль о плене не только противоестественна, но исчезает совсем. Её заменяет иное чувство: ожесточённость. Паники не было, егеря отходили, построившись в каре, отбиваясь штыками от наседавших французов. Те, словно синие волны, накатывались на боевой строй гвардейцев.
Мост через реку Колочу обороняла команда гвардейского экипажа из трёх десятков матросов. Главным среди них был мичман Лермонтов. Барклай-де-Толли приказал ему: после отхода русских войск мост сжечь. Однако выполнить эту задачу матросы не смогли: все они легли у моста, и французы ворвались на левый берег реки. Перед ними открывалась высота у Горок с командным пунктом Кутузова.
На помощь Барклай бросил бригаду егерей полковника Вуича из 24-й дивизии и 1-й егерский полк полковника Карпенко. Одновременно по переправившемуся через мост неприятелю открыла ураганный огонь артиллерия. Удар егерских полков был столь стремительным и яростным, что французы не смогли устоять. Линейный полк французской армии был уничтожен. Остатки сбросили в реку. Вскоре запылал и мост.
Главное направление своего наступления французы избрали через деревню Семёновское, там находились Багратионовы флеши. Дважды французским гренадерам удавалось ворваться в эти укрепления, и оба раза их выбивали штыковыми контратаками.
Поняв безуспешность своих попыток, Наполеон подтянул к Багратионовым флешам крупные силы пехоты и артиллерии. Сюда же спешно перебросил подкрепление и Кутузов. Против пятнадцати тысяч русских воинов и трёхсот орудий было более пятидесяти тысяч французов и четыреста неприятельских орудий.
Атаки следовали одна за другой. Лишь при восьмой неприятелю удалось овладеть флешами. Тогда Багратион собрал остатки войск и повёл их в решительную контратаку. Это был его последний бой: смертельно раненного генерала вынесли на шинели из огненного смерча. Однако флеши остались в руках неприятеля…
Кутузов тяжело поднялся со скамеечки, пухлой рукой взял подзорную трубу. Он долго всматривался в сторону главного люнета, где стояли пушки Раевского. Там в сизых клубах дыма всё кипело. Полыхало и селение Семёновское, неподалёку от которого находились Багратионовы флеши. Там тоже творилось невообразимое.
— Что? Наши стоят? Упорствуют? — спросил он полковника Толя, хотя сам знал, что это именно так.
— Стоят, ваша светлость. Умирают, а стоят. Долго ли выдержат?
Кутузов не ответил, направил трубу в сторону деревни Бородино. Она тоже горела, восточнее у Колочи шёл бой.
Тогда он перевёл взгляд в сторону Шевардинского холма. До него было не более двух вёрст. Он ясно увидел неподвижную фигуру в наброшенной на плечи шинели и чёрной треуголке. Рядом с ним стоял высокий военный, а поодаль теснилась свита.
Внимание Кутузова привлекла не свита и не Наполеон. Он увидел стройные ряды облачённых в голубые мундиры гвардейцев.
«Так вот оно что! Дело дошло до гвардии, — понял фельдмаршал. — Стало быть, главные силы французов уже в деле. А успеха-то они так и не достигли…» Но встревожило другое: «Определённо гвардия ударит по Семёновскому и флешам. А там налги бьются на последнем дыхании. И резервов поблизости нет. Ударят и непременно наш порядок пробьют».
Вслед за этой мыслью возникло решение подтянуть со своего правого фланга корпус Остермана. Но пока он подойдёт, французская гвардия атакует.
Как опытный шахматист, предусматривающий развитие партии на много ходов вперёд, так Кутузов, глядя на поле сражения, рассчитывал его ход.
«Да, только казаки и находящийся в резерве корпус кавалерии могут спасти дело, — утвердился в своём решении фельдмаршал. — Нужно действовать без промедления».
— Где Платов, Уваров? — спросил он Толя.
— Казаки там, где вы повелели им быть. С ними и сам атаман. Кавалерийский корпус за лесом. А сам граф Уваров — вот он, ждёт распоряжения.
— Сейчас мы поставим французам банки. Оттянем кровь от левого нашего крыла да центра, — промолвил Кутузов и, повернувшись в сторону Уварова, махнул рукой: — Поди-ка сюда, генерал.
— Может, позвать и Платова? — предложил Толь.
— Не надо, Карлуша. Нет времени. Да и атаман знает, что нужно делать. Накануне объяснил. Пошлите к нему адъютанта с моим повелением. Пусть пускается в рейд. — Кутузов повернулся к щеголеватому Уварову: — Ступай и ты, граф. Заберись в самый тыл, да поглубже;
— Всё сделаю, ваша светлость!
Полки были выстроены буквой «П», а перед ними на белом коне восседал Иловайский. Увидев Платова, скомандовал:
— Сми-ирно-о! Равнение на… середину-у! — И поскакал навстречу. — Господин генерал! Вверенные под ваше начало полки построены! — Немного подумав, добавил — Все девять!
— Сколько в строю сабель?
— Две тыщи пятьсот… Не густо.
— К тем саблям прибавь столько же пик. Будет вдвое больше.
И приказал подозвать к себе командиров полков. Командиры слушали Платова не прерывая. Лица у всех были сосредоточенны.
— Головным пойдёт… — Матвей Иванович сделал паузу, посмотрел на Грекова, зятя своего, мужа младшей дочери Марии. Тот уж взял было под козырёк, но атаман перевёл взгляд на Власова: — Тебе идти, Максим Григорьевич, впереди. Дорога тобой разведана, только сегодня гулял за Колочей…
— Дозвольте идти моему полку? — с опозданием спросил Харитонов.
— Слушай далее, Максим Григорьевич, — продолжал Платов, обращаясь к Власову, — кроме своего полка возьми под начало ещё три: Андрианова, Чернозубова и Перекопский. Держи направление на Бородино, но в него не лезь, обойди справа. Будет жарко, но не вздумай дрогнуть. Под твоим заслоном должен проскочить с полками Николай Васильевич. — Платов перевёл взгляд на Иловайского, и тот понятливо склонил голову. — А за ним и правей будет идти Денисов. Я ж с атаманцами в середине лавы. По моему сигналу первыми за авангардом вступают в сечу полки Жирова и Победнова. А на заходящем крыле будет твой полк, Балатуков. Он должен прикрыть справа…
— Зачем, атаман, обижаешь? Зачем мой полк не в лаве? Что худого сделали мои люди? — с жаром заговорил татарин Балатуков.
— В полку твоём много молодых всадников. Нельзя их сразу в сечу.
Балатуков нетерпеливо стеганул плетью по голенищу мягкого, без каблуков сапога.
— Конников Уварова из вида не упускать, — продолжал Платов. — Они левей вас. Беззубово тоже обойдём, чтобы выскочить к дороге на Колоцкий монастырь. Но к монастырю не идти, всем сделать поворот налево, в сторону деревни Валуево. Там самое уязвимое место для французов, тыл их армии. Вот и ударим по нему. А Балатуков на заходящем крыле должен пройтись по обозам, что на дороге. Вот и всё. А теперь — к казакам. Хочу напоследок с ними погутарить.
Матвей Иванович выехал к середине строя.
— Казаки! Сыны славного тихого Дона! Настал наш час решительного сражения с проклятым врагом. С лета мы отступали, бились на каждой версте, но не смогли сломать вражью хребтину. Вы слышите, какое кипит там сражение? Не на жизнь, а на смерть бьются русские солдаты. Они сражаются за правое дело, за землю русскую, за Волгу-матушку и наш Дон-батюшку. Бунапарт этот… — Тут Матвей Иванович запустил такое междометие, что даже служивые казаки, искушённые в фольклорных оборотах, прыснули в кулак: аи да атаман-батько! А молодые несмышлёныши раскрыли рты от изумления. — Вот что он хочет и всё получит этот Бунапарт. Гутарить долго не можно. Гутарить будем опосля, а сейчас нас ждёт великое сражение.
Все увидели, как по дороге несколькими колоннами потекли в сторону Колочи полки гусар и драгун корпуса Уварова. Впереди скакали всадники в красных мундирах — гвардейцы генерала Орлова-Денисова.
Матвей Иванович набрал в лёгкие побольше воздуха и во весь голос прокричал, как в молодые годы:
— В полковые-е колон-ны-ы!.. На неприятеля-я!.. За мной, марш-марш!
Первыми Колочи достигли разведывательные дозоры подполковника Андрианова. В это время через реку переправлялись орудия, приданные корпусу Уварова. Первая пушка, достигнув середины реки, погрязла в илистом дне и засела. Расчёт второй попытался её объехать, но едва взял в сторону, как кони, а вместе с ними и пушка завязли, и сколько артиллеристы ни бились, сдвинуть с места не могли. Ездовые неистово стегали лошадей, стоя по грудь в воде, пытались орудия толкать, но они были словно на привязи.
— Где тут ещё броды? — подскакал к Андрианову Иловайский.
— Правей, за Малым есть. Сам разведывал.
— Власов! — оглянулся генерал на командира полка. — Веди своих туда! Там переправляйся не мешкая! Остальные полки пойдут за твоим!
— Выполняю! — ответил Власов и увлёк всадников полка по берегу Колочи к деревеньке Малое.
Подоспевший Платов выслушал Иловайского и одобрил:
— И сам скачи туда. Переправляйся с полками Власова да Харитонова и веди их на Беззубово, как предусмотрено планом. А грековцы помогут артиллеристам. Не можно орудия оставлять без помощи.
Выбравшись на возвышенность, Матвей Иванович огляделся. Первое, что он увидел, была схватка кавалеристов у Беззубово. И ещё увидел правей деревни французскую батарею, стрелявшую в сторону конников Уварова.
— Греков! Тимофей Греков! — увидел он неподалёку от себя подполковника. — Что хочешь делай, а орудия из реки вон на берег и расстрелять французские пушки!
— А ну, братцы, за мной! — Греков соскочил с коня и бросился в реку к орудиям. За ним поспешили десятка два казаков.
Дно Колочи оказалось столь илистым, что не только проваливались колеса пушек, но вязли и ноги.
Казаки и артиллеристы, словно мухи, облепили орудия, толкали, кричали, выбиваясь из сил, почти на руках выволокли их из реки, а затем подняли по крутому откосу наверх.
— Замечаешь, капитан, французские пушки? — Греков указал плетью на дальнюю опушку леса, там вспыхивали частые облачка. — Это они бьют по вашим гусарам! Заставь их замолчать!
— Знаю! — ответил капитан. — Сейчас и пальнём. Суетившиеся у орудий солдаты замерли, и старший доложил о готовности.
— Заряжай! — высоким голосом прокричал команду капитан. — Наводи! Фейерверкеры, подносить фитиль!
Орудия ударили одно за другим. Ядра угодили прямо на позицию французской батареи.
— Отменно! — произнёс капитан неуставное. — Молодцы, братики! Заряжай ещё!
Между тем кавалерийские полки Уварова, переправившись через Колочу, устремились к Беззубово. У деревни им преградила путь бригада из дивизии Орнано. За кавалерией выстроился в каре 84-й линейный полк и ещё батальон пехоты.
Вначале схватились кавалеристы. Не выдержав удара русских, французы ускакали прочь. На луговине остались лежать убитые и раненые. Обогнув пехотные каре, конники отступили за речку Войну по единственно доступному здесь переходу, по плотине.
Трижды гусары бросались на пехоту и — безуспешно. Неприятель держался стойко. Он подпускал всадников на полусотню шагов, затем обрушивал на них густой огонь своих ружей, и, не выдерживая огня, гусары отступали.
Пока шла перестрелка, подполковник Власов с четырьмя полками стремительно нёсся к французской батарее. На полпути им повстречался неприятельский разъезд — эскадрон. Казаки ударили по нему с такой яростью, что почти полностью уничтожили. Чудом спаслись единицы.
Потом атаковали французскую батарею, которая вела огонь по гусарам. Налёт был внезапным, неприятельская прислуга не успела даже развернуть орудия. Одно, однако, сумело ударить картечью, выстрел задел край атаковавших.
Увидев успех авангарда, Платов во главе атаманского и остальных полков направил коня к реке.
— Батяня, может, лодку пошукать? — подоспел Иван. — А то вымокнете, занеможется в пояснице.
Не удостоив сына взглядом, Матвей Иванович ответил строго:
— Встань в строй, есаул! — И демонстративно направил коня в реку.
Вода на середине Кол очи дошла до седла и выше. Платов выбрался по пояс мокрый.
— За мной! — обернулся он к полку и хлестнул коня. Теперь он окончательно утвердился в своём решении обойти Беззубово стороной, уклоняясь от возможных стычек с неприятелем. Главное — выйти в его тыл. И чем глубже, тем лучше.
Уваров догадался подтянуть батарею и ударить по пехоте. Артиллерийский огонь вызвал в неприятельских рядах панику, пехотинцы в беспорядке бросились к плотине, чтобы спастись от огня за рекой.
Этим воспользовался командир лейб-гвардии казачьего полка генерал Орлов-Денисов. Он видел, как полки Платова обходят Беззубово.
— За мной, гвардия! — вырвал из ножен саблю генерал.
Казачий полк стремительно понёсся к плотине. Завидя всадников, неприятельские солдаты бросились во все стороны, в страхе прыгали с плотины в воду.
Через несколько минут полк уже был на той стороне Войны и мчался в сторону леса, куда шёл платовский корпус. Платов, обойдя Беззубово, продвигался к деревне Валуево. И тут с пригорка он увидел неприятельскую кавалерию.
В расшитых золотом мундирах, в высоких киверах французские всадники грозно двигались в их сторону. Их было полка четыре, пять, но опытным глазом Матвей Иванович ловил отсутствие той строгости в рядах и шеренгах, которая свойственна свежим войскам. «Не иначе как Уваров потрепал, — решил он. — А мы уж довершим остальное». И приказал изготовиться к атаке.
Подскакал на взмыленном коне Орлов-Денисов.
— Лейб-гвардии казачий полк в вашем распоряжении, — молодцевато доложил он Платову.
— Спасибо, Василий, — ответил Матвей Иванович. Он знал сына донского атамана Василия Петровича.
Орлова давно, вместе участвовали ещё в штурме Измаила, а потом ходили на Индию.
— Давай! — Платов энергично махнул рукой.
Вслед за лейб-казаками бросились полки Иловайского, подоспевшего Грекова. Несколько поотстали полки Денисова.
Казаки вырвались из укрытия с такой стремительностью, будто их выплеснула неведомая сила. Повинуясь этой силе, они неслись на врага, почти слившись с конями, угрожающе выбросив вперёд пики. Это был знакомый ещё с удальских мальчишеских игр военный строй — лава. Кони распластались над землёй, стук копыт слился в тревожный гул.
— Ату-у!..
— Заход и-и!..
— Дава-ай-й! — слышались неуставные команды. Они врубились в кавалерийский строй французов.
Зазвенела сталь, захрапели лошади.
Схватка продолжалась недолго. Французы дрогнули и бросились назад, под защиту выдвигавшихся пехотных колонн.
А в это время полк Балатукова, как приказывал Платов, оторвался от главных сил и, скрываясь в перелесках, устремился к французскому обозу.
Вперёд князь выслал авангард, сотню самых отчаянных всадников, приказав им идти как можно быстрей и не ввязываться в стычки с неприятельскими дозорами. Наказал сотенному, чтоб шёл к цели не прямиком, а как бы описывая широкую дугу, выводящую к обозу с севера, — с этой стороны вряд ли кто ожидал нападения.
— Прорвётесь к обозу, он — ваш, — объявил Балатуков.
Татарских всадников не нужно было учить нападать, они это делали с непревзойдённой отвагой и дерзостью. Врубились в обоз. Оттуда к Балатукову прискакал всадник. На голове вместо меховой остроконечной шапки французский кивер.
— Бачка! Там наши обоз взяли!
— Снять! — взвизгнул Балатуков. И в воздухе коротко просвистела плеть — кивера как не было. — За мной! — Командир помчался к авангарду. Он хорошо знал своих воинов: начнут грабить — забудут главное.
В обозе творилось невообразимое. В беспорядке разбросаны повозки, лошади бились в постромках, лежали, истекая кровью, французские солдаты. Несколько повозок горели.
А победители потрошили содержимое сундуков, ящиков, чемоданов. Вокруг на земле лежали груды белья, обмундирования, обуви. Некоторым обозным удалось бежать, но за ними пустились в погоню.
Стараясь угомонить пришедших в раж подчинённых, Балатуков носился от повозки к повозке, хлеща плетью направо и налево.
— За мной, шайтан тебя бери! — кричал он. — Секир-башка делай!..
Остальные полки растеклись по дороге, шли вперёд.
Семён Розин скакал в гуще всадников. Справа и несколько впереди вдруг ослепительно сверкнуло, потом взметнулось огненно-рыжее пламя, его толкнуло в грудь и вырвало из седла. Падая, он увидел клочок голубого, словно вымытого неба с пухлым белым облачком. А когда вскочил, почувствовал на лице что-то горячее и липкое.
— Семе-ен! Семе-ен! — услышал он голос.
Оглянулся: правее лежала с распоротым брюхом лошадь, рядом он увидел неестественно бледное, без кровинки лицо. В первый миг даже не узнал, кто это.
— По-мо-оги-и…
Семён шагнул к лежащему.
— Но-огу-у! — выдохнул раненый, силясь выбраться из-под коня.
— Это ты, Хроменков? Сейчас… — Он попробовал помочь, но раненый от боли вскрикнул. — Терпи, терпи… Я сейчас.
На глаза попалась переломанная пика урядника. Он быстро подсунул её под тело лошади и, напрягшись, приподнял.
— Ну-у. Вытаскивай!
Хроменко заёрзал, упёрся руками о землю, лицо его покрылось холодной испариной.
— Давай, Астап, быстрей!.. Кабы не угодить… Раненый Семён Розин помог уряднику взобраться на свою лошадь и, слыша над головой посвист неприятельских пуль, заспешил вслед за ушедшим полком…
Наполеон стоял на Шевардинском холме, набросив на плечи шинель. Чувствовал он себя преотвратительно. Ночь провёл неспокойно: давала знать простуда, но ещё больше — волнение за предстоящее сражение. Несколько раз он вставал, выходил из палатки, смотрел в сторону русской армии: не ушла ли? Его не покидало предчувствие, что «старая лиса» Кутузов наверняка готовит хитрость, которая спутает все его карты. Но нет, костры за Колочей горели, русская армия оставалась на месте, и генеральное сражение, которого он так ждал, должно произойти.
Он вспомнил декабрьский день 1793 года, первое сражение, с которого начался взлёт его карьеры…
Тогда сеял холодный дождь, дул острый, порывистый ветер. В подступавших сумерках маячили корабли английской эскадры, поддерживавшие мятежных сторонников свергнутого короля. Вот уже какую неделю республиканская армия пыталась приступом взять Тулон, где засели приверженцы Бурбонов, и всё безуспешно. Бонапарт не одобрял план осады, у него был свой план, иной.
Завернувшись в плащ, он направился к командующему республиканскими войсками.
— Кто такой? Что нужно? — остановили его.
— Есть важное дело.
— Какое? Выкладывай!
— Не могу. Скажу только генералу Карто.
Сорокадвухлетний командующий, в недалёком прошлом лихой драгун, смотрел холодно, с недоверием. От ветра хлопало полотнище палатки, мигала подвешенная лампа.
— Сир, — обратился Бонапарт к командующему, — я пришёл предложить свой план овладения городом. Если вы его примете, через неделю Тулон будет у ваших ног.
— Вам сколько лет, капитан?
— Двадцать четыре.
— Вы рискуете. В случае неудачи я прикажу вас расстрелять.
— Готов принять смерть, но прежде выслушайте… Три дня после того над городом гремела орудийная канонада. Пятнадцать мортир и тридцать крупнокалиберных пушек били по городу, разбивая укрепления. Одно из ядер попало в пороховой склад, и он взлетело воздух. На четвёртый день в проливной дождь и ураганный ветер республиканцы пошли на штурм. И город пал. Ещё через четыре дня Бонапарт стал командовать всей республиканской артиллерией. Кто-то потом сказал, что он вошёл в палатку Карто капитаном, а вышел бригадным генералом.
Это было двадцать лет назад, во Франции. А сейчас шло невиданное по упорству сражение в России, у Москвы…
Сбросив шинель, Наполеон остался в сером, без эполет, сюртуке, нервно кусал тонкие губы. Опытным глазом полководца он видел, что продвижения почти нет. На бешеные атаки, какие предпринимали его войска, русские отвечали яростными контратаками и в упорных рукопашных схватках отбрасывали французов назад. В умении пользоваться штыком русские были непревзойдённые мастера.
Почти все резервы использованы. Оставалась только императорская гвардия — Молодая и Старая — последняя его надежда. Молодая гвардия выстроена в боевое каре, расположенное за небольшой речушкой.
Ох, с каким нежеланием Наполеон приблизил к линии сражения это соединение, свою последнюю силу и надежду. Он намерен был возвратиться из России, не использовав резерва. Это было бы лучшим подтверждением его, Наполеона, величия и могущества.
Но увы! Почти каждые четверть часа от маршалов и начальников колонн прибывали адъютанты, и все приносили безрадостные вести и просили о помощи. Особенно настойчивы в просьбах были Ней и Мюрат. Им удалось ворваться в Семёновское, выбить оттуда русских, но подоспели подкрепления и вышибли наступавших. Сколько было атак, подсчитать невозможно. Они следовали одна за другой, и каждая отбивалась с большими для обеих сторон потерями.
— Император, настал час гвардии, — не просил, а требовал Мюрат. — Только она может сломить русских.
— Дайте мне гвардию, и я принесу победу, — обещал Ней.
— Мой император, видимо, настало время, — осторожно сказал Бертье. — В центре построения русских образовалась брешь, и надо ввести туда гвардию. Она войдёт в расположение неприятеля, как нож в масло. Нужно спешить, пока к этой пустоте не подоспели русские резервы.
Прежде чем ответить, Наполеон прошёлся по обозначившейся в траве тропке.
— Хорошо, Бертье, я уступаю вашей настойчивости: Молодую гвардию — в огонь! Атаковать Курганную батарею и далее — Горки!
Строй Молодой гвардии дрогнул, сверкая штыками, направился в сторону русских флешей. Вышколенные, закалённые в боях солдаты шли ровными рядами, соблюдая порядок. Шаг твёрдый, размеренный. Двигался монолит, сокрушить который, казалось, не могла никакая сила, и никакая сила не могла против него устоять.
Случайно взглянув влево, в сторону Бородино, Наполеон увидел скачущего во весь опор всадника. «Опять адъютант с просьбой», — с досадой подумал он и отвёл взгляд.
Всадник взлетел на холм, на ходу соскочил с коня, едва при этом не упав, и, не добежав до Наполеона, вскричал:
— Ваше величество, там казаки! Казаки! Они зашли нам в тыл!
В свите генералов и офицеров, стоявших поодаль, произошло замешательство.
— Болван! — негромко, но отчётливо, произнёс император. Лицо его изменилось, вытянулись в ниточку тонкие губы. — Говорите ясно, что и где произошло?
— Ваше императорское величество, — с трудом переводя дыхание, продолжал офицер, — там, в лесу, где наши обозы, казаки!.. Они обошли фланг!
— Кто вас послал?
— Я из дивизии Орнано. Послал сам генерал. Наполеон хотел что-то спросить, но увидел другого всадника.
— Ну вот, ещё один! А что скажет он?
— Там казаки, ваше величество! Они напали на нас и всё крушат! Войска генерала Дельзона смяты!
— А что же Богарнэ? — Наполеон перевёл взгляд на стоявшего рядом начальника штаба. — Разве он не в состоянии без меня принять меры? — Это звучало укором и Бертье.
— Конечно, он должен был…
— Они захватили уже обозы… — продолжил было второй адъютант, но взгляд императора заставил его замолчать.
Казаки! Упоминание о них вызвало в Наполеоне необъяснимое чувство скрытого страха и ненависти. «Порождение рода человеческого», — назвал он их однажды. Но он заявил и следующее: «Дайте мне казачьи полки, и я пройду с ними весь мир».
Теперь казаки ворвались в расположение его армии и крушат тыл. В Беззубово и далее в лесах находится главный обоз, в нём немалые запасы пороха, ядер, оружия, продуктов питания, фуража. Тысячи повозок сосредоточены у дороги. Если доберутся до них, армия останется без всего необходимого. Но казаки могут двинуться и на юг, вдоль реки Войны к Шевардино…
«Так вот в чём состояла хитрость Кутузова! Вот что он готовил!.. Но нет! Я не позволю себя обмануть!»
— Коня! — крикнул он в сторону свиты. — Бертье, гвардию остановить! И ни шагу до моего возвращения!
Предвидя надвигающуюся с левого фланга опасность, он поспешил туда. Навстречу из перелеска выбежали несколько солдат. Узнав императора, опешили.
— Кто такие? Откуда? — спросил их Наполеон.
— Мы из дивизии Дельзона. — На лицах французов страх, смятение.
— А где ваше оружие? Под суд негодяев! Евгения Богарнэ на месте не оказалось.
— Где он? Кто управляет сражением? — Наполеон был взбешён.
Но тут из расступившегося каре вырвались всадники.
— Вот и сам принц, — ответил офицер.
— Что случилось? Почему вы не на своём месте? Кто управляет войсками? — обрушился на пасынка Наполеон.
— Мой император, здесь находиться небезопасно. Казаки совсем рядом, они каждую минуту могут появиться. Я вынужден был укрыться под защиту 84-го линейного полка. Против казаков направлена дивизия Орнано.
Загородившись рукой от солнца, Наполеон вгляделся и увидел у Беззубово атакующих всадников.
— Это полки Орнано отбивают гусар, — пояснил Богарнэ и указал на северную сторону, где перед лесом простиралось широкое поле.
Там перед французской пехотой гарцевали всадники. Наполеон перевёл взгляд ещё левей, где за рощицей находился обоз. По суматохе, мечущимся всадникам и фигуркам пеших людей он понял, что казаки напали на обоз.
Будто в подтверждение, из рощицы выкатились повозки. Лошади в упряжке мчались прямо по полю, их преследовала группа конников с длинными пиками. Они настигли беглецов, повозки остановились.
— Пустить против них кавалерию! Прикрыть обоз! — негодующе воскликнул Наполеон. — Генерал! — спустя минуту позвал он пасынка. — Этот набег казаков вам может дорого стоить. Я уже потерял два часа. Это грабёж времени! Берегитесь моего гнева, генерал!
Евгений побледнел, нервно дёрнулась щека: он знал, что отчим на ветер слов не бросал.
— Мой император, я сделаю всё возможное…
— И невозможное! — Наполеон повернул коня и поскакал назад, к Шевардинскому холму.
— Адъютантов ко мне! — выкрикнул Богарнэ. — Всех, какие есть поблизости! Скакать к Орнано! К Дельзону! К моей гвардии! Передать: атаки прекратить и двинуться к флангу против казаков! Делать это немедленно! Иначе нас сомнут!
Вскоре двадцатипятитысячное войско Богарнэ, отказавшись от фронтовых наступательных действий, двинулось к левому флангу.
Матвей Иванович в схватку не ввязывался, руководил полками издали. Разместив атаманский полк в лесу, с опушки наблюдал за происходящим.
— А мы-то, батя, скоро? — ёрзал в седле Иван.
— Стой и зри! Придёт время, вступим, — с явным недовольством ответил отец. — Поди поближе, что скажу.
— Что, батя?
— Вот как начнут те полки отходить, так атаманцы и пойдут лавой, чтобы, значит, прикрыть отход полков. А то, что держу вас в резерве — без него никак нельзя. Тот не командир, кто его не имеет. Об этом всегда помни.
— А когда будет отход?
— Потерпи. Балабин! — подозвал он полковника. — Играй «отбой». Трубача направь вот туда, — указал Платов вперёд и влево.
К сражавшимся конникам стеной надвигались каре пехотных батальонов.
Из перелеска выехал всадник, поскакал в сторону полков. Приблизившись к ним, вскинул блеснувшую на солнце трубу, подал сигнал на отход.
Внимание Матвея Ивановича привлекли два казака, сидевшие на одной лошади. Они начали отход в числе первых, но конь под тяжестью двух седоков не мог угнаться за другими. Французские драгуны пустились вдогонку отходившим.
— Сучьи дети! — вскипел Матвей Иванович. — Что ж им не помогут! Ведь захватят же французы!
— Дозвольте с сотней на выручку! — попросился Иван.
— Давай! Не мешкай!
— Со-отня-я! За мной! — послышался ломкий голос сына.
На опушку вырвались всадники. Вскинув подзорную трубу, Матвей Иванович наблюдал за сотней Ивана, схлестнувшейся с драгунами.
Матвей Иванович огляделся. Корпус Уварова, направляясь к Масловскому лесу, скрылся из вида. Казачьи полки тоже отходили, атаманский полк сдерживал неприятельскую кавалерию. Французская пехота продолжала движение в их сторону. Участился посвист неприятельских пуль.
«Дело сделали. Пора отходить и нам». Матвей Иванович приказал дать нужную команду.
— Кто были те двое? Прознал про них? — по возвращении из рейда спросил Платов сына.
— А как же! Казаки из полка Власова. Один казак, а второй, раненный, урядник… Фамилия казака навроде бы Разин…
— Не Разин, а Розин, — поправил его Матвей Иванович. — Разиных на Дону нет. Были когда-то.
После расправы над бунтовщиком Стенькой пришёл на Дон царский указ, чтобы все, кто носит его фамилию, сменили бы на Розина или Рагозина.
В свою штаб-квартиру Платов возвратился ночью уставший и не в духе. Полковник Шперберг протянул письма. На конверте одного Матвей Иванович узнал почерк старшей дочери, падчерицы Екатерины. Она жила в Новом Черкасске.
— Ты прежде о деле докладывай, — заметил он полковнику. — Указания какие поступали?
— Новых не было. А донесение я написал. Прочитайте.
— Читай ты, а я послушаю.
Подвинув свечу, Шперберг раскрыл папку и стал читать донесение о действиях полков за день. Матвей Иванович слушал не перебивая, иногда по лицу проскальзывала неодобрительная гримаса.
— Ну и любитель ты, полковник, расписывать баталии. Как сочинитель. Про лихость Грекова убери, а то подумают неверно. Упомяни об Иловайском да Власове. И Жирова не обойди. Поболее впиши простых казаков, они творили дело.
Потом распечатал письмо дочери. Вести были неутешительны: серьёзно болела жена. Дочь осторожно просила приехать, навестить больную.
«Нашла о чём хлопотать! — досадуя, ответил ей мысленно Матвей Иванович. — Об этом ли сейчас думать, когда Москва, Россия в опасности!» Сунул письмо в карман.
— А не было ли вестей от Денисова?
Вот уже сколько времени прошло, как он повелел оставшемуся за него наказным атаманом Денисову Андриану Карповичу поднять на Дону всех казаков от мала до велика и направить к Москве.
— Нет, ничего более из Нового Черкасска не было. Матвей Иванович принялся ходить из угла в угол избы. На стене двигалась его большая тень.
Вид у него был совсем не боевой: генеральские с лампасами штаны заправлены в шерстяные ручной вязки носки, на ногах лёгкие чирики, в вырезе рубахи проглядывала старческая морщинистая шея.
— Сейчас, полковник, садись, и пиши письмо насчёт ополчения. — Матвей Иванович представил лицо Денисова: тяжёлое, бородатое, на большом упрямом лбу две глубокие складки. Но умён, отважен, не зря был любимцем Александра Васильевича Суворова. — Ему от меня строгий наказ, чтоб слал сюда всё казачество. Тянуть более никак не можно. Возвращусь на Дон, с него строго спрошу за медлительность. Так и напиши! Каждый час дорог!
Сражение у Бородино продолжалось до глубокой ночи. Ценою почти семидесяти тысяч убитых и раненых французам удалось захватить батарею Раевского, деревню Семёновское, Утицкий курган и деревню Утица. Однако решающего успеха не было достигнуто. Русская армия, хотя и понесла немалые потери, но не отступала. Ночью, предприняв наступление, она почти полностью восстановила положение.
В ту же ночь в квартире главнокомандующего состоялся нелицеприятный разговор Кутузова с начальником штаба бароном Беннигсеном.
Михаил Илларионович понимал, что, несмотря на утрату части позиций и огромные потери русской армии, сражение не проиграно. Он сознавал, что частный успех обошёлся неприятелю такими же, если не большими, жертвами, что тот восполнит их не скоро и если продолжит наступление, то сделает это на свою погибель. Фельдмаршал находился в состоянии крайнего возбуждения оттого, что барон Беннигсен самочинно вмешался в ход сражения и спутал все карты.
Накануне, во время уточнения диспозиции войск, внимание главнокомандующего привлекло левое крыло боевого построения войск. Предполагая, что французы там нанесут главный удар, Кутузов подтянул сюда пехотный корпус.
«Когда неприятель употребит в деле последние резервы, — размышлял он, — мы ударим ему во фланг скрытым до поры резервом. Это будет полнейшей для Наполеона неожиданностью».
И распорядился разместить в укрытии корпус генерала Тучкова и московское ополчение.
Так замыслил Кутузов. На самом же деле получилось иначе. Генерал Беннигсен, объезжая перед сражением позиции, весьма удивился такому расположению и приказал генералу Тучкову выдвинуть войска вперёд, на возвышенность.
— Но такую диспозицию я получил от самого главнокомандующего, — запротестовал Тучков.
— Главнокомандующего? Я ничего не знаю! — вышел из себя Беннигсен.
Самолюбивый и спесивый, он не мог смириться с тем, что после Барклая-де-Толли главнокомандующим назначили не его, а престарелого Кутузова. Разве не он, Беннигсен, командовал русской армией в Пруссии в седьмом году? Разве не под его командованием русские войска выдержали битву с армией великого Наполеона у Прейсиш-Эйлау и Пултуска?
— Позвольте, ваше превосходительство, это предусмотрено планом сражения, — не сдавался Тучков.
— Не позволю. Выполняйте, генерал, мои требования! Немедленно!
— Но если корпус займёт положение, какое вы указываете, он в сражении будет бесполезным!
Бесцветные глаза немца округлились.
— Выполняйте!
Николай Алексеевич Тучков не посмел ослушаться. «Видимо, у главнокомандующего возник новый замысел», — решил он и вывел из засады корпус» Полки заняли невыгодную позицию. В первый же час сражения их перемололи, а сам Тучков пал смертельно раненным.
И вот теперь Михаил Илларионович решил разобраться в произошедшем.
— Как же так случилось, барон, что Тучков не выполнил предписания?
— Видимо, генерал не проявил стойкости. Господь и покарал.
— Но ведь говорят, что он при вас перемещал корпус на возвышенность.
— Ничего не знаю. Я был у него, посмотрел и уехал. Вы, ваше сиятельство, неприятность ищете не там. Победа была в наших руках, если бы не Платов. — Беннигсен стоял перед Кутузовым, худой, узкоплечий, глубоко запавшие глаза часто моргали, прямой мясистый нос казался ещё большим, на щеке подрагивала похожая на бородавку родинка.
— Кто-о? Платов? — Кутузов даже привстал с кресла. — О чём вы? Платов своим рейдом сделал весьма многое. Вы говорите непонятное, барон.
— Платов всё делал не так, как нужно. — Беннигсен откинул голову. — Он проявил излишнюю, даже преступную осторожность.
— Трусость, вы хотите сказать? — переспросил Кутузов. — Ну, уж нет. Увольте, барон. Я Платова знаю с Измаила. Вместе плечо о плечо штурмовали стены крепости. Нет-нет!
Михаилу Илларионовичу вспомнилось, как хмурым дождливым днём в небольшой хатанке генералитет решал, штурмовать ли крепость Измаил, или воздержаться. Молодой бригадир тогда первым высказался за штурм. В штурме Измаила Платов командовал пятой колонной, а он, Михаил Илларионович, шестой.
А Беннигсен думал о том, как отвести от себя вину и подгадить Платову, этому мужику-генералу, которого он не терпел. Четыре года назад Платов написал влиятельному вельможе письмо, в котором жаловался на несправедливость его, Беннигсена, к казакам. После того Беннигсен имел неприятный разговор. Теперь он решил расквитаться за старую обиду.
— Мой офицер-адъютант доложил, что Платов не мог явиться сюда за приказом.
— Но ведь я Платова и не вызывал. Он ещё с вечера знал о манёвре. Я к нему послал распоряжение, — возразил Кутузов.
— Если бы вы и вызывали, он приехать не смог, он был пьян.
Беннигсен решил ссылаться на адъютанта, которого тоже не было в живых.
— Победителя не судят, — устало махнул рукой Кутузов, поняв, что продолжать разговор бесполезно.
Он подвинул к себе карту, Беннигсен продолжал говорить, но Михаил Илларионович мысленно представил, как казаки стрелой вонзились в тело французской армии. «Сколько ж у Платова было сил?» — «Две с половиной тысячи». — «А у Наполеона на левом фланге?» — «Двадцать три тысячи», — не слушая речи немца, мысленно вёл диалог старый фельдмаршал. — «Нет, рейд Платова своё дело сделал».
— У вас всё, Леонтий Леонтьевич?
— Платов для войны стар, — нашёл Беннигсен новый довод.
«А сам-то!» — чуть не воскликнул Кутузов. Он знал, что Беннигсену исполнилось шестьдесят семь лет, а Платову не было и шестидесяти.
— Я буду, ваше сиятельство, писать государю. «Пиши, пиши», — подумал Кутузов. Он не любил Беннигсена, своего первого помощника. Созрело решение заменить его другим генералом, которому бы он мог полностью доверять.
— Не будем продолжать разговор. Мне всё ясно. — Кутузов уткнулся в карту, показывая, что Беннигсен может идти.
Возвратившись к себе, Беннигсен засел за письмо к государю. Ныло в пояснице (донимала каменная болезнь почек), но он старательно и терпеливо писал, испытывая при этом удовлетворение, которое пересиливало боль. От мысли, что навет не останется без последствия, становилось легче.
Закончив писать, Беннигсен вложил бумагу в конверт и собственноручно опечатал его сургучом. После этого помолился:
— О, Господи, прости мою душу грешную.
Но не только Беннигсен пытался обвинить Платова в якобы неудачном исходе рейда. Нашлись недруги, которые упрекали атамана в том, что казачьей коннице нужно было углубиться дальше во вражеское расположение и сразиться с выдвигающимися навстречу казакам французскими войсками.
Но вот что писал участник битвы дежурный штаб-офицер при пехотном корпусе Дохтурова майор Д. Н. Болговский: «Манёвр Платова решил участь русской армии, потому что Наполеон, извещённый о происходившем на его левом фланге, приведённый в сильное раздражение этой помехой, направил на его поддержку возможно поспешнее колонну в двадцать три тысячи человек — диверсия, которая лишила его на остальную часть дня средств воспользоваться успехами, одержанными его правым крылом… Если бы Платов действовал соответственно предписанным ему приказаниям, если бы он считал своею обязанностью только строгое повиновение своему начальству, поражение нашей армии было бы весьма вероятным; потому что, пока он со своими пиками оставался в дефиле, он угрожал; но если бы он атаковал неприятеля силами, которые не имели никакого значения в регулярном бою, очарование исчезло бы, и двадцать три тысячи человек, отдалённых от победоносного неприятельского крыла, несомненно довершили бы разгром нашей армии».
После сражения у Бородино русская армия отступала к Москве, и казачий корпус Платова, находясь в арьергарде, прикрывал отход. Близость Москвы подстёгивала французских солдат, которые, не считаясь с потерями, лезли напролом. Отходить казакам было некуда: громоздкий обоз едва тащился по дорогам. И казаки ловчили, маневрировали по фронту, внезапно нападая на неприятеля.
Казачья конница нуждалась в подкреплении артиллерийским огнём. Но орудия отправили вперёд, чтобы они могли занять заблаговременно позиции.
Генерал Платов нервничал, требовал стойко, до последнего удерживать рубежи, делать всё возможное и невозможное, но обстоятельства оказывались сильней его приказов.
Наполеон неистовствовал. Он требовал от находившегося в авангарде Мюрата разгромить-таки главные силы русских, и французский маршал заверял, что непременно это сделает. Но обещание его оставалось на словах.
Прикрывавшие отход казаки успевали на все дороги, через которые французские кавалеристы намеревались пробиться к отступающим. Оставив у Можайска надёжный заслон, атаманский полк Платова отходил последним. С ним находился и сам атаман. За Можайском полк остановился.
Подъезжали командиры полков и адъютанты, Матвей Иванович каждому давал распоряжение. В приготовленную для ночлега избу пришёл поздно.
Хлебосольный и общительный, он не любил бывать один. Но сегодня при нём был лишь сын Иван. Адъютанты разъехались с приказами, а командиры не освободились. Да и час был поздний.
Среди ночи снаружи послышались голоса. Вошёл офицер из Главной квартиры. Предчувствуя недоброе, Матвей Иванович поспешно вскрыл конверт, развернул лист, прочитал — и как обухом по голове. Он — генерал от кавалерии Матвей Иванович Платов — отстраняется от командования казачьим войском… За что? По какой вине? В горле перехватило: ни вздохнуть, ни охнуть.
— Что с вами, батя? — поспешил Иван. Никогда он не видел таким отца: за минуту на десять лет постарел.
— За что? За верность мою? За то, что не жалел живота? Хороший подарок… Неужто Михайло Илларионович?.. Нет не он, не может он этого…
Платов поднялся во весь свой немалый рост: голова почти касалась потолка. Тяжело, по-стариковски сутулясь, подошёл к окну и толчком распахнул его.
— Вы бы легли, батя! — Иван такой же высокий, в отца, стоял позади.
— Слышал я, что его светлость очень недовольны тем, что арьергард далеко подпустил француза к нашим главным силам, — сочувственно высказал прибывший офицер.
— А чем сдерживать Мюрата? Одними казаками? Пехота нужна! Пехота! А её-то и нет у меня! И в артиллерии недостаток.
— Вы бы спать, батя, ложились. Утро вечера мудренее, — осторожно, посоветовал Иван.
— Ладно. Не учи!
Матвей Иванович пробовал заснуть, но в голову лезли тяжёлые мысли, в памяти менялись картины жизни. В большинстве это были сражения. И каждое имело своё отличие и особенность.
— Матвей Иванович, прости непутёвого, — спохватился вдруг денщик, — совсем запамятовал: письмо-то ещё с прошлого дня ношу. С Дона прислали. — Степан подал помятый конверт.
— Иван, читай! — кивнул генерал в сторону сына.
— «Отец ты наш, Матвей Иванович! — подсев к огню, стал читать Иван. — Давно мы от тебя, отца, грамотки не видели. Уж не гневен ли ты, родимый наш!.. Есть у нас горюшко, хоть не горе, а лишь смех один. Наш Макар Фёдорыч ездил с Дона в ближнюю губернию и привёз нам весть, что в каких-то басурманских бумагах писано, что дивится хранц, как мы, казаки простые, с бородами и в кафтанах долгополых, завсегда ему рёбра пересчитываем… Не прогневайся, отец Матвей Иванович, что пишу к тебе такую речь, простую, казацкую! Все мы знаем, отец-батюшка, что и ты изволишь носить на твоей груди богатырской корешки от твоего сада зелёного. Корешки ведь с Дона тихого, а мы там с тобой родились. Эх, бывало, во чужой земле приключится немочь лютая, разведёшь щепоть земли Дона-батюшки в воде свежей, выпьешь — как ни в чём не был!.. — Матвей Иванович слушал слова незнакомого казака, уносился к родной стороне, и тяжесть в груди мало-помалу легчала. — Ты, отец наш, ты, наш батюшка, любишь Русь и любишь Дон святой! Ведь мы ведаем всё, что ты ни делаешь, знаем мы, что нет ни гонца, ни посла от вас, чтобы ему ты не приказывал: «Поклонись Дону Ивановичу, ты напейся за меня воды его, ты скажи, что казаки его служат верою и правдою!..»
— Это кто же писал сие послание? — спросил Матвей Иванович.
— Казак Серединенской станицы Ермолай Гаврильевич… А вот фамилии-то и не удосужил приписать.
— Ну и без фамилии того казака век помнить буду… Налей-ка от наших донских корешков. — И Матвей Иванович выпил залпом кружку вина.
Он лежал без сна, вспоминая родной Дон и город Новый Черкесск, который не без его великого труда и старания основан. Теперь там, а точнее в шести вёрстах от города, в Мишкине, остались жена и дочери.
При воспоминании о дочерях боль утихла, хотя и чувствовался ещё у сердца неприятный холодок. Дочек у Матвея Ивановича три: старшая Екатерина, средняя Анна и младшая Мария. Екатерина — падчерица, дочь второй жены, однако Матвей Иванович поровну делил внимание и любовь. Старшая и младшая обзавелись семьями, а средняя, Анна, пока одинока. И лицом, и статью, и характером удалась. Мужа б ей хорошего, чтобы счастье сполна испытала…
Утром Матвей Иванович был у Кутузова.
— Чем провинился, ваша светлость?
— Царская воля что Божья. Смогу ли перечить? — развёл руками Михаил Илларионович.
— Значит, решение окончательное?
— Что поделаешь, Матвей Иванович? Все ходим под Богом.
— Кому прикажете передать полки? — Больше всего боялся, что казаки попадут под начало неумного генерала, которых в армии было немало.
— Милорадович примет.
Милорадовича Матвей Иванович уважал: боевой генерал, не паркетный шаркун.
— А мне-то как?
— Находиться при мне. Вот придёт с Дона ополчение… Донское ополчение! Как же это он, Матвей Платов, забыл о нём? Ведь сам же писал оставшемуся за него наказному атаману Денисову, чтоб тот ускорил отправку казачьих полков… Вот оно, спасение! Казачьи ополченцы! Только согласится ли император оставить его во главе?.. Согласится! Уж если фельдмаршал обещал, то своего добьётся даже у царя. Не хотел же тот назначать главнокомандующим Михаила Илларионовича, а назначил-таки против своей воли! Народ потребовал.
— Спасибо, Михаил Илларионович!
— Война ещё не кончилась, атаман. Предстоит не только выгнать Наполеона из России, но и изничтожить. Схватить бы его, молодца… А? Что скажешь, Матвей Иванович?
— Схватить? Не легко это сделать. Вокруг него гвардия: и Молодая и Старая. Молодцы один к одному. Не подступиться… — Атаман пощипал в раздумье короткий ус. — Впрочем, подумать надо. Вот придёт казачье ополчение, тогда и можно размыслить, как устроить закидку на Бунапарта.
— Слышал я, что вы с ним встречались, с Бонапартом-то?
— Было такое. Даже одарил меня табакеркой. И Матвей Иванович достал её из кармана.
— Ну-тко, — протянул руку Кутузов. Он взял золотую, в большой пятак, вещицу и стал внимательно рассматривать. На крышке не очень искусно вделан антик, видны следы от украшений. Самих украшений нет. — Кто ж так над ней потрудился?
— Грешен малость, Михаил Илларионович. Бриллианты выломал, послал дочери. Тут был один особливо красив, Анне, моей средней, достался, на приданое. И портрет Бунапарта был. Только я его выломал, чего лик вражий при себе носить! Заменил антиком… Привык к ней, пять лет пользуюсь.
Матвей Иванович тяжело вздохнул.
— Не удручайся особо, атаман. Потерпи. Придут казаки с Дона, и примешь их под своё начало.
На первое сентября Кутузов назначил в деревеньке Фили Военный совет, чтобы определить дальнейший план действий и решить судьбу Москвы. Деревня находилась в двух вёрстах от Дорогомиловской заставы Москвы, всего в одном переходе.
Платов прибыл туда к четырём часам дня. Передав командование арьергардом Милорадовичу, он находился не у дел. Однако Кутузов распорядился пригласить его на совет.
Среди находившихся у избы главнокомандующего военных Матвей Иванович узнал генерала от инфантерии Дохтурова — командира шестого пехотного корпуса. Небольшого роста, плотно сбитый, он о чём-то говорил с высоким, худым генерал-лейтенантом Остерман-Толстым. Тот тоже командовал пехотным корпусом, четвёртым. Был здесь и командир первого кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Уваров и Коновницын, недавно вступивший в командование третьим пехотным корпусом, и начальник штаба 1-й Западной армии генерал-лейтенант Ермолов.
Кутаясь в шинель, с нездоровым жёлтым лицом прошёл в избу Барклай-де-Толли. Вслед за ним появился полковник Толь — генерал-квартирмейстер главного штаба.
Все настороженно поглядывали на вход, ожидая приглашения. Время уже приблизилось к пяти, когда из избы вышел Кайсаров, исполнявший при Кутузове должность дежурного генерала. Ермолов спросил, скоро ли начнётся заседание.
— Светлейший ожидает Беннигсена.
— Он не извещён, что ли?
— Как не извещён? — развёл руками Кайсаров. Вскоре Беннигсен прибыл. С важным, надменным видом, удостоив всех общего поклона, поднялся по ступеням на крыльцо, тонко позванивая серебряными шпорами.
И тотчас в дверях показался Кайсаров.
— Светлейший приглашает к себе!
В тёмных сенях Платов едва не стукнулся головой о притолоку, вошёл в просторную горницу, глядевшую четырьмя окнами. Посреди стол, большой, крепко сколоченный, с картой. У стола длинная лавка и грубые табуреты.
В углу под иконостасом устроился Барклай-де-Толли. Рядом с ним — Остерман-Толстой. По другую сторону Ермолов. Беннигсен сел с края стола, ближе к главнокомандующему. Тот сидел в кресле, у огромной печи. Платов устроился в углу, по правую сторону от двери.
Принесли свечи, зажгли, стало светлей. Кутузов, подвинувшись с креслом ближе к столу, сказал глухим голосом:
— Я собрал вас, чтобы решить одно дело: принять ли новое сражение, или отступить, оставя Москву Наполеону?
Матвей Иванович видел, каких трудов стоило фельдмаршалу произнести эти слова. В комнате воцарилась тишина. Все напряжённо молчали.
В своём рескрипте о назначении главнокомандующим Кутузова Александр вручил фельдмаршалу судьбу России. Доверяясь опыту, мудрости, глубокой проницательности полководца, император наделил его неограниченной властью. И в силу этой власти старый фельдмаршал мог сам принять решение, однако он руководствовался правилом Петра Великого: заслушать прежде генералитет. Для этого и собрал сейчас старших офицеров.
Опираясь о кресло, он подался вперёд, вгляделся в Беннигсена, который на правах первого помощника должен был высказать своё мнение.
— Допустить сдачу священной столицы нельзя, — решительно заявил тот, вскидывая голову.
— Речь идёт не о священной древней столице, — ответил Кутузов. — Что предпочтительней: потерять в сражении за Москву армию и город или сдать Москву, но спасти армию?
— Нет! Я не согласен! — возразил Беннигсен. — Нужно обязательно дать французам бой! Здесь! У Фили!
И Беннигсен стал излагать план сражения: во-первых, в течение ночи перевести войска с правого фланга на левый, а потом, во-вторых, ударить на рассвете по войскам противника с юга.
Но тут поднялся сидевший рядом с Барклаем Остерман-Толстой.
— Ваше сиятельство, — обратился он к Беннигсену, — ручаетесь ли вы за успех предлагаемого сражения?
Тот вспыхнул.
— Только сумасшедший может дать вам ответ.
Всем стало ясно, что Беннигсен сам не уверен в успехе предлагаемого плана, а предлагает потому, чтобы только возразить главнокомандующему.
Все бросали косые взгляды на Барклая: он самый опытный, бывший главнокомандующий и военный министр. А тот сидел под большой иконой и выжидательно молчал.
— Что скажете вы, Михаил Богданович? — Кутузов знал, что Барклай не очень к нему расположен.
«Неужели и Барклай поддержит Беннигсена?» — подумал Платов. Несмотря на личную в прошлом неприязнь к Барклаю, он теперь с уважением относился к нему и признавал свою неправоту, когда летом, при отступлении, послал ему резкое письмо, в котором выразил несогласие с планом ведения войны.
Сбросив с плеч шинель, Барклай встал.
— Ежели действовать наступательно, как предлагает барон Беннигсен, то следовало бы об этом распорядиться заблаговременно и сообразно с тем расположить армию. На это было ещё довольно времени утром. Теперь уже поздно, — произнёс он неторопливо. — Армия потеряла большую часть генералов и штаб-офицеров; многими полками командуют капитаны. Войска наши со свойственной русскому солдату храбростью могут сражаться, стоя на месте, и отразить неприятеля, но не в состоянии исполнять движение в виду неприятеля. — Он замолчал, оглядел всех находящихся в комнате и, переведя взгляд на Кутузова, медленно произнёс: — А потому я предлагаю отступать к Владимиру и Нижнему Новгороду.
При последних словах Кутузов удивлённо вскинул бровь.
— Выходит, без боя сдать Москву? — вскочил Дохтуров.
— Москва не составляет России, — произнёс Остерман-Толстой. — Наша цель — защитить Отечество. А для спасения его главное — сохранить армию.
Тут вмешался Коновницын:
— С утверждением барона Беннигсена я не согласен, однако же, прежде чем решиться на оставление столицы, считаю нужным дать немедленно неприятелю сражение. Атаковать его там, где он будет встречен…
Платов, давно оценив трезвый ум Барклая, соглашался с ним, но сердце протестовало. Привычный к решительным действиям даже при отступлении, он не мог смириться с мыслью, чтобы отдать город. Да какой! Москву! Но и сражение может не завершиться победой, уж очень измотана армия.
Чувствуя, как краска заливает лицо, он поднялся.
Все — и Барклай, и Остерман-Толстой, и стоявший за спиной с тетрадью и карандашом в руках Кайсаров, и Беннигсен — вопросительно посмотрели на него. Один лишь Кутузов, опустив голову, сосредоточил взгляд на карте.
— Были б у меня казаки, немедля повёл бы их на врага. Только нет их, а потому верю в мудрость Михаилы Ларионовича.
Кутузов не пошевелился, зато Ермолов нехорошо улыбнулся, как бы говоря: хитришь, старик, уклоняешься от прямого ответа. А Матвей Иванович и в самом деле уклонялся.
— А что скажет генерал Ермолов? — Кутузов перевёл взгляд на начальника штаба 1-й армии.
— Я за немедленную атаку, — ответил Ермолов, — но не потому, чтобы разгромить врага, а чтобы улучшить свои позиции, они ныне весьма слабы.
Вошёл Раевский, командир 7-го пехотного корпуса. Он прибыл прямо из боя, находился в арьергардных частях: запылённый, усталый, злой. Последние слова Ермолова он слышал.
— Стало быть, позиция, которую занимает армия, невыгодна? — спросил он, сверля того взглядом.
— Совершенно верно. Армия разобщена глубокими оврагами, резерв не может поддерживать стоящие впереди войска…
Раевский махнул рукой.
— Не от Москвы зависит спасение России. Нужно прежде всего сберечь войска. Моё мнение: оставить Москву без сражения.
Воцарилась тишина. И в ней с особой явственностью прозвучали слова Кутузова:
— С потерею Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностью поставлю: сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самым уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю. Из Москвы я намерен идти по Рязанской дороге. Знаю, что ответственность падёт на меня, но жертвую собой для блага отечества.
Фельдмаршал замолчал, и стали слышны за дверью голоса: там находились любопытствующие жители. Все хотели взглянуть на Кутузова.
Опираясь руками о подлокотники кресла, Кутузов подался вперёд, коротко произнёс:
— Повелеваю отступить.
Матвей Иванович возвратился на квартиру, словно с похорон своих детей. Мысль об оставлении Москвы заслоняла его личное горе, вызванное отставкой, требовала от него проявления действий. Мог ли он, всю жизнь проведший в походах, в этот тяжкий для родины час находиться не у дел?
— Ваше превосходительство, вам пакет! — Оставленный при нём хорунжий протянул опечатанный сургучом конверт.
«С Дона!» — угадал Платов по почерку. Писал наказной атаман Андриан Денисов-шестой: «Ополчение Донское двинулось уже в поход, на сборное место к Москве. Я должен, к чести рода нашего, по справедливости вам донести, что казаки идут на защиту отечества с совершенной ревностью и охотою, а некоторые, не довольствуясь ещё тем, что сами выступают, помогают по мере избытка своего и другим сотоварищам своим».
— А как же иначе! — воскликнул Матвей Иванович. — На то они и казаки!
Денисов далее писал, что на конь сели от мала до велика, с семнадцати до шестидесятилетних казаков, собрано двадцать шесть полков и одна шестиорудииная на конной тяге батарея. И уже вышли все в путь.
В большом волнении Матвей Иванович дочитал письмо, а потом заставил хорунжего перечитать вслух ещё раз.
— Идут на помощь с Дона казаки! — говорил атаман, вышагивая в волнении по тесной комнатёнке. — Поднялся стар и млад. Несдобровать Бунапарте против силы такой!
Миновав восточную окраину Москвы, растёкшиеся по городским улицам колонны отступающей русской армии вновь слились в единый поток, устремившийся на Рязань. Раненных в Бородинском сражении были тысячи. Тех, кто не мог передвигаться, увезли ранее транспортом полевых лазаретов. Многие из тех, кто мог ещё стрелять, не пожелали покинуть товарищей. Шли с тяжёлым чувством, какое бывает после ратной неудачи, но сейчас ещё прибавилось горькое сознание сдачи неприятелю Москвы.
Ночью на привале пехотного батальона Матвей Иванович услышал разговор двух солдат.
— Уж лучше бы погибнуть при Бородине, чем сдавать Белокаменную хранцузу, — горестно сказал один.
— Отольются ему наши беды. Попомни слово, отольются. Боком выйдет этот поход, — отозвался второй глухим прокуренным голосом.
Никто точно не знал, куда держит путь армия, где конечный пункт, какая цель марша. Ходили противоречивые толки, но всё это были предположения. Своего замысла главнокомандующий не выдавал. Даже Беннигсен не знал намерения своего начальника. На все вопросы Михаил Илларионович уклончиво отвечал, что армия держит путь на Рязань, а куда последует далее — один Бог ведает.
— Но ведь, заняв Москву, неприятель пойдёт на Петербург! И в южные, неразорённые войной губернии он тоже может пойти и тем самым укрепит себя.
— Идём, куда нужно, — отвечал фельдмаршал.
На второй день после оставления Москвы головные части вдруг повернули на Тульскую дорогу, а ещё через неделю перешли на Калужскую. Такого манёвра никто не ждал.
Опасаясь, как бы находившиеся в арьергарде казачьи полки не сбились с маршрута — потом их ищи-свищи, — Матвей Иванович поспешил к ним.
Его встретил генерал Милорадович. Он только что получил от главнокомандующего указание.
— Касается оно и ваших казаков. Михаил Илларионович требует оставить на высотах прикрытие, а потом, когда неприятель подойдёт, должно отступить по Рязанской дороге.
— Но армия-то повернула на Калугу…
— В том то и дело.
— Кто же находится в прикрытии?
— Полки Ефремова и Сысоева. С Ефремовым говорил сам главнокомандующий.
Матвей Иванович насторожился: далеко не каждый командир полка удостаивался чести получать указания от самого главнокомандующего. Он выехал к Ефремову.
Полковник Ефремов принадлежал к числу тех людей, о которых говорят: «Себе на уме». Немногословный, медлительный, он казался тугодумом. Но за характером флегматика скрывалась мужицкая мудрость и многоопытность.
— Главнокомандующий велел идти полку на Рязань, заманивать за собой французов. Сказал, чтобы сильней пылил.
Матвея Ивановича осенила догадка, что хитрость Кутузова состоит в том, чтобы увести к Рязани неприятельские силы, под ал её от идущей на Калугу русской армии.
— Идти на Рязань и сильней пылить? — переспросил он Ефремова.
— Совершенно верно. Я фельдмаршалу сказал, что для надёжности надобно б оставить ещё один полк, тогда пыли будет поболее.
— И что же главнокомандующий?
— Согласился.
— Вот под своё начало и возьми полк Сысоева, а уж далее действуй, как повелел фельдмаршал. За всё отвечаешь ты, полковник. Прояви умение и сообразительность.
Накануне вступления русской армии в Тарутино туда в сопровождении генералов прикатил главнокомандующий. Прибыл он, чтобы оценить избранное штабом место и дать необходимые указания, прежде чем подойдёт войско.
Несколько колясок в сопровождении верховых охраны выехали на возвышенность, омываемую спокойной рекой. Подвижный полковник Толь заспешил к коляске главнокомандующего.
— С этого места, ваша светлость, лучше всего обозревать местность.
Опираясь на плечо ездового, Кутузов тяжело поднялся с сиденья и, сощурившись, вгляделся в даль.
За рекой распростёрлась пойменная луговина с островками кустарника, за ней в сизоватой дымке стеной темнел лес. По луговине тянулась дорога. Перебежав по мосту реку, она взбиралась на возвышенность, пролегала по деревне Тарутино и скрывалась с глаз в противоположной стороне.
— Никак, Карлуша, это Нара? — спросил у Толя Кутузов.
— Совершенно точно, ваша светлость. Неприятельские войска по ту её сторону, в том дальнем лесу. А эта дорога идёт на Калугу.
Избранной позицией Кутузов остался доволен.
— Теперь, господа генералы, ни шагу назад! Приготовьтесь к делу, пересмотрите оружие, помните, что вся Европа и любезное Отечество на нас взирают. Отсюда начнётся изгнание неприятеля. Отсюда — до самого Парижа.
Кавалькада направилась к небольшой деревеньке Леташовке. Лучшая изба в ней была отведена Михаилу Илларионовичу. На деревянных её воротах мелом выведено: «Главнокомандующий». У калитки застыл часовой.
— А в той избе, — указал Толь, — расположится начальник штаба. А далее — дежурная часть.
Матвею Ивановичу и генералу Ермолову для жительства была отведена изба в другой деревне, Романово, находящейся от Леташовки в версте. Там же располагались и многие офицеры штаба.
Отстранённый от командования арьергардом, Платов не утратил расположения главнокомандующего: его приглашали на важные заседания, с ним советовались, он по-прежнему начальствовал над казачьими полками. Когда один из начальников не известил атамана о действиях казачьих полков, Кутузов строго его предупредил, и тому пришлось принести Платову извинение.
А тем временем полковник Ефремов, имея в подчинении два казачьих полка, уводил за собой в сторону, искусно, что ни генерал Себастиани, командовавший передовым французским отрядом, ни сам Мюрат, чей корпус находился в авангарде, не смогли распознать казачью уловку.
Передовые полки французских драгун то и дело наталкивались на заслоны, вступали в перестрелку, попадали в хитро устроенные засады, от которых несли потери. Когда же, предприняв атаку, врывались на позиции, с которых только что по ним вели губительный огонь, там было пусто. Несмотря на все усилия схватить хотя бы одного казака, чтоб выведать, велики ли пред ними силы, сделать этого не удавалось. Русские были неуловимы. Теряя время, французы бросались в преследование, но через несколько вёрст вновь попадали под огонь. А на четвёртый день русские совсем растворились. Французы пустили в обход дороги лёгкий отряд, заслали лазутчиков, но те донесли, что никаких войск не встречали и даже местные жители не видели казаков.
Генерал Себастиани оказался в полной растерянности. Негодовал и Мюрат: «Где же русская армия? Куда могла исчезнуть?»
Десять дней после занятия Москвы Наполеон находился в полном неведении, где сосредоточились и что делают русские войска. Он, казалось, попал в западню, из которой не было выхода. Никто не вручил ключей, не предлагал перемирия. Лишь на одиннадцатые сутки стало известно, что русская армия находится у деревни Тарутино, перекрыв идущую на юг из Москвы дорогу.
Заняв позицию у Тарутино, русские преградили путь в благодатные губернии, которыми Наполеон намеревался воспользоваться при возвращении. Недоступными оказались для него и большие провиантские склады в Калуге.
Русская армия как бы нависла над дорогами, по которым шло снабжение французов, угрожала их коммуникациям. Нужно было постоянно думать о своей безопасности, чтобы не допустить внезапного нападения.
Обстоятельства складывались так, что Наполеон всё чаще думал о перемирии. Оно нужно было как воздух, без него пребывание войск в Москве теряло не только смысл, но становилось угрожающим.
23 сентября в Тарутино прибыл посланник Наполеона генерал Лористон.
— Разрешите вручить вам письмо от императора, — подал он пакет Кутузову.
Прочитав послание, Михаил Илларионович положил бумагу на стол.
— С чем ещё вы прибыли, генерал?
— С надеждой о мире, ваша светлость. Мой император выразил желание заключить мир.
— Заключить мир? Что вы, генерал? Ведь я на сие не имею права. Да и какой может быть мир? Пока вы не уберётесь из России, о мире и думать нечего. Вы полагаете, что с взятием Москвы война кончится. Нет! Она только начинается!
«Великая армия» оказалась в мышеловке. Зимовка в Москве исключалась: армия тогда совсем бы оказалась в кольце. И до Петербурга не близко. Уходить? Но как Европа оценит это?
Возвращаясь однажды из Леташовки, Матвей Иванович догнал молодого улана. Тот шёл, опираясь на палку, сильно хромая.
— Останови-ка, — коснулся он плеча ездового, когда коляска поравнялась с бредущим.
— Что, братец, покалечило? — участливо спросил Матвей Иванович. — Садись, подвезу до Романова.
— Благодарю, ваше превосходительство. Кривясь от боли, улан ступил на подножку, опираясь руками, поднялся, устроился рядом с генералом.
— Где это вас так угораздило? — вглядываясь в лицо юноши, полюбопытствовал Платов.
— У Бородина, ядром. Ступить-таки невозможно.
— Лечить надобно, милейший, не то худо будет. — Вид раненого и страдальческое выражение лица вызывало сочувствие. — Сам-то откуда?
— С Сарапула.
— А ныне где служишь?
— Был ординарцем у генерала Коновницына, Петра Петровича.
— Вот как! У самого дежурного генерала! Большая честь, скажу я. Как же твоя фамилия?
— Александров.
— Александров? Уж не тот ли ты храбрец, о котором так много говорят?
Лицо улана зарделось. «Словно красная девица», — отметил Матвей Иванович.
— А куда сейчас направляешься?
— В Романово. Соберу вещички — и к себе домой, в Сарапул. Сам Михаил Илларионович дал разрешение. «Полечись дома, — говорит. — Домашний уход не заменят никакие лазареты и госпитали».
Молодой человек расположил к себе Матвея Ивановича, и тот, прощаясь, предложил:
— Нужен будет конь или коляска, скажи, помогу. И казака дам в сопровождение. Доедешь до Калуги, а там на перекладных.
— Спасибо. Я собирался о том просить, да не решался.
— Чего там! Приходи, моя изба — третья с правой руки.
В избе были гости. Слышались возбуждённые голоса.
— К Ермолову, что ли, прибыли? — спросил он ординарца Степана.
— Никак нет. Сам генерал со вчерашнего дня отсутствует. А это партизанские офицеры, с ними тутошние друзья.
В Тарутино по вызову командования с докладами и просьбами наведывались командиры партизанских отрядов. И часто останавливались у хлебосольных Ермолова и Платова.
— Эти разбойники превратили наше жилище прямо-таки в вертеп, — говорил ворчливо Алексей Петрович.
— Зато нам первым ведомо, что делается у французов, и мне небезынтересно послушать о моих донцах.
В партизанских отрядах было немало казачьих сотен. Недавно Денис Давыдов прислал Платову донесение, в котором сообщал об отменных действиях в его отряде донских казаков. Польщённый Матвей Иванович тут же ответил: «Приятельское уведомление ваше через урядника Тузова я получил. Радуюсь очень успехами вашими над неприятелем, они славны, и я не могу довольно выхвалить их… Бей и воюй, достойный Денис Васильевич, с нашедшею вражской силой на Россию и умножай оружия российского и собственную свою славу!»
Партизанские отряды незримо окружили французскую армию. Между Можайском и Вязьмой действовал неустрашимый Денис Давыдов, в окрестностях Можайска — отряд полковника Вадбольского, на Боровской дороге — поручика Фонвизина, капитан Сеславин со своим отрядом наводил на неприятеля ужас, действуя между Боровском и Московской, капитан Фигнер — в окрестностях самой Москвы, полковник Кудашев — на Серпуховской, а Ефремов — на Рязанской дороге.
Отряды взаимодействовали с крестьянскими партизанскими отрядами, нападали на обозы неприятеля, уничтожали мосты, переправы, в лесу сооружали засеки, вели разведку.
Толкнув дверь, Матвей Иванович вошёл в избу. Сидевшие за столом офицеры вскочили, наступила тишина.
— По какому случаю торжество? — скосил он глаз на уставленный тарелками стол, там же стоял кувшин с вином.
— Разрешите доложить? — выступил светловолосый майор.
— Скобелев! — узнал Матвей Иванович адъютанта из Главной квартиры. В Бородинском сражении он держал связь с казачьим корпусом Платова. — Вы уже майор!
— Так точно, он самый! — скороговоркой ответил тот. — Отмечаем звание, во-первых…
— А во-вторых?
— Из Москвы прибыл капитан-храбрец Александр Фигнер. — Скобелев указал на среднего роста артиллерийского капитана с удивительно светлыми и чистыми глазами.
— Рад познакомиться.
— Ваше высокопревосходительство, позвольте по этому случаю пригласить вас к столу! — Офицер с густыми бакенбардами — Крутов — с грохотом отодвинул тяжёлый табурет.
— Выходит, в самом деле я гость. Ну молодцы вы! — ответил Платов шуткой, садясь за стол.
— Бокал! — скомандовал денщику молодой драгун-поручик.
Степан поспешно поставил гранёный стакан.
В торце стола сидел темноволосый с задумчивым лицом офицер, которого однажды Матвей Иванович видел в Леташовке.
— Это — знаменитый наш пиит Василий Жуковский, — представил его Скобелев.
Тот встал и отвесил поклон и, не проронив слова, сел. Была в нём та мягкость, податливость характера, которая вызывает ответную любезность и уважение. — Очень приятно, — произнёс Матвей Иванович. — А как по батюшке?
— Василий Андреевич, — ответил Жуковский и опять поклонился.
— Разрешите мне тост, — поднял стакан Фигнер. И, не ожидая согласия сидящих, продолжил: — Я предлагаю тост за нашу победу! За изгнание французов не только из Москвы, но и из пределов нашей любимой России-матушки!
О Фигнере ходили легенды. Рассказывали о необыкновенной, граничившей с безумством смелости. Совсем недавно он явился к главнокомандующему и попросил разрешения проникнуть в Москву для разведывания неприятеля. Кутузов не стал возражать. Распорядился подчинить ему семь сорвиголов-казаков. «Остальных подбирай по своей воле из народа. В том тебе полная свобода».
Переодевшись в цивильное платье, Фигнер проник в Москву. Выдавая себя то за купца, то за немецкого коммерсанта, он толкался среди французских офицеров и солдат, прислушивался к разговорам, выуживал полезное.
Питая фанатическую ненависть к Наполеону, он вознамерился его убить. Каким-то образом Наполеону стало известно о намерении русского офицера. Он приказал схватить лазутчика и доставить к нему. За поимку назначил немалую сумму. Фигнер стал, таким образом, личным врагом грозного властелина…
— За победу! — подхватили офицеры.
Вино выпили стоя, с торжественной решимостью сражаться до конца.
— Ты бы рассказал нам о своём московском приключении, — попросил Фигнера Жуковский.
— Поведай, Александр, — поддержал его офицер с бакенбардами.
— О себе рассказывать не могу и не хочу. Былое быльём поросло. Уж кто из нас достоин внимания, так это Иван Скобелев. За дела отменные у него и шпага золотая, и ордена, да и недавно в чин майорский возведён.
— Чином, господа, я более всего обязан нашему пииту, Василию Андреевичу. — И Скобелев указал на тихо сидевшего Жуковского.
— Каким же образом? — спросил Крутов и пригладил рукой бакенбарды.
— Как знаете, служил я при светлейшем, — начал Скобелев. — Ив один день счастье обернулось ко мне лицом. Заболел дежурный адъютант фельдмаршала, и вместо него поручили написать другому… Кому — сказывать не буду, потому что фельдмаршалу бумага не пришлась по душе. Прочитал он, отшвырнул, подписывать не стал. «Ну-ка ты, Иван, попробуй», — говорит мне. А какой я грамотей? Мне только в поле с супостатом воевать. Но не стал отказываться. С этой бумагой прямо к нему, нашему пииту, обращаюсь: «Выручи, голубчик! Что тебе стоит…» Тот и написал. Принёс я бумагу Михаилу Илларионовичу, он прочитал и просветлел лицом: «Вот то, что надо!..» И с той поры стал мне давать бумаги на сочинительство. Я уже не рад. Какой из меня сочинитель!
— Ну уж, ну уж, — возразил Жуковский. — Ты среди нас первый рассказчик. Нужно только попытаться.
— Грамоты, Василий, не хватает. За моей спиной начальная школа да двенадцать лет пребывания в нижних чинах.
Служба и в самом деле Скобелева не баловала. Лишь в 29 лет он удостоился подпоручика, а вскоре получил тяжёлое ранение в правую руку: два пальца оторвало и кисть повредило. Это послужило причиной увольнения из армии. С началом войны он не без помощи жены Кутузова, Екатерины Ильиничны, был приписан к канцелярии главнокомандующего титулярным советником, потом уж получил звание капитана.
— Так чем же кончилось ваше сочинительство? — спросил Матвей Иванович Скобелева. — Узнал ли главнокомандующий настоящего сочинителя?
— Я сам ему признался. Сказал, что истинный Златоуст не я, а вот он, Жуковский!
Обычно любивший главенствовать за столом, на этот раз Матвей Иванович не стал брать на себя привычную роль. Прислушивался к голосам молодых, часто бросал взгляд на Жуковского. О человеке этом он слышал, но был впервые за одним столом.
— Ваше высокопревосходительство, — обратился Фигнер, — чем Василий Андреевич вас покорил? Уж тень интересен к нему ваш взгляд.
Матвей Иванович усмехнулся:
— Всевидящ ты, Александр. Узрел и это. Но, скажу я вам, таков и должен быть партизанский вожак: всё видит, слышит, замечает. А посматривал я на пиита потому, что очень уж он смахивает на казака. Даже мысль мелькнула, не с Дона ли он родом?
Жуковский зарделся, ответил:
— Я — туляк, с Белёвского уезда.
— Значит, русский, а я думал наш, казак.
Как и большинство донцов, Платов считал казаков особой нацией.
В облике Жуковского в самом деле отмечались восточные черты. И не случайно: мать его была турчанка, Сальха. Её пленили при взятии крепости Бендеры и вместе с младшей сестрой вывезли в поместье Бунина, под Белево. Там в неё влюбился хозяин поместья помещик Бунин. Будущий поэт стал плодом их запретной любви. Ребёнка усыновил живущий по соседству мелкопоместный, добрейшей души человек Андрей Жуковский.
— Уж ежели Василий Андреевич — Златоуст, то пусть нам прочитает свои вирши, — предложил драгун-поручик.
— Просим! Просим! — поддержал его офицер с бакенбардами, Крутов.
Жуковский поднялся.
— Читай «Светлану», — сказал Фигнер.
— Нет, господа, позвольте мне прочесть другое, ещё никому не ведомое, сказать о вас, Матвей Иванович.
— Обо мне? Чем заслужил такую милость?.. Впрочем, как знаете…
В комнате воцарилась тишина. Все смотрели на застывшего с сосредоточенным видом Жуковского. Наконец негромким голосом он начал:
Все, будто по команде, поглядели на Матвея Ивановича. Тот уткнул взгляд в столешницу и с преувеличенным усердием катал пальцем хлебный мякиш.
— Браво! Браво! — восхитился Скобелев. — Это же чудесно, господа! Очень метко!
Все зааплодировали.
— Ну, спасибо, Василий Андреевич, спасибо за добрые слова. — Матвей Иванович даже прослезился. — Никогда ещё такого о себе не слыхивал. Хороший ты человек, прекраснодушный и светлый, истинный Бог! Только какой уж я вихрь! Был им когда-то, а ноне всё позади. В мои-то шестьдесят годков быть ли вихрем?
— Ну нет! — возразил Фигнер. — Всё в стихах правильно. Лучше о вас и не скажешь! Вихорь-атаман!
— Да здравствует Матвей Иванович! Виват генералу! — воскликнул драгун-поручик.
Вдруг дверь растворилась, и на пороге выросла фигура.
— Ваше превосходительство, улан Александров прибыл по вашему распоряжению.
— Ах, да! — стукнул себя по лбу Матвей Иванович. — Я-то совсем запамятовал… Степан! Распорядись дать мою коляску сему господину. Пусть доставят до Калуги и мигом назад.
— Проходите к столу, — пригласили вошедшего офицеры.
Однако тот не поддался на уговоры и, откланявшись, вышел.
— Необычной храбрости, я слышал, сей молодой человек, — заметил вслед Скобелев.
— И не без странностей, — высказался Крутов.
донёсся с улицы голос. Там шёл с учения солдатский строй. Запевале ответили:
По-разному сложились судьбы этих людей. Александр Самойлович Фигнер в октябре 1813 года, когда русские войска блокировали Данциг, был в чине полковника. Под видом итальянца пробрался в крепость. Его схватили, но на суде он проявил величайшую находчивость, и его оправдали. Комендант крепости приблизил смельчака к себе и вскоре направил его с важными документами к Наполеону. Документы, конечно, оказались в русском штабе. Позже отважный офицер погиб в неравной схватке с французами.
Трудная и вместе с тем блестящая судьба сложилась у Ивана Никитича Скобелева. В бою он лишился руки, а вторая уже до того была изувеченной. Его называли одноруким генералом, честным и неподкупным. И ещё он пользовался успехом как солдатский писатель.
А уланом Александровым оказалась Надежда Дурова, известная в России как кавалерист-девица[9].
В начале октября в Тарутино прибыло с Дона ополчение, от всех ста девятнадцати станиц Войска Донского. Платов устроил полкам смотр. Почти в каждой сотне встречал знакомых: с одними воевал в Восточной Пруссии, с другими на Дунае, были участники Персидского похода, кавказских боев.
Узнал атаман и молодого казака Антипа Завгороднего, табунщика с его, платовского, конезавода. Управляющий Персианов не хотел казака отпускать, берег для дел хозяйских, но Антип упросил.
— А-а, Антип! Здравствуй! — подъехал к нему Платов. — Как служба складывается?
Антип приосанился:
— Справно идёт! Всех лучше!
— Казак Завгородний — добрый хлопец, — подтвердил и сотенный. — Притензиев к нему нет.
Антип от похвалы зарделся, слова не может вымолвить.
Впервые Антип Завгородний увидел атамана, когда тот приехал на конный завод. Накануне Персианов предупредил всех, что Платов будет смотреть коней, возможно, в ходу. Так что быть ко всему готовым.
И точно, на следующий день хозяин завода появился.
С ним какие-то чины. Антип вперил в атамана глаза, словно никого более и не было. Стоит у конюшни, не шелохнётся.
Толпа подошла ближе, все глядят на него, что-то говорят, а он видит только атамана. Подскочил Митрич, тоже табунщик, кулаком в бок:
— Ты что, паршивец, не слухаешь, что сказывают? Выводи Гнедка!
Бросился Антип в конюшню, вывел под уздцы жеребца. Тот что огонь: бьётся, взвивается свечой на дыбки, норовит вырваться.
— Хорош красавец! Хорош! — послышались голоса. И атаман доволен: улыбнулся, покачал восхищённо головой.
«Посмотрел бы его в ходу!» — подумал Антип, перехватив взгляд атамана. А тот будто прочитал его мысль.
— Готовьте коня к пробежке. — И к Антипу: — Ты поскачешь, казак?
— Мой конь, мне и скакать.
— Ишь ты, «мой конь»!
Скакал Антип вместе с тремя другими казаками. У тех кони тоже под стать Гнедку: рослые, сильные, с бешеным огнём в глазах.
— Смотри, Антипка, не прозевай! — предупредил парня Митрич. — Прискачешь первым — милостью одарит атаман, а оплошаешь — довольства от Персианова не жди…
Управляющего Персианова побаивались, хоть человеком он был добрым и не скрягой. Говорили, что дед его или прадед был у турок в плену, потом попал к персам.
От своей бабки он унаследовал умение лечить и в плену стал незаменимым человеком: вначале пользовал своих земляков, а потом и персов. Да так успешно, что молва о нём разлетелась далеко от места, где он пребывал.
Вскоре его вызвали то ли к шейху, то ли к визирю. Богатый был перс: одних наложниц в гареме более сотни. Из детей же — всего одна дочь, в которой не чаял души. А она вдруг в последнее время заболела, стала чахнуть.
Условия богач поставил лекарю короткие: вылечишь любимицу — озолочу, а будет неудача — лишу головы.
Лечил казак девушку долго и старательно. Похорошела Фатима, на щеках заиграл румянец, глаза заблестели, что твои угольки.
«Ну, казак, что хочешь в награду? Ничего не пожалею».
А тот в ноги бух да молвит: «Отдай мне дочь свою…»
Хотел перс его жизни лишить за такую дерзость, да тут сама Фатима упала рядом с казаком: «Не согласишься, отец, руки на себя наложу. Нет без него у меня жизни…»
Так и привёз казак на Дон жену-персианку, а с ней — и богатство немалое, половину которого раздал на радостях станичникам. Поселились в Черкасской.
Женщины не стали называть чужеземку Фатимой, звали просто Персианкой. А Ивана — Персиановым мужем. Постепенно кличка переросла в фамилию…
Уж как гнал Антип Гнедка да обскакал остальных, одному Богу известно.
Подошёл атаман, глаза сияют.
— Молодец, казак! Лихой всадник! — пожал ему руку, а потом спрашивает: — Как звать?
— Антип Завгородний!
— Завгородний?.. Уж не из Раздорской ли ты станицы?
— Из самой её, — отвечает Антип.
— А отца-то не Фролом звали?
— Как же, Фролом именовали.
— Вот то-то я и гляжу: уж очень знакомой мне лихость твоя показалась. Фрол Завгородний — отец твой — служил у меня в войну с туретчиной. Лихой казак, я вам скажу, был, — обратился он к стоящим позади. — Весьма лихой. Ведь у него за храбрость, никак, Георгий был?
— Так точно, был! — ответил, выставив грудь, Антип.
— Ну вот, видите, — опять обратился к свите Платов. — Яблоко от яблони недалеко падает. Этот казак весь в отца. Я вам скажу, что он ещё покажет свою лихость. Уж в этом мне поверьте. Глаз на людей, особливо казаков, у меня намётан.
У Антипа от этих слов будто крылья выросли. И вот он снова пред атаманом в боевом казачьем строю…
Фельдмаршал Кутузов прибыл в сопровождении верховых. С помощью адъютанта слез с лёгких дрожек и, приложив ко лбу ладонь, оглядел широкое поле с выстроенными полками. Молча выслушал рапорт атамана Платова, протянул руку.
— Это все с Дона?
— Совершенно верно, ваше сиятельство, казачьи полки.
— Сколько же их здесь?
— Двадцать, ваше сиятельство.
— Сколько? Двадцать? Не ослышался ли?
— Никак нет! Двадцать полков и ещё конная батарея о шести орудиях. А шесть ранее прибывших полков уже в деле, с Орловым-Денисовым.
— Спасибо, Матвей Иванович! И вам спасибо, донцы-молодцы! За верность Родине-матушке, за преданность земле Русской! — На глаз фельдмаршала набежала слеза.
Тяжело ступая, Кутузов направился было к строю, но Матвей Иванович вовремя кивнул и дрожки мигом подкатили.
Так, на дрожках, фельдмаршал и объехал долгий строй казаков-ополченцев, начиная с его правого фланга и кончая левым, где находились орудия донской конной батареи. За дрожками ехал верхом на светло-сером жеребце атаман.
— Ну что, Матвей Иванович, в моей памяти наш разговор, — поглядел из-за плеча Михаил Илларионович. — Помню обещание: твои войска, стало быть, ты ими и командуй.
— Дозвольте слово сказать казакам?
Набрав поболе воздуха, Матвей Иванович зычно прокричал:
— Казаки! Вас оторвали от родных станиц, жён ваших и детушек, матерей да сестриц, позвали, чтобы защитить землю нашу от супостата Бунапарта и французов. Забрались они в нашу Москву белокаменную. Да надолго ли? Нет! Можем ли терпеть мы, люди русские, сие надругательство? Никак не можем! Не может быть пощады неприятелю-вору! Всё, я вам скажу, идёт от злоумышленника Бунапарта. Он затеял войну с Россией, повёл на нашу землю войско чужеродное. А чтобы пресечь навсегда зло, надобно схватить проклятого! Схватить, живым или мёртвым.
Матвей Иванович сделал паузу и снова заговорил:
— Я обещал это сделать фельдмаршалу Михаилу Илларионовичу Кутузову. А коль обещал, то вы помогите мне своей лихостью. С вашей помощью, казаки-детушки, мы всё сможем. Мы русские, и мы всё одолеем — так, я вам скажу, гутарил незабвенный Александр Васильевич Суворов. Кто в сем деле отличится и доставит Бунапарта живым или мёртвым, тому от меня награда… Есть дочь у меня, красавица, разлюбезная Анна…
Тут атаман выждал. Воцарилась напряжённая тишина. Все ждали, что же скажет атаман. Даже Кутузов насторожился, вскинув бровь.
— Так вот: быть моей дочери Анне, я вам скажу, женой отважного удальца!
Над строем прошелестели голоса.
— И казак тот не только станет моим зятем, — продолжал Матвей Иванович, — ещё в награду получит… десять тысяч червонцев! Ничего не жаль для России-матушки!
Ряды словно взорвало:
— Ура!
— Слава батьке!
— Смерть хранцузам!
В воздух полетели шапки, зашевелился лес пик. Услышав слова атамана, Антип Завгородний обомлел.
— Ну, Митрич, — толкнул он соседа, — для меня это сказано. Зубами землю буду грызть, а Бунапарта того непременно сыщу и доставлю.
— Слово сказать что птаху выпустить, трудней её словить.
— Ладно. Увидишь. Только будет атаманова дочь моей невестой… Или помру.
— Помереть легче…
— Аль я не казак?
— Казак-то казак, да не тот у тебя сват. А Кутузов, уезжая, заметил:
— Что-то не пойму тебя, Матвей Иванович! Ну червонцы — куда ни шло. Но отдавать дочь неизвестно кому… — Фельдмаршал пожал плечами.
— Чтобы знать казака, нужно им быть. Десять тысяч хотя деньги и немалые, однако ж это деньги. А заполучить дочь самого атамана — это великий приз. Казаки за такую награду из-под земли того Бунапарта достанут.
— Ой ли?..
— Непременно приволокут, ваша светлость, — уверенно ответил Матвей Иванович.
В тот же день Антип Завгородний повстречал сына атамана, Ивана Платова. Тот возмужал, над губой пробивались редкие, такие же, как у отца, чёрные усики. Взглянув на его погоны, Антип опешил: есаул!
— Здорово, станишник! — приветствовал Иван казака. — Аль не узнал? А вот я тебя зараз приметил.
— Вы-то вот какой… — замялся Антип, переходя на непривычное «вы» и не зная, как продолжить разговор.
— Ты в каком полку? У Сысоева? Давай к нам, в атаманский, под крыло самого Платова. — Называть Матвея Ивановича отцом или батей Иван не посмел. Отец ещё при первой встрече предупредил: «Батя я тебе дома, а на службе — генерал, ваше превосходительство».
— Ды-к это-о что? — замялся Антип, польщённый предложением: атаманский полк находился на особом положении, и служить в нём считалось почётом. — Я-то готов, да сотник вот как? Митрич ещё… Мы вместе… Помните-то Митрича?
Иван, конечно, помнил табунщика, который на конном заводе считался знатоком дела.
— И Митрича твоего возьмём…
Рассказывали: после того как Военный совет в Филях кончился, взволнованный предстоящим отступлением из Москвы Кутузов в сердцах стукнул кулаком по столу и с угрозой проговорил: «А возмездия французам не миновать! Я заставлю их есть лошадиное мясо!»
И вот теперь, после недолгого пребывания в Тарутино, где русские войска получили подкрепление, отдых, пополнились оружием и боеприпасами, подошло время осуществления задуманного главнокомандующим плана разгрома врага.
Первый удар он решил нанести по удалённому от главных сил французскому авангарду, расположившемуся в пяти вёрстах от русского лагеря. Уверовав в свою силу и безнаказанность, французы никак не ожидали воинской дерзости от русских. Возглавляемый маршалом Мюратом авангард насчитывал в своём составе 26 тысяч человек при 187 орудиях.
Замысел Кутузова состоял во внезапном нападении на расположение противника одновременно сильными группами пехоты и кавалерии по флангам и с фронта во взаимодействии с партизанскими отрядами Дорохова и Фигнера.
Платов в том бою не участвовал. Десять казачьих полков из обходящей группы возглавил генерал Орлов-Денисов.
На рассвете 6 октября казаки внезапно атаковали левый фланг французского расположения. В лагере начался переполох. Тут подоспели главные силы русского отряда. Разгорелось сражение.
Оно продолжалось весь день и завершилось лишь вечером. Победа была полной. Французы потеряли убитыми и ранеными 2,5 тысячи человек, более 1 тысячи пленных, 38 орудий и почти весь обоз. Разбитый Мюрат поспешно отступил к Москве, где находились главные силы французской армии.
Узнав о поражении, взбешённый Наполеон воскликнул: «Идём к Калуге, и горе тем, кто попадётся нам на пути!» На следующий день почти стотысячная армия покидала Москву. За армией, растянувшись на десятки вёрст, следовал обоз, состоявший из 40 тысяч повозок с награбленным добром.
Наполеон намеревался в первом же сражении разбить русских и выйти на южную, идущую через Малоярославец, не разорённую ещё французской армией Калужскую дорогу, и тем спасти армию от голода, но Кутузов разгадал замысел. К Малоярославцу был брошен русский корпус Дохтурова. Туда же были направлены и 20 казачьих полков, возглавляемых Платовым.
Первым на рассвете 12 октября к городу подошли егерские полки. В Малоярославце находилось всего два французских батальона, занявших город накануне вечером. Генерал Дохтуров приказал выбить их. После решительной атаки егеря 38-го полка выполнили приказ. Но тут подошла французская дивизия, и командир генерал Дельзон повёл её на город. Тогда в дело вступили русские полки: 6-й и 19-й. Схватка приняла ожесточённый характер. Дельзон был убит, но город французы сумели занять. Туда для усиления немедленно пошла дивизия Брусье. Кутузов приказал бросить в сражение корпус Раевского. В полдень город от неприятеля освободили, но французы не смирились и ввели свежие силы.
В течение дня город переходил из рук в руки восемь раз и всё же остался за французами. Они потеряли пять тысяч убитыми, русские — три тысячи человек.
В течение всего сражения казачьи полки Платова находились на левом крыле боевого порядка, охватившего с юга город полукольцом. Перед ними была река Лужа, за которой на идущей из Боровска в Малоярославец дороге сосредоточились главные силы французов.
Решив нанести удар по неприятельскому тылу, Кутузов приказал Платову совершить ночное нападение. Соблюдая осторожность, полки переправились через реку и тремя параллельными колоннами двинулись к дороге. В это время по ней к Малоярославцу выдвинулась французская артиллерия.
Неожиданно выскочив из лесу, казаки с гиком бросились на артиллеристов. Сделано это было столь внезапно, что французы не смогли произвести ни одного выстрела. Пятьдесят пушек оказались в руках казаков.
В суматохе и тумане никто не рассмотрел огромную свиту, окружившую самого Наполеона. Тот как раз находился у дороги, прибыв для рекогносцировки.
— Ваше величество, казаки! — всполошилась свита. — Надо уходить!
Наполеон обнажил шпагу, то же сделали и остальные.
— Император в опасности! — послышались крики. Подоспела гвардия.
Казаки отошли к реке, на противоположном берегу которой Платов установил двенадцать орудий. Это была своеобразная ловушка — вентерь, в который казаки затягивали французов. Едва французы вырвались к реке, как по ним ударили картечью…
15 октября французские войска вышли на Смоленскую дорогу. «Скорость, с каковою идёт неприятель, так велика, — доносил начальник штаба русской армии Ермолов, — что без изнурения людей догнать его невозможно».
Наполеон стремился как можно быстрей достигнуть Смоленска, где имелись запасы продовольствия и фуража, где можно было восполнить армию резервами. Чтобы задержать преследующих по пятам казаков Платова, он приказал начальнику арьергардного корпуса маршалу Даву сжигать на пути все уцелевшие сёла и деревни.
Наиболее подвижной силой в русской армии были лёгкие казачьи полки. Двигаясь параллельными маршрутами, они настигали отступающие части врага, наносили внезапные фланговые удары, тормозили движение до подхода основных сил русских войск. «Бить врага без передыха, бить днём и ночью», — требовал Кутузов.
Первое крупное столкновение отряда Платова с французами произошло 19 октября у Колоцкого монастыря. Прикрывавший отход главных сил арьергард Даву заблаговременно занял выгодную позицию на дороге к монастырю, находившемуся в сорока вёрстах от Гжатска. Располагая значительными силами пехоты и артиллерии, авангард в течение ночи успел подготовиться. Огнём отбил казачью атаку.
Наблюдая бой, Платов оценил положение. У Даву более тридцати орудий, а у него только двенадцать. Артиллерийская перестрелка лишь отнимет время, да и вряд ли принесёт успех. Фронтальной атакой врага не одолеть.
Вызвав генералов Иловайского и Кутейникова — они командовали бригадами, — Платов приказал:
— Скрытно совершить обход неприятельских позиций и атаковать с фланга. Кайсаров же будет отвлекать с фронта.
Полки Иловайского и Кутейникова обрушились на фланг французов, смяли его и стали углубляться в расположение. В стане врага поднялся переполох, трубы заиграли тревогу, снимались с позиций орудия. Тогда Платов с остальными полками атаковал неприятеля с фронта.
Но враг не был сломлен. Отходя, он оказывал сопротивление, артиллерия подпускала казаков и открывала по ним почти в упор сильный огонь. И снова спешно отступала.
Колоцкий монастырь располагался на возвышенности. Построенный четыреста лет назад, он имел мощные кирпичные стены, служившие надёжным укрытием от ядер и пуль. Здесь маршал Даву попытался занять позицию.
Но возглавлявший донскую артиллерию генерал Карпов открыл огонь по ближайшим подступам к монастырю, а полк Кайсарова, опередив французов, стремительно ворвался в монастырь через ворота.
— Наконец-то явились освободители! — встретил казаков иеромонах. — Да вам бы немного раньше. Ведь Наполеон за сим столом сидел!
— Сам Наполеон? — не поверил Платов.
— Он самый. Мы только сели обедать, как набежали супостаты. А средь них и он. Вошёл, как был, в шапке своей, пожелал доброго аппетита и уселся против меня за стол. Взял ложку и стал есть щи. Похлебал и ушёл.
— Что же ваша братия не задержала его? Эх вы! — Генерал в сердцах едва сдержался. — В погоню!
Казаки преследовали возглавляемый Даву арьергард до Вязьмы. У самой Вязьмы произошло длившееся почти десять часов сражение, в котором казачьи полки, взаимодействуя с дивизией Милорадовича и партизанскими отрядами Давыдова, Сеславина, Фигнера, Кудашева, сыграли немаловажную роль в окончательном разгроме корпуса Даву. Наполеон вынужден был после этого поставить в арьергард корпус маршала Нея, слывшего во Франции храбрейшим из храбрых.
После Вязьмы казаки Платова получили задачу преследовать врага, действуя севернее Смоленской дороги, по которой из Дорогобужа на Духовщину отходил корпус Богарнэ. Направляя туда войска своего пасынка, Наполеон преследовал две цели: во-первых, усилить войска, теснимые с севера генералом Витгенштейном, а также сохранить 3-й корпус, направив его по менее опустошённой дороге.
Оставив часть сил во главе с Грековым на Смоленской дороге, Платов бросился вслед итальянцам, из которых состоял корпус Богарнэ. Следуя боковыми просёлочными дорогами, казакам удалось 26 октября настигнуть врага. Здесь, не тратя времени и применив свой излюбленный способ лавы, они атаковали неприятеля.
Схватка была короткой, но жестокой. Казаки действовали самоотверженно, в ход пошли сабли, пики, ружья, ножи. Враг не выдержал, колонна разорвалась. Находившиеся в головной части, спасаясь от преследователей, бросились к Духовщине, те же, кто был в хвосте, в панике бежали назад, к Дорогобужу. На поле боя остались брошенными орудия, боеприпасы, повозки, сотни лошадей. Около трёх тысяч человек попали в плен, вдвое больше было уничтожено, пятьдесят орудий оказались в руках казаков. Особенно активно действовал казачий полк Тарасова. Командиру удалось захватить одно из знамён Богарнэ.
Обычно с наступлением темноты противник не решался совершать передвижения, но тут обстоятельства потребовали нарушить правило. Ночью вблизи села Ульхова Слобода корпус сосредоточился, чтобы продолжить путь на Духовщину. Несмотря на дневное поражение, он ещё представлял значительную силу.
Высланные Платовым казачьи дозоры к утру донесли, что итальянцы Богарнэ продолжают движение — идут по дороге к деревне Ярцево, где имеется единственный мост через реку Вопь.
При Платове как раз находились командиры полков: Мартынов, Харитонов, Власов, Тарасов, ожидали подхода полка Грекова.
— А вот не видать Богарнэ моста! — Атаман стукнул кулаком о стол. — Вместо переправы мы устроим ему баню. — Власов, немедленно высылай эскадрон в Ярцево! Снабди казаков топорами да пилами. Мост на Вопи уничтожить! А эскадрону на том берегу укрыться в засаде. Полку Харитонова тоже быть у реки и обрушиться на неприятеля, когда тот начнёт переправляться. А остальными силами свершим дело по сию сторону реки.
До Вопи было расстояние суточного перехода, и итальянцы шли форсированным маршем, спеша добраться к мосту засветло. Каково же было их разочарование, когда они увидели, что моста нет, из воды торчали лишь опоры.
Приближалась осенняя ночь, лил холодный дождь. От деревни остались лишь развалины.
— Может, их сразу и атаковать? Обрушиться лавой? — предложил Платову командир бригады Иловайский.
— Нет, выждем, пусть поболее соберутся. Казаки атаковали неприятеля одновременно на двух берегах. В плен попало более 2 тысяч человек и 28 орудий. Путь на Духовщину продолжили немногие, но и они у города были атакованы направленной ранее туда бригадой Иловайского.
По итогам этого сражения главнокомандующий фельдмаршал Кутузов издал приказ. В нём сообщалось: «Генерал от кавалерии Платов 26-го и 27-го чисел сего месяца, сделав двукратное нападение на корпус вице-короля Итальянского, следовавший по дороге от Дорогобужа к Духовщине, разбил оный совершенно, взял 62 пушки и более 3500 человек пленных. По страшному замешательству, в каковое приведён был неприятель нечаянною на него атакою, продолжается по сие время поражение рассеявшихся сил его…
Между пленными находится много высших чиновников и начальников главного штаба: генерал-аншеф Самсон; сам вице-король Итальянский едва не был захвачен».
К Смоленску Богарнэ подошёл, лишившись части пехоты, половины кавалерии, 60 орудий и почти всего обоза.
Наполеон ехал в карете вместе с начальником штаба армии Бертье. Откинувшись на спинку сиденья, он размышлял о чём-то своём. Маршал Бертье тоже молчал, он хорошо знал Наполеона, чтобы осмелиться прервать сейчас его мысли. По обе стороны дороги лежала заснеженная всхолмлённая равнина с темневшим вдали угрюмым лесом. По дороге брели солдаты, когда-то статные и бравые, теперь жалкие и беспомощные. Надев на себя всякую рвань, лишь бы уберечься от мороза, они шли, оступаясь и скользя, цепляясь друг за друга. И лошади, обессиленные от голода и долгих переходов, едва передвигались…
Зима подобралась внезапно. В ночь на 3 ноября резко похолодало, надвинулись чёрные тучи, пошёл снег. К утру всё стало белым-бело. А потом ударил мороз, и вся прелесть тихой осени сменилась сплошным ненастьем.
Думал ли он, всесильный император, что всё так обернётся? Что не только русская армия, но и российская зима обрушатся со всей суровостью на его блистательное и досель непобедимое войско.
Его предупреждали, говорили, что надо спешить убраться поскорей из Москвы и вообще из России, убеждая, что эта необозримая по своим просторам страна проглотит и армию, и его самого, великого Наполеона. Он оставался непреклонным. Всё ждал: русские придут к нему с поклоном, первыми заговорят о мире. Но Кутузов молчал. Не отвечал и Александр.
Даже потеря Москвы и неслыханный пожар, уничтоживший почти всю старую российскую столицу, не поколебали упрямство и стойкость русских. Наполеон верил россказням о суровости русской зимы, осень околдовала его. Она была тихая, солнечная, ласковая, и он не раз повторял, что она здесь такая же, как и в Фонтенбло — летней резиденции французских королей, которую он так любил. Даже в день выезда из Москвы, 7 октября, погода была чудесная: с лёгким морозцем, серебряным инеем и деревьями в багряно-золотистом убранстве. Наполеон даже подшучивал над теми, кто распространялся об ужасах русской зимы.
А ведь они были правы… Сейчас он похож на того незадачливого охотника, который сидит на медведе, держит его за морду, а выпустить не может, потому что тот его подомнёт.
Он объявил на всю Европу, что поверг Россию, что отныне он — властелин мира… Теперь же не знает, как побыстрей выбраться назад.
Нет, не зима победила французскую армию, не морозы и метели. Русский народ — главный победитель.
Такие безрадостные мысли владели Наполеоном в тот хмурый ноябрьский день по дороге к спасительной Березине.
— Казаки! — нарушая молчание, произнёс Бертье.
— Где? — Наполеон прильнул к оконцу.
В полуверсте слева и впереди маячили всадники. На заснеженной равнине их фигуры чётко выделялись и даже были видны торчащие пики.
— Опять этот Платов!
Наполеон вспомнил встречу в Тильзите с казачьим генералом, в памяти всплыло простоватое, не лишённое лукавства и мудрости лицо, маска простачка. Вспомнил и ответ атамана, когда он, Наполеон, высказался о луке, что применили в нападении у Веллау башкиры. «Это, кажется, пошло от гуннов», — сказал он тогда грубовато. «Когда защищаешь родную землю, и дубина хороша», — ответил Платов.
Обгоняя экипаж, в сторону казаков помчался эскадрон гусар. Кони глубоко увязали в снегу. Но казаки стояли словно каменные.
— Они никак не реагируют, — заметил Наполеон, отведя взгляд от окна.
— Сейчас этих бестий проучат, — ответил Бертье. Неожиданно экипаж тряхнуло, и он стал сползать с дороги. Оба ухватились за сиденья. Снаружи послышались голоса, шедшие рядом солдаты подпёрли карету плечами.
Наполеон снова посмотрел в окно и с удивлением заметил, что в том месте, где только что находились казаки, никого нет.
— Где же они? — спросил он Бертье. — Там были люди или мне почудилось?
— Они бежали, ваше величество. Бежали как трусы. Маршал замолк, про себя подумал: «А мы-то что делаем?»
И поспешно добавил:
— Видимо, это разведка русских.
Все войска французской армии шли по одной дороге. Колонны сильно растянулись, между ними образовались пустые пространства, и ими свободно пользовались казаки, чтобы нападать на отдельные части.
Дорога взбиралась на увалы, спускалась вниз, потом снова ползла вверх.
Очередной подъем был крут. Чтобы согреться, Наполеон выбрался из экипажа. Под крики возницы и свист хлыста шестёрка запряжённых цугом лошадей тянула императорскую карету наверх.
Наполеон, Бертье и секретарь Дарю выбрались к гребню.
— Теперь будет легче, — перевёл дыхание Дарю. Перед ними начинался спуск. Он был настолько крут, что солдаты и офицеры охраны садились на снег и, скользя, спускались.
— Ваше величество, дозвольте предложить…
Что предложить, Дарю не успел сказать. Бертье негромко произнёс:
— Казаки…
Наполеон оглянулся и увидел, как от леса, развернувшись широкой лавой, на гусар неслись всадники.
— Экипаж вниз! — скомандовал Наполеон. Не раздумывая, он сел и заскользил по круто уходящей вниз ледяной дорожке.
Не выдержав удара, гусары повернули назад. За ними пустились в погоню казаки.
Антип был в самой гуще, азартно кричал:
— Ату их! Ату!
Скакавший рядом Митрич вдруг указал рукой вправо, и Антип увидел мчавшихся им наперерез французов. Рука неосознанно, сама собой натянула поводья, конь стал сбавлять бег.
Гусары, за которыми они гнались, остановились, разворачиваясь. Вслед за первым неприятельским полком показался ещё один.
— Отходи! Назад! — послышалась команда. — Наза-ад! Антип замешкался, поворотил коня и оказался в числе замыкающих. Он не слышал, как позади хлопнуло орудие, потом ударило второе. Над головой, обгоняя лаву, пронеслись ядра. Прогремели взрывы. Скакавший впереди конь взвился на дыбы, и всадник, выронив пику, свалился с седла. Рухнул и конь, казак чудом вывернул ногу из-под упавшего животного. Подлетел Антип, крикнул:
— Хватайся за стремя!
Казак послушно ухватился за ремень стремени. Чтобы втащить пострадавшего на седло, нечего было и думать. Казак бежал рядом со всадником широким шагом, не бежал, а прыгал, и казалось, вот-вот он выпустит стремя, упадёт.
— Стой! Ядрить тебя!.. Стой! — Подскочил Митрич. — Садись верхом, ваше благородие! К нему садись!
Митрич ловко подхватил казака под руку, помог ему вскочить на коня. И тут Антип узнал Ивана Платова.
В следующий миг он ударил шпорами, вздёрнул поводьями:
— Н-но! Пошла!
Когда Матвей Иванович узнал о том, что Антип Завгородний выручил его сына — он вызвал обоих.
— Молодец, казак! — Генерал был крепкой памяти, узнал Антипа с первого взгляда. — Вы что же, так глубоко врубились во французский строй? — перевёл он взгляд на сына.
— С умыслом. Там Наполеон изволил пребывать… А вот он не стерпел. — Иван кивнул на Антипа. — Помчался, а за ним и сотня.
— Ты что, Завгородний, хотел добраться до Бунапарта?
— Так точно… Только промашка вышла. Сил-то у нас меньше оказалось.
— Бьют и меньшими… за храбрость и спасение командира — большое спасибо. Проси чина или награды. Только не деньги. Выручка в сражении дороже червонцев, она превыше всего. Нет ей меры деньгами и золотом. Ей мера — награда. Крестом, Антип, как и твоего отца, награжу…
Матвей Иванович поднялся, прошёл по комнате, искоса бросил на казака взгляд.
— Крест, Антип Завгородний, за спасение есаула непременно выхлопочу, а вот на дочь мою, Анну, пока не рассчитывай. Вот ежели б Бунапарта приволок, тогда другое дело.
Для связи с Главной квартирой к отряду Платова был приписан штабс-капитан. Представившись, он спросил атамана:
— Неужто не помните меня, ваше сиятельство? — Матвей Иванович всмотрелся: пред ним стоял стройный, худой человек с живым энергичным лицом. Промелькнуло что-то знакомое. — Я ведь Удальцов! Помните генерала Остужева?
— Гаврилу Семёновича? Как же его не помнить!
— А я был у него адъютантом…
— Ах, Удальцов!.. Помню-помню… Как же… Сколько же лет прошло?
— В последний раз встречались у Фридланда, а до того сражались у Прейсиш-Эйлау.
Теперь Матвей Иванович и в самом деле вспомнил офицера.
— Не скрою, изменились вы как-то…
— Да ведь я тогда без усов был, — пояснил Удальцов. — Да и вас я тоже не сразу признал, с бородой-то…
Лицо генерала обросло смолисто-чёрной, с редкой сединой бородой, которая ему была к лицу.
— Ну, рассказывайте, батенька, как там Гаврила Семёнович поживает? Ведь мы с ним в этакой перепалке побывали. Ух, какой он был орёл!
Он вспомнил, как дралась пехотная дивизия против наполеоновской гвардии и как казаки ей помогали. И именно тогда, когда Платову, казалось, подошло самое время нанести по неприятелю решительный удар, от главнокомандующего Беннигсена прискакал адъютант с требованием отвести полки.
Боевой и отважный генерал-майор Остужев долгие годы служил отечеству верой и правдой. Однако продвижений не имел, потому что не терпел лести и характером был неуживчив.
— А где сейчас Гаврила Семёнович? — полюбопытствовал Матвей Иванович.
— В отставке. В своей усадьбе живёт. Говорят, постарел очень, совсем немощным стал: раны сказались. Кстати, его усадьба где-то в этих местах…
С той встречи прошло с неделю, а может, и больше. Удальцов не однажды участвовал с казаками в лихих налётах. И вот, возвратившись с очередного дела, он, встревоженный, явился к Матвею Ивановичу.
— Что случилось, мой друг?
— Сейчас встретил управляющего имением Остужева. Французы учинили в поместье разбой, и сам генерал в опасности.
— Он что же не уехал подалее?
— Куда же ему, старику, ехать. После стольких ран он едва передвигается. Управляющий ещё говорил, будто бы в имение должно в ближайшие дни пожаловать важное лицо, — дополнил сообщение Удальцов.
— Уж не Наполеон ли?
— Не могу знать, ваше превосходительство.
— А где управляющий? Как он здесь оказался?
— Бежал от французов.
— Что значит «бежал»? Сам бежал, а немощного барина бросил? Хорош управляющий! Ну-ка, доставь его сюда!
Управляющий оказался немолодым человеком с пухлыми щеками. Он сбивчиво рассказал о том, как в имение нагрянули французы и какое учинили разорение. Барина выселили из помещичьего дома, угнали с партией пленных в соседнее селение. А его, управляющего, оставили смотреть за домом.
— Выходит, ты не бросал барина? — смягчился Матвей Иванович.
— Как можно, батюшка? А с Гаврилой Семёновичем, с барином, стало быть, старуха моя осталась, Прокопьевна.
— А барин? Живой ли?
— При мне живы были. Правда, уж очень немощны.
Матвей Иванович молча прошёлся из угла в угол комнаты.
— Далеко ли имение? — остановился он против управляющего.
— Да этак вёрст с десяток будет.
— Дорога, стало быть, известна?
— Известна, батюшка! Как её не знать, когда весь век здесь прожил!
Вошёл генерал Карпов — первый помощник атамана. Невысокого роста, поджарый, с худым обветренным лицом. Было в нём что-то ястребиное. Вскинул было руку, чтобы отрапортовать, но атаман мотнул головой: погоди, мол, не сбивай с мысли. И Карпов, пройдя к столу, сел.
— Князь Остужев Гаврила Семёнович в беде, — не глядя на помощника, произнёс Платов.
— Так надо выручать! — ответил тот. — Приказывайте — и дело сделаем.
— Тут другая забота: ожидается прибытие в имение большого начальника.
— Может, Наполеона?
— Может, и его… А может, Мюрата или Нея. Птицы тоже немаловажные — маршалы.
— Тогда нужен набег!
— Набег само собой, но наперёд надобно послать разведку.
— За чем же остановка? Кликну сотне: «На конь!» — и поскачет! — Карпов энергично кивнул головой.
— Меня другая думка одолевает. — Матвей Иванович остановился посреди комнаты. — Хочу сам туда податься.
— Куда? В имение?
— Так ведь там французы! — воскликнул Удальцов. У старика-управляющего отвисла челюсть:
— Упаси вас Господи от греха.
Но Матвей Иванович внимания не обратил на всё это:
— Хочу не только повидать друга-соратника, но и лицезреть врага. Посмотреть на французов, услышать, о чём толкуют, каков их дух, да заодно и планы выведать.
Генерал Карпов стал доказывать, что затея сия ни к чему, и дух и намерение неприятельские известны: почитай, чуть ли не каждый день казаки берут пленных, и не одиночек, а десятки и сотни.
— Да ведь вас первый же пикет французский опознает! — высказал новый довод Удальцов. — По обличию вашему.
— И точно, батюшка! — поддержал управляющий. — Я слышал, как французы промеж собой описывали вас: длиннющий такой и с бородой.
— Ну вот, видите, — развёл руками Карпов. — Куда же вам ехать? Разведку надобно выслать. Где это имение?
Но не так просто было отговорить атамана от задуманного.
— Вот что: пока я разделаюсь с бородой, вы, Удальцов, подберите французские мундиры для себя и меня. А ему, — кивнул генерал в сторону управляющего, — зипунишко да треух дайте. Следом за нами направить сотню казаков. — Платов перевёл взгляд на Карпова. — Пусть едут в некотором отдалении.
Матвей Иванович толкнул дверь, ведущую в сени:
— Степан! Эй, Степан!
— Я слушаю! — донёсся голос денщика.
— Давай бритву, зеркало! Да неси воду погорячей! Бороду брить будем.
— Как же вам ехать, когда вы ни слова по-французски не разумеете? — продолжал отговаривать атаман генерал Карпов.
— Удальцов весьма бегло гутарит, да и он, управляющий, вижу, кумекает.
— Кумекаю, батюшка. Не токмо кумекаю, но и сам маленько говорю, — услужливо отвечал тот.
— Так это они! А вы-то, Матвей Иванович, как?
— А я? — Платов подмигнул. — Я горло платком оберну, будто бы простыл и голос потерял. А ещё, для пущего вида, ватой уши заткну. Будто хворь привязалась. Вот так-то! Ну, а теперь, Семён, разводи мыло да приступай! Ради такого дела бороды не жалко.
Денщик разложил на столе бритвенные принадлежности.
— Эх, какая борода! Ей-бо, с такой жаль расставаться, — намыливая лицо, высказался он.
— Брей!
— Мне что? Коль приказано, то нужно исполнять. И усы тоже брить?
— Усы оставь. Я с ними в могилу лягу.
Выехали в сгустившейся тьме осеннего вечера в сопровождении десятка казаков.
Мундир, принадлежавший гренадеру, был Матвею Ивановичу тесноват: жал в плечах, ворот не сходился. Штаны тоже были узки. Он обмотал шею шарфом, накинул поверх шинели клетчатое одеяло, на голову натянул малахай.
Удальцов, представляя офицера, обрядился построже. Форму для него сняли с пленного французского капитана. Перед тем как облачиться, они долго расспрашивали его, угостив водкой.
Старик-управляющий, указывая дорогу, трусил с казаками вперёд и часа через два выехали из леса. Впереди едва заметной точкой светил огонёк.
— Вот и усадьба Остужевых, — объявил управляющий. Сотня осталась на опушке, а сопровождающие казаки поехали, чтобы укрыться вблизи барского дома: в случае опасности первыми должны были прийти на помощь.
У дома слышались голоса, конский храп. У ворот окликнул часовой. Удальцов ответил ему раздражённо, и тот замолк, отдал честь.
В сторожке горела лучина, скупо освещая небольшое, низкое помещение. Со спицами в руках сидела старуха. Увидев вошедших, ахнула и выронила вязанье.
— Никак Василь Васильевич! Живой! Вернулся, милостивец! А барин-то наш, Гаврила Семёнович, преставился! Забрал его Господь Бог.
— Что говоришь, Прокопьевна? Одумайся!
— Умер барин. Третьего дня преставился. Измывались над ним, ироды, как узнали, что генерал. Вчера на погост снесли. Могилка ещё свежая.
«Царство ему Божие», — произнёс про себя Матвей Иванович и перекрестился. Он мысленно представил генерала, каким был тот в сражении.
Расспросив старуху, все направились в барский дом.
— Ты больше кланяйся да старательно услужливай, — предупредил управляющего Удальцов. — И смелей будь. А вы, Матвей Иванович, молчите. Коли что, хрипите да в горло тычьте: больны, мол…
Во всех комнатах были французы, уставшие и промерзшие.
— Из какого полка? — спросил одного Удальцов.
— Из семнадцатого, — нехотя ответил тот.
— И только сегодня прибыли? — напуская раздражение, продолжал офицер. — Странно… Где же командир полка? Вы, видимо, шли в авангарде?
— Какой там! Толпой шли. А командир пока остался позади. Там же и генерал.
Потом Удальцов заговорил с лейтенантом. Матвей Иванович стоял позади, напряжённо вслушивался в разговор, стараясь понять, о чём идёт речь.
Случайно он наступил на ногу лежащего солдата; тот лягнул его и раскричался.
— Что кричишь? — выручил штабс-капитан. — Не видишь, гренадер едва держится на ногах. Ты здоров и лежишь, а он, больной, больше десяти лье прошагал. Говорить не может!
Удальцов поведал генералу о слышанном.
— Плохо дело, — удручённо отвечал Матвей Иванович. — Не заявится сюда Наполеон, и Ней тоже. Дивизия эта идёт второстепенной дорогой. Главные в стороне. Спрашивайте о третьем драгунском полке. По нему мы можем многое определить.
— Может, возвратимся? — расстроился Удальцов.
— Ну, нет. Будем продолжать, как задумали. Уж если попали в логово, то нужно делать всё до конца. Веди в гостиную, к офицерам. От них можно узнать больше.
В гостиной действительно были офицеры. Четверо за столом резались в карты. Перед ними стояла опустошённая бутылка. Один офицер лежал на диване, укрывшись пледом. Двое, майор и капитан, сидели у камина, дремали.
Удальцов, войдя, щёлкнул каблуками, козырнул.
— Недурно вы устроились, господа. Главное — в тепле. А я сегодня едва не отдал Богу душу. Нет ли чем погреться?
Игравшие в карты едва удостоили его вниманием. Сидевший у камина обросший майор посмотрел на него тяжёлым взглядом, словно говоря: не забывайся, капитан, в присутствии старших. Но Удальцов сделал вид, словно бы не заметил молчаливого упрёка.
— Однако же вы, господа, не очень дружелюбны. Ну, да я не обидчив. Надеюсь, мы найдём общий язык. Ну-ка, мигом согревающего!
Он щёлкнул пальцами.
— Слушаюсь, батюшка, — ответствовал управляющий. — Только, извините, шампани или мадеры не имеем. Есть русский самогон.
— Неси, что есть! А я ищу третий драгунский полк, — обратился он уже к офицерам. — Как сквозь землю провалился. С утра не могу на след напасть.
— И не нападёте, — мрачно произнёс майор. — Не там ищете. На соседней дороге он должен быть.
При виде бутылки французы оживились. Зазвенели стаканы, громче зазвучали голоса. Удальцов хитро и умело направлял разговор на служебные дела. Сидящие как бы сами говорили о своих командирах, походе, дальнейшем маршруте.
Заговорили о русской армии, партизанах, казаках. Охмелевший майор, услышав имя Платова, пришёл в ярость.
— Попался бы он, этот Платов, в руки, я из него вот бы что сделал. — Он схватил лежавшую у камина кочергу и, сжав зубы, перегнул её. — Вот таким бы стал казачий атаман!
И швырнул кочергу к камину.
Не понимал языка Матвей Иванович, однако ж угрозу майора понял.
— Как же это Платов к нам попадётся? — заметил Удальцов. — Скорей мы к нему угодим.
— Это-то так, но я к слову… Знал бы, что такое он нам уготовит, я б ему ещё в Тильзите что-нибудь устроил.
— А вы были в Тильзите?
— А как же? В седьмом году.
— И видели Платова?
— Видел, длиннющий такой, вроде этого гренадера. И майор стал рассказывать, как он оказался среди немногих офицеров в небольшом городишке Тильзите, когда два императора подписывали договор.
Бутыль опустошили только наполовину: самогон свалил всех с ног. Захрапел и майор, уронив голову на стол.
Матвей Иванович незаметно кивнул на дверь комнаты…
Казаки атаковали усадьбу на рассвете. Французы не оказали сопротивления.
Когда пленных выстроили и Удальцов подошёл к Платову с докладом, стоявший в строю майор едва не лишился чувств.
— Это… же… гренадер.
— Гренадером он был вчера, а сегодня — Платов, — ответил штабс-капитан.
Казаки вышли в поход.
— Запевай! — подал команду есаул, возглавлявший первую сотню, шедшего в голове колонны атаманского полка.
Запевала Митька Гусельников набрал поболее воздуха:
Ехавший рядом с Платовым Удальцов посмотрел на атамана.
— Про вас поют, ваше превосходительство.
— дружно подхватила сотня.
Матвей Иванович улыбнулся, промолчал: этот куплет он уже слышал раньше.
— продолжал запевала высоким голосом. Это уже было что-то новое.
— Ах, шельмец! — не удержался Матвей Иванович. Уже сочинил. Вот я тебя!..
И, пряча улыбку, погрозил Митьке плетью.
В сумерках ноябрьского вечера громоздкая карета Наполеона в сопровождении колясок и верховой охраны добралась наконец до небольшого селения. Половина крестьянских изб была сожжена, оставшиеся стояли без крыш. Даже стропила снесли на топливо. Солома пошла на корм и подстилку лошадям.
Разграбленным оказался и единственный в деревне дом помещика, предназначенный для императора и его свиты. В доме не нашлось ни одной достойной комнаты, в которой мог бы разместиться Наполеон.
А между тем мороз усилился, дым из трубы уходил столбом в небо, что предвещало дальнейшее похолодание.
Нашли комнату с сохранившейся печью, однако ни одной рамы в окнах не было. Тогда их забили досками, затянули попонами, в щели затолкали пучки соломы.
Выстуженное помещение долго не нагревалось, и Наполеон молча вышагивал по комнате. Под его грузным телом тоскливо поскрипывали половицы.
— Что с обозом, Бертье? — спросил он вошедшего начальника штаба.
— Русские разграбили обоз. К счастью, забрали немного.
— А наши документы? Я имею в виду государственные бумаги, особенно по ведомству Дарю.
Уверенный в том, что в России придётся вести переговоры с Александром и заключать новый, более выгодный, чем подписанный пять лет назад в Тильзите, мир, Наполеон приказал государственному секретарю Дарю иметь при себе необходимые документы. И теперь в обозе, в опечатанном сундуке, находилось несколько бумаг исключительной важности.
— Об этом лучше спросить самого Дарю, — уклончиво ответил начальник штаба.
— Дело в том, что Дарю проявляет чрезмерное за них беспокойство, — продолжал Наполеон. — Он опасается, как бы они не попали в руки неприятелю. И вот уже какой день настаивает на их уничтожении. Позволительно ли это сделать?
— О, мой император! Этот вопрос лучше решить с самим Дарю. Не ровен час… — Бертье не стал высказывать своего опасения о возможности набега казаков на императорский обоз, следовавший в полумиле от их охраны.
Наполеон помолчал, раздумывая. Потом сказал:
— Надо заранее приготовиться на случай, если казаки снова вздумают напасть на нас.
— Их нападение возможно каждую минуту…
— Пусть Дарю поступает так, как находит нужным. — Уткнув лицо в мех воротника, Наполеон замолк. Потом, после паузы, продолжал: — Я буду лучше до конца кампании есть руками, чем оставлю русским хоть одну вилку с моей монограммой. И ещё, Бертье, нужно проверить в хорошем ли состоянии наше оружие. Возможно, придётся пустить его в дело.
Когда Дарю явился, Наполеон спросил о документах канцелярии. Тот ответил:
— Казаки их разбросали. Однако же, к счастью, почти всё цело. Чемодан с картами исчез да ещё кое-что.
— И это всё?
— Кажется… Я опять осмелюсь просить вашего разрешения сжечь документы.
— Хорошо, Дарю, можете предать огню бумаги канцелярии. И делайте это скорей.
Наполеон лежал с открытыми глазами. Он с чувством страха и смятения вспомнил, как сегодня чуть не попал в руки казаков. И ещё вспомнил, как у Городни — небольшом местечке по пути из Боровска к Малоярославцу — их атаковали из лесу опять же казаки. Поднялся невообразимый переполох. А он, Наполеон, принял происходящее за неуместную суету, вызванную трусами и паникёрами. Когда же один из нападавших всадников на полном ходу проскочил мимо и ткнул пикой лошадь генерала свиты, а тот рухнул вместе с конём, только тогда Наполеон понял, какой подвергается опасности.
«Что за страна! — думал он. — Скорей бежать! Бежать!» Эта мысль всё более и более овладевала им. Да, конечно, нужно бежать. Покинуть тайком армию и уехать подальше от опасности.
Утром он встал с твёрдой решимостью поступить так, как надумал ночью. И чем скорее он это сделает, тем будет лучше.
Казака Степкова, когда он достиг французского обоза на дороге, привлёк обитый железом ящик. Среди прочей поклажи, что находилось в фуре, ящик выделялся и размерами и видом. Крышка закрыта на два замка, на шёлковом шнуре — сургучная печать.
«Не иначе как в нём что-то секретное», — подумал казак и сбросил с фуры ящик. Ударом пики он в два приёма сбил замок, рванул шнур с печатью.
Ровными рядами лежали переплетённые в кожу книги. Сверху голубая папка. На ней золотое тиснение, в замысловатом сплетении линий выделяются две буквы: «N» и «А». В папке пергаментные листы, чернильной вязью выведены строчки. Перелистал казак пергамент, ничего не понял. В конце висели на ленточках две сургучные печати.
Степков не знал, как поступить с находкой. Но тут подскочил есаул, его сотенный.
— Нашёл время любоваться! Вместо того чтобы на возу шарить, помог бы с пушками разделаться!
Казак сунул находку в перемётную суму и бросился к артиллеристам. На следующий день он ту папку переложил в мешок, где хранил трофеи.
Так и лежала голубая папка в мешке, пока казака не подстрелили в одной из перепалок. Разбирая вещи убитого, на папку наткнулись товарищи.
Прослышав о папке, командир полка приказал немедленно показать её, а посмотрев, тут же поскакал к Платову.
Матвей Иванович прочитал текст, увидел в конце подписи Наполеона и императора России Александра и обомлел. Эту папку он видел летом 1807 года в Тильзите, когда Наполеон и Александр заключили Тильзитский мир.
Держа в руках голубую папку, генерал Платов понял, что коль договор у него в руках, то можно считать его недействительным! Документ, который не имеет цены! Немедленно к императору Александру! Благо он при армии. Никогда Матвей Иванович не торопил так возницу кареты. Он готов был даже мчаться верхом.
— Незамедлительно доложите обо мне императору, — потребовал он у генерал-адъютанта. — Дело весьма срочное, государственной важности.
Его допустили к императору тут же.
— Ваше величество, вот Тильзитский договор. Тот самый, что хранился у Наполеона. Прошу его принять. — Платов с торжественным видом держал на вытянутых руках папку. — Отныне никаких обязательств по оному договору Россия не несёт.
Александр с недоумением смотрел на атамана. Потом взял папку, перелистал, усмехнулся:
— Гм! В самом деле договор. И его доставили казаки?
— Так точно, они самые!
— Опоздал, генерал. — Александр захлопнул папку. — Договор потерял силу с того дня, когда войска Наполеона перешли русскую границу. Однако ж… — он сделал многозначительную паузу, — в знак воинской доблести Войска Донского передаю этот договор тебе. Пусть отныне твой род станет его хранителем.
Почти сто тридцать лет важнейший для России документ хранили потомки атамана. И лишь весной 1941 года он попал в один из московских музеев, где находится и поныне.
Платова разбудили на исходе ночи. — Ваше превосходительство, проснитесь, важная новость.
Услышав знакомый голос Шперберга, Матвей Иванович оторвал голову от подушки.
— Что случилось?
Не отойдя ещё ото сна, сел на лавку, сладко зевнул и передёрнул плечами. Догадливый денщик проворно подставил валенки, и он сунул в них длинные ноги.
— Прискакал сотник от полковника Чернозубова. Доставил чрезвычайной важности вести.
За полковником стоял офицер — казак в лохматой шапке, стянутом ремнями полушубке, на боку сабля, в руке плеть.
— Какого Чернозубова? Степана иль Ильи?
— Чернозубова-четвёртого, Степана.
— Что доносит? — Матвей Иванович потянулся к лежащей на скамье бурке, накинул её на плечи, перевёл взгляд на прибывшего.
— Сотник Наркин, — назвался тот простуженным голосом. Попытался щёлкнуть каблуками, но перемёрз так, что ноги не слушались, и щелчок не удался. — Господин полковник приказал доложить, что полк вступил в бой и теперь сидит на хвосте неприятельской колонны.
— Сидит на хвосте, — недовольно проговорил Платов. — Ты сказывай, где с французом схлестнулись?
— У села Сырокорень, ваше превосходительство. Французы как раз там свернули с дороги и перебрались через Днепр.
— Что-о? Перебрались через Днепр? — Сон как рукой смахнуло. — Французы перешли на наш берег? Да как же они смогли? Там ведь мостов нет!
— Совершенно верно, ни одного моста, — подтвердил Шперберг.
— А они по льду, — прохрипел сотник.
— И лёд выдержал? — усомнился Матвей Иванович.
— Они на лёд настил из досок наложили. Сами прошли и коней перевели, а вот орудия не успели. Десять их пушек захватили и прислугу.
— Карту! — потребовал Платов.
Шперберг достал из сумки изрядно потрёпанную карту, исчерченную к тому же карандашными значками и пометками, расстелил её, и Матвей Иванович низко склонил лысоватую, тронутую сединой голову.
Обозначенная на карте дорога, по которой отступала французская армия, у Смоленска расходилась на две ветви: одна шла по правому берегу Днепра, вторая по южному, левому. Обе выходили к Орше.
Когда корпус подошёл к Смоленску, Платов не стал втягиваться в город, обошёл его. Тринадцать казачьих полков и донскую батарею он повёл в обход с севера, а семь других полков во главе с генералами Денисовым да Грековым пустил с юга, по левому берегу. Там же с разведывательной задачей действовал и полк Чернозубова Степана.
Прикрывая отход французской армии, маршал Ней повёл большую часть своих сил по левой дороге, надеясь быстрей достичь Орши и там создать сильный узел сопротивления. Но генерал Милорадович упредил: заняв Красное, преградил ему путь. Ней попытался сбить русских, атаковал раз и второй, но атаки были отбиты. Русские стояли намертво.
Казалось, выхода из этой ловушки французам не было: слева простиралось лесное бездорожье, справа — ненадёжно застывший Днепр, за которым находился корпус Платова. А позади, в Смоленске, сосредоточивался отряд грозного Ермолова, который вот-вот мог ударить с тыла.
От Милорадовича прибыл к Нею офицер с предложением сложить оружие, сдаться. «Мне сдаться? Подумал ли об этом ваш генерал? — воспротивился маршал, но офицера не без умысла приказал задержать. Мороз усиливался. Ней приказал разобрать избы, заборы, настелить их поверх непрочного льда, надеясь увести полки за Днепр. Посланца же освободили, когда опустилась ночь, дав ему понять, что-де с утра снова начнутся атаки.
Первыми французов на реке обнаружили казаки Чернозубова. В темноте они открыли огонь, атаковали и захватили шедшие в хвосте орудия. После чего Чернозубов и направил к Платову сотника Наркина.
— Ах, как неловко вышло, оплошали мы, Константин Павлович! Дали Нею выскользнуть из ловушки, — сокрушённо качал головой Платов, глядя на Шперберга. — И нас провёл этот басурман, и Милорадовича тоже.
Досада усиливалась от сознания того, что накануне отряд из пехотного полка и казаков лихо захватил Смоленск с его огромными складами. Одних орудий было взято сто пятьдесят. И после триумфа вдруг такой конфуз: упустить Нея!
— А ведь до Сырокореньи, скажу я вам, совсем близко, рукой подать! Неподалёку Кутейников с полками находится! Уж он-то должен был услышать стрельбу да ввязаться в дело! — не мог успокоиться Платов.
Село находилось в каких-то двух-трёх вёрстах от передовых казачьих постов, расположенных у Гусиного.
— Можно и не услышать в этой круговерти. — Шперберг словно бы оправдывал Кутейникова. Было слышно, как снаружи злилась вьюга, сыпало в окно снегом, в трубе по-волчьи выл ветер.
— Перебравшись через Днепр, Ней непременно пойдёт к Гусиному, а оттуда двинет на Оршу, — размышлял над картой Матвей Иванович.
— Определённо так, — дёрнул круглой и лысой, как бильярдный шар, головой Шперберг. — Теперь нам одним, без Милорадовича, придётся драться с Неем.
Сотник Наркин стоял у стола, заглядывал через генеральское плечо на карту. О нём словно забыли. Признаться, он и сам не торопился покидать тёплую избу. Почти сутки провёл в седле, страшно промёрз и был доволен, что здесь удалось немного отогреться.
— Так вот, сотник, — вспомнил о нём Платов, — сейчас скачи назад к Чернозубову, передай, чтоб от неприятеля не отрывался, шёл следом и без промедления обо всём важном докладывал. Каждые два часа!
Громыхнув сапогами, Наркин вышел.
— А тебе, Константин Павлович, надлежит послать за Кутейниковым. И Грековым Тимофеем тож. Мартынову пошли моё распоряжение, чтоб надёжно прикрывал правый фланг и выслал дозоры на Полоцк и Витебск. Там, думается, должны быть авангарды Витгенштейна. Вот с ними он и должен установить связь. Напиши помягче да уважительней, обратись к Мартынову по имени-отчеству, Андрей Петрович, стало быть.
Шперберг тут же распорядился послать за генералом Кутейниковым и командиром атаманского полка, теперь им командовал Греков Тимофей. Сам же сел пивать распоряжение командиру правофланговой казачьей бригады генерал-лейтенанту Мартынову.
Матвей Иванович, запахнувшись в бурку, сидел над картой, размышлял. Ему было известно, что Александр одобрил план окончательного разгрома неприятельских сил на реке Березине. Для этого он распорядился привлечь Молдавскую армию адмирала Чичагова. Она должна захватить у Борисова единственный мост, занять оборонительные позиции, не позволяя французам переправляться через Березину. Корпус Витгенштейна, надёжно прикрывая петербургское направление, должен нависнуть над неприятельскими силами с севера, образуя мощный заслон на пути их отхода. Главная же армия Кутузова нанесёт сокрушительный удар с тыла.
Матвей Иванович ясно понимал, что французский арьергард попытается сдержать своих преследователей-казаков, чтобы дать возможность главным силам армии быстрей переправиться через Березину, упредив подход к реке Молдавской армии. И потому преследование ему никак нельзя ослаблять, приходил он к выводу. Нужно беспрестанно арьергард атаковать.
Войдя в избу, Кутейников стряхнул у порожка снег с шапки, сбросил бурку.
— Как же это ты, Дмитрий Ефимович, проворонил Нея? Твои полки наиближайшие к реке, не так ли? Может, дозоров не высылал иль от морозов все попрятались? — спросил Платов.
Солидный, благообразного вида Кутейников нервно кашлянул, выжидательно промолчал.
— Иль тебе неведомо, что произошло? — Матвей Иванович сердито уставился на генерала. — Молчишь, стало быть, так и есть. У тебя какой полк наиближайший к реке?
— Попова-третьего… А правее — полк Ребрикова.
— Они-то, скажу тебе, и проворонили французский арьергард. Ней перешёл Днепр у Сырокореньи да вышел прямо на Гусиное.
— Не может того быть! Ни Попов, ни Ребриков не доносили ничего о том!
— Перешёл, Дмитрий Ефимович. Один Чернозубов Степан узрел. Он-то и донёс.
— В такую непогодь не мудрено и не заметить. — Кутейников недовольно потоптался. — Так ещё не поздно Нея догнать, учинить над ним диверсию.
— Для того и вызвал. Садись к столу да вникай, что от тебя потребуется. Вот Смоленск, — указал Матвей Иванович пальцем на карте. — А вот Орша.
— Вижу.
— Вот Гусиное, а за ним поодаль на дороге — Дубровна. Это местечко Ней непременно укрепит, потому что оно прикрывает Оршу.
— Полагаю, что так.
— Задача твоей бригады, Дмитрий Ефимович, — совершить на сию позицию диверсию. Скрытно справа и слева балочками да лесами выйти к Дубровне и с двух сторон разом ударить по ней. Приобщи к делу артиллерию. Раздели пушки меж отрядами поровну.
— А не заметят ли нас с Гусиного? — высказал сомнение Кутейников. — Мои-то казаки у французов на виду.
— Им будет не до того, — уверенно произнёс Платов. — Через два часа их атакует атаманский полк. Неприятель побежит, а мы пустим в преследование полки Харитонова да Дячкина. По уничтожении гарнизона Гусиного атаманцы уйдут в мой резерв, а мы остальными полками захлестнём Нея у Дубровны. Главное — не дать неприятелю пробиться к Орше. А потому, Дмитрий Ефимович, дорожи минутой, сделай так, чтоб до темноты разделаться с французским арьергардом окончательно. Понятно ли?
— Понятно, — отвечал Кутейников.
Дверь растворилась, и вошли Греков и Кирсанов, оба — полковники. Греков — командир атаманского полка, Кирсанов — его помощник.
— Погоди-ка, Дмитрий Ефимович. Послушай, что должны делать атаманцы. — Платов жестом указал Кутейникову на скамью подле себя. Тут же обратился к Грекову и Кирсанову: — Вам на сборы два часа. Затемно обойти справа Гусиное, а с рассветом лавой на неприятеля, с заходом в его тыл. Сделать так, чтоб француза потеснить к Днепру и там уж окончательно с ним разделаться. Глядишь, на той стороне подоспеют драгуны да егеря Ермолова. С ними и действуй.
Матвей Иванович взял карандаш, вывел на карте скобочку и от неё протянул затейливую линию, которая, обходя неприятельскую позицию в Гусином, утыкалась остриём в Днепр.
— А твои отряды, Дмитрий Ефимович, как только неприятель побежит, должны устремиться к Дубровне. Ну да ты уж знаешь…
Всё происходило так, как наметил Матвей Иванович. Перед рассветом Греков и Кирсанов вывели атаманский полк на опушку недалёкого леса, вызвали для постановки задач сотенных начальников.
Третьей сотней командовал Иван Платов. Зная его лихость да ещё из уважения к родственнику, Греков назначил третью сотню ближайшей к месту схватки.
— Гляди, Иван Матвеевич, не ударь лицом в грязь. По тебе будут равняться.
— Не сумлевайся, всё сделаю как надобно, — отвечал тот.
В Гусином находилось до трёх тысяч французов. Небольшое село с разорёнными избами не могло вместить всех прибывших. Спасаясь от мороза, солдаты до предела набились в избы, сараи, скотные помещения, но не хватало и этого. Разобрав заборы, изгороди, крыши домов, беглецы жгли их в кострах.
Половина этих людей была безоружна: побросали по дороге пистолеты и ружья. Многие обморозились, болели. Когда на рассвете они увидели мчавшихся на них всадников, бросились врассыпную.
Но стрелки пехотных полков из арьергарда не испугались, открыли по наступающим дружный огонь. А когда казаки приблизились, загрохотали орудия.
Сотня Ивана Платова должна была проскочить село и вырваться к дороге, но сделать это ей не удалось. Заметив брошенные повозки, фуры, кареты, скакавшие на фланге казаки бросились к ним.
— Ах, курвины дети! Митька, плетью их, стервецов! — скомандовал Иван хорунжему Тютюнникову.
Тут по казакам пальнули из ружей, залпом. Иван повернул коня и повёл остаток сотни на залёгших подле изб французов.
Чувствуя обречённость, солдаты стали бросать оружие, поднимать руки. Разгром был полнейший. В плен взяли около восьмисот человек во главе с генералом, клятвенно обещавшим до того Наполеону не сдавать русским сёла.
Отряд Попова меж тем уже шёл по-над Днепром на Дубровино. Ребриков вёл второй отряд правей дороги. Впереди и по сторонам двигались дозоры, которые выполняли задачи охранения и разведки. Позади, под прикрытием верховых, запряжённые цугом, лошади везли орудия. В каждом отряде по три пушки. Кутейников ехал за Ребриковым и, хотя в его распоряжения не вмешивался, зная что командовать должен один начальник — такой уж закон, своим присутствием заставлял Ребрикова торопить полк. Не дай бог опоздать! Дважды генерал выезжал с ординарцем на обочину, пропуская перед собой растянувшуюся колонну. Подгонял верховых, и особенно артиллеристов:
— Поживей, братцы-пушкари! Никак не можно отставать!
И те, выбившиеся из сил, старались вовсю.
Взмокшие, уставшие, прибыли наконец к месту назначения. Дозорные сообщили, что село — вот оно, на пригорке в полуверсте, — полно французов.
— Стало быть, всем изготовиться! — скомандовал Кутейников. — А пушки без промедления на позицию!
И тут донеслись три орудийных выстрела из-за Дубровны, откуда должен был начать атаку отряд Попова.
«Молодец, полковник!» — мысленно похвалил генерал.
— Поспешай и ты, Ребриков! Час настал!
Битва была в самом разгаре, когда прискакал Платов. Выехав на возвышенность, оглядел поле сражения и в сердцах крякнул. Из Дубровны тянулась дорога на видневшееся вдали село, по ней уходили конные и пешие французы. Село то называлось Якубово.
— Дячкину и Луковкину марш-марш к дороге и ту сволочь изничтожить! — распорядился атаман. — Да не мешкать!
И Дячкин и Луковкин командовали казачьими полками, которые Платов держал подле себя, пока в деле был атаманский полк. Без резерва он не воевал.
Матвей Иванович нервно покусывал ус: «И на этот раз Ней ускользнёт! Прибудет в село ранее Дячкина да Луковкина». Не выдержав, поскакал к Кутейникову.
— Что же ты промашку дал! — не выслушав рапорта, упрекнул генерала. — С боков неприятеля бьёшь, а о его тыле позабыл! Ведь уходят французы, уходят!
— Не уйдут, — с излишней самоуверенностью отвечал Кутейников. — Я сейчас резервную сотню направлю.
— Сотню? Сотней его не сдержать!
Подскакал командир атаманского полка Тимофей Греков.
— Может, нам вмешаться в дело?
— Запускай половину во главе с Кирсановым! Отсекай неприятеля от Орши! — приказал Платов.
Разделавшись с неприятелем в Дубровне, казаки окружили отошедшие части французов в Якубово. Там находился и Ней.
Ещё ранее маршал послал гонца в Оршу с просьбой выслать подкрепление. И оно не замедлило прибыть: два пехотных полка. Сражение продолжалось дотемна. Все попытки егерей были безуспешны. Но и французы не могли пробиться из села. Лишь глубокой ночью они двинулись несколькими колоннами на прорыв. Одной, которую возглавлял Ней, удалось прорваться к лесу.
Успех в трёхдневных боях под Красным был немалым. Одних пленных было взято более двадцати пяти тысяч при шести генералах, сто шестнадцать исправных пушек, огромный обоз. За блестящую победу военачальники были отмечены высокими наградами: генерал Милорадович удостоился ордена Георгия II степени, Ермолов — очередного звания генерал-лейтенанта, Кутузов — титула князя Смоленского, а Платов возведён в графское достоинство.
Поздравляя его по этому случаю, Михаил Илларионович писал: «Милостивый государь мой, граф Матвей Иванович! Чего мне желалось, то Бог и государь исполнили. Я Вас вижу графом Российской империи; ежели бы подвиги Ваши, начав от 6 октября по сей час, и не были так блистательны, тогда скорее прибытие с Дона 26 полков, которые в разбитии неприятеля столько участия имели, сделать достаточно признательным всемилостивейшего государя. Дружба моя с Вами от 73-го году никогда не изменялась, и всё то, что ныне и впрямь Вам случится приятного, я в том участвую. Теперь прошу Вас только уведомлять меня в направлении неприятеля. Остаюсь в совершенной преданности Вашего сиятельства верный и всепокорный слуга князь Михаил Голенищев-Кутузов».
Платов прочёл поздравление, прослезился.
— А что касается уведомления неприятельского направления, то отпиши князю Смоленскому, что французы следуют к Березине, а мы их преследуем и будем бить.
— Незамедлительно исполню, — ответствовал Шперберг.
О разгроме арьергарда Наполеону стало известно уже на следующий день. Прискакавший гонец от маршала Нея сообщил:
— В сражении под Красным наш доблестный корпус почти весь уничтожен. Русские напали на него в разных местах и всюду имели перевес сил, а потому и успех.
— Где сам маршал?
— С остатками арьергарда вёл бой у Якубово. Русские его окружили, спасибо подоспевшей из Орши помощи. Где сейчас находится маршал, сказать не могу.
Позже Наполеону донесли не менее тревожное: выдвигающаяся от Дуная армия Чичагова заняла Минск и спешит к Борисову.
Наполеону ещё ранее было известно об армии Чичагова. Знал он и о русском корпусе Витгенштейна, который угрожающе выдвигался от Петербурга. Наполеон ясно сознавал, какая опасность нависла над ним. В таком положении он никогда ещё не был.
Резиденция императора размещалась в монастыре. Свечи тускло освещали тяжёлые массивные колонны, поддерживающие низкий сводчатый потолок. Свет отражался в стёклах узких оконцев и на расписных изразцах пышащей жаром печи.
Наполеон сидел в кресле за столом. Пред ним маршал Даву, высокий, надменный. Именно из-за этого Наполеон его и недолюбливал. Даву теперь возглавлял авангард армии. Он говорил, что люди крайне утомлены, голодны, ночью не имеют тёплых укрытий, многие больны и почти все обморожены. Они на пределе человеческих сил, а потому передвижение совершается не столь быстро, как хотелось бы.
— Всё, что вы сказали, мне известно, — произнёс Наполеон. — Как бы ни было трудно, необходимо возможно скорей добраться до границы, вырваться из этого ада с его морозами, метелями, бесконечными нападениями. Авангард должен безжалостно уничтожать всех, кто станет на вашем пути. Но вначале вы должны занять Борисов. Находящиеся там наши силы слишком слабы, чтобы оказать сопротивление тридцатитысячной армии Чичагова. Нам важен мост через Березину, который находится в городе. В нём наше спасение, а потому я требую от вас держать мост до подхода наших главных сил.
— Я сделаю всё, как вы велите, или умру. — Даву картинно склонил голову.
— В вашей смерти нужды нет. От вас требуется выполнить приказ.
Пригнувшись, чтобы не задеть головой о притолоку, вошёл Бертье, начальник штаба. Неслышно ступая, приблизился к столу и молча положил лист бумаги. Наполеон взял его, прочитал и изменился в лице.
— Русские вошли в Борисов? Захватили мост? А что же Домбровский? Что он доносит?
— Он отступил под превосходством сил. Наполеон стукнул кулаком по столу, подошёл к высокому Даву и, глядя ему в лицо, прошипел:
— Завтра же город и мост должны быть наши.
— Слушаюсь, ваше величество!
Он знал, что в гневе император суров. И помнил слова, сказанные 27-летним Наполеоном заслуженному и многоопытному Ожеро, когда вступил в командование Итальянским фронтом. Тогда он, совсем так же, как сейчас, подошёл к Ожеро и тихим голосом предупредил: «Генерал, вы ростом выше меня на целую голову, но если не выполните мой приказ, я немедленно устраню это различие». Даву тоже был ростом выше на целую голову.
В ожидании сурового разговора тут же находился Ней. Он знал, что Наполеон не простит ему разгрома арьергарда у Красного и сдачи Орши.
— Ней! А ведь вас Платов бьёт. Бьёт как мальчишку! И как это вы, маршал Франции, терпите такое? Извольте сделать так, чтобы армия спокойно перешла через последнюю преграду, реку Березину. Это для вас наиглавнейшая задача.
— Я сделаю, как вы повелеваете, мой император.
Ней не стал говорить, что корпус его разбит. Он упросит Бертье дать ему в арьергард другие части и побольше кавалерии и орудий, с помощью которых он сможет сдержать рвущиеся вперёд русские войска.
Авангардная дивизия армии Чичагова 10 ноября подошла к Березине, с ходу атаковала польский батальон из дивизии генерала Домбровского и, отбросив его, захватила мост и город. Но неприятель подтянул силы, и разгорелось сражение. Обе стороны понесли немалые потери, но положение не изменилось.
На следующий день подошёл авангард Даву. Воспользовавшись превосходством сил, он оттеснил русских и сумел взять город. Французы бросились к мосту, но он на глазах запылал. Даву попытался прорваться, однако русские солдаты метким огнём поражали всех, кто к мосту приближался.
12 ноября в сопровождении свиты Наполеон появился у Березины. По реке шло «сало» — предвестник ледостава, курился туман. Из воды торчали обгоревшие опоры моста. На противоположном берегу маячили разъезды. Едва свита приблизилась, как по ней ударили из ружей, над головами прошелестели ядра.
— Ради бога, скорей от реки! Здесь небезопасно! — взмолилось окружение Наполеона.
— Есть ли где броды? — спросил Наполеон Даву.
— Севернее Борисова, у деревни Студянки имеется брод, — опередил с ответом армейский инженер. — Но разве пройдёшь по нему в такую стужу! — С утра термометр показывал почти двадцать градусов, мороз обжигал.
— Здесь делать нечего. Ведите к броду. Небольшая деревенька Студянка располагалась на левом, возвышенном берегу, от неё к реке тянулась пробитая в снегу тропа.
— Вот тут и брод, — указал инженер.
За рекой простиралась заболоченная низменность, укрытая снегом. Вдали стоял лес. Невооружённым глазом были видны у опушки позиции и скрытые за валом орудия.
— И здесь русские, — с досадой произнёс кто-то из свиты.
Наполеон знал, что сил у Чичагова достаточно, чтобы сорвать переправу. А начинать надо, иначе — конец!
— Так вот, генерал, — обратился Наполеон к инженеру, — два дня сроку, чтобы здесь было два моста: один — для пехоты, второй — для артиллерии и обозов. И ещё, Бертье, нужно сделать так, чтобы русский адмирал поверил бы, что мы намерены переправляться через реку южней Борисова. — Наполеон перевёл взгляд на карту, внимание его привлекла деревня Шебашевич. — Внушите русским, будто бы там мы будем строить мосты. Подтяните туда батальоны, начните заготовку леса, ночью запалите костры.
— Я понял. — Бертье склонил голову.
На следующий день Чичагову донесли, что французы стягивают к Шебашевичам войска и заготавливают лес и что по ту сторону реки всю ночь светились огни. Сколько было костров и людей, сосчитать не смогли: левый берег высокий, не просматривается.
После такого сообщения у Чичагова отпали все сомнения относительно места переправы французских войск. Он принял решение направить к Шебашевичам главные силы своей армии. У Борисова остался небольшой отряд и ещё один отряд генерала Чаплица занял оборону севернее города, против деревни Студянки. Командиров Чичагов предупредил, чтобы по первому его приказу снимались и шли на юг, к главным силам.
До назначения командующим Молдавской армией Чичагов возглавлял морское министерство, но там он не проявил себя, хотя и сумел войти в доверие императора. Александр, поддавшись остроумию адмирала, умевшему к тому же довольно свободно изъясняться по-английски и по-французски, не нашёл лучшей кандидатуры на пост командующего. Позже Наполеон назвал морского полководца слабоумным адмиралом, а русский баснописец И. А. Крылов сочинил о нём басню («Щука и Кот». 1813 г.).
13 ноября вечером генералу Чаплицу донесли о сосредоточении французских войск, о том, что они продолжают прибывать. А в это время от Чичагова пришёл приказ сниматься с занимаемых позиций и идти на юг. Генерал Чаплиц не стал его выполнять. Для выяснения обстоятельств он направил на противоположный берег три казачьи сотни, приказав им захватить француза из офицеров и управителя помещичьего имения в Студянке. Они-то уж наверняка знают, что там творится! Отряд возвратился в час ночи, прихватив языков и управителя. Они заявили, что на реке уже почти готовы два моста и утром начнётся переправа.
В 7 часов утра, перед рассветом, на правый берег Березины переправились французские егеря, застрельщики. По ним ударили картечью, заставили отойти. Но тут французы выкатили пятьдесят своих орудий и подавили малочисленную русскую артиллерию. Вскоре французы переправились на противоположный берег и стали расширять захваченный плацдарм.
Морозы сковали льдом болота, сделали их проходимыми и облегчили неприятелю движение.
А на левом берегу творились невообразимое. С каждым часом прибывали всё новые и новые колонны и толпы тех, кто в походе сопровождал армию. Огромное, насколько охватывал глаз, пространство было запружено войсками, обозами, артиллерией. Все хотели как можно скорей перебраться через реку. Наполеон приказал сжечь принадлежащие генералам и маршалам экипажи, фургоны, пролётки, до отказа набитые награбленным добром, и они запылали.
За два дня смогли переправиться около десяти тысяч человек, вдвое больше оставалось на левом берегу, когда послышались выстрелы русских. Обезумевшие от страха люди бросились к спасительным мостам, началась давка, послышались стоны, мольбы, проклятия. Не стало ни друзей, ни братьев, каждый думал только о себе.
— Мосты сжечь! — приказал Наполеон.
Огонь жадно лизал настил, перила, добрался до покосившихся опор. Дерево трещало, языки пламени то клонились под ветром к самой реке, то взмётывались к небу, сыпля гигантскими горстями искры.
А на берегу слышались крики отчаяния и проклятия ушедшему с гвардией императору. Но Наполеон оставался верен себе. Перебравшись через Березину, он воскликнул: «Моя звезда опять взошла!» Под чужим именем он поспешил в Париж.
Переправляясь у Ковно через Неман, он спросил паромщика: «Много ли прошло через реку дезертиров?» «Вы первый!» — ответил паромщик. Император криво усмехнулся: «От великого до смешного один шаг».
14 ноября летучий корпус Платова занял деревню Лошницы. Неподалёку находились отряды Милорадовича и Ермолова. Их» так же как и казаков, сдерживал неприятельский арьергард.
Накануне действовавший в отрыве генерал Мартынов известил Платова, что он соединился с корпусом Витгенштейна и взаимодействует с ним.
— Надо самому поехать, разобраться на месте, — решил Матвей Иванович, надеясь за полдня управиться.
Ездовой Митька подкатил на тройке со звоном бубенцов и колокольчиков.
— Ты это к чему? — строго спросил Матвей Иванович.
— А чтоб знали, что графские кони скачут, — польстил Митька.
— Ишь ты! Бубенцы пусть остаются, а колокольца долой!
Графский титул Матвей Иванович воспринял как немалую честь. До него такой чести удостоился лишь Фёдор Денисов, который передал титул своему внуку Орлову-Денисову, тому самому, который ныне командовал лейб-казаками. Да, графский титул — это не бриллиантовое перо, которое ему когда-то вручили за победы. Хотя и та награда была приятна.
Ныне она сохраняется в шкатулке, лежит на чёрном бархате, сверкая каменьями.
Сани выехали из Лошницы, повернули на правую дорогу. За санями сотня атаманцев — охрана во главе с Иваном.
Матвей Иванович закутался в бурку, на ноги бросил меховую полость. В свои шестьдесят лет он всё реже был в седле. Предпочитал лёгкие санки или коляску. Лишь когда сам вёл полки в сражение, то пересаживался на коня.
Впереди затемнел лес, на опушке показались всадники.
— Ну-ка, придержи, — ткнул возницу Платов.
И тотчас, опережая сани, навстречу верховым вынеслась казачья сотня.
— Кажись, свои, — определил возница.
И не ошибся. К саням подъехал полковник.
— Честь имею, барон Ольденбургский. Приказано графом Витгенштейном передать в ваши руки пакет для немедленного ознакомления и действия.
— Так срочно?
— Весьма, ваше сиятельство. Есть смысл возвратиться.
— Ну что ж, поедем. — Скомандовал Митьке: — Поворачивай назад!
Войдя в избу, Платов передал начальнику штаба пакет:
— Вспарывай да читай, Константин Павлович, что в письменюге сей ведано.
Витгенштейн писал, что Наполеон севернее Борисова начал переправу через Березину, что армия Чичагова должного сопротивления не оказывает, а корпус его, Витгенштейна, не может сорвать переправу из-за ограниченности сил. Поэтому Витгенштейн предлагает совместными силами ударить по боевым порядкам корпуса маршала Виктора с одновременным захватом казачьей конницей, а также отрядами Ермолова и Милорадовича города Борисова.
Слушая, Матвей Иванович вдруг вспомнил стародавний Персидский поход, Муганскую степь и прибывшего к нему подполковника Витгенштейна. «Вам пакет», — вручил он тогда Матвею Ивановичу опечатанный конверт. «С получением сего выступить на непременные квартиры. Павел». Матвей Иванович вспомнил деревянный голос, холодный взгляд водянисто-серых глаз.
«Сумел служить Павлу, не без успеха служит и Александру. Благодать чужеземцам в русской армии». И тут же усмехнулся, припоминая ответ Ермолова императору, когда тот спросил, чем наградить его за мужество в сражении. «Сделайте меня немцем», — ответил острый на язык Ермолов.
— Командующий Витгенштейн просит ударить вашим корпусом по переправившемуся неприятелю, пока тот ещё не отдалился от реки. А бригаду генерала Мартынова желательно использовать против дивизии Партуно. Она сейчас идёт к Студянке, — дополнил барон послание.
Бригада Мартынова нужна была и в корпусе, но Матвей Иванович не стал перечить Витгенштейну — всё же приближённый ко двору, в любое время может сделать такое, от чего «казаки придут в сокрушение, а он, Платов, в размышление».
— Передайте Павлу Хрисанфовичу, что возражения моего не будет; ежели нужно, пусть бригада Мартынова остаётся у него. А как разделается, немедленно отпускайте. Я пойду через Борисов, а далее на Молодечно, вместе с Милорадовичем и Ермоловым.
Барон Ольденбургский с щеголеватой, хорошо отработанной небрежностью козырнул: «Честь имею!» — и удалился.
Вошли Тимофей Греков и Иван.
— А-а, родственнички! С чем пожаловали? Греков замялся, кашлянул в кулак.
— А мы думали, что нас вызывают, — нашёлся Иван.
— Снедать будто бы рано. Ну садитесь, ежели пришли. — И обратился к начальнику штаба: — Вызывайте сюда Кайсарова, Харитонова да Ребрикова с Поповым. Пошлём их на Борисов и далее за Березину.
— Кто же возглавит?
— Кайсаров.
— Не молод ли для такого дела? Генерала бы туда Кутейникова, а может, Иловайского.
— Я знаю, кого направить. Кайсаров спит и видит генеральские эполеты. Да и Михаил Илларионович за него просил.
Кайсаров до этого состоял в главной квартире при главнокомандующем. Тот отозвался о нём положительно: офицер, достойный звания генерала.
Греков толкнул в бок Ивана, подмигнул.
— А может, ваше сиятельство, для атаманского полка найдётся дело? — осмелился спросить Иван.
Матвей Иванович посмотрел на него долгим взглядом:
— Ты, есаул, полком покуда не командуешь и лишку берёшь на себя. Командир с тобой рядом, мог бы сам сказать, да воздерживается. И правильно делает. А тебе гутарю: блюди сдержанность.
— Да я что? Я просто так.
— И я тоже просто так. Кайсарову Платов объявил:
— Твоя задача, Паисий, идти впереди всех и расчищать для нашего корпуса дорогу. Действуй с таким расчётом, чтобы к Молодечно мы вышли вровень с головой французской колонны, что пойдёт правей нас по главной дороге. Ежели сумеешь обогнать, то это будет ещё лучше. — Матвей Иванович говорил с полковником не приказным тоном, а с той доверительностью, какая воспринимается сильней приказа. Платов был уверен, что двадцатидевятилетний полковник сделает всё, чтобы оправдать доверие. — А Березину пройдёшь у Борисова…
— Там моста нет, — неосторожно вставил полковник и понял, что поспешил.
— Березину пройдёшь у Борисова, — повторил Матвей Иванович, давая понять, что командир на месте сам всё должен решать. — Далее действуй с казачьей дерзостью и лихостью. И держи со мной связь, обо всём немедленно доноси.
— Будет исполнено! — козырнул Кайсаров.
Кайсаров действовал безупречно. Уже на следующий день его отряд был в Борисове.
В тот же день в Борисов прибыл и Платов. Здесь он встретил Ермолова. Большой, плечистый, с потемневшим от мороза и ветра лицом, в лохматой шапке и тулупе, Алексей Петрович походил на медведя.
— Здравствуй, Матвей Иванович! — пророкотал он густым басом и заключил Платова в объятия. Они были давнишние друзья, ещё по горькой костромской ссылке. — Поздравляю с графством, от души рад!
— И ты, Алексей Петрович, прими от меня сердечность! — Платов откинул тулуп с плеча Ермолова, глянул на погон. — В самый раз легла звезда. Пообедаем или чаю откушаем?
— Чаю бы с удовольствием! Промёрз до костей! Прибыл ненадолго, согласовать, как дальше нам действовать. Карту! — не оборачиваясь, потребовал у адъютанта.
Карту разложили на столе.
— Никак не могу успокоиться, что на Березине у нас промашка вышла, — вздохнул Матвей Иванович. — Сплошал, знать, главнокомандующий, сплошал.
— Кутузов ни при чём, — отверг упрёк Ермолов. — Вся эта затея исходила из Петербурга. Угодники готовили Александру лавры полководца, а заодно намеревались отодвинуть в тень Михаила Илларионовича. Да вот не получилось. Воевать — дело не простое, особенно против Наполеона. Нет-нет, Михайло Илларионович тут ни при чём.
— А ведь я-то, грешным делом, подумал на него.
Беседу прервал прискакавший от Кутейникова казак с донесением. Матвей Иванович развернул вчетверо сложенный лист. Генерал сообщал, что у деревни Начи два казачьих полка атаковали французскую колонну, четыре сотни захватили в плен и столько же положили на поле боя — тех, кто не хотел сдаваться.
— Ты, — обратился Матвей Иванович к казаку, — скачи сейчас же назад и передай генералу, чтоб без задержки шёл с полками сюда. Там есть кому сражаться, а у нас своё предстоит дело. Так и передай!
Казак ускакал, поднялся и Ермолов.
— Так вы в Борисове недолго будете?
— Как можно, Алексей Петрович! Всё согласовано и оговорено. Теперь за дело!
А вскоре в комнату ворвался незнакомый офицер.
— Я — командир партизанского отряда Сеславин. Александр Никитович Сеславин. Прибыл заявить решительный протест.
— Сеславин? — переспросил Платов. — Слышал о вас. Так в чём дело, голубчик? Нужна моя помощь?
У Сеславина, как и в других партизанских отрядах — Давыдова, Фигнера, Кульнева, — сражалось немало донцов.
— Никак нет, ваше превосходительство! — Красивое лицо капитана пылало. — Я прибыл заявить решительный протест.
— Протест? Да вы садитесь, господин капитан, — указал Матвей Иванович на табурет. Капитан оставался стоять. — Ну, сказывайте свой протест.
— Ваше превосходительство…
— Ваше сиятельство, — поправил капитана Шперберг. — Матвей Иванович уже граф. Или не слышали?
— Откуда же мне слышать? — озадаченно произнёс Сеславин. — Виноват, ваше сиятельство.
— А вы не винитесь, беды нет… Так выкладывайте этот самый протест.
— Дело в том, ваше сиятельство…
— Да бросьте вы это сиятельство!
— Дело в том, что в Борисов первым ворвался мой отряд, партизаны, а не Кайсаров, как все считают…
— Ну и молодец, мой сударь! Хвалю за отвагу! Отряд-то ваш ведь не велик…
— Совершенно верно! И в связи с этим честь захвата в городе пленных и имущества принадлежит не казачьим частям, как о том мне стало известно, а моему отряду.
— А как же вы, государь мой, через Березину переправлялись? — сощурил глаз Платов. — Ведь моста не было, а лёд тонок…
— Именно так. От свай торчали обгорелые пеньки. Мы на них уложили доски, закрепили костылями да верёвками, даже шарфами, и перешли.
— А Кайсаров?
— Кайсаров прошёл позже.
— Аи, мошенники, аи, ловкачи! — воскликнул Матвей Иванович. — А мы-то, сударь, донесли Михаилу Ларионовичу со слов начальника авангарда.
— Я написал в главную квартиру протест. Объяснил, как всё было в действительности, указал, что первым вошёл в город отряд партизан…
— И стало быть, трофеи и пленные принадлежат вам. Не так ли?
— Точно так.
— Правильно сделал, капитан, что написал. Согласен признать вашу победу. А что касается пленных, то забирайте их всех. Сколько там взято?
— Пять тысяч, — ответил Шперберг.
— Вот всех и забирай! — махнул рукой Платов. — Пусть на счёт вашего отряда их зачисляют. А у нас и так полно французишек. Мне их не жалко.
Обойдя Вильно, платовский корпус вышел на ведущую к Ковно дорогу. В авангарде шёл отряд Орлова-Денисова, он неотступно преследовал французов, не позволяя им закрепиться на удобных рубежах. Отряд же Кайсарова Платов направил в обход, чтобы он, упредив неприятельскую колонну, ударил по ней с фланга, отсекая от главных сил артиллерию, обоз и арьергард Нея.
Местом атаки атаман назначил равнину у Понарской горы. Дорога здесь поднималась по крутому склону, и Матвей Иванович безошибочно определил вероятную задержку движения неприятельских колонн, а поэтому и её уязвимость.
Предвидел возможность нападения и Мюрат, оставшийся за Наполеона командующим французскими войсками. Накануне он предупредил об этом Нея:
— Арьергард должен сдержать русских до той поры, пока все наши части и обоз не пройдут эту гору. Без моего приказа не отходить.
В арьергарде у Нея оставалось около двух тысяч человек да две восьмипушечные батареи. Сил явно мало.
— Получите ещё столько же, — пообещал Мюрат. И своё слово сдержал.
К Понарской горе прискакал и Платов, ведя за собой атаманский полк. На этот раз он был верхом.
— А вы-то что, батяня, в кашу лезете? — упрекнул его Иван. — Граф, а на коне вместе с казаками.
— Дурак ты, хотя и есаул. Я титул сей не по наследству заслужил и не богатством. Делами ратными он мне достался. Казаку даже в графском титуле негоже отсиживаться в затишке. Понял? А ежели ещё раз об этом скажешь, в обоз тебя направлю, чтоб думал. Марш к сотне!
Матвей Иванович сдвинул со лба папаху и напряжённо вгляделся в сторону склона, по которому, скользя и оступаясь, с трудом взбирались люди и экипажи. У подножия горы в ожидании очереди скучились повозки, артиллерия.
— Вы поглядите. — Кайсаров подал трубу. Матвей Иванович подкрутил окуляр под свой глаз: всё разом приблизилось.
Помахивая руками, прыгали, чтобы согреться, французские артиллеристы, какой-то начальник в башлыке спорил с высоким офицером, что-то доказывал, размахивая руками.
Платов перевёл взгляд на дорогу. Там чернели фигуры отставших от колонны солдат.
— Может, начнём, ваше сиятельство? — спросил, подъезжая, Попов. Рядом с ним Ребриков и Харитонов. — А то застоялись.
— Пожалуй. — Платов подозвал Кайсарова. — Уточняю, что нужно делать. Ребрикову наступать к подножию горы, отсечь обоз и артиллерию. Попову — бить прямо в левый бок, а харитоновскому полку зайти справа и не дать уйти в лес, что за дорогой. И ещё, поглядите, чтоб казаки не бросились прежде на обоз. Главное — это неприятельские пушки.
Французы встретили огнём. Наступавший в центре полк Попова не выдержал, поворотил. Зато решающий удар нанёс полк Харитонова. Казакам удалось вырваться на дорогу, а потом развернуться и ударить по бросившимся к лесу пехотинцам и обозникам. Этим воспользовались полки Ребрикова и Попова. Они ворвались в самую гущу столпившихся у подножия Понарской горы войск.
Через полчаса схватка завершилась полной победой. Одних пленных оказалось около тысячи человек. Было захвачено два воинских знамени, двадцать восемь орудий, большой обоз с деньгами и воинским имуществом, принадлежащий главной квартире французской армии.
Не теряя времени, Платов направил по дороге в противоположную сторону от Понарской горы атаманский полк. Тимофею Грекову приказал:
— В трёх вёрстах отселе держит оборону арьергард Нея. Ударь-ка по нему с тыла.
Платов не ошибся. Именно там занимал оборону французский арьергард. Укрывшись, французы дружно отстреливались. Подоспел Орлов-Денисов со своим лейб-гвардии казачьим полком, врубился было в неприятельское расположение, но по нему ударили картечью из пушек.
— Не сметь отходить! Держаться на месте! — кричал с возвышенного места Ней, словно бы его команду могли слышать среди хаоса сражения.
Над головой маршала то и дело свистели пули, но он их не замечал.
— Мой маршал, сзади казаки! — вдруг воскликнул адъютант, меняясь в лице.
С тыла надвигался атаманский полк. По длинным пикам Ней безошибочно определил, что это действительно казаки…
Преследуя по пятам неприятеля, первыми к Ковно подоспели казаки. Встреченные орудийной стрельбой, остановились, выслали разведку, подтянули орудия донской батареи и ударили из них по городу.
Разведка вскоре вернулась, донесла: неприятель из Ковно уходит по двум дорогам, спешит.
— Не мешкать! — приказал Платов. — Француза никак из вида не упускать! Бить колонны с флангов!
Через час полки по льду перешли Неман, пустились в погоню. Разгадав казачий манёвр и опасаясь оказаться в кольце, из города бросились последние остатки неприятельского войска.
Пять месяцев назад отсюда, из Ковно, французы начали свой поход на Москву. Наполеон заявлял: «Через пять лет я буду господином мира. Остаётся одна Россия, но я раздавлю её». Теперь его армия, доселе считавшаяся непобедимой, была разгромлена в пух: из 600 тысяч человек уцелело всего 9 тысяч.
Генерал Дюма, интендант французской армии, закончив в Волковыске свои дела, собирался уж выезжать, когда услышал голоса. Дверь распахнулась, и на пороге вырос незнакомец: обросший, высокий, в странном одеянии.
— Вам что угодно? — поднялся генерал. — С кем имею честь…
Незнакомец решительно шагнул к столу.
— Это я вас должен спросить: кто вы такой?
— Я — интендантский генерал Дюма.
— А я — Ней! Маршал Ней!
— Маршал? — Дюма всмотрелся. — Ваше сиятельство! Князь Московский!
— Да, чёрт побери, князь Московский! — Ней тяжело опустился в кресло. — Я — Ней, бывший начальник арьергарда Великой армии. На ковенском мосту я сделал последний выстрел и бросил в Неман последнее ружьё. И вот я один… Пробравшись лесом, я избежал участи тех, кого порубили казаки, сгубили морозы, сожрали волки… Теперь дайте поесть и найдите, во что переодеться. Я смертельно голоден и устал.
— Сейчас… сейчас… — Генерал поспешно вышел из комнаты, а когда вернулся, Ней спал, уронив голову на грудь.
— О, Боже! — прошептал генерал. — Помоги нам выбраться из этого ада…
Перед шагнувшей за Неман русской армией стояла задача освобождения народов от наполеоновского гнёта, установления в Европе длительного мира. Теперь боевые действия развернулись на трёх направлениях: на правом крыле, где находились казачьи части Платова, войска наступали на Кёнигсберг и далее — на Данциг; центр устремился к Полоцку; левое крыло под командованием Милорадовича нацелилось на Варшаву.
В конце января после взятия Данцига Платов получил письмо от Кутузова.
«Милостивый государь, граф Матвей Иванович! Я не в силах изъяснить Вам той благодарности, которою преисполнено моё сердце, — писал фельдмаршал. — Сражение, бывшее 22 января под Данцигом, есть новый опыт усердия, ревности и отличной храбрости донцов, Вами предводительствуемых. Услуги, оказанные Вами отечеству в продолжение нынешней кампании, не имеют примеров! Вы доказали целой Европе могущество и силу обитателей благословенного Дона!
Далее Кутузов просил Платова непременно поспешить в главную квартиру, потому что полон желания дружески прижать его к сердцу. В искренности чувств старого боевого товарища Матвей Иванович не сомневался, однако интуиция подсказывала и другое.
В тот же день он выехал в Полоцк, где находился главнокомандующий. Всю дорогу его не покидала подспудно таившаяся мысль: непременно что-то случилось. В тексте письма он чувствовал участие и утешение.
В пути адъютант есаул Кирилл Греков шутками да прибаутками пытался отогнать чёрные мысли, но Матвей Иванович был суров.
Завидя его, Кутузов шагнул, обнял, дрогнувшим голосом сказал:
— Крепись, атаман. Крепись, любезный Матвей Иванович.
— Что случилось?
— На вот, читай, — протянул он лист. — С Дона твоего пришла депеша. Денисов пишет.
Матвей Иванович прочитал раз и второй. Не веря случившемуся, опустился в кресло. Умерла его Марфа Дмитриевна… Приказала долго жить…
— Посиди, посиди, Матвей Иванович, а у меня дело есть… — И Михаил Илларионович вышел.
Матвею Ивановичу вспомнилось, как в такую же зиму, возвратившись из Черкасска на Кубань, станичник сообщил о болезни первой жены, Надежды Павловны.
«Ты что буровишь! — повысил он тогда на казака голос. — С чего бы?..»
Надежда была молода и здорова телом.
«Так точно. Туточки в письме всё сказано». Казак полез за пазуху…
И вот ушла из жизни и вторая его жена, Марфуша. Недолго они бывали вместе, мешали частые разлуки. Однако ж прикипели друг к другу… Нет её. Он почувствовал на душе горькую пустоту.
Сколько сидел в раздумье — не помнил. Вошёл Кутузов, положил руку на плечо.
— Поезжай на Дон, Матвей Иванович. Отдохнёшь и дела на месте проверишь.
— Нет, не время покидать армию. Не могу этого сделать. — Платов знал, поездка горя не убавит. — Если дозволите, пусть едет сын мой, Иван.
— Иван так Иван, — не стал возражать Кутузов. Иван за последние бои у Данцига был произведён в войсковые старшины, и слух о его храбрости докатился до главной квартиры. — Сам тоже отдохни, полечись. Доктор Виллие сказывал, что нужда в том есть.
Вскоре, распрощавшись с главнокомандующим, Платов уехал по настоянию заботливого доктора в Богемию, на воды. И думал ли он, что та встреча с Михаилом Илларионовичем будет последней? 28 апреля по дороге в столицу Саксонии Дрезден фельдмаршал скончался в небольшом городке Бунцалу.
Это было второе в тот год после смерти жены потрясение…
Вернулся Платов в армию в сентябре, когда войска вели наступление на Лейпциг. Под своё командование принял лёгкий корпус, прикрывший с юга наступление Богемской армии. В конце сентября армия и Платовский корпус подошли к Лейпцигу.
Здесь 4–7 октября произошло знаменитое сражение, получившее в дальнейшем название «Битва народов». Против армии Наполеона, состоящей из французских, польских, голландских, саксонских, бельгийских, итальянских и других войск, выступила союзная коалиция, в которую входили Россия, Австрия, Великобритания, Пруссия, Швеция.
В этом самом крупном для наполеоновских войск сражении обе стороны понесли значительные потери. Наполеон потерял около 80 тысяч человек и почти половину орудий, союзники — свыше 54 тысяч. Победу в битве одержали союзники и решающую роль в ней сыграли русские войска.
Корпус Платова обеспечивал фланг русских войск, он сумел блестяще справиться с поставленной задачей. Особенно отличился лейб-гвардии казачий полк под командованием Орлова-Денисова.
Произошло это 4 октября. Используя неудачное наступление Богемской армии, Наполеон нанёс контрудар кавалерией Мюрата. После сильного артиллерийского огня десять тысяч всадников обрушились на центр расстроенной Богемской армии. За несколько минут, смяв и уничтожив передовые части, французская кавалерия углубилась в расположение союзных войск.
На помощь бросилась кавалерийская дивизия генерала Палена, но она не смогла удержать неприятельскую конную лавину. И тогда на фланг устремился лейб-гвардии казачий полк Орлова-Денисова. Удар казаков был столь неожиданным, что атака французских кавалеристов застопорилась. Этим немедленно воспользовались артиллеристы. Они выкатили к месту прорыва 112-орудийную батарею и в упор стали расстреливать неприятельскую конницу. Неся потери, французы отступили.
За отличие в лейпцигском сражении Платов удостоился ордена Андрея Первозванного. Был награждён и его любимец Орлов-Денисов.
Преследуя наполеоновскую армию, казачий корпус 21 октября занял Франкфурт-на-Майне, а вскоре казаки поили коней из Рейна.
Генерал Платов с небольшой возвышенности всматривался в лежащий за рекой французский городок. На блеклом небе чётко выделялся сферический купол церкви, прямоугольная башня ратуши, на заснеженном холме темнели голые деревья кладбища с видимыми обелисками и крестами. Перед городом в низине угадывалась река под ледяным панцирем. Через неё был переброшен горбатый мост.
Утро выдалось морозное, румяное, на редкость ясное. Будто был не январь, а поздний март, какой предваряет приход погожих дней на Дону.
Рядом с Платовым притоптывал ботфортами высокий Шперберг, натянув на самые уши щеголеватое казачье кепи. На ремне через плечо неизменная походная сумка с картой, бумагой, карандашами, даже с пузырьком чернил и перьями.
Тут же генерал Карпов — артиллерийский начальник отряда, розовощёкий, усатый крепыш, в широких, подбитых мехом сапогах. Он то и дело поглядывал в сторону артиллерийской роты, шесть орудий которой выстроены в ряд на позиции. Возле них суетились казаки-пушкари, вызывая у генерала раздражение. «Пора бы занять места и не мельтешить».
Неподалёку в ложбине укрылись адъютанты и казаки-вестовые для связи с казачьими полками. Полки уже давно изготовились и ждали сигнала, чтобы в конном строю атаковать город.
Матвей Иванович достал большие, в золотом корпусе часы на массивной цепочке. Нажал на головку, и крышка с щелчком открылась. Стрелки приближались к восьми.
— Может, начнём? — предложил Шперберг, потирая подмороженное ухо.
— Ещё семь минут, — заметил Карпов, неодобрительно поглядев в сторону орудий.
— Начнём как указано, — спокойно сказал Платов и поднёс к глазу подзорную трубу.
Накануне ему поступил приказ овладеть городом Труа, лежавшим на пути к Парижу, и ни в коем случае не уступать его французам, которые вдруг стали дерзки. На некоторых местах им удалось даже потеснить русские и союзные — австрийские и прусские — войска. Для последних обстановка в январе 1814 года складывалась весьма неудачно.
Направляя к Труа казачий отряд, Барклай самым решительным образом приказал Платову овладеть городом к утру. Ночь казаки провели в движении и теперь оставались последние минуты перед решительным броском в атаку.
В чуткой тишине морозного утра послышался далёкий звон часов на башне ратуши. Ему отозвался колокол собора. Восемь часов!
— Начнём, — спокойно сказал Платов.
— Ракету! — скомандовал начальник штаба отряда полковник Шперберг.
В небо взлетела ракета, рассыпалась на звёздочки. Генерал Карпов сорвал с головы папаху и взмахнул ею. Почти разом ударили орудия. Из стволов вылетели языки огня, орудия окутались дымом.
И вслед за тем из укрытий вынеслись конные. Припав к шеям коней, всадники галопом мчались к городу, угрожающе выставив длинные пики с поблескивающими наконечниками. Казалось, их ничто не могло удержать.
— Иго-о! А-а-а! Да-ава-ай-й! — слышались крики и частый перестук копыт, слившийся в гул.
Конники всех трёх бригад слились на широком поле в одну живую лаву, неудержимо накатывались к низине со скованной льдом рекой.
Из города загромыхали орудия, послышались выстрелы. Несколько коней упали, сбросив с себя седоков.
— А-а-а! Дава-ай-й!..
Лихой атакой сбили неприятельские заслоны, вынеслись к мосту.
Наступавшая справа бригада генерала Иловайского первой достигла реки. По хрупкому, не совсем окрепшему льду всадники преодолели её и оказались на противоположном берегу.
По ним стреляли из орудий и ружей, но казаки будто не замечали опасности, мчались в обход города с явным намерением выйти к противоположной окраине и отрезать неприятелю пути отступления.
Скупой на похвалу, Платов не сдержал одобрения:
— Вот это по-казацки! Аи да Осип Васильевич! Быть ему комендантом города.
— Генерал Иловайский достоен того, — поддержал Шперберг.
Через час с небольшим штурм завершился победой казаков. Оказавшись в кольце и сознавая бессмысленность обороны, французы побросали оружие, подняли руки.
— Раненым оказать помощь и отпустить, — распорядился Матвей Иванович. — Остальных направить в Главную квартиру. Там разберутся.
В особняк, где разместился штаб, Платов прибыл к вечеру. Весь день был на ногах, чувствовал усталость. Ко всему ещё простудился: бил кашель, ломало поясницу. Годы брали своё, разменял седьмой десяток. Раньше, бывало, сутками не покидал седла, а сейчас всё больше в мягкой коляске. Укатали сивку крутые горки.
Матвей Иванович сел к камину, вытянув к огню обутые в валенки ноги. Жмурясь, смотрел на пляшущие языки огня. Поленья сочно потрескивали, сыпали искры. Жар опахивал лицо, клонило ко сну.
Вошёл Шперберг.
— Ваше сиятельство, прибыли командиры. Велите приглашать?
После возведения Платова в графское достоинство, приближённые, чтобы сделать приятное, обращаясь, называли его только сиятельством.
— Да-да, пусть заходят. Приглашайте, Константин Павлович.
Матвей Иванович поднялся, большой, грузный.
Первым вошёл бравого вида совсем ещё молодой Кайсаров, помощник Платова. За ним Иловайский, Греков 10-й. Все трое генералы, командуют бригадами. За ними вошёл строгий усач генерал-артиллерист Карпов.
Потом вошли командиры полков: Греков 18-й, Костин 4-й, Ягодин 2-й, Желтоножкин, командиры Тептярского и Уральского полков. Молча расселись.
Матвей Иванович оглядел всех, глухим, басовитым голосом начал:
— Должен сказать, что утром атака нам удалась. Наступали дружно, и упрёка никому не выскажу. Лучше других была бригада Иловайского. Отменно действовали в ней полки Ягодина и Костина, а уж про самого командира и говорить нечего. Спасибо вам. Истинно казацкую хватку показали. Потому Осип Васильевич и удостоился чести стать комендантом города.
Все трое поднялись, произнесли в ответ:
— Служим Богу и Отечеству!
— Спасибо ещё раз, — продолжил Платов. — Сей городок, я вам скажу, хоть и мал, но значение его большое. Занимая его, мы прикрываем фланг Силезской армии. Она сейчас в трудном положении. Наполеон, видимо, намерен потрепать её. Впрочем, нужно и нам ожидать его нападения. Этот супостат хитёр как старый лис, и в опыте, конечно, ему не откажешь. А посему надлежит находиться в постоянной готовности.
Казачьи начальники слушали Матвея Ивановича с сосредоточенными лицами, понимая важность выпавшей на их долю задачи.
— А тебе, Осип Васильевич, надобно зрить за городом в оба глаза. С тебя, как коменданта, спрос особый. Кроме охранения, нужно ещё выслать разведку. Я о том ещё днём тебе наказывал.
— Уже собираются, ваше сиятельство. Задачи дозору сам поставлю.
— И прикажи захватить «языка». Кто возглавляет дозор?
— Есаул Туроверов. И насчёт «языка» не извольте беспокоиться.
— Этот справится, — удовлетворённо кивнул Платов. — Ежели от него поступит что важное, немедленно донеси не мешкая. Хоть в ночь, хоть заполночь.
— Слушаюсь, — ответил Иловайский.
Отпустив командиров, Матвей Иванович хотел было прилечь, но вдруг вспомнил о письме, которое накануне ему вручил офицер из Главной квартиры. Письмо писал дворянин из Петербурга. Прочитав, Матвей Иванович улыбнулся, небрежно сунул в карман с мыслью о непременном ответе. И вот сейчас только вспомнил.
— Тут, Константин Павлович, письмо прислано, — обратился он к Шпербергу. — Прочитай, что к чему.
Полковник прочитал, в раздумье почесал затылок.
— И как надобно ответить?
— Неужто подсказка нужна? — не скрыл Платов досады. — Ладно уж, давай сюда. Сам отпишу. Поднеси чернил да перо.
Он сел за стол, пододвинул бронзовый подсвечник. Свет упал на лицо. Выступили глубокие морщины, мешки под глазами, залысины, седина на висках.
Отведя руку, стал опять на расстоянии читать письмо.
«Уважаемому и высокочтимому графу и генералу от кавалерии его сиятельству Матвею Ивановичу Платову.
Сие послание осмеливается направить потомственный дворянин Александр Иванович Муханов. Сей род не один век верой и правдой служил царю и отечеству. Дальний предок ходил на Казань, а другой бился в петровском полку под Полтавой, заслужил за оное дело медаль. Описываю для того, чтобы утвердить вас в чистоте намерений и тем выразить подобострастность свою к вашему сиятельству и всему казачьему сословию.
Просьба состоит в следующем. Мои отроки, Василий и Сергей, коим исполнилось осенью шестнадцать и семнадцать лет, воспылали надеждой принять казачье сословие и вступить на службу под знамёна славного казачьего Войска Донского. По упомянутой причине, набравшись смелости великой, прошу принять их к Вам на службу с непременным зачислением в казачий полк и присовокуплением к казачьему сословию.
Полон веры, что упомянутые отроки Василий и Сергей не опозорят чести и достоинства рода Мухановых и будут достойными слугами царю и отечеству».
Прочитав, Матвей Иванович отложил письмо, задумался.
Под его начальством служило немало людей неказачьего рода. В Прусско-французской войне шестого года командовал казачьей бригадой граф Строганов. Пришёл совсем без звания, а ушёл генералом. Человек умный, сообразительный, друг юности императора Александра. Разве посмел бы он, Платов, ослушаться царской воли. Да и ныне у него под началом, его помощник Кайсаров, тоже не казак. Его сам Михаил Илларионович Кутузов направил после адъютантства к Платову. Теперь Кайсаров уже генерал.
А Шперберг тот и вовсе из немецких кровей. Но вот уже какой год при нём начальником штаба.
Но никто из них и помысла не имел о зачислении в казачий род. А этот дворянин умудрил чудное. Да разве можно такую просьбу уважить?
Сведя кустистые брови, сосредоточившись, Матвей Иванович макнул в склянку перо, заскрипел о бумагу.
«Милостивый государь, — старательно вывел он и заменил запятую на восклицательный знак. — Сим ответствую и уведомляю, что просьбу милости вашей не могу исполнить. Казак не есть сословие, наподобие дворянского рода или чиновничьего. Казаком надобно родиться и вобрать с молоком кормилицы-матери телесную силу и духовность людей, проживающих в казачьем краю. Казак сызмала наследует то, что не доступно никому другому. Рад бы польстить вам, но не могу! Не обессудьте. К сему. Атаман Войска Донского граф Платов».
Бумагу посыпал песком, стряхнул и перечитал.
— Вроде как надо, — сказал вслух и велел письмо незамедлительно отправить в Петербург.
— Завтра же направим, — пообещал Шперберг.
Армии союзников, вступив на французскую территорию, быстро продвигались к Парижу. Наполеон понимал, что полоса его успеха миновала, подступало время неудач, а возможно, и крушение.
Однако верить этому упорно не желал, не допуская мысли, что подходит конец его господству, конец, перечёркивавший сладость побед в шести десятках сражений.
Пятнадцать лет назад, 18 брюмера (9 ноября) 1799 года, он, тридцатилетний генерал, по возвращении из Египта в Париж совершил государственный переворот. Отстранив главенствующих сановников, взял власть в свои руки. Став первым консулом, установил в Республике единоличное господство, ввёл военную диктатуру.
Теперь он не намеревался сделать всё, чтобы оставаться первейшим в мире лицом. Веря в свою былую силу, надеялся на непредвиденную случайность, которая изменит обстановку, вынудит врагов пойти на переговоры и даже уступки.
Ранее, в декабре, во французскую армию было призвано 110 тысяч новобранцев. Считая это недостаточным, Наполеон распорядился послать эмиссаров во все провинции, чтобы усилить приток пополнения, а также средств на его содержание.
И вот он собрал в кабинете своих боевых сподвижников, чтобы потребовать от них самых решительных действий во имя спасения Франции. За столом: Бертье, Ней, Ожеро, Макдональд, Удино. Они сидят за длинным столом, будто провинившиеся ученики пред учителем. А Наполеон всё говорит, обвиняя их в нежелании сражаться за интересы родной им империи.
— Сир! — улучив момент, поднялся седой Ожеро. — Мы делаем всё, чтобы сдержать неприятеля. Но бывают обстоятельства, когда мы бессильны. Обстановка в армии чрезвычайно сложная. Мы понесли большие потери, солдаты до предела утомлены. Они бьются из последних сил. И нельзя требовать невозможного. Ваши упрёки неосновательны.
Наполеон смерил его взглядом.
— Опять вы, Ожеро… — Наполеон как бы дал возможность маршалу вспомнить первую с ним встречу на итальянском фронте.
Тогда он подошёл почти вплотную к высокому Ожеро и сказал: «Вы на голову выше меня, генерал. Но если ещё раз посмеете не выполнить приказ, я немедленно устраню разницу в росте».
— Опять вы, Ожеро, — повторил Наполеон. — Теперь вы, маршал, утомлены в свои шестьдесят лет. А может, даже разучились воевать. Если вас годы тяготят, сдайте командование, я приму отставку.
— Зачем же, мой император? Я о том не говорил. — И Ожеро сел на место.
— Я решил покинуть Париж, ехать в армию, — продолжал Наполеон. — И с этими новобранцами, которые недостаточно обучены и еле одеты, я сделаю невозможное. Заверяю вас, и вы сами в этом убедитесь.
— Мы в этом не сомневаемся, — сказал за всех Бертье. Начальник штаб Наполеона по-прежнему хранил своему императору верность.
— Но мы не Наполеоны, — осмелел Ожеро.
— Вы опытные начальники. Вы и без меня должны побеждать врага. Я надеюсь на вас, — высказал комплимент своим подчинённым Наполеон. — Но прежде чем выехать в армию, я надеюсь на удачные переговоры с союзниками. Если даже не добьюсь желаемого, мы тем не менее выиграем время. С этой целью я намерен направить министра иностранных дел для переговоров.
В ответ послышались голоса одобрения. Маршалы знали Талейрана. Впрочем, имя хромоногого старика было известно всей Европе. Он являлся тенью императора в международных делах. Ещё только когда генерал Бонапарт делал первые шаги по пути к власти, Талейран никогда не изменявшим ему чутьём понял, что за этим молодым генералом будущее. И стал ему верным слугой. Он был его главным советником по делам иностранной политики. Когда возникала трудность в переговорах между государствами, направлялся Талейран.
Проницательным умом, даром предвидения, изощрённостью речей он ловко запутывал противников, уводил в словесной баталии от главного, обезоруживал и добивался нужного.
Мерилом его поступков были деньги. Посредством их, да ещё женщин (а их у него было превеликое множество), он добился влияния, богатства, власти. Он предавал и продавал всех. Не делать этого он не мог. Ему нельзя было верить, даже если он клялся Богом и матерью. А если говорил правду, то знавшие этого человека ему не верили.
Когда Наполеон был в зените славы, Талейран вошёл в тайное сношение с русским императором Александром, а затем и с австрийским министром Меттернихом. Получая немалые суммы, он сообщал им о происходящих во Франции делах, о планах Наполеона.
Прозорливый Наполеон знал о его грязных делах, предательствах, но держал на высоком посту, принимал, выслушивал, понимая, насколько Талейран ему нужен.
— Пригласите Тайран, — сказал Наполеон дежурному генералу. Наполеон называл своего министра именно так: Тайран.
Талейран, к полной неожиданности всех, тотчас вошёл в кабинет, словно ждал у двери вызова. Припадая на ногу и опираясь на трость, приблизился к императору, чопорно отвесил поклон и, не ожидая приглашения, опустился в кресло.
— Вы, как всегда, кстати, князь Тайран. У меня к вам важное дело.
— Весь внимание, мой император, — ответил тот с каменным лицом, опершись подбородком о рукоять трости. Казалось, он уже знал, в чём состоит дело.
— Тайран, вам предстоит трудное, но необходимое для Франции дела, — повторил Наполеон, сверля взглядом шестидесятилетнего дипломата. — Нужно вступить в переговоры с Россией, Пруссией и Австрией. Попробовать выиграть время. Надеюсь, вы понимаете?
— На это, мой император, я согласие не дам, — ответил Талейран.
— То есть как? — уставился на него Наполеон.
В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Такого ещё не было, чтоб подданный осмелился возразить, да ещё в присутствии важных сановников.
— Князь, — с металлом в голосе проговорил Наполеон, — я ещё раз повторяю: вам надо вступить в переговоры.
Он побледнел, в глазах вспыхнул огонь.
Талейран, опираясь на трость, поднялся с кресла. Проницательный дипломат знал, что дни Наполеона сочтены, что через месяц-другой его властелин уйдёт в историю.
— Нет, мой император, на это согласия я не даю, — повторил он ещё раз.
— Вы вор, мерзавец, бесчестный человек! — Теряя самообладание, Наполеон поднял кулаки. — Вы всех обманывали, всех предавали, для вас нет ничего святого, вы бы продали родного отца! Я вас осыпал благодеяниями, а вы — против меня! Вы заслужили, чтобы я разбил вас, как стекло! Это в моей власти, но я презираю вас! Почему я вас ещё не повесил на решётке Карусельной площади? Но есть, есть ещё для этого время! Вы — грязь в шёлковых чулках! Грязь! Во-он! Я не желаю вас видеть!
Невозмутимо постукивая тростью, Талейран молча проследовал к двери. Все проводили его настороженными взглядами.
Наполеон негромким голосом произнёс: — До встречи в армии, господа маршалы. Вы свободны…
Император решил выехать в армию в ночь на 25 января. Простившись с Марией-Луизой — второй своей женой, — он направился в детскую комнату.
Осторожно ступая, приблизился к кроватке. Подложив под щёку ладонь, мальчик безмятежно спал. Пушистились на голове волосы, пухлые губы тронула лёгкая улыбка.
Это был его сын, единственный, дороже которого никого на свете не было. Ему Наполеон унаследовал всё, что завоевал он человеческой кровью и тысячами жизней: престол, богатство, власть над Францией и покорёнными странами Европы. Сын — продолжатель его дела, если сам он, Наполеон, не вернётся с поля боя.
Вещи уже в экипаже, прислуга, охрана ждут его, бьют копытами застоявшиеся лошади. Но он, стоя у спящего сына, обо всём забыл, будучи во власти печальных дум.
О чём он думал в эту минуту? Может, о том, как четыре года назад, огорчённый, что любимая им Жозефина не могла принести наследника и он расстался с ней? А может, о том, как сочетался с дочерью австрийского императора девятнадцатилетней Марией-Луизой? А может, об ожидаемой его самого участи?
Свеча освещала лицо спящего ребёнка и склонившегося над ним всесильного Наполеона, при одном имени которого трепетала Европа, властителя населявших её народов. И думал ли он, что смотрит на сына в последний раз, что никогда потом до самой смерти он больше не сможет его увидеть!..
Наконец он взял канделябр и тихо вышел из комнаты. И сразу преобразился. Небольшого роста, с выпирающим животом, он шёл, уверенно стуча ботфортами по паркету.
Он вспомнил в карете, что восемнадцать лет назад после свадьбы с Жозефиной вот так же спешил на фронт.
Тогда он почти каждый день посылал ей нежные письма и, терзаемый ревностью, с нетерпением ожидал редкие её ответы.
…По возвращении от Наполеона Талейран уединился в своём особняке. Его не очень обеспокоил взрыв негодования императора. Он знал, что это должно было случиться, что Наполеону известно многое из того, что было тайной для других. Но он понимал, что сам Наполеон обязан ему, Талейрану, очень и очень многим. Но теперь он уже будет действовать отнюдь не в интересах французского императора, а тех, кто представляет силу.
Талейран долго сидел в кресле, предавшись непростым мыслям. Наконец вызвал слугу.
— В монастыре найди монаха Витроля. Чтоб ввечеру он был у меня.
А сам сел за стол, стал быстро писать.
Писал долго, зачёркивал, рвал бумагу и клочки тут же сжигал.
Наконец всё переписал начисто, получилась небольшая записка. Аккуратно её сложил.
— Вот и всё. Дело сделал, — удовлетворённо сказал он себе.
Вечером, когда стемнело, явился монах. Это был верный человек. Когда-то, когда Талейран был ещё епископом Отенским, он выручил в одном деле Витроля, приблизил, и тот дал слово верно ему служить.
Это был худой и немолодой уже человек с лицом аскета и густыми седыми волосами.
— Бумага должна быть доставлена в Главную квартиру русской армии, — вручил монаху записку Талейран, а вместе с ней и кошелёк с деньгами. — Возьми экипаж и не торгуйся. Поезжай как можно скорей.
Он рассказал монаху, какой дорогой ехать, как найти Главную квартиру.
— Всё сделаю, как надо, — пообещал монах.
— И ещё непременно передай на словах, что папа Римский по приказу Наполеона содержится в Фонтенбло. Его необходимо как можно скорей освободить.
— Какой папа? Неужто Пий Седьмой?
— Да. Именно он. Не забудь об этом сообщить. Это очень важно.
Пред отправлением разведывательного дозора последнее напутствие обычно давали штабные начальники или их помощники. Однако на сей раз генерал Иловайский счёл необходимым самому дать указание.
Человек неукоснительной исполнительности, служака, он отличался не только строгостью, но и душевностью, вызывавшей у подчинённых уважение и даже любовь.
Он был по-казачьи сухощав и сутуловат, глаза чёрные, острые, нос с горбинкой. Наверняка передалась кровь грузинской красавицы-княжны, которую некогда умыкнул в жёны лихой предок.
На генерале бекеша и лихо заломленная серая смушковая шапка с синим верхом-шлыком, в руках плётка. Она всегда при нём — либо в руке зажата, либо переброшена через плечо, либо за коротким голенищем сапога.
— Сколько в дозоре молодцов? — выслушав рапорт, скороговоркой спросил он неказистого на вид, с побитым оспинками лицом начальника дозора.
— Двенадцать со мной, — ответил есаул Туроверов, слегка выпячивая затянутую в чекмень грудь.
— А не мало ли? Надобно иметь поболее.
— Для дела достаточно, ваше превосходительство.
— И Умнов тут? Правильно, — одобрил генерал, заметив рыжеватого казака с быстрыми глазами.
— С ним сподручней, — пояснил есаул.
— И я ж о том.
Яков Умнов, родом из зажиточных казаков, три года пребывал в черкасской школе, где выучился говорить по-французски. Не так чтобы очень хорошо, но лучше своих однокашников. Его даже французом в школе нарекли. И до сей поры его так и кличут: Яшка-француз. В разведке такой знаток весьма надобен.
— Главное — разведать дорогу, что ведёт к городу Арси, узнать, где и в каком виде мосты, разузнать места, где может укрыться в засаде неприятель. А ежели такового обнаружишь, установи — пехота это иль кавалерия да есть ли орудия, — расхаживая вдоль строя, говорил Иловайский. — И ещё, Туроверов, непременно надобно захватить пленного. И не какого-либо занюханного солдата, а офицера, да чином поболее. Как делать? Подскажут обстоятельства. Не забудь лошадей для того про запас иметь.
Есаул молча слушал, шмыгал, будто мальчишка, носом, изредка кивал головой. О храбрости Туроверова говорили много. В прошлом году за лихую атаку Платов собственноручно наградил его саблей, а позже за лихой поиск и взятие важного «языка» Георгиевским крестом.
— Каждому глядеть в оба, — продолжал генерал. — Наполеоново войско на последнем издыхании, стало быть, оно как раненый зверь. А он тогда что бешеный, на всё способен. Тем паче, что земля чужая, ненашенская, неприятель вокруг: и справа он и слева, впереди и позади. Понятно, что гутарю?
— Понятно, — не в лад ответили казаки.
— Ежели что важное узнаете иль схватите «языка», немедленно скачите сюда, к самому Платову. Он во всём разберётся и примет нужное решение. Может, спросить кто что желает… Нет таковских? Тогда отправляйтесь. — Генерал решительно махнул плёткой.
— По коням! — скомандовал Туроверов.
Много на Дону казачьих фамилий, чьи представители прославили род делами своими и навсегда вошли в историю России: Грековы и Кутейниковы, Карповы и Орловы, Денисовы и Красновы. Но среди всех знатнейших имён род Иловайских самый старый. Далёкий предок Андрей Иванович изгонял из Москвы польских панов с их Самозванцем. За боевые подвиги прадед Осипа Васильевича заслужил от самого императора Петра Великого саблю да золотой ковш с царским гербом и надписью: «Лёгкой станицы атаману и казаку Мокею Осиповичу Иловайскому за службу и храбрость». А станицей в те времена называли казачий отряд.
Деду же, Ивану Мокеевичу, выпала нелёгкая доля. Он служил на пограничной кавказской линии, командовал полком. В одной из схваток с ногайским отрядом его пленили. Тяжело-раненного доставили в далёкое селение. Жестокие и безжалостные к пленным кавказцы проявили к нему неожиданное милосердие. Они знали, что пред ними отважный воин и начальник, которого не следует везти к морю, чтоб там продать в рабство. Его вылечили, а по выздоровлении вызвали на свой совет старейшин.
— Предлагаем, Иван, служить у нас. Будешь командовать отрядом лихих джигитов. Отдадим тебе в жёны самую красивую девицу, какая придётся по сердцу. Выбирай. Мало одной — дадим две. Ни в чём отказа не будет.
— А ежели не соглашусь?
— Тогда секир-башка. — Хан выразительно провёл рукой по горлу.
— Нужно подумать, — ответил казак.
— Подумай, завтра скажешь.
Мысли унесли казака на Дон, в родную станицу, где остались жена, четверо сыновей: Алексей и Василий, Николай и Дмитрий. Они ещё на выросте, но пройдёт немного времени, и они сядут на коней, выедут на южную линию.
Неужели он, их отец, выступит против своих сыновей? Нет, никогда он этого не сделает, никогда не согласится на предательство. Уж лучше смерть. Но и умирать не хочется. Он полон сил, крепок, отважен, опытен. Не напрасно же враги нуждают служить им.
«Нужно бежать! — решил он. — Двум смертям не бывать, одной не миновать».
Его хватились утром, бросились в погоню. Уйти далеко не удалось. Догнали, связали, доставили к хану с петлёй на шее.
— Значит, не хочешь нам служить? — хищно спросил тот.
— Не хочу, — ответил казак.
— А мы заставим.
Его били, пока он не потерял сознание. Спину превратили в кровавое месиво. Лежал пластом, но отошёл. И не изменил решения.
Месяца через два он снова бежал. И опять была погоня, побои, и лишь крепкая натура избавила его от смерти.
Избитого, но не сломленного духом, его уложили на арбу и повезли под охраной в горы. Почти две недели продолжался путь. Пристанищем стало глухое селение у подножия снежной горы.
— Надеюсь, отсюда тебе уж не выбраться, — сказал новый хозяин.
— Посмотрим, — ответил пленник.
— Убью, если поймаю! — пообещал тот.
Он распорядился надевать казаку на ночь колодки, в которых с трудом можно было передвигаться.
Прошёл год… Второй. И ещё пять лет. Все к русскому Ивану привыкли, считали своим и никому из жителей селения не приходило в голову, что седовласый казак не потерял надежды на успешный побег.
В конце августа они с хозяином отправились на высокогорные луга косить траву. Здесь она была по пояс, густая, сочная, духмянная. Накосили целую арбу.
— Я отвезу, а ты оставайся, жди меня к утру, — сказал хозяин.
Остался Иван один, огляделся. Красотища неописуемая!.. Защемило сердце тоской по родной станице, тихому и привольному Дону. Забыв об угрозе, Иван поспешил вниз к бурной реке. Завидел бревно, столкнул и, ухватившись за него, поплыл.
Потом он шёл, обходя селения, питаясь дикими плодами и ягодами, не смея развести костра. Совсем обессиленного его подобрал у Кубани-реки казачий разъезд…
А отец Осипа Васильевича тоже командовал казачьим полком. Воевал под Очаковом у Измаила и в Крыму. И дядья, Алексей и Дмитрий, были храбрые защитники российской земли. И теперь, в Отечественную войну, двенадцать Иловайских в различных званиях и полках сражались с французскими захватчиками. И каждый к фамилии добавлял номер, чтоб отличить одного от другого. Осип Васильевич именовался Иловайским 10-м, его старшие родные братья именовались: Алексей — Первым, Николай — Пятым, а остальные двоюродные братья имели прочие номера.
Правой рукой Туроверова был урядник Макаров из хутора Камышевского, что за Цимлой. Это был могуче-то сложения, широкогрудый бородатый казак. В ухе блистала большая полумесяцем серьга.
За долгую службу он побывал в таких переделках, из которых, казалось, не было выхода, а он, Егор Макаров, выбирался целым и невредимым.
«Бог шельму метит, а меня не за что», — говорил он то ли в шутку, то ли всерьёз. Страх ему был неведом, он сам напрашивался на трудные дела. И не имел в том отказа.
Возле Макарова ехал одвуконь Севостьян Ночкин, его земляк, годами помоложе. Тут же находился и Умнов, Яшка-француз…
Казаки выехали из города, когда наползали сумерки долгой ночи. Двоих направили вперёд, головными дозорными, и те намётом удалились в темень от идущего рысью ядра.
Заполночь дозорные приблизились к небольшому селению. Прежде чем в него въехать, придержали коней, выждали, когда приблизятся остальные во главе с есаулом.
— Как будто француза нет, — сообщил один из дозорных.
Селение действительно казалось мёртвым, ни голосов, ни света в окнах домов, ни лая собак.
— Поезжайте вперёд, — скомандовал дозорным Туроверов.
Но не проехали они и сотни сажен, как в ночи отчётливо послышался оклик по-французски. И вслед за тем прогремели один за другим выстрелы.
Высланные вперёд, не решаясь вступать в перестрелку, повернули назад.
— Что будем делать? — спросил есаула Макаров.
Но тут все услышали позади на дороге стук колёс. При звуках стрельбы он прекратился, а потом вдруг донёсся окрик кучера и чаще прежнего забили копыта.
Чуткий казачий слух уловил, что повозка стала поспешно разворачиваться, чтобы укатить назад.
— Макаров, задержать! — приказал Туроверов.
— Понятно. — Урядник помчался с двумя казаками вслед удаляющейся повозке.
Им без труда удалось задержать крытый экипаж, в котором, кроме ездового, находился один седок. Заслышав погоню, тот на ходу выскочил из экипажа, попытался скрыться, но сделать это ему не удалось. Один из казаков настиг его, сбил пикой и повёл к экипажу.
Прискакал Туроверов, выслушал урядника. Седока затолкали в экипаж, туда же влезли есаул и Яков Умнов. Кучеру приказали зажечь свечу.
Перед ними сидел монах в чёрной одежде, на голове островерхий капюшон.
— Спроси его, кто таков, — потребовал от Якова есаул. — Почему, ежели монах, он не в монастыре, а в дороге? Куда едет? Зачем?
Монах без страха вступил в разговор, держался уверенно. Не спускал с офицера глаз и не без любопытства его рассматривал. Потом вдруг спросил:
— Уж не русский ли офицер передо мной?
— Русский, — нехотя ответил Туроверов. — Казак в чине есаула.
Тогда француз быстро заговорил. Умнов никак не мог понять, о чём тот просит. Наконец разобрался.
— Он требует, чтобы его немедленно доставили к самому главному начальнику. Только ему он расскажет о себе. Он имеет важные новости, которые нужно немедленно сообщить.
Глядя на незнакомца, на то, как он говорил, Туроверов подумал, что перед ним птица высокого полёта. Приказал Севостьяну Ночкину и ещё одному казаку немедленно доставить монаха Платову. «Там с ним разберутся».
Торопить ездового не пришлось, его и без того всё время подгонял монах. Заря ещё не занялась, как они уже подъезжали к Труа. Издали увидели костёр у дороги и мельтешившие в его свете фигуры людей.
— Никак скачут? — насторожились на посту. — Ты слышишь, Богданыч? И сдаётся, возок там. Кого это черти носят среди ночи?
— Слышу, наши скачут. Эй, поднимайся! Бережёного Бог бережёт.
— Слава казачья, да жизнь собачья, — отозвался от костра натужный голос. — Только и знаешь: поднимайся да на коня.
— Не причитай! — цыкнул старший, Богданыч. — Подбрось в костёр, чтоб ярче горело.
Казак бросил охапку хвороста, огонь вспыхнул. Неподалёку всхрапнули стреноженные кони. Удары копыт и стук колёс приближались.
— Стой! — Казаки угрожающе выставили пики перед запалёнными лошадьми. — Кто таковские?
— Свои! Аль не зришь? — отозвался Ночкин.
— Пропуск сказывай!
— Да ты что, Богданыч! Очумел, что ли? Не узнаешь своих?
— Никак Севостьян? Ты ли?
— А то кто ж! Караульщик! Глаза обуй! Из разведки мы. Их благородие есаул Туроверов повелел доставить срочно, к самому Платову.
— Заместо «языка», что ль? — Богданыч увидел выглянувшего из экипажа монаха. — Что он за гусь, ежели к самому Платову?
— Значит, так надобно…
В ту ночь Матвей Иванович долго не мог заснуть. Проклятая боль разлилась от поясницы в ноги, ломило в суставах. Он по-стариковски ворочался, кряхтел, а в голову лезло всякое.
Вот уже полвека, как он несёт нелёгкую казачью службу. За эти годы достиг всего, о чём мог мечтать казачий начальник. Полный генерал, граф, атаман Войска Донского. Первейший на Дону человек. Пять десятков лет на коне, испытывает судьбу в каждой схватке. А сражений на его веку не счесть.
Вспомнил, как в Крыму, совсем ещё мальчишкой, вступил в схватку с турецкими всадниками, напавшими на почтовую карету. Он отбил и почту и раненого офицера, вызвав у главнокомандующего изумление. «А ты, однако ж, ловок, да и в силе тебе не откажешь», — похвалил князь Долгоруков и повелел причислить к личной охране.
Только пробыл он там недолго, попросился в казачий полк. С того и началось. В девятнадцать лет командовал полком, в схватке у Егорлыка его приметил всесильный Потёмкин, представил матушке государыне Екатерине.
Потом носило его по российским просторам: Кубань и Прибалтика, Кавказ и Молдавия, Белоруссия и Польша. Жаркие бои у Очакова, на Перекопе, у Аккермана. А Измаил!..
Ему вдруг вспомнилось сырое, промозглое утро декабря, когда накануне штурма крепости Суворов собрал в своей палатке генералов. Самому молодому среди них, Матвею, не оказалось места за столом, и он приспособил вместо стула ведро. Сел на него с края, у входа.
«Пусть каждый выскажет мнение: штурмовать крепость или воздержаться, — сказал Суворов и оглядел всех. — Начнём, пожалуй, с Платова. Он младший».
Матвей поднялся, и под ним звякнула дужка. Звук и по сию пору слышится в ушах… Он тогда подошёл к столу, макнул перо в чернила и вывел решительное: «Бригадир Платов».
Ох, этот Измаил… После сражения, раненный, он смывал с себя свою и чужую кровь. Мундир пришлось сменить: стал непригодным к носке.
А 1812 год!.. Вот уж когда полной мерой довелось понюхать пороху. Его даже называли грозой двенадцатого года. Грозой для наполеоновской армии…
Тяжко вздохнув, Матвей Иванович поднялся, окликнул денщика:
— Нацеди-ка кружку цимлянского да что-нибудь на зуб.
— Счас… Мигом! — встрепенулся тот. Шлёпая босыми ногами о паркет, казак метнулся на кухню.
Выпив вина и пожевав хлеб с сыром, Матвей Иванович лёг, задремал. Ему показалось, что он только что сомкнул глаза, как услышал над собой голос Шперберга с характерным акцентом и почувствовал его руку.
— Ваше сиятельство, проснитесь… Прискакали от разведки…
Платов разом пробудился:
— От Туроверова, что ль?
— От него. Захватили монаха…
— Какого монаха?
— Французского капуцина, требует, чтоб его доставили в Главную квартиру…
— Монах?.. Требует?.. Не приму. Сами разбирайтесь.
— Он настаивает. Я понимаю так, что у него дело государственной важности. Надобно б выслушать.
— Ну ладно, приводите. — Генерал сунул ноги в валенки, накинул на плечи мундир. Зевнул, потёр волосатую грудь, сел к столу.
Источая сладковатый запах воска, ярко горели свечи, освещая седоголового монаха.
— Зачем вам надобно в Главную квартиру? — спросил Матвей Иванович.
За переводчика был Шперберг.
— Мсье женераль, я не имею права сообщать о себе и делах кому бы то ни был. Могу только сказать, что меня в Главной квартире знают. Император…
— Не сметь упоминать имени императора! — хлопнул о столешницу Матвей Иванович. — Императора не вмешивайте ни в какие дела.
— Хорошо, хорошо, — произнёс тот невозмутимо. — Я только настаиваю, чтоб меня доставили, и как можно быстрей, в Главную квартиру.
— Ладно, отправим. — И обратился к Шпербергу: — Побеспокойтесь, Константин Павлович. Да снабдите надёжной охраной. Он хотя и Божий человек, но кто его знает, что у него в мыслях…
Отправив монаха, Матвей Иванович прилёг не раздеваясь. И спал и не спал. А уж когда совсем рассвело и все поднялись, прискакал новый посыльный от Туроверова с тревожными вестями.
— Французы выдвигаются от Арси в нашу сторону. Есаул насчитал полк и ещё один на подходе.
— А орудия были?
— Орудий не приметили. Темно было.
— А что ж «языка» не взяли? Я ж ведь приказывал!
— Не успели, ваше превосходительство, — отвечал казак. — Но возьмём! Ежели их благородие есаул обещал, то он слово сдержит.
— Ладно. Скачи назад и передай есаулу, чтоб продолжал разведывать. И насчёт «языка» напомни.
В тот раз разведчикам не повезло. Им удалось схватить французского капитана, но когда волокли, силач Макаров, пресекая сопротивление, задел его кулачищем и не рассчитал: француз тут же отдал Богу душу.
…Когда монаха доставили в Главную квартиру, он, не называя себя, потребовал встречи с начальником секретной канцелярии.
— Да кто вы такой? — возмутился дежурный генерал. — Как вас представить?
— Скажите, что у меня письмо от Анны Ивановны.
— Какой такой Анны Ивановны?
— Он знает. Вы только скажите ему.
Кивнув охране, чтобы за монахом следили, генерал послал к начальнику секретной канцелярии офицера, а потом и сам направился к нему.
— От Анны Ивановны, говорите? — встрепенулся начальник секретной канцелярии. — Где он? Давайте его сюда. Да, об этом не следует распространяться…
— Разумеется, — пообещал генерал, смутно догадываясь о визитёре.
— Что передаёт Анна Ивановна? — спросил монаха начальник канцелярии.
Задрав сутану, тот извлёк конверт.
— Всё тут сказано.
Записка была написана неумелой рукой, со множеством грамматических ошибок и совсем незнакомым почерком. Из осторожности Талейран решил выдать автора за простолюдина.
В записке сообщалось, что в Париже тревожная обстановка, население в панике, сил для обороны недостаточно, что император скоро выедет к армии и намерен дать сражение. Писалось также, что императрица Мария-Луиза с маленьким сыном — наследником престола — собирается покинуть столицу. И потому выпал удобный случай повести на Париж решительное наступление.
— Не передавали на словах что-то ещё?
— Передавали. В Фонтенбло находится папа Пий, по приказу Наполеона содержится под охраной. Его нужно освободить.
— В Фонтенбло? Это точно?
— Именно там.
Ночью монаха вывезли из города, и след его пропал.
Главная квартира русской армии с недавних пор находилась в Лангре, небольшом городке у реки Марны. Расположенный на перепутье, город когда-то имел первоклассную крепость — неодолимое, надёжно защищавшее от врагов сооружение. Ныне от стен остались поросшие кустарником да уродливыми деревцами развалины.
Ещё о старом времени в городе напоминал собор, построенный много веков назад. Его купол был виден издалека. Пред собором широкая площадь, которая с приходом войск стала плацем и местом построения полков гарнизона.
Когда Матвей Иванович въехал в Лангр, площадь заполняли войска. Император Александр проводил смотр.
В чётких квадратах стояли роты и батальоны, развевались на ветру знамёна и штандарты, сияла медь оркестра. Генералы и офицеры облачились в парадную форму с орденами и медалями.
Император стоял в окружении генералов. Заметив Платова, снисходительно кивнул, как бы одобряя его присутствие с одновременным повелением ждать.
Александру недавно исполнилось тридцать шесть лет, из которых тринадцать лет он занимал русский престол. В отличие от своего несдержанного в поступках отца, Павла, Александр унаследовал от бабки, Екатерины Великой, обходительность, мягкость со скрытой памятливостью на обиду. «Мягко стелет, да жёстко спать», — говорили знавшие его. Матвей Иванович избегал близости с царской особой: «Подалее от огня — не обожжёшься».
Рядом с императором стоял Барклай-де-Толли. Его треуголка возвышалась над всеми. Здесь же был корпусной командир генерал Раевский.
— А теперь, генерал, пусть пройдут с песней, — сказал Александр.
— С песней!.. С песней! — полетело по рядам выстроившегося корпуса.
— Запевай! — скомандовал командир шедшего первым батальона.
И тут же над строем пронёсся пронзительно звонкий голос:
Песню дружно подхватили, она вырвалась мощным, сильным, воедино слитым голосом:
Мерно бил о плотно уложенный булыжник площади тяжёлый солдатский шаг. Казалось, ступает грозной поступью сила, которую ничто не может остановить.
И снова взвился голос запевалы:
И опять строй продолжил мощно в сто солдатских глоток:
— Хорошо, черти, идут! — не сдержался Матвей Иванович.
Опытным глазом он отметил и чёткость равнения, что по шеренгам, что по рядам, и единство шага, без запоздалой россыпи и шлепков. Он смотрел на идущих солдат, не скрывая восхищения, слушал рвущие душу слова рождённой в сражении песни:
Шёл гренадерский полк генерала Раевского.
По окончании смотра Платова пригласили в императорский кабинет. Александр и Барклай были уже там.
Александр восседал за большим столом, Барклай — подле, худой, высокий, с лысой, словно яйцо, головой.
— Предстоит дело особой важности, — без обиняков начал император. — В Фонтенбло, в летней королевской резиденции, укрыт римский папа Пий Седьмой. Находится он там по воле Бонапарта. Повелеваю вам, генерал, освободить его. Как вы поступите и что намерены предпринять — это решайте с графом Барклаем. Но мой приказ: папу освободить и доставить в Главную квартиру. Надеюсь, задача вами понята и будет выполнена.
— Приложу все старания, ваше величество, — почтительно ответил генерал и склонил голову.
— Верю. Идите. Вы тоже свободны, Михаил Богданович.
В кабинете Барклая состоялся обстоятельный разговор. Пришёл маленький, шарообразный Толь, давнишний знакомый Платова. Теперь уже генерал-лейтенант, но по-прежнему неустанный труженик, разработчик сражений и походов. Разложили на столе карту. На ней чёрным пунктиром прочерчен маршрут предстоящего поиска.
— Вот Труа… Намюр… Фонтенбло. Это в полуста вёрстах от Парижа, — указал он на карте. — Главные силы Наполеона восточней. Так что здесь направление второстепенное, можно сказать, не опасное.
— Возможно, и так, только где опасно, а где нет, мне за долгую службу тоже известно. — Матвей Иванович, наклонившись над картой, стал внимательно рассматривать маршрут. — А кто придёт в Труа?
— Это уж не ваша забота, генерал. Направим туда дивизию. Главное, выступайте в поиск без промедления.
У генералов отношения были строго официальные. Размолвка произошла ещё в начале войны. Казачий корпус прикрывал отход армии Багратиона. Платов тогда действительно проявил непослушание военному министру и главнокомандующему. Но иначе поступить он не мог: казачьи полки были связаны по рукам и ногам наседавшим французским авангардом.
Если бы тогда Платов увёл к Барклаю своих казаков, армия Багратиона вряд ли дошла бы до Смоленска. И нетрудно представить, какая бы после того постигла участь и армию Барклая.
Барклай пожаловался Александру, что Платов не выполнил его приказа, проявил ослушание и что он, Барклай, просил бы Платова от командования казаками отстранить.
О том Матвею Ивановичу стало известно. Кто-то снаушничал, передал не из добрых намерений. И возникла у него в душе обида.
Под Смоленском, раздосадованный долгим отступлением, постигшей неудачей и нерешительностью главнокомандующего, он раз с солдатской прямотой заявил:
— Вы, граф, сегодня мне сделали замечание, почему я не снимаю плаща. Ане снимаю потому, что стыдно и обидно быть перед народом в форме российского генерала, убегающего от французов. Стыдно оставлять народ беззащитным. Именно так. Мы сегодня не защитники, а беглецы. И доколе же, граф, такое будет продолжаться?
С той поры и размолвка.
Завершив дела, Матвей Иванович собрался было уезжать, как последовало приглашение от императора на обед. Как не лестно было отобедать с императором, однако предстоящая задача требовала спешки.
— Ехать надо. Время не ждёт, — попытался отказаться от приглашения генерал, но Барклай развёл руками:
— Император ведь приглашает. Никак нельзя отказаться.
Стол накрыт на двенадцать персон. Генералы: Барклай, Раевский, Ермолов, Толь, англичанин Вильсон… Прислуживают солдаты, вымуштрованные и старательные.
Разговор зашёл о смотре гренадерского корпуса, командование которым недавно принял генерал Раевский.
Вспомнил, что совсем недавно гренадеры отличились в сражении при Ла-Ротье, полки не только сломили сопротивление французов, но первыми ворвались в город и молодецки выбили из него неприятеля.
— Хорош на плацу, хорош и в бою, — попытался срифмовать не очень удачно Толь, но все засмеялись, даже высказали комплименты.
Потом заговорили о младших братьях Александра, великих князьях Михаиле и Николае, собиравшихся выехать из Петербурга во Францию. Высказали пожелание, чтобы они постарались успеть ко дню вступления союзных войск в Париж. Ведь дело к тому идёт.
В угоду Вильсону вспомнили английского принца-регента, сменившего на престоле короля. О самом короле, умственно больном, из деликатности умалчивали.
Все держали себя сдержанно, не допуская излишней шутливости и воздерживаясь от возлияний. Даже прямой и резковатый в суждениях Ермолов всё больше молчал.
Матвей Иванович сидел как на иголках, все его мысли были о предстоящем рейде. О самом рейде за столом никто не вспомнил, и он тоже не посмел говорить, поняв, что акция сия тайная.
Наконец обед закончился, и Матвей Иванович предстал пред императором, спрашивая разрешения на отъезд.
— Да-да, конечно, поезжайте. Вам давно уже нужно было быть в отряде.
Слова больно укололи, но он не высказал обиды. Да и возможно ли было такое? Все знали государеву привычку говорить обидные вещи и при том обаятельно улыбаться.
Матвей Иванович вышел от императора в расстроенных чувствах.
— Полусотня готова! — козырнул есаул. Неподалёку выстроились всадники из атаманского полка.
— Хорошо, — кивнул генерал, садясь в сани.
— Дозвольте, — захлопотал адъютант, набрасывая на плечи Матвея Ивановича тулуп, а ноги кутая в медвежью полость.
— Н-но-о! — вздёрнул вожжами кучер.
Обида на Александра камнем лежала в груди. «Эка невидаль, слышать подобное», — пытался успокоить себя Матвей Иванович.
Он вспомнил свою первую встречу с императрицей Екатериной. «Когда ж это было? — стал он думать. — Ах да, как раз в год Пугача! Стало быть, в 1774 году… Неужто сорок лет назад?.. Да… Да… Именно столько».
Прослышав о храбром казаке, всесильный Потёмкин повелел представить его в столицу, в Санкт-Петербург. Увидел, восхитился и повёл к самой императрице. И тогда он, двадцатилетний командир казачьего полка, впервые увидел ту, что правила великой Россией. Светлоликая, пышнотелая, она протянула пухлую руку с перстнями, и Матвей, словно в полусне, опустился на колено, припав к ней губами. Из охвативших его чувств он задержал её дольше, чем надобно, потому что почувствовал подёргивание руки и голос: «Ну, хватит уж, хватит. Поведай-ка, полковник, о себе».
Он стал рассказывать о последних схватках с ногайцами на Кубань-реке, и императрица с лёгкой улыбкой слушала его, восхищаясь не только рассказом, но и самим казаком, высоким, статным, бравым.
Сама не столь велика, Екатерина предпочитала мужчин крупных. Один Потёмкин чего стоил: медведя подай и того сломит. Ручищи — как кувалды, голос — что иерихонская труба, а что лишён глаза, то не в счёт. «Ты где, полковник, остановился в столице?» — спросила Екатерина, когда он кончил рассказывать. «В казачьей слободе, ваше величество». «В следующий раз непременно останавливайся у меня во дворце. Для такого молодца покои найдутся». Потёмкин, крякнув, произнёс что-то невнятное…
А потом вспомнился Павел и встреча с ним в Михайловском замке. Тогда Матвея Ивановича доставили к государю прямо из Алексеевского равелина, что в Петропавловской крепости. За четыре года ссылки он поседел, одряхлел и почти ослеп. С трудом узнал Павла: громогласного, лобастого, с тяжёлой челюстью. «Ну что, генерал, попугал я тебя?» — спросил он. «Попугал, ваше величество», — ответил Матвей Иванович. Асам подумал: «Ещё б немного, и отдал бы Богу душу». Но промолчал. «Да ведь я ж люблю тебя», — произнёс государь. Получив от Платова согласие возглавить казаков в походе на Индию, одарил недавнего узника бриллиантовой табакеркой…
Вот и пойми после этого царствующих особ! На уме одно, на языке другое. Все на одну масть. Мягко стелят, да жёстко спать…
И Александр, учтивый, любезный, обворожительный на балах и приёмах, был совершенно иным с подчинёнными. Даже Наполеон обнаружил это двуличие. Он потом писал, что русский император — человек несомненно выдающийся. Обладая умом, образованием, он легко вкрадывается в душу, но доверять ему нельзя: у него нет искренности.
Когда однажды Матвей Иванович услышал от одного близкого офицера это высказывание, он, хотя и признавая правоту слов, тревожно воскликнул: «Что вы! Что вы! Откуда вы взяли такое? Наш император помазанник Божий. Почти святой человек. Не сметь так о нём отзываться!»
…Скрипел под полозьями снег, ходко бежали лошади, позади слышался бойкий перестук копыт полусотни охраны. Подмораживало, мороз пощипывал щёки и уши.
Матвей Иванович поглубже укутался в тулуп. После еды приглушённый скрип полозьев и мерные удары копыт убаюкивали, и незаметно для себя Матвей Иванович впал в дремоту, а потом и заснул. Когда проснулся, на чёрном небе мигали звёзды.
Скакавший рядом адъютант дал о себе знать:
— Не замёрзли, ваше сиятельство?
— Нет, — ответил он, однако ж вздохнул всей грудью, чтобы отрешиться от сна.
Вся недавняя обида улетучилась, будто её и не было. Мысли занял предстоящий рейд. Он вспомнил строгое предупреждение о соблюдении тайны: чтобы о том, что едут выручать палу, никто до последнего часа не знал.
Вспомнил предупреждение Барклая, что в крепости Намюра сильный гарнизон, и прежде чем двигаться дальше, обязательно надо овладеть крепостью.
«Легко сказать, — вступил в диалог с Барклаем Матвей Иванович, — до Намюра эвон сколько вёрст! И до него придётся повоевать». «А вы, граф, не ввязывайтесь в незначительные схватки. Всякие там на пути засады и заслоны обходите. Главная цель — Фонтенбло». «Это понятно, Михаил Богданович, но на войне случается всякое…»
Возвратились глубокой ночью, но едва подъехали к штабной квартире, как окна засветились, и Матвея Ивановича встретили Кайсаров и Шперберг.
— Когда изволите допросить пленного? — спросил Шперберг.
— Какого пленного?
— Французского капитана, которого приволок Туроверов.
Озабоченный новой задачей, Матвей Иванович совсем забыл о разведывательном дозоре, возглавляемом есаулом.
— Схватил-таки? Капитана? Ну, молодец Туроверов! Надобно его и казаков отметить, чтоб повадно было другим. Займитесь, Константин Павлович.
— Слушаюсь, — ответил Шперберг.
— А французского капитана отправьте в Главную квартиру, он надобен там. У нас теперь другая задача.
Прежде чем идти на обед к императору, Матвей Иванович направил к Шпербергу нарочного, чтобы предупредить о предстоящем выступлении.
— Скачи, не теряй ни минуты! — строго наказал он казаку. — И передай, чтоб сразу же готовились к маршу. Шперберг и Кайсаров знают, что нужно делать.
Когда генерал возвратился, был уже вечер, однако командиры полков находились в штабе.
— Ждём ваших указаний, — сказал Кайсаров.
— Не ждать надобно, а дела делать, — сурово ответил Матвей Иванович.
— А все готовятся к выходу. По сигналу немедля выступят.
— Ив обозе о том знают?
— А то как же! Приказал, чтоб они не мешкали. Так что ждать их не будем. Только куда предстоит путь?
Матвей Иванович промолчал. Будто не слышал.
Убрав тяжёлую бархатную скатерть (чтоб не мешала писать на бумаге), поставили свечи. Командиры уселись за большой стол. На главном месте Платов, слева Кайсаров, справа Шперберг.
— Прежде хочу спросить гарнизонного начальника: выставлено ли охранение города? — Матвей Иванович посмотрел на Иловайского.
Тот поспешно поднялся.
— Так точно! На всех дорогах выставлено. А к северу послан разведывательный дозор во главе с Туроверовым.
— Смотри, Осип Васильевич. Ты за это дело в ответе.
— Не извольте беспокоиться.
— Теперь о предстоящем. — Матвей Иванович бросил взгляд на Шперберга. — Сколько казаков могут выйти? Где рапортичка?
Полковник поспешно достал из папки листок, положил пред генералом. Кайсаров услужливо двинул подсвечник.
Водя пальцем по бумаге и шевеля губами, Платов стал неторопливо читать. В рапортичке был указан численный состав девяти полков.
В предыдущих сражениях они понесли немалые потери. Даже атаманский полк, который Платов берег и направлял в дело лишь по крайности, имел вместо десяти сотен, немногим более шестисот человек. В других же было лишь половина численности, а Тептярский полк состоял всего из полутора сотен всадников. Не полк, а эскадрон! Весь же отряд имел не менее трёх тысяч казаков при шести орудиях.
— Сил, конечно, маловато. Особенно жидковат Тептярский полк, — вздохнул Шперберг.
— А что Тептярский? Плохо воюет? — подал голос скуластый майор, сидевший поодаль.
— Я не о том, — ответил Шперберг. — Людей у вас мало, Дамир Шакирович.
— А где их взять? Сколько есть, с теми и воюем, — запальчиво ответил майор.
Тептярский полк состоял из чувашей, живших в Башкирии и исповедовавших мусульманство. Командовал ими майор Турупов, человек горячий, вспыльчивый, но вояка первоклассный. Да и подчинённые под стать ему: удальцы!
— Что численность маловата, так она всегда была такой, — тоном примирения произнёс Платов. — Воюют не числом, а умением.
Он простуженно закашлялся.
— Как дела с артиллерией? — перевёл взгляд на Карпова. — Есть ли ядра?
Генерал Карпов хотел подняться, но Платов махнул рукой: сиди, мол.
— Орудия исправны, ядрами накануне пополнились.
— Стало быть, к выступлению готовы?
— Совершенно точно, — подтвердил артиллерийский начальник.
— Тогда внимательно слушайте и запоминайте. Шперберг подвинул к Платову карту, офицеры достали карандаши, листы бумаги.
— Выступаем завтра поутру. Идём на Намюр, что в стороне Парижа.
Дальнейший путь, боясь раскрыть тайну боевой задачи, Матвей Иванович не стал указывать. Сказал, что первой, в авангарде, выступит бригада Кайсарова, атаманский полк, как всегда, будет находиться подле него. Потом пойдут полки Грекова, а уж в арьергарде бригада Иловайского, ей придётся прикрывать отряд с тыла.
…К полуночи разведывательная партия есаула Туроверова удалилась от города вёрст на пятнадцать, когда услышала гул и топот приближающейся колонны.
Поспешно съехав с дороги, казаки укрылись в густом кустарнике, напряжённо вслушиваясь и вглядываясь.
Вначале прошагали дозорные охранения, спустя немного послышался цокот копыт. Долетела французская речь. Потом мерно прошагал строй.
— Рота, — заключил Туроверов.
За ней вторая… Третья… Четвёртая. Тяжело проскрипели колёсами орудия. Их насчитали шесть. Обгоняя колонну, промчался верховой.
— Никак батальон с пушками, — высказал догадку урядник Макаров.
— Если бы только один… На подходе ещё один. Слышишь? — Туроверов сейчас больше доверял слуху.
Мимо затаившихся разведчиков промаршировал ещё один батальон.
— Антонов, — подозвал есаул казака, — немедля скачи к генералу Иловайскому. Передай, что к городу идёт французский полк с пушками. Не попадись только. И ещё скажи, что ежели схватим «языка», немедленно доставим.
— Передам, — пообещал казак и растаял во тьме. Командир меж тем подозвал урядника Макарова.
— Надобен «язык», Макарыч.
— Возьмём, — невозмутимо ответил тот. — Надобно брать на привале. Там легче уволочь.
— Угу, — согласился командир. — Только чином поболее.
— Какой попадётся. В темноте разве узришь?
— А ты будь поближе к голове колонны, там начальство, больше шансов.
Урядник Макаров, а с ним Севостьян Ночкин, Яшка-француз и ещё двое казаков отделились от немногочисленной партии разведчиков. Соблюдая осторожность, поехали неподалёку от дороги, стараясь не отстать от головы колонны.
Через полчаса до них долетела команда по-французски. Колонна стала.
— Привал, — произнёс вполголоса Яшка.
— Ну, а теперь за дело, — объявил урядник и поспешно слез с коня. — Ночкин, Умнов, Зюзин! За мной!
Командир батальона капитан Дюпель был человеком неробкого десятка. Ему, старому вояке, приходилось сражаться в Италии и Пруссии, сумел он целым и невредимым выбраться из российской передряги, повезло на Березине и во многих других сражениях. Он слыл бесшабашным человеком, не ведающим страха.
Объявив привал, он слез с лошади, прикурил трубочку и засеменил к тёмным кустам. Всю дорогу он маялся животом и теперь спешил в спасительное одиночество. За ним увязался было по обязанности ординарец, но он приказал отстать: не хватало, чтоб подчинённый торчал подле него.
Расстегнув пряжку панталон, он только присел, как невидимые сильные руки подхватили его и, выбив изо рта трубку, зажали рот. Всё произошло так неожиданно и быстро, что он не успел даже вскрикнуть. Потом удар по голове, будто обухом хватили, и капитан потерял сознание.
Очнулся он, висящим на лошади. Каждый её шаг отдавался в его животе острой болью. Во рту торчала тряпка. Он пытался кричать, но получалось мычание, бил ногами, но плеть обжигала тело.
Пленного доставили к Иловайскому.
Француз сообщил, что на Труа движется целая дивизия. Приказано не только отбить город, но и нанести максимальные поражения казачьему отряду. Этот приказ последовал от самого Наполеона. И солдаты полны решимости его выполнить.
За «языка» генерал Туроверова похвалил, но высказал неодобрительно:
— Твой Макаров — казак несуразный: то ненароком прибьёт насмерть, то приволочит обосранного. От француза несёт, как из сортира…
Несмотря на ночь, Иловайский помчался к Платову. Вошёл вместе с денщиком, шагнул к спящему, коснулся плеча.
— Проснитесь, Матвей Иванович! Француз наступает. Платов словно не спал, мигом поднялся, протёр глаза.
Увидев Иловайского, облачённого в бекешу, со сбитой со лба папахой, плёткой в руке, догадался:
— Что? Французы?
— Они самые. Разведка донесла, и пленный подтвердил. Дивизия с орудиями подходит к городу.
Матвей Иванович молча уставился на Иловайского. Казалось, он не находил слов. В дверях появился Шперберг.
— Поднять полки! — скомандовал Платов. — Кайсарову строить колонну и вести её на Намюр.
— Слушаюсь! — И Шперберг тут же скрылся.
Неожиданная весть о неприятельском наступлении требовала немедленного принятия решения. И оно пришло как бы само собой.
Нет, тут не главенствовала интуиция, о которой любят поговорить порой малосведущие в военном деле люди. Тут решал только опыт, опыт участия во многих сражениях, завершавшихся сладостью побед, а иногда горечью поражений.
Матвей Иванович ясно представил целостную боевую картину с пехотой, кавалерией, орудиями.
Вступать в сражение с французскими войсками нельзя. Ввязаться в бой — значит поставить под угрозу выполнение полученной задачи на рейд. Но французы могут вынудить заставить драться. И нельзя допустить, чтобы неприятель сел на хвост отряду, преследовал бы его и в конечном счёте сорвал выполнение задачи.
— Слушай, что надобно сделать твоей бригаде, — сказал Платов Иловайскому, поспешно облачаясь в мундир. — Я поведу отряд к Намюру, сиречь на север. Тебе же предстоит другой путь. Твои полки вначале должны оказать неприятелю сопротивление. Кровь из носу, но задержи подолее француза! А уж потом отступай на запад… На запад, Осип! Уразумел? И не просто отходи, а тяни неприятеля за собой, никак не позволяй ему повернуть на север за отрядом.
— Понял, Матвей Иванович. Понял сию хитрость…
— Как только француза уведёшь подалее, тогда ночью отрывайся от него и догоняй отряд. Словом, ты должен француза отвлечь от нас. Делай всё, что сможешь, но тяни его, проклятого, за собой поелику можно.
— Ясно! Разрешите действовать?
В ответ Матвей Иванович махнул рукой.
Такую хитрую уловку Платов применял не раз. В двенадцатом году, когда после сдачи Москвы конница Мюрата преследовала русскую армию, два казачьих полка сумели увести преследователей в ложном направлении. Тогда русская армия круто повернула на юг, к Калужской дороге, казаки же заманили преследователей к Рязани. Маршал Мюрат потом целую неделю искал пропавшие русские войска.
Первыми с французами схватились чуваши и башкиры Тептярского полка. Выдвинувшись от города, они на рассвете залегли у дороги, поджидая неприятельскую колонну. Вооружённые луками, бесшумно уложили стрелами идущих впереди дозорных, спрятали их и стали ждать главные силы. Неподозревавшая об опасности неприятельская колонна приблизилась к месту засады, поравнялась с ней. И тут на солдат устремилась туча стрел.
В мёртвой тишине спокойного утра люди падали, сражённые невидимым оружием. И это действовало на остальных сильней, чем звуки стрельбы. Поднялась паника, в беспорядке захлопали выстрелы, но нападавшие уже унеслись прочь.
Французы, не успев оправиться от первого удара, подверглись нападению остальных двух полков бригады Иловайского. Нападение казаки предприняли почти одновременно с флангов, там, где их не ждали.
Против них развернули орудия, открыли огонь. Но всадники быстро отступили на безопасное удаление. Внезапность, на которую рассчитывали французы, подходя к городу, была утеряна.
Вскоре подоспела конница. Она понеслась вслед казакам, рассчитывая вынудить их к схватке. Но те подпустили кавалеристов, обстреляли их из ружей и опять отступили.
В полдень преследователи были уже далеко к востоку от города, но так и не смогли схватиться с русскими конниками.
Вдруг, к полной неожиданности дивизионного начальника, прискакал с русской стороны капитан Дюпель.
— Меня отпустили, взяв честное слово, что я не буду против них воевать, — заявил бывший пленный.
— Где главные силы казаков? Где Платов? — спросил генерал.
— Он там, уводит отряд. Если проявить настойчивость, можно догнать и разгромить всех этих казаков. — Капитан не догадывался о том, что хитрый Иловайский сумел внушить ему ложные сведения.
— Ну что ж, попытаемся наилучшим образом выполнить приказ императора, — решил французский генерал.
А отряд Платова спешил меж тем к Намюру…
Весть о прибытии Наполеона молнией облетела французские войска. Несмотря на неудачу с походом на Москву и поражение в последних сражениях, звезда Наполеона ещё не померкла. Она сияла блеском прошлых побед и успехов.
Дух надежды вселился в души маршалов и генералов, верой в успех прониклись офицеры, солдаты же встретили Наполеона ликованием. Теперь французов не смущало, что союзные войска многократно превосходили их в численности, они верили в своего императора.
— Да здравствует Наполеон! Да здравствует Франция! Победа или смерть! — слышались возгласы, когда карета Наполеона обгоняла идущие к фронту полки.
Наполеон не остался в долгу. От него последовало обращение к солдатам.
«Я прибыл, чтобы в трудный час быть вместе с вами, разделить честь и славу доблестных защитников родной Франции, — заявил он. — Неприятель имеет значительную численность, но он воюет на чужой территории, мы же отстаиваем свободу и независимость родной земли. Находясь в боевом строю, мы чувствуем животворную силу, которая удесятеряет наши силы, делает каждого из нас непобедимым. В не столь давние времена французские солдаты побеждали армии нынешних наших врагов, вызывали у них трепет. Теперь этого требуют от нас ваши матери и отцы, жёны и дети. Вы должны поклясться в своей решительности к торжеству победы или к принятию смерти. Одно из двух во имя оплаты за оскорбление отечества и нашего оружия. Смерть врагу, осмелившемуся вступить на родную нашу землю».
Да, Наполеон знал душу солдата, умел играть на чувствах, мог поднять дух отваги и мужества.
Бертье расстелил на столе карту, приготовился доложить Наполеону о положении сторон.
— Создалась такая ситуация… — начал он, но Наполеон остановил его:
— Помолчите. Сам разберусь.
Маршал отступил от стола, промолчал, привык сносить и не такое.
На карте цветной тушью было обозначено нахождение французских и союзных войск. Оторвавшись от соседей, угрожающе выдвинулась в сторону Парижа Силезская армия. По первоначальному плану кампании ей предназначалась второстепенная роль. Намечалось её нахождение в глубине расположения союзных войск, чтобы использовать как резерв. Но её главнокомандующий фельдмаршал Блюхер не согласился с такой ролью, потребовал выдвинуть армию вперёд, на решающее направление.
— Этот Блюхер рвётся на неприятность. Пора его проучить, — вымолвил Наполеон.
— Совершенно верно, старик чрезмерно прыток, — поддакнул Бертье.
— А потому первый удар мы нанесём по его армии.
— Прикажете составить диспозицию?
— Диспозицию? — усмехнулся Наполеон. — У меня на этот счёт существует правило: прежде втянуться в дело, а уж как дальше поступать — подскажут обстоятельства. Пока же следует внезапно ударить по Силезской армии с флангов. Лучше это сделать ночной атакой.
Бертье умелой рукой быстро прочертил по карте две устремлённые навстречу друг другу стрелы. Они вонзались в расположение неприятельской армии, отрезая передовые её части от остальных сил.
— Да, — согласился Наполеон, — именно здесь. Но это только начало, после которого последует разгром. С Блюхером нужно разделаться до конца. Потом мы примемся за Платова… Кстати, где сейчас находится его казачий корпус?
— В районе Труа, мой император.
— Этот корпус может принести большие осложнения. А чтобы их не иметь, нужно казаков ликвидировать. И чем скорей, тем лучше!
Сила казачьего войска Наполеону известна. Впервые с ним он столкнулся в прусской войне шестого года. Человеческим отродьем назвал тогда казаков. Всадники на низкорослых лошадях досаждали на каждом шагу. Бесстрашные и неуловимые, они не давали покоя ни днём ни ночью.
А позднее казаков и их вождя Платова французы в России называли грозой 1812 года! В студёные морозы они беспрерывно подвергали атакам остатки французского воинства. Сколько солдат осталось в заснеженных полях! Сколько было пленено!..
Теперь здесь, во Франции, наступил час расплаты за всё содеянное в далёкой России.
В тот вечер главнокомандующий Силезской армией фельдмаршал Блюхер никак не ожидал неприятностей. Под защитой большой охраны он расположился в старинном замке. Сооружение не раз осаждали французы, но защитники отсиживались за надёжными крепкими стенами.
В последнем донесении в Главную квартиру Блюхер сообщил, что разгромил французский отряд и продвинулся к неприятельской столице. Более того, он сетовал, что никто его не поддержал, и тем самым как бы укорял соседей за пассивность.
Утром его конникам удалось напасть на неприятельскую пехоту и нанести ей поражение, пленив при этом почти сотню человек. Успех был невелик, однако и не малозаметный. Это дало кавалерийскому командиру возвеличить победу, придать ей значительность, льстя при этом самому Блюхеру.
— Вот видите, генерал, мы сделали ещё один шаг на пути к Парижу, — прочитав донесение, сказал Блюхер начальнику штаба Гнейзенау. — Я льщу себя надеждой первым ворваться в столь ненавистный мне город. И сделаю всё для этого.
Блюхер — полная противоположность кругленькому, флегматично-медлительному Гнейзенау. Он худой, седовласый, по-юношески порывист. Окружение его называет «седовласым юношей», не умаляя при этом военных достоинств своего начальника. А их у него не отнять. Он участвовал во многих кампаниях: и в Семилетней войне, и в походе на Рейн, в войне 1806 года. Хотя должного образования и не имел, достигал успехов своей решительностью и бесстрашием, доходившими порой до безрассудства. Однажды это его подвело. В сражении под Ауэрштадтом он попал в окружение, а затем и в плен. Это было его позором, который впоследствии старался снять.
В мирной беседе фельдмаршал и Гнейзенау засиделись допоздна, надеясь с утра предпринять новые действия. Но их подняли среди ночи.
— Ваше сиятельство! Проснитесь! Ваше сиятельство! — будил адъютант сладко спавшего фельдмаршала. — Да проснитесь же! Французы наступают! Они совсем близко!
Упоминание о французах стряхнуло сон со старика. Он, словно ошпаренный, вскочил с мягкой постели.
— Что? Французы? Где они?
В окна слышалась близкая стрельба, крики людей. Блюхер не стал вторично испытывать судьбу. Ему помогли кое-как одеться, спустили под руки по лестнице, подвели чужого коня.
— А где мой? — попытался он возразить. — Подайте моего жеребца!
— Садитесь на этого. Потом вашего найдём, — торопили адъютанты.
На помощь пруссакам поспешили австрийцы, но Наполеон сумел нанести поражение и им. Ещё трижды он добивался победы над Блюхером. Близость столицы и нависшая над ней опасность вынуждали императора на решительные действия. Наполеон оставался Наполеоном. Он сумел вселить уверенность в души солдат своего немногочисленного войска.
— А теперь наступил черёд разделаться с казаками, с их Платовым, — самодовольно объявил Наполеон. Он нисколько не сомневался в успехе…
Отношения папы Пия VII с Наполеоном не сложились с самого начала восшествия в папство. Впрочем, не были они нормальными и с его предшественником.
Всё началось со вступления французских войск в Северную Италию. Оккупировав значительную часть её областей, Наполеон потребовал от папы уплаты Франции контрибуции в 20 миллионов франков, лишения духовных притязаний на завоёванные области, отречения от светской власти.
Папство и до Наполеона влачило жалкое существование. Во время австрийской оккупации было уничтожено около 700 монастырей, духовенство потеряло привилегии и его уравняли в правах с гражданами. Теперь же положение духовенства и папы стало ещё более унизительным, и Пий VI выразил протест.
— Передайте французскому генералу, что на его требования не будет моего согласия, — заявил восьмидесятилетний папа.
— Ваше преосвященство, вы навлечёте на себя немилость и гнев строптивого Бонапарта, — попробовали уговорить старца приближённые.
— Его гнев не есть гнев Божий. Всевышний всё увидит и рассудит.
Наполеон не заставил ждать ответной меры. Подчинённая папе Папская область потеряла самостоятельность, а самого папу Пия VI увезли за Альпы, во Францию, где он вскоре и умер в крепости Баланс.
1799 год был для Наполеона годом неудач. Вступившая в пределы Италии русская армия, предводительствуемая Суворовым, разметала французские войска, нанесла им сокрушительные поражения. Идя на попятную, Наполеон вынужден был после неудачной битвы при Нови возвратить Папскую область вступившему на римский престол новому папе, Пию VII.
Приёмник оказался отнюдь не уступчивей предшественника. Граф Кьярамонти обладал твёрдым характером, могущим устоять против воли французского завоевателя. Однако Наполеон придерживался своих принципов, считая, что духовная власть должна быть в его подчинении и выполнять роль духовной жандармерии.
— Только так и не иначе, — подтвердил он приближённым своё решение.
— Но ведь папа же не простой смертный? Допустимо ли к нему такое отношение?
— У него свои интересы, у меня свои. И церемонность тут излишня. Папа должен выполнять мою волю.
Время шло, влияние Наполеона в Европе росло, а самого его обуревали новые желания. По его требованию во Франции был проведён плебисцит, в ходе которого население могло открытым голосованием признать за ним, императором Франции, неограниченную власть. Большинство голосов было отдано ему, Наполеону Бонапарту.
Однако этого было мало. Императорство, полученное от народа, он решил подкрепить Божьей милостью — коронованием. Все осторожные попытки ближних отговорить его от этой затеи отвергались напрочь.
— Коронация должна быть здесь, во Франции, и проводить её должен сам папа. Призвать его из Рима!
Прочитав письмо из Парижа, папа возразил:
— Короновать его и эту женщину невозможно. Их брак не имеет церковного благословения. Какие узы их связывают? Возможно, узы греховного сожительства?
О любовных утехах Жозефины было известно не только в Париже, но и в Риме. Они стали достоянием простого люда, на площадях, базарах о ней ходили злые анекдоты.
Узнав, что папа против коронации, Наполеон пригрозил военной силой, и святой отец не посмел ослушаться, выехал в Париж. И вот он уже в Фонтенбло, где должна была произойти встреча с Наполеоном. Папский кортеж вкатил в лес. После недавнего холодного дождя земля раскисла, и комья грязи далека разлетались из-под копыт запряжённых цугом лошадей.
Ухоженный королевский лес казался угрюмым, неприветливым. С голых деревьев капало, ветер раскачивал верхушки.
Боясь опоздать на встречу, папа выехал с последней стоянки затемно и теперь дремал.
Снаружи вдруг послышались голоса, карета остановилась и в дверях вырос офицер.
— Вас ожидает его величество. Просит пожаловать к нему.
— Его величество? Здесь, в лесу?
— Так точно, ваше преосвященство.
Сбросив с плеч доху, папа вылез из кареты. Ступая по грязи и обходя лужи, пошёл вслед за полковником. Из чащи слышался собачий лай, показались люди с ружьями.
— Что здесь происходит? — спросил в полном недоумении папа.
— Его величество соизволит охотиться.
Папа остановился. Вместо торжественной встречи Наполеон принимает его в лесу, на охоте? Он готов был повернуть назад, но полковник указал на стоящий неподалёку экипаж:
— А вот и сам император.
Наполеон был в охотничьем костюме, рядом лежало ружьё. Он слегка подвинулся, предлагая сесть в экипаж. Не посмев отказать, папа подобрал сутану, ступил на подножку. Он едва сдерживался, чтобы не выплеснуть переполнявшее его негодование. Однако сделать этого не посмел.
В тот же день они ещё раз встретились во дворце Фонтенбло, в кабинете, где некогда пребывали короли. Высокий папа Пий VII в светлом облачении, на макушке камилавка. На морщинистом лице выражение терпимости и благородства. Редкие седые волосы.
Против него — Наполеон, небольшого роста, с круглой головой, на выпуклом лбу жидкие косички тёмных волос. На ногах высокие ботфорты. Из-под сюртука выпирает брюшко. Жёсткий, не терпящий возражений взгляд.
— Непозволительно короновать Жозефину Богарнэ, поскольку эта женщина не венчана и брак не освящён благословением Всевышнего, — спокойно и с чувством достоинства начал папа. Переплетя пальцы, он держал руки у груди, и вид его был полон покорности и смирения. Но только вид.
— И по этой причине вы отказываетесь исполнить свой долг? — Губы у Наполеона были упрямо поджаты.
— Таков закон, и я не смею его нарушить.
— Я делаю свою супругу императрицей из чувства справедливости, — непреклонным тоном произнёс Наполеон. — Если бы меня бросили в тюрьму вместо того, чтобы посадить на трон, Жозефина принуждена была бы разделить со мной мою участь. А потому справедливость требует, чтобы она разделила со мной моё величие. Она будет коронована, чего бы это мне ни стоило.
— Вы настаиваете, чтобы я пошёл против закона. На это моего согласия не будет.
— Но она моя жена! И никто не смеет этого отрицать, — настаивал Наполеон. — Она — часть меня и не признавать её — значит не признавать меня.
— Обряд венчания необходим, его нужно выполнить. Это ещё не поздно сделать теперь, и тогда возможно коронование. — Папа подсказывает выход.
Наполеон хмурится, он не терпит, когда его поучают.
— Хорошо, — соглашается он после короткого раздумья. — Я подчинюсь вашим требованиям. Но сделаю это без свидетелей. О том вас поставят в известность.
Папа ушёл, раздосадованный встречей. Вне себя был и Наполеон. Быстрыми шажками он ходил по кабинету.
— Я сделаю её императрицей из чувства справедливости! — стукнул он кулаком по столу. — Она будет коронована!
Через несколько дней папа получил извещение, что необходимое благословение церкви Наполеоном и его супругой Жозефиной получено, что сия формальность исполнена в часовне дворца Тюильри в присутствии дяди Наполеона кардинала Феш.
(Позже, уже после коронования, папе донесли, что его провели как простака, на самом деле венчания не было).
Коронование состоялось 2 декабря 1804 года. Это было событие, взволновавшее всех парижан.
Длинный кортеж сверкающих карет и экипажей подкатил к величественному Нотр-Даму, известному всему миру как собор Парижской Богоматери. Великое событие! Венчается сам Наполеон! Храбрый, умный, непобедимый Наполеон, гроза Европы!
При виде императора площадь огласилась восторженными криками:
— Да здравствует Франция! Да здравствует свобода!
— Да здравствует император! — Слава Наполеону! Вива-ат! Вива-ат!
Неистовствовали чиновники и дворовые, ремесленники и лавочники, солдаты, бродяги, мальчишки, проститутки.
И вот Наполеон на амвоне. Стоит в необычном для него облачении. Белоснежная атласная мантия, отороченная горностаем, придаёт ему вид римского владыки. Полы мантии так длинны, что, спадая мягкими складками, они стелются по полу. И от этого невысокий Наполеон кажется ещё ниже.
Рядом Жозефина. Сочетание белого шёлка и зелёного бархата оттеняют её смугловатое лицо креолки. Медного отлива волосы падают на пушистый мех воротника. Ей уже за сорок, но красота её ещё не покинула.
Вокруг свита блестящих маршалов и генералов, они потеснили членов правительства, облачённых в сюртуки и фраки.
Сияют тысячи свечей, освещающих огромное помещение собора. Сверху мощно гремят голоса хора, желая императорской чете многие лета.
Наступает самая торжественная минута. Папа берёт в руки сияющую золотом и каменьями корону, ту самую, что венчала головы королей из династии Бурбонов, символ неограниченной власти. Бережно неся её, подходит к Наполеону.
В храме воцаряется напряжённая тишина. Гулко звучит в соборе голос папы, собирающегося воздеть корону на голову Наполеона. Но тот вдруг шагнул, нарушая строгий ритуал, взял из рук опешившего папы корону и надел её себе на голову.
Находившиеся в соборе оцепенели. Потом прошелестел сдержанный гул голосов. Такого ещё не бывало. Сей поступок означал лишь одно: император не признает над собой власть папы, он считает себя выше духовного отца.
И как бы в подтверждение этого Наполеон шагнул к церковной тумбе, где лежал лист бумаги с написанным текстом, вовремя положенный адъютантом.
— Граждане свободной Республики! — произнёс Наполеон во весь голос. Гул стал медленно стихать. — Отныне я обращаюсь к вам как император, как избранник на высшую власть не только народом, о чём подтвердил недавний плебисцит, но и как Божий избранник, освещённый ныне на этот пост.
Привыкший командовать, он и сейчас говорил в своей обычной манере: властно, требовательно, отрывисто, будто бросал слова в замерший пред ним солдатский строй.
— Как император я клянусь народу Франции в верности и честности служению на благо и его процветание. Клянусь!
«Кляну-усь…» — пронеслось под гулкими сводами собора.
Обескураженный папа отошёл от Наполеона, тактично выжидая, когда тот закончит непредусмотренный ритуалом пассаж. А император продолжал говорить, заверяя хранить в неприкосновенности землю Республики, свято чтить законы, соблюдать свободу вероисповеданий, равенство прав.
Голос гремел в торжественных обещаниях. И думал ли кто, что все заверения останутся пустыми, ничего не значащими словами, произнесёнными императором-диктатором.
С того времени разногласия между Наполеоном и папой Пием VII обострялись медленно и неуклонно.
Узнав, что папа поддерживает отношения с Англией, Наполеон послал в Ватикан грозное письмо. В нём он писал, что папа явно преувеличивает свою власть; да, он пользуется верховной властью в Риме, «но император Рима — я». Далее он дал недвусмысленно понять и почувствовать «контраст между Иисусом Христом, погибшем на кресте, и его преемником, сделавшим из себя короля». Пока же он объявляет о прекращение светской власти папы и о присоединении его владений к Франции.
В ответ папа посланием — буллой — отлучил Наполеона от церкви. Это был серьёзный удар по престижу французского императора. Что может быть оскорбительней? Как оценят этот акт миллионы верующих? Император — безбожник?
И тогда Наполеон решился на последний шаг.
5 июня 1809 года в священные покои Ватикана, пренебрегая правилами, вошли вооружённые французские солдаты.
— Ваше святейшество, — обратился к папе офицер. — Именем французского императора вам надлежит следовать с нами.
— Куда? Зачем? — только и нашёлся он спросить.
— О том будет объявлено позже. Не пытайтесь медлить с отъездом.
Папа посмотрел на стоящего пред ним гиганта-майора. Прочитал в его глазах солдатскую решительность выполнить приказ.
Папа оказался пленником Наполеона в Савоне. Но и находясь под строгим присмотром, он продолжал упорствовать и не признавать власть Наполеона. Когда же тот возбудил дело о разводе с Жозефиной, святой отец не дал на то своего согласия.
— Пять лет назад благодаря вашей настойчивости я её короновал, теперь вы проявляете ещё большую настойчивость в обратном. Где последовательность? Устыдитесь.
Наполеон повелел перевезти папу тайно в Фонтенбло и содержать там под стражей как преступника.
И теперь Платову предстояло освободить Пия VII.
Мысль о папе не покидала Платова ни на минуту. Сумеет ли отряд пробиться к Фонтенбло? Удастся ли выручить его преосвященство? Большая ли при нём охрана?
Платов знал, что сражения не избежать. И первый успех, когда отряд сумел оторваться от преследователей, вселял надежду. Но впереди Намюр! Не случайно же Барклай предупреждал о крепости и требовал непременно ею овладеть. Конечно, обойти крепость и оставить в своём тылу сильный гарнизон значило подвергнуть отряд риску. Хотя рисковать он привык, как можно в сражении обойтись без него! Но сейчас он не мог этого делать. Задание дал сам император, и он, Платов, должен действовать наверняка.
Матвей Иванович находился в голове авангардного полка, впереди были только дозоры охранения. Неприятеля не было, и только лишь у одной деревушки дозор вступил в перестрелку, на помощь ему поспешили две сотни. Французов опрокинули и ворвались в деревню.
Матвей Иванович вошёл в крайний дом. Увидев его, хозяйка у печи замерла, вытянулся казак у двери. На полу у печи лежали два раненых француза.
— Что происходит? — строго спросил он казака.
— Раненых во дворе подобрали, приволокли сюда, — отвечал тот. — Бросили их сотоварищи. Сами-то умотали…
Матвей Иванович подошёл к несчастным. Один, немолодой, горбоносый, с заросшей рыжеватой щетиной лицом, медленно открыл глаза, произнёс что-то невнятное. Короткие пальцы скребли шинель, на которой он лежал.
Второй был без сознания. Лицо совсем мальчишечье, длинные, как у девушки, ресницы, чёрные в завитках волосы. Матвей Иванович задержал на нём взгляд: почудилось, что раненый чем-то походит на сына Ивана, похороненного на Дону совсем молодым. Был он таким же чернооким да красивым, как этот француз.
— Выпала нам обуза. Морока… — начал было казак, но под взглядом генерала осёкся.
— Что гутаришь! Подумал бы прежде! Призовите фельдшера, — сказал генерал стоящему рядом адъютанту.
— Я ей наказывал, ваше превосходительство, чтоб она вот следила за ними, — как бы оправдываясь, кивнул казак в сторону женщины. — А она никак не согласна.
Признав в Матвее Ивановиче начальника, испуганная хозяйка уставилась на него, не понимая, что от неё хотят.
Появился адъютант, с ним фельдшер Нестеров.
— Окажите несчастным помощь, — коротко бросил Платов и, подойдя к хозяйке, протянул золотой, выразительно указав на раненых.
Женщина в ответ поклонилась и что-то заговорила вслед уходящему генералу.
— Ну, затараторила, вода сейчас нужна, обрабатывать рану надобно, — недовольно произнёс фельдшер.
— Они все такие, эти бабы, что на Дону, что здесь, во Франции, — глубокомысленно изрёк казак.
Вечером в штабной квартире Шперберг объявил:
— Нашёлся Костюшко. Письмо вот прислал.
— Какой Костюшко? Тадеуш? Генерал? — не скрыл удивления Матвей Иванович.
— Он самый.
Тадеуш Костюшко был поляк, генерал. В 1794 году он возглавлял в Польше восстание, одерживал в сражениях с царскими войсками победы, пока не прибыл против него Суворов. Осенью Костюшко потерпел поражение. Будучи раненным, он пытался скрыться от преследователей, но его схватили.
Поляка доставили в Петербург, судили, заточили в Петропавловскую крепость. Однако с приходом на престол Павла его и всех пленных поляков помиловали, взяв слово не воевать более против России.
Получив свободу, Костюшко покинул Россию и Польшу, уехал в Америку. Потом Поселился во Франции. Наполеон предлагал ему возглавить в походе двенадцатого года польские войска, но Костюшко отказался.
— И где ж он теперь? — спросил Матвей Иванович.
— В деревне Бервиль, это совсем рядом. Оттуда письмо доставлено. Привёз капитан Бехман.
Матвей Иванович взял письмо, повертел в руках.
— Не пойму руки, прочитайте. Что он просит?
Когда-то пленённый донскими казаками, польский вождь теперь просил у них защиты.
«Я — поляк, зовут меня Костюшко. Некогда я имел честь предводительствовать войсками моего Отечества. После я удалился от света в деревню Бервиль, принадлежащую другу моему Цельтнеру, бывшему в Париже швейцарским посланником. Мы живём вместе почти пятнадцать лет, никем незнаемые. Сделайте милость, поместите в небольшое наше имение несколько человек русских, для охраны от беглых или отставших от армии солдат. Если вы не сможете исполнить моей просьбы, то благоволите препроводить письмо моё к господину главнокомандующему».
— Почему же не можем выполнить просьбы? — произнёс Матвей Иванович. — Можем. Распорядитесь о том. Только прежде надобно вам, Константин Петрович, с ним встретиться, погутарить, выведать о крепости Намюр. Уж он-то наверняка сможет сказать дельное.
— Не хотел бы я с ним встречаться, с мятежным супостатом.
— Нужда заставляет. Поезжайте, не теряйте времени. И капитана этого, Бехмана, возьмите с собой…
Костюшко встретил офицеров со сдержанной учтивостью.
— Прошу, — выслушав, сказал по-французски и провёл в дом.
Это был сухой сутуловатый старик, не утративший военной выправки. Морщинистое лицо, тонкий нос, длинные до плеч, совершенно белые волосы.
— Мне вручили вашу записку, и мы прибыли, чтобы засвидетельствовать своё уважение, — галантно сказал Шперберг.
— Русские офицеры всегда отличались благородством, — ответил поляк, — благородством и мужеством. Позвольте спросить, какая на вас форма?.. Казачья? Стало быть, это войска Платова? Слышал о нём и преклоняюсь перед его умением. Большой полководец. Передайте ему мою признательность за талант.
Пообещав выполнить просьбу об охране дома, полковник перевёл разговор на крепости.
— Она нам неведома, а брать надобно. Не известен ли её план, какой в ней гарнизон, какие укрепления?
— Постараюсь вам помочь, — помедлив, ответил Костюшко.
Он сел за стол и уверенно начертил на листе план крепости. Когда-то он окончил Рыцарскую школу в Варшаве, военную академию в Париже и не утратил навыка работы с карандашом.
Крепость Намюр не относилась к числу первоклассных, однако находилась на подступах к Парижу и этим определялось её значение. В ней разместили многочисленный гарнизон, сосредоточили необходимые запасы на случай осады, укрепили и без того надёжные высокие стены, подвезли артиллерию.
По форме вычерченный поляком план напоминал неправильный квадрат, омываемый рукавами Луэнгского канала.
— О численности гарнизона точно не ведаю, но, полагаю, около десяти тысяч наличествует. Возглавляет гарнизон полковник Грушо, — сообщил польский генерал.
Водя карандашом по бумаге, он объяснял:
— Через рукава — мосты. Возле них заграждения, рогатки, палисады. Подходы к ним простреливаются ружьями и артиллерией. Против мостов крепостные ворота. Здесь — Сень-Пьерские, а там — Фонтенблоские. Они менее защищены. Через них легче ворваться в крепость. Это и есть слабое место, которым надобно воспользоваться.
С видом сообщника Костюшко стал объяснять, как лучше приблизиться к крепости, где преодолеть рукава канала, как повести атаку. Шперберг внимательно слушал, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Никак он не ожидал встретить в бывшем мятежнике союзника.
С прибытием в армию Наполеон преобразился. Успехи в последних сражениях вселили в него уверенность в изгнании неприятеля из пределов Франции.
«Ещё не всё потеряно, — внушал он себе. — Мои победы определённо сделают противников более сговорчивыми на переговорах».
И в который раз он упрекал себя за то, что некогда проявил опрометчивость, начав войну с Россией. «Ах, какую непоправимую ошибку я допустил! Именно с Бородинского сражения солнце моей славы пошло на закат. Быть в Москве и теперь сражаться у стен Парижа…»
Вечером, разбирая бумаги, Наполеон случайно наткнулся на письма Жозефины. Они лежали аккуратной стопкой. Рука сама собой потянулась к ним. Он взял один конверт и, прежде чем раскрыть, долго смотрел на него, как бы раздумывая, что делать.
Они расстались навсегда, но он помнил её, желанную. Он и сейчас писал ей письма, и она отвечала с уверенностью верной и любящей женщины.
Он развернул лист. Витиеватые буквы слились в вязь строчек. Знакомый, дорогой сердцу почерк. Он отличил бы его среди бесчисленного множества других. Как он когда-то ждал её писем! С какой жадностью читал эти строки!
Сейчас у него другая жена, молодая, красивая дочь австрийского короля Мария-Луиза. Он её любит. Ещё больше сына, своего наследника, которым Мария-Луиза одарила его, Наполеона. Но первая любовь не угасла… Ах, если бы Жозефина раньше могла принести ему наследника!..
«Милая, бесценная моя женщина. Ты так же дорога мне и сейчас», — мысленно ответил он ей, пряча письмо.
…Приход Бертье заставил Наполеона забыть о Жозефине.
— Сир, — с почтительной осторожностью обратился начальник штаба, — Намюр заняли русские.
— Русские в Намюре? Как они там оказались? — В глазах Наполеона засветилось удивление, будто в причине неудачи был повинен стоящий пред ним седой маршал. — Почему молчите? Докладывайте всё, что известно! Я требую!
— Четвёртого февраля конница Платова овладела крепостью. Весь гарнизон пленён.
— Конница Платова?.. Вы же, Бертье, недавно докладывали, что с казаками разделались окончательно! Что их рассеяли!
Да, именно так сказал тогда Бертье, на что он, Наполеон, заметил: «Только разметать — недостаточно, их надобно уничтожить! Эти варвары сегодня рассеятся, а завтра вновь соберутся и нападут».
Сунув по привычке руку за борт сюртука, Наполеон подошёл к распластанной на столе карте.
— Нужно срочно, сегодня же… Вы слышите, Бертье? Направить к Фонтенбло силы… Впрочем, вряд ли они смогут опередить казаков…
— Может быть, сир, приказать Нею? Наполеону вспомнились воинственные всадники, пленником которых он едва не стал, когда уходил из Москвы. Вспомнил, как под Малоярославцем один казак в предрассветное туманное утро пронёсся мимо свиты и ткнул пикой стоящего рядом с Наполеоном генерала… Мог бы всадник угодить и в него…
Припомнился случай, когда сотня донцов преследовала его карету, и, чтобы спастись, охрана стала выбрасывать на дорогу золотые безделушки. Это отвлекло казаков…
— Бертье, направьте сильный отряд, который бы наверняка разбил казаков. Нельзя терпеть их в нашем тылу. Ведь они же почти рядом с Парижем!
И тут Наполеон вспомнил о папе.
— Послушайте, Бертье, ведь в Фонтенбло находится папа!
— Совершенно верно, сир. Он там под охраной людей министра полиции.
— Но что они могут сделать, если туда ворвутся казаки! Они освободят папу, а этого допускать никак нельзя!
Наполеон понимал, что если Пий VII окажется на свободе, то разразится проповедями, которые заглушат звон французских церквей. Некогда он, Наполеон, по настоянию папы сделал уступку, и молчавшие более десяти лет церковные колокола ожили, оповестили звоном о наступлении нового времени, времени консула Бонапарта. Этот манёвр сразу увеличил число его сторонников.
Но если теперь папа выступит против него, авторитет императора, конечно же, падёт. Нет, нет! Нельзя папу выпускать из рук!
— Бертье, нужно Фуше приказать, чтобы папу увезли… Впрочем, нет… Пока гонец доскачет до Парижа, время будет упущено. Казаки будут там.
Наполеон не стал объяснять, что Фуше, как и Талейрану, он уже просто не доверяет. Что оба при удобном случае готовы к измене. Но Бертье понял.
— Да, конечно, сир. Может быть, направить офицера с солдатами и они увезут папу в Париж?
— Не теряйте время, Бертье. Делайте как можно быстрее.
В тот же день к Фонтенбло поспешил с чрезвычайными полномочиями офицер с полуэскадроном кавалеристов.
Выслушав возвратившегося от Костюшко начальника штаба, Матвей Иванович сказал:
— Помнится, в позапрошлом году в местечке Мир, что под Гродно, казаки потрепали полки какого-то Груши. Уж не того ли, что ныне в крепости? Впрочем, это всё равно… Надо бы без промедления послать этому Груше требование, чтобы по-доброму сдал крепость. Не пожелает кончить дело миром, заставим силой, прольётся кровь. Напомни, Константин Павлович, об этом полковнику.
В артиллерийской роте нашёлся офицер, говоривший по-французски. Его, трубача и одного казака направили к крепости.
Приблизившись, трубач заиграл, а казак взмахнул белым полотенцем, насаженным на пику.
— Эй! Аль не слышите! Открывай ворота!
На крепостной стене появились люди, а потом распахнулись ворота.
— За мной! — скомандовал офицер.
Едва русские въехали в крепость, как их обезоружили и взяли под стражу, завязали глаза.
В комнате, куда ввели парламентёра, находилось несколько человек. Один сидел в кресле в дальнем углу.
— Я — комендант крепости Баньи, — представился высокий майор. — С чем пожаловали?
— Мне приказано передать вам требование русского командования о сдаче крепости, — ответил офицер.
— Требования? — с издёвкой переспросил Баньи. — Не требование, а просьбу. Пока вы можете просить, но не приказывать.
Он разорвал конверт и стал читать, хмуря брови. С раздражением произнёс:
— Прежде чем вы войдёте в крепость, рвы наполнятся вашими солдатами. После этого вам, возможно, удастся подойти к стенам, но не дальше. Смелость французских солдат и их упорство вам известны. Так и передайте начальнику, который направил вас сюда.
— А кто ваш начальник? — подал голос сидевший в кресле.
— Генерал Платов, — ответил офицер.
— Платов? Казачий начальник? Подайте мне, майор, сие послание.
Майор поспешно шагнул к креслу. Офицер-артиллерист понял, что это и есть сам начальник гарнизона полковник Груши.
— Так к крепости подошли одни казаки? Без пехоты? — усмехнулся француз. — Без неё вам крепость не одолеть.
— В отряде есть и пехота и артиллерия, — возразил офицер. Относительно пехоты он присочинил.
— Передайте вашему Платову, что его угроза гарнизон не пугает, а стены крепости надёжны. Передайте на словах, письменного ответа не будет…
Платов с явным неудовольствием выслушал вернувшегося офицера.
— Определённо, это тот самый Груша и есть. Придётся его снова потрясти, — сказал он. — Крепость штурмовать будем ночью. Нужно быстрей идти на Париж.
Матвей Иванович уже продумал план действий. Он обратился к Шпербергу:
— Главный удар нанесём по дальним воротам, по тем, что упоминал Костюшко. Вам с отрядом придётся их атаковать.
— Сочту за честь, ваше сиятельство. Я сам хотел о том просить.
— Значит, угадал. А поддержку вам окажет генерал Греков.
Но тут вошёл Иловайский. Под глазами мешки, лицо обросло щетиной, на сапогах грязь.
— Задание выполнил, увёл французов в сторону. Едва сам оторвался, — доложил он устало.
— Вот и слава Богу, — ответил Платов. — А теперь новая задача: крепость нужно брать. Сегодня ночью. Дай казакам недолгую передышку и готовь к делу.
— Какая уж тут передышка…
Платов понимал, что штурмовать крепость без пехоты — дело рискованное. Но обстановка вынуждала.
Подход бригады Иловайского был как нельзя кстати. Ещё с вечера Платов приказал собрать топливо для костров, чтобы с наступлением темноты зажечь их.
— И чем костров будет больше, тем лучше. Пусть Груша думает, что у нас силы несметные.
Казаки постарались. Костров было столько, будто под Намюр пришла целая армия. Ударили по крепости и орудия. Они били, главным образом, по Сен-Пьерским воротам. И не случайно. Платов решил привлечь внимание французов к Сен-Пьерским воротам, внушая им, что главный удар последует с этой стороны.
Днём Платов приказал найти удобный для наблюдения пункт, с которого мог бы руководить штурмом крепости. Такое место нашли: с небольшой возвышенности открывался широкий обзор. В камнях оборудовали укрытие.
Платов перебрался туда ещё до того, как на землю опустились сумерки.
— Придётся начинать твоим удальцам, — сказал он Иловайскому.
Спешенных казаков из бригады Иловайского усилили ещё полком из бригады Грекова и пятью сотнями атаманцев. Всё оружие казаков составили ружья да укороченные пики — дротики.
Используя темноту, казакам удалось приблизиться ко рву, однако французы их обнаружили и открыли стрельбу. Сбросили со стены бочки с нефтью и подожгли. Огонь распространился по земле, освещая цепи наступавших.
Штурмовавшие пробивались к воротам, чтобы через них ворваться в крепость. По ним стреляли из орудий и ружей, не позволяя приблизиться.
А тем временем отряд полковника Шперберга скрытно вышел к противоположной стороне крепости, к Фонтенблоским воротам.
Как и предвидел Платов, их обороняли меньшие силы; основные силы гарнизона находились в южной части. Казакам удалось ворота поджечь. Несколько храбрецов ворвались внутрь крепости, за ними устремились остальные, однако пробиться далеко не сумели. Французы подтянули резерв и оказали упорное сопротивление, отражая все атаки.
Матвей Иванович, находясь на своём пункте, оттуда управлял штурмом, чутко улавливал ритм боя. В ночи явственно слышалась пальба, крики людей. То и дело появлялись вестовые с донесениями. Генерал Иловайский дважды просил подкрепления, и оба раза Платов отвечал отказом.
— Нет резерва, нет! Так и передайте генералу. Пусть воюет тем, что имеет.
Потом примчался гонец от Шперберга. Тот тоже запросил поддержки.
— А вот ему надобно помочь, — сказал атаман и приказал Грекову с остатками бригады поспешить к Фонтенблоским воротам.
Казаки Грекова подоспели как раз вовремя. Проникших в крепость русских французы теснили к воротам. Казалось, ещё немного, и им удастся выбить казаков из крепости. Свежие силы грековцев бросились врукопашную и, опрокинув неприятеля, растеклись по улицам города.
Вскоре французы запросили перемирия, выбросили белый флаг.
На рассвете, бросая у ворот оружие, французы покидали крепость. Всё широкое поле пред рвом и стенами заполнилось безоружным воинством. Вчера ещё оно представляло значительную силу, способную не только сопротивляться, но и атаковать, сегодня же это была просто толпа.
Наконец появился и начальник гарнизона полковник Груши. С ним комендант крепости майор Баньи, другие офицеры. Полковник подошёл к генералу Платову, отвесил поклон и протянул шпагу.
— Оставьте у себя. Мне она ни к чему, — отмахнулся Матвей Иванович.
Французский полковник внимательно оглядел поле и спросил:
— Господин генерал, а где же ваша пехота?
— А вот она, вся на конях.
— Как? У вас только казаки? И нет пехоты? Могу ли я тому верить? — Француз изменился в лице. — Если б я знал, что у стен одни лишь казаки, смею вас уверить, не сдал бы город.
Платов усмехнулся и обратился к переводчику:
— Скажи ему, что у нас есть пословица: «Прежде не хвались, а Богу помолись».
Довольный победой, Матвей Иванович сказал Шпербергу:
— Надо бы послать донесение на имя самого императора. И соответствующим штилем. Займитесь, Константин Павлович.
Прежде чем написать донесение начисто, Шперберг прочитал его черновик:
«Всемилостивейший государь! С победой при Намюре, частию верных вашего императорского величества приобретённою, осмеливаюсь принести всеподданнейшее поздравление. Да возблистают победоносные знамёна Всемилостивейшего государя новою славой на стенах гордой столицы, в побеждении врагов света именем пресветлейшего моего государя и отца! Граф Платов».
Матвей Иванович от удовольствия даже крякнул.
— Ну и мастак же вы, Константин Павлович! С удовольствием приложу к сему руку.
В тот же день, а это было 4 февраля, Платов вызвал Кайсарова. Разговор шёл наедине. Матвей Иванович объявил, что бригада генерала должна немедленно сняться и поспешить к Фонтенбло.
— Задачу, о которой по сию пору молчал, доверяю выполнить тебе, Паисий Сергеевич. Дело большой важности, сам император поручил. А потому не медли с выступлением и никак не смей задерживаться в пути! Если же придётся вступить в схватку, то на сие привлеки полк, а главными же силами лети к Фонтенбло, в королевский дворец. Выхватишь папу из рук французских супостатов — великая тебе слава и честь. В общем, ни пуха ни пера. Поспешай!
Старинный дворец Фонтенбло, где содержался папа Пий VII, являлся летней резиденцией французских монархов. Это было величественное здание из серого камня, отстроенное ещё в прошлых веках.
Первыми в Фонтенбло добрались казаки полусотни во главе с есаулом Туроверовым. При нём были его верные соратники: Макаров, Севостьян Ночкин, Яков Умнов, или «Яшка-француз». Генерал Кайсаров им приказал во что бы ни стало пробиться ко дворцу и высвободить римского папу, «живым или мёртвым!».
Соскочив с коней, они уверенно, будто бывали здесь не раз, взбежали вслед за есаулом по широким ступеням парадного входа. Распахнули высокую, легко поддавшуюся дверь, шагнули в большой холл с блестящим паркетом и высоким расписным потолком. Благообразного вида слуга шагнул навстречу.
— Что-о? Прочь! — взревел Макаров, хватаясь за саблю.
— Постой, уймись! — сказал Туроверов и спросил у слуги: — Папа где? Укажи, где он пребывает.
Не поняв вопроса, слуга уставился на офицера.
— Объясни ему! — приказал тот Якову Умнову. Яков заговорил по-французски, требуя указать, где находится римский папа, и вести без промедления к нему.
Громкие голоса привлекли внимание управляющего дворцом, заставили его поспешить в холл. Увидев казаков, француз побледнел, однако всё же подошёл, напустив учтивость.
Слуга начал ему объяснять, но Яшка-француз сам вступил в разговор.
— Папа? Вы имеете в виду римского папу? — спросил управляющий. — Извините, но его здесь нет.
— Как нет? — изменился в лице Туроверов. — Где же он? Он здесь! Ведите к нему!
— Сказывай, где папа? Не то вот этого получишь! — Бородач Макаров показал управляющему волосатый, размером с детскую головку, кулачище.
— Стой, Богданыч! — велел Туроверов. — Так где же тогда папа?
— Ещё вчера он был здесь. А потом увезли.
Не веря, есаул потребовал от управляющего провести в помещение, где находился папа. Гремя ключами, тот повёл их к ведущей вниз лестнице, потом по длинному гулкому тёмному коридору и отомкнул в конце его дверь.
Комнатушка ничем не напоминала тюремную камеру: паркетный пол, полированный стол и кресло, даже камин с обгоревшими поленьями, от которых исходил острый запах. На глядящих в сад окнах (они были вровень с землёй) ажурная крепкая решётка.
Помещение ещё не успели убрать, и всё подтверждало, что жилец покинул его недавно.
Не доверяя французу, Туроверов попытался обойти весь дворец, чтобы убедиться в достоверности слышанного. Но не так-то просто это было сделать: комнат и зал было слишком много…
А накануне здесь произошло вот что.
Утром к парадному входу подкатил экипаж, сопровождаемый верховыми. Из кареты вышел майор с двумя дюжими капралами.
Стоявший у двери часовой потребовал от офицера пропуск.
— Именем императора, — произнёс тот, отстраняя ружьё.
— Сюда нельзя! Кто такие? — поспешил на помощь часовому лейтенант охраны.
Майор молча подал бумагу, потребовал:
— Ведите к папе.
Они спустились по лестнице, остановились у двери, где также стоял часовой.
— Там папа, — сказал лейтенант.
Высокий, слегка сутуловатый папа стоял посреди комнаты в чёрной сутане. Он молча уставился на вошедших.
— Ваше преосвященство, вам предстоит дорога, — начал без обиняков майор. — Отъезд через полчаса;
— От имени кого вы говорите? — стараясь не выдать волнения, спросил папа.
— От имени императора Франции. Я должен выполнить его волю.
— Я отказываюсь ему подчиняться. Мной может повелевать только Всевышний! — Пий VII поднял руку с вытянутыми двумя пальцами.
— Ваше преосвященство, на разговоры нет времени. Каждую минуту сюда могут ворваться русские войска, — решительно произнёс майор.
— Пусть будет так. Надеюсь, они проявят большее благородство, чем французские власти. — Упоминание о близости русских войск придало папе надежду и уверенность.
— Тогда, ваше преосвященство, я вынужден применить силу.
В комнату вошли два капрала. Вид их недвусмысленно подтверждал слова майора.
— Не могу допустить, чтобы с вашей стороны была применена к священной особе грубая животная сила. Но я подчинюсь требованию. Оставьте меня и пришлите слугу, чтобы собрать вещи.
Усадив папу в карету, майор разместился рядом. Он помнил строгий наказ не сводить с сопровождаемого глаз. Приказал верховым иметь наготове оружие.
Кони рванули и понесли экипаж по дороге к Парижу. Новое место, куда Наполеон намерен был упрятать пленника, уже было готово и ждало высокого узника.
Вслед за ними убыла из дворца и охрана папы…
Когда генерал Кайсаров доложил о постигшей в Фонтенбло неудаче, Платов с досады стукнул о стол кулаком. Денщик Степан Пупков даже подскочил.
— Из-под носа увели! Проворонили мы с тобой, Паисий! Не оправдали императорского доверия.
До сих пор император Платову благоволил. Выказывал внимание с самого вступления своего на престол. Александру тогда было 23 года, а о подвигах донского генерала говорили не только в Петербурге, но и по всей России. Платов затмевал славу даже донского атамана Василия Петровича Орлова.
Потом вскоре Орлов умер, ушёл из жизни внезапно. Крепкого, отменного вида казачины не стало в одночасье; ходил, распекал подчинённых, да, видать, переусердствовал. Прилёг и более не встал, отлетела душа к Богу.
Вот тогда Александр и потребовал в столицу Платова. Возвратился Матвей Иванович атаманом войска Донского и в чине генерал-лейтенанта. Так повелел новый император.
И потом Матвей Иванович был на виду, в больших церемониях включался в свиту. Даже удостоил его Александр знакомством с самим французским императором Наполеоном в Тильзите, когда подписывали мир.
— За нами, ваше сиятельство, вины нет, — попытался оправдаться Кайсаров. — Казаки сделали всё, что могли.
— Ах, Паисий, — покачал Платов головой. — Может, нашего греха в сем деле и нет, но не станешь же объяснять императору! Оправдание не к месту.
Отступившая в пределы Франции немногочисленная армия Наполеона дралась с таким отчаянием и решительностью, что численно превосходящие её в сражениях союзные войска несли большие потери. Казалось, у наполеоновской армии, будто у теряющего силы бегуна, появилось второе дыхание, с которым она обрела новую неодолимую мощь.
Сам Наполеон напоминал распалённого схваткой льва, наносившего порознь удары неприятельским армиям в самых неожиданных местах. Он превзошёл самого себя. Это был взлёт его блистательного полководческого мастерства.
11 февраля 1814 года завершилась победой французов битва при Монмирайле. Против них сражалось двадцать тысяч прусских и русских солдат, их потери составили более трети личного состава.
На следующий день битва при Шато-Тьери завершилась бы полнейшим разгромом союзных войск, если бы Макдональд успел ввести в дело свой корпус, как ему приказывал Наполеон.
13 февраля схватились армии прусского маршала Блюхера и французского Мармона. На помощь последнему поспешил Наполеон. Он наголову разбил у Ващан Блюхера. Его потери составили около девяти тысяч человек.
Даже назревавший в Париже заговор во главе с Талейраном не мог сдержать полководческого порыва Наполеона.
Командовавший союзными войсками австрийский фельдмаршал Шварценберг потерял всякую надежду на успех. В его подчинении находилось по численности вдвое больше сил, но имя Наполеона внушало страх.
— Необходимо перемирие, — заявил Шварценберг. — В противном случае мы потерпим позорное поражение.
Избрав для переговоров не лишённого качеств дипломата генерала Парру, он, прежде чем направить к французскому императору, потребовал:
— Во что бы то ни стало добейтесь перемирия! Только оно может спасти нас. Передайте Наполеону также и это письмо. В нём изложены условия.
Наполеон находился в превосходном настроении, когда ему сообщили о прибытии посланника.
— Кто он?
— Генерал, граф Парру. При нём письмо от главнокомандующего союзной армией фельдмаршала Шварценберга.
— Письмо приму, а посланник пусть возвращается.
— Без вашего ответа, сир?
— Этот толстяк хочет выиграть время, потому и затеял переговоры о перемирии, — усмехнулся Наполеон.
Ему вручили письмо, он бегло прочитал его.
— Ну уж нет! На это я никак не соглашусь, чтобы прекратить боевые действия, — отшвырнул он бумагу. — Я обул сапоги, в которых некогда одерживал победы в Италии. Передайте, что у меня одних только пленных этого австрийского фельдмаршала сорок тысяч да ещё двести орудий. А сколько генералов положили к моим ногам свои шпаги! И чтобы после этого я дал согласие на перемирие? Да никогда тому не быть! За две недели моя армия отбросит союзные войска до Рейна. А от Рейна до Вислы всего один шаг!
Генерал Парру уехал ни с чем.
В следующей битве при Монтре Наполеон, в подтверждение своих слов, снова добился победы.
Дело принимало серьёзные обороты. Обстановка складывалась явно не в пользу союзных войск. Шварценберг поспешил собрать Военный совет, на который пригласил прусского, австрийского и российского императоров. Был и английский представитель лорд Кестельри. Тот прямо заявил, что имеет приказание парламента настаивать на заключении мира, который в настоящее время крайне необходим. Впрочем, таково было мнение большинства. Лишь один Александр возражал.
— Это будет не мир, а перемирие, которое позволит положить оружие лишь временно. Лишь только уйдут из Европы русские войска, как их придётся тут же возвращать за четыреста лье. Я не заключу мира, пока Наполеон будет находиться у власти.
Вновь к Наполеону был послан офицер и снова не был им принят. Наполеон торжествовал.
Каково же было его состояние, когда он услышал о взятии казаками Фонтенбло!
— Казаки уже там? Не может того быть! А как же папа? Неужели он освобождён?
— Нет, сир, его успели увезти, — попытался успокоить его Бертье. Из многих сподвижников, изменивших Наполеону, он, Бертье, по-прежнему оставался верным императору.
— Надеюсь, папа в надёжном месте?
— Не извольте беспокоиться, сир.
— Почему допустили такое? Ведь Фонтенбло — это почти Париж! Я требую изгнать оттуда русских! Передайте Мармону приказ, чтобы он направил против казаков дивизию кавалерии и уничтожил бы их прежде, чем подоспеет к ним помощь.
Подойдя к карте, Наполеон молча уставился на неё.
— Вот сюда, Бертье, нужно направить дивизию. — Наполеон ткнул пальцем. — А затем по берегу реки решительно наступать на юг. Захватить все мосты и места возможной переправы.
Палец заскользил вниз…
В Фонтенбло отряд находился до вечера. Посланный дозор разведал о значительных неприятельских силах, и Платов решил без промедления отходить: дальнейшее пребывание грозило осложнением. Французы были не только на севере, но и на западе, за Луарой, а на востоке находились главные силы, предводительствуемые самим Наполеоном.
Назначив для прикрытия в арьергард полки Иловайского, Платов направил вперёд, к Петивье, бригаду Кайсарова. Однако до города она не дошла: дозор сообщил, что в нём большой французский гарнизон.
Не теряя времени, Платов повернул колонну на юго-восток. Путь преградила река Луэн. Найдя на ней единственный мост, казаки спешно переправились по нему, а мост уничтожили.
Весь остаток дня они находились в пути, с надеждой добраться до местечка Вильнево, где имелся мост через реку Ионну. Но и тут их постигла неудача: мост захватили французские кавалеристы из дивизии генерала Аликса и их передовой отряд уже переправился через реку.
Платов поспешил к Кайсарову. Тот с небольшой высоты наблюдал за растянувшейся колонной кавалеристов.
— Что намерен предпринять? — спросил его Платов.
— Атаковать. Но ежели б поддержали ещё с той стороны…
Платов понял.
— Поддержит Греков. Он как раз находится там. Через четверть часа на французов обрушились не только казаки Кайсарова, но и бригада генерала Грекова. Атакованный с двух направлений, неприятель, неся потери, стал отходить.
Несколько десятков французских кавалеристов было захвачено в плен, среди них офицер. Он сообщил, что колонну возглавлял генерал Жерадо и что он имел задачу обнаружить казаков и начать схватку.
Платов решил опять изменить направление и следовать на Жуаньи. Прибыл генерал Греков.
— Тут, ваше сиятельство, затруднение с пленными получается, — осторожно начал он. — Взять-то их взяли, целых семь десятков, а что далее с ними делать?
— Обезоружить, конечно, раненым оказать помощь. И с собой.
— Мы-то верхи, а пеший, известно, конному не товарищ. Иль их тоже посадить на коней? Да и с харчем затруднение получается.
— Вижу, что клонишь, генерал, к тому, чтоб от них избавиться.
— Получается так. Содержать — казакам в тягость. Отпустить бы их. Отобрать оружие и пусть тикают куда глаза глядят. А для верности лишить их ещё мундиров.
— Возражений нет? — оглядел Платов находящихся в комнате генералов. — Ну, стало быть, так и сделаем. Но только шинелей их не лишать, на дворе не лето. И отпускать не всех скопом, а порознь. И ещё, на всякий случай, взять с них слово, чтоб не смели брать в руки оружия против нас.
— Возьму, — ответил Греков. — Только они и без слова рванут по домам. Война осточертела и французам.
Все эти дни казачий отряд метался между французскими войсками, надеясь найти в их боевом порядке брешь, через которую он мог бы выскользнуть и уйти от опасности.
Оторванный от основных войск отряд Платова испытывал чрезвычайные трудности. Припасы продовольствия, фуража, пороха, ядер и всего необходимого не только для ведения боя, но и для поддержания сил, подошли к концу. Люди и лошади довольствовались, чем Бог пошлёт. Подвижность отряда снизили и заполнившие повозки раненые.
И какова же была радость казаков, когда 15 февраля, словно с небес, подоспела помощь.
Ввечеру к Платову явился военный, в наброшенной на плечи бурке, лохматой папахе. Не отдавая чести, твердо поставленным голосом представился:
— Генерал-майор Сеславин.
— Генерал? Сеславин? — Платов вгляделся в прибывшего. На лице того расплылась улыбка. — Ба-а… Да это вы ли, батенька?
— Так точно, ваше сиятельство.
Стоявший позади адъютант-казак снял с плеч бурку, папаху.
— Ну вот, теперь узнаю. Я ведь вас знал ещё в начале войны. Кажется, капитаном были?
— Так точно.
Сеславин действительно был ранее адъютантом при военном министре, Барклае. За полтора года вырос до генерала.
Тяготясь адъютантством, он упросил направить его в войска. И добился своего. Ему доверили партизанский отряд из казаков и гусар, с которым он творил чудеса. За бои под Смоленском удостоился золотой сабли, за битву у Бородина — ордена Георгия.
Действуя у Москвы, Сеславин первым узнал об отходе Наполеона и известил о том Кутузова. Своевременное сообщение позволило принять необходимые меры и сорвать планы французского полководца.
С выходом русских войск к границе отважный офицер был произведён в полковники, а через полгода стал генералом. Он имел шесть ранений, обе руки были перебиты, но он ни на день не покинул строя…
— Вы ведь тоже действовали во французском тылу? — спросил Матвей Иванович.
Признаться, у него промелькнула мысль: не станут ли прибывшие обузой для казаков отряда?
— В тылу. Но у нас боезапасов и фуража в достатке.
— А какими располагаете силами?
— Сумской гусарский полк, четыре казачьих полка и взвод донской конной артиллерии о двух орудиях. Всего, без малого, полторы тысячи человек.
— Полторы тысячи? Не ослышался ли? — переспросил Матвей Иванович.
— Никак нет. Есть, конечно, раненые, но отряд, смею заверить, готов к немедленному делу.
Сеславин стал рассказывать, как, находясь в тылу вражеских войск, отряд проводил разведывательные поиски, почти ежедневно имел бои, а в феврале успешно действовал на коммуникациях между Орлеаном и Парижем, парализуя движение неприятельских колонн. Выйдя на канал, казаки и гусары отряда сожгли на нём мосты, разрушили шлюзы, а захваченные суда потопили.
Подход Сеславина был как нельзя кстати. Теперь отряд Платова стал более сильным.
Прикрываясь арьергардом, которым на сей раз командовал генерал Греков, отряду удалось наконец вырваться к небольшому городу Арсису. В подступавших сумерках зимнего дня городок казался тихим и мирным, насквозь продрогших казаков вожделенно манило тепло. Ничто не выдавало присутствия неприятеля, и дозорные безбоязненно направили по дороге уставших коней.
Но едва они приблизились, как из домов загремели выстрелы. Подоспела головная сотня, спешилась, ответила огнём. Завязалась перестрелка.
— И сколько ж надумали вы лежать в снегу? — спросил сотенного генерал Иловайский.
— Дюже сильный огонь, — ответил тот, оправдываясь.
— Сам вижу. А мы их сейчас заставим замолкнуть.
Иловайский приказал другой верховой сотне спуститься в балочку, по ней выйти к дальней окраине и оттуда ворваться в город.
Едва сотня оказалась средь домов, как стрельба притихла. А через час дело завершилось пленением гарнизона.
В полной уверенности, что с утра предстоит продолжить поход, казаки расположились в тепле квартир. Но примчался офицер с распоряжением закрепиться в городе и ждать указаний на дальнейшие действия. Оказалось, что в соседнем местечке расположился драгунский полк из корпуса генерала Раевского.
— Кто послал с сим указанием? — спросил офицера Платов.
— Корпусной начальник, — отвечал тот. — Он собирался сам в скором времени к вам прибыть.
— Ну, кажется, нашим мучениям и конец, — перекрестился Матвей Иванович. — Конец рейду.
Раевского он знал давно, ещё с потёмкинской поры, когда формировал под Чугуевом Новодонское казачье войско. Это было в 1787 году. «Почитай, три десятка лет прошло».
Тогда к нему прибыл совсем по виду мальчик, представился:
— Гвардейский поручик Раевский Николай. Неширокие плечи, тонкая шея, румянец на щеках.
Подал письмо от самого Потёмкина. Грозный начальник повелевал прикомандировать своего дальнего родственника на выучку в казачий полк, требовал, чтобы его употребляли в службе как простого казака, а уж потом по чину.
— Вам сколько же лет? — спросил генерал, глядя на старательно вытянувшегося офицера.
— Пятнадцать в сентябре исполнилось, — ответил тот петушком.
— Вы знаете, о чём пишет светлейший?
— Так точно. Князь прочитал мне письмо.
— Ну и ладно, ежели знаете. Направлю вас в полк Андриана Денисова. Ему офицеры нужны… Только предупреждаю, полковой начальник с характером да и нести службу простого казака нелегко.
— Я готов подчиниться приказу.
Год Раевский числился волонтёром, осваивал казачьи премудрости, ходил в караулы, чаще других назначался в линию аванпостов, не уклонялся и от хозяйственных работ, каких в полку бывало в избытке.
Потёмкин как-то спросил Платова:
— Ну как там мой внук? Справляется ли с делами?
— Весьма усердный и понятливый офицер, познал дело не хуже донца.
Раевский и в самом деле был сметлив, скромен, не шумлив и за свою исполнительность не раз отмечался.
— Стало быть, пора ему и полк вручить.
Так из-под крыла Платова вылетел очередной воинский начальник. А сколько их было! Теперь же Николаевич Раевский — один из лучших генералов в русской армии. Корпусом командует.
«Хорошо бы с ним встретиться, поговорить», — подумал Матвей Иванович.
Вошёл полковник Шперберг.
— Донесение надобно подписать.
В донесении сообщалось, что полки отряда сосредоточились в районе Арси и находятся в полной готовности к боевым делам. Сообщалось о трофеях, пленных, потерях.
Скрипя пером, генерал вывел свою фамилию, думая при этом, что отряду не миновать наступления на Париж, потому что город Арси расположен в долине Сены, текущей к французской столице. И конечно же, придётся действовать сообща с корпусом Раевского.
— Отправляйте в Главную квартиру незамедлительно, — предупредил он начальника штаба.
— Непременно-с. Уже наряд к тому в готовности.
А наутро Матвей Иванович и сам поспешил, чтобы доложить главнокомандующему Барклаю, а возможно, и самому императору о своём рейде.
Государя на месте не оказалось, докладывал он генералу Барклаю. Тот холодно слушал.
— О том, что вы опоздали в Фонтенбло, мне известно, — заметил он. — Очень досадно, что не смогли вызволить из плена папу. Государь так надеялся.
— Опоздания, осмелюсь сказать, не было. Случилась задержка у Намюра. Но на это был ваш приказ: прежде овладеть крепостью, а потом следовать к цели.
Барклай промолчал, словно не слышал.
— Между прочим, государь справлялся о вашем здоровье, проявлял внимание к вам, граф. Интересовался о том у доктора Виллие. Да и меня спрашивал — не трудно ли вам в ваши годы.
— Почему вдруг ко мне такое внимание? — насторожился Матвей Иванович. Он уловил в словах главнокомандующего недоброе. — Я здоров, ваше сиятельство. Или решено меня отстранить?
— Что вы, граф! — развёл руками Барклай. — О том и разговора не было. Никто вас из армии не отлучает… Впрочем, всякому делу бывает конец. Есть конец и службе. Все мы ходим под Богом.
— Какая задача предстоит отряду? — перевёл Платов разговор с личного на служебные дела.
— Надобно привести отряд в порядок. Надеюсь, скоро на Париж предстоит наступать. Наполеон хотя и показывает силу, но она на исходе. Это уж точно.
Платов уехал от Барклая с неспокойным сердцем, интуиция подсказывала, что против него что-то замышляют. На память пришло отстранение после Бородино. Тогда посчитали результат его рейда недостаточным, де мол казаки могли добиться большего. Уж потом только стали говорить, что Платов вырвал победу из рук Наполеона. А сейчас?.. Вся его вина в том, что французы успели вывезти папу из Фонтенбло раньше, чем туда пробились казаки. Но разве повинен он в этом?
«Рано списывать меня, рано, — успокаивал он себя. — Моя сабелька ещё послужит…» Он вдруг испугался. Из-за этих слов он, освобождённый из костромской ссылки, попал не к себе на Дон, а в равелин Петропавловской крепости.
Он едва возвратился в Арси, как вслед примчался доктор Виллие.
— Как здоровье, Матвей Иванович? — справился он с обеспокоенным видом. — Слышал, будто в рейде вы застудились, болеете.
— Что это, Яков Васильевич, все обеспокоились о моём здоровье? Об этом ли сейчас думать!
— Как же не беспокоиться, ежели сам государь о том печётся! Повелел вас проведать.
Виллие — авторитет, лейб-хирург, президент российской медицинской академии, непременный участник всех поездок императора.
Доктор послушал в трубочку сердце атамана, стучал по груди и спине костяшкой пальца, мял живот. В заключение сочувственно сказал:
— Покой нужен, Матвей Иванович. Отдохнуть надобно.
— Вы только, Яков Васильевич, не сказывайте о том государю, не надобно его величество зазря беспокоить. У него ведь и так забот предостаточно…
А ещё через день приехал Раевский. Зашёл, слегка прихрамывая.
— Рад встрече, Матвей Иванович! Счастлив видеть крепким и невредимым. — Они обнялись.
Раевский был ростом ниже Платова, но в плечах широк, крепкая, затянутая в мундир грудь. А спокойный взгляд и складки у губ выдавали сильный характер.
— Привёз, Матвей Иванович, пакет вам от императора.
Они сели за стол один против другого, учитель и ученик. Со стариковским нетерпением Платов бросал взгляд то на Раевского, то на засургученный пакет.
— Вчера довелось быть в Главной квартире, — начал Николай Николаевич, — вызвали по причине предстоящего наступления на Париж…
«А почему же меня обошли вниманием?» — больно кольнула затаённая догадка.
— …Был у императора, докладывал о делах. Когда уходил, он повелел доставить для вас сей пакет. Вот он.
С трудом сдерживая волнение, Платов распечатал пакет. Предчувствие недоброго его не обмануло. Император повелевал сдать командование отрядом Кайсарову, самому же прибыть в Главную квартиру.
Прочитал дважды, неторопливо сложил бумагу.
— Ну что ж, я этого ждал, — сказал, стараясь придать голосу твёрдость. — Надобно только попрощаться с полками…
— Приказано ехать без промедления.
— Без промедления и поеду. — Кликнул адъютанта, Кирилла Грекова. — Отзывают в Главную квартиру. Приехал за мной Николай Николаевич. — Платов медленно прошёлся перед генералами, остановился. — С сей минуты в командование отрядом вступает генерал Кайсаров. Слышишь, Паисий! А первым помощником его и правой рукой остаётся по-прежнему полковник Шперберг. Вас, Константин Павлович, благодарю за помощь и всё доброе, что вершили при мне. Обещаю вам выхлопотать генеральский чин. Вы этого заслужили.
Он обнял напоследок Кайсарова, Грекова, Иловайского. Смахнул незаметно с глаз слезу.
— Вот, скажу я вам, и всё.
Запряжённая шестериком лошадей карета быстро катила по обсаженной деревьями дороге. Матвей Иванович уселся в угол и, закрыв глаза, отдался безрадостным мыслям. Вспомнился тихий Дон, и далёкое детство, и первые бои в Крыму и на Талалахе, и все прочие сражения… Сколько их было! Не перечесть…
И вот всему пришёл конец. «Жизнь прожита, — с горечью подумал Платов, — укатали сивку крутые горки…» А горки-то и в самом деле были крутые… Ох какие крутые!.. Да, всё в жизни имеет начало и конец. Кажется, подошёл и ему конец. Генерал без войска не генерал.
Он тяжело вздохнул, натянул на уши папаху и поплотнее запахнулся в дорожную доху.
8-го марта произошла битва при Арси. Она продолжалась весь день, а ночью Наполеон направил всю свою кавалерию против левого фланга армии Шварценберга, где находился отряд Кайсарова. Казаки расположились лагерем, спали, когда среди ночи послышалась стрельба. Неприятелю удалось опрокинуть охранение, ворваться в лагерь, захватить артиллерийскую батарею. Казаки отступили.
Узнав об этом, Платов пришёл в неистовство:
— Никогда ещё не было подобного! За всю службу не бегал я от неприятеля! Рано, рано списали меня! Был бы в отряде, не допустил такого позора!
Он написал Кайсарову полное гнева письмо, упрекал его, требовал, чтобы в дальнейшем искупил делами свой досадный промах и никогда бы не знал ретирад.
А утром следующего дня двигавшиеся на соединение с Наполеоном корпуса маршалов Мармона и Мортье столкнулись у деревни Сомса с казачьими частями Кайсарова. Находившийся поблизости генерал Раевский развернул свой гренадерский корпус в боевой порядок и решительно атаковал неприятеля.
Побоище было страшным. Двух французских дивизий не стало. Были разбиты корпуса Мармона и Мортье. Бросив семьдесят пять орудий, они спешно отступили к Парижу.
Платов наблюдал схватку. Он видел, как полк Иловайского бесстрашно врубился во вражское каре и сумел обратить драгун в бегство. Видел и другие полки из бывшего своего отряда. Они бились со свойственной казакам лихостью.
После сражения он поспешил к Кайсарову:
— Письмо моё получил?
— Так точно…
— Порви и забудь. За сегодняшнее дело большое казакам спасибо! — Сдёрнув папаху, атаман низко поклонился…
18 марта началось сражение за Париж. Планом предусматривалось овладение столицей с двух направлений: с севера — Силезской армией фельдмаршала Блюхера и с востока — Главной армией, которой командовал австриец Шварценберг.
На рассвете русская артиллерия нанесла удар по вражеским позициям на Бельвильских высотах, находящихся у восточной окраины Парижа. Вслед за тем перешёл в наступление находящийся в авангарде армии корпус Раевского.
На командный пункт на горе Шомон Матвей Иванович прибыл, когда корпус атаковал врага. Из затянутой дымкой дали доносился грохот сражения.
— Это же возмутительно! — неиствовствовал генерал Толь. — Назначить наступление и не подвести ко времени войска!
— О чём вы, Карл Фёдорович? — спросил его Платов.
— Нет армии ни Блюхера, ни Шварценберга! Блюхер донёс, что опаздывает на семь часов, а Шварценберг заявил, что подойдёт с войском не ранее полудня.
— Да как же можно такое!
— Это у нас нельзя, а у союзников можно. Мы не стали ждать. Ежели пушки заряжены, а шнуры натянуты, остаётся одно — стрелять! Вот мы, не ожидая их, и начали.
Знавший о плане сражения Шварценберг два дня назад послал к Блюхеру офицера. Путь предстоял неблизкий, и нужно было торопиться. Однако на переправе у реки майора задержали. Комендант накричал и сказал, что пропустит лишь после того, как пройдёт дивизия.
— Ну чёрт с тобой! — выругался австрийский майор и направился в придорожную гостиницу.
Он не спал вторую ночь, и усталость свалила его. Проснулся, когда в окно заглянуло солнце, в штаб Силезской армии прибыл только к вечеру.
Прочитав распоряжение Шварценберга, начальник штаба Гнейзенау бросился к карте, измерил расстояние до столицы.
— Скачите назад, майор, и передайте, что у армии нет крыльев. Она прибудет с опозданием на семь часов!
По непонятным причинам запаздывали войска и Шварценберга.
Против корпуса Раевского и гвардейцев Ермолова оборонялись войска французского маршала Мармона. Они заняли подготовленный рубеж, сосредоточили артиллерию и, отбив первую атаку русских, нанесли им немалые потери. Туда на усиление наступающих бросился с гвардией генерал Ермолов.
Ударила дивизия Паскевича, подоспела дивизия Чеглакова. Но засевшие на высоте французы дрались с упорством. Накануне им прочитали письмо Наполеона, который обещал прийти на помощь столичному гарнизону, требовал держаться любой ценой.
Генерал Раевский, сосредоточив огонь артиллерии по высоте, предпринял обходный манёвр. После второй атаки высота пала. Противник начал отход. В преследование бросилась бригада генерала Княжина. На плечах отступающих гренадеры ворвались в деревню Маниль-Монтан.
Бой шёл уже в предместье столицы, когда наконец прибыл австрийский корпус генерала Гиулая.
— Они знали, когда прийти, чтобы войти в Париж первыми, — съязвил Толь.
— Раевский с Ермоловым и без союзников завершат дело, — сказал Барклай и распорядился держать австрийцев в резерве.
А в полдень к северной окраине города подошли и передовые соединения Силезской армии. Это были русские корпуса генералов Радзевича и Капцевича. Они с ходу атаковали позиции на Монмартрской высоте, где оборонялся корпус маршала Мортье и дивизия Мишеля; Обойдя неприятельский фланг, 13-й и 14-й егерские полки графа Воронцова бросились в штыковую атаку. Не выдержав удара, неприятель отступил, оставив в деревне Вилет всю находившуюся артиллерию.
В образовавшиеся бреши устремились конные лавы. В числе передовых были казаки генерала Иловайского. Обойдя с фланга отступающих, они крушили в панике бегущих солдат и офицеров маршала Мортье.
— Мортье… Мортье… — силился вспомнить Матвей Иванович, когда услышал это имя. — Уж не тот ли это, что был в Москве?..
— Да-да, тот самый, — подсказал генерал Толь.
В октябре 1812 года Молодая гвардия, которой командовал Мортье, уходила из Москвы последней. По приказу Наполеона она должна была взорвать Кремль, разрушить стены. Ворвавшиеся казаки Иловайского, а вслед за ними другие кавалерийские части помешали сотворить чёрное дело. Французы Мортье вынуждены были бежать вдогонку отступившей к Малоярославцу «великой армии».
И вот теперь, спустя полтора года, казачий полк Иловайского бил войска Мортье в Париже.
В пять часов вечера к командному пункту, где находился со своей свитой Александр, прискакал французский офицер. В руках сопровождавшего его трубача — белое полотнище.
— Вот и парламентёр. Сражение выиграно, — сказал Толь Платову.
Твердо ступая, офицер-парламентёр приблизился к Барклаю, отдал честь:
— Генерал, я выполняю поручение маршала Мармона. Он просит прекратить сражение, готов принять условия перемирия.
Поутру 19 марта союзные войска вступили в Париж. Шествие открыл лейб-гвардии казачий полк генерала Орлова-Денисова. За ночь донцы вычистили коней, амуницию, и гвардейцы имели грозный и вместе с тем привлекательный вид.
После донцов проследовала колонна генералитета, в которой находился и Платов. Он ехал рядом с Раевским. За генеральской колонной повзводно шла пехота и кавалерия, замыкали шествие артиллерийские батареи. Миновав предместье Сен-Мартень, войска вступили на внутренний бульвар столицы и по нему вышли к Королевской улице, на площадь Людовика, а затем на Елисейские поля.
Казачий полк Гордеева расположился на окраине столицы, в домах горожан…
На второй день казак Прохор Кутнев отпросился у хорунжего в город, купить дратву: в сотне он числился чеботарём.
— Иди, да не задерживайся, — предупредил хорунжий.
В городе творилось невообразимое. Люди заполнили улицы, скверы, площади. На стенах домов расклеены прокламации: «Жители Парижа! Правители наши были бы изменниками противу вас и Отечества, если бы по низшим уважениям личности заставили долее молчать глас совести. Она же громко вопиет, что всех злосчастий, вас удручающих, виной один человек…»
— Кто же? — вопросили из толпы.
— Известное дело кто: Наполеон!
— Не сметь упрекать императора! Он — великий из великих!
— То-то великий, что принёс нам столько горя!
— Будь проклят твой великий! Мой муж не вернулся из России!
— У меня погиб в Италии брат!
Особенно многолюдно было вблизи тех мест, где расположились на постой войска. Предприимчивые торгаши развернули бойкую торговлю, сбывая втридорога несведующим в коммерческих делах солдатам сомнительного качества товары и различные безделушки.
Прохор ловил на себе любопытные взгляды, кивки и весело отвечал.
На дверях многих закусочных висели картонки с выведенным непонятным для русских словом бистро. Прохор зашёл в одно.
— О-о, бистро, бистро! — засуетился хозяин и поставил перед ним стакан вина и какую-то закуску.
— И себе! — Гость ткнул пальцем в грудь хозяина.
— О-о! Да-да! — ответил тот.
Они выпили густое, кофейного цвета вино.
— Хорошо! — подмигнул казак.
— О-о, хо-ро-шо, — с трудом выговорил француз. Прохор пошёл дальше, вышел на городскую площадь, где за сквером возвышался кафедральный собор. Неожиданно пред ним вырос монах, осенил Прохора крестом и заговорил. Прохор слушал непонятную речь, улыбался. Вокруг образовалась толпа. Какой-то бородач тыкал пальцем в грудь Прохора, что-то спрашивал.
— Казак я, казак, — объяснял Прохор. — Донской я… В Париже — Сена, в Расее — Дон… Понимаешь?
— До-он, до-он, — улыбался бородач и показывал на колокольню собора.
Чернявая красотка вызывающе посматривала на Прохора. «Ах, шельма! Такую бы приласкать!» — промелькнула у него грешная мысль. Прохор озорно подмигнул, и она в ответ залилась смехом. Потом бесцеремонно ухватила его под руку и увлекла с собой…
Вернулся Прохор в полк на рассвете. В висках ломило, на душе было муторно.
— Дратву-то хоть купил? — спросил хорунжий.
— Купил, только шут знает, где её задевал, — соврал Прохор.
Однажды Матвей Иванович попал на Елисейские поля, где располагались бивуаком казачьи полки» В сопровождении начальников обошёл лагерь.
— Дозвольте, ваше сиятельство, стихи в вашу честь прочитать? — выступил вперёд есаул.
— А, Котельников! — узнал Матвей Иванович. — Стихи? В мою честь? Оные нужно слагать в их честь, — указал он на окруживших казаков.
— И они не обойдены высоким словом.
Казаки затихли, слушали казацкого поэта, излагавшего стихами то, что ими было пережито.
Когда Котельников кончил, Матвей Иванович подошёл к нему, обнял:
— Спасибо, есаул, уважил. Спасибо, что прославил казачью удаль и отвагу, преданность людей Дона. Хорошо, скажу я вам. И много ль у тебя сложено?
— Целая тетрадь, ваше сиятельство.
— Непременно их нужно пропечатать. Вы, есаул, потом о себе напомните.
В том же году Матвей Иванович помог Котельникову отпечатать книжечку в военно-походной типографии. Дальнейшая судьба автора была трагична. Разуверившись в религии, он выступил против церкви, был судим. Отбывал наказание в Шлиссельбургской крепости, а потом его сослали в Соловецкий монастырь, где он и умер.
Однажды внимание проезжавшего по улице Матвея Ивановича привлекла огромная толпа.
— Что там такое? Разузнай! — приказал он адъютанту Кириллу Грекову.
— Там статую Наполеону стаскивают, — доложил есаул.
Посреди широкой Вандомской площади возвышалась высокая мраморная колонна со статуей Наполеона. От статуи во все стороны тянулись канаты, закреплённые на воротах.
— Приготовиться! — пронеслась команда. — Опускай!
Люди стали вращать вороты, статуя дрогнула. Повиснув на канатах, слегка раскачиваясь, стала медленно опускаться.
— Бра-а-во! Бра-а-во! — прокатилось над площадью. Матвей Иванович вдруг вспомнил, как несколько дней назад он сопровождал в свите Александра. На площади у колонны император тогда остановился, взглянул на статую своего врага и сказал:
— У меня, пожалуй, закружилась бы голова на такой высоте.
— Да, да, — согласились окружавшие его французы, поняв намёк…
Свергли не только статую. Через несколько дней Наполеон подписал в Фонтенбло отречение от власти, простился с гвардией и был препровождён на остров Эльбу.
В час пополудни 25 мая 1814 года находившаяся во французских водах английская эскадра снялась с булонского рейда и легла курсом на Дувр. Свежий попутный ветер надул паруса, и корабли стремительно резали острым форштевнем упругую волну. Впереди — гордость британского флота новейший линейный корабль «Непреодолимый», его вёл первый адмирал герцог Кларенский. На судне находились высокие гости: русский император Александр, его сестра — великая княгиня Екатерина Павловна — и король Пруссии. На следующих за линейным кораблём фрегате, бриге и корвете размещалась свита, где был и Матвей Платов.
Он стоял на капитанском мостике и видел, как удалялась бухта, по склонам в беспорядке лепились дома города, в стороне, ближе к мысу, серым пятном выделялась береговая крепость с чёрными зевами орудийных амбразур. На высокой мачте реял флаг.
И в бухте, и на выходе из неё покачивались на волнах суда, вдоль их бортов застыли шеренги матросов.
Два месяца назад, сломив последнее сопротивление наполеоновской армии, союзные войска подошли к Парижу… «Столица Франции припадает к вашим стопам», — вручил ключи Александру мэр.
На французский престол вступил король Людовик XVIII из ненавистной народам династии Бурбонов. Наполеона ждала ссылка на остров Эльбу в Средиземном море.
Тогда-то и последовало приглашение от принца-регента Англии российскому императору посетить островную державу. В 1811 году король Георг III впал в помешательство и ослеп, управление перешло в руки его старшего сына.
Приглашение было со стороны английского правительства жестом признательности тем, кто кровью и жизнью своей спас их страну от нашествия. Вручая приглашение, английский посол передал, что в числе гостей желательно видеть предводителя казачьего войска атамана Платова.
О казаках в Англии ходили легенды, их считали решающей силой в разгроме наполеоновской армии. Это делалось не без скрытого умысла: русская армия как бы шла не в счёт. Предлагали наподобие казацких отрядов создать британские подразделения.
Особую известность казаки и их атаман приобрели после блестящих побед в заграничном походе, в последних битвах при Альтенбурге, Веймаре, Лейпциге, Франкфурте. Из Гамбурга в Лондон отплывали купцы, чтобы договориться со своими коллегами о торговле. С ними Матвей Иванович и послал с депешей к русскому посланнику князю Ливену казака-нарочного Александра Землянухина.
Когда в Лондоне появился самый что ни на есть настоящий казак с берегов Дона, да ещё тот, что служил под началом самого Платова, восторженности жителей не было границ. Едва появлялась закрытая карета с торчащей над крышей пикой, как экипаж окружала толпа, и дальше путь продолжался с большим трудом. Каждый хотел взглянуть на живого казака.
Вот как описала его внешность в одном из номеров газета «Морнинг Кроникл»:
«Рост казака около шести футов; он сильного и коренастого телосложения, и хотя у него суровая воинственная наружность, но лицо довольно выразительное и доброе… Борода у казака длинная, кудрявая и седая; волосы на голове менее седы, зачёсаны назад, на шее около шести дюймов длины; а на лбу острижены коротко и ровно. Одежда его состоит из синего кафтана и шаровар, сшитых из толстого сукна, и широких сапогов с круглыми носами. Руки казака необыкновенной ширины и с короткими пальцами, но он с большим искусством владеет оружием, состоящим из пистолета, ружья, сабли и длинной пики, и, по-видимому, вовсе не чувствует их тяжести».
Через несколько дней Землянухин посетил английский парламент.
— Перед вами, высокочтимые господа, донской казак, — обратился к членам парламента спикер палаты. — Это один из тех российских воинов, кои вселяли в Наполеона страх и ужас. Такие, как он, повергли и уничтожили доселе считавшуюся непобедимой французскую армию. Посмотрите на этого убелённого сединами воина. — Председатель картинно вскинул руку в сторону стоявшего на возвышении у трибуны Землянухина. — Этот человек пренебрёг своими немалыми годами, оставил домашний очаг и полетел на поле брани, заслышав зов ратной трубы. Все его помыслы сводились к единственной цели: защитить родную землю от врага.
— Как называется это оружие? — послышались вопросы. Любопытствующие показывали на пику.
— Сколько французов он поразил этим оружием? Ему перевели. Казак ответил:
— Изничтожил сей пикой трёх офицеров и мелочи несколько четвериков.
— Что такое мелочь? И что такое четверик?
На помощь пришёл сопровождающий Землянухина офицер. Он пояснил, что казак в сражениях поверг тридцать девять человек.
Рассказал казак парламентариям, как воевал ещё под началом самого Суворова, ходил с ним через Альпы. А когда позвали защищать Россию от наполеоновского нашествия, он с двумя сыновьями записался в донское ополчение. Воевал под началом Платова.
В тот же день в окрестностях города выстроили всадников, коим Землянухин должен был преподать уроки казачьей тактики и владения пикой. Никогда ещё он не выступал в роли учителя, да ещё пред иностранным строем. Триста всадников — это почти казачий полк! Но он не сробел. Подъехал к строю, откашлялся в кулак, подражая батьке-атаману.
— Переводи-ка на свой аглицкий, — сказал переводчику. — Мудреным наукам, по которым воюют генералы, я не учен. В сражении держусь обычаев дедов наших да отцов. А их главным правилом было: врагов-супостатов бить нещадно, изнурять их не токмо днём, но и ночью, нападать спереди, и с тылу, и с боков. Но прежде надобно о враге всё узнать: сколько его да где расположен, где силён, а где послабже. Выведав — смело нападай, не оглядывайся!
Землянухина предупредили, что поблизости в укрытии затаился «неприятель», которого нужно найти и «изничтожить», действуя при этом так, как делают в бою казаки.
— Ну что ж, это мы зараз. Поперву, стало быть, нужно выслать дозоры, чтоб знать о супостате необходимое.
В сторону затаившегося «неприятеля» поскакали дозорные. Вскоре они вернулись.
— Обнаружен!
— А ежели обнаружен, терять время не будем, — отвечал Землянухин и зычно скомандовал: — На конь!
За отрядом поскакала свита. Все видели, как отряд врезался в гущу «неприятеля», как пятидесятитрёхлетний казак, волчком кружась на лошади, ловко орудовал пикой, сбрасывал с седла одного за другим противников.
— Ведь вы действовали совсем не так, как объясняли, — упрекнул его после «сражения» один дотошный наблюдатель. — У дозорного вы спросили только о месте нахождения отряда, не поинтересовались его численностью.
— Объясню, — не растерялся Землянухин. — Чтоб не терять на разговоры время, мы сразу нападаем и истребляем супостата, а уж опосля по убиенным да поверженным узнаем, сколько их было…
По возвращении Землянухина принял Платов. Усадил, стал расспрашивать. Интересовался каждым пустяком, что да как. В конце беседы спросил:
— Дошли слухи, будто под конец стал ты там бражничать. — В голосе атамана послышалась строгость. — Так ли, Александр Иванович?
— Было дело, ваше сиятельство. От тоски это. А ещё из самолюбия…
— Что-о?
— Они там все пытались узнать, крепок ли я нутром. Кубки да черепушки с вином подносили: пей да пей! А я не смел отказывать, чтоб, значится, доказать стойкость казачью. Англицкие питухи скопытились и под столом оказались, а я — на ногах. Все удивлялись очень…
Гудел в тугих парусах ветер. У борта шлёпала крутая волна, и далеко, к едва заметному берегу, уходил белоснежный след.
По вечеру эскадра вошла в бухту Дувра. На подходе прогремел салют.
— Платофф!
— Граф!
— Атаман!
Толпа бросилась к сходням, ворвалась на палубу. Увидев блестящего генерала из свиты, приняли его за Платова, подхватили на руки, понесли к сходням.
— Ура Платову! Виват!
— Я не Платов! — отбивался тот. — Пустите меня!
— А где же Платов?
— Он там… На бриге…
Люди бросились назад.
Внешность Платова, его воинственный вид, позванивающие ордена и медали во всю грудь произвели сильное впечатление. Изумление вызвало бриллиантовое перо на папахе, ещё больше — усыпанная каменьями сабля — награда Екатерины за Персидский поход.
Задолго до приезда портреты казаков, выполненные английскими художниками, выставляли на всеобщее обозрение. О лихих донцах слагали рассказы, пели песни. И вот они тут, в Англии, перед глазами многотысячной толпы.
Гостей ожидали два дня, и всё это время на дороге из Дувра в Лондон люди дежурили, чтобы не прозевать проезда эскорта. Предприимчивые дельцы ставили у дороги кабриолеты и в них за немалую цену продавали места.
Прибывших разместили в лучших лондонских дворцах и гостиницах. Несмотря на охрану, к ним ухитрялись проникать посетители, приглашали к себе в дом, на балы, банкеты.
В честь гостей в театрах шли представления, и владельцы наперебой упрашивали непременно присутствовать на постановках. Когда Платов появлялся, весь зал стоя приветствовал его криками восторга и аплодисментами. Были дни, когда он за вечер бывал на двух, а то и на трёх представлениях. «Легче на поле боя, чем быть в плену восторженных поклонников и особливо поклонниц», — шутя говорил Матвей Иванович.
В Троицын день, а было это 29 мая, гостей пригласили на традиционные скачки в небольшой городок Аскот, известный своим ипподромом. В этот день съезжались любители скачек со всей Англии.
Ровно в 12 часов появился принц-регент с высокими гостями: Александром, его сестрой, королём Пруссии. Загремела музыка оркестров, застыли гвардейцы в необыкновенной форме: шорты до колен, гетры, надвинутые на брови меховые шапки.
Всё внимание многотысячной толпы было устремлено на ложу с высокими особами.
Но странное дело! Там отсутствуют те, кого люди надеялись здесь видеть. Нет Платова и нет прусского генерала Блюхера, прославившегося в последних боях.
— Платова! Блюхера! — скандировала толпа. — Платова!
Первым прикатил в коляске Блюхер. Его доставили в ложу на руках. Потом прибыл и Платов.
Очевидец тех событий русский художник Павел Свиньин так описал появление казачьего атамана: «Платова, который ехал верхом, так стеснили, что не мог он ни шагу подвинуться ни в одну сторону. Всякий хватал его за руку и почитал себя счастливым человеком, когда удавалось пожать её. Часто пять человек держались за него, каждый за палец и передавали оный по очереди знакомым и приятелям своим. Весьма хорошо одетые женщины отрезали по волоску из хвоста графской лошади и завёртывали тщательно сию драгоценность в бумажку. Одним словом, несмотря на пышность и достоинство скачки, для коей нарочно приготовлены были в сей раз лучшие скакуны, несмотря на страсть англичан к сей национальной забаве — никто не обращал внимания на неё… уста всех повторяли: «Платов!»
Матвей Иванович не успел дойти к своему месту, как послышалась песня. Её начали стоящие поблизости люди, но с каждой минутой к ней прибавлялись всё новые и новые голоса, и она уже звучала гимном.
Матвей Иванович стоял, не понимая слов английской песни, но догадывался, что поют о нём и его донцах, о подвигах, о которых так много здесь писали.
Устроители скачек оценивающе поглядывали на рослого платовского жеребца. Один из них предложил выставить его в забег.
— Так ведь он же не подготовлен! — запротестовал было хозяин, но сговорчиво махнул рукой. — Ладно уж! Только посажу казака. Вашего жокея мой Леонид не примет.
В заезде участвовали десять скакунов, одиннадцатым был дончак, взращённый на атаманском заводе.
Узнав об этом, публика заволновалась, в тотализаторе возникла неразбериха: новый конь спутал все карты. Изумился и принц-регент, когда узнал, что конь — спутник атамана в его походах и сражениях. Боевой конь — и в скачках? Такого ещё не бывало.
Дончак не подвёл: разделил второе-третье место.
— Он не уступает лучшим нашим скакунам! Я прикажу нарисовать его, — сказал принц-регент. — И картину повешу в своём дворце.
— Зачем же рисовать? В знак уважения я дарю вам этого коня, — расщедрился Матвей Иванович.
— А мы вам вручим чистокровного жеребца, победителя скачки! — пообещал хозяин ипподрома, заработав таким образом одобрение принца-регента.
К Матвею Ивановичу протиснулся высокий белокурый, слегка прихрамывающий мужчина. Глаза светлые, чистые, обворожительная улыбка.
— Сэр! Позвольте выразить вам своё восхищение. Я преклоняюсь пред вами и предводительствуемыми вами войсками. Я писал о многих героях, вы из тех, пред кем я в долгу.
— Кто вы?
— Я — поэт. Вальтер Скотт моё имя.
— О-о! — Матвей Иванович почтительно отступил, не отпуская его руки. — Ваше имя, сэр, в России известно. Позвольте и мне высказать вам почтение. — Он снял с головы папаху и отвесил поклон.
А на следующий день свита на яхтах поплыла по Темзе в Оксфорд, знаменитый своим университетом. Старейшее в мире учебное заведение незадолго перед тем отметило своё семисотлетие. Особую известность имела его библиотека, которую двести лет назад собрал учёный Бодлей. Она была гордостью Англии.
Гостей ознакомили не только с библиотекой, но и с типографией, где на станках печатались университетские книги, с картинным залом, где находилось собрание редких полотен известнейших художников.
Потом были выступления, и хор опять исполнил английскую песню о казаках. Но совсем не ту, что пели на ипподроме. Хотя эта тоже была о казачьей доблести и один из куплетов был таким:
А поутру в театральном зале университета состоялось торжественное собрание. Гости в чёрных мантиях восседали на почётных местах. На возвышение вышел канцлер университета лорд Гренвиль.
Матвей Иванович ясно услышал свою фамилию в долгой речи учёного, который перечислял сражения, где отличились его, Платова, войска. Когда канцлер кончил, все встали. На генерала надели чёрную мантию: отныне он стал почётным, доктором наук Оксфорда.
И ещё произошло немаловажное для Платова событие. Случилось это в доме русского посланника и давнего знакомого Матвея Ивановича князя Ливена. Словоохотливая хозяйка Дарья Христофоровна, выражая сочувствие, сказала, что после смерти жены Матвею Ивановичу одному будет нелегко.
— Как одному? А дочери? Сыновья? — возразил он.
— У них свои семьи, а стало быть, и свои заботы. А ведь каждая душа просит друга, которому бы можно поведать заветное. Да и не обо всём можно высказать дочери или сыну.
— Уж не собираетесь ли вы меня, старика, оженить? — насторожился Матвей Иванович.
— Какой же вы старик! — всплеснула руками хозяйка. — Не всякий молодой сравнится с вами. Вам ваших лет никак не дашь! А у меня на примете объявилась знакомая девушка. Увидела вас и воспылала душой.
— Девушка? Да воспылала? Ну уж нет! Не я ей нужен, Дарья Христофоровна, а моё положение да богатство. А моя-то песня спета.
— Нет-нет! Вы не так меня поняли. Она действительно девица, но лет ей немало, под пятьдесят. И ни в чём она не нуждается: имеет богатое наследство. Скажу, что она будет достойной вам подругой.
— Да готова ли она ехать на Дон?
— С вами хоть на край света. Я уж об этом с ней говорила.
— И веры она не нашей. Можно ли? — сопротивлялся Матвей Иванович.
— Был бы достойный человек, а вера с верой уживутся, — поддержал жену князь Христофор Андреевич. — А избранница вас, видит Бог, достойна.
В следующий приход к Ливенам Матвей Иванович встретил немолодую женщину, которая при его появлении засмущалась, сказала что-то непонятное.
— Это наш друг дома, мисс Элизабет, мы называем её по-русски Елизавета Петровна. Отец её был сэр Питер.
Начался обычный салонный разговор, в котором Дарья Христофоровна была переводчицей. Понравилась ли ему Англия, спросила гостья. Он ответил, что очень: кругом чистота, порядок, и народ живёт попривольней.
— А разве у вас хуже?
Он уклончиво ответил, что живут по-всякому, а вот погода здесь несносная: дожди да туман ему не по душе, с трудом их переносит.
— А у вас в России лучше? Нет дождей и туманов?
— На Дону у нас раздолье. Кругом степь, воздух настоен на чабреце да полыни.
— Вот вы и пригласите к себе Елизавету Петровну. Пусть погостит, — прежде чем перевести слова, подала мысль Дарья Христофоровна.
— Почему бы не пригласить? Гостям мы завсегда рады.
— О-о, благодарю, благодарю! — восторженно ответила гостья.
Следуя строгим правилам, она в доме не задержалась, раскланявшись, удалилась.
— Ну и как вы её находите? — проявила любопытство хозяйка. — Правда, милая женщина?..
— Приятная, — ответил он.
Вечером Матвей Иванович долго думал о новой знакомой. Пытался представить, как он появится с ней на Дону и как её встретят дочери да невестки. Зятьев и сыновей он в счёт не брал: мужчины поймут его.
Через неделю, когда визит завершался и все готовились к отъезду, он заболел.
Ливен успокоил: Матвей Иванович уедет позже, а до выздоровления с ним остаётся Виллие.
В тот же день его навестила Дарья Христофоровна с Элизабет. Посидев немного, ушла, оставив у постели больного приятельницу.
Достав из сумочки клубок шерсти и спицы, Елизавета Петровна принялась вязать. Руки её легко и быстро ходили, и почему-то Матвею Ивановичу казалось, что они схожи с руками покойной Марфы Дмитриевны.
— Вам, наверное, скучно у больного сидеть?
Он сказал по-русски, однако она поняла, улыбнулась, положила руку на лоб.
— Ничего, всё будет хорошо, — ответила по-английски, и Матвей Иванович тоже её понял…
Вскоре он выздоровел.
По нешироким сходням Платов поднялся вместе с Елизаветой Петровной на судно. Моложавый русский капитан лихо вскинул руку, во весь голос отрапортовал. В строю стояли загорелые, широкогрудые, один к одному матросы, свои, русские. И на мачте вился русский флаг.
— Разрешите сняться с якоря? — спросил капитан.
— Конечно, братец. И чем скорей, тем лучше. Загромыхала цепь, засуетились матросы. Тяжёлые паруса ожили, фрегат дрогнул, и за бортом побежала волна.
С берега донеслись залпы салюта, в ответ на корабле рявкнули орудия.
— Посмотрите-ка, Матвей Иванович!.. Да не туда. — Рядом стоял доктор Виллие, указывал на большой корабль, вдоль борта которого замерли английские моряки в черно-белой форме.
— Что это? Опять почести… Надоело, право.
— Да ведь это же тот самый корабль. Команда честь вам отдаёт. Видите, на борту написано: «Граф Платов»?
Две недели назад его повезли на верфь, сказали, что будут спускать со стапелей на воду новый корабль, а он будет при сем в качестве почётного гостя.
На верфи толпился народ, опять были рукоплескания, приветствия. Его попросили, чтобы выбил молотком клин из-под доски. Когда Матвей Иванович это сделал, судно под ликующие крики заскользило по направляющим брусьям и тяжело осело на воду. И тогда он прочитал выведенное на борту: «Граф Платов».
Теперь они плыли мимо корабля, названного его именем…
На носу было ветрено и зябко. Невысокий, толстенький доктор передёрнул плечами:
— Бр-р, холодно…
— А что, Яков Васильевич, не принять ли согревательного?
— Не откажусь.
Матрос с щегольскими усиками услужливо подал им на подносе две стопки.
— За счастливое возвращение, — сказал Матвей Иванович.
— За ваши успехи, дорогой граф, — ответил доктор.
После убытия Матвея Ивановича из Англии, 8 июля в Лондоне состоялось общее заседание муниципалитета. На нём решили: «В ознаменование живейших чувствований, коими сей муниципалитет одушевлён, и глубокими признаниями его блистательного дарования, высокости духа и непоколебимого мужества, оказанными в продолжение долговременной войны, предпринятой для утверждения мира, тишины и благоденствия Европы, поднести атаману графу Платову саблю».
Над почётным даром работали лучшие английские мастера. На одной стороне эфеса они изобразили на эмали герб Великобританского и Ирландского королевств, на другой — платовский вензель. Верх эфеса украсили алмазами, на ножнах отобразили сцены сражения, в которых он принимал участие. На самом же лезвии вывели текст постановления муниципалитета.
Саблю вручил Платову находящийся во Франции английский фельдмаршал Веллингтон[10]. На следующий день Матвей Иванович послал ему ответ:
«Приемля сей отличный и весьма лестный для меня знак с чувством истинной признательности, я не могу, однако же, отнести прямо к себе всю приписываемую мне оным славу. Но, видя из сего искренность и доброжелательство, коими великая и знаменитая достоинствами своими нация почтила меня свыше заслуг моих во время бытности моей в Лондоне, чту себя счастливейшим, что судьба дозволила мне участвовать в столь блистательнейшей для всей Европы эпохе, протёкшей в последние три года…»
Ныне сабля эта находится в Новочеркасске, в Музее истории донского казачества.
Не счесть, сколько в жизни было возвращений и встреч с Доном. Казалось бы, Платов к этому привык. Но нет!
С необъяснимым чувством волнения Матвей Иванович подъезжал к родному краю. В последний раз он здесь был весной 1810 года, после того как заболел в Молдавии и его откомандировали из армии. Пробыл всего три месяца, а потом поехал в Петербург — оттуда поступил вызов. Там его окончательно вылечил всемогущий доктор Виллие.
Четыре года прошло с той поры. Да какие годы!..
Он сидел в экипаже и жадно смотрел на раскинувшуюся пред ним степную даль, на плывущие редкие облака и далёкий горизонт.
Рядом, на месте адъютанта, расположилась Елизавета Петровна. Она оказалась мягкой и доброй женщиной с большим чувством такта. Не досаждая навязчивостью, вовремя угадывала его желания и незаметно делала то, что вызывало у него благодарность.
За короткое время, не зная ни слова по-русски (как, впрочем, он по-английски), они научились хорошо понимать друг друга.
Брак они оформили в Англии, выправив в посольстве нужные бумаги.
— Счастья вам долгого, — пожелали Ливены, провожая их в Россию.
С того дня прошло уже более года. И вот Платов уже на Дону…
За лето степь выгорела, пожелтела, и хотя было жарко, однако замечалось едва приметное дыхание осени. В горячем, с лёгкой пыльцой воздухе чувствовался запах полыни, конского пота и ещё чего-то знакомого с детства, родного, тёплого…
По сухой, отвердевшей земле мерно постукивали конские копыта. Изредка возница причмокивал, подгоняя лошадей, да свистел кнут.
Дорога разветвилась, и возница направил было коней налево, по наезженной дороге, но Матвей Иванович остановил его:
— Возьми-ка, станичник, правей.
— Так то ж на хутор…
— А мы до него не доедем. Поезжай, поезжай!
Экипаж вкатил на гребень горки, и взору вдруг открылся Дон. Он голубел широкой лентой, с жёлтой каймой песка, а на другом берегу тянулся волнистый крутояр с широкой, поросшей кустарником лощиной» сбегавшей к самой воде.
— Дон! — указал Платов в окно.
— Дон? — повторила Елизавета Петровна. Матвей Иванович вышел из экипажа, приблизился к реке. Накатила волна, дохнула влажной свежестью.
— Здравствуй, Дон-батюшка! — произнёс он и низко поклонился. — Здравствуй, кормилец…
Он смотрел на речной простор, на глаза сама собой набежала туманная дымка, застилая и пляж, и реку, и крутояр противоположного берега.
Ему было хорошо и грустно. Хотя и давило сознание, что вот он, старик уже, вернулся и это, наверное, его последнее возвращение…
Вдали показался верховой, спеша к экипажу.
— Ваше превосходительство! Там собралась вся станица. Встречать вас!
Где-то левей, за излучиной, находилась станица Казанская. С неё начиналась земля Войска Донского.
— Поезжай, станичник, передай, что я сейчас буду. А это тебе за добрую встречу да приветливые слова. — Матвей Иванович одарил счастливого казака золотой монетой.
— Рад стараться! Превеликая вам благодарность! — крикнул тот и, хлестнув коня, поскакал назад.
У окраины Казанской гудела толпа. Экипаж окружили, лезли на подножки, чтобы посмотреть на знаменитого атаман, коснуться его.
Дюжие казаки с трудом оттеснили любопытных, освободили место, чтобы атаман ступил на землю.
От собора выступила толпа стариков с крестами и медалями на чекменях. Передний нёс на расшитом холщовом полотенце пышный каравай.
— Прими, атаман наш и граф, низкий поклон за проявленные ратные доблести. Спасибо за удаль твою и храбрость, за то, что в лихих сражениях вёл сыновей наших и внуков к победе и славе и оберегал от рока злого. Прими хлеб-соль от казаков станицы.
Ударили в колокола, и в небе поплыл торжественный звон…
На станичной площади была построена полусотня верховых казаков, и молодцеватый есаул, лихо вскинув саблю, отрапортовал:
— Почётный караул от Войска Донского встречает Вас, доблестного атамана, на родной земле и имеет целью сопровождать ваше сиятельство до славного Нового Черкасска.
Улучив момент, Матвей Иванович спросил есаула, кто выслал полусотню.
— Повелел наказной атаман, генерал Денисов.
«Спасибо тебе, Андриан Карпович, — мысленно поблагодарил польщённый Платов. До него дошли слухи, будто бы он, Платов, умышленно оставил в Новом Черкасске храброго генерала Денисова вместо себя, чтобы тот не заслонил в сражениях его славы, и потому Денисов будто бы на него в обиде. — Спасибо, Андриан…»
Вечером он услышал знакомую с детства песню. Пели казачки, изливая горе:
Матвей Иванович слушал песню и мысленно представлял не только поющих в скорби казачек, но и картину встречи возвращавшегося с дальнего похода казачьего полка, и коня в подворье, хозяин которого остался лежать на чужбине…
Матвею Ивановичу тоже было грустно. Сколько казаков навсегда осталось там, у Москвы и Смоленска, на Немане и Висле, и сколько ещё прольётся горьких вдовьих слёз по убиенным в последних сражениях.
На второй день по прибытии в Новый Черкасск Матвей Иванович поехал с дочерью Анной и её мужем Харитоновым Константином Ивановичем на могилу жены.
Елизавету Петровну не взял.
— Побудь дома, я ненадолго.
— Да-да, конечно, поезжай, — поняла она. — Я останусь…
В коляске доехали до кладбищенских ворот, дальше пошли неширокой дорогой. Справа и слева виднелись в пожелтевшей чаще кресты.
— Вот здесь, папаня, — указала Анна на отходившую вправо едва приметную тропку.
Тропинка, попетляв среди корявых стволов акаций, упёрлась в железную ограду. Тягостно заскрипела дверца.
День выдался спокойный, и в кладбищенской тиши отчётливо слышалось тоскливое попискивание какой-то пичужки, басовито гудя, летал шмель.
— Оставьте меня, — сказал Матвей Иванович. Он опустился на колено.
— Здравствуй, Марфуша. Вот я и вернулся, а ты не дождалась… Без меня тебя похоронили. Как и Надю. Такова уж судьба. Дома — гость, в походе — хозяин. Всю жизнь в седле: оберегал покой России, отбивал врагов…
С прибытием в Новый Черкасск у Матвея Ивановича начались обычные хлопоты. С утра он выезжал из Мишкино, принимался за дела, которых, к великой досаде, никак не убавлялось. Приходили бумаги из Петербурга, из станиц, казаки жаловались, просили, требовали вмешательства в их судьбу, разбирательства самых неожиданных тяжб.
— Ох уж эти мне письменюги! — говорил Платов всякий раз, когда в кабинет входили чиновники из отделов с пухлыми делами или кипами бумаг, которые он должен был прочитать.
— Надо, ваше сиятельство, — с подобострастием говорили чиновники.
— Да по мне лучше пребывать в сражении, чем копаться в бумагах.
Матвей Иванович давно собирался объехать все земли Войска Донского: побывать на севере, посетить верховые казачьи станицы да и калмыков не обделить вниманием. На донских землях их жило немало. В калмыцких поселениях верховодил подполковник Греков, его зять, муж младшей дочери.
Но выехать Платов так и не мог: мешало то одно, то другое…
Был он ревностным хранителем казачьих обычаев и не терпел нарушений уклада. Однажды двое молодых казаков-горожан вздумали щеголять в одежде французского покроя. Узнав об этом, атаман рассвирепел:
— Такого не потерплю! Негоже казаку уподобляться жалким французам и пялить на себя то, что казачьему обличию чуждо. — И приказал щёголей посадить на гарнизонную гауптвахту, а срамную одежду уничтожить.
В другой раз за повинного казака пришла ходатайствовать дама его сердца. Матвей Иванович любезно принял просительницу, внимательно выслушал.
— Как я понял, поручик, что на гауптвахте, ваш возлюбленный.
— О да, ваше сиятельство! Уж скоро месяц, как познакомились! — привстала возбуждённая дама.
— Хм-хм, — недовольно дёрнул плечом. — Приведите-ка сюда поручика.
Поручика привели.
— Вот, господин казак, — обратился к нему Матвей Иванович, — ваша дама пришла просить о снисхождении. Я вам скажу, что прослужил верой и правдой более пяти десятков лет и такое встречаю впервые. Никогда ещё не видел, чтоб за казака, да ещё офицера, просила женщина. Сколько вам определили для отсидки?
— Семь дён, ваше сиятельство.
— Ну, братец, тогда отсиди ещё столько же, чтоб впредь никакая просительница не осмеливалась делать подобное.
Хотя повседневные заботы отнимали немало времени, однако Матвей Иванович решил и важные дела: переиначил организацию Войсковой канцелярии и упорядочил управление в станицах, переселил многие казачьи семьи на новые места. Немало было им сделано и в самом городе, строился-то он на пустом месте.
А на второе лето своего пребывания в Новом Черкасске он занемог. Силы стали изменять. Редко когда высиживал в канцелярии до обеда. Уже к двенадцати часам торопился до наступления зноя возвратиться в родное Мишкино.
Теперь он ясно понимал, не признаваясь в том другим, что место для города было выбрано неудачно. Бирючный кут, на вершине и склоне которого стояли дома, обдувался со всех сторон. Зимой в городе гулял холодный северный ветер, а в остальное время дул острый, как лезвие сабли, восточный. Летом он приносил обжигающее дыхание калмыцкой степи. И от Дона город находился в отдалении.
Тяжёлым было для него лето. В одном из писем, которое послал в конце августа из Новочеркасска в Петербург, Матвей Иванович писал: «Я всё лето провалялся от беспрерывных болезненных припадков, от них и по сие время не могу ещё совершенно оправиться; причиною сему, конечно, жестокие, продлившиеся во всё лето жары, каковых давно здесь не помнят, а не менее и то, что, найдя здесь во множестве скопившихся от долговременного отсутствия моего дел, желал со всевозможной поспешностью дать одним из них должное решение, а другие привести в надлежащий порядок и исправность. Теперь всю надежду полагаю на восстановление здоровья моего на будущую осень, которая, если не исправит оного, то признаться должен, что не знаю уже, что со мной затем будет».
Как-то в кругу близких он соткровенничал:
— На Дону, я вам скажу, многое запущено. И конечно, в том немалая и моя вина. Ведь за семнадцать лет пришлось мне хозяйствовать не более трёх лет. Да-да! Я подсчитал. И то все наездами, урывками. Вижу, что война погубила многих казаков, разорила хозяйства. И немало развелось любителей погреть руки у чужого огня. Всё вижу, всё знаю. Мне бы прожить ещё хоть пять годков…
Осенью ему стало лучше. Из столицы пришло письмо с приглашением на поездку в декабре в Москву и столицу. И это его ободрило.
В ноябре он отправил своего адъютанта есаула Шершнева, наказав всё разузнать и обговорить с нужными людьми до его приезда. Сам же заспешил в свою деревню, слободу Еланчинскую, находившуюся вблизи Таганрога, на реке Мокрый Еланчик. Перед долгой поездкой в столицу хотел посмотреть на хозяйство.
Выехал он в слободу в конце ноября, надеясь там долго не задерживаться. Шёл нудный дождь, дороги раскисли, и колеса почти по ступицу утопали в грязи. В одном месте коляска перевернулась, и Матвей Иванович, падая, ушиб руку и бок…
Чувствуя подступавшую болезнь, он накинул на себя тулуп, предложенный возницей, натянул на колени толстую кошму и неподвижно, по-стариковски сутулясь, сидел, уставившись в одну точку.
Он слышал, как зять Тимофей Греков говорил возничему, объясняя происхождение Таганрога, который остался где-то слева.
— Плыл, стало быть, император Пётр мимо впадающей в море косы и увидел на ней дымки. Один, подалее — второй, и в третьем месте тоже дымится. «Что там?» — спросил он. «Степняки на таганках (железный обруч на ножках, под которым разводят огонь для приготовления еды) варево готовят», — объяснили ему. Пётр взглянул в подзорную трубу: всё точно. Так с того и прозвали косу Таганьим рогом. А порт — Таганрогом.
«Ну и брехать ловок», — совсем не сердито отметил про себя Матвей Иванович.
С моря дул ветер. Он потёр пальцами глаза и взглянул вперёд и влево. Вдали от дороги тянулся гребень, на нём виднелись хаты и голые кроны тополей — Еланчицкая слобода. Маковкой возвышалась церковь, которую он отстроил, а неподалёку от церкви белое строение, его имение. За гребнем, в лощине, лениво текла небольшая речка.
«Приехали», — он тяжело вздохнул и устало закрыл глаза.
Дом в два этажа находился на возвышенном месте, из окон виднелось море. Оно подступало к самой береговой круче, и в ненастье волны бились о глинистый берег, взбаламучивали ил, и вода становилась бурой, как густо заваренный кофейный напиток.
На следующий день Матвей Иванович занемог. Думал, что отлежится, через день-другой поправится.
— Дайте-ка стакан горилки с перцем да горчичник на ночь приложите. — Раньше он так лечился.
Но болезнь не отступала. Наоборот, стало хуже.
Послали за фельдшером Нестеровым, и тот примчался вместе с зятем, мужем Анны Константином Ивановичем Харитоновым.
— Ты передай нашим в Новый Черкасск, чтоб дюже обо мне не сполошились, — предупредил его Матвей Иванович. — Отлежусь и приеду. Лежать-то мне времени нет.
Но время шло, а болезнь не отпускала. А тут подошёл Новый год. Любитель застолья, на этот раз Платов просидел в кругу близких недолго…
Матвей Иванович проснулся на исходе ночи. Сердце билось так, что, казалось, ещё немного — и оно не выдержит, оборвётся. На лбу выступил холодный пот, тело горело.
Он стал вспоминать обрывки тревожного сна и никак не мог связать эти обрывки в целое: атака казачьей лавой, француз-гренадер с банником, вдали глубокая река, а кругом — снег. И он верхом на коне что-то кричит.
Рассвет ещё не наступил, на небе мерцали звёзды, было темно. Но тьма уже дрогнула. Против окна висела серебряная луна с близкой к ней звездой. Он стал вспоминать, когда и где видел вот так же луну и звезду — и не мог вспомнить.
— О, Господи! — тяжко вздохнул он.
Сон не шёл, и Матвей Иванович лежал, прислушиваясь к шорохам и мерному стуку часов, доносившемуся из гостиной. Потом он стал высчитывать, сколько ему лет. Шестьдесят ли четыре? А может, на три года больше? Он вспомнил, как в давнишнее время отец строго предупредил: «Коли будут спрашивать о годах, говори: пошёл шестнадцатый». А ведь тогда ему было только тринадцать… Впрочем, какое это имеет значение, сколько лет? Сейчас всё уже позади. Всё.
В невесёлом размышлении Платов незаметно уснул. Проспал долго и проснулся, как показалось ему, совсем здоровым и окрепшим.
— Ну вот, я же говорил, что всё обойдётся наилучшим образом. Кажется, плохое позади.
Он даже поднялся к столу и, сидя в кругу близких, рассказывал, как поедет в Петербург. Поинтересовался, не пишет ли Шершнев. Ему сказали, что нового письма не получали, а если оно и пришло, то лежит в Новом Черкасске. Он засобирался туда.
— Вам бы полежать за весь год.
— Теперь пора думать о дороге.
К ночи ему стало хуже, а наутро он впал в забытье.
День подходил к концу, медленно наплывали сизые сумерки. Платов лежал, не приходя в сознание. Нестеров, испробовав все средства, надеялся теперь на Божью силу и не переставал сам шептать молитвы.
Безотлучно сидел у кровати зять Константин Иванович. Матвея Ивановича он любил больше, чем отца.
На столе, в головах больного, неярко горела свеча. В комнате царил полумрак. В трубе зло выл холодный ветер. В разрисованное морозом стекло окна стучала ветка.
Больной тяжело открыл глаза, устремил взгляд в потолок.
— Что, папаня? — наклонился над ним зять.
— Может, воды? — поспешил Нестеров. Больной словно не слышал, однако губы его дрогнули:
— Слава… где ты?.. Зачем… ты… нужна?.. Потом тяжело вздохнул, вытянулся во всю длину кровати и замер. Навсегда. Было 3 января 1818 года.
Похороны Матвея Ивановича Платова состоялись через неделю, 10 января. Тело было предано земле в левом приделе первого Новочеркасского собора.
В1846 году, в связи с аварийным состоянием этого собора, прах был перенесён в фамильный склеп при церкви на архиерейской даче у хутора Малый Мишкин (8 км от Новочеркасска). Здесь он покоился до 1911 года.
Надгробие в виде кивера (военного головного убора) из белого мрамора было выполнено в мастерской известного скульптора Мартоса, автора памятника Минину и Пожарскому на Красной площади в Москве.
4 октября 1911 года прах Платова перенесли в усыпальницу Новочеркасского кафедрального собора. Рядом с ним покоятся ныне останки трёх донских героев: В. В. Орлова-Денисова, И. Е. Ефремова, Я. П. Бакланова.
КОРОЛЬЧЕНКО АНАТОЛИЙ ФИЛИППОВИЧ родился в 1922 году в г. Ростове. Закончил Военный педагогический институт. Участник Великой Отечественной войны, десантник, командир роты.
Автор книг «Генерал Скобелев», «Казак Бакланов», «Терский рубеж», «Над старой картой» и многих других, всего — более 15.
«Атаман Платов» — дополненный вариант ранее издававшегося романа. В настоящем виде печатается впервые.
1751 г.
8 августа. М.И. Платов родился в Черкесске в семье войскового старшины Ивана Фёдоровича Платова.
1766 г.
М.И. Платов зачислен на военную службу в войсковую канцелярию атамана Войска Донского. В период службы в канцелярии ему присвоен чин урядника.
1770 г.
Начало боевой службы в Крымской армии. Распоряжением главнокомандующего армией В.М. Долгорукого М.И. Платов произведён в есаулы и назначен начальником сборной казачьей сотни при Главной квартире.
1771 г.
14-15 июня. Участие в сражении за Перекопскую крепость.
1771 г.
Участие в сражении у Кинбурна. В результате боевых действий принадлежавшая туркам крепость отошла к России.
1772 г.
Принятие командования казачьим полком. Служба в Кубанском корпусе, в Ейском укреплении.
1774 г.
3 апреля. Сражение с турецким отрядом у речки Калалах.
1775–1776 гг.
Участие в подавлении Крестьянской войны под предводительством Пугачёва.
1782–1783 гг.
Служба на Кубани и в Крыму под командованием А. В. Суворова.
1784 г.
Участие в походе на Кавказ (Дагестан). Присвоение М.И. Платову армейского звания майор.
1786 г.
Присвоение М.И. Платову звания армейского подполковника.
1787 г.
Участие в русско-турецкой войне. Присвоение М.И. Платову звания армейского полковника. Служба в Екатеринославской армии. Формирование полков Новодонских казаков из однодворцев Екатеринославской губернии.
1788 г.
6 декабря. Штурм Очакова. Награждение М.И. Платова орденом Георгия 4-й степени.
1789 г.
13 сентября. Битва при Каушанах. М.И. Платов возведён в чин бригадира и назначен походным атаманом Донского Войска. 26 сентября участие в сражении за Аккерман.
1790 г.
11 декабря. Участие в штурме Измаила под командованием Суворова. Награждение М.И. Платова орденом Георгия 3-й степени.
1791 г.
Март. Присвоение М.И. Платову звания генерал-майора.
1796 г.
Апрель-ноябрь. Участие в походе в Персию. Штурм Дербента. Награждение М.И. Платова орденом Владимира 3-й степени.
1797–1800 гг.
Май. По приказу Павла I М.И. Платов исключён из воинской службы и сослан в Кострому.
1800–1801 гг.
Октябрь. Заточение в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.
1801 г.
М.И. Платов назначается атаманом Войска Донского. Присвоение звания генерал-лейтенанта.
1805 г.
Основание Нового Черкасска.
1807 г.
Участие в русско-прусско-французской войне. Сражение у Прейсиш-Эйлау, Веллау, Гутштадта, Гейльсберга. Награждение М.И. Платова орденом Александра Невского с алмазами.
1809–1810 гг.
Участие в русско-турецкой войне. Присвоение М.И. Платову звания генерала кавалерии. Награждение орденами Георгия 2-й степени и Владимира 1-й степени.
1812 г.
Участие в Отечественной войне 1812 г. Сражение при местечках Мир и Романове, у Смоленска, Бородино, Малоярославца, Колоцкого монастыря, при Вязьме, на р. Вонь, в Смоленске, на р. Березине и др. Возведение М.И. Платова в графское достоинство.
1813 г.
Сентябрь. Битва у Лейпцига. Награждение М.И. Платова орденом Андрея Первозванного.
1814 г.
4 февраля. Взятие французской крепости Намюр.
1814 г.
С 25 мая по 10 июня. Пребывание М.И. Платова в свите императора Александра I в Англии. Присуждение степени почётного доктора наук Оксфордского университета. Награждение почётной саблей от магистрата Лондона.
1815 г.
Возвращение М.И. Платова на Дон.
1818 г.
3 января. Смерть М. И. Платова.
Семилетняя война 1756–1766 гг. между Австрией, Францией, Россией, Испанией, Саксонией, Швецией — с одной стороны, и Пруссией, Великобританией и Португалией — с другой. Вызвана обострением англо-французской борьбы за колонии и столкновением политики Пруссии с интересами Австрии, Франции и России… Главный итог Семилетней войны — победа Великобритании над Францией в борьбе за колониальное и торговое первенство.
Пётр III Фёдорович (1728–1762) — российский император (с 1761 г.), немецкий принц Карл Пётр Ульрих, сын герцога голштейн-готторпского Карла Фридриха и Анны Петровны, внук Петра I. С 1742 г. в России. В 1761 г. заключил мир с Пруссией, что свело на нет результаты побед русских войск в Семилетней войне. Ввёл в армии немецкие порядки. Свергнут в результате переворота, организованного его женой Екатериной, убит.
Порта (Оттоманская Порта, Высокая Порта, Блистательная Порта) — принятые в европейских документах и литературе (в Средние века и новое время) названия правительства Османской империи.
Тараканова Елизавета (ок. 1745–1775) — выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, объявила себя претенденткой на русский престол. Арестована в Италии и доставлена в Россию. В 1775 г. заключена в Петропавловскую крепость, где умерла от туберкулёза.
Георгиевский трактат (договор) между Россией и Картли-Кахетинским царством. Заключён 24. 07. 1783 в крепости Георгиевск по просьбе Ираклия И. Российское правительство принимало Восточную Грузию под своё покровительство, гарантировало её автономию и защиту в случае войны.
Фридрих II (Великий) (1712–1786) — прусский король с 1740 г., из династии Гогенцоллернов, полководец; в результате его завоевательной политики территория Пруссии почти удвоилась.
Кутайсов Александр Иванович (1784–1812) — граф, генерал-майор (1806). Сын И. П. Кутайсова. В Бородинском сражении командовал артиллерией, погиб в бою, обороняя батарею Раевского.
Балашов Александр Дмитриевич (1770–1837) — российский государственный деятель, генерал от инфантерии (1823), генерал-адъютант (1809), член Государственного совета (с 1810). В 1810–1819 гг. — министр полиции, доверенное лицо императора Александра I, сопровождал его во время Отечественной войны 1812 г.
Дурова Надежда Андреевна (1783–1866) — первая в России женщина-офицер (кавалерист-девица), писательница. В 1806 г., выдав себя за мужчину, вступила в кавалерийский полк, участвовала в войнах с Францией в 1807 г. и в 1812–1814 гг., ординарец М. И. Кутузова. Автор мемуарных произведений, приключенческих романов и повестей.
Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — герцог, английской фельдмаршал. В войнах против наполеоновской, Франции командовал союзными войсками на Пиренейском полуострове (1808–1813 гг.) и англо-голландской армией при Ватерлоо (1815).