Было 15.20. 2 августа 1913 года поезд должен был отправиться с Восточного вокзала Кристиании[11], а мои спутники ещё и не думали приходить. Естественно, я начал волноваться.

Наконец-то — вон там идёт тщательно одетый для путешествия господин в сопровождении слуги, увешанного всевозможными кофрами. Он представился: «Секретарь посольства Российской империи Лорис-Меликов». Один из моих товарищей по путешествию. Он тоже не видел никого из нашей команды на вокзале.

До отхода поезда оставалась всего пара минут, когда появился директор Лид и сказал, что уехать сегодня, пожалуй, не удастся, потому что багаж Востротина по ошибке так и не был отправлен из Гранд-отеля. Он тут же ушёл посмотреть, не прибыл ли всё же Востротин, и заодно поговорить с начальником вокзала о возможности задержать поезд на пару минут.

Я никак не мог решить, остаться ли мне до завтра или всё-таки отправиться с этим поездом, и тут появился запыхавшийся Востротин. Он сказал, что едет с нами. Лида он не видел. И он пошёл в вагон занимать купе.

Генеральный консул Лоренцен и директор страхового общества Вист, члены правления Сибирского пароходного, производственного и торгового акционерного общества, пришли на вокзал проводить нас. Вист сказал, что всегда верил в мою счастливую звезду, а потому его страховое общество и застраховало наш пароход. Тут раздался прощальный гудок, и колёса задвигались. Весь ли багаж на месте? А где, собственно, директор Лид? Никто не знал. И вдруг видим — по перрону шествует Лид. Он крикнул, что остаётся до завтра, чтобы захватить багаж Востротина. Но и мы могли бы спокойно остаться до завтра, тем более что я не успел уладить все свои дела до отъезда. Но выбора у нас не осталось — мы должны будем целый день провести в Трондхейме в бесполезном ожидании.

Однако в Эйдсволде я получил телеграмму от Виста, в которой тот оповещал нас, что Лид тем не менее вместе с багажом Востротина уже находится в пути и догонит нас в Хамаре, добравшись туда на дополнительном поезде. Мы отлично пообедали в этом городе, и тут на своём дополнительном поезде подоспел с потерянным багажом Лид, как всегда невозмутимый.

Так всё устроилось, и мы уже вчетвером в полном довольстве собой и обстоятельствами продолжили путь в Трондхейм. Оттуда мы на пароходе отправились в Тромсё, вдоль берегов Северной Норвегии, чьи красоты — голубые горы, вершины и белоснежные языки ледников — мы, к сожалению, не могли различить за пеленой дождя и клочьями тумана над моря.

Целью нашей экспедиции было в очередной раз попытаться наладить торговые отношения с Сибирью по Северному морскому пути через Карское море и устье Енисея. Именно ради этого и было создано по инициативе Й. Лида Сибирское акционерное общество, которое он сам и возглавил.

Сибирское общество ещё в прошлом, 1912 году зафрахтовало норвежский пароход «Тулла», специально оборудованный для плавания во льдах, которое попыталось пробиться через Карское море к устью Енисея. Хотя всё вроде было сделано для успеха предприятия, из затеи ничего не вышло — В Карском море «Туллу» чуть не затёрли льды и уже в начале сентября она вернулась домой.

Лид же тем временем во главе каравана гружёных барж спустился по Енисею из Красноярска, рассчитывая встретить там «Туллу» и перегрузить на неё свои товары. Он даже отправился на маленьком пароходике в гавань Диксона[12] в надежде всё же дождаться «Туллы».

В устье Енисея для таможенного досмотра прибыл и специальный чиновник из самого Иркутска, преодолев 2900 километров, — это путь, равный расстоянию между Римом и Лофотенскими островами в Норвегии. Помимо таможенных служащих прибыло ещё много полицейских и жандармов с самим полицмейстером во главе.

Эти люди и баржи томились в ожидании «Туллы» до середины сентября, а затем им пришлось отправляться в обратный путь, чтобы успеть добраться до Красноярска до ледостава.

Наша же попытка должна была быть посерьёзнее, потому что в Тромсё в порту нас ожидал пароход «Коррект», а сам Лид на сей раз решил принять участие в экспедиции от самой Норвегии. «Коррект» уже загрузил в трюмы цемент из Щецина для строительства Сибирской железной дороги.

Но мы не знали, удастся ли нам пройти намеченным маршрутом или экспедиция вновь окончится неудачей. В случае повторного провала Сибирскому обществу пришлось бы отказаться от планов освоения Северного морского пути, а вот в случае удачного завершения нашей экспедиции можно было бы начинать регулярное морское судоходство по Енисею. Итак, от исхода нашей экспедиции зависело очень многое.

Для Сибири установление постоянного морского сообщения с Европой было жизненно необходимо. У Сибири прекрасное будущее, у неё неограниченные возможности для развитии, но громадность расстояний мешает прогрессу. Железнодорожный путь из Центральной Сибири, как на запад к Балтике, так и на восток к Тихому океану, такой длинный, что дороговизна перевозок препятствует вывозу из страны главных местных товаров — хлеба, древесины и других, — стоимость провоза от места производства до места сбыта очень часто равна стоимости самих товаров.

Однако на громадных просторах центральной Сибири — от Минусинска, северной Монголии и вдоль Байкала — имеется прекрасный водный путь по Енисею и его притокам, что позволяет относительно дёшево перевозить товары до самого устья Енисея. По площади эти годные для обработки плодородные земли превышают Германию и Францию, вместе взятые, но, к несчастью, Енисей впадает в Северный Ледовитый океан, где судоходство затруднено льдами. Однако если бы удалось «разработать» ежегодные регулярные рейсы от устья Енисея в Европу, то был бы обеспечен дешёвый вывоз туда сибирских товаров, и это было бы очень важно для развития экономики всей Сибири. Поэтому-то всё сибирское население и заинтересовано так в вопросе развития судоходства по Карскому морю. А я и не подозревал до поры до времени, сколько внимательных глаз было приковано к нашей экспедиции и с каким нетерпением ждали люди её результатов.

Итак, на север мы отправились вчетвером. Во-первых, это был сам директор-распорядитель Йонас Лид, который и организовал нашу экспедицию. Ему было за тридцать, он некоторое время жил в России и Сибири и тщательно изучил там условия жизни. Он прекрасно понимал, какие неограниченные возможности для развития есть у Сибири, а потому учредил Сибирское акционерное общество и привлёк в него норвежский, английский, русский и сибирский капиталы.

Условия судоходства по Енисею были им тщательно изучены, а потому план экспедиции он составил с большим знанием дела и всевозможными предосторожностями. А в качестве гостей в экспедицию были приглашены мы трое.

Это Степан Васильевич Востротин, золотопромышленник из Енисейска, бывший городской глава этого города и ныне — член Государственной думы, представитель правительства Енисейска и края с почти миллионным населением. Край, достойный белой зависти! Если бы наш стортинг созывался бы на подобных условиях, то в нём было бы два с четвертушкой парламентария, и сладить с ними было бы не в пример легче, чем о нынешними 123 штуками!

Лучше спутника в путешествии по Сибири представить себе трудно! По Карскому морю он совершил своё свадебное путешествие в 1894 году, а вверх и вниз по Енисею плавал много раз. Свою страну и её миллионное население он знал прекрасно и являлся для нас настоящей ходячей энциклопедией по всем вопросам жизни и работы здесь. Кроме того, он и сам долгое время в 1890-х годах был совладельцем пароходства, чьи суда совершали рейсы по Карскому морю и Енисею. Он и сам на личные средства приобрёл несколько судов для компании, а в результате потерял много денег, но зато получил прекрасный и неоценимый опыт.

Иосиф Григорьевич Лорис-Меликов много лет проработал секретарём посольства Российской империи в Кристиании. По своему происхождению он кавказский армянин, но долго жил в Германии, учился там в университете и кроме русского и немецкого блестяще говорит на норвежском, французском и английском. И в нашем путешествии у него была возможность изучить и записать особенности юрацкого, самоедского и енисейско-остяцкого наречий. И конечно, будучи дипломатом, лицом, заинтересованным в продолжении развития отношений между Россией и Норвегией, он очень надеялся на счастливый исход нашего предприятия, благодаря которому мог открыться торговый путь из Северной Норвегии в самое сердце восточной части огромной страны. Мы же благодаря такому стечению всех обстоятельств могли наслаждаться его обществом в путешествии — всегда доброжелательный и любезный, всегда прекрасно одетый и безупречно воспитанный дипломат, всегда общительный и интересный собеседник, всегда готовый как пошутить, так и оценить по достоинству чужую остроту и всегда непоколебимо уверенный в правильности российской государственной системы и её превосходстве.

Ну и, наконец, ваш покорный слуга. Как и почему собственно я попал в это общество, так и осталось для меня загадкой. Я ведь никогда не был коммерсантом, а с Сибирью был лишь связан опосредованно, ибо только однажды проплыл вдоль её северного побережья. Но это вовсе не мешало мне всегда живо интересоваться этой огромной страной, и мне всегда хотелось побывать там. Не знаю я также какой-либо причины, по которой моё участие в экспедиции было бы желательным, хотя я когда-то и плавал по Карскому морю, ну и, конечно, есть у меня опыт плавания во льдах.

Наверное, именно поэтому Лид несколько раз посещал меня, чтобы поговорить о возможности установления ежегодных рейсов через Карское море. Вероятно, тогда-то он и решил, что я интересуюсь этой экспедицией, и в результате в один прекрасный день я получил от Сибирского акционерного общества приглашение совершить на пароходе «Коррект» в качестве гостя путешествие к устью Енисея. Одновременно пришло очень любезное приглашение от инженера Вурцеля, управляющего царскими сибирскими железными дорогами, проехать с ним дальше вверх по Енисею и затем по железной дороге в Восточную Сибирь и Приамурье для осмотра строящейся там железной дороги. А русский министр путей сообщения просил меня через Вурцеля быть во время всего путешествия гостем России.

Почему бы и нет? Ведь у меня появился прекрасный шанс совершить путешествие по Северному Ледовитому океану до Енисея, затем увидеть всю Сибирь и Дальний Восток без всяких приготовлений и хлопот. Мне был нужен отдых, и лучшей возможности вряд ли можно было ожидать, а потому я с благодарностью согласился.

Инженера Вурцеля также приглашали быть гостем на пароходе «Коррект», но, к сожалению, станции беспроволочного телеграфа в Карском море тогда ещё не были готовы, поэтому Вурцель отказался от участия в морской части путешествия, ибо он не мог оказаться лишённым на долгий срок общения с внешним миром и прервать свою общественную деятельность. Через Лида он договорился встретиться со мной в Красноярске не позднее 25 августа.

До Тромсё мы добрались днем 5 августа в пасмурную дождливую погоду. Там нас приветливо встретил храбрый капитан «Корректа» Юхан Самуэльсен. На судне всё было готово к отплытию, ждали только нас. Однако с востока приходили плохие новости. Недавно в Тромсё прибыл пароход, который застрял в плавучих льдах у острова Колгуева, не смог освободиться и дрейфовал в течение нескольких дней вместе с массивом льда на север, а освободиться смог уже почти у самой Новой Земли. Так что прогнозы были неутешительные.

В Тромсё, который стал нашим последним городом в Норвегии, нам предстояло уладить немало дело. Надо было отправить телеграммы и письма, купить необходимое для предстоявшего плавания во льдах — в том числе варежки, меховые шапки и тёплые шарфы. А Лорис-Меликов приобрёл коричневый элегантный кожаный костюм, как у водителя автомобиля, чтобы уж по-настоящему защититься от сурового Северного Ледовитого океана.

Наконец все дела в Тромсё были улажены. Хотя Востротин всё никак не мог купить моторную лодку, которая была ему нужна для плавания против течения Енисея, но купить на месте такой большой катер, какой ему был нужен, сразу не представлялось возможным. И вот наконец после полудня мы взошли на борт «Корректа», стоявшего на якоре посреди залива. Праздничный обед дожидался нас целых три часа — к немалому огорчению стюарда, что вовсе не сказалось на нашем аппетите. Как же было приятно попасть с холода и пронизывающей сырости в тепло каюты, где ждали нас вкусная трапеза, заздравный бокал и радушный приём нашего капитана!

Капитану Самуэльсену, капитану запаса норвежского флота, было за тридцать. Вместе с судовладельцем он купил «Коррект» и вот уже несколько лет ходил на нём, по большей части перевозя фрукты по Средиземному морю. Смелый и опытный моряк, он оказался гостеприимным хозяином и интересным собеседником.

Первым делом он должен был разместить нас на судне, которому предстояло быть нашим домом в течение нескольких недель, а может, и более. Однако разместить четырёх важных гостей на торговом судне, не предназначенном для пассажирских рейсов, не такая уж лёгкая задача.

К счастью, на «Корректе» была гостевая каюта с двумя койками, где хоть и в тесноте, да не в обиде разместились два иностранца — Востротин и Лорис-Меликов. Лиду пришлось договариваться со старшим механиком, который в результате перебрался к кому-то из команды, а Лид расположился в его каюте. И уж совсем нехорошо получилось со мной — благородный капитан уступил свою каюту, чтобы устроить там мою скромную персону, а сам был вынужден спать в салоне, поскольку иных свободных спальных мест на пароходе не осталось. В капитанской рубке, которая в принципе могла бы послужить ему пристанищем, разместились беспроволочный телеграф и телеграфист.

В уютном салоне «Корректа» мы собирались на завтраки, обеды и ужины. И во время трапез мы бывали там полным составом в шесть человек: капитан Лид, трое гостей и лоцман. Там же мы частенько сиживали и днём, проведя в общей сложности немало часов в приятной беседе, за чтением, курением и игрой в карты. Лид с Лорис-Меликовым с удовольствием сражались в шахматы, как только выдавалась свободная минутка. Мы обсуждали всё на свете — но главным образом наши разговоры сводились ко льдам и Северному Ледовитому океану.

Команда «Корректа», как это часто случается в наше время, была многонациональной. Штурман, механик, а также несколько матросов были норвежцами, остальные — англичанами, шведами и датчанами.

Ещё в Тромсё приняли мы на борт лоцмана — капитана Ханса Кристиана Юхансена, который знал фарватер по своим предыдущим плаваниям. Во время экспедиции Норденшёльда[13] на «Веге» в 1878 году он провёл пароход «Лена» из Норвегии вдоль берегов Сибири к устью реки Лены. А затем поднялся по Лене до Якутска и в течение многих лет водил пароходы по этой реке. В 1883 и 1884 годах он вёл судно Сибирякова[14] «Норденшёльд» и должен был привести его к устью Енисея, но ледовая обстановка в тот год была неблагоприятна, да и разные другие обстоятельства помешали ему реализовать этот план. Позже он купил шхуну «Гоя» и несколько лет ходил на ней на промысел в Северный Ледовитый океан. А в 1901 году продал «Гою» Руалю Амундсену[15] который и совершил на ней свой знаменитый переход Северо-Западным морским проходом. Затем Юхансен купил небольшой пароход «Виктория», на котором также ходил по Северному Ледовитому океану. Благодаря своего многолетнему опыту плавания среди льдов он был очень полезен для нашей экспедиции.

Западный ветер медленно нёс нас к земле. По мере приближения к берегу всё яснее можно было различить стоявших возле вехи людей. Он толпились вокруг жерди и во все глаза смотрели на нас. Были ли это самоеды или русские, которые прибыли, чтобы наладить беспроволочную телеграфную станцию? Этого мы знать не могли.

В бухточке к северу от мыса мы увидели лодку с мачтой. Мы решили, что всё-таки это, должно быть, русские и нам можно рассчитывать получить у них столь важные для нас сведения о состоянии льдов. А поэтому мы тут же стали собираться на берег, тем более что капитан всё ещё спал. Но сначала надо было подкрепить свои силы и пообедать.

После еды мы уже были готовы спуститься в лодку, как вдруг Юхансен, сидевший в смотровой бочке, закричал, что от берега отчалила лодка. Кто же к нам плыл — русские или самоеды? Мы были в нетерпении.

Скоро в бинокль мы смогли рассмотреть людей, сидевших в пробивавшейся сквозь льдины лодке. Во всяком случае, одеты они были в самоедскую одежду из оленьего меха с капюшоном на голове. Как заметил Лорис-Меликов, они очень напоминали обезьян. В лодке сидело шестеро человек, но пол их определить было затруднительно.

Востротин громко приветствовал их по-русски, но они только поклонились в ответ по-восточному и помахали руками. Востротин вновь закричал. Старик, сидевший за рулём, похоже, был на судёнышке главным, встал в лодке посредине, поклонился да так и замер, глядя на нас непонимающе. Стало очевидно, что в лодке не поняли ни единого слова, а сидевшие на вёслах перестали грести.

Тут уж мы замахали им в ответ со всем возможным дружелюбием и знаками пригласили подняться на борт. Тихо и осторожно подошли они к спущенному трапу, а Востротин всё это время продолжал им что-то говорить.

В результате оказалось, что один из них немного понимает по-русски. Он был из-под Пустозерска — вероятно, зырянин[28]. Зыряне просто паразитируют на самоедах, заметил Востротин. Остальные наши пятеро гостей были самоедами из Обдорской области.

Зырянин объяснил, что он приехал сюда, чтобы вместе со стариком поохотиться и порыбачить. Кроме того, у него ещё были и олени, но он явно занимался и торговлей. Он выглядел пройдохой в отличие от остальных. Он рассказал, не без особой гордости, что шрам в уголке рта с правой стороны остался после ножевого удара в драке. Востротин объяснил мне, что зыряне — любители водки и большие драчуны, а вот самоеды — народ на редкость тихий, хотя тоже при любой возможности готовы пропустить рюмку.

Старик с проседью, который правил в лодке, тоже не был похож на чистокровного самоеда. Остальные же выглядели настоящими аборигенами, а один из них, молодой человек лет двадцати пяти, был просто красив. Мы узнали, что именно он и построил лодку, на которой они все приплыли. А ещё один с изрытым оспой лицом выглядел просто ужасно и был явно глуповат.

Мы пригласили их подняться на борт, и они полезли по верёвочной лестнице почти как обезьянки. Они в растерянности толпились на палубе и разглядывали всё с нескрываемым любопытством. Вряд ли ранее им доводилось бывать на таком большом пароходе. Всё ценное железо, какое было на корабле, они считали нужным погладить. Они не могли отвести взгляда ни от железных поручней, ни от чёрной трубы, ни от цепей и тросов, ни от мачт, ни от люков. Они смотрели в тёмную глубь машинного отделения, прислушивались к странным звукам оттуда — визгу валов и шестерёнок и лязгу металла. Наверняка они решили, что там был таинственный подземный мир.

А в Лиде тем временем проснулся коммерсант, и он завёл с гостями мену — купил себе два ножа с украшенными латунными бляшками ножнами, пояса и латунные же цепочки. А в обмен он предложил свои товары, в том числе и электрический фонарик, который не мог не произвести на гостей впечатления, и один из них в конце концов выменял его себе. Само собой, что, вернувшись домой в своё становище, он поразит воображение своих соплеменников этой колдовской штуковиной. Но что, интересно, отразится на лицах, когда колдовство потеряет силу и света больше не будет?

А затем мы провели гостей в кают-компанию, где они тоже разглядывали всё с величайшим вниманием. Мы завели им граммофон, но он не произвёл ни них особого впечатления. В Обдорске они уже слышали граммофон, заявили они, да и орал он погромче нашего.

Следующим пунктом программы была капитанская рубка, в которой попискивал и гудел беспроволочный телеграф, а телеграфист в это время выстукивал свою телеграмму. Тут уж у гостей просто рты пооткрывались, они старались получше всё разглядеть через головы друг друга, а на лицах у них отразились величайшее удивление и восхищение. Вряд ли они могли себе представить, что с помощью этого таинственного приспособления можно послать по воздуху сообщения на другой конец земли. Но одно им было ясно — они встретились с новой и непостижимо мощной силой.

Одежда их была сшита из оленьих шкур и надевалась прямо на голое тело, в прорехах можно было видеть золотистую кожу. Они все были одеты в балахоны с капюшонами, такую одежду носят и мужчины и женщины, так что отличить непосвящённому человеку одних от других нелегко. Я думал, что на борт к нам поднялись шестеро мужчин, но вот многие из команды готовы были поспорить, что двое из них — женщины. А телеграфист позже заявил: он лично может ручаться только за одну «даму».

При помощи Востротина, который мне переводил, я смог выяснить, что свою лодку они построили сами из досок, привезённых из Обдорска на трёх санях, связанных между собой, которые тянули шестеро оленей. Так что становилось понятно: лодка в здешних краях — большая роскошь, если для её постройки требуются такие усилия. Поэтому на морских животных охотятся чаще всего прямо со льда, поблизости от берега.

На Ямале проживало по приблизительным подсчетам 350 мужчин-самоедов в возрасте от 15 до 55 лет, которые были обязаны платить подать в пользу русского правительства. Судя по этой цифре, население, с учётом женщин и детей, должно составлять около тысячи человек. Все они юрацкие самоеды, или «каменные самоеды» (ещё называемые «уральскими самоедами»), помесь остяков и самоедов. Часть из них живёт на Урале, на юг от Ямала, их численность также около тысячи человек.

Самоеды из Архангельской губернии, которая расположена к западу от Урала, также изредка приходят на Ямал, но большая часть ямальских кочевников приходит всё-таки из Обдорской волости.

Два раза в год они совершают большие переходы. Осенью уходят они со своими стадами оленей в леса вокруг Надыма и Обдорска, а зиму проводят в лесах нижнего бассейна Оби.

На зимней ярмарке в Обдорске продают они пушнину, моржовую кость, оленьи шкуры, оленину и другие товары, а сами запасаются необходимым провиантом, свинцом и другими нужными им вещами. Они по большей части из еды покупают муку, белый хлеб, масло, чай, табак, который предпочитают жевать и лишь изредка курят или нюхают. Те, кому позволяет достаток, приобретают сахар и лучшие сорта пшеничной муки, конечно, сообразно со средствами, а также водку, до которой все они охочи и пьют при первой же возможности, а иногда даже и упиваются ею до бесчувствия. В случае крайней необходимости готовы они купить горячительное даже и в тундре у запасливых людей и платить при этом по оленю (то есть по 10 рублей) за четверть (то есть 3,1 литра).

В марте и апреле трогаются они в обратный путь на север к пастбищам на Ямале[29]. Путь от Обдорска до северного Ямала занимает почти два месяца. И тот же путь проделывают они осенью. Получается, что четыре месяца в году самоеды проводят в пути со всем своим скарбом и чумами, кочуя с севера на юг и обратно. Остальное время года они живут спокойно в тундре на Ямале или в лесах возле Оби.

С ноября по март на Ямале почти нет людей. Тут можно встретить лишь изредка самоедов, которые остаются у Малыгинского пролива и по берегам Карского моря ради весенней охоты на медведя. Иногда бедные самоеды остаются у Обской губы или возле одного из больших озёр, потому как у них слишком мало оленей для таких дальних путешествий. Вот и приходится им довольствоваться рыбалкой. Самые нуждающиеся живут на одном месте годами.

На Ямале же живут десять различных племён, каждое из которых предпочитает оставаться на определённой территории и строго блюдёт границы своих и чужих пастбищ. К каждому чуму также «приписаны» определённые пастбища, но тут уж неписаные правила соблюдаются не так строго. В своих «угодьях» и проводят самоеды довольно спокойно лето, переставляя чумы на другое месте только тогда, когда оленям требуется новое пастбище.

Там же самоеды охотятся на гусей и рыбачат в озёрах. Логовища песцов считают они своей собственностью и вокруг выставляют ловушки и капканы.

На Ямале самоедам живётся хорошо. Этот полуостров изобилует отличными пастбищами для оленей, а на его просторах водится множество зверей, рыб и птицы. Именно поэтому тут и живёт так много самоедов. Некоторые стада их оленей достигают 5000 голов, а те из самоедов, кто может похвастаться лишь двумя-тремя сотнями оленей, считаются чуть ли не бедняками. Настоящие же бедняки, у которых оленей совсем мало, занимаются рыбной ловлей на побережье, прежде всего к востоку от Оби. Они напоминают наших саамов, только не в пример беднее. Но чем глубже в ямальскую тундру, тем богаче самоеды.

У богатого самоеда по два, три и даже четыре чума, в которых много спальных мест (впрочем, это всего лишь оленьи шкуры) в зависимости от величины семьи. Как правило, у них только одна жена. Богатые самоеды и ценители женской красоты, которых среди них не так уж и мало, могут позволить себе иметь две, три и даже четыре жены, и каждая живёт в собственном чуме.

Выкуп за жену составляет от 30 до 100 оленей да ещё шкуры и прочие дары. Отец же невесты даёт в приданое дочери домашнюю утварь, одежду, постельные принадлежности, иногда даже украшения и парадную повозку, которая считается её личной собственностью. Если же в жёны достаётся ленивая девушка, отказывающаяся работать, то самоед может отослать её обратно к отцу и вправе потребовать уплаченный за неё выкуп. Отец иногда и рад такому «возврату», потому что вновь может продать дочь.

Самоеды очень умны и в интеллектуальном отношении не уступают русскому крестьянину. Конечно, самым крупным культурным центром для них является Обдорск, и они уважают народ, создавший такой город, но и собственную жизнь в тундре, где никто (ни русский, ни зырянин) не может с ними равняться в умении и смекалке, ценят очень высоко.

Я был даже удивлён, что встреченные нами самоеды выглядели такими здоровыми, они выглядели даже покрупнее и посильнее наших саамов, хотя вообще-то самоеды ростом похвастаться не могут, они чаще всего ниже среднего роста.

Не могу сказать, чтобы они были ярко выраженного азиатского или монголоидного типа, никаких сильно раскосых глаз и выдающихся скул у них нет. Они темноволосые, гладколицые, со смуглым цветом кожи. Волосы отращивают длинные. Лица бывают очень красивые, даже на наш европейский вкус. Надо полагать, что в их жилах течёт достаточно русской крови, а может, и другой южной. Житков[30] писал, что встретил на Ямале двух мужчин из племён окотеттов и ламду высокого роста и крепкого телосложения, с резкими чертами лицами и большими прямыми носами, которые даже можно было назвать орлиными. Такой же тип встречается среди самоедов дальше к югу, как утверждал его проводник. Житков также говорит, что такие типы попадаются изредка и среди вогулов. Они напоминают о северных племенах так называемой палеоазиатской группы, и вполне возможно, что в них течёт кровь енисейских остяков[31].

Как я уже упоминал, у старика, приехавшего к нам, была борода с проседью, так что в нём было немало русской крови. Среди семей русских и самоедских рыбаков по берегам Оби такие смешения крови — обычное дело.

Пока мы были заняты с гостями, погода прояснилась и на севере показалась чистая вода. Капитан проснулся и как раз вышел на палубу. Так что можно было подумать и об отплытии. Когда самоеды поняли, что пора отправляться восвояси, они начали просить и умолять нас продать им водки. Но Востротин покачал отечески головой и объяснил, что об этом не может быть и речи. Убедившись в тщетности просьб и молений, глубоко разочарованные, полезли они вниз по трапу в свою лодку.

Мы на всех парах поплыли к северу, а они подняли небольшой парус на лодке и направились к мысу, с которого к нам и прибыли. Невероятно, но именно с этого самого места два самоеда приплыли к нам на «Фрам» 9 августа 1893 года, когда мы сделали тут остановку по пути к востоку в Северный Ледовитый океан и Северному полюсу. Боже мой, как летит время! Неужели прошло уже 20 лет?

Мы простояли на якоре всю ночь и весь следующий день. Удивительно, но лёд практически не движется. Мы подолгу видим одну и ту же льдину. Но всё-таки заметно приливно-отливное течение, которое гонит лёд то к югу вдоль берега, то обратно к северу. После обеда наметилось более активное движение льда.

Пятница, 22 августа.

Под утром мы наконец очутились к северу от Белого острова. Перед нами простиралось открытое синее море. Дул свежий бриз, и волнение шло с северо-северо-запада, при этом качало так, что многие из нас с тоской вспомнили ледовые торосы и полный штиль. Белый остров мы не видели — он очень низкий, а мы были слишком далеко от него.

День выдался чудесным и солнечным, это самый лучший день со времени отплытия из Кристиании. Мы уже напротив устья Оби. К сожалению, волнение усилилось, нас очень сильно качает и за обедом никак не обойтись без специального подвесного подноса — будем надеяться, в первый и последний раз за всё плавание к Енисею.

Вода удивительно тёмная и грязная, и проплывающие изредка после обеда мимо «Корректа» льдины казались под водой или там, где их обдавало волной, совершенно бурыми.

Температура воздуха днем была 11°, а воды 2°. Глубина же была между 7 и 12 саженями.

В половину седьмого вечера мы увидели впереди большое скопление льда, и лот пришлось вытащить из воды. Глубина уменьшилась саженей до 5, а потом измерения показывали от 5 до 6 саженей. Ну что ж, мы лишний раз убедились, что лёд задерживается на банках.

Мы всё время делали замеры глубины и скоро должны были оказаться севернее острова Вилькицкого, расположенного в открытом море между устьями Оби и Енисея. Но затем мы наткнулись на полосу льда и забрали севернее. Такой курс мы держали полчаса, а затем вновь взяли восточнее и пошли прямо к северной оконечности песчаной банки у острова Сибирякова.

В полночь, когда этим курсом было пройдено уже 22 мили, мы вновь встретили ледовую полосу и вновь были вынуждены около часа идти к северу.

Больше всего меня в предпринятом путешествии с самого начала привлекала возможность (я надеялся, что она мне представится) познакомиться с коренным населением Сибири поближе. Первобытные народы всегда меня очень интересовали, и чем первобытнее они были, тем более меня привлекали. А в этой великой стране коренные народы многочисленны, и они, как это ни удивительно, сравнительно мало изучены и описаны.

Здесь, вверх по Енисею, не доезжая Енисейска, их жило очень много — так называемые енисейские самоеды, затем юраки (которые тоже относятся к самоедам), остяки, проживающие между Енисеем и Обью, затем — к западу от Оби — остяки, которых относят к финно-угорской группе, затем ещё долганы, которые обитают на западном берегу Енисея, и ещё один таинственный народ, совершенно отличный от остальных, — енисейские остяки, вероятно, последние представители когда-то многочисленного и могучего народа, населявшего просторы Сибири, затем широко распространённые тунгусы и, наконец, разбросанные по всей территории якуты. И это не считая самих русских.

Так что даже по пути моего следования было более чем достаточно материала для лингвиста и антрополога. После выдающегося финского языковеда Александра Кастрена[47], побывавшего тут в середине прошлого, XIX века и великого исследователи Сибири Миддендорфа[48] который совершил сюда путешествие приблизительно в то же время, эти народы и их языки более не описывались и не изучались.

Хотя самоеды и весьма малочисленны, они широко в отличие от других коренных народов распространились по всей европейско-сибирской тундре и в северных лесах Сибири, от Хатынской бухты на восточном берегу Таймыра до Белого моря на западе, то есть практически на протяжении около 3000 километров. По всей вероятности, ранее они проживали также и на юге, и там даже сейчас живёт небольшое племя самоедов, так называемые камашинцы, на берегах рек Камы и Манны, притоков Енисея, на северных склонах Саянских гор. Они говорят на самоедском наречии.

Происхождение этих широко распространённых, но малочисленных самоедов, по правде говоря, неизвестно. Существует множество гипотез, но все равнозначны той, которую высказал в подаренном Кастрену манускрипте монах, где с лёгкостью доказывается, что самоеды происходят от израильтян, так как им известны 10 заповедей. Самой приемлемой считается гипотеза, что это народ, который, будучи раздроблен на племена, обитал в Алтайских и Саянских горах. Китайские историки упоминают в VII веке народ дубо, живущий на нагорьях Алтая и на восточном берегу озера Косогол. Они не занимались ни скотоводством, ни земледелием, а были охотниками и рыболовами. Упоминаются и ещё два родственных племени. На ногах у них деревянные лошади (лыжи), а в руках подпорки (лыжные палки), и каждый их шаг был равен сотне шагов обычного человека, а по ночам занимались они грабежами да разбоем.

Доктор Вильгельм Радлов[49] предположил, и, несомненно, был прав, что этот народ дубо — не кто иные, как тубинцы, часто упоминаемые в сибирской истории в XVII веке. Вместе с двумя родственными им племенами — комашинцами и маторами — они долго противостояли русскому владычеству, будучи очень воинственными. Лишь в середине XVII века они покорились и стали платить завоевателям ясак (подать). Эти три племени, вероятно, были самоедами из лесов, которые были отличными охотниками и владели удивительным искусством стрельбы из лука. За исключением немногочисленных комашинцев, племена эти исчезли или растворились среди тюрок и татар.

Некоторые ученые также полагают, что с Алтая самоеды переселились на север, спасаясь от тюркских племён. Миддендорф даже предполагает, что они бежали в таком страхе, что даже не осмелились остановиться ни в Барабинской степи, ни в дремучих лесах между Енисеем и Обью. Оставив же позади густые леса, они оказались в степи, где почувствовали себя как дома и осели в тундре среди финских племён — остяками на западе и тунгусами, жившими чуть выше на юго-востоке.

Подобные предположения мною решительно отвергаются. Особенная культура, сложившаяся в результате кочевого образа жизни в тундре, не могла сложиться ни за день, ни за год, ни за сто лет, а является исключительно продуктом долгого развития, в котором последовательно принимали участие многие поколения на протяжении многих столетий, если не сказать тысячелетий. Народ, переселившийся в спешке с Алтая на Север, первоначально совершенно не приспособленный к условиям жизни в тундре, неминуемо должен был бы погибнуть от голода, если бы не столкнулся там с другим народом, который изначально жил в местных условиях и был приспособлен к ним, и не покорил этот народ, усвоив себе его культуру. Для жизни в тундре нужно было прежде всего научиться приручать оленей и пользоваться ими в домашнем хозяйстве, а научиться этому сразу самостоятельно невозможно. Для этого требуется много веков.

Кроме того, не стоит упускать из виду тот факт, что в манускриптах говорилось о занятиях самоедами охотой и рыболовством, а вовсе не скотоводством, следовательно, вся культура кочевников с их постоянным занятием оленеводством была им совершенно чужда. Да и в наши дни самоеды продолжают оставаться непревзойдёнными охотниками и рыбаками, но у них нет оленей. Кроме того, остяки-самоеды, проживающие в лесах между Обью и Енисеем, даже в качестве ездовых животных используют собак, а не оленей.

Я склонен считать, что корни этих и подобных им теорий о внезапном переселении отдельных целых племён в Азии ведут к аналогичным теориям о переселениях народов Европы, когда целый народ вдруг, словно по мановению волшебной палочки, переселялся с востока на запад и с юга на север, как будто происходила рокировка фигур на шахматной доске. Это вполне могло быть приемлемым объяснением, если бы речь шла о воинственных племенах, которые неслись бы, сметая всё на своём пути через густонаселённые территории. Но когда речь заходит о переселении народа с юга на север, в голую тундру, где прежде всего надо научиться выживать, создав совершенно новую культуру, даже и имея в качестве дополнительного источника к существованию рыбную ловлю и охоту по берегам таких больших рек, как Енисей и Обь, — тогда эта теория не выдерживает никакой критики.

Не стоит отрицать, что очень заманчиво считать Центральную Азию колыбелью цивилизаций, откуда племена веерообразно расселились во все стороны. Однако мне неясно, почему именно в Средней Азии «народилось» столько племён. Где находится колыбель человечества, неизвестно и по сей день. Мы знаем лишь, что то время, когда люди появились на земле, когда они стали столь многочисленны и образовались в различные племена, отделено от нас сотнями тысячелетий. И это знание нисколько не может помочь нам в разрешении загадки образования и расселения современных народов по планете. И есть ещё одно обстоятельство, которое необходимо принимать во внимание, а именно: обычное деление народов на группы и племена — финно-угорскую, самоедов, тюрков и татаров, монголов, тунгусов и маньчжуров и т. д. — целиком и полностью основывается на различии языков и мало что имеет общего с действительными отличиями рас и происхождением и переселением народов. Один народ может, попав в зависимое положение от другого народа и в тесное соприкосновение с его культурой, перенять эту самую культуру и выучить язык, хотя никогда и не будет иметь ничего общего с ним по происхождению.

И тому есть многочисленные примеры. Вспомним хотя бы наших родных норвежских финнов — саамов, которые говорят на языке, очень похожем на такие языки финно-угорской группы, как квенский и карельский, хотя имеют абсолютно другое происхождение, чем эти народы. Ещё в пример можно привести болгар — финский народ, говоривший на финском ещё в IX веке, но в ходе движения на новые земли, проходя через южные степи России, испытавший сильное славянское воздействие и осевший в устье Дуная уже в качестве «ославянившегося» племени.

И если на Алтае мы находим небольшие племена, а быть может, и остатки древнего населения, говорящие на самоедском языке, и у нас нет никаких доказательств переселению их туда, где они нынче обитают, то в любом случае мы можем сделать вывод, что в давние времена самоедский язык был распространён на гораздо большей территории к югу, чем сейчас, а также что на этом самом языке говорили многие племена, расселившиеся на территории от Алтая до северной тундры, а вероятнее всего — вдоль таких водных путей, как Обь и Иртыш, а возможно — и вдоль Енисея с его притоками. Что совершенно не доказывает, что народы, говорившие на самоедском языке, переселялись с Алтая на север и северо-запад. Скорее уж они шли в противоположном направлении — из больших лесов и рек, где были отличные условия жизни для охотников и рыболовов, на Алтай, на юго-восток, а также на север в тундру[50].

Принадлежали ли различные самоедские племена к одному народу в далёком прошлом — довольно сложный вопрос, на который не так-то легко найти ответ. Существует много подтверждений того, что современные самоеды — «не равномерная», а смешанная раса. Миддендорф пишет, что так называемые тавги, или авамские самоеды, очень маленького роста — в среднем 154 сантиметра, с чертами лица финского типа. У них человек ростом 164 сантиметра считается уже чуть ли не великаном, а в других племенах, которые живут, например, на Ямале, а некоторые и по берегам Енисея, люди более высокого роста, а черты лица у них монгольского типа.

Но тут надо напомнить, что в Сибири вообще нет представителей чистой расы, потому что все племена живут в такой близости друг к другу, что среди них очень много метисов. И кроме того, среди сибирских племён существует обычай по возможности не брать себе в жёны девушку (или девушек) из своего же племени. Чаще всего жён берут из другого, а часто и враждебного племени, а среди воинов женщины во все времена были желанной добычей победителя.

Поэтому легко предположить, что в Сибири издавна существует смесь типов, рас и народов. Так оно и есть на самом деле. И совершенно понятно, почему, скажем, восточные самоеды так напоминают долганов, якутов и тунгусов, в то время как, по свидетельству Кая Доннера, и комашинцы, живущие на северном склоне Саян, и самоеды-остяки очень похожи на татар. Различать племена и народы Сибири, основываясь исключительно на внешнем виде и анатомическом строении, — очень нелёгкий труд, хотя, конечно, у каждого племени есть свои характерные признаки, которые позволяют отличить, например, северо-восточного самоеда от тунгуса или енисейского остяка.

В одном мы можем быть абсолютно уверены: кочевническая культура тундры с её оленеводством очень древняя и восходит к давним временам. О разведении оленей на севере Норвегии известно ещё в IX веке (из сообщений Оттара[51]), причём достигло оно тогда значительного развития. Было бы неправильно предполагать, что эта северо-норвежская культура оленеводства существовала бы в полном отрыве от подобной азиатской культуры, если уж кочевники-оленеводы живут на всём протяжении от Финнмарка до Восточной Сибири. Тут несомненна тесная и прямая связь культур. Надо думать, что пришла она с востока, из сибирской большой тундры, и зародилась в древнем племени, предшествовавшем самоедам. Однако имеет право на существование и теория о возникновении такой культуры в охотничьем племени, говорившем на самоедском наречии и жившем в северных лесах. Постепенно это племя научилось приручать диких оленей и сделало их домашними животными. Отсюда и пошла кочевническая культура тундры[52].

Мы называем «самоедами» представителей абсолютно всех племён, говорящих на самоедском наречии, однако сами они себя так не называют. У того названия, вероятно, русское происхождение, оно «говорящее». Судя по этому названию, самоеды сами себя едят — или себе подобных, то есть являются людоедами. Вполне возможно, что русские назвали так первых встреченных ими аборигенов по пути своего продвижения на восток, и также возможно, что в случае крайней нужды и голода они могут поедать своих мертвецов, как случается во многих других частях света. Но тем не менее маловероятно, чтобы именно этот обычай дал самоедам их русское название. Некоторые ученые пытались объяснить это название созвучием с финским suomi — «финны». Как бы то ни было, приемлемее всего мне представляется теории о происхождении слова «самоед» по законам народной этимологии — оно явно иностранного происхождения, а по созвучию превратилось в говорящее русское слово[53].

Самоедов сейчас делят на пять основных племён.

Первое — тавги, или таймырские самоеды, проживающие, как следует из названия, на Таймырском полуострове, к востоку от Енисея и Катангской бухты. Они кочевники-оленеводы, хотя охотно занимаются и рыболовством в реках и озёрах, и охотой на диких оленей и пушного зверя.

Второе — енисейские самоеды, которые живут вдоль Енисея. Они также разводят оленей, но небольшими стадами и живут во многом охотой и рыбной ловлей в Енисее.

Третье племя — юраки, расселившиеся от Енисея до Белого моря. Они тоже оленеводы, но одновременно рыбаки и охотники.

Четвёртое — остяки-самоеды, которые обосновались в лесном поясе южнее тундры. Те из них, что живут ближе к северу, разводят оленей, а те, что ближе к югу, — прирождённые рыбаки и охотники и держат в качестве домашних животных только собак и немного лошадей.

Пятое племя — комашинцы, проживающие на северных склонах Саянских гор. Они живут очень изолированно от прочих самоедских племён.

Эти пять племён говорят на разных языках, но каждое племя подразделяется на более мелкие, которые, в свою очередь, говорят на разных диалектах. Самоедские языки описаны и изучены Кастреном, и с тех пор ими фактически никто не занимался. Лишь когда не так давно в район Оби и Енисея приехал Кай Доннер[54], молодой финский филолог, специализирующийся на остяцко-самоедском наречии, к этой группе языков вновь было привлечено внимание. Он сообщил мне, что самоеды, общим числом около 3000 человек, говорят более чем на 20 различных диалектах. Если заесть, что самоеды расселились в разных направлениях на такой огромной площади, то, по мнению Доннера, вполне можно предположить, что переселение это произошло не менее 2000 лет тому назад, а потому не приходится удивляться большому количеству диалектов и отличиям в образе жизни самих самоедских племён.

Причиной вытеснения самоедского языка с юга по сравнению с прежними временами можно считать влияние других культур и языков, которые оказались «сильнее». Вполне вероятно, что говорящие на самоедском языке племена были вытеснены к северу, но имеет право на существование и версия о том, что они постепенно ассимилировались, переняли чужой язык и образ жизни. Мы знаем, что так случилось с тубинцами и маторами, которые стали говорить по-тюркски и татарски и теперь считаются тюрками и татарами.

Кроме того, самоеды, конечно, как первобытный народ очень страдают от соприкосновения с европейской цивилизацией, а потому постепенно вырождаются.

Правда, среди самоедов тундры и сейчас много богатых людей, и даже очень богатых, у которых есть даже по две или три тысячи оленей, но для процветания самоедов нужно сохранение и развитие их собственной культуры. Европейская цивилизация практически ничего не может предложить им достойного. Наоборот, она прививает им привычки и потребности, которые трудно удовлетворить при их образе жизни, а потому многие из них постепенно нищают при тесном соприкосновении и общении с русскими. А в голодные годы им приходится совсем тяжко. Миддендорф описывает один худородный год, когда умерло больше половины племени, поскольку им недоставало рыбы и диких зверей, на добычу которых они очень рассчитывали. В другие годы в становища приходит оленья чума, уносящая много животных. И в этом случае даже богатым самоедам трудно восстановить своё благосостояние, а торговцы водкой и прочими соблазнами не делают их жизнь легче. Вырождение самоедов тем печальнее, что только они одни, с их особой культурой приспособлены к жизни на необъятных просторах тундры, а белым расам этому никогда не удастся научиться.

К этим утверждениям Кай Доннер добавляет ещё много интересных замечаний. Основываясь на собственном опыте, он утверждает, что на Севере самоеды могут вымирать большими группами только в случае эпидемии. Иначе обстоит дело на юге. Вымирание коренного населения тут носит просто катастрофический характер и идёт фантастическими темпами. В этих районах детская смертность достигает 50 %, а причина её, по мнению Доннера, не в плохих условиях жизни или отсутствии надлежащего ухода за малолетними самоедами, но крайняя физическая слабость их родителей, которая является результатом резкой смены образа жизни, а именно перехода от кочевой жизни на вольном воздухе к оседлому прозябанию в душных домишках.

Прибавьте к этому злоупотребление водкой, сифилис и прочие прелести цивилизованной жизни. Кроме того, русские отбирают у самоедов охотничьи угодья и участки рыбных промыслов, что делает их существование ещё тяжелее. Поэтому нет ничего удивительного в том, что самоеды южных областей так быстро и верно идут к вымиранию.

Пятница, 29 августа.

Последние несколько дней дул сильный ветер, от которого в широких протоках между островами поднялось нешуточное волнение, не позволившее нам направиться на берег или по реке на наших неповоротливых яликах, поэтому мы проводили время на «Корректе» за проявлением фотографий днём, а вечером играли в карты. Лорис-Меликов же с Лидом, дай им волю, не вставали бы из-за шахматной доски целыми сутками. Но Лиду надо было следить за погрузкой-разгрузкой. Лишь Кристенсену и приглядывавшему за животными человеку приходилось иногда наведываться на берег, чтобы накосить травы для верблюдов, а её было достаточно на западном низком зеленеющем берегу.

На пароходе было немало членов команды, которые лелеяли надежду совершить выгодный для себя обмен с местным населением, причём особенно уповали на мену ценных мехов. Для этого они прихватили из дома меновые товары. Так, наш старина датчанин-стюард накупил на целых 24 кроны стеклянных бус, ожерелий и прочих побрякушек, перед которыми, по его мнению, не мог устоять ни один абориген. Но его и прочих «обменщиков» ждало величайшее разочарование. Что касается ценных мехов, то все их давно скупили сибирские купцы. А сами дикари оказались вовсе не такими наивными, как представлялось в далёкой Европе, и на стеклянные бусы они не покупались. Аборигены прекрасно знали цену денег — не хуже нас, а иногда и лучше многих из нас. Кроме того, цены на мех тут не намного ниже европейских. Бедный стюард, ухлопавший целое состояние непонятно на что, был безутешен, ведь теперь ему только и оставалось, что побросать свои побрякушки в воду.

Приглашая нас в путешествие, Лид заманивал нас не чем-нибудь, а бифштексами из мамонтятины. Всё дело в том, что в прошлом году в тундре, неподалёку от Гольчихи, была найдена замороженная туша мамонта. Конечно, нет сомнений, что бифштекс из мяса мамонта, пролежавшего столько лет в вечной мерзлоте, — очень завлекательное угощение, но я всё никак не мог избавиться от мыслей о трупном яде и прочих прелестях дохлой туши, которые могли явиться нам в качестве сюрприза.

Поэтому я нисколько не расстроился, когда Лид вспомнил о данном обещании и рассыпался в извинениях по поводу невозможности сдержать его, ибо собаки из Гольчихи откопали мамонта и обглодали его кости, потому что питались им всю зиму напролёт. Весной же прибыла туда экспедиция, снаряжённая русским правительством, и забрала остатки. К числу самых сокровенных тайн и загадочных явлений, с которыми мы можем столкнуться в Сибири, следует отнести и этих огромных вымерших животных, мамонтов и реже встречающихся волосатых носорогов, которые покоятся в вечномёрзлом грунте тундры почти целыми и невредимыми, с костями, мясом, кожей и волосами.

Каким именно образом могли эти животные попасть в тундру и так быстро замёрзнуть, что их чудовищные туши не успели подвергнуться разложению? Как они погибли? На эти вопросы умные головы искали ответы уже почти полтора столетия, а именно с 1771 года, когда первый волосатый носорог в прекрасном состоянии был найден в Сибири. Я не встречал ни одного приемлемого объяснения этой тайны.

Совершенно очевидно, что туши должны были замёрзнуть сравнительно быстро после смерти животных. Скорее всего, смерть наступила зимой, и ещё должна была быть какая-то другая причина, по которой трупы не подверглись влиянию разрушительного летнего тепла и не оттаяли до конца. В противном случае мягкие ткани туши непременно бы разложились и не сохранились бы до нашего времени, да ещё в таком состоянии, чтобы собаки могли есть мясо и глодать кости. Барон Толль[56] рассказывал мне как-то, что во время его экспедиции на Ляховские острова, поблизости от Новосибирских островов, ездовые собаки откопали на песчаном берегу кости лежавших в вечной мерзлоте животных и съели имевшийся в них костный мозг.

Раньше это объясняли очень просто. На помощь учёным в объяснении непонятного приходили потопы и иные стихийные явления, которые и объявлялись причиной смерти громадных животных, которых потом разом заморозило во время ледникового периода. Вот так они и долежали в целости и сохранности до наших дней. Теперь к таким объяснениям относятся настороженно, потому что в былые дни, как и нынче, все явления происходят приблизительно одинаково.

Если бы речь шла о переходах этих мастодонтов через ледники, где они могли провалиться в трещины, там погибнуть и сразу заморозиться, всё было бы логично и понятно. Но дело в том, что те ледники не сохранились до наших дней. Даже если они и были, во что я лично не верю, то почему так много животных находят в самых разных концах Сибири? А ведь находят, случается, довольно часто и в вечной мерзлоте тундры, и под слоем песка и ила, а вовсе не во льдах — как это убедительно показал нам барон Толль.

Тогда уж логичнее предположить, что животные утонули зимой, при переходе через озеро или реку, проломили лёд и замёрзли там. Быть может, они погибли зимой на берегу реки и их унесло течением, весенним ледоходом и половодьем на север, ближе к холодным местам, как полагает Миддендорф? Может, их даже занесло в тундру, где покрыло слоем ила и песка, который спас их от таяния? Однако и эта теория не выдерживает критики.

Некоторые учёные (Шренк[57] и Неринг[58]) пытаются объяснить гибель животных зимними бурями в сибирской тундре, где они замёрзли и были погребены под снегом. Чтобы как-то объяснить отсутствие следов разложения в летнее время, когда снега, как известно, тают, говорилось, что снега превратились в ледники, сохранившиеся до наших дней и лишь сверху занесённые илом, песком и землёй. Тоже весьма шаткая теория, потому что трупы мамонтов, как уже говорилось выше, как правило, находят чаще всего во льдах.

Другие учёные (Брандт[59]) предполагали, что такие громадины были неуклюжи и легко могли завязнуть в болоте, где и околели. Такое случается часто с лосями в Норвегии. Но если болото было настолько «жидким», что могло засосать туши целиком, то каким же образом они потом замёрзли? Итак, меня не устраивает ни одно из предложенных объяснений.

Я лично предполагаю следующее. Животные умерли естественной смертью неподалёку от большой реки, осенью или зимой. От теплоты их тел слой почвы под ними оттаял и под тяжестью их осел, и туши успели уйти в землю довольно глубоко, прежде чем их сковало морозом вместе с окружающей почвой. Летом, когда реки стали разливаться, их также залило водой, и именно её низкая температура не дала им оттаять. Затем их занесло илом и песком, принесёнными половодьем, и, таким образом, они не растаяли. Следующей зимой замёрз и этот слой. А очередной весной всё повторилось по новой. Этой моей теории, насколько я понимаю, придерживался и мой пропавший друг барон Толль[60].

Мы сказали прости-прощай нашим любезным хозяевам на «Корректе» — капитану Самуэльсену и директору Лиду, распростились со штурманом, стюардом и другими членами команды и покинули судно, на котором провели несколько приятных недель. Нам пришлось попрощаться и с господином Кристенсеном, который был вынужден остаться приглядывать за баржами и не мог совершить вместе с нами путешествие вверх по Енисею. Затем мы простились с русскими чиновниками, капитаном «Туруханска», добрым таможенником и двумя другими господами. После этого мы наконец взошли на борт нашего нового корабля, снялись с якоря и под дождём и при встречном ветре пошли на юг по широкой протоке между островами.

Нам следовало придерживаться основного русла реки, потому что осадка «Омуля» была вряд ли больше у футов, но нам ничего не стоило сесть на многочисленные песчаные отмели, если бы мы отклонились от основного фарватера, который был очень неширок. Именно тут идёт осётр вверх и вниз по реке, а потому мы шутили, что нам стоит держаться у осетра на хвосте.

Как уже говорил раньше, судоходное течение идёт, как правило, вдоль восточного берега реки. Какой-либо подробной карты Енисея с конкретными указаниями глубин и отмелей нет. Адмирал Вилькицкий составил очень интересную карту Енисея от Енисейска до Гольчихи большого масштаба с указанием фарватера, но для человека, незнакомого с условиями плавания по Енисею, этого явно недостаточно. Но для нас в пути не возникало никаких трудностей — на борту был отличным лоцман, прекрасно знавший все течения и мели и обещавший, что, даже будучи мертвецки пьяным, сможет провести нас в целости и сохранности по реке до Енисейска.

Однако беда была в том, что он был единственным на борту, кто мог стоять у руля, и некому было его сменить. А потому каждый вечер нам приходилось бросать якорь, чтобы он мог поспать. Но, зная о том, как нас поджимает время, спал он совсем мало. Как только начинало светать в пять-шесть утра, он уже вновь был на своём посту и не сходил с него до самого позднего вечера.

Наконец рыбная торговля была окончена, и капитан и команда погрузили на борт нашего судна свои бочонки с сельдью для засолки на зиму. И мы направились дальше, чтобы вскоре очутиться у села Дудинка, Москвы Севера, важнейшего поселения всей области, потому что именно здесь начинаются и оканчиваются все крупные торговые операции, происходящие на территории от самой Хатанги до Анабары, и именно отсюда уходят в разные стороны суда.

Дудинка расположена на высоком восточном берегу Енисея, а дома, как это здесь везде водится, строятся вдоль обрыва. Я, однако, не мог поверить глазам своим, когда увидел в их череде один столь прекрасный и высокий дом, которого и представить не мог в здешних краях. Длинным рядом окон и дверей он напомнил мне в лучах заходящего солнца сказочные дворцы Вереншёльда[65], раскинувшиеся вольготно вширь и ввысь до самого неба. Это был дом первого купца в округе, и как раз сейчас он перестраивался, а его хозяин был болен и находился в отъезде. Купца этого считали одним из самых приятных и добрых людей в этих краях, очень хорошо относившимся к коренным народам.

Тут же была и прелестная церквушка с колокольней, на которой висело никак не меньше семи колоколов. Нашёлся тут и французский магазинчик «Revillon», где мы прикупили кофейник, стаканы, тарелки и прочую необходимую нам кухонную утварь.

В лавке в большом доме мы купили хлеба, печенья к чаю и сигарет, которые все здесь курят. Я был очень удивлён, когда взял коричневую сигаретную пачку и увидел на ней вверху надпись большими белыми буквами «NORA», в под ней — прелестный женский профиль. Невероятно, но первой моей покупкой в Сибири стали эти сигареты, и именно благодаря им я вновь встретился с Ибсеном. Должен признать, что моё национальное самолюбие было немало польщено, ведь и сам драматург, и его героини пользуются здесь такой популярностью, что именем самой известной из них назвали сигареты. Они были очень дёшевы, но, как мы убедились позже, и табак в них был отвратительного качества.

Мы хотели купить оленины, но её нигде не продавали. Несколько юраков с оленем, которые приезжали сюда, буквально за несколько часов до нашего прибытия отправились дальше на восток, в тундру.

Тут проживали двое политических ссыльных, как нам сказали. Лорис-Меликов, пока мы были заняты покупками, отправился поговорить с ними. Когда он подходил к домику, где они жили, он услышал переборы гитары и пение, сразу заставившие нашего друга вспомнить о доме. Наверное, ссыльные коротали время за воспоминаниями о родных местах и бокалом вина. Лорис-Меликова очень хорошо приняли — и он даже не удивился, когда в компании обнаружилось двое его земляков с Кавказа. И даже более того — из его родного местечка, так что они прекрасно знали всю его родню. Мир действительно мал. Немного погодя к ним в гости зашёл и я и тоже был прекрасно принят.

Один из ссыльных был армянином 24 лет, он жил здесь с 1912 года. Он принадлежал к партии дашнакцутюнов, которая боролась за образование независимого государства Армения. Он получил пять лет ссылки за свою деятельность и отбыл из них уже три.

Второй ссыльный был грузин в годах. Он только что приехал в Сибирь и жил в деревушке к югу отсюда у реки. Он приехал навестить своего земляка. Сослан он был на три года, а причины и сам не знал. Он был в гостях у больного друга в Ростове-на-Дону, когда его неожиданно арестовали и отправили в Сибирь. Полицейский заявил ему, что его видели в Ростове в 1899 году, когда там была какая-то заварушка. Грузин признал, что действительно был в городе в это время, но ни в каких беспорядках участия не принимал. Полицмейстер же в Туруханске позже объяснил нам, что грузина обвиняли в каком-то воровстве, быть может, по политическим причинам. Этот ссыльный был очень красив, с тёмной короткой бородой, смуглый, с чёрными волосами и карими меланхолическими глазами, в которых, вне всякого сомнения, легко мог загораться огонь страсти. Говорят, что грузины очень вспыльчивы и легко вступают в драку. Наш знакомый был из аристократической семьи и хорошо знал кузенов Лорис-Меликова.

Жилось здесь ссыльным спокойно, но они жаловались на полнейшее безделье, которое очень их удручало. Им нечем было заняться, они могли только читать. Работы для них здесь не было. Охотой им заниматься было позволено, но для этого требовалось оружие, а ссыльным его иметь не разрешалось. В результате оставалась лишь рыбная ловля. Они старались сделать так, чтобы время летело побыстрее, и мечтали о том счастливом мгновении, когда отбудут ссылку и смогут вернуться домой.

Политическим ссыльным государство давало 15 рублей в месяц, чтобы они не умерли с голоду. Но если они находили работу и что-то начинали зарабатывать сами, их лишали этой ежемесячной поддержки.

Эти 15 рублей в месяц — ничтожная подачка, хоть и сделанная из лучших побуждений.

В этой стране, где всё очень дорого, на 15 рублей нельзя ни жить, ни умереть. Когда «политические» прибывают на определённое им место ссылки, местные крестьяне не могут позволить им умереть с голоду и берут на постой за имеющиеся у них гроши, а также ещё и кормят их. Так что содержание ссыльных ложится на плечи местных жителей.

Но наши два знакомца ни в чём не нуждались, потому что были достаточно обеспеченными людьми.

Отец армянина совершил в прошлом году длинное путешествие к месту ссылки сына, но оказался в Енисейске очень поздно — последний пароход, отправлявшийся в нужном ему направлении, только-только ушёл. Ждать случайного попутного судна он не мог, поскольку должен был вернуться домой к сбору винограда. И пришлось ехать ему обратно на Кавказ, не повидав сына, и, что было гораздо хуже, сын не повидал отца и не узнал новостей из дома.

В 90 километрах от места нашей стоянки в тундре находятся богатые залежи угля. По качеству он ничуть не хуже лучшего кардифского — во всяком случае, так говорят. Об этом месторождении известно уже очень давно, но к постоянным разработкам его так и не могут никак приступить. В 1905 году смогли добыть лишь 500 тонн, которые перевезли на оленях в Дудинку и отдали большой правительственной экспедиции. Утверждают, что качества он был отменного.

Нет никакого сомнения в том, что у этого месторождения большое будущее. Построить 90 километров железнодорожного полотна через тундру от залежей до Дудинки несложно, несмотря на вечную мерзлоту. И когда строительство будет завершено, вывозить на Енисей уголь окажется проще простого. И это будет иметь большое значение для развития пароходства по этой великой реке.

Мы рассчитывали доплыть до Свято-Троицкого монастыря до конца дня, но должны были встать на якорь вечером несколько севернее святой обители.

На следующий день мы пошли вверх по той же реке, среди знакомых берегов и при всё такой же солнечной погоде. Лес стал заметно гуще, и теперь мы уже часто видели хвойные деревья на западном берегу.

Когда мы проплывали мимо одной деревни, то увидели, как вдоль берега на верёвке тянули лодку собаки. В лодке сидело три человека, один из которых правил рулевым веслом, держа лодку параллельно берегу, а две собаки бежали по песку у воды и тянули верёвку. Судёнышко продвигалось по реке довольно быстро и даже долгое время не отставало от нас. Собаки весело бежали по берегу, и хозяева лишь изредка подбадривали их криками. Такое зрелище — обычное здесь. Благодаря собакам лодка идёт намного быстрее — даже вверх по реке. Обычно так перевозят почту. На обратном же пути собак сажают в лодку, во всяком случае там, где быстрое течение. Говорят, что собаки могут так тянуть лодку — не останавливаясь, без кормежки — девяносто вёрст против течения. Течение, как бы это ни казалось странным, не очень им мешает. Потому что у берега всегда есть обратное течение.

Вечером около восьми мы встали на ночь возле села Верхне-Имбацкого (63°09' северной широты). Именно в этом месте команда «Омуля», когда шла за нами вниз по реке, видела большое становище енисейских остяков. А мне очень хотелось познакомиться с их жизнью поближе. Я уже начинал беспокоиться, что мы оказались слишком далеко на юге и мне уже не удастся на них посмотреть.

Не успели мы встать на якорь, как к нашему пароходику подплыли лодки с уже ставшим привычным вопросом «Где сельдь?», но мы не могли сообщить ничего утешительного. Зато мы, к моему величайшему сожалению, узнали, что остяки уехали пару дней назад, а в двух-трёх чумах остались только женщины. Мы видели, как они светлели на другом берегу крошечного притока Енисея. Но делать было нечего. Я лишь надеялся, что увижу их вверх по реке. Нам, правда, сказали, что вниз по течению, в трёх верстах от места нашей последней стоянки, должны были находиться 6 лодок с несколькими семьями остяков в каждой, но мы не могли возвращаться, потому что у нас совершенно не было времени. Мне было просто необходимо успеть вовремя в Енисейск и Красноярск на встречу с Вурцелем.

Взошёл месяц, и мы решили прогуляться к церкви на речном обрыве, белые стены, купола и шпиль которой просто завораживали на фоне залитого лунным сиянием дремучего первозданного леса. У меня было ощущение, что я попал в сказки «Тысячи и одной ночи». Мы зашли в церковь, служка провёл нас наверх. Я думал, что нас приведут на хоры, откуда раздавалось громкое пение, но мы вдруг оказались в самой красивой русской церкви с высоким алтарём, вернее, иконостасом, с иконами по всему залу. Пение действительно доносилось отсюда, и у нас чуть не заложило уши от него, когда мы вошли. Хор из взрослых мужчин и подростков распевался перед завтрашней утренней службой, и, насколько я понял, каждый старался перекричать соседа.

Священник с длинными волосами и лицом Христа, в длинной синей рясе подошёл к нам и приветливо и по-пастырски серьёзно с нами поздоровался. Он был очень красив: высокий лоб, правильные черты лица, чёткий профиль и спокойные добрые глаза. Он мог бы стать прекрасной моделью для изображения Христа в «Тайной вечере» Леонардо. Он рассказал нам, что это — летний храм, а зимний находится на первом этаже, там теплее. Когда мы разговорились, он был столь добр к нам, что зашёл на клирос, где стояли голосистые певцы, и попросил их помолчать, пока мы тут. Воцарившаяся тишина была настоящим отдохновением для ушей. Батюшка сказал, что сейчас будет проводить обряд крещения младенца, и пригласил нас присутствовать на нём. Это не больше получаса, предупредил он. Мы полюбовались на прелестного малыша, которого собирались погрузить в купель и которого внесла в церковь очень симпатичная крёстная мать. Мне показался довольно странным выбор времени для крещения, ведь был уже девятый час вечера. Надо полагать, в этих краях крестят, когда получается.

Пока ещё было время, я решил выйти подышать свежим воздухом. Вечер был чудесным. Приветливо светились окошки низких изб на косогоре у реки, а с «променада», идущего вдоль домов, слышались разговоры прогуливающихся при лунном свете людей. Когда я немного прошёлся, из темноты с крыльца ближайшего дома раздался красивый и сильный мужской голос. Это была мелодичная русская песня, которая звучала особенно волшебно в тиши дивной ночи. Потом песня оборвалась, хлопнула дверь в дом, и голос затих в избе. Это наверняка был политический ссыльный. Лорис-Меликов вышел на песню из церкви, и мы вместе прошлись по дороге. Навстречу нам попалась молодая парочка. Я заметил, когда они проходили мимо нас, что девушка взяла своего кавалера за руку, а нежные интонации в голосе подтвердили, что кокетничать умеют и на этих широтах. Лорис-Меликов сказал, что, судя по акценту, девушка была еврейкой. Наверное, и это были политические, которые пытались обрести радости жизни и в ссылке. Тут нам попалась ещё одна парочка, и Лорис-Меликов остановился поговорить с ними. Они оказались из Томска, приехали сюда сразу после свадьбы, поскольку мужу надо было уладить тут кое-какие торговые дела. Но они плохо подготовились к путешествию, вот и застряли здесь. Жена кокетничала напропалую, весело смеялась, болтала без умолку, а вот муж стоял нахмурившись и всё больше мрачнел. Видно было, что ему не терпится увести жену домой.

Когда мы вернулись в церковь, крестить младенца уже закончили, к величайшему моему сожалению, зато батюшка показал нам на первом этаже зимнюю церковь, такую же богатую и красивую, как и летняя. Иконы в иконостасе были с изображениями святых. Девы Марии с Младенцем и ангелов. Большую часть их написал политический ссыльный из Красноярска. Он был явно обучен искусству живописца, хотя его иконы и нельзя назвать оригинальными.

Потом мы вместе со священником прошлись в лунном свете по главной улице, на которой был устроен тротуар из досок. Остальные же улицы представляли собой мешанину из грязи и навоза, изрытую копытами животных. По таком колдобинам наверняка было трудно ходить даже в сухую погоду. Мы нашли магазинчик и купили в нём кое-какую кухонную утварь, которой всё ещё не хватало на нашем камбузе.

В десять утра мы снялись с якоря и пошли на юг от оживлённой ярмарки. Вслед за нами одна за другой стали отчаливать и остяцкие лодки. Скоро уже вся флотилия этого таинственного народа должна была отправиться к своим лесам, оставив деревню справлять полугодовые поминки. Если поминки будут такими же бурными, как и вчерашняя репетиция, то скучать им не придётся. А нам сейчас надо было думать о том, как добраться до порогов как можно быстрее. Уже прошла большая часть дня, но мотор отлично работал, а погода была солнечная и безветренная, и мы быстро продвигались вперёд.

Поросшие лесом кряжи, которые мы видели восточнее Енисея, теперь подступили к самой реке. Южнее Сумарокова такие кряжи пересекают реку, переходят на её западный берег и тянутся далее на юг вдоль Енисея. В результате западный берег становится невероятно высоким. Восточный же берег здесь намного ровнее и ниже западного, но и по нему тянется лесистый отрог, немного уходя в глубь долины. Лишь значительно южнее, там, где река делает резкий поворот, этот кряж подступает близко к берегу. Тут западный берег становится низким, и отрог от Сумарокова уходит на юг в глубь долины и, насколько можно судить, доходит до гор у южных порогов.

Если я не ошибаюсь, поскольку разглядеть издалека довольно сложно, эти кряжи состоят из рыхлого материала. Во многих местах заметны следы обвалов и глубокие русла, которые прорыли небольшие ручейки с осыпавшимися берегами. Вокруг только песок да глина. Но я думаю, что это лишь верхний слой, под которым скрываются твёрдые горные породы.

Мы прошли мимо Подкаменной Тунгуски, где начинается «страна золота». Вдоль этой реки по направлению к горам на восток и на юг по восточному берегу Енисея находятся богатейшие золотоносные места Сибири. По словам Востротина, который и сам является владельцем золотых приисков, первый раз золото было найдено вблизи Ангары в 1838 году, а в сороковые годы — ещё дальше к северу. Существует предание, что первые крупинки золота были найдены коренными жителями в зобу у глухаря. И скоро сюда хлынули искатели золота со всей страны, которые стали мыть песок вдоль берегов. Первыми появились жители Урала, а затем уж приехали из Петербурга и других мест России. На одном участке намыли 20 000 пудов золота, на другом — 18 000. То есть всего добыли 38 000 пудов (608 000 килограммов) в указанных мною двух самых богатых на золото районах по Енисею. Половина этого количества была добыта на небольших пространствах по берегам двух узких речушек, текущих к северу и югу от водораздела между рекой Пит и Подкаменной Тунгуской.

Для края открытие золотоносных мест имело свои достоинства и недостатки. Для деревень вдоль Енисея, где добывали золото, конечно, это было дополнительным источником доходов. Кроме того, многие местные жители разбогатели, сами начав добывать золото, а некоторые купили себе прииски. Изменился к лучшему и внешний вид сёл и деревень к югу вдоль Енисея. Однако цены на рабочую силу и продукты резко выросли — и это очень невыгодно для местного населения, живущего к северу от золотых приисков в Туруханском крае. Для жителей тех мест выгода была минимальная. Кроме того, во многих деревнях и сёлах наступила настоящая нужда, поскольку резко подорожали привозимые предметы первой необходимости. Местные же товары остались в прежней цене — за исключением рыбы. Так и получилось, что улучшение жизни в южной части края обернулась резким его ухудшением в северном районе.

Мы начали приближаться к порогам уже ближе к вечеру. Вверх по реке стали встречаться красивые острова, поросшие лесом. Берега их больше походили на хорошо ухоженный парк, в котором лиственные деревья (преимущественно берёза) росли вперемешку с хвойными. Почва же под деревьями была так чиста, что невольно хотелось разглядеть усыпанные песком дорожки для прогулок. Но вот на западном берегу появились скалистые утесы, а затем возникли они и на восточном берегу — из глинистого сланца с белыми прожилками. Гладкие отвесные утёсы с поросшей лесом вершиной напомнили мне родную Норвегию. Прямо посередине Енисея вверх по течению раскинулся скалистый Монастырский остров.

Кряжи по обеим сторонам Енисея сложены, вероятно, из твёрдых пород. Они везде приблизительно одной и той же высоты и находятся, судя по всему, на одной и той же высоте с более северными отрогами, сложенными из рыхлых пород. Кряжи на восточном берегу практически плоские и, с моей точки зрения, показывают тот первоначальный уровень почвы, в котором река прорыла себе русло.

Течение становилось всё сильнее и сильнее после того, как мы обогнули Монастырский остров и стали приближаться вплотную к порогам.

Но вот скалистые берега расступились, и мы увидели устремлявшиеся к нам сверкающие потоки воды, пенящиеся на камнях. Величественное зрелище! Пенилась вода лишь у берегов, а в середине реки скорость течения выравнивала поверхность Енисея, на которой лишь тут и там возникали водовороты и обозначались быстрины. Пароход дрожал от силы натиска Енисея и пробирался вперёд под выступающим лесистым берегом.

Мы использовали обратное течение, насколько это было возможно, но, пройдя Монастырский остров, вынуждены были пойти практически поперёк реки, чтобы достичь маленького острова у противоположного берега. Нас сносило огромной силой течения. Стало смеркаться. Над тёмным лесом по обоим берегам Енисея висели грозные тёмные облака, а под нами неслись с бешеной скоростью массы воды. Невольно чувствовалось, что мы находимся во власти дикой природы.

По другую сторону островка нам удалось попасть в более спокойное течение, но уже скоро мы вновь оказались во власти бурной реки, пока наконец не добрались до противоположного берега.

Вечер выдался на редкость мрачным. На западе собирались грозовые тучи, сквозь которые с трудом пробивался одинокий лучик садящегося солнца. Тёмная вода стремительно неслась мимо нас. Великая сила была заключена в реке!

Выше по течению берега почти смыкались, и река с ещё большим неистовством пробивала себе путь. Мы еле-еле двигались вдоль берега, но вскоре попали в более спокойное течение и прошли большой отрезок реки, а в семь вечера бросили якорь у песчаного островка. На берегу неподалёку горел костёр. Наверное, там остановились на ночлег рыбаки.

Проходя последние пороги, мы видели на берегу много домиков. В них живут зимой рыбаки, которые ловят осетров подо льдом в ямах между камнями порогов, глубина которых достигает более 60 метров. Осетры устраиваются в таких ямах на зимовку.

Первый визит наш, конечно же, был на почту и телеграф, находившиеся в одном месте. Было воскресенье, и все учреждения были закрыты, но начальник сам отпер помещения и пригласил нас войти. К сожалению, телеграмм не было. Но зато отсюда можно было послать телеграмму на латинице, и я наконец-то телеграфировал домой. Вроде бы и письма для меня тоже были, но получить их не было никакой возможности, так как они находились под замком, а ключи служащий унёс домой, на другой конец города. Однако, когда начальник понял, как сильно я хочу прочитать письма, он тут же послал за ключом, а нас пригласил к себе в квартиру и представил супруге. Со второго этажа мы с балкона полюбовались на живописный вид гавани в лучах заходящего солнца.

Прошло полчаса, а посыльный всё не возвращался. Начальник вторично послал за ключом, на этот раз человек отправился в путь на велосипеде. Для меня так и осталось тайной за семью печатями, каким таким непостижимым образом можно на велосипеде проехать по шатким мосткам и топким улицам с глубокими колеями, но посыльный справился с задачей. А мы тем временем узнали, что в Красноярске меня ждёт телеграмма от инженера Вурцеля. Я попросил её переслать сюда. Теперь надо было ждать ещё и телеграмму — но лучше уж ждать всё сразу.

Наконец ключ привезли. Я получил свои письма. Дома всё было хорошо. Где-то в пути затерялось не больше двух писем, которые, я знал, были посланы. Наконец и телеграф начал отстукивать телеграмму от Вурцеля. Он сообщал, что опоздает на 4 дня и прибудет в Красноярск 29 сентября, и просил меня подождать его там, чтобы затем уже вместе отправиться на экспрессе во Владивосток, а оттуда в Приамурье. Меня это очень устраивало, поскольку в моём распоряжении оказалось 4 свободных дня. А следовательно, нам уже не имело смысла так торопиться сюда, но что сделано — то сделано. И всё к лучшему.

Мы отлично провели день и вечер в роскошном доме у нашей гостеприимной хозяйки и её прелестных дочерей. Каким истинным наслаждением было свободно разгуливать, выпрямившись во весь рост, по просторным комнатам с высокими потолками! В этом радушном доме были открыты двери для гостей с утра до самого вечера и, вероятно, всегда был накрыт для них стол. Гости приходили и уходили, когда кому захочется. Они садились за стол, пили чай или что-то ели — всё по желанию.

Енисейск расположен на западном, низменном берегу реки на ровной местности, практически безлесной, вокруг в основном луга. Город этот старый, но производит впечатление недавно построенного. По сторонам прямых и широких улиц стоят преимущественно деревянные дома. Если не принимать во внимание красивые церкви и несколько больших зданий, то город похож на многие другие большие сёла, мимо которых мы проплывали. Те же низкие четырёхугольные дома — то в один, то в два этажа, те же четырёхскатные крыши, те же окна, те же большие внутренние дворы за высокими заборами с огромными воротами посередине, те же широкие улицы. Здесь много места, земля ничего не стоит, так почему же не строиться на приличном расстоянии друг от друга и не делать широкими улицы, чтобы по ним можно было легко проехать? А вот мостовые стоят денег — потому их и нет. Ездят тут по земле, как раньше ездили по лугам, когда не было города. Поэтому в Енисейске такая же непролазная грязь и глубокие колеи, как в деревнях, вот только не так много коровьего навоза. По обеим сторонам улицы проложены пешеходные мостки, а вот в дождливую погоду ходить по ним — непростое дело, потому что в любую минуту пешехода могут облить навозной жижей с ног до головы. Поэтому тут все предпочитают ездить.

Живёт в Енисейске около 12 000 человек. С давних времён является он крупным торговым центром северных областей. Благосостояние города заметно выросло из-за близости его к золотым приискам. Железной дороги тут нет, а сообщение с миром происходит по реке — к югу до Красноярска, а к северу — до Туруханска и дальше. Движение по Енисею очень оживлённое: туда-сюда ходит много пароходов, не считая плотов и барж. Но сейчас много говорят о том, что до Енисейска протянут рельсы от Томска или Ачинска.

Издревле так повелось, что русские скупают у коренного населения пушнину, взамен которой предлагают муку, сахар, табак, чай и прочие товары. Сейчас ещё скупают рыбу, которую ловят и солят и русские, и аборигены по всей реке, вплоть до самого устья. К доходам от торговли прибавилась ещё и прибыль от добычи золота на приисках.

Обрабатывают тут и землю, хотя земледелие всё ещё не имеет в этих районах особого значения. Оно приносит весомые результаты только дальше на юге. Однако и тут очень неплохие условия для выращивания хлеба, а в особенности для разведения скота и производства молочных продуктов. У нашей хозяйки, госпожи Китмановой, было под Енисейском собственное поместье, и за столом нам подавали произведённые там масло, сливки и мёд.

Жители в таком большом городе, как Енисейск, большей частью русские или колонисты, но есть среди горожан и преступники, политические ссыльные, а также потомки тех каторжан, кто добровольно остался тут после отбытия наказания.

Влияние ссыльных в Сибири на местное население сильно преувеличивается. Я встретил во время путешествия одного иностранца, который уверял меня, что я даже не представляю, в какую варварскую и бандитскую страну приехал и в каких тяжёлых условиях ему самому приходится здесь жить. Он заявил, что оказаться тут является величайшим несчастьем. Он сам испытал это на собственной шкуре, потому что живёт тут то ли двадцать, то ли тридцать лет (не помню точно). Он живёт как в пустыне — и кругом нет ни одного порядочного человека, с которым можно отвести душу, поделиться духовными интересами, — все наперечёт преступники. Само собой, я посочувствовал ему по поводу одиночества, но возразил, что мои личные впечатления отличаются от его, поскольку мне посчастливилось встретить в Сибири много симпатичных людей. «Ну что вы! Вы же не знаете их! — возразил мой собеседник. — Все они преступники, уверяю вас».

Конечно, прирост населения за счёт преступного элемента сам по себе нежелателен в любом месте — в том числе и с точки зрения современных евгенических принципов. Однако большинство ссыльных были всё-таки политическими преступниками и религиозными сектантами, которых Русская православная церковь не жаловала в России. Другими словами, это люди с убеждениями, за которые даже готовы были пострадать. Можно даже сказать, что они — часто лучшие элементы русского народа, вполне желательные в качестве продолжателей рода. Поэтому местное население хоть и является несколько смешанным, зато весьма талантливо. В том, что способности сибиряков пока не получили должного приложения для развития края, виноваты, на мой взгляд, чисто внешние обстоятельства, а именно то полуграмотное состояние, в котором находится Сибирь. Наступит время, Россия проснётся, проявятся скрытые силы и мы услышим слово о Сибири. У неё есть своё будущее. В том нет никаких сомнений.

Вторник, 30 сентября.

Около десяти утра, через день после отъезда из Красноярска, мы прибыли в Иркутск. И вновь на вокзале была трогательная и торжественная встреча, нас приветствовали председатели биржевого комитета. Союза промышленников. Географического общества, представители генерал-губернатора и многие другие лица. Тот же искренний интерес к возможности установить постоянное судоходство по Северному Ледовитому океану до устья Енисея и те же надежды на развитие Сибири в связи с открывающимися перспективами. Открытие морского пути по Карскому морю будет иметь большое значение не только для Иркутска, но и для всей области, включая Байкал. Товары можно везти по рекам, которые впадают в это озеро, — например, по Селенге, — а затем далее через Байкал и вниз по Ангаре вплоть до устья Енисея. Правда, на Ангаре есть пороги, но они не настолько большие, чтобы баржи и плоты не могли пройти через них, а в планах — строительство шлюзов на самых опасных местах рек. Они наверняка будут построены, если установится регулярное судоходство по Карскому морю, на что все так здесь уповают.

К сожалению, у нас не было времени остановиться в Иркутске и осмотреть город, расположенный на другой стороне реки. Мы видели его только издалека, с его церквями, дворцом генерал-губернатора и другими большими зданиями[93], а сами поднялись выше по Ангаре, где и переправились через реку. По сравнению с Енисеем и другими большими реками, что мне довелось увидеть в Сибири, вода в Ангаре очень чистая, и во многих местах даже видно дно на большой глубине. Это, вне всякого сомнения, объясняется тем, что Ангара берёт начало из горных ключей и вытекает из большого горного озера Байкал, самого глубокого озера в мире.

Наконец мы добрались и до него, Священного озера, встречу с которым ждали с таким нетерпением. Монголы зовут его «Бай-кул» — Богатое озеро, или «Далай-Нор» — Святое море[94]. О красоте этого озера я много слышал, но густой туман мешал мне убедиться в этом собственными глазами. Близ первой остановки у станции Байкал находилась гавань, где стоял большой ледокол-паром «Байкал», перевозивший раньше через озеро поезда к продолжению рельсового пути. Ледокол может пробивать лёд до 1,2 метра толщиной и является одним из самых больших ледоколов в мире. Очертаниями носа и кормы он напоминает «Фрам». Толстого зимнего льда он, однако, не в силах пробить. Для ремонта этого ледокола и других судов, плавающих по Байкалу, был построен большой плавучий док, который мы тоже видели в гавани. Переправа через озеро очень тормозила перевозку на восток войск и провианта во время Русско-японской войны, хотя зимой рельсовый путь прокладывался прямо по льду. Прежний министр путей сообщения князь Хилков сам руководил работами. Железнодорожные вагоны перетаскивались по одному лошадьми, а локомотивы разбирались и перевозились по частям, так как были слишком тяжелы для перевозки по льду.

С тех пор по южному берегу Байкала успели уже проложить рельсовый путь. Работы были сопряжены с колоссальными трудностями: приходилось пробивать путь в отвесных скалах. От станции Байкал на западном берегу до станции Мысовая на восточном — 244 километра. На протяжении первого перегона до станции Култук юго-западный берег озера очень крут. На отрезок пути длиной в 81 километр приходится 3,5 километра туннелей. Противоположный берег озера очень болотистый, и там пришлось построить массу мостов — 189 малых и 35 больших. Прокладка путей стоила в этом месте очень дорого. Каждый километр обошёлся в 219 717 рублей[95]. Но дорога была одноколейная, а война показала необходимость двухколейной, и вот понадобилась перестройка пути, которая скоро будет окончена.

По этому-то пути мы и ехали теперь по южному берегу Байкала. Постепенно туман стал редеть, и вскоре я уже мог различить ближайшие скалы. Они здесь невысоки, но очень отвесно спускаются к озеру, и дорога постоянно идёт через туннели. В течение дня туман всё больше и больше рассеивался, и мы даже увидели скалы на южном берегу. Они выше и перемежаются долинами. Свежевыпавший снег лежал на горах, от подошвы до вершины одетых снегом; сугробов нигде не было видно.

Скалы не кажутся особенной высоты, да они обычно и не превышают 1800 метров над уровнем моря, или 1500 над уровнем Байкала. Хамар-Дабан на юго-западном берегу, ближе к Селенге, достигает 2260 метров над уровнем озера, что составляет 300 метров разницы с его глубиной. Обычно надводная высота скал редко превосходит подводную.

Скалы широкие и мягко очерченные, без зубцов, свойственных альпийским горам. Вдоль южного берега часто попадаются долины с тёмным суровым еловым лесом, похожие на наши норвежские лесные лощины между скалами.

Это очень красивые лесистые районы, но, говорят, здесь холодно; зато на другом берегу печёт солнце. На этом же берету местами есть участки вечной мерзлоты, и лес растёт над замёрзшими слоями.

Озеро замерзает окончательно в середине декабря или к началу января, и лёд держится в течение четырёх с половиной месяцев. Три месяца по озеру ездят на санях.

Но даже и здесь, в этой холодной местности, нет никаких признаков ледникового периода. На скалах по юго-западному берету часто встречаются камни, зубцы и отдельные вершины. Они свидетельствуют о сильных разрушениях, вызванных морозами и резкими колебаниями температуры. Во всяком случае, эти скалы не носят следов ледникового периода, сколько-нибудь близкого в геологическом смысле к нашей эпохе. Но и без ледникового периода климат в этих местах был и остался очень суровым. Даже теперь средняя годовая температура у Байкала держится ниже 0°, почти на — 1°. Инженер Вурцель говорил, что на южном берегу Байкала постройка железной дороги затруднялась ещё и тем, что почва местами насквозь промёрзла и не оттаивает даже летом.

Здесь мы сами могли убедиться, с какими трудностями сопряжена перестройка одноколейки в двухколейку. Необходимо было расширить все туннели и само полотно дороги, ставить новые устои из железобетона, строить вторые мосты рядом с первыми, а в местах слишком крутых поворотов приходится пробивать и новые туннели.

Мы всё время видели великое озеро. Площадь его равняется 30 034 квадратным верстам. По величине оно занимает третье место среди пресноводных озёр Старого Света (Виктория-Ньянза[96] и Танганьика[97] ещё больше), а по глубине — первое место в мире. Глубина его равняется 1522 метрам. Оно даже глубже нашего Согне-фьорда, глубина которого 1260 метров, а так как уровень Байкала на 462 метра выше уровня моря, то, значит, его дно на 1060 метров ниже уровня моря. Замечательно озеро и по своей продолговатой искривлённой форме, напоминающей полумесяц. Оно тянется приблизительно в том же направлении, отчасти повторяя даже все изгибы, что и горные хребты дальше к востоку, как-то; Яблоновый, Большой Хинган, отроги Восточно-Маньчжурского нагорья, горная страна Сихотэ-Алинь и даже японская горная цепь вдоль Японских островов и Сахалина.

По-видимому, Байкал образовался вследствие провала земной коры[98]. Провал совершался постепенно в связи со сдвигами при землетрясениях. Формирование озера не закончено до сих пор, и время от времени происходят небольшие смещения земли. Процесс провала начался очень давно, но продолжался до позднейшего времени. Окрестные скалы состоят частью из продуктов извержений различных периодов — селенита, порфира и т. д., а местами базальта, отчасти кристаллических сланцев и гнейсов, а кроме того, из отложений силурийского, девонского, юрского и третичного периодов.

В месте впадения в озеро реки Селенги со дна озера поднимается поперечная подводная гряда, вероятно образовавшаяся из ила, нанесённого рекой. Кроме того, Селенга образует при впадении большую дельту. Подводной грядой озеро делится на две неравные части: на большую и более глубокую северо-восточную и на меньшую юго-западную, достигающую глубины 1447 метров, тогда как глубина воды на месте прохождения подводной гряды всего 532 метра. Русло и долина реки Ангары, вытекающей из Байкала, образует как бы естественное продолжение впадины озера, и происхождение её можно объяснить следующим образом: вода, заполнявшая озеро в этом наиболее низком месте, начала переливаться через край и понемногу прорывала себе всё более глубокое русло. Когда смотришь на исток Ангары с противоположного берега озера, то место это больше всего напоминает засеку в горном хребте.

Фауна озера крайне своеобразна. На островах водится масса чаек, цапель и даже бакланов (Phalocrocox carbo), а также особый вид тюленей (Phoca baicalensis), происходящих, по-видимому, от обыкновенных северных тюленей (Phoca hispida), которые из Северного Ледовитого океана поднялись по Енисею и Ангаре в озеро и с течением времени образовали новый вид. Буряты называют их «нерпой» и много бьют их, особенно весной на льду, подкрадываясь к животным под прикрытием паруса, поставленного на полозья. Интересно отметить, что способ этот весьма схож со способом ловли тюленей самоедами в гренландских фьордах.

В Байкале и впадающих в него реках водится много рыбы, между прочим — разновидность осетра, живущая в озере, попадающаяся и в реках, главным образом в Селенге. Ловится рыба из семейства лососёвых; наиболее распространённые из них омуль и хариус (Thymallus pallasii Valenc). Такое обилие рыбы может показаться странным, если принять во внимание, что озеро славится своей необычайно прозрачной водой, а это обстоятельство не способствует процветанию планктона. Особенно характерный для Байкала вид — голомянка (Comephorus baicalensis), глубоководная рыбка 27 сантиметров длиной, которая живёт только в самых глубоких местах озера, не менее 600 метров.

Разнообразные обитатели озера были исследованы русской экспедицией, результаты трудов которой были описаны норвежским профессором Оссианом Сарсом. В отличие от других озёр в Байкале удивительно богат мир ракообразных, характерных именно для Священного моря, а некоторые нигде больше не встречаются. Особенно много здесь разных амфиподов. Все эти формы развились, по-видимому, в самом озере, что, между прочим, подтверждает древность его происхождения, так как развитие множества характерных видов ракообразных и даже рыб и ластоногих требует очень продолжительного времени.

Берега озера, большей частью очень отвесно спускающиеся к воде, мало заселены. Большие селения встречаются только в устье Селенги. Несколько домиков есть на противоположном берегу, на острове Ольхоне и буквально два-три — на юго-западном берегу у Култука. Около озера есть много мест, с которыми у туземцев связаны различные суеверные представления и которые считаются святыми. Отсюда, верно, и название озера — Святое море.

Мы весь день безостановочно мчались вдоль берега, огибая озеро с южной стороны; проносились через туннели и долины, огибали мысы и оставляли за собой леса. Пейзажи тут очень красивые и самые разнообразные. Однако попался нам и лес, в котором ещё недавно бушевал пожар. Он произвёл самое печальное впечатление своими чёрными оголёнными стволами. Но кому здесь до этого дело? Лес не имеет здесь никакой цены. Большей частью он состоит из обыкновенной сосны и пихты, но попадается и ель, и сибирский кедр, и берёза, а вдоль рек — бальзамический тополь, мелкий ольшаник и др. Из ягодных кустов встречаются малина и дикая смородина. Вообще в этих местах богатая и разнообразная флора.

Под вечер мы прибыли на станцию Мысовую на южном берегу озера, как раз напротив станции Байкал. Здесь после долгого и приятного совместного путешествия мне пришлось расстаться с двумя спутниками, Востротиным и Лорис-Меликовым. Они собирались переправиться обратно через озеро на пароме, а затем по железной дороге вернуться через Иркутск в Красноярск. Они ещё спускались к пристани, когда наш вагон тронулся и повёз нас дальше на восток. Некоторое время дорога шла по-прежнему вдоль озера, но у большой дельты Селенги свернула в сторону и пошла берегом реки.

Мы въехали на территорию Забайкалья, самого красивого района Сибири, славящегося своими живописными горами и долинами, огромными реками и дремучими лесами. Забайкалье находится между Байкалом (на западе) и Приамурьем и Маньчжурией (на востоке). На юге Забайкалье граничит с Монголией. Страна эта богата золотом и другими металлами, минералами и драгоценными камнями, но всё это ещё пока мало используется. Есть тут, судя по всему, и ценные минеральные источники. Забайкалье в течение долгого времени считалось самым страшным местом ссылки в Сибири, и много народу сгинуло в здешних рудниках навсегда. Местное население состоит в основном из коренных народов — монгольских бурятов и племён, родственных тунгусам. Поскольку у Забайкалья печальная слава места ссылки, то русские едут туда очень неохотно. На площади в 613 368 квадратных километров в 1911 году жило всего 869 999 человек, из них 591 000 русские. Зато здесь проживает много китайцев, особенно много их работает на золотых приисках.

На большей части Забайкалья почва никогда не оттаивает. Другой местной отличительной чертой является способность рек промерзать до дна. Средняя годовая температура тут от плюс 1 до минус 4 градусов. Зимой очень холодно. Средняя температура января — от минус 120 до минус 28 градусов. Зато летом очень тепло. Июльская средняя температура колеблется от плюс 15 до плюс 20. Несмотря на промёрзшую почву, здесь очень неплохие условия для земледелия и разведения скота. Правда, осадков выпадает мало (всего-навсего 200–300 мм), но большая их часть приходится на лето. В некоторых областях почва очень плодородная, особенно в так называемых чернозёмных лесных долинах (там, где лес перемежается лугами).

Мы всё едем и едем, и за окном совсем стемнело. Больше ничего уже рассмотреть нельзя. Мы поворачиваем в сторону от Селенги у города Верхнеудинска, откуда идёт караванный путь в Монголию и Китай. Железная дорога идёт сначала вдоль реки Уды, притока Селенги, а затем начинается подъём на склоны Яблонового хребта, части Станового нагорья.

Мы прибыли в важнейшую часть русского Дальнего Востока. Это Приморская область, пограничная земля у Японского моря. Она простирается от границ Кореи на юге на широте 42¹/₂° и оканчивается на севере на широте 56° у берегов Охотского моря. Восточной её границей также является море, а западной — озеро Ханка и река Уссури, впадающая в Амур около Хабаровска. Дальше граница идёт в северном и северо-западном направлении. Площадь Приморского края около 580 000 квадратных километров, а по переписи 1911 года тут проживает приблизительно 523 840 человек, из которых 360 437 русские. Половина населения приходится на южную, наиболее плодородную часть края в Южно-уссурийском уезде, чья площадь — 145 000 квадратных километров, а по переписи 1908 года в нём проживает 244 000 человек, не считая проживающих в гарнизонах Владивостока и Хабаровска, а также корейцев и китайцев, приезжающих сюда на летние заработки.

Рельеф местности определяет горная цепь Сихотэ-Алинь, пересекающая весь Дальний Восток в северо-восточном направлении — от берегов залива Петра Великого на юге до берегов Охотского моря к северу от устья Амура. Это очень старая горная страна, высота которой на протяжении многих веков постепенно таяла благодаря выветриванию. Средняя высота гор тут 900–1200 метров. Самая высокая гора — Голая — достигает 1500–1600 метров. У Сихотэ-Алиня крутые склоны на востоке, ближе к морю, а вот западные отлого спускаются к рекам Уссури и Амуру, которые текут на большем своём протяжении по ровным долинам. На многих горных вершинах круглый год лежит снег, а склоны поросли дремучим первозданным лесом, бесконечной тайгой. Но большие участки леса выжжены местным населением и китайцами, чтобы было легче охотиться на оленей и лосей, рога которых очень ценятся в Китае, потому что их них делается лекарство.

Эта местность в целом можно назвать волнистым нагорьем. По нижнему течению Уссури и Амура тянутся большие и низкие равнины, которые часто переходят в болотистые места со стоячей водой. Часто они заливаются водой при половодье, а потому мало пригодны для земледелия. Почва тут очень плодородна, но вот климатические условия не способствуют её обработке. Кроме того, хотя Владивосток лежит практически на широте Ниццы и Флоренции (43°06' северной широты), но вот среднегодовая температура всего плюс 4,6 градуса. Летом воздух прогревается до плюс тридцати, а зимой остывает до минус двадцати пяти. И получается, что среднегодовая температура ниже, чем в Кристиании. В городе Николаевске в устье Амура, на 53° северной широты, то есть немного севернее Берлина и чуть южнее Манчестера, среднегодовая температура минус два, а зимой морозы бывают и минус сорок шесть. Зато летом тридцатиградусная жара.

Северная часть края непригодна для земледелия, но в нижнем течении Амура и вблизи его устья есть заливные луга, на которых скашивается много травы. Зато в южной части Приморья, несмотря на суровые климатические условия, есть отличные предпосылки для развития земледелия: плодородная почва, наличие атмосферных осадков, хоть и не особенно обильных и по преимуществу летом. Во Владивостоке выпадает 372 миллиметра осадков, в Хабаровске — 607, а между Сихотэ-Алинем и Уссури летом часто идут дожди. А вот зимой снега мало, потому что в это время года тут дуют северо-западные ветры.

В древние времена тут жили различные тунгусские племена — орочоны, гольды и другие. Жили они по большей части вдоль рек, где ловили рыбу, а зимой кочевали по лесам, где ловили соболя, енота-полоскуна и других зверей. Гольды ещё немного и обрабатывали землю в Уссурийской долине. На севере возле устья Амура живёт ещё удивительный народ гиляки[102], рыбаки и охотники, которые, вероятно, находятся в родстве с тунгусскими племенами. Некоторые исследователи, например доктор Штернберг[103] и капитан Арсеньев[104] выдвинули гипотезу о том, что этот народ, как и эскимосы и алеуты, пришёл с северо-востока и родственен с американскими аборигенами.

И в этом краю привлекает внимание удивительное смешение рас и племён. Неподалёку от гиляков живут айны[105] отличающиеся от азиатских племён. У них густые длинные бороды и волосы. Выдвигалась теория об их родстве с папуасами и австралийскими неграми. Они распространились к северу вдоль восточного побережья Азии.

Мы мало что знаем о ранней истории Уссурийского края, а большую часть сведений черпаем в китайских источниках. Около 300 лет до н. э. на восток от Сихотэ-Алиня на берегу моря жило племя дамалу, а к западу от Сунгари жило племя илау. Последнее упоминается также как племя, жившее в Северной Маньчжурии во времена правлении второй династии Хань (25–220 гг.), судя по всему, бывшее в родстве с тунгусскими племенами. Они находились в то время на этапе развития эпохи каменного века и занимались охотой, а оружием им служили лук и стрелы. Жили в пещерах и лесах. Постепенно научились строить лодки. Каменный век у них сменился железным, они словно перепрыгнули в своём развитии бронзовый век. Илау охотились на медведей, лосей, оленей, и известно, что они были отличными воинами, от которых страдали соседи. Но впоследствии стали скотоводами и земледельцами.

В середине VII века в Северной Маньчжурии воцарилось господство племени бохи — или, вернее, бохай[106]. Это было тунгусское племя, которое постепенно подчинило себе всю Северную Маньчжурию, покорило воинственных илау и подчинило также Южно-уссурийский край. В результате возникло могучее процветающее государство, достигшее расцвета в IX веке, когда в нём насчитывали не менее пяти крупных городов. Есть предположение, что город Никольск[107] был основан именно тогда.

Остатки городов и дорог, находимые в Южно-уссурийском крае и около Нингуты, или Нинъаня (близ границы в Маньчжурии), по большей части тоже являются следами былой цивилизации в эпоху господства племени бохай. Но затем его господство было свергнуто племенем кидани[108], или династией Ляо[109] (916–1125), и началась эпоха упадка. Тогда господство в этой области перешло к народу чурчени, и династия Ляо сменилась в 1125 году династией Цин, или Гин (1125–1237). «Цинн» значит «золотой».

В 1237 году эта династия была свергнута монголами, и для Уссурийского края началась тревожная, полная переворотов эпоха, о которой мало что известно; длилась она, по-видимому, до тех пор, пока южная часть не была подчистую разорена во время возникновения царства в Нингуте в начале XVII века и связанных с этим войн. Население было отчасти пленено, отчасти перебито, а остальные разбежались, и Уссурийский край совсем запустел. Старые цветущие города были разрушены, и понемногу сами места, где они находились, заросли лесом. В таком положении оставалась страна в течение 146 лет, пока ею не овладели в 1861 году русские. Именно в это время туда стали перебираться китайцы, ведшие полукочевой образ жизни, так называемые манзы[110] о которых речь пойдёт далее.

Капитан Арсеньев сообщает несколько интересных преданий о временах владычества Хуан-Юня. Эти предания напоминают, что когда-то страна жила бурной и обеспеченной жизнью, у неё были хорошие дороги. Она успешно вела войны. И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, всё исчезло, и страна замерла на многие сотни лет. Когда русские переселенцы, занявшие места древних укреплённых городов, распахивают вновь или роют ямы для фундамента, то часто находят ножи, стрелы, металлические головные украшения, обломки мечей, а иногда и большие кувшины и блюда. Не зная им цены, крестьяне, посмотрев на находку, чаще всего отбрасывают её в сторону или отдают детям играть. Так новая волна европейской культуры смывает последние следы давно умершей древней.

Город с гордым названием Владыка Востока — Владивосток — является важнейшим и крупнейшим в краю. После падения Порт-Артура он — самый большой оборонительный пункт на Тихом океане для России и место, которое в ближайшем будущем может стать горячей точкой, в которой произойдут большие и имеющие мировое значение события. Раньше Тихоокеанский флот России базировался в Петропавловске на Камчатке, где гавань большую часть года скована льдом. После 1860 года база была перенесена в Николаевск, в устье Амура, а в 1872 году — во Владивосток. Потом на несколько лет флот разместили в Порт-Артуре, а затем вновь перевели во Владивосток.

Город очень красиво расположен на полуострове, берега которого полого спускаются к бухте Золотой Рог, части залива Петра Великого. Это отличная и удобная гавань, воды которой затягиваются льдом лишь на несколько месяцев — с конца декабря до конца марта. Но ледоколы всё время следят, чтобы в бухте был расчищенный фарватер — во всяком случае, для больших судов водоизмещением более 800 тонн.

В 1910 году во Владивостоке жили 89 600 человек, не считая проживающих в гарнизоне, из них 23 000 женщин. По национальности же население делилось следующим образом: 53 000 русских, 29 000 китайцев, 3200 корейцев и 2300 японцев.

Благодаря прекрасной большой гавани Владивосток является и большим торговым пунктом, однако из-за строительства Россией южной ветки Восточно-Китайской дороги до Квантуна и основания города Дальнего Владивосток может потерять своё ведущее положение в торговле с Маньчжурией.

После окончания войны с Японией внутренняя торговля в России вновь стала оживлённой. И огромное значение для развития Владивостока, как и для всего Уссурийского края, имело, как я уже говорил, строительство железной дороги до Хабаровска и Амура, оконченное в 1896–1897 годах.

Когда едешь по огромным нетронутым пространствам восточных русских провинций (или возделанных лишь кое-где), невозможно не восхититься величием стоящей перед Россией задачи — обработки этих земель для укрепления своего положения на востоке и создания таким образом «буферной зоны» для себя и европейской культуры против наступающей жёлтой расы. Эта задача имеет огромное значение для всей Европы. Насколько важна эта задача, никто и представить себе не мог до 1904 года. Все считали, что России с востока не грозит никакая опасность, а потому она может делать там что хочет. Потому что вся Маньчжурия была русской, а Корея была под русским влиянием.

Но вот началась война, а вместе с ней страну ждало неожиданное и очень неприятное открытие, когда Россия обнаружила, что недооценила свою заморскую соседку. Япония превратилась в великую державу, не только, равного по силе противника, но и в реальную для России опасность благодаря своим сознательным захватническим планам. Одно это уже совершенно изменило положение. А ведь произошли ещё и другие события, которые внимательный наблюдатель может счесть ещё более важными по своими последствиям для будущего, а именно — последние перевороты в Китае[115]. Модернизация этого великого государства в результате революции, когда в стране была провозглашена республика (во всяком случае, номинально), а войска и флот были преобразованы по образцу европейских, — всё это вкупе может повлиять на мировую политику самым неожиданным образом. Китай вышел из состояния почти индифферентной пассивности и стал более активным государством, которое в будущем гарантированно поведёт более сознательную политику против европейцев. Если это действительно произойдёт и если Китай примет к сведению европейскую систему организации войск, в подражание Японии, а быть может, и в коалиции с ней, тогда Поднебесной стране с её сотнями миллионов энергичных и трудолюбивых жителей трудно будет противостоять не только европейцам, но и самой России.

Итак, в Восточной Азии за последние пятьдесят лет, с тех пор как России удалось завоевать себе всё Приамурье и Уссурийский край до самых южных границ Кореи при помощи одних только дипломатических переговоров и без применения какой бы то ни было силы, произошли серьёзные изменения. Когда несколько русских моряков подняли флаг над устьем Амура, русский царь Николай I тут же объявил этот край своими владениями и присоединил к Российской империи[116] на одном лишь том основании, что «где русский флаг однажды поднят, там он не будет спущен никогда». И новым местом базирования флота и оплотом русского могущества должен был стать «Владыка Востока» — Владивосток. Но после 1905 года политика России на Тихом океане из наступательной превратилась в оборонительную. Из Южной Маньчжурии она была вынуждена отступить, и вместо постоянного наращивания территорий все силы были брошены на укрепление мощи внутри уже имеющихся территорий.

Как относятся к этому вопросу государственные высшие чины России, стало понятно из речи министра иностранных дел Извольского, которую он произнёс в Думе и марта 1908 года. Он заявил, что по Портсмутскому договору Россия не лишалась никаких своих исконных владений, бывших её историческим наследием, но уступила Японии только её давнюю собственность, которая и так уже ей принадлежала, а именно — Южный Сахалин, а также новые приобретения, не имевшие для России никакого практического значения, — Южную Маньчжурию и полуостров Квантуй. От таких уступок не пострадала ни геройская слава русских солдат, ни единство России. И далее заявил, что Россия отныне будет придерживаться утверждённых границ в Азии, которые должны оставаться неприкосновенными. Эти самые границы должны рассматриваться как историческое наследие, и всякая угрожающая им опасность будет восприняты как угроза всей империи, а потому долг государства усиленно охранять и развивать свои владения.

Легко понять, почему общественное мнение требует, чтобы положение России, занятое ею на Дальнем Востоке, сохранялось во что бы то ни стало. Если бы Россия дала себя победить жёлтой расе — а рано или поздно помериться силами придётся! — и лишилась бы части своих владений на Дальнем Востоке, быть может вплоть до Байкала, престижу России как мировой державы был бы нанесён ужасный удар, и предотвратить это необходимо любой ценой. Можно ещё прибавить, что её необходимо предотвратить не только в интересах самой России, но и всей Европы. Подобное поражение могло бы иметь роковые последствия для всего европейского культурного мира. Поэтому так и велика задача России на Дальнем Востоке, быть может, это самый важный отрезок её длинной границы. Но решение этой задачи может оказаться очень тяжёлой ношей даже для такой великой державы, и для этого на протяжении многих лет потребуется напряжение всех сил.

Но прежде чем мы углубимся в этот вопрос, наверное, стоит дать беглый обзор истории русского владычества в этой части Азии. Как случайно началось завоевание Сибири — когда разбойничий атаман Ермак, объявленный при Иване Грозном вне закона и бежавший на восток за Урал, завоевал для царя новые земли и получил в благодарность помилование, — так и продолжалось это завоевание более или менее случайно при помощи разных авантюристов и искателей приключений. Его величество случай в чести и в этих местах, как и везде на планете.

После образования нового воеводства в Якутске на Лене в 1640 году как базы для дальнейших открытий и завоеваний, в июле 1643 года якутский воевода Василий Поярков поплыл с отрядом казаков вниз по реке Алдан, притоку Лены, к Становому хребту. С 90 казаками он на лыжах совершил переход через горы, а провиант и оружие они тащили за собой на санях. Когда отряд Пояркова добрался до реки Зеи, то был вынужден зазимовать там. 60 казаков умерли, но Поярков с оставшимися пошёл далее вниз по Зее и вошёл в Амур. Он был первым европейцем, открывшим эту великую реку. Тут они смастерили себе примитивные лодки, и этому искателю приключений посчастливилось доплыть аж самого устья Амура. В 1646 году атаман даже отважился выйти в открытое Охотское море и направиться вдоль берега к северу. Но через три месяца его утлая флотилия потерпела крушение близ устья реки Улы. Перезимовав у гиляков и вынудив их помогать себе, он по суше добрался до реки Майи, впадающей в Алдан, и, идя вниз по этим рекам, добрался вновь до Лены, а оттуда уже до Якутска после нескольких лет отсутствия[117].

Это удивительное путешествие положило начало завоеванию Приамурья. Одним из самых выдающихся первопроходцев был Ерофей Павлович Хабаров. С небольшим отрядом казаков он достиг в 1650 году верхнего течения Амура около Урки, где встретил яростное сопротивление местного племени — дауров. После многочисленных схваток и получения подкрепления из Якутска он покроил дауров. При помощи пушек и ружей он пробился дальше в глубь Приамурья, положив начало русскому господству в этом крае. В апреле 1653 года небольшой отряд казаков впервые вступил в схватку с войском главных властителей края, маньчжур-китайцев, и разбил их. Однако позже китайцы вернулись с подкреплением, и война в течение многих лет велась с переменным успехом, хотя казаков было совсем немного. Острог Албазин неоднократно осаждался и разрушался врагом, многократно превосходившим по численности казаков. Так, в 1686 году осаждающих было 5000 пеших воинов, 3000 конных и 40 пушек. Защищали же городок всего две-три сотни казаков.[118]

В результате противостояния в Нерчинске подписали 9 сентября 1689 года мирный договор, по которому русские отдали все завоёванные в Приамурье земли обратно китайцам. Этот договор называют тёмным пятном в истории Русского государства. Согласно ему, граница между Россией и Китаем должна была по нему проходить по Становому хребту до самого моря. Восточная граница китайского государства определена не была, но нынешний русский Уссурийский край считался негласно китайской провинцией. Из-за подписания этого мирного договора продвижение России на восток было на долгие годы остановлено. И хотя для Восточной Сибири жизненно необходим был выход к морю по течению великого Амура, даже думать об этом было заказано. Громадные расстояния и практически полное отсутствие дорог не позволяли послать достаточной величины войско против китайцев. Единственная же гавань России на Дальнем Востоке — Петропавловск на Камчатке — большую часть года была скована льдами и не имела сообщения с материком.

Лишь в 1850 году русские вновь появляются на Амуре — и вновь по воле случая, и даже, как кажется, против воли государственных чинов в Санкт-Петербурге. 13 августа 1850 года русский морской офицер Невельской[119] на нескольких гребных лодках в сопровождении своих подчинённых приплывает к устью Амура, на свой страх и риск поднимает над Приамурьем русский флаг и основывает Николаевский пост. При энергичном содействии генерал-губернатора края графа Муравьёва удаётся добиться царского одобрения дерзкого поступка молодого офицера. Что стало началом очередного этапа освоения и завоевания амурских земель русскими.

Во время Крымской кампании произошло большое и важное расширение владений России на восток[120]. По Айгунскому договору 1858 года Муравьёву, которому царь позже пожаловал титул графа Амурского, удалось закрепить новые земли за Россией. А в соответствии с новым договором, заключённым русским посланником графом Игнатьевым в Пекине в 1860 году, русские границы продвинулись у Тихого океана к югу до самых границ Кореи, а граница с Китаем прошла по рекам Уссури и Амуру. И самое примечательное, что все эти обширные владения были получены без единого выстрела. Подобным же мирным образом Россия получила у Китая в 1896 году право на строительство Восточно-Китайской железной дороги через Маньчжурию, утвердилась на этой территории, а затем заставила и Японию отказаться от завоёванной ею в войне с Китаем в 1894 году Южной Маньчжурии. По договору 1898 года Россия получила от Китая полуостров Квантуй с Порт-Артуром и Дальним. Но прошло ещё несколько лет — и Россия утратила новые земли уже в результате совсем не мирных действий.

Посмотрев на карту мира, мы увидим, что Россию с её Дальним Востоком и Тихим океаном связывает только тоненькая линия железной дороги, и поймём, что в случае уничтожения Тихоокеанского флота вся помощь в случае возможных конфликтов будет поступать в эти районы исключительно по рельсам, а ведь бороться придётся с полчищами, наступающими с юга и востока. Поэтому совершенно ясно, насколько необходимо быстрейшее освоение этого края и заселение его сильным и мужественным русским народом, который и сам, во всяком случае на некоторое время, сможет задержать вторжение на свои земли и облегчит содержание тут военных. Вполне понятно, что стремление России, с одной стороны, наладить регулярное сообщение с Дальним Востоком, а с другой — колонизировать его с каждым годом всё возрастает.

Но трудности тоже велики. Во-первых, это громадные расстояния. Между Санкт-Петербургом, столицей Российской империи, и Владивостоком, местом нынешнего сосредоточения военных сил на Дальнем Востоке, 10 000 километров рельсов, и добраться из одного города в другой, даже на самом быстром экспрессе, можно лишь за 9 суток. И сама колонизация этих удалённых провинций связана с различными трудностями.

Русская колонизация Приамурья началась с расселения вдоль Амура в 1857 году семей трёхсот казаков из Забайкалья, выбранных опять же по воле случая — по жребию. Безо всякой радости отправлялись они на новое место жительства, в неведомую и дикую страну, но делать было нечего. Вниз по Амуру сплавили их на плотах. Поселились они небольшими посёлками, или станицами, на расстоянии 20–30 километров друг от друга по берегам реки. Там они должны были возделывать выделенные участки земли и тем кормиться. Задачей же их была охрана границы с Китаем и обеспечение почтового сообщения Приамурья с Забайкальем. Земля же, которую им надо обрабатывать, была по большей части настоящей пустыней, плохо пригодной для земледелия: там преимущественно были необитаемые болота да дремучие леса. Лишь долины при впадении Зеи в Амур были погуще заселены китайцами-маньчжурами. С достойным восхищения мужеством принялись казаки за трудную работу: они вырубали леса, осушали болота и распахивали поля. Так на Амуре образовалось первое казачье войско. Постепенно стали переселяться туда и русские крестьяне.

После получения Россией новых земель по договору 1858 года несколько сотен семей забайкальских казаков были откомандированы в Уссурийскую долину. Им было приказано поселиться там вдоль китайской границы, от Амура и на юг до озера Ханка. Задача этих переселенцев была ещё сложнее. При переселении казаки с жёнами и детьми натерпелись лишений — они также сплавлялись на плотах вниз по Амуру, а затем вверх по Уссури. Домашние животные голодали и гибли десятками. А других путей, кроме сплава по рекам, в этих краях полного бездорожья летом не существовало. Когда же несчастные наконец добрались до места назначения, власти отвели им в наделы первые попавшиеся участки, нисколько не заботясь об их пригодности для возделывания. Единственное, что волновало чиновников, — это расселение казаков вдоль границ на соответствующем расстоянии друг от друга ради поддержания почтового сообщения и охраны владений России.

Нелегко было в таких условиях обустраиваться на новом месте, строить дома, распахивать поля и добывать себе хлеб насущный. Это была тяжёлая и изнурительная жизнь. А на следующий год весной Уссури разлилась. Это было совершенно неожиданно для переселенцев, которые ничего не знали о таких повадках реки, а потому река залила и посевы, и имущество. В результате половодья всё погибло. Переселенцы упали духом. И положение дел не спасло даже последующее переселение сюда целого войска проштрафившихся солдат, которых расселили вдоль Уссури.

В результате такой жизни казаки совершенно опустились и морально, и материально. Они перестали представлять хоть какую бы то ни было угрозу для китайцев в случае их восстания, как это случилось в 1868 году. А если бы год был неурожайный, то им бы пришлось умереть с голоду, потому что запасов продовольствия не было никаких. Всё это привело к тому, что казаки стали занимать в долг под будущие урожаи у богатых китайцев, которых позже стали называть манзами, и постепенно попали в большую или меньшую зависимость от них. Мало-помалу казаки, которые и так были в принципе плохими землепашцами, опустились до образа жизни коренного населения. На жизнь себе они стали зарабатывать рыбной ловлей и охотой. В результате был утерян сам смысл расселения их вдоль границы.

Однако со временем в Уссурийский край стали переезжать русские крестьяне из других областей Сибири и районов Центральной России. Некоторые селились в плодородной южной части края, к югу от казачьих земель, некоторые — между казачьими станицами ближе к северу. Но там уже лучшие наделы были отданы казакам, хотя они не были в состоянии обработать и малой их части. Поэтому крестьянам приходилось довольствоваться худшими землями или уходить в тайгу и там распахивать себе новину. Упорядочение земельных отношений казаков и новоприбывших крестьян было затруднительно для властей. А потому в их распоряжениях не было необходимой ясности. Хотя казаки и получили слишком много земли, отбирать её никто не хотел. Но в 1911 году царь распорядился отдать колонистам значительную часть земли, ранее принадлежавшей казакам, вдоль Амура и Уссури.

Эти приехавшие крестьяне были хорошими земледельцами — во всяком случае, лучшими, чем казаки, но и они не всегда могли справиться с возникавшими трудностями, неизбежными при освоении таких огромных диких пространств. Когда случались неудачи и неурожаи, они часто не могли противостоять обстоятельствам и впадали в нужду, и многие из них, как и казаки, искали помощи у манз и так же постепенно попадали в зависимость от них.

В силу громадных расстояний и удалённости от Центральной России колонизация, конечно же, шла очень медленно, особенно до постройки железной дороги. В Приамурье переселенцы могли попасть только посуху через Сибирь, а вот в Уссурийский край можно было добраться и морем.

Само собой разумеется, что в прежние годы переезд сюда был очень и очень непрост, если вспомнить, что одна только дорога по сибирским трактам могла занять от полугода до года. Да даже и в последние годы, когда можно ехать по железной дороге, всё равно в пути приходится находиться никак не меньше полутора месяцев. Длинные поезда переселенцев, часто совершенно переполненные, еле движутся, а ведь санитарные условия в них оставляют желать лучшего. На конечных станциях, откуда переселенцам предстоит отправиться к своему новому месту проживания, часто не хватает помещений для временного их размещения. А больницы так забиты больными, что в палатах, рассчитанных на двенадцать пациентов, кладут по сто или даже сто пятьдесят человек на нары в три яруса.

Но даже если представить, что после всех мучений семья наконец добралась до своего земельного надела, то и тут им нет времени даже передохнуть. Сразу же должны они, изнурённые и обнищавшие в пути, приниматься за обустройство нового дома на голом месте. Прежде всего надо построить себе жильё, затем расчистить участок и вспахать новину. А ведь надо ещё и что-то есть в ожидании первых плодов земли. Всё требует массы времени и сил. Большинство же переселенцев отнюдь не были отличными хозяевами у себя на родине. Чаще всего переселяются не очень хорошие работники, которые не могут заработать на кусок хлеба дома, и их работоспособность вовсе не возрастает после выматывающего путешествия на Дальний Восток. Становится понятно, насколько переселенцы проигрывают в сравнении с жёлтой расой, с корейцами и китайцами, уступают им в трудолюбии и выносливости.

Как я уже говорил, велики и многочисленны трудности этой колонизации. Но русские власти уже обратили внимание на создавшееся положение, и в последние годы немало делается для облегчения и урегулирования самого процесса переселения. Правительство тратит на это всё больше и больше средств каждый год.

Население этой части страны ежегодно увеличивалось и за счёт сосланных преступников или уже отбывших своё наказание и решивших остаться тут на постоянное жительство. Но и это вовсе не та рабочая сила, которая была бы тут нужна, да и в последние годы преступников сюда больше не ссылают.

Одновременно с колонизацией Дальнего Востока русскими происходило и постоянное переселение в эти районы жёлтой расы, особенно корейцев и китайцев, в меньшей степени — японцев. Переселение корейцев началось сразу же после того, как Приморье стало русским, они стали пересекать границы с 1860 года. Главной причиной миграции послужили повторяющиеся неурожаи в корейских приграничных провинциях, из-за чего население стало испытывать ужасную нужду. Другой причиной миграции стал примитивный метод ведения сельского хозяйства, при котором всегда ощущается недостаток свободных земель. И ещё не в меньшей степени корейцев побудили переселиться на русскую территорию бессовестные притеснения корейских чиновников. Особенно массовым было переселение корейцев в Уссурийский край в 1869 году. Тогда из-за сильных дождей в Северной Корее случился такой неурожай, что население стало голодать. В результате 7000 корейцев в состоянии крайнего истощения перешли границу. Сначала русские власти были недружелюбно настроены по отношению к новым иностранным поселенцам. Однако корейцы, будучи отличными земледельцами, смогли улучшить жизненные условия в крае и даже удешевить хлеб и овощи, а потому чиновники стали относиться к ним мягче. Часть корейцев даже переселилась в Приамурье.

Однако когда поток переселенцев нерусского происхождения резко увеличился, возникли сомнения и опасения, что это может угрожать национальной безопасности. В 1882 году было издано распоряжение, что только русские подданные могут получить в собственность землю в Сибири, а иностранные подданные должны испрашивать на то особого разрешения у генерал-губернатора, который может даровать его лишь в исключительных случаях. Кроме того, было заключено соглашение с корейским правительством, по которому все переселившиеся до 1884 года корейцы признавались русскими подданными, а все переселившиеся после этого времени могли лишь временно пребывать в здешних краях, а затем должны были по истечении определённого срока продать свою собственность и вернуться на родину. В 1891 году такой срок был признан истёкшим, и часть корейцев вынуждена была всё продать и вернуться в Корею, но часть переехала в Маньчжурию, где им были предоставлены земли китайским правительством. Однако переселение корейцев в Уссурийский край не прекратилось. Приехали новые поселенцы, некоторые получили землю в краткосрочное пользование, а некоторые взяли её в аренду у казаков. Это полностью деморализовало казаков, которые стали проводить время в праздности. В то время как корейцы работали и возделывали землю, казаки всё больше и больше входили во вкус жизни на арендную плату, которую они тратили на выпивку и картёжную игру в кабаках. Кроме того, каждой весной появлялись новые жёлтые рабочие, которые осенью уезжали на родину, увозя с собой заработанные деньги.

Русские и корейские колонисты никогда не смешиваются между собой. Корейцы не живут в деревнях, как русские, а строят свои собственные мазанки посреди земли, на которой работают. Так они получают возможность больше времени проводить на полях и им легче уследить за урожаем. А русские каждый день далеко ездят в поле на работу и возвращаются обратно в деревню вечером, тратя на дорогу много времени.

Работают корейцы совсем иначе, нежели русские, усерднее возделывают землю и собирают лучший урожай, продают много зерна и сена и с течением времени достигают известного благосостояния. С помощью этих усердных и умелых земледельцев обработаны большие пространства новых земель.

Когда Россия присоединила к своим владениям эти земли, то, как я уже говорил, на них по-прежнему остались жить китайцы. Это были прежние хозяева края. Эти так называемые манзы, чаще всего неженатые мужчины, жили отдельными небольшими общинами и далеко не всегда были людьми лучшего сорта. После присоединения края к России число переселенцев из Китая увеличилось. Китайские власти в Маньчжурии уже не имели тут влияния, да и русские были практически бессильны. Поэтому манзы вскоре почувствовали себя здесь полновластными хозяевами жизни и творили что хотели. А вскоре на русской территории были открыты золотоносные месторождения. В конце 1860-х годов китайское население достигло в крае 40 000 человек. Из них почти половина вела оседлый образ жизни, занимаясь земледелием и одновременно рыболовством и охотой. Вторая же половина по большей части занималась бродяжничеством и даже организовывалась в разбойничьи шайки хунхузов, которые держали в страхе местное население. Однако многие также занимались сбором грибов, искали золото, оленьи рога и столь высоко ценимый китайцами корень женьшеня. Манзы, кроме того, без всякого стеснения эксплуатировали коренное население и часто превращали людей в рабов. В деле эксплуатации человека человеком ни один европеец не может помериться силами с китайцами. Они спаивают коренных жителей своей водкой ханшином[121], «подсаживают» на опиум и выменивают за бесценок драгоценные собольи шкурки и другие меха. Манзы так умело запутывают туземцев, что они оказываются в неоплатном долгу перед ними и становятся подневольными поставщиками пушнины в счёт этого вечного долга. Кроме того, они настраивают коренное население против русских, которых выставляют злейшими врагами, а себя выдают за друзей и спасителей.

Манзы очень богаты, а казаки и крестьяне, как я уже говорил, попадают к ним в зависимость, будучи вынуждены брать в долг в неурожайные годы. Для возникновения такой ситуации имел значение и тот факт, что большая часть колонистов, во всяком случае в южной части Уссурийского края, были малороссы, которые очень хорошо умеют обрабатывать землю, но непривычны к лесистым районам. Они, помимо прочего, ещё и плохие ремесленники в отличие от русских. Они вынуждены обращаться к китайцам, когда им требуется работа по починке дома или надо что-то сделать в кузне. Так что и тут они зависят от манз. И наконец, по Пекинскому договору 1860 года китайские подданные не подпадают под юрисдикцию русских судов и неподвластны России. В результате у манз появилось большое количество преимуществ, которыми они умело пользовались к собственной выгоде и в ущерб интересам русского населения. Китайцы, иными словами, так и остались настоящими властителями края.

Много жёлтых, преимущественно китайцев, переселилось и в Приамурье. Ещё до присоединения края к России на равнине вдоль берегов Зеи, как говорилось выше, жило много китайских маньчжуров, ведущих оседлый образ жизни. Постепенно к ним стали присоединяться китайцы, пришедшие мыть сюда золотой песок, а также рабочие, приезжающие на заработки в города, особенно в Благовещенск. После Боксёрского восстания 1900 года и прискорбных событий в Благовещенске[122] когда множество китайцев было отправлено за реку, число их в Приамурье значительно сократилось. Эмиграция японцев в восточные провинции была прежде очень невелика в сравнении с подавляющим большинством китайцев и корейцев.

Благодаря постоянному переезду сюда жёлтых рабочих, до начала войны 1904 года их стало в Приамурье и Уссурийском крае намного больше, чем русских. Из 487 предприятий, работавших в Уссурийском крае, 192 принадлежали жёлтой расе, и они никогда не принимали на работу русских. Остальные 295 принадлежали русским, но вот работали на них тоже жёлтые. Во время самой войны китайское население также увеличилось за счёт притока сельскохозяйственных рабочих, чей труд требовался для обработки земли, поскольку русских крестьян и казаков из Приамурья и Уссурийского края призвали в армию. После войны китайцев и корейцев стало ещё больше, плюс к ним прибавились японцы.

Поэтому нет ничего удивительно в том, что в России находят положение дел заслуживающим пристального внимания.

Стоит вспомнить слова Ли-Хун-Чана[123]: «Россия ещё пожалеет, что слишком приблизилась к Китаю и вмешалась в его внутренние дела, когда увидит, что Сибирь становится китайской».

Из-за чего происходит такая сильная миграция жёлтых? Прежде всего из-за того, что на Дальнем Востоке не хватает рабочих рук. Разработка природных месторождений, развитие сельского хозяйства и горная промышленность требуют большого количества рабочих, а обеспечить его можно только за счёт жёлтых мигрантов. К тому же не стоит забывать, что европейские рабочие вообще проигрывают по всем статьям жёлтым рабочим, корейцам и китайцам, а потому часто приходится слышать утверждение от русских, что без китайцев им никак не обойтись.

Неприхотливость и умеренность в потребностях китайцев хорошо известны, а потому китайцы соглашаются на меньшую заработную плату, чем европейские рабочие. К тому же они вообще работоспособнее. Хотя, надо признать, доводилось мне слышать и утверждения, что русский железнодорожный рабочий может за день выработать больше корейца и даже китайца, но при этом требует более высокой заработной платы, потому что на жизнь ему требуется больше денег. Подобные сравнения не вполне справедливы, поскольку в данном случае не учитывается, что китайцы и корейцы питаются хуже русских. Если же им всем давать одинаковую пищу, то вряд ли русский сможет выработать больше жёлтого рабочего. Да ещё следует принимать во внимание, что корейцы и китайцы вообще очень трудоспособны и упорны, а этими похвальными качествами не всегда могут похвастаться русские работники.

Не стоит забывать и об умелых жёлтых руках, которые в основном и выполняют все ремесленные работы, а потому на многих рабочих местах они практически незаменимы. А то, что китайский торговец даст сто очков вперёд любому русскому или европейскому конкуренту, уже давно известно. И вот эти качества, вместе взятые, представляют, по отзыву русского писателя Болховитинова, большую опасность, нежели китайские армия и флот[124].

Понятно, почему русские власти были напуганы угрожающей опасностью и ввели запрет на приём на работу в Приамурье и Уссурийском крае китайских рабочих. Их даже нельзя нанимать на строительство Амурской железной дороги, в чём многие видели первоначально большой просчёт. Главным инициатором этой антикитайской политики является ныне действующий генерал-губернатор Николай Львович Гондатти, и проводит он её со всей строгостью. Я уже рассказывал, что китайцев, у которых нет нужных бумаг, тут же высылают обратно в Китай.

Понятно, что для такой политики есть важные основания. Но, с другой стороны, многие умные русские люди, занимающие в обществе не последнее место, смотрят на этот вопрос совершенно иначе. У меня возникло впечатление, что значительная часть русского населения на Дальнем Востоке не одобряет гонений на жёлтых. Говорят: «Куда же мы таким путём придём? Без китайцев нам всё равно не обойтись. Здесь нельзя достать потребного количества русских рабочих рук». Один мой знакомый привёл мне в качестве примера собственного повара-китайца. Он сказал, что прячет его у себя дома, потому что если этого китайца вышлют на родину, то другого повара взять будет негде. И так во всём. Говорят, кроме того, что если бы домой отсылали японцев, то и это не было бы особенно радостно, но без японцев тут можно прожить, да и они постоянно приезжают и приезжают, а вот с японцами-то никто как раз и не борется.

Русский писатель пишет по этому же «жёлтому вопросу» следующее[125]: «Посмотрите, как живёт горожанин. Житель, например, Хабаровска помещается в доме, выстроенном китайскими плотниками из маньчжурского дерева; печка сложена китайскими печниками; по утрам ему приносит воду из колодца маньчжурский ванька[126]; на кухне тульский самовар ставит китайчонок. Хозяин дома пьёт китайский чай с булками, испечёнными из маньчжурской муки китайскими булочниками. Затем приходят корейцы и китайцы с разными овощами и плодами, с яйцами, с зеленью и т. п. Китайчонок бежит на базар за монгольским маслом и готовит обед. Хозяйка носит платье, сшитое китайским портным. Хозяин в тёплую погоду облачается в чечунчу[127], на дворе рубит ему дрова кореец». Даже сенатор Иваницкий[128] в своей речи о положении на Дальнем Востоке говорит, что запрещение пользоваться жёлтой рабочей силой, быть может, и желательно с политической точки зрения, но вряд ли возможно с точки зрения экономической. Он заявил: «При обилии пушных и рыбных богатств оба края очень мало пригодны для переселенцев-землеробов, и настоятельное желание правительства устроить там колонии едва ли осуществимо при чрезмерных даже затратах».

В качестве одного из очень серьёзных недостатков в деле обеспечения Дальнего Востока жёлтой рабочей силой называют её сезонность: эти бережливые люди являются в Россию весной, а осенью возвращаются к своим семьям в Корею, Маньчжурию и Китай. В течение лета откладывают они деньги, которые увозят на родину, а это очень даже приличный капитал, который утекает из России. Но и тут есть что возразить: увозимые средства с лихвой окупаются трудом, который они вкладывают в развитие экономики страны. При помощи этих трудолюбивых и умелых земледельцев возделываются поля, а состояние старых заметно улучшается. В результате дешевеет жизнь в стране, дешевеют предметы первой необходимости, а главное — увеличивается и всё прирастает богатство страны, у которой обрабатываются земли, доходность которых увеличивается с каждым годом. И если появилась надежда, что в более или менее близком будущем эти новые земли станут не только культивированными, но и густозаселёнными, а значит, они будут представлять несомненное значение для господства России на Дальнем Востоке, то это всё может получиться только при условии использования жёлтого труда. Если же ждать освоения этого края руками одних лишь русских поселенцев, то ждать придётся очень долго. А тем временем слабонаселённые области могут перейти в чужие руки, а все затраченные Россией усилия будут служить благу другого государства.

Мне также часто доводилось слышать мнение уважаемых в России людей о том, что циничная и враждебная китайцам политика может иметь неприятные последствия. Очень недальновидно превращать китайцев в своих врагов и толкать их на сторону японцев без особой на то нужды. Раньше китайцы смотрели на японцев как на своих исконных врагов, а к русским не были настроены недружелюбно. Говорят, что русские лучше относятся к японцам, чем к китайцам, и что русский, даже самого высокого ранга, никогда не будет так обидно и унизительно общаться с японцем, как он позволяет это себе делать с китайцем.

Но за последнее время положение вещей изменилось — главным образом из-за печальных событий 1900 года. Во время Боксёрского восстания китайцы неожиданно напали на несколько русских пароходов, плывших по Амуру, и остановили их. На берегу реки, прямо напротив Благовещенска, собрались толпы агрессивно настроенных китайцев. А ведь в этом городе жило от десяти до пятнадцати тысяч мирных китайцев. Из страха, что эти жители Благовещенска перейдут на сторону восставших граждан Китая, русские выгнали местных китайцев и заставили их плыть через Амур, не дав лодок. Несколько тысяч человек утонуло, и вниз по течению плыло множество мёртвых тел. Китайцы с другой стороны Амура ответили пушечными выстрелами. И в Благовещенске было убито 40 русских. Амурские казаки не остановились и отомстили, разрушив китайский город Айгун и другие поселения на южном берегу.

После того как волнения были усмирены, изгнанные китайцы потребовали, чтобы их власти в Маньчжурии помогли им получить компенсации за брошенные дома и земельные участки. Но, по свидетельству Болховитинова, всё имущество китайцев после их бегства было роздано казачьему войску в качестве награды за отличную службу во время подавления китайского восстания в 1900 году.

Плохо сказалось на русско-китайских отношениях и то, что русские участвовали в походе объединённых сил союзников на Пекин, а также в осквернении китайских могил европейцами. И теперь русские ассоциируются у китайцев с европейцами, а потому они в ответе за все беды. А затем Россия проиграла войну с Японией, после чего её доминирующее положение на Дальнем Востоке пошатнулись. Всё это вместе взятое привело к тому, что китайцы теперь иначе относятся к русским, и люди тут даже говорили мне, что в китайцах тлеет ненависть к чужому народу, которая вспыхнула во время кровавых событий 1900 года и лишь возрастала с новой силой все последние годы. Именно поэтому, как здесь считают, необходимо проводить дружелюбную политику в отношении китайцев, а с ними обращаются очень грубо, что не сможет смягчить их неприязни.

Положение России на Дальнем Востоке стало очень сложным, это понятно. Русским властям предстоит решить сложнейшие и серьёзнейшие вопросы. Россия прекрасно понимает, что в будущем могут возникать разного рода обстоятельства, с последствиями которых не сможет справиться даже такая великая страна. И неважно, будет продолжаться антикитайская политика или нет. Положение стало настолько угрожающим, что несколько лет назад во время дебатов по поводу строительства Амурской железной дороги в Думе и прессе раздались голоса, рисующие будущее в мрачных тонах, а саму политику на Дальнем Востоке были готовы признать авантюристской. Говорилось о том, что дорога, проложенная через Маньчжурию с такими жертвами, в результате оказалась в руках врагов и стала орудием против самой России. Точно так же могло произойти и с Амурской железной дорогой. Если Китай будет развиваться такими же темпами, как сейчас, то уже через несколько лет у него окажется организованная по европейским канонам армия в четыре миллиона человек. Даже если армия будет не столь многочисленна, то Китай может вступить в союз с Японией — и как тогда будет противостоять им Россия? Надежды отстоять дальневосточные области нет никакой, а если Россия их потеряет, то все труды и жертвы будут напрасны, они станут достоянием врага, как и Южноманьчжурская дорога. Если против России одновременно выступят и обновлённый Китай, и Япония, то положение станет очень опасным, даже если не будет угрозы на других границах. Но если России придётся отвести часть своих войск на европейские границы, то положение станет уж совсем печальным. А ведь нет ничего нереального в том, что если восточноазиатские страны целенаправленно будут готовить себя для столкновения с европейцами, то они не преминут воспользоваться сложившейся ситуацией.

Приамурье — территория на Дальнем Востоке России, выходящая к морю Амурской областью, на юге и юго-западе граничащая с Маньчжурией, на востоке — с Забайкальем, а на севере — с Якутской губернией. Площадь Приамурья равна приблизительно 400 000 квадратным километрам, то есть более чем в четыре раза больше Норвегии. С запада на восток Приамурье простирается на 1000 километров, а с юго-запада на северо-восток — от 300 до 550 километров. Русское Приамурье представляет собой систему относительно малоизвестных горных хребтов и равнин. Высота гор не более 2100 метров. Вдоль северных границ края тянется Становой, или Яблоновый, хребет, он же — водораздел между Амуром и Леной. Между реками Зеей и Буреей находится хребет Турана, а дальше на восток — Буреинский хребет, по сути, продолжение маньчжурского Малого Хингана. Горная страна из края в край изрыта руслами многочисленных рек, притоков Амура, часто протекающих в глубоких долинах.

Широкий, полноводный Амур, главная артерия этого края, имеет такую же особенность, что и великий Енисей: правый его берег выше и круче левого, который во многих местах вообще превращается в болотистую низменность. Создаётся впечатление, что река как будто всё время уходила вправо, оставляя по левую сторону низину, пока не натолкнулась на непреодолимое препятствие в виде Маньчжурских гор. Наиболее крупными равнинами в Приамурье являются Зейско-Бурейская и Амурско-Зейская равнины. Вторая равнина очень заболочена, а потому непригодна для постоянного проживания. А вот Зейско-Бурейская долина отличается плодородной почвой, там луга и лесистая долина, которые можно обрабатывать. Надо сказать, что Приамурье — лесная страна, все горы поросли хвойным лесом, а вдоль Амура много лиственных деревьев. Чаще всего попадаются дуб, берёза, белая и чёрная. Тут пышная растительность и встречаются даже южные виды деревьев: слива, яблоня, пробковый дуб и дикий виноград.

В Приамурье довольно холодно. Среднегодовая температура тут для большей части края, находящейся на широте Зейско-Бурейской долины, приблизительно ноль градусов. Однако южнее, близ Хабаровска, она бывает и выше. Лето тут жаркое, а это большое преимущество для ведения земледелия. Средняя температура июля +20°C в большей части края. Иногда она даже поднимается до 47°C. А вот зима холодная, и средняя температура в январе в Зейско-Бурейской долине падает до двадцати пяти градусов мороза, однако бывает и ниже — до тридцати и даже до сорока.

Из-за преобладающих летом юго-восточного, зимой — северо-западного ветра летом выпадает большое количество осадков, а вот зимой снега совсем мало, так что даже не всегда устанавливается санный путь. Это очень плохо для растительности, поскольку почва очень промерзает зимой, а весной оттаивает медленно.

Край богат природными ископаемыми. Большие россыпи золота находят во многих местах, но в основном по берегам рек. Во время строительства железной дороги были обнаружены и большие залежи каменного угля.

Коренное население Приамурья состояло из кочевых тунгусских племён: маньчжуров, манегров, дауров, гольдов, орочонов и собственно тунгусов. Они занимались рыболовством и охотой, кочевали в лесах вдоль рек и в дремучей тайге. Тунгусы же и орочоны были скотоводами и занимались разведением оленей в окрестных лесах, но и они не брезговали рыболовством и охотой. Численность коренного населения сейчас не превышает 4–5 тысяч человек. Это наиболее жизнеспособные и приспособленные из тунгусских племён. Многие из них на редкость умелые и выносливые охотники, а гольды известны своим искусством проводить лодки по реке вверх и вниз по течению через пороги. Но и эти коренные племена постепенно исчезают под натиском более сильной европейской культуры. К сожалению, им суждено раньше или позже вымереть, после того как край будет цивилизован.

Другой расой, которая постоянно прибывает в край, помимо европейской, стала жёлтая — это корейцы и китайцы, о которых мы уже говорили.

Население Приамурья в 1897 году было 120 306 человек, из них нерусскими были 16 783. В 1911 году в Приамурье уже жили 286 263 человека, из которых 43 959 человек было нерусскими и преимущественно жёлтыми.

Поездка из России в Приамурье раньше была очень утомительной. Сначала надо было по бесконечным сибирским трактам добраться до Иркутска и Байкала, переправиться на лодке через это Священное озеро, затем проехать по тракту через Забайкалье до Шилки, а уже потом на плотах или лодках плыть вниз по течению этой реки и Амура до конечного пункта путешествия. На это уходило от года до полутора лет. После постройки железной дороги стало возможно добраться по ней до Сретенска, а оттуда на пароходе плыть по Шилке и Амуру. Но и этот путь не близок. И конечно, большим неудобством было отсутствие сообщения между Забайкальской железной дорогой и Уссурийской веткой.

Поэтому неудивительно, что был составлен план строительства железной дороги через Приамурье, которая связала бы Забайкальскую ветку, заканчивавшуюся у Сретенска, с Благовещенском, крупнейшим городом края, и с Хабаровском, где рельсы состыковали бы с Уссурийской железной дорогой. План этот был разработан и утверждён ещё в 1893–1896 годах, однако потом внезапно обнаружилось, что дешевле и короче было бы построить дорогу прямо от Забайкалья через Маньчжурию до Уссурийской ветки и Владивостока. Конечно, дорога бы шла тогда через китайскую землю, но, как справедливо рассудили, договориться о строительстве с Китаем было нетрудно. Вот и построили Восточно-Китайскую дорогу на русские деньги. А вскоре построили русскую же гавань в Порт-Артуре, у которой был ряд преимуществ перед Владивостоком. Про Амурскую ветку совсем забыли и переключились на Маньчжурскую, тем более что и земли там были более плодородными и пригодными для освоения.

А затем разразилась война 1904–1905 годов. Южная часть русской дороги после заключения мира оказалась в руках японцев, а положение России в Северной Маньчжурии стало таким неустойчивым, что вряд ли русские могли рассчитывать на постоянное и беспрерывное сообщение по железной дороге с Владивостоком. Поэтому вновь вспомнили о старом плане строительства Амурской железной дороги. Также по стратегическим соображениям было необходимо связать восточные провинции с Центральной Россией, а сделать это можно только при помощи беспрерывной железной дороги, идущей исключительно по русской территории и расположенной так, чтобы её можно было защитить от нападений извне. Было бы заманчиво провести дорогу через наиболее заселённые территории, находившиеся вблизи Амура, однако тогда её пришлось бы строить вдоль китайской границы, а это очень рискованно в случае возникновения военных конфликтов. Поэтому рельсы решили проложить внутри страны, где железную дорогу проще защитить, но зато проходить она стала практически по незаселённым территориям.

Это, конечно, усложнило процесс строительства дороги. Прежде всего, в этих неосвоенных районах вообще не было трактов, поэтому строительство железнодорожной ветки пришлось начать с прокладки обычных дорог, по которым можно было бы подвозить строительные материалы, привозить на работу людей и доставлять им продовольствие. А ведь всё это приходилось везти издалека.

Да и природа края создавала дополнительные сложности. Зимой бывают такие морозы, что работать практически невозможно. Единственное, чем можно заниматься в это время года, — прокладка туннелей и строительство мостов. Да и летом погода не балует хорошими условиями: дикая жара и бесчисленные полчища комаров, мошкары, ос и прочих кровососов, от которых спасти может только дым костра. На заболоченных пространствах довольно трудно найти пригодную для питья воду, поэтому приходится довольствоваться стоячей.

Бездорожье летом приводило к невозможности преодолеть болота, а прокладку дорог приходилось откладывать на зиму, когда мороз сковывал трясины. В тайге также встречались болота, да и на твёрдых почвах прорубить дорогу было сложно из-за бурелома. Бури часто ломают и валят деревья и образуют такие завалы, через которые не продраться ни человеку, ни зверю. Поэтому надо сначала разобрать эти природные баррикады.

Строительство самой железной дороги через громадные и глубокие болота также очень трудно. Да и условия жизни на таких работах оставляют желать лучшего. Наладить их можно, только когда местность будет расчищена и осушена. Неудивительно, что число заболевших среди рабочих составляло 75 %. Но по мере строительства улучшались и условия жизни, а сейчас, насколько я могу судить, они вполне удовлетворительные. В железнодорожных больницах практически нет других больных, кроме пострадавших в результате несчастных случаев при прокладке путей.

Рабочих на строительство также нелегко заполучить. Было решено не принимать на работу китайцев, а поскольку русских рабочих в краю очень мало, то приходится вербовать их в Центральной России. Но зимой основные работы вести нельзя, и многим рабочим приходится уезжать осенью обратно домой, а весной опять возвращаться. А ведь путь туда-обратно занимает около трёх месяцев. Начинались работы в июне, а заканчивались в основном в начале или середине октября, то есть продолжались всего четыре месяца. Из этого срока ещё несколько дней пропадало из-за сильных дождей. Если к заработной плате рабочих за семь месяцев (из которых три приходились на переезды) прибавить стоимость билетов, то легко представить себе, насколько дорогим было строительство железной дороги. За последние три года на Дальний Восток было перевезено 130 000 рабочих, а в одном только 1912 году в Приамурье было отправлено 80 000 рабочих, заработавших в общей сложности 30 миллионов. Конечно, преимущество в том, что все эти деньги остались в России, а не были вывезены, как это случилось бы в случае найма на строительство китайцев. Кроме того, многие из этих рабочих не возвращаются обратно в Центральную Россию, а остаются жить на Дальнем Востоке, где получают землю. По официальной статистике, 20 % рабочих привозят с собой семьи и образуют в этих районах первые колонии.

Не только свободные люди привлекаются для строительства этой железной дороги. Правительство направляет сюда и заключённых, которые живут в небольших колониях по обе стороны строящейся линии. На каждые десять арестантов полагается по три конвоира, которые приводят их утром на работы и уводят обратно в тюрьму вечером. Всем заключённым положена подённая плата за работу, которая суммируется и выплачивается им по отбытии наказания. Поэтому арестанты с удовольствием идут на работы.

Единственными жёлтыми рабочими, которых разрешено привлекать к строительству железной дороги, являются корейцы, которые считаются российскими подданными, то есть они оседло живут в Приамурье или Уссурийском крае. Их всего несколько тысяч, и ими очень дорожат, поскольку они более выносливы, особенно во время работ на болотах. Они вообще намного легче переносят сырость, чем русские, которые работают в болотистых местностях лишь в случае крайней нужды, тогда как корейцы ничего против этого не имеют.

Длина Амурской железной дороги от Куэнге до Хабаровска — 1830 вёрст, или 1950 километров. Строительство её обошлось в 300 миллионов рублей, то есть в 154 000 рублей за каждый километр.

Местность, по которой нам предстояло совершить путешествие, можно разделить на четыре «зоны» в соответствии с особенностями природы. Сначала идёт Средняя амурская долина, затем горная страна, которая по праву может считаться продолжением Малого Хингана, потом плоская Зейско-Бурейская долина, а затем вплоть до Забайкалья — опять горная страна.

Вторник, 7 октября.

Рано утром пароход с нами на борту переправился на другую сторону Амура, где была станция небольшой временной железнодорожной ветки, построенной для нужд Амурской дороги. Когда мы сошли на берег, купавшийся в лучах солнца, на станции уже стоял маленький поезд, на котором мы и отправились в путешествие по Средней Амурской долине. До следующего вечера мы проехали 150 километров. Равнина представляет собой низменную болотистую дельту Уссури и Сунгари, впадающих в Амур, и весной во время половодья частично скрывается под водой. Почва тут состоит из песка и глины, и ещё очень много торфяных болот. В западной части, уже на границе с горной страной и неподалёку от отрогов Малого Хингана, я видел гравий и гальку, хотя встречались тут и большие камни размером с кулак. Из местного гравия делали насыпи железнодорожного полотна, но на многих участках его взять было негде. Повсюду чернозём или торф, на которых в будущем наверняка вырастут отличные урожаи при надлежащей обработке.

Долина тут в основном поросла травой. Кое-где виднеется жидкий лесок — чаще всего березняк. Очень болотисто, но дренаж, который проложили при строительстве дороги, дает поразительные результаты, особенно если вспомнить, что прошло совсем немного времени. Там, где раньше были топи, сейчас прекрасные плодородные поля, которые уже понемногу используются, а дренаж-то был проложен всего пару лет назад — зимой 1911 года. Инженер Вурцель считает, что одна только стоимость приобретённой таким образом пригодной для ведения сельского хозяйства земли полностью и очень быстро окупит затраты на строительство железной дороги. Для осушения земель используются большие землеройные машины, которые нам довелось увидеть в действии. Они движутся вперёд по широким временным рельсам, специально проложенным в полях, и больше всего напомнили мне громадные землечерпалки. Они роют широкие канавы-каналы, а весь вырытый песок, ил и гальку аккуратно складывают на один из их берегов, чтобы этот материал можно было использовать при строительстве железнодорожного полотна, или грузят его в вагонетки для отправки на другие участки. Вода очень быстро наполняет эти канавы-каналы, уходя из земли вокруг, и в результате участки, предназначенные для строительства, осушаются. Одновременно пригодной для земледелия становится и окружающая местность. Это очень тяжёлая и трудоёмкая работа. Мы видели целые горы песка, предназначенные для засыпки болот, по которым пройдёт железная дорога. Именно для подвоза строительных материалов и была построена временная ветка, по которой мы сейчас ехали. Вдоль неё были вырыты землянки рабочих. В будущем году, когда строительство тут будет завершено, землянки засыпят. Несомненно, что при строительстве приходится преодолевать громадные трудности, поскольку железная дорога идёт по сырым участкам, а часто и просто по болоту.

Получив наглядное представление о разных этапах и сложностях строительства в этой болотистой местности, мы вечером, уже в темноте, добрались до места ночёвки на станции Инь. Это был настоящий городок железнодорожных строителей, расположенный на реке Инь, притоке Урми, в свою очередь впадающей в Тунгуску. Нас накормили прекрасным ужином, вернее обедом. Нашим хозяином был красивый грузин, арендовавший тут местный станционный буфет. Он щеголял в национальном костюме — широком кафтане с нашитыми поперёк груди кармашками для патронов, которые, надо заметить, давно заменили на деревянные пробки. Так что и здесь мы вновь встретили кавказца.

Судя по тому, как богато был накрыт стол, мы попали в край, где не знали в продуктах недостатка. Начался обед с икры нескольких сортов — была тут и чёрная, и красная, и паюсная, и свежая. В Амуре водятся осетры и очень много лосося, или кеты, которая на мой вкус ничуть не уступала нашей норвежской, хотя знатоки говорят, что она не так нежна. Кроме того, кета даёт красную икру совершенно необыкновенного цвета — как бледные рубины. В краю полно и дичи в лесах, поэтому стол наш ломился от яств из рыбы и мяса. Начался обед с закусок, сначала холодных, а потом горячих. Я решил, что это и есть основные блюда, и ни в чём себе не отказывал. Однако вскоре я понял, что заблуждался на сей счёт! Всё со стола убрали и подали суп, наивкуснейший русский суп, который и был началом собственно обеда. Только тут я понял, что всё мною съеденное было всего лишь закуской! А затем подали чудесную рыбу, а за ней последовали одно за другим блюда из мяса с зеленью. Надо признаться, что я так и не смог привыкнуть к этой русской «закуске» за всё время моего путешествия по Приамурью, хотя именно с неё мы и начинали трапезу каждый день. Я всегда считал, что обед закончился, а оказывалось, что он ещё только начинался! А ещё нас угощали прекрасным кахетинским вином, дивного глубокого золотистого цвета, от одного вида которого уже можно опьянеть. А затем нам предложили отведать ташкентских фруктов — большие груши и крупный сочный виноград, который всегда подавали на стол в Сибири и здесь, в Приамурье. Что за фруктовый рай этот Туркестан!

Ещё участок дороги проехали по холмам, но они становились всё ниже и ниже. И вдруг мы поднялись на последнюю вершину — и перед нами открылась Амурская равнина, простирающаяся до самого горизонта к северу и западу, во все стороны, вплоть до синеющих на другом берегу Амура гор в Китае. Мы доехали до Зейско-Бурейской долины. Железная дорога длиной в 250 километров идёт по ней на северо-запад вдоль реки Зеи. Мы ехали час за часом мимо возделанных полей, на некоторых была посеяна пшеница — здесь отличные для земледелия земли.

А потом перед нами вырос утёс — или отвесная базальтовая скала, — возвышавшаяся прямо посреди равнины. Базальт выперло в трещину в земной коре, и в этой горе есть каменоломня, где добывают камень для туннельных работ у Ганукана. Камень, как говорят, тут отличного качества.

После обеда мы доехали до Бурей, большого притока Амура. Здесь нам пришлось расстаться с автомобилем и пересесть в лодку. Мост в 550 метров будет построен в будущем году, а пока мы видели лишь первые ямы для устоев, вырытые в песке. Сейчас тут шумит многолюдный город. Купцы построили свои магазины и лавки, а ведь всего полтора года назад здесь и избушки не было.

Суббота, 18 октября.

Когда я выглянул из окна купе сегодня ранним утром, то увидел совершенно другой пейзаж. Мы ехали вверх по долине Шилки, и горы по обеим сторонам пути поросли густым березняком с примесью сосны. А на некоторых склонах вообще леса не было — там росла одна только трава. Я также заметил далеко внизу в долине осину и другие лиственные породы, тут практически та же высота над уровнем моря, что и у местности, которую мы проезжали вчера, но климат тут, судя по всему, мягче. Долина Шилки сначала была узкой, а потом внезапно горы расступились, и мы оказались на луговой равнине. Вдоль реки я видел много деревень — больших и малых. Живут в этих станицах казаки. Чем они живут, для меня загадка. Сельским хозяйством они практически не занимаются, лишь сеют немного овса, но он редко когда вызревает и используется в качестве подножного корма для лошадей. Правда, они выращивают картофель и некоторые овощи, ну и ещё тут, конечно, отличные луга. На станциях я повсюду видел много китайцев — в отличие от Приамурья, где я их вообще не замечал.

Мы снова встретились с Восточно-Китайской железной дорогой в месте её пересечения с рекой Ингодой — мы проезжали тут несколько недель назад, когда направлялись в Маньчжурию.

Вскоре мы доехали до большой станции Крымской, конечной станции Амурской железной дороги. Тут мы пересядем на обычный регулярный поезд и отправимся на нём в Петербург. Экспресс, к большому сожалению, ушёл совсем недавно, а следующий отправится только через два дня. Мы решили не ждать, и наш вагон прицепили к обычному пассажирскому поезду, самому быстрому из отправляющихся в ближайшее время.

Вот мы поехали, и меня поразило, какой здесь высокий сосновый бор растёт и в горах, и у самой реки. Пейзаж самый что ни на есть норвежский, и если бы не русские избы, я бы решил, что вернулся домой.

Разница высот на этом отрезке пути не так уж и велика, зато разница температур значительна. Среднегодовая температура в Чите минус два, в Нерчинске — минус четыре. Зимой же в отдельные годы декабрьская средняя температура может опускаться до пятидесяти шести градусов мороза.

В Чите мы распрощались с нашими попутчиками — главными инженерами Зеестом и Подруцким, они там живут. А мы покатили дальше в Центральную Россию.