На Тюменщине создается крупнейшая в стране база нефтяной и газовой промышленности, строятся речные порты, расширяется сеть автомобильных дорог, аэродромов, линий связи.

В ходе этих свершений многое предстоит сделать сельскохозяйственному югу области. О задачах, стоящих перед работниками сельского хозяйства, о поиске передовиков рассказывают очерки тюменского писателя Ивана Ермакова.

Благодатные лесостепные угодья, плодородный старопашенный район. Древний по сибирскому летосчислению... Древнейший. Ермак еще сюда зернышко нес.

Спустя время здесь встали казачьи острожки – Усть Ламенский, Карасульский, Ишимский и прочие. Крепостцы строились на чистых, дозорных местах, дабы издали и заблаговременно скараулить лисий огненный малахай, что, не ровен час, даст-повыдаст вдруг зверьковый, неистовый, супротивный для русского уха клич, и взобьют боевые копыта оскаленных, злобных коней пыльцу с обомлевших соцветий, развихрят и взволнуют сутулость седых ковылей. Следом прянут внезапные, дерзкие стрелы, и зажмется, обмякнет в своей борозде зазевавшийся пахарь-казак. Вырвет с плотью живой оперенную злыдню, стиснет алую рану над роковым, над девятым ребром, а над русой его головой уж не стрелы – арканы поют.

Подрастал, выходил в ковыли его сынка. Немудрящей сохой наиспод оборачивал буйную зелень степей. Брал лукошко на грудь и разметывал вширь и окрест животворное хлебное зернышко.

Где прошел, укрепился казак, там пройдет и рисковый проныра-купец. У купца уши длинные, а земля- матерь слухов полна... Сказывают: выпекаются на Вагае да на Ишиме-реке сладкие и пышные, как невестина грудь, караваи. Неисчислимо и вольно пасутся в лугах и подлесьях, на сладостных травах мясные говяда. За едину охоту коробами настреливают косачей, по мешку выбирают из петелек рябчиков, золотистых, что лапти, трясут карасей, в дюжины дюжин укладывают горностайкины снежные шкурки – на себя же шьют волчьи гулебные дохи, износу и веку не знающие.

Пошаливали еще степняки.

Купеческие обозы в непредвиденном и опасном пути стереглись глуховатых урочищ, оврагов, соседнего близкого леса, «слепых» понизовий. Под становье избирался «голыш» – безлесная и господствующая возвышенность. Штыковато взодрав по окружью оглобли телег, зимним делом – саней, выставляли торговые люди дозоры, пили чай, выкармливали лошадей. Так, по преданиям, и появилось на облюбованном одном голыше – Голышманово. Постоялый, само собой, двор. Рядом с ним для проезжего люда – трактир. Вскоре мельница... Там – вторая и третья. Дальше – больше: явились окрест маслодельни, кожевни. Про купцов голышмановских говорили: «С хлеба выбился», «С масла взялся».

В краеведческом местном музее есть прелюбопытнейшие экспонаты. Вот громадные зубы мамонта, испещренные по «рабочей» поверхности желобками и выступами наикрепчайшей, нетленной эмали. Составив зуб с зубом, ими запросто можно дробить, растирать зерно. Старики-посетители часто путают, принимают их за куски и осколки разбитого жернова. Разобравшись же, тотчас выводят догадку: вначале был мамонтов зуб, а потом голышмановец-пращур, по подобию его, догадался – постиг насекать жернова.

Изжелта-глянцевитый моржовый клык.

Перед боевой заостренной его оконечностью выбрано узенькое, продолговатое отверстие. Несомненно, рука человека работала. Но зачем! Для чего! Для какой голышмановской надобности!

– Второе колено цепа, – поясняют мне старые пахари. – Длинная палка – державка, а клык – вместо навязня. Дырка в нем для ременного гужика выбрана. Славное было, навесистое... Эким грянь по снопу, по сухому-то колосу – ручейками зерно истечет...

Замечаете! Не в резьбу, не на бляшки обсудил- приспособил моржовую кость голышмановец– для насущной крестьянской нужды досмотрел. Как попал, как проник этот клык со студеных морей в Голышманово – тут иной интерес. Тут и клык нам – не чур... Потому что в музее похлеще диковинки есть.

Забросил милицейский шофер с сослуживцами рыбный бредень в безобманный один, добычливый водоем – тянут-потянут, вытянуть не могут. Или рыба сдурела – косячно пошла, не то корча-коряга какая в снастях позапуталась. Понатужился-понапружился милицейский шофер с сослуживцами, и выволокли они на берег страхолюдных два, несказуемых черепа. Безразмерные окаменевшие чьи-то рога... Лобная кость – тоже каменная – толщиною в броню с современного танка. Опешил шофер с сослуживцами: «Это чьи же такие башки-головизны! И какую эру мы выловили! Погоди, погоди... Может, древний состав преступления!..»

Позднее установили: бизоны в бредень попали. Бизоны, оказывается, когда-то по голышмановским землям бегали. Вон еще чьим прилежанием наращивались и удобрялись голышмановские черноземы.

Еще рога. Современники наши – лоси.

Две сцепившиеся, сомкнувшиеся боевые головушки... Бились, ярые, гонные, на заре... При последнем свирепом, ревнивом разбеге громыхнули, как выстрел, рога в предрассвете, мигнули искрой и замкнулись навек. Тяжко рухнул на землю один, обронивши с копыт другого.

Старожитель сих мест мерит четвертью широченный, словно лопата, материк музейного рога.

– Не зря сохатым прозвали, – строит он некоторые предположения. – В старо время соху, должно быть, из подобных рогов конструировали. Тут и делов-то отростки спилить, конец заострить и – пожалуйста... Природный плужок получается. Рог, он хоть не железный, а терпкий.

Зубы мамонта в Голышманово – жернова.

Клык моржа – к цепу навязень.

Рог лосиный – соха.

Древняя и современная кость тяготеет здесь к зернышку, к хлебопашеству. Аграрная кость.

Здесь, в Усть-Ламенке, в давнем бывшем казачьем острожке, родился, водил первый трактор легендарный Петруша, Петр Дьяков – «огненный тракторист». В музее ему посвящен целый стенд. Фотографии. С боевыми стоит орденами. Он и в Отечественную «горел, горел да не сгорел». После войны работал машинистом на голышмановском элеваторе. Здесь и разыскал его поэт Иван Молчанов, автор текста песни, ставшей народной. Гордой и скорбной, сердечно-пронзительной... Фотографии. Обнялись они, старый поэт и Человек-песня…

Но есть, есть на этой земле экспонаты, которые, если их попытаться собрать воедино, не разместятся в самом огромном музее. Братские могилы... По сей день ознобляют сердца холодною жутью рассказы сибирских, теперь уже дедушек, бабушек, засвидетельствовавших ребячьими памятливыми голубень-синь глазками кошмарные сцены немыслимых казней, бессудье кулацких расправ, в дни кулацко-эсеровского мятежа в феврале 1921 года.

Вот стоят они – кто как схвачен был, – коммунисты, комсомольцы, первые коммунары, сочувствующие, бойцы продотрядов... Полураздетые, связанные через-Седельниками и супонями по рукам, стоят они против церкви, против глумливой, звереющей банды захмелевших вершников. Обреченных пригнали сюда, «прихлестали плетями», кончать, «контропупить», да чего-то немного замешкались. Сведя коней к храпу храп, сговорившись вполголоса и в полную глотку, погоготав, отсылают за кем-то кошевку с медвежьею полостью. Через малое время привозят ослепшего от старости, потрясучего от лютой, незрячей злобы кликушествующего патриарха местных и окрестных банд.

Я оставляю безвестной его фамилию, дабы не содрогнулись, не застудили сердечек его праправнучки, на груди у которых сегодня горят «пионерские зорьки».

– Дедонько! Ты слепенькой!.. В тебе правда зрит. В тебе око господне, – юродствуют, лицедействуют, слюнят поцелуями черную борчатку слепца каленые, ражие морды бандитских фельдфебелей.– Послужи крестьянскому миру, дедонько. В низки ножки поклонимся. Сокруши святокрепкой рукой врагов рода крестьянского... Кумоньки[2] это, дедонько…

К слепому подводят правофлангового:

– Шшупай, дедонько, роги есть? В тебе бог наш бдит... Шшупай, родненькой!

Трясущаяся, костлявая рука когтится над обреченною головой.

Вооруженные конники сгоняют на площадь все новые толпы испуганного, оглушенного происходящим народа.

– Родню – в первые ряды! – раздается команда. – Имеющий уши – пусть видит! Покажем сибирску варфоломеевску ночь!..

– Есть роги, дедонько?

– Есть! – тощенько взлаивает пергаментно желтый кадык. – Ушшупываю, православные!!

Слепцу вкладывают в правую руку длинное хомутное шило:

– Мы придержим... попридержим анчихриста. Не усумнись, дедонько. Нашшупывай на виске убиенную жилочку – и благословясь... Коли до упору.

Глаз не завязывали.

Холодные, пахнущие тленом и ладаном пальцы ищут на пульсирующем виске «убиенную жилочку». Блескучим холодненьким жалом поклевывает его четвертное хомутное шило. Шестеро дюжих рук намертво держат да стискивают на мгновение живого еще коммуниста:

– Пли, дедонько!! Стрель!..

Шило по обруч вонзается в мозг.

...Еще одну осиротевшую учетную карточку скорбно погладит Владимир Ильич...

К слепцу волокут следующего.

– Роги есть! – щерятся изгальные, беспощадные зубы.

– Есть! – тявкает желтый кадык.

– Пли, дедонько!!

Девятнадцатым подводили к закровеневшему по бороду извергу совсем уже парнишечку.

– Нездешний. Ни родимой души круг него, – вспоминают сибирские бабушки.

Столетний и восемнадцатилетний – были они одинаково белыми. Местная монашенка, увещевавшая палачей, забилась в припадке.

– Ищи жилочку, дедонько. Пролетарей. Продотрядовец. Хлебушка твоего захотел, голод-дрранец!

– Алеша я! – выкрикнул юноша. – Из Питера! Напишите маме...

– Пли, дедонько!!

...Сколько крови, сколько же чистой и праведной крови □ твоем черном слое, земля!..

Еще один стенд. Гордая и горькая страница истории.

Из 12 600 мобилизованных голышмановских пахарей 8000 бесценными зернами нашей Победы пали под огненный лемех войны. Широко, широко, между Черным и Северным морями, между Волгой и Эльбой рассеяны. Десять Героев Советского Союза, живых и посмертных, насчитывают среди своих земляков голышмановцы. Один Герой на 5000 сегодняшнего населения района. Поискать по Союзу такую пропорцию! А ведь – пахари! Пахари!.. Самые мирные люди земли. Грача, суслика не обидят.

Утром его в глаза и заглазно Петром Андреевичем все навеличивают. В полдень он тоже еще – Петр Андреевич. Вечером же вдруг слышишь, оповещает какая-нибудь доярка:

«Девки! Свекровка идет – блокнот несет!» «Болельщик на горизонте!» – сообщает такую же новость и скотник.

– Явится наш Гурушкин, сядет перед молоковесом и граммочку в грамм начнет его показания записывать. Блокнот заранее разграфлен: фамилия доярки, вчерашний ее суточный надой, сегодняшний. Меньше надоила – не укорит. Вздохнет только да нижнюю губу себе пососет.

Прозвали его за эти подсчеты «свекровкой».

Поначалу такое «свекровкино поддежурство» смешило доярок: «Чего сидит, чего высидит! Хоть гармошку бы, что ли, принес...». Поначалу смешило, а потом потихонечку злиться начали, и тоже эти же самые граммы подсчитывать.

Все реже и реже уходила наша «свекровка» в расстроенных чувствах. Все чаще и чаще – взвеселенная. И странное дело: «свекровкино» настроение передавалось «невесткам». Они или хмурились, или, согласно надоям, пели, дурачились, озоровали...

Рассказ этот записывался мною в 1967 году. Зоотехник Вознесенской фермы Валентина Тихоновна Иренкова продолжала:

– В тот год надоили мы по 3759 килограммов молока на среднефуражную голову.

«Округли, Петр Андреевич! – просили доярки. – Пусть шестьдесят будет. Из дома тот килограмм донесем».

«А это видели!» – расстелил Гурушкин вырезку из областной газеты.

Среди десятков хозяйств, занесенных на областную Доску почета, было подчеркнуто красной чертой только три:

Вознесенская ферма Маслянского совхоза;

Совхоз «Тополя» ЗауралНИИСХоза;

Отделение № 1 учхоза сельхозинститута.

Внизу гурушкинской рукой красным карандашом был дан комментарий: «Тополя» недоросли до нас на 740 килограммов, а учхоз перерос нас на 624 килограмма».

Так началось оно, так вступила малая деревенька в тайное соревнование с прославленными учебноопытными показательными коллективами. Душою его и, скажем, его «поджигателем» стал управляющий фермой Петр Гурушкин.

...Среди добротных домов Вознесенки стенка в стенку с высоким многооконным красавцем осталась соседствовать старенькая избушка глуховатого бобыля- старика. Нет ни крыши на ней, ни дверей, ни рам. Сам бобыль живет теперь в другом домике, но нередко бывает и на своем прежнем подворье. Постоит, помолчит, повздыхает. Развалюшка его вросла в землю, в крапиву, в бурьян. Все соседство новому гордому дому портит, весь вид деревенский конфузит. Сколько раз уж подсказывали управляющему подогнать сюда минут на пять бульдозер...

Не подгоняет.

– Может быть, у старика здесь какие-нибудь добрые домовые живут, – отшучивается Петр Андреевич.

Всерьез же он скажет вам так:

– Это след человеческой жизни. Ее память. Как же можно бульдозером! Направлю на развалюху, а свалю старика...

Скажет так и припомнит те ночи, когда клятвенные приходили слова...

Военкоматы отбирали грамотных, рослых, вертких, крутогрудых парней. И были эти восемнадцатилетние парни сибиряками. И были они комсомольцами.

В часы самоподготовки расстилали ребята в казармах шинели и с завязанными глазами разбирали и собирали отечественное пехотное оружие. Начинали с «максима», кончали спусковыми механизмами автоматических винтовок, взрывными устройствами мин и гранат. Зрячий выбирал из вороха железа винт, крючок, пружину и не целиком давал ее пощупать незрячему, а только какую-то кромочку, срез, изгиб. Незрячему надо было определить, какая это деталь, какому оружию принадлежит, отсортировать ее в отдельную грудку для сборки.

Так разбирали и собирали. Доводили пальцы и руки, тело свое до «автоматизма». Термин этот в устах командиров определял наивысшую степень боевого мастерства.

Нет, не ради спорта, не ради какого-то первенства играли они б в эти жмурки – ради неминуемого, нещадного боя завтра. К нему готовились профессионально, неотвратимо. Война, тяжкая, многокровная война, где, обыграв мгновение, выигрываешь победу, жизнь – к такой готовили их командиры. И они были готовы, эти восемнадцатилетние – цвет русской юности. И телом, и духом, и шестым чувством они принадлежали войне.

И была уже у Великой Отечественной Космодемьянская Зоя, и комиссарила в их душах ее лебединая верность поколению и Родине, ее лебединая смерть.

Саднящим стыдным укором прикоснулась та петля ко всему рыцарственному в мужестве. А они были рыцарями, эти восемнадцатилетние, и в тайной присяге своей самую накаленную спрессованную капельку ярости определяли для первого взноса по этому счету, для первого хрипа из вражеской глотки – в отмщение! В отмщение! За окровавленную, поруганную русскую Снегурочку, светлую трагическую Невесту всех восемнадцатилетних.

Такие это были ребята, сведенные летом сорок второго в эшелоны, которым все семафоры России давали «зеленую улицу».

Их привезли в знойное степное междуречье Волги и Дона. И встали солдаты против вырвавшихся ша оперативный простор вражеских танков.

Поводили над ними гремучими жалами железные выползни Рура, а они жгли их, жгли и жгли. Сколько могли. Сколько хватило бутылок с зажигательной смесью.

Окруженные автоматчиками в балочках и оврагах, забрасываемые гранатами, избиваемые воющими на крутых траекториях минами, солдаты лишь до полдня звались солдатами. После полудня те немногие, кто не стал еще мертвым телом, звались уже пленными.

По фляжке воды на войне не успели выпить.

Притекал к гортани – не проглотить и не выплюнуть, – отравлял каждый вдох, обессиливал выдох – медленный яд позора, обиды.

Солдаты не знали, что совершили подвиг. Они готовились к большему и могли большее. Но танки тоже могли большее. Танки могли вырваться к Волге. Сейчас они смрадно чадили, застопорив свой торжествующий яростный, грозный разбег...

А в конце войны сержант Петр Гурушкин форсирует Одер. Есть еще у фашистского рейха и на его лоб осколок. Не на смерть. Подлечившись, он участвует в штурме Берлина. Припасены у Родины и на его грудь ордена.

До марта 1947 года стоит на зональной границе в Германии. Перекликается с американцами: «Привет».

Наконец демобилизация.

На подступах к деревеньке заслышал он петухов, и захмелели, подсеклись солдатские ходкие ноги. Посидел на проталинке. Погрыз березовой веточки. Потом, у отцовских ворот, обнимал задичавшего пса. Терся об его жесткую песью шерсть мокрыми скулами.

Дома.

...В который-то раз на веках, одолев Идолище поганое, порубив Змею головы, доконав шведа под Полтавой, накормив одной русской вороной нашествие «двунадесяти язык», возвращается ратный русский человек на свою запустевшую пашню. Хоронит под тяжкий он камень свой меч-кладенец, свищет «маленьку кобылку соловеньку», и опять благовестит над русой его головой звонкий жавороночий звон, бой жавороночьего горлышка.

Вот и Петр... Выровнял на вальках постромки, надраил до яркого блеска перо лемеха, поплевал, по незапамятному мужицкому обычаю, в полусогнутые ладони, и бороздой, бороздой зашагала его победная, бывшая в огненном употреблении кирза.

Жила с жилой сбегались, жила жилу бодрила, взмокал широченный лоб, гимнастерку съедали белесые выцветы соли. «Бороздой! Бороздой, бурка-каурка!»

Послевоенная деревенька глазастая. Каждый дельный прилежный мужик – опора ее и надежда, и упование. Вскорости правление колхоза «Труд» утверждает Петра в должности бригадира полеводства. Старый Гурушкин при голосовании воздержался, но барашка в домашности освежевал:

– Применительно к сказке кадры растут, – мудрственно обгладывал он грудинный барашкин хрящик.– Подобно тому, что в правое конское ухо залезаем, в левое вылезаем, и пожалуйста...овчины выскочим...

Сам же между тем, стреляный колхозный воробей, глаз с «малого» не спускал. Наставлял. Предостерегал:

– Ты, парень, почтительнее, милее народ осознавай. Доброе слово глубоко пашет. Кинь его позади – окажется впереди. И главное, помни – один воз тянете.

Вспоминал бригадира военной поры:

– Был такой «патриот», костыль ему в горло. Без матерка двух слов не свяжет. И под чох, и под вздох, и под отрыжку...

– Будет тебе, отец, – оставшись наедине, оговаривала старого Гурушкина супруга. – Мало ли навидался парень, мало ли натерпелся всякого?.. Он не жестокое сердце с войны принес. Кабыть даже помягче... Нам, матерям, приметливей.

Шли годы. При укрупнении колхозов Петр по-прежнему остался вознесенским бригадиром. Только теперь уж не за одно полеводство взыскивали с бригадира, а и за коровье, овечье благоденствие, за телячьи недуги, за куриный авитаминоз.

Было с кого и взыскивать. Старался, учился, мужал, постигал. С заботами ложился, с хлопотами просыпался. Врос в хозяйство, глаз наметал.

В одну из ночей 1956 года, между второй и третьей петушиной побудкой, проставил он подпись над заглавными строчками своей биографии: «Прошу принять меня кандидатом в члены КПСС...»

– Прошу голосовать! – предложил собранию председательствующий.

Руки товарищей. Высокие руки.

В Вознесенку вернулся запоздно. У старого Гурушкина светилось оконце.

– Как, Петя!

– Поздравь, отец.

– Я знал! Я предчуял, – засуетился с сухими лучинами старый Гурушкин. – Как же иначе! Предположительно этому даже барашка освежевал... Ма-а-ать! Воспрянь!..

Колхоз «Труд» вливается в Маслянский совхоз. Теперь Петр начал именоваться управляющим фермой,. Должность сия – это то самое многотрудное «среднее» звено в управленческой цепи, располагающееся в аккурат между административным «молотом» и производственной «наковальней». Соответственно этому и а подтверждение сему 365 дней в нормальном году «звено» наше бьют, куют, гнут, плющат, наждачат, закаливают в огне и в воде, испытывают на разрыв, на износ, на гипертонию, неврастению, инстинкт самосохранения. Как исхитриться тут, чтобы бока не болели, затылок терпел!

С целым роем вопросов иду я к Петру Андреевичу.

– Исхитряюсь, – смеется Гурушкин. – Стаж, по- видимому, помогает. Двадцать четыре года – «звено». В меру спорю, в меру не спорю... В нашей должности самое главное – загад свой иметь. Имеют-то, может, многие, а вот отстоять его – тут со стерженьком надо жить. Иначе налепят из тебя свистулек, А загад свой – великое дело! Без него, прямо скажу, неинтересно работать. Хорошо, когда он большой. Хорошо, когда людям он по душе, когда честолюбие он в людях разыскивает. Другой раз ради дела и с «лукавым», иным, пересвистнешься...

Артиллеристы, дабы поразить цель, ведут поначалу пристрелку. Зенитчики высвечивают свои цели прожекторами.

Поскольку народная мудрость доселе твердит, что чужая душа – потемки, а простак мой Гурушкин кроме всякого прочего «пересвистывается» еще и с «лукавыми», решил я его «пристрелять» и «высветить».

С этой нуждой и пошел я по людям.

Ковалев Лука Кирьяновнч, бывший работник райпотребсоюза, так загадал мне про Гурушкина:

– У этого мужика, парень мой, и петухи кладутся. Выехал одно лето наш райпотребсоюз помогнуть сенокосом Маслянскому совхозу – половину из нас направили к Данилову, управляющему Станичеекой фермой, другую половину – в Вознесенку, к Гурушкину.

Данилов нас ласковым словом не привечал, рук наших крепким пожатием не жал, Обедом-ужином не обеспокоился – проще простого мужик рассудил... Поскольку вы, люди, по разверстке приехали, довольствуйтесь тем, что в сумках с собой привезли. Мы и довольствовались. Слегка поработали, слегка покурили, потом поискали смородины, опять покурили, про снежного человека поговорили, потому как – жара. И вот... Не то сорока на хвосте принесла, не то одна баба сказала. Гурушкин-то, оказывается, своих гостеньков- сенокосчиков лапшой с петушатиной кормит, яишню им жарит, холодным, погребным молоком потчует, резкий квас в лагунах им подвозит. Взроптала даниловская половина и безо всякой там разнарядки переметнулась к Гурушкину.

Точно баба сказала! И лапша с петушатиной, и яичница, и квасок.

Вот говорят: брюхо-злодей. Добра, мол, не помнит... По-о-омнит небось! Умнешь с утра петушка, а он тебе после-то в совесть клюется, клюет. А силушка-то в тебе соответственно кукарекает, задорится. И работа тебе не в работу, а в гостевание. Мно-о-го стогов поставили эти петушки вознесенцам. Стократ потом молоком окупились. Человеческие петушки. Душевные.

Как и во всякой уважающей себя деревеньке, есть в Вознесенке... свахой ее назвать – не резон. Слишком громко. Короче, бывают такие неравнодушные кумоньки, без которых не обходится ни одна свадьба. Вот что поведала мне такая неравнодушная кумонька:

– До этого года я без конкурентства жила. На каждой-те свадебке губа мокренька. А на этой осеклась. Гурушкин помешал.

Заприметил он, стало быть, что кустовой киномеханик и молоденька наша учителка лепестки с ромашек... по штучке все да по штучке все. «Стоп! – укольнуло' его тем же моментом. – Стоп! А нельзя вам это самое, «Горько» воскликнуть!»

Идет, едет ли (это я по себе знаю), голова об одном зудит: «Сколь славно было бы огород им в пятнадцать соток нарезать».

У юношества первая неоглядная любовь, может быть, а из него голимая, язви ее, корысть выпирает: «Двух молодых специалистов с культурного фронта словлю-закапканю. Регулярное кино будет ставиться. Ребятишки-детишки под одним учителем курс науки пройдут. Квартиру просторную выделю. Огородим, как перину вспушу. Живностью обзавестись помогу...»

В школу зачастил, в кинобудке дела разыскал.

Тут и там прославлял, восхвалял русскую народную тройку с колокольцами.

Наконец-то он сват!

Подарил брачующимся петуха.

Звонче с тех пор на одно петушиное горло поет деревенька.

Конкурент мой. Голимый мой конкурент!

О вечерних гурушкинских бдениях у молоковеса, где с блокнотом в руках он, бывало, «вздохнет да губу пососет», рассказывала мне зоотехник фермы Валентина Тихоновна Иренкова.

– Сейчас у меня гостит мама, – продолжала она. – Изо дня в день уговаривает она меня вернуться домой, на Пензенщину. «Коровы для тебя и там есть, зоотехники и там всюду требуются», – доводы выставляет. А я не могу! Свыклась с Вознесенкой, сроднилась. Чудесный же коллектив! И не нарадуюсь, что пришлось мне работать, молоденькой, с таким управляющим, как Петр Андреевич. Сейчас он меня уже своим «приводным ремнем» называет, – улыбается Валентина Тихоновна.

Посмеявшись, досказывает:

– В последнее время «смилостивились» доярки: перестали свекровкой его называть. Но «болельщик идет – блокнот несет!!» – это клич. «А сами-то мы – кто! Сами-то мы – не «болельщики»? – втайне хочется мне спросить у них. Ведь годы и годы следим по газетам: «А как там идут по надоям соперники наши совхоз «Тополя» ЗауралНИИСХоза, учхоз сельхозинститута!». Даже дети здесь стали «болельщиками»! Даже наш глуховатый бобыль...

От Валентины Тихоновны узнал я и следующее...

Ни в печати, ни на трибуне, ни при высоком начальстве Гурушкии не выступал, не называл поименно своих избранных знатных соперников, но коллектив, коллектив знал, с какими великанами схватилась, тягается маленькая деревенька. По-прежнему в вырезках из газет подчеркнуты были жирной чертой три строки, три хозяйства. У соперников – породистый скот, современные типовые коровники, корма, наука. У вознесенцев же – все на уровне среднесовхозной фермы плюс тайный загад. Правда, дойное стадо здесь на отличку. Но выведено оно не селекционерами, не зоотехниками, а чисто народным доглядом. Еще с колхозных времен пестовалось, лелеялось. А теперь свой зоотехник на ферме. Каждая телочка – эксперимент. И растет в дойном стаде процент элиты и рекордисток.

Деревеньку, где петух петуха кумом зовет, где чихнешь на одном конце – на другом многолетствуют, навещает, как гром среди ясного неба, известие: тремя орденами Ленина и орденом Трудового Красного Знамени награждены три доярки и управляющий. Могучее подкрепление, новые силы, жажду дерзания впитал в себя, приобрел Вознесенский «тайный загад». Тринадцать доярок, скотники еще с большей прилежностью, самоотвержением, рвением делают свое трудное дело. Килограммы... Еще килограммы... Центнеры. Витают над маленькой деревенькой «тайные духи» соревнования.

Шли годы.

В 1970-м вознесенцы обогнали своих соперников. В 1971-м – опять обошли. Надоено от каждой фуражной коровы по 4157 килограммов молока. Это на 765 килограммов больше, чем по учхозу, и на 175 больше, чем в ЗауралНИИСХозовских «Тополях».

Тайное стало явным.

Весною 1971 года Гурушкину Петру Андреевичу присвоено звание Героя Социалистического Труда.

Летом над Вознесенкой дожди-косохлесты.

Снимет фуражку Андреич и ловит лысеющей головой поднебесные чистые струйки. Над деревенькой, над лугом, над стадами и пашнями, над умытыми звонкими рощами бежит на запятках дождя, хороводит, кудесит высокая яркая радуга. Орут захмелевшие журавли, мокрые кукушки срываются с белесых сушин и с хохотом, с воплями бросаются за нею в погоню. «Покррась перрышки? Покрась перрышки?» – тянет под радугу ржавую шею, клянчит птица-дергач.

Когда это было! Спрашивал маленький Петя отца:

– Тятя! У каждой деревни своя, что ли, радуга!

– У каждой своя,– посмеивался отец.

Стоит под солнечным чистым дождем человек с лысеющей головой сын этих пашен, солдат русской роты, творец и работник на этой земле, коммунист. Острием волосинки затмишь на глобусе Вознесенку, ан не затмишь! Не затмишь! Для него она – самое звездное место земли.

И своя у нее радуга.

И своя у нее слава.

Есть у русского детства, у ребячьей невспугнутой нежности, есть в начале начал человечьего лепета безыскусное слово – няня. Меж невнятным еще язычком и молочными зубками зачатое, неизбывное в ласке своей и доверчивости, словно тонкий хрусталик, стозвонное слово- зоренька – няня.

Незабудкой на сердце уронено, росой сквозь пожарища жизни пронесено – няня. Старших сестренок так на Руси называют. Под чьи «баюшки» взрос, чью родную, надежную, теплую шею ручонками оплетал, кто твой первенький шаг подстерег, ободрил, кто в голодный час твой свою корочку отдал тебе... Порука твоя и защита – сестрица Аленушка братцу Иванушке.

Иной братик до сивых волос доживает, до собесовских льгот, а старшая все ему – няня. Даже по смерти. Не скажет – сестру, скажет – няню похоронил.

А вот если по старому смыслу да в нынешний день повести это славное русское слово?

Езжу я на попутном транспорте...

Вырвут фары из снежной сумятицы знакомый ее силуэт, высветят в дождевой измороси стерегущийся профиль ее, и... споткнется вдруг бравая речь твоя, и дрогнет земной благодарностью бой памятливого твоего сердца: «Она! Няня! Домой пробирается». В просторечии ее мы дояркой зовем. Неприласканным, полуреестровым словом.

Вот домашняя сценка.

Откровенно любуясь разъединственным крепышом своим сыном, мой сосед (или твой) выдает гостевому застолью некоторый всемогущий рецепт:

– Растем помаленьку... Томатный сок пьем, полигитаминчики глотаем! Рыбий жирец,.. хе-хе... по ложечке... Буслай вымахивает, не сглазить бы...

О том же, что румяный крепыш его за безделицу употребляет ежедневную пару скляночек молока, полкирпичика творогу, не по блюдцу сметанки, папа-умница умолчит. Не умышленно – нет. Витамин все же мода, знамение века, а оно, молочишко, со времен матри-патриархата – харч, продукт, обыденка, еда...

Где-то там, в неизвестной тебе деревеньке, на петушиной побудке и в тихий сомлевший закат, сквозь колючую снежную сумять и проливные дожди, по трескучим нескучным морозам и осенней нудной слякоти, под молодыми громами весны, под журавлиными кличами шагает Она, наша Няня – главный врач на ребячьей мильонной Руси. Шагает, до солнца еще спешит подарить державному нашему Детству вторую, после материнской, здоровую и сладкую капельку молока.

Сорока опробовала стрекоток, открыл воробей вороватый глаз, отприветствовал петька-петух уцелевшие звезды... Раскидались в своих кроватках, разбрыкали розовыми пятками свои одеяльца картавенькие заселенцы зеленой земли... Золотая почка на неисцветаемом древе народа! Улыбчивые сны им грезятся. С потягушками... Со сладкой слюнкой на теплой щеке. Вдох... Выдох... Вдох… Выдох... Баиньки-баю, молочное.

Разыщите городскую квартиру, где не прописалась бы, не сияла бутылка с широким горлышком, найдите в деревнях погребок, где не стояли бы, не сбирали вершки холодные отпотевшие кринки. Да что – квартира, погребок?! Рюкзак геолога, погранзастава, Арктика и Антарктика, кругосветные подводные лодки, космические корабли – в порошке, в тубах, сгущенкой ли – но никуда ты, даже если на Млечный путь, никуда ты, сын и дитя зеленой земли, без нее, без здоровой и сладкой капельки.

Самый радостный и созидающий атом, Царь-витамин, чудо первого дня творения, солнечные зайчики ребячьего хохотка, тугой накат наших мускулов, упругое витье наших жил, недробимый мосол широкой русской косточки, хмель первого поцелуя, позывные творчества, открытие века, олимпийский огонь, сказку, песню, подвиг – какие же дивы-сокровища несешь ты в волшебном своем подойнике, первомолвь моя – Няня!

Румянец на щеках у родного народа – вот твои дивы-сокровища!

На высокие мраморные постаменты взнесены наши Герои и Полководцы, Мудрецы и Первопроходцы, Поэты и Космонавты.

Разыщем же и для нее пьедестал.

Пусть стоит Она добрым и светлым лицом на зарю, пусть в руках Ее древняя, древняя кринка, из которой испили живые и бронзовые.

Езжу я на попутном транспорте.

И когда из снежной завьюженной тьмы вырвут фары посторонившийся ее силуэт, высветят в дождевой измороси стерегущийся профиль ее, хочется мне всякий раз попросить придержать торопливых водителей.

«Притормози, друже! Остановись. Я должен поцеловать этой женщине руки. Поклониться ей должен, вскормившей, вспоившей народище».

...Есть у русского детства, у ребячьей не вспугнутой нежности, есть в начале начал человечьего лепета неизбывное в ласке своей и доверчивости, одно светлое древнее слово… Старших сестренок так называют.

Дорога серым сторожким полозом неторопливо спустилась с пологих уральских предгорий, потом выровнялась и пошла, понеслась считать задичалые версты к великой Оби. Сквозь глухариные токовища... Через бобровые речки и дикооленьи тропы... По лешачиным урочищам и горячим медвежьим гульбищам...

На восток! На восток!

Новая трасса, словно бы ниточка ожерелья, нанизала на себя десятки зеленых жемчужин – мощных леспромхозов с богатой и глубокой сырьевой базой, дающей сегодня стране многие миллионы кубов отличнейшей древесины.

Я угадал в купе, где уже во всем своем правогражданстве владычил пятимесячный Игорек Хватов. Его отец, уроженец Мордовии, работает в Няганьском леспромхозе, его мама – экономист с высшим образованием. Крановщик взял отпуск и везет свою семью прямо в общежитие.

– Будет в наличии семья – дадут и квартиру, – уверенно говорит крановщик. – Отцом-одиночкой сто лет из «общаги» не вылезешь. Игоря в ясли, жена на работу – жить будем.

У Игорьковой мамы напевный приволжский говор. Она – оптимистка. Молодая, красивая и с юморком.

– Был бы муж да хлеб... а к лесу привыкнешь.

Вот так в купе поезда Свердловск – Сергино я лишний раз убедился, что население Тюмеищины с благословенной помощью железных дорог, скоростной авиации, большого и малого флота ежедневно растет, умножается, прибывает.

Семья Хватовых в дороге уже третьи сутки. У Игорька определенно что-то неладно с животиком. Временами, точно его резанули, мальчик вдруг вскрикивает. Он напрягает ручонки и подолгу надсадно ревет. Похоже, что экономист с высшим образованием где-то не тем и не так подкормила в пути Игорька и у малыша закаменело в животике. Худо. В этом случае нет ни «гулюшек», ни сна, ни игры. Вынудил меня молодой заселенец тюменской земли идти разыскивать проводника.

Заглянув в «служебку», я обрисовал девушкам создавшуюся ситуацию и попросил подселить меня к кому-нибудь, кто животом покрепче, поздоровей Игорька, а гортанью послабже, помягче.

Пошли.

В одном купе восседал выдающийся по плечевым и иным габаритам лысеющий дядя и усладительно, под копченых провяленных чебаков, смаковал жигулевское пиво.

Я поздоровался. Проводница изложила ему нашу общую просьбу.

Вместо ответа он извлек из наволочки, временно обращенной в мешок, бутылку искристого жигулевского и, не вскрыв пробки, протянул ее мне.

– Лакеев нету, – предупредил он прилично поставленным басом и указал мне рукой на свободную нижнюю полку.

Два сиих жеста означали, вероятно, что пробку гость должен вскрыть сам, что гость может сесть... Так, во всяком случае, понимал я хозяина.

– Лакеев нету, – положил дядя рядом с бутылкой впрозолоть закопченного чебака. Он поощрительно поблескивал маленькими хитроватыми глазками и в то же время теми же глазками зорко, приметливо, хватко исследовал, изучал своего «гостенька».

В поездах знакомятся без церемоний.

Через пятнадцать минут, полчаса я уже знал, что хлебосольный радушный владелец «питейной» наволочки есть директор одного из новых закладывающихся леспромхозов Министерства путей сообщения, что пилит он «основную шпалу», что лесодобытчик он «стародревний» – времен поперечной и лучковой пилы.

– Все степени превзошел. Из сучкорубов карабкался. Обуви не было – босиком в лес... Подошвы у ног смолою-живицей намажу, по сосновым иголочкам потом потопчусь – вот тебе и подметки. Не от всякой колючки подпрыгиваешь.

Отрекомендовавшись так, «стародревний» лесодобытчик с обезоруживающей простотой выпытал у меня, что я интересуюсь не лесом, а зачатками сельскохозяйствования на Тюменском Севере.

– Ну и куда же ваш путь! – полюбопытствовал дядя,

– Остановлюсь в Комсомольском леспромхозе. Говорят, там теплицы и птичник...

– Теплицы и птичник!.. А разъединственный в леспромхозах свинарник не хотели бы вы посмотреть! Заодно и дель-фин-ник! – поделил по слогам необычное слово дядя.

– Это где же такое? – удивился и настерег ухо я.

– Сразу так и скажи! – хохотнул в ответ дядя. – Всему – час. Если сельским хозяйством... зачатками, я вам вот что сейчас расскажу... Надо вам записать. И фамилию мою запишите. Не страшусь, хоть и сам тут не доблесть-геройски выгляжу. Про салат расскажу! Что он значит в тайге, этот самый салат! Вот послушайте, если сельским хозяйством...

Мы повдоль всей дороги, хоть и в разных стоим министерствах, а друг друга, хозяин хозяина знаем. Мало ли у кого какой крах, срыв, прорыв, мало ли кому какая помощь бывает нужна! Тому кран дай, а он тебя лесовозами выручит. Тому троса отрежь, а он взамен – кисти малярные. Так и живем. Как можно соседу да соли в похлебку не дать! Короче – взаимовыручка. Вот по этим делам и бываем друг к другу.

Уж не помню, зачем среди лютой зимы приезжал я к... ну да после фамилию скажу. И надергано было мне там в подорожный гостинец (а может, в подшкурье, в задир) четыре ящика зеленого, с грядок, салату. «Погрызи, – говорят, – старик. Для печени очень влиятельно. Так же – для лысины». Подтравливают, одним словом.

Везу на утепленной машине этот самый хрен-цитрус-салат, и действительно, печень расстроилась: «А куда я его подеваю! – проблема возникнула. Одному мне его за присест не доспеть... Не со слонами воспитывался. Раздать итээровцам – разговоры из-за пустяка породятся. Сдать в столовую – вовсе гусей раздразнить. На тебя и нарекание живое. У людей, мол, салат свежий, а у нас – доклад прежний. Ни теплиц, ни курей покуда в моем леспромхозе.

Еду так, мучаюсь в думках и вдруг – мысль: «Сдам-ка я его в детский садик. Никому не обидно, а ребятишки-детишки похрумкают».

С этой мысли стало мне и приятно, и радостно. К золотой середине пришел. Не знал, старый пес, что через недолго заплачу.

Как завидела детвора эту зелень – треволнение в детсаде произошло. Ведь ребенок, если кости его организма по мелу, по углю, по глине ли вдруг заскучают, он ведь сам без врача себе – лечащий врач.

Находит кусок штукатурки и ест. Вот и эти... Дрожат и грызут. До дрожи им зелень нужна.

«Мои детки таежные. Мои заюшки малые... Окормил вас болгарскими перцами, засушил вас сухим молоком».

– Нет! – воскликнул мой спутник, – Нет!!! – пристукнул ладонью о стол. – Правильно, жизненно он, Михайло Красилов, рискует! Он, помимо свинарника, еще и коровник в своем леспромхозе закладывает. Свинарник, коровник, дель-фин-ник!.. Я сейчас вас сведу. Познакомлю. Он в соседнем вагоне едет...

Сорок отцовских тесин

Миша прошел пешком двадцать с лишним километров. За плечами висела котомка, а старенькие сапоги, связанные тесьмой по ушкам, нес в руках. На берегу реки высились аккуратные штабеля леса, на другом берегу, за широкой рекой, грудился небольшой городок. Там ремесленное училище, куда после семилетки надеется поступить Миша Красилов.

Паром виделся на средине реки, но правился он сейчас к городку. Стало быть – ждать.

Паренек прилег на теплые, угревшиеся под августовским солнышком бревна, поправил в изголовье котомку и вскорости задремал. Дома утром взбудили- то раненько. Снилось: воет Пиратко, он в какой-то беде, дозывается Мишу.

Мальчик тревожно вскочил.

Выл-гудел отходящий паром: чуть ли не проспал. Схватив сапоги, паренек со всех ног устремился к причальному трапу. Едва успел он заскочить в сутолоку людей, повозок, машин, – паром тронулся.

– Билетик приобретите, молодой человек, – предстала перед ним бдительная кассирша.

Миша, не опомнившийся еще ото сна, попытался стряхнуть с плеч котомку, где, под внутренней укромной заплаткой, припрятаны были матушкой дореформенных двадцать рублей. Котомка не стряхивалась. Плечи чуяли: вот она – здесь, а ее-то и не было.

– Ну, живей, живей, молодой человек! – торопила кассирша.

Миша бросился от нее к борту, повел взглядом по штабелям... Маленькой серой ягушкой пригрелась котомка на бревнах. Кроме денег, в ней свидетельство о рождении, свидетельство об образовании, лепешки, десяток яиц, чекушка топленого масла, белье, полотенце, портянки... Н все это скудненькое добро на вспугнутых глазах паренька удалялось, мельчало, отмежевывалось.

– Ах, ты убегать?! – настигла его возле борта кассирша.

– Тетенька!.. – дрогнули Мишины губы.– Там, на бревнах, осталась котомка моя! Позабыл... В ней деньги. Уснул. Документы. Как теперь?

Лепетал еще что-то горестное и бессвязное.

А котомка, уже не ягушкой, а крохотной галкой, воробышком серым скрывалась-терялась из глаз.

– Ох, поруха-беда, парень мой! – подобрела кассирша. – И много ли денег в котомке!

Назвал.

– Провезу тебя так... задарма. И обратно свезу. Токо б «ноги» котомке твоей не приделали.

Когда паром возвратился, штабель был пуст. Ни «воробышка». Миша всхлипнул, бдительно начал осматривать сгрудившихся на берегу пассажиров.

– Котомку на штабеле никто не поднял? – помогала ему кассирша.

Промолчали. Котомки ни у кого не было, Миша взобрался на штабель-другой, взад-вперед бестолково мотался по опустевшему берегу, по мосткам, заглянул под причал, под осохшие старые лодки. Приметив женщину, спускавшуюся с угорья, с порожними ведрами на плечах, Миша бросился к ней:

– Тетенька! Вы не видели, там вон лежала котомка моя!.. В ней документы и деньги!

– Серенькая!

– Ага!! Серенькая!! – вскричал паренек.

– Соседка моя подобрала. Сейчас укажу, где живет.

Соседка не вдруг-то, не сразу доверилась:

– Называй, рассказывай, что в ней в середке. Может, она и не твоя!

Захлебываясь, перечислил, назвал.

– Эх, голубь-неслетышек, – протянула ему холщовое, самотканое счастье «соседка». – На, держи! Да наперед-то губы покрепче сжимай.

Может быть, эта первая незадача и насторожила Мишу. А может, обычная в этом возрасте тяга к родному порогу, к материнской опеке, к теплу ее глаз. Тоскливыми и отчужденными показались ему первые дни пребывания в училище. Томился. Скучал. Стал рассеянным – оттого и чуть-чуть туповатым.

Через пару недель – убежал. Заявился с повинной к отцу:

– Папа, лучше я буду овечек пасти!!

– Кто ж тебя прогоняет! Паси, – приласкал его взглядом отец. – Паси. Это дело нехитрое...

Непонятно, одобрил или осудил!

Ох вы, овцы, шальные, дурные, осенние... Все бегут, и бегут, и бегут. А дожди их секут, и секут, и секут. Им неславно, и ты промокаешь насквозь. Ноги тоже в мокре. А они все бегут и бегут да все блеют, ревут, не дают костерка развести.

Стали волки уже подвывать, когда Мишино стадо загнали в кошары.

Робко просит отца:

– Папа... Отпусти меня в восьмой класс!

– Кто же примет тебя! По два месяца учатся уж.

– Разрешишь, может быть, упрошу.

Задал думок отцу. Сам-восьмой Иван Павлович в семье. Супруга Клавдия Николаевна прихварывает. А кормилец в колхозе один – трудодень. Трудодень квашню растворяет. Да велик ли он с тощенькой вятской земли – вот в чем вопрос. Тяжко, думно отцу. Но встал-таки, поднялся Иван Павлыч Красилов.

– Пойдем вместе просить, – приобнял за плечи он своего «овцевода», бедолагу-ремесленника.

Мишу приняли.

В каникулы, даже зимние, искал у колхоза работы. Подравнивался к мужикам. Здоровенный вымахивал вятич!

Аттестат зрелости. Дальше как быть!

Иван Павлыч прирезал бычка, продал мясо и на выручку закупил малость тесу. Потронулась крыша во многих местах, изветшала. До осенних дождей рассчитывал подлатать ее. Загнивает домишко.

– Папа... Я хочу поступать в институт. Как ты посоветуешь?

Долго гладил шершавой рукой Иван Павлыч Красилов шершавые, как ладони, тесины. Глядел на крышу, глядел и на Мишу...

Глуховато спросил:

– Куда... В какой институт!

– В Йошкар-Оле, в лесотехнический.

– Сдашь!

– Сдам.

Еще раз погладил укладочку теса старший Красилов. Долго-долго смотрел на дыроватую крышу, пряча от сына глаза. Наутро не видно стало и тесу. Продал. На дорогу. На первое время...

В Йошкар-Оле ждали дюжего вятича неразгруженные баржи и вагоны.

Еще не пробилась к Оби таежная магистраль, а вдоль нее уже начали зарождаться новые леспромхозы. Тайга не потронута – целина. По два дятла на квадратный один километр.

Дали точку на карте и Михаилу Красилову. Вокруг точки – границы его леспромхоза площадью с малое европейское государство.

Михаил после окончания института уже успел «вкусить» леса. Сибирского. Лишний раз убедился, что через колено его не ломают, белой ручкой его не возьмешь. Он побывал на должности мастера лесозаготовок, технорука, руководил одно время пригородным одним леспромхозом, а теперь получил назначение в «коренную» тайгу на должность... вначале ее называют «директор тайги». Группу из трех человек возглавлял директор промкомбината «Облмежколхозстрой» Георгий Филиппович Капранов. От Ивделя, что на Урале, пешим ходом, с рюкзачками, с консервами в рюкзачках, отправились они вдоль линии строящейся железной дороги. Шли вначале по насыпи, потом пробирались по просеке, дальше – по компасу, шли разыскивать «точку на карте». Через тринадцать суток они оказались в той «точке» – на местности.

Девственная соковая тайга... Недотрогой глядит. Несмеяной-царевной нахмурилась. Верещат под ногами непуганые бурундуки: не медведи ли их потревожили! Обуяли запахи, запахи... Прель лежалой хвои и зеленая младоусая сила хвои нарастающей. Пахнет «точка на карте» соболиными выводками, зоревым лосьим боем, прошлогодним медвежьим логовом, глухариным линялым пером и еще... бог весть чем! Чем придумаешь, то и нанюхивается. На солнечных проймах, в просветах полян, устилает гривки и мхи забагряневший попрыск брусники. На вершинах дерев, в обрамлении хвои, источает смолу недозревшая липкая шишка. Она дремлет пока. Ни единой ресничкой еще не вспорхнула. Всему час...

Красилов выбирает «типичное» дерево и на глазок измеряет его диаметры. В срезе... В отрубе... Чудо-сосны! Стан до небес!

Так выглядел в 1962 году будущий Малиновский леспромхоз. Где-то здесь затаился, обустроил берложку главный инженер затеваемого предприятия Виктор Иванович Грудцын. Красилов-то знает, кого он здесь повстречает, а Грудцын...

– Михаил!

– Виктор!

Сияли зубы. Немилостиво колотили, шибали друг друга по дюжим плечам, по хребтинам, по ребрам: «Значит, вместе!!» – «Выходит, что так!» – «Это же здорово!» – «Да еще как!» – «А мне сон...» – «В руку сон».

Встретились два вчерашних студента, два однокурсника из одного института – из Поволжского лесотехнического. Пять лет древесину там «грызли». Кислогорько и терпко подчас приходилось, но зубы-то молодые!

Позднее прислали Красилову и заместителя.

Теперь уж в два голоса:

– Иван!

– Парни!

Опять немилосердные колотушки, объятия, вольная борьба – мох из-под ног. Брусника – в кровь... Валится на молодые головушки спелая шишка.

До этого Иван Григорьевич Таланцев работал старшим инженером по сплаву в облысевшем одном леспромхозе, но звала инженера, манила, дразнила коренная большая тайга. И вот, сбылось. То не чудо ль, не диво!! Они вместе – три друга студенческих лет! Казалось, что кто-то по-отечески мудрый, кто-то явно впередсмотрящий сводит их, молодых дипломированных специалистов, к одной точке на карте и местности, к одному непочатому, трудному делу.

А оно так и было. Кандидатуры парней обсуждались в обкоме КПСС. Разыскивал же и подбирал их смелый, рисковый старик председатель совета «Облмежколхозстроя» Павел Артемьевич Осинцев.

– Кандидат в лешие, – посмеиваясь, представлял он очередного сокурсника. «Наши колхозные лешие», – станет называть парней он впоследствии. Друзья, как это в лешачиной породе положено, поначалу не брились, не стриглись, было негде и некогда, досаждала мошка. Красилов щетинился рыжеватой остью, Грудцын был откровенно белес, а у Таланцева, судя по поросли, намечалась чернявая борода.

Кружили между деревьями, планировали поселок. На свежеспиленном пне, на влажном срезе его, чертили однажды план. Пень и химический карандаш... «Здесь быть конторе» – квадрат. «Здесь станут магазин и столовая» – пара квадратов. Общежития, школа, гараж, мастерские, жилые дома. Так пень стал «населенным пунктом». Не по наитию чертили квадратики, не с птичьего вольного лета приценивались, а вдоль- поперек истоптали вначале тайгу. Колесом и зигзагами, прямиком и крест в крест. Оголяли от мхов коренные пески, брали пробы на грунт. Всесторонне раскритикуют высотку или гривку – всесторонне обсудят и преимущества их. Случалось, что и заспорят. Но уж если решили «колышек бить», то и быть посему.

Колышек заостряли один на троих. Забивал его тот, кто при жеребьевке вытягивал длинную спичку. Чаще всех везло почему-то Таланцеву. Иван возился с ним долго, вбивал его вкусно – леденец иссосать можно, пока он последний удар обухом топора нанесет.

– Заместитель по быту, – подмигивал Грудцын Красилову. – Ему и кол в руки...

– Кол хозяина знает, – отзывался Красилов.

Шутили-пошучивали, а сами, по правде сказать, свирепо Ивану завидовали. Не такое уж будничное это занятие – в коренной, вековечной тайге белый колышек бить.

Поселок планировалось застроить восьмиквартирными жилыми домами. Считалось – оптимальнейший вариант. Но крестьянских сынов вариант этот малость смущал. В чем-то он им казался ущербным. С одной стороны, вроде бы дельно и хорошо. Компактность. Сокращаются бытовые коммуникации. А с другой!.. Ну, скажите... лучку и укропу живого откуда в окрошку, в лапшу сощипнуть! Редиски, морковки по грядочке где рассадить! Мечталось сокурсникам, чтоб имелся у каждой рабочей семьи небольшой огород. Чтоб росла-поспевала в нем сотка-другая картошки, капусты гряда. Чтоб под окнами в садиках, без обезлички, посажено было по две, по три рябинки, бороздка цветов. Чтоб в сарайчике, возле дровяника, мог вольготно орать петух и хрюкать живой поросенок... Привяжи-ка все это к «восьмиквартирному»!

Сели «лешие» на валежину – корчу-корягу-каргу разожгли, возле корчи-коряги-карги дымокур, вынули логарифмические линейки, блокноты, карандаши.

– Кажется… Кажется, в смету укладываемся, – сказал после часа работы один. – И материалы, и деньги...

– Кровли больше уйдет. И это... досок на туалеты, – остерег объективно второй.

– Кирпич и стекло – те же самые, – сомкнул логарифмическую линейку третий. – Вроде бы до гвоздя обсчитали!..

– Рискнем, парни!

– А что! Пенсии, поди, хе-хе-хе – не лишат.

– Дальше тайги не сошлют...

Разговор шел о жилых двухквартирных домах. Контора и общежитие уже подводились под крышу.

Спали «лешие» не по-людски. Падали на пол головы совали под стол. Шли дожди, а контора, как сказано было выше, еще не покрыта. С потолка каплет в уши и в нос. Уснешь, а поутречку воду из интеллекта вытряхиваешь, на одной ножке подпрыгиваешь.

В командировки выезжали и возвращались на осторожном «подкидыше». Так назывался рабочий поезд, подкидывающий железнодорожных строителей и случившихся вдоль пути пассажиров. Залезешь в вагон из-под извести, алебастра или цемента, расстилаешь плащишко...

Полотно новой строящейся дороги весьма и весьма неустойчиво. Случается, просекают его, промывают, подтачивают непредвиденные, новоявленные скопления и стоки воды. И тогда, если далек пеший путь, да еще с тобой груз, сутками приходится загорать у промоины. Впрочем, как загорать! Плюешь в ладони, берешь лопату, пилу, другой ли какой инструмент – надо же выручать «подкидыша».

Народ в молодой леспромхоз шел пока «всякий- разный». Случались молодчики и «не от мира сего». Не было еще бани, не было клуба, а народную дружину пришлось спешно сформировать. Ходили товарищи «лешие» рядовыми дружинниками. А иногда, по глубоким ночам, чей-то зов, чей-то плач, чей-то стон. Поднимались и шли все трое. Мускул в мускул, плечо в плечо, скула в скулу. Три спортсмена, три офицера запаса, три побратавшиеся воли. Шли не шутки шутить – выбивали из рук хулиганов ножи и железо, вязали преступников. Поговорка «закон – тайга, прокурор – медведь» в Малиновском не имела успеха.

Белые колышки по прежнему оттесняли тайгу.

Расчищалась площадка под двухквартирные. «Пенсии, поди, не лишат».

Не в расчете ли на эти молодые – именно молодые! – спецкачества и свел их в тайгу кто-то мудрый, явно впередсмотрящий! Ставка – на неприкосновенный запас их энергии. Ставка – на их приязнь к риску и решимость – уметь рисковать. Наконец – дружба!

«Риск в тайге, – рассуждал Павел Артемьевич, – риск в тайге – брат родной. Огонь и оружие. Молодость тоже – огонь и оружие. Молодой пусть там, где и зарвется, пусть ошибется – есть время поправиться. До инфаркта и гипертонии ему далеко, до пенсии и того протяженнее – нет той автобиографической «мудрой» оглядки, той страховки-перестраховки и осторожности, когда прошлый опыт похож на наручники. Ведь иной старый кадр размахнулся, а... удару-то и не последовало. Пшиком все изошло. Вспомнил бывшие травмы, синяки и болячки – выговора с занесением, ревизии. Как его «с наждачком», как «с песочком» да как с него «стружку снимали», как «стоял на ковре»... Вспомнит об этом бывалый иной ветеран и, словно мишка-медведь, схлопотавший когда-то дуплетом картечи, рефлекторно почнет себе старые раны зализывать. Тут лизнет – саднит, там лизнет – жжет, тут ноет, там – боль... «Тсс-шшш-ш!! – смиряет он в пшике замах. – Дыш-шши равномерно до пенсии».

Так рассуждал в тишине кабинета Павел Артемьевич – белозубый и бравый старик, сам с синяками и шишками вдоль биографии, поперек послужного списка, но... Но не разучившийся экспериментировать и рисковать.

Вот тогда-то и заприглядывался он к Грудцыну и Красилову. Вот тогда-то и пометил в настольном календаре: «Ярковский леспромхоз. Инженер Таланцев. Друзья-однокурсники».

Слушая по радио комсомольскую песню со словами: «Дайте трудное дело дайте дело большое...» и позднее сводя однокурсников в одну точку на карте и местности, отвечал Павел Артемьевич неизвестно себе или песне:

– Пожалуйста! Берите! Впрягайтесь. В случае чего – плечо мое с вами. Поддержу. Подопру. Посоветуемся...

Так возник этот сплав возрастной умудренности, прозорливости, опыта, сплав отеческого наставничества, доброжелательства – с сыновним задором, с цепкой хваткой молодого ума, с горячими родниками непочатой энергии, с молодым ожиданием своего большого и трудного дела. Не на такой ли взаимокровный, взаимодуховный деятельный союз и нацеливает нас партия в деле сотрудничества молодых и старых кадров!

Когда парни изложили Павлу Артемьевичу свой проект и задел по двухквартирной застройке поселка, обрисовали затем житейские блага, отсюда идущие, тот хитренько прищурился и изрек:

– Так-с... Значит, лук, картошечка и укроп! А порубочные площади вы осмотрели!

– Не все. Не успели еще, – замешкались «лешие».

– Зато к хозяйке в кастрюлю успели... Молодцы! С заглядом жить начинаете. Стало быть, говорите, петух, поросенок, рябинки и сотка картошки!.. Угу...

С теми же деньгами, с теми же материалами начали строить аккуратные двухквартирные домики. На задах, там, где быть огородам, с материнским гнездом и усатым кореньем, выдирались деревья. Обносили участки штакетником. Городились под окнами садики. В такие квартиры, с «усадьбой», с одноэтажным надежным теплом, охотно въезжали рабочие семьи, домовито устраивались и загадывали себе здесь долгую жизнь.

Погожее сентябрьское утро.

Вдоль главной поселковой улицы, упирающейся в двухэтажное здание главной конторы, растянулись с кистями и ведрами старшие школьники. Оки красят заборы и свеженабитый штакетник. Идет урок труда. Правильнее сказать – урок уважения к труду. Именно они, подростки, со своим силовым озорством, чаще всего и ломают хрупкие планки штакетника. Дали им ведер, краски, кистей – действуйте! Свое крашеное – дороже чужих позолот.

Центральная улица поселка выложена бетонными плитами. Вдоль нее подрастают березки, рябинки и прочие деревца. Веселые домики, веселые окна, поселок чист, по-таежному свеж и красив. Не было еще тяжелых туманов и седых утренничков, могучая картофельная ботва в огородцах стоит пока зелена, нетронута.

По последней переписи населения на месте былых белых колышков проживало уже 2700 человек.

Разыскиваю Ивана Таланцева. Он, как и было предсказано «лешими», действительно заместитель по быту. В другом качестве – секретарь партийной организации леспромхоза. Не зря по два колышка бил, где другим доставался один. Иван Григорьевич и сегодня еще – «молодой человек». Гладко выбрит, ни единой не тронут морщинкой, как солдат-первогодок, свеж и румян. Неудивительно. Воздух здесь диким бором креплен, тайгой подсинен, на миллиардах деревьев настоян. С непривычки взапой сладко дышится. Бродят грешные думки: «А не попросить ли у «леших» квартирку! Квартирку плюс лишних десять лет жизни...»

Тепло. Иван Григорьевич без фуражки. На нем темный костюм, белая рубашка под галстуком, ботинки пускают «зайчиков». Можно на самолет и – на выставку мод. А помнит ли он, как лет восемь тому назад, подсев в трусах к ручейку, выполаскивал из импортных и отечественных штанов алебастр!

– Помню, – смеется Иван Григорьевич. – Заскорузнут, потом и скрипят, как у прежнего жениха сапоги.

Мы направляемся в теплицы. В те самые, откуда моему спутнику «лакеев нету» надергано было салату. По дороге Иван Григорьевич рассказывает:

– Завезли для тепличных каркасов трубы, а как из них соразмерные равные дуги согнуть – всеобщий инженерный тупик. Так и так перепробовали – не получается. Одна дуга – колокольчик! Коня запрягай. Другая опять не дуга – загогулина. Уродовали мы их, уродовали и вспомнили вдруг дядю Гришу. Григорий Аристович Сидоров у нас есть. Однажды он уже выручил леспромхоз из беды. Печи в пекарне сложил. Семь лет без ремонта пекут. Стыдно нам, инженеришкам, стыдновато, но зовем дядю Гришу.

– Дядя Гриша, прикинь. Посмотри,– подвели его к штабелю труб. – Гнуть их надо беспощадно в дугу соразмерную.

Высказались и ждем.

Погладил себе живот дядя Гриша, пошептал-пошептал чего-то над трубами, почертил указательным пальцем по воздуху:

– Согну, – говорит. – Как лоза будут гнуться.

И повелел он ставить полукругом столбы. Метр в землю, метр над землей. Затрамбовать намертво повелел. Против первого полукруга – второй, столб к столбу на расстоянии, чтоб между ними только входила труба. «Вот – готово». Смотрим стоим, инженерия. А дядя Гриша вставил конец трубы в зазор между первых столбов и повел, повел ее гнуть до второго порядка, чтобы тоже в зазор. Там до третьего... До четвертого... В конце полукруга вставил в короткий недогнутый конец трубы лом. Помогите маленько! – инженерию просит. Вот так по всему полукругу и гнул. Как из-под штампа пошли каркасины. Одна в одну. Клад мужик! Спит и смекалку свою под подушку кладет. Сейчас птичник механизирует. Тоже шепчет и пальцем по воздуху чертит. Чего-нибудь вычертит. На все руки – колдун... Напишите о нем. Я вас потом познакомлю.

Теплицы (осенью их было две с первого урожая продали в рабочие семьи поселка около 3,5 тонн огурцов, 1200 килограммов зеленого лука и 150 – помидоров. С помидорами оплошали. Неудачный выбрали сорт. Сейчас в рассаде пойдут в испытания «сибирский скороспелый» и «уральский многоплодный».

Возглавляет этот зеленый «съедобный оазис» агроном Любовь Михайловна Плеханова. Она не взяла ростом, фигурка девчоночья, любая огуречная плеть, вьющаяся по шнуру, наверняка в полтора раза выше ее. Но, как говорится, мала птичка!.. Любовь Михайловна окрылена своим делом, видит в нем малое чудо. Это ее чарами, ее волшебством засияет вдруг на новогоднем столе лесоруба, даст душистую сладкую слезку молодой озорной огурец.

Агроному всего двадцать пять. Помощницы у нее и того моложе. Все здесь, воистину, молодо-зелено. Одни грядки цветочные потускнели. Неделю тому назад здесь хозяйничали первоклассники. Понесли в тонких стиснутых пальчиках по горстке цветков своей первой учительнице. Это тоже впервые в тайге – цветы с росой в лепестках. Случаются в леспромхозе и свадьбы, вручаются награды, дарят лесорубам румяные жены сынов, дочерей... Нет, нельзя без цветов.

К празднику Октября намечено запустить третью теплицу, ко дню 8 Марта – четвертую. Так что в 1972 году каждый житель поселка будет иметь по суверенному квадратному метру тепличной земли.

В Малиновском нет столь дешевого топлива, как в нефтедобывающих районах области. Котельную, подающую под стеклянные своды тепло, топят дровами. Но и в этом случае теплицы рентабельны. В скором будущем от них ожидается прибыль. Однако все это – рентабельность, прибыль – мельчает в сравнении с главным. Метры этой зеленой земли отсылают на верхний и нижний склады, в кабину лесовоза, трактора, крана – токи доброго настроения. Они – украшение и радость рабочих застолий, празднество острых ребячьих зубок. Они – «северная надбавка» тепла человеческого, заменяющего подчас тепло солнечное. Вот рентабельность.

Гни же, гни, дядя Гриша, «в дугу беспощадную» трубы, выводите, девчата, свои помидоры со средний кулак лесоруба, торопите салат, подгоняйте редиску...

Люди скажут – спасибо, люди скажут – добро]

– К молодым или к старым пойдем! – спрашивает меня Таланцев. Я замешкался и... не понимаю его.

– К курицам. К молодым или к старым пойдем!

– А-а-а...

Оказывается, леспромхоз ежегодно омолаживает куриный свой контингент, ежегодно завозит цыплят. Завозит издалека и с немалыми трудностями. Нынешних, например, по причине весеннего бездорожья грузили из инкубатора на тракторные тележки. Верх укрывали брезентом. Под брезентом топили печурки; велика ли цыплячья душа.

– Пищат!

– Пищат.

– Вот и славно. Пущай пищат.

Доставив тележки, пересаживали пушистую желторотую молодь на спецрейсовый самолет. С самолета снимали на автомашины.

– Пищат!

– Пищат.

Из десяти тысяч мартовских ранних цыплят к сентябрю уцелело 8400. Это вовсе неплохо. Даже на юге области, рядышком с инкубаторами, хозяйствам не всегда удается вживе такой процент сохранить.

Идем к молодым. Они ведут напольный вольный образ жизни. Размещены не в клетках пока, а в вольерах. Море кур! Белые, плотно оперившиеся, с тугим алым гребнем чуть-чуть набекрень. Гребень сей – признак доброго корма, бравого духа, великолепнейшего здоровья и завтрашней яйценоскости. Голосят невпопад и не в лад агрессивно настроенные петушки. Не ведают, что скоро им в суп. Потому что про петуха сказано: корми его хоть семь лет – все равно один обед. А лесоруб после доброй работы и пару таких кочетков за присест уберет. Но это потом. По первым морозцам. Сейчас же вся эта белая вольница в непрестанном, неутомимом движении. Она дурачлива, бодра, жизнерадостна – весело на такое смотреть.

Знакомлюсь с птичницами:

– Лебедева.

– Голубева.

– Петухова.

Рассмеялся и спрашиваю:

– У всех на птичнике птичьи фамилии!

Женщины переглянулись и тоже расхохотались:

– Оюшки! В самом деле... Девки!! Смена-то наша какая совпала!.. От птицы все происходим... хо-хо-хо… А ты, Зоя, от петуха – ха-ха-ха...

Птичницы хорошо зарабатывают. С курочками – самое женское дело. И ребятишкам побольше присмотра. Птичник-то рядом с поселком, не километры отмеривать. Так вот подсобный цех леспромхоза предоставляет работу и вовлекает в нее вторых и третьих членов семей.

Идем к «старым». К несушкам. Эти в стационарных клетках. Какой же контраст с молодками! Боженька мой! Облезлые, голые шеи. Посинели от корма и набок свернулись зобы. Изветшало, посеклось перо. Один гребень болтается – жарок и яр.

–Линяют, – кивает на клетки Таланцев. – Не на кур, а на ведьм стали похожи. Период.

Ну и гвалт. Ну и шабаш! Снесла яйцо – экстаз. Яйцо укатилось – истерика. А эта, еще на сносях, рассказывает, рассказывает, рассказывает, какое у нее золотое будет яйцо. 5700 голосов, слившихся воедино, приобретают какую-то индустриальную мощь.

– Скоро их всех под топор, – резанул себя пальцем по горлу Таланцев. – Год «отработали» – хватит. На второй яйценоскость у клеточниц резко снижается. Без движения же... Без физкультуры и спорта живут. Невольницы. Старухам – «секир башка», а молодок сюда. В результате семь-восемь тонн птичьего мяса. Не министров тревожить...

В птичнике еще много ручного труда, но сюда пришел, приглашен дядя Гриша. Он присматривается пока, примеряется, чертит пальцем по воздуху.

Знакомимся.

Плечистый, грудастый, этакий полустолетничек, с «министерским» животиком и буслаевскими кулаками. Немногословен, Несуетлив. В его жестах – степенство, з речах – слово по цене сокола. Достоинство и самоуважение. Знает цену себе человек. Дороги они, такие вот мастера, всеумельцы и выдумщики.

Птицей и птичниками распоряжается ветврач Николай Александрович Жилин. Ему – пятьдесят восемь. Образование высшее. Кроме рентабельности хозяйства и прочих административных забот в его обязанности входит составление рационов, надзор за санитарным состоянием помещений.

5700 кур-несушек в Малиновском и 2700 населения. По плану 1971 года Николай Александрович должен взять с птичника 786 200 штук яиц. За восемь месяцев года получено без малого 700 000 штук.

– Будет миллион, – говорит Николай Александрович.

– Миллион возьмем, – подтверждает Таланцев.

Делю яйца на население и получаю по 373 яйца на малиновца в год. Здорово! Не ко «христову» дню, не ко «дню птиц» или «дню лесника», а у каждого каждый день на столе яйцо. Свежее. Витаминное.

Направляемся в свинарник. Он типовой, рассчитан на 20 голов свиноматок и 200 откормочников. Уборка, автопоение, кормокухня – все здесь механизировано. Для рабочих готовы раздевалки, душевые, комнаты отдыха. Все побелено, в помещениях светло, ввернуты электролампочки. После птичника – удивительная тишина. Не хрюкнуто здесь и не взвизгнуто. Только пара воробушков под потолком. Свиноматок завезут в октябре, а там надо ждать опоросов, выращивать поросят и откармливать, одним словом, хозяйство вести.

Иван Григорьевич рассказывает, что скоро начнется строительство типового коровника на сто голов, что с его появлением сельскохозяйственные цеха леспромхоза станут самостоятельным подсобным хозяйством со своим хозрасчетом, печатью и счетом в Госбанке.

– Это не значит, что мы, леспромхоз, устраняемся – нет. Всегда будем помнить: наше дитя. В случае чего и помочь можно. Иначе зачем бы нам было «квашню» растворять...

– Вы говорите так... то есть загадываете, как будто намерены всю жизнь прожить здесь!

– Все может быть, – отозвался Таланцев.

– А вот предложили бы вам работу в большом городе... Положение, квартира, зарплата и прочие блага – все выше, значительнее. Оставили бы вы свой леспромхоз! Друзья ваши оставили бы!

– Во всяком случае... не по своей инициативе, – отвечает Иван Григорьевич. – Если бы мы приехали сюда на готовенькое, то, как говорится, и «разлука без печали». А мы... Мы по жребию колышки били. Такую махину раскочегарили! Здесь, если честно сказать, дело нашего сердца. Нашей молодости... Как оставить!

У «Дельфина» нас ждали мастер-прораб Михаил Зырянов и директор леспромхоза Михаил Красилов. Прорабу сорок три года. Отец пятерых детей. Он окончил Тюменскую строительную школу и чуть ли не с основания леспромхоза трудится здесь, в Малиновском. Михаил Григорьевич строил здесь все. Все! Но главным его «душевным объектом» является вот он... красавец «Дельфин».

Разумные и достойные люди советовали Красилову (коль на спорт отпущены деньги) строить в поселке типовой стадион. Чтоб большинство игр и лихих состязаний вместил. Чтобы массовость, праздничность, зрелищность и вседоступность.

Советы были стоющие, соблазнительные, не без «царя» в сущем замысле. Но собрались три основателя «града Малиновского», три свежевыбритых «леших» и... вколотили свой колышек:

«Не стадион, а плавательный бассейн».

Вынесли свое предложение на обсуждение общественности.

Мнение общественности делилось поровну.

Молодые мамаши, жаждущие видеть своих дочерей фигуристками, феями льда, молодые отцы, заприметившие в своих отроках «удар Фирсова» или «вратарскую стойку» Зингера, безоглядно и безраздумно отстаивали стадион. Сторонники плавания и купания были как-то спокойнее, инертнее. Верх, казалось, берут «стадионщики».

Но вот выступил пожилой лесоруб, участник форсирования Днепра и Одера.

Он сказал:

– Уверен, что большая половина наших ребят – колуны. Кинь их в реку – лови на дне. По пятнадцать, шестнадцать лет иным стоеросам, а они, извиняюсь, пупка не мочили. Рек и озер близ поселка нету. А которые есть – с гор текут, с Урала-батюшки. Вода в них известная. В июле рученьки терпнут.

Потискав мосластые пальцы, лесоруб продолжал:

– А знали бы вы, конькобежцы и плюс футболисты, сколько русских головушек принял Днепр, заглотил чертов Одер! И только лишь потому, потому только лишь, что не мог, не умел солдат плавать.

Я вам так скажу: лыжные батальоны помню, а на коньках ни одного подразделения не видывал. Не припомню, чтоб на коньках воевали. Посудите здраво. Ходить, скакать, бегать по земле, стадиону ли всякий умеет. А бассейн здесь у нас, загляните поглубже... Это же оборонное дело – вот в чем суть. Притом вода на Руси – вещь веселая и зазывистая. Не только малого, но и старого соблазнит-распотешит.

– Всем, Михаил Иванович, дозволено будет купаться! В смысле возраста спрашиваю... – обернулся лесоруб к Красилову.

– Всем, у кого кожа здоровая.

– Кожа у нас – дай бог всякому! – закончил свое выступление участник форсирования Днепра и Одера.

«Стадионщики» сбавили прежней настырности. Призадумались... И вот он готов, таежный красавец, таежная сказка – «Дельфин». На неделе привезут фильтры, установят их и состоится торжественное открытие «дельфинника» – детской спортивной школы по плаванию. Бассейн площадью 162 квадратных метра вмещает 250 кубометров подогретой воды. Раздевалка на 22 места, душевые, медпункт.

Впрочем, неофициальное открытие «Дельфина» уже состоялось. Сговорились Красилов с Зыряновым тихо и тайно, без шума, огласки обмыть-обновить свое детище. Подогреть то есть воду и залезть искупаться. Пробу снять. Невидимками пронырнули в «Дельфин», заперлись изнутри и разделись. Прав был участник форсирования Днепра: вода-озорница любого взбодрит, распотешит. Ухали и гоготали матерые мужики, как мальчишки, топили друг друга, один на другого скакали, садились верхом, сладко хрюкали, брызгались, плавали и ныряли.

Так прошло около часа.

Когда директор с прорабом оделись, причесали мокрые волосы и смело теперь, не таясь, появились на выходе, их умытые, свежие очи удивленно воззрились на толпу поселковых ребят, сгрудившихся перед парадным «Дельфина». Неизвестно, чьим посвистом, при помощи каких средств массовой информации была собрана эта толпа, но «тихо и тайно» у директора с прорабом не получилось. Их ждали. Их караулили, подстерегали десятки завистливых глаз. Окружив искупавшихся плотным кольцом, ребятня умоляла, просила, клялась и неистовствовала:

– Дядя Миша! Чесс слово!.. Разрешите!! Гад буду, мы не утонем! – винтом вился перед Красиловым, колотил себя в грудь паренек с просекавшимся усом.

– Не утонем! – на едином дыхании подхватывала, заверяла толпа.

– Мы только попробуем, – жарко дышал паренек.

– Только попробуем! – голосила толпа.

– Сам мужик, вон какой, вперед всех искупался, – заплакал один «первоклашка».

Выкрики, просьбы, укоры...

Красилов растрогался. Знал, что пускать их в бассейн без медосмотра нельзя. Попадет от врачей. Знал, что большая половина из них не умеет плавать... Но так неотступен, неистов был их яростный натиск, так не терпелось им всем вот сейчас же, сию минуту нырнуть, поплескаться, что отказать им, грядущим своим лесорубам, значило смертно и тяжко обидеть ребят.

– Сам искупался! – скандировало и укоряло его теперь уже множество голосов.

И «дядя Миша» решился:

– Поднимите руки, кто плавать умеет!

Руки вскинули все до единого. Прораб не стерпел, засмеялся. «Ну, лихачи, ястри их!»

– Кто не умеет плавать, пусть опускается в воду с того вон конца, – начал инструктировать ребятишек Красилов.– С того конца мелко. Следите за малышами. Кто из вас будет за старшего!

– Я! – выкрикнул паренек с просекавшимся усом. – Я! Лебедев!

– Вот, Лебедев, – постучал по часам Красилов. Даю вам двадцать минут. Через двадцать минут всем быть здесь.

– Открывай, – приказал он тихонько Зырянову.

Что здесь творилось!! На ходу, на бегу, спотыкаясь и падая, расстегивали штанишки, немилосердным захватом сдирали с себя рубашонки и майки, рвались и трещали шнурки на ботинках, у младших, еще на парадном, уже засияли оголенные попки – ребятня штурмовала «Дельфин».

– Последи, – попросил Михаил Иванович Зырянова, – Последи... Я сейчас подойду.

Красилов наклонился и поднял чью-то пуговицу. Потом еще пуговицу. Пройдя по следам ребячьего «штурма», он набрал их, что ягодок, полную горсть. Разных: от штанов, от рубашек, от курточек, пиджаков. Разноцветных: синих, черных, оранжевых, желтых... Свежеумытые очи Михайлы Красилова затуманились. Пуговки в тяжелой мужицкой горсти заискрились, запереливались бриллиантами.

– Чертенята, – растроганно бормотал он. – Ищейки... Как и пронюхали?..

А из «Дельфина» – в миры, в птичьи крылья, вздымались, летели разбойничьи кличи, вдохновенные вопли, визг, петушиное пение – все оттенки восторгов земных, переделанных в звуки.

«Чья это радость? – взволнованно спрашивал у себя самого Михайло Красилов. – И чья радость больше?» – соизмерял он ревущий «дельфинник» и притихнувшего себя, с пуговками на тяжелой ладони.

Бережно ссыпал цветные трофеи в карман.

«На память», – шептал он себе.

Вечером листал шестой том «Мира животных». Захотелось зачем-то узнать, сколько лет, каков век живут-проживают морские дельфины.

Вот так и начал свою жизнь единственный пока на севере области плавательный бассейн. В текущей пятилетке появятся они и в «нефтяных» городах. Еще пять красавцев порадуют маленьких и больших северян. Запасайся, торговля, пуговицами...

Новый кинотеатр. Турбаза на озере Светлом. Бесплатный воскресный автобус. Такое вот заботливое, сердечное, не побоюсь сказать, братское отношение к рабочему человеку, к его детям, семье окрыляет, роднит, цементирует и стабилизирует коллектив.

Семнадцать национальностей трудятся в леспромхозе, и всем здесь «по климату». В Малиновском – хорошее настроение, у малиновцев – «собственная гордость», как сказал поэт. Сотни заявлений с просьбами о приеме на работу приходится возвращать их подателям с отрицательными резолюциями. Текучесть рабочей силы – сведена здесь до завидного минимума. Всего 16%. В эти шестнадцать входят парни, ушедшие в армию, люди, выехавшие на учебу, орлы-старики, вышедшие на пенсию, женихи и невесты, которых царевна-любовь уманила в другой леспромхоз. Тут уж, как говорят, вынь да положь обходной. Ничего не попишешь!

Восемьдесят восемь коммунистов насчитывает в своих рядах партийная организация леспромхоза. Из них больше половины – от пилы, с лесовоза, с крана и трактора. Что ни рука, то и пятерка мозолей.

У коллектива в славе и гласности социалистическое соревнование, свои герои, свои знаменитости. Стеною, плечо в плечо, идут малокомплексные бригады Андрея Едапина, Виктора Потапова Ивана Судакова. Они валят лес. Полторы годовых кормы и выше! С меньшим они не мирятся. По ним равняется Александр Иванович Удников на раскряжевке, Рафаил Александрович Соколов – на погрузке.

Недавно область узнала о так называемом малиновском эксперименте. Суть его коротко такова. Дорога круглогодового действия с железобетонным покрытием отстает от вырабатываемых лесосек на 15– 20 километров. Брать из них лес можно лишь по хорошим морозам, – по теплу наступает «мертвый сезон». Малиновская бетонка уходит в тайгу на 40 километров. Там, где она кончается, малиновцы создали этой зимой промежуточный, «буферный» склад. Часть лесовозов доставляют сейчас хлысты только лишь до бетонки. Машины делают на укороченном расстоянии по восемь-девять рейсов. Дешевые зимние дороги несут двойную и тройную нагрузку. По бетонке же потом можно будет вывозить лес действительно круглый год. Здесь залог ритмичной работы предприятия, своевременной отгрузки леса потребителям. «Экономическая эффективность от внедрения новой технологии лесозаготовок, – пишет Красилов, – составляет 1400 тыс. рублей. Себестоимость кубометра древесины снижается на 90 копеек, производительность труда повышается на 13,3 процента».

Сельскохозяйственная пятилетка Тюменщины, призванная обеспечить нефтяной Север области хлебом, мясом, молоком, яйцом, овощами и другими дарами земли, ждет от малиновцев, от «сельского» своего леспромхоза миллионы кубов лесных материалов. В колхозно-совхозное строительство области будет вложено полмиллиарда рублей. Предстоит строить специализированные комплексы, склады минеральных удобрений, зернохранилища, механизированные тока, мастерские и гаражи, клубы и школы, детские учреждения и магазины, десятки тысяч жилых домов.

И везде нужен батюшка-лес.

– Будет лес! – заверяют малиновцы.

...Гладил шершавой рукой Иван Павлыч шершавые, как и ладони, тесины. И было их сорок штук, присоленных скупою крестьянскою слезою, – сорок убогих тесин. Сегодня его Миша, его сын – Михаил Иванович Красилов отгружает отцам на деревню эшелоны, десятки эшелонов, сотни эшелонов лесного добра.

«Все – во имя человека, все – для блага человека». Партийные эти слова, озарявшие дни работы XXIV съезда КПСС, для коммунистов Михаила Красилова, Ивана Таланцева и Виктора Грудцына не дежурный сиропчик из сладеньких уст, не концовка речистых докладов, а руководство к действию. И само действие!

Странные вещи случаются иногда с овощами в тайге. С обыкновенными. Огурцами, редиской, капустой...

Два повара застрелили двух глухарей.

Один повар, по фамилии Христолюбов, звать – Юра, кормил геофизическую партию, базировавшуюся у озера Светлого, в двадцати километрах от Урая, – зачинавшегося тогда города шаимских нефтяников. Неподалеку отсюда – скважина Р-6, первооткрывательница тюменской нефти, пробуренная бригадой мастера Семена Никитовича Урусова. Места исторические, несмотря на обилие глухарей.

Фамилию второго повара я запамятовал. Знаю только, что был он кавказец, южанин. Должность он занимал очень далекую от плиты и лаврового листа, но какой же кавказец не изготовит вам пару национальных блюд! Отсюда у других народов твердое убеждение, что каждый кавказец – повар, что жарит- варит он – на особицу, по-кавказскому. Нам не суметь.

Итак, на августовской зорьке было застрелено два глухаря. Матерых. Упитанных. Зобы полны ягод, в кулак не вмещаются. Перо на зобах сизым блеском горит, темнозеленью отсверк дает, излучается.

– Ха-а-арош дедушка! – взвесил Юра на кухонных малых весах свой трофей. – Шесть килограмм потянул.

– Ха-ха!! – торжествовал кавказец. – Мой на полкилограмма больше! Больше! – крутил он под Юриным носом своим глухарем. – У тебя – дедушка, у меня – аксакал!..

– Не к рукам варежка... – свысока бросил Юра. – Ружье стреляло... А вот суметь приготовить, в дело произвести!..

– Ты меня будешь учить, да! Стажировать будешь, да! Практиковать будешь! – загорячился кавказец.

– Сразу не научишь, – отвечал на полном серьезе Юра. – Полтайги глухарей с тобой изведешь, пока какой-нибудь толк...

– Люди! Нет, люди!! Вы слышали голос из провинции! – завинтился перед собравшимися к весам геофизиками уязвленный сын гор. – Этот, извиняюсь, кашевар с черпаком хочет учить меня жарить дичь! Скажите, де-вуш-ка... молодой человек... Не спрашиваю – кушал ли ты, спрашиваю – видел ли ты когда-нибудь фазана! Фазана!! Такой птица есть. Глядел такой птица!

– А чего там глядеть! – процедил Христолюбов.– Перо плюс перо плюс перо и зародыш мяса. То ли дело – наш дедушка! На барана бог ростил, – повзвешивал он в обеих руках своего глухаря.

– Ну, хорошо, хорошо! Пусть дедушка, пусть твой баран... Жарь дедушку ты, жарю дедушку я. Вот ребята – свидетели. Они судят потом, они пробуют... Они скажут, если не проглотят язык на моем глухаре, чей еда – настоящий еда, чей тошнотик, гастрит – тьфу – трава! Когда жарим, скажи! – подступил он вплотную к Юре.

– Вечером и зажарим, – отвечал спокойненько Юра. – Народ как раз весь будет в сборе... Жюри изберем.

– Вот, вот-вот-вот! Жюри! Раз в три сутки, но умное слово. Мы жарим, жюри жареное кушает. Хорошо, – согласился кавказец.

– Только ты выпотроши... своего. А то накормишь тухлятиной. Жюри – тоже люди, а не шакалы какие-нибудь, – снабжал Юра кавказца советами.

– Он меня будет учить!! – рванул, вздернул за шею своего глухаря заводной, щекотливый южанин. – Учи эту... свою пимокатова дочь, – подпустил скорпиона в известную Юрину рану.

– Не горячись, стрелок, мазать будешь, – улыбнулся Юра сопернику.

– Чего мазать!

– Хлеб маслом.

– Ка-ше-вар!

Вот так оно получается, если два повара добывают двух глухарей. Конфликт получается...

Отзавтракав, кавказец отправился «простреливать» очередное болото (он был взрывником), а Юра... Юра заторопился в Урайский аэропорт.

Нынешний северянин – далекая неродня тому медвежеватому, медлительному стереотипу, окающему и однакающему во всех озвученных произведениях искусства, а в неозвученных – ядущему строганину со строганиной, стреляющему «хозяина» под леву лопатку, соболя же не иначе, как в… глаз. Нынешний северянин – это современник в ассортименте. «Букет народов с народностями», как выразился по окончании последней переписи населения один районный статистик.

Едут на нефть и на газ «по предложению министра», «по велению сердца», по комсомольской путевке, по оргнабору, по распределению. Едут «посмотреть мир», «испытать себя в трудном деле», заработать на «Жигули», вообще – подработать.

Ни одна из этих распространенных причин явления человека на Севере Христолюбова не коснулась, быть учтенной не может. Он «возник» на тюменской земле, как он сам объясняется, «по религиозным мотивам».

Скажет так – вот уж и чуден тебе современник, ибо бога в Сибири не густо, святость еще до Распутина подрастеряли – тут не «спасаться», а, всего явственнее, согрешить. Ждешь от Юры подробностей...

Справляли по тестю «сороковины» в Мордовии. Тесть – бывший мастеровой человек, пимокат, весь свой век в поте лица своего катал землякам и окрестным сельчанам валенки. Принесут ему фунтов пять- шесть поярковой шерсти и живут потом в сладкогубой надежде: откатает-де пимокат, что игрушечки, обувь- чесанки. Поярок-то – шерсть знаменитая, в лучшем качестве. С молодой овцы, первой осенней стрижки. Руно мягонькое, податливое, словно тот воск. Из него даже шляпы сгоняли. Так и называлась: поярковая шляпа. В высшем качестве шерсть...

Тесть по шляпам-то не премудр был. Зато сколько и как подмешать в чудо-шерсть коровьей линьки, овечьей «Веснины», а то и грубоостной тулупины (тулупы мог стричь) – тут поискать надо было против него «составителя». Умозрительно, без весов насобачился. Горсть туда, горсть оттуда, горсть в поярок и горсть из поярка. Перебьет потом чертоплешь сию с шерстью агнцевой, и прекрасные получаются валенки. Поярок все свяжет.

– Колбасный обрезок в голяшку могу закатать! Пук щетины в подошву зарощу! – похвалялся он зятю.

С прилежанием и любопытством превзошел Юра все тонкости ремесла, а вот разбавлять и подмешивать шерсть, хоть и жил он у тестя в дому, так-таки и не нахимичился. Рука совестилась, и на тестя противно было смотреть.

Может быть, потому и высказал Христолюбов в день тестюшкиных «сороковин» роковые для собствен ной участи, невоздержанные слова.

– Он сейчас, Тимофей-то Васильевич, на гауптвахте у бога сидит, баланду голимую ест. Валенки... валенки, которые на земле замастыривал, перед боговы очи теперь растеребливает.

Теща заголосила от этих кощунственных слов, в унисон засморкалась и взвыла жена – пимокатова дочь.

С этого злополучного дня и началось для него самого в доме тещеньки откровенно собачье житье. Ни блинка ему масленого, ни цельного молока и ни венечка в баню свежего. В доме гнет, тишина. Один раз возвращается, смотрит: в собачнике раскладушка раскинута. Не поскупились – купили... Рваньем-барахлом всяким застлана. Пытался переговорить по этому поводу с пимокатовой дочерью – молчит, как оглухонемевшая.

Продал Юра дипломированных своих кобелей, поцеловал ребятишек – Витальку с Наташкой и... завербовался на «нефть». Спасибо Семену Урусову – к тому времени выдал фонтан. Вот ведь что значит одно неосторожное, антирелигиозное слово!

Итак, он отправился в аэропорт.

Каждый повар практически тот же снабженец. Интендант в перспективе. Не соли, так перцу добудет.

Озеро Светлое, как было сказано выше, находится в двадцати километрах тайги от Урая. Тем не менее по каким-то каналам прознал Христолюбов, что именно сегодня должны приземлиться в Урайском аэропорту два борта с раннеспелой капустой. Еще пасся на ягодах вольно глухарь, а к капусте уж Юра подкрадывался, вон откуда прицеливался. «Съезжу, добуду ребятам на щи. Расстараюсь. Осточертели, обрыдли им макароны, консервы, крупа... В других местах щавель растет, крапивка молоденькая, лебеда, а тут – ни зеленинки – суп взвеселить. Хорошо – ягода уродилась. Голубика, брусника, клюква уже доспевает. Киселями хоть ублажаю ребят».

Теперь к этой доброй заботе прибавился и глухарь. С глухарем не подгадить...

Слух о двух бортах капусты в аэропорту подтвердился. Вот-вот – и должны приземлиться. Молодому Ураю мерещились свежие щи. Из раннеспелой, белокочанной...

Раннеспелой, правда, эту капусту можно было назвать лишь с великой натяжкой, – стоял конец августа, – но и «поздней», конечно, не назовешь. «Позднеспелую-то коренные крестьянки после пятого инея рубят, – вспоминал Юра. – Теща про инеи как говорила? «Сахарком бог капустку потронул». Ох, сладка получалась, дерзка... А рассол?! Долбанешь ковш – и заново человек народился...»

Прибывали борта. Юра быстренько опознал экспедитора ОРСа и с ходу, с налету подрядился к нему в моментальные грузчики.

– Кинешь пять-шесть вилков! – запросил он за труд.

Экспедитор кивнул: «Кину».

«Погоди, кацо! – жизнерадостно принялся Юра ворочать мешки с кочанами. – Погоди-и-и! Я тебя научу жарить-печь глухарей. Сам, как фазан, посинеешь в расцветочку».

Часа через полтора с попутным автобусом, доставляющим сменные вахты на Тетеревскую площадь, ехал Юра в район своего Светлого озера. Вез с собою капусту и строил радужный план, как он сварит ребятам отличные свежие щи в побледневшем от концентратов котле, какой дух-аромат воскурит от тех щей по окрестной тайге, видел мысленным взором выстроившуюся у котла оживленную очередь, слышал внутренним ухом, как выпрашивают у него работяги добавки. Вот подходит с тарелкой кавказец...

«Ишь ты! Язык на его глухаре проглотили! Много чести! Не с того конца жаришь, кацо... Хе! Человек застрелил первого глухаря и, гляди, поднимается. На кого поднимается!! На Христолюбова!! Добавки кавказцу все-таки зачерпнуть – охотились вместе...»

Не добавки. Другое произошло. Юра бездумно поместил свою правую руку в мешок и сломил с распочатого в аэропорту кочана пару сочных упругих листков. Сломил и, все еще не расставшись в мыслях с кавказцем, машинально начал их грызть. Не остерегшись. Публично.

– Никак, парень, ка... капуста!! – поперхнулся казбечной затяжкой сосед.

– Она саменькая, – подтвердил Юра.

– Отломи-ка листок! Слюна просекла, как ты сладко грызешь, – выбросил папиросу в окно Юрин спутник.

Юра вытащил из мешка распочатый кочан и угостил поначалу свое непосредственное окружение. Оголенную кочерыжку отправил обратно в мешок.

Тугой репчатый хруст белых толстых капустных жил, звучный поскрип листка при его угрызании прикоснулся, вполз в ухо дремлющего на переднем сиденье вышкомонтажника. Вскрыл ресницы, бдительно обернулся на погрызь, на хруст. Завидев капусту в руках у парней, оживился совсем, улыбнулся:

– Дали бы, жмоты, листок! – заискался глазами, определяя владельца белокочанного «цитруса».

– У него, – показали на Юру. – Мешок везет...

– Какой мешок! – встрепенулся испуганный Юра. – Всего пять вилков. Щи на Светлом ребятам сварить...

– Ну, не жмись по-дешевому. Не зажиливай, – протягивал ему раскрытый уже складной нож улыбающийся вышкомонтажник.

Через пару минут и от второго вилка осталась одна кочерыжка. Ширился и возрастал вдоль автобуса сладостный хруст. Вместе с хрустом распространялся до самых окраин и слух:

– Едет парень – целый мешок капусты везет.

– Какой парень!

– Во-о-он курносый. Он должно быть. Улыбается еще вроде, двойню родил.

Юра, Юра... Вот сейчас бы тебе непременно нахмуриться – щи ребятам задуманы, а ты, простота, вынимаешь и третий кочан. Третий!! А что остается!

На четвертом попробовал он упереться, но взбесил, затравил его голос:

– Зря, Микола, цыганишь! Я эту поповскую личность знаю. Христолюбов фамилия. Понимай, из какой династии. «Аминь» тебе во все пузо, а не капустка...

Юра выглядел голос – знакомый парень. Работал с неделю у них, геофизиков. Не понравилось – взял расчет.

Христолюбов достал и четвертый кочан. Съели бы и последний, шестой, предназначенный для глухаря, но тут по правому борту вспыхнуло Светлое озеро.

С пятью кочерыжками и одним уцелевшим вилком в мешке пошагал Юра вдоль его живописного берега. Шел и пел с настроем и чувством популярную таежную песню про нефтяных королей. В удалом, забубённом припеве грозился холостяк Христолюбов поцеловать самую медведицу. Через малое время выложил он уцелевший кочан на разделочный кухонный столик, поднял на локоть пустое ведро и, нимало не отдохнув, побежал по ближайшим болотцам насбирать скорей ягод. Щи пусть рухнули, но глухаря он обязан заделать с задумкой. Честь охотника на кону...

...Вернувшись с брусникой и клюквой, он со страхом и холодочком в груди обнаружил: капусты на столике не было. Сыскною побежкой помчал Христолюбов по лагерю. Торопливо, с горячим пристрастием допрашивал он всех здесь сущих – дешифровщиц, завгара, дежурного слесаря.

Нет. Капусты никто не видал, ну, и значит, не трогал, не брал.

Лося видели. Разве лось обнаглел?

– Осины ему, парнокопытному, мало! Стрелять надо было! – в отчаянии выкрикнул Юра. – Лосей еще авиация будет кормить!!

Надо было закладывать ужин. Обед по Юриной просьбе сготовила практикантка Валя. Челябинская студентка. Ужин, конечно, за ним.

«Это что за лихие козлы!! – задосадовал Юра на тетеревские вахты. – Ровно сроду капусты не видели!.. Не вареная, не тушеная, не жареная – с кочерыжек разделали. Еще этот... Лося мне еще не хватало. Ух, рогаль!!»

«Как же быть теперь с глухарем! – лихорадочно припоминал он охотничьи тайноспособы приготовления сей птицы. – А вдруг этот парень-кавказец действительно знает какой-нибудь фокус-секрет!»

«Гречка!! Один выход – гречка!» – рванул Христолюбов в кладовку, где сложены были консервы и крупы.

Разогрев сковородку, Юра высыпал на нее пару пригоршней гречневой крупы и, помешивая, накалял ее до тех пор, пока разъяренные зерна не начали дерзко подпрыгивать.

После ужина лагерь собрался к кострам. Ожидался второй, куда более интересный, затравчатый ужин.

Жюри избирать отказались. Мотивировали: «У жюри – живот, а у прочих целлофановые мешочки! Дразнить будут, как Павлов собаку...» Не состоялось жюри.

Южанин успел отковать в мастерской два железных штыря, загнув каждому по колечку на верхнем конце. Из такого же круглого сантиметрового железа была выгнута и рукоятка. Один конец ее был намного длиннее второго. Пропустив его в кольцо первого штыря, предварительно воткнутого острием своим в землю, южанин начал натягивать на него своего глухаря. Рукоятка вошла птице в клюв, просквозила, распрямила шею и вдоль бывшего пищетракта пронзила безжалостно тушку насквозь. После этого длинный конец рукоятки поместился в колечко второго штыря.

С помощью плоскогубцев лапы и клюв «аксакала» намертво были прикручены проволокой к рукоятке, на которой был распят-растянут глухарь. «Иначе холостой ход может быть понутри глухаря», – пояснил глазеющей публике назначение «узлов-механизмов» проворный южанин.

«Ага! – косил глазом Юра. – На вертеле будет прожаривать. Как барана. Или как кабана...»

Сам Христолюбов выкладывает сейчас на земле постамент. Ложе из кирпичей по длине-ширине своего глухаря. Парни жгут по соседству костер. Надо впрок запасти угольков. Дело жару потребует.

Перемешав бруснику и клюкву с прокаленной: крупой, Юра насыщает образовавшейся розовой смесью холостой глухариный живот. Начинку распределяет от гузки до самого горлышка, удавляя в нее потроха: пупок, сердце, печенку и горлышко. Начиняет не полностью. Крупа взбухнет и может взорвать изнутри глухаря. Тут, брат, надо с запасцем, с умом...

Покончив с начинкой. Юра достает из большой деревянной матрешки медицинских размеров кривую иглу. За иглою вытягивается крученая толстая нитка. Частым швом сращивается продольный разрез глухариного живота.

– Ножик! – тянет повар к своим ассистентам засаленную ладонь.

Глухарь толстый, жирнющий – по ягоде вольничал, зверь.

Щели кирпичного ложа сплошь заполняются глиной. Никакого доступа воздуха просочиться сюда не должно. Тут секрет мастерства. После тщательной выверки на постамент кверху грудью ложится глухарь. Теперь надо замуровать его глиной. Юра делает это бдительно, вглядчиво, вдумчиво, не спеша... Главное, чтоб без доступа воздуха.

– Гробница фараона! – взвивается чей-то смешок.

На глиняное захоронение с двух боков и на верх нагребается яро пылающий уголь, нажженный из коры и смолья. На уголь ложатся сухие, как порох, дровца, янтарная, в канифольных наплывах, кора, корни, сучья, щепа. Теперь – дай температурку!! Скоро, скоро дай! Чтобы верхняя оболочечка глины схватилась.

Юра инструктирует углежогов.

Соперник его краешком глаза, конечно же, замечает и отмечает все эти ухищрения, тонкость дела, его ювелирность и таинство. Он заметно убавил апломба, вспотел у костра, молча крутит свою рукоятку. Вместе с ней над пылающей грудой углей, словно бы при замедленной съемке, крутится и истекающий жиром глухарь. То – по ходу часовой стрелки, то – вспять. То – по ходу, то – вспять. Ожидала ли ты, сибирская птиченька, угадать на такую механику! Понаехало в твои дикие, нелюдимые вотчины всеискусных и шумных народов – всяк на свой манер тебя, птиченьку, и поджаривает. Из-за тысяч верст собрались к кострам. Повар с поваром спорят, видишь ли. Что-то будет...

Кавказец разгреб под вертелом угли и теперь «притомлял» глухаря, остужал. Крылья у птицы от лютого жара встопорщились, пальцы лапок дымились, румянились мускулистые ноги, тушка выглядела соблазнительно. Вызывающе соблазнительно!

У костров уже хлопотали помощники. Расстилали газеты, ломтями нарезали хлеб, кто-то срочно помчался за солью.

Юра пока не спешил, чему дальнозоркий южанин лишь радовался. Его верным союзником был взбодрившийся, разыгравшийся в недрах публики аппетит. Голод – критик отходчивый. Это он знал. И поэтому, как ты там ни крути, а первый глухарь должен быть несравненно вкуснее второго. И по Павлову и без Павлова. Любой грузчик докажет...

Снятого с вертела глухаря все, конечно, хвалили. Ели дружно, напористо, даже косточки, кажется, череп, хрустнул и всхлипнул на чьих-то зубах.

– Вкуснота! – сказал кто-то, чуть ли не по-французски протиснув русское слово сквозь нос.

«Рот занят – в носы говорят», – засек про себя Христолюбов.

– А дымок!.. Замечаете, какой несравненный ни с чем аромат птичья шкурка с дымком… в себя внюхала?

«Шкурой нюхать наладились», – комментировал Юра.

– Глухарь вообще... мясо серьезное.

«Правильно. Золотые слова».

– Невольно поверишь в искусителя-змея, – подняла вдовствующая дешифровщица на кавказца томные, как у лани, глаза.

«Эта... к древу познания, должно, пробирается», – ревновал в одиночестве Юра.

Кавказец воспрянул, был бодр, оживлен, говорлив и уверен.

– Эта... эта... это у меня ишо специя настояшэва нет. Был бы специй – вообще... На два чалвэк не хватило бы. Такой травка кавказский растет... сумах. Ах, женскими губками пахнет.

– Пачему не попробуешь! – звал он Юру к останкам своего глухаря.

– На голодном бы острове я его ел, – защищался, как мог, павший духом и верою Юра. – На барже... В Тихом океане...

– Тогда я... Тогда я твоего... Рабинзон Крузо буду – не пробую! Лучше Пятница съем!

– Еще шесть дней в неделю останется, – вяло отзывался Юра.

Глиняное изваяние выгребается из углей. Юра смачивает в воде осиновый веничек и обрызгивает своего «фараона». Раскаленная глина поет и свистит. Потом долго шипит. Взвивается от нее густой белый пар, пышным клубом вставая в вечерней прохладе. Глина трескается от холодной воды и, отторгнутая изнутри глухариным подкожным жиром, пластинами, треугольниками, полукружиями, беспрепятственно отстает от дымящегося, горячего туловища. Глухарь чист и румян. Отдыхает в блеск, в хруст испеченная кожица. Жир настолько ее пронизал, что она отражает костры, тление углей, далекие звезды.

Юра складывает горячую тушку на кухонный алюминиевый поднос и вытягивает из шва отпотевшую нить. Потом ножом с вилкою разваливает глухаря пополам.

По тайге – дух! Неописуемый, необсказуемый дух по сибирской тайге. Ягода истомилась, сомлела, жарким соком впиталась вовнутрь глухаря. До сплетеньица жилок, до косточек, до подгрудной дужки и далее. Гречка тоже не собственным соком напитана. Жиром, клюквой, брусникою, диким запахом птицы – он пахнет последней зарей...

Неизбранное жюри оказачило под доброе похвальное слово и второго сибирского птичьего «дедушку», но первого места решило не присуждать.

– Ничья! – похлопывая себя по тугим животам, заявила братва – взрывники, бензопильщики, слесари и шоферы.

– Ничья! – присоединилась к ним и техническая интеллигенция.

– Если бы специя... – улыбнулся смущенно южанин.

– Если бы с капустой... – пожимая сопернику руку, загадывал Юра. – Лось мое первое место увел.

Но «увел» и похитил капусту не лось.

Помнится, гоголевский герой, съев дыню, надписывал на пакетике с ее семенами: «Сия дыня съедена...» Далее следовало число, месяц, год, обстоятельства.

Христолюбову, будь он гоголевский герой, надлежало бы написать на мешке с кочерыжками: «Сия капуста съедена августа, двадцать восьмого дня, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Вахтовый автобус номер» и т. д.

Таким образом, пять вилков раннеспелой капусты были бы вписаны в историю освоения Тюменского Севера! Пять! А где же шестой! Лось съел!

Наутро, после «ничьей», откормив народ завтраком, наметил себе Христолюбов класть плиту в камералке. Заметим, что поставлен он был в повара не из-за выдающихся кулинарных способностей. Отнюдь нет. Мастеровит был Юра. Умелые и въедливые у него руки. Геофизики собираются у Светлого озера зимовать, сделать его базовым для тщательной разведки шаимских площадей, и парни, скооперировавшись по трое, по четверо, загодя рубят избушки. Парни рубят, благо лесу вокруг – тайга, а Юра в свободное от плиты время ставит в тех дивных избушках дверные и оконные косяки, плетет рамы, стеклит их, кладет печи и плиты. На этой неделе порадовал он ребят банным яростным паром – сложил в баньке каменку. Плеснешь ковш подумаешь – паровоз взорвался. Свист идет! Не каменка, а соловей-разбойник. А сколько дверей сколотил и навесил он! Кухоньку оборудовал, котлы вмазал, столы, полочки, посудомойку... Зарабатывает Юра нисколько не меньше других, так как руки его постоянно в делах. Притом руки бессребреницы. Кому он ни нужен, кому ни делал добра... Сейчас вот плиту в камералке наметил. Здесь женщины. Работа у них неподвижная – дешифровщицы. Организовать им теплышка... Юра наносил кирпичей, растворил в лотке глину, оставалось добавить в нее ведра два песка. Песок высился неподалеку от кухни. Сам же Юра его и копал, и возил, нагружал и сгружал. Сейчас... вонзив в его островерхую груду лопату, Юра, естественно, тут же приподнял ее. Приподнял и обмер... Песок с лопаты потек, весь стек, а посредине, словно могильный череп, остался лежать кочан злополучной капусты.

Рисовать или заснять Юру с открытым испуганным ртом было некому.

– Ко-ро-е-ды-ы! – с догадкою вымолвил он, уходя от испуга.

– Ко-ро-е-ди-щи! – расползлись его толстые губы в улыбке.

Короедами в лагере называли детей. Было их человек шесть, вывезенных на лето из городов к синим ласковым водам Светлого озера, на природу, на чистый, тайгою, зарею и солнцем процеженный воздух. Крепни, грудь, голубейте, глазенки, пейте летнее дивонько, что вокруг вас! Взрослым, остающимся на день в лагере, в том числе Юре, было поручено их наблюдать. Надзирать несмышленышей. В этом случае Юра, чтобы дети не вольничали и не уходили далеко в тайгу, сочинял им не очень снотворные сказки про Бармалея – духа необжитых мест. Четверо на днях улетели – учебный год начинается, а близнецы, по пятому годику, Аленка с Бориской, живут по-прежнему в лагере. Их отец выезжает с сейсмостанцией в «поле», регистрирует взрывы, а мать работает в камералке, расшифровывает с испещренных широких листов послевзрывное эхо земных глубин. На зиму она уезжает с ребятами куда-то на юг и там живет до весны.

Юра дружен был с близнецами. Напоминали они ему, короеды, собственных Наташку с Виталькой. В том же возрасте... Много раз обещал им Юра принести с охоты Бармалееву голову.

Насочинял неумеренно, перебрал, а теперь требовалось Бармалея сего уничтожить. Бродяжничая иногда по тайге, Христолюбов внимательно смотрит под ноги. Хочется найти ему такой корень, наплыв, закорючину, чтоб похоже было лесное уродище на предполагаемую Бармалееву голову. Тогда скажет Юра ребятам,, заявит: «Все, короеды! Не бойтесь. Выследил я его. Ка-а-ак прицелюсь, ка-а-ак выстрелю!.. Вот вам его голова».

Лось пробежал позднее.

Близнецы пришли к столику раньше.

– Бо-о-оря! – притаила голос Аленка.– Что это!– указала братишке на белый капустный кочан.

– Не знаю, – шагнул тот поближе.

Шагнул, но всего только шаг.

– Это дядя Юра, наверно, принес, – шептала сестра. – Наверно, это... Наверно, это... голова Бармалея!

– А где уши, где нос, где глаза! – анализировал событие мужчина.

– У Бармалеев носов и ушей не бывает. Они... безвсякие, – решила женщина. – Давай поскорей ее закопаем, пока сам Бармалей за ней не пришел. Она ведь опять к нему прирастет.

– Это у трехглавого Змея она прирастает. Иванушка срубит, а она опять на том месте же прирастет. Иванушка срубит...

– У Бармалеев тоже она прирастает. Давай закопаем ее поскорей!

Так в августе 1966 года близ скважины-первооткрывательннцы взрослые, как дети, грызли капусту, а дети приняли ее за чудовище.

И вот – март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Март! Буровики едят свежие огурцы.

Настолько свежие, что стебелек на срезе живым соком слезит, запах летнего меда дарит, не подвянул и не приболел. Сам огурчик ни мал, ни велик, с белым рыльцем и темно-зеленым предхвостьицем, весь в родимых колючих пупырышках, меж которых еще не просохла роса. Ртутный столбик показывает минус двадцать, а в огурчике – в прилетном зелененьком попугайчике – плюсовая температура. В самом деле немножко диковинно: вся в мазуте, в бугристых мозолях, широченнейшая ладонь верхового, а на ней чудо-небыль – живой же! Живой огурец!

Случилось это в дни работы двадцать четвертого съезда КПСС. Буровым бригадам и вахтам стало известно, что тридцатитрехлетнему самотлорскому буровому мастеру Геннадию Михайловичу Левину («Ну да, нашему Левину!») – присвоено звание Героя Социалистического Труда.

В то утро взлетел мастер на дюжих выносах дружеских рук под низкое самотлорское небо; кренилась в очах его вышка, сорвавшаяся с головы шапка пыталась зачерпнуть облачка, земля же под нею, под левинской шапкой, взапой голосила «Уррр-а-а-а!!».

Так рабочий класс Самотлора, не прочитав еще свежих газет, прослушав лишь поутру радио, утверждал подлинность Указа Президиума Верховного Совета СССР. С душой утверждал и с усердием.

Кто ж он есть, мастер Левин! Расскажите-ка, парни, попроще.

– Хе-хе... Попроще... Попроще про него не расскажешь. Ему на нефтях пупок резан был!

– Точ-на! Его при рождении в нефть окунали...

Старые буровики пошучивают. Товарищи. Им позволительно. Это к тому, что родился Левин в Баку, подрастал и учился во «втором Баку», окончил Сызранский нефтяной техникум, и пошла биография. Помощник бурильщика, бурильщик, буровой мастер... Отличник нефтяной промышленности, Почетный нефтяник. Так, словно нарезаемый винт, не миновал он ни одного витка, ни одного микрона профессиональной «нарезки», углубляющей его знания, навыки, мастерство. Все к рукам, все на ощупь познал, во всем мастер-умелец с заглядом и выдумкой. Он же, Левин_, является и обладателем счастливого, радостного таланта–душевного, уважительного общения с людьми, К нему льнут, его уважают, с ним, как говорится, к черту пойдут на рога. В совокупности с незаурядными организаторскими способностями этот талант и есть тот алмаз в характере Левина, от которого излучаются и прочие качества.

В ленинском юбилейном году бригада Левина выдала 51 тысячу метров проходки. Это на двадцать тысяч больше плановой. Самотлорская буровая 9-бис стала матерью всесоюзного левинского рекорда. Заместитель министра товарищ Ефремов шлет левинцам поздравительную телеграмму. Успех окрыляет, рождает задор, зуд в руках, боевую уверенность. В канун XXIV съезда КПСС вахты знатного мастера – еще не Героя – берут новое обязательство. Теперь – 60 ООО метров проходки в год! Рядом с годовым, в подарок съезду – горячее, предсъездовское. Гуди, свети, похаживай, мать-буровая!

Вот тогда-то высокие ветры народного соревнования проникли и под стекло – достигли нижневартовских тихих теплиц. Зародыши-огурцы объявили себя тоже «первопроходцами» и в этом высокопочетном, героическом качестве бросили вызов всякому там буровому железу, твердым сплавам, шарошке и долоту. Обусловили так: если, мол, левинцы выполнят свое предсъездовское обязательство, то они, огурцы, в дни съезда, не страшась, не пугаясь внешних температур, покинут теплицы и пожалуют к буровикам во всей первозданной красе и духмяности. Да, да! Не каким-нибудь елочным дутышем, а в соках и плоти, с хрусткой, свеженькой, кожицей, с мелким беленьким семечком, жаждущим соли в разрез.

Среди левинцев поднялась паника. Вслед за паникой наступил профессиональный шок. И неудивительно. Всего ожидали левинцы: им мог бросить вызов далекий собрат Мангышлак, мог томский нефтяной район, наконец, немало и своих областных достойных соперников... Но чтоб в этой, сугубо стальной и железной симфонии прорезался голос у зародышей-огурцов!.. Нет, не растеряло чудесное наше соревнование ни своей деловитости, ни боевого задора, ни юмора, ни выдумки, ни затравчатости. На весах его оказались сейчас не только слово, честь и достоинство коллектива, но и веселый курьез. Кому веселый, кому занозистый... Наждак к печени. Попробуй не выполни левинцы обязательства! Это что! Чем это кончится! Кроме прочих моральных, духовных и материальных потерь смеху же... смеху не оберешься. Поставили, мол, нашим левинцам огурцы «шприц», сибирскую «козу» и «барабанные палочки». «И что им взбрело в бабью голову!!» – на тепличниц досадовали.

– Твоя воду мутит! – напустились на Христолюбова.

За эти прошедшие годы Юра до основания переквалифицировался. В буровики пошел.

Познакомился Юра с одной татарочкой из теплиц. Джамиля зовут. Спрашивал у нее предварительно про аллаха и Магомета – пророка его,– понаслышке лишь этих «сородичей» знает. Краем уха. Что Юре и надо.

– Ни словечка не слыхал от нее_, – оправдывается перед возбужденными вахтами Христолюбов-жених. – Ни про какое соревнование у нас разговора не было.

– Она, может, ревнует тебя... На тебя ей досада, а мы отвечай, – не унималась вахта.

Вечером был разговор с Джамилей:

– Соревнуйтесь с другими теплицами, – выговаривал Юра досадливо. – Вон хоть с теми же мегионскими... Вы бы прежде подумали! С огурцом в кулаке на тяжелую индустрию наскакиваете!!

– Хочу и наскакиваю. Мое гражданское право! – посмеивалась Джамиля.

– Да ты вникни, подумай,– урезонивал ее Юра.– Возьмем спорт. Есть тяжелый вес, полутяжелый, средний, полусредний, легчайший, наилегчайший... Разве выпускают наилегчайший вес с тяжелым бороться! Ну!!

– Я тебе наилегчайший вес! – свела ресницы свои Джамиля.

– Да не ты! Огурцы ваши, будь они!.. Это же курам на смех!!

– Посмотрим, кто плакать будет, – прикончила торг-разговор Джамиля.

Спал Юра в ту ночь беспокойно. Снилась всякая чепуха. Поднимали будто бы с тысячи метров керн, а подняли... огурец!

Одному бурильщику и того диковиннее и чуднее приснилось. Будто явился тот огурец в форме горной инспекции на буровую и опломбировал все станки и моторы. Потом буровую саму опломбировал. «Технику безопасности нарушаете!» – сказал он бурильщику.

– Не к добру... Не к добру,– искались в затылках несуеверные левинцы.

Но все шло преотлично. Аварий не было, простоев не было, рубеж предсъездовского обязательства был близко, рядышком.

– Хочешь огурца – вкалывай! – озоровали повеселевшие левинцы.

Теперь не грозились лишить льготной путевки на юг или не дать тринадцатой зарплаты, а говорили:

– Не дать ему огурца – будет знать. Пососет лапу...

В дни работы съезда добрый звонкий морозец стоял на Оби.

Тепличницы Любовь Полякова, Зинаида Васюкова, Культбара Сагитуллина и разлюбезная Юрина Джамиля срезали с плетей свои «зеленые соцобязательства». Пятнадцать всего килограммов тогда насбирали тепличницы, но сколько истинной радости, гордости, неподдельной, почти что ребячьей счастливости принесли они левинца!! А тут и Указ... Левин – Герой!..

Взлетел мастер на дюжих выносах дружеских рук под низкое самотлорское небо; кренилась в глазах его вышка, зачерпнула, ушла в сизое облачко отделившаяся от Левина шапка... Бог с ней! Мастер берег, зажимал в полете карман. Там спасались два дивных птенчика, два огурчика. Свои. Нижневартовские. Под крылом у жар-птицы взросли. Детям их отвезти...

Да. Странные вещи случаются с овощами в тайге.

«Жар-птицей» назвал самотлорский поэт свою самотлорскую нефть. Другой поэт в другом месте назвал свою нефть по-другому – обскою царевною. В какие радуги не наряжают ее, каких корон на нее не примеривают! И «спящая красавица», и «подземный джин», и даже – «бочонок с тысячелетним вином», – Урай с «раем» рифмуется.

Но однажды, жарким июльским днем, сделал поэт не образное, а практическое открытие. Столько раз проходил не задумываясь и вдруг...

Купил он килограмм бензину почистить брюки и литр подслащенного квасу – окрошки зажаждалось. «Эврику» не кричал, но однако же в голову ударило. Оказывается, бензин и квас – равноценны – по двенадцать копеек за килограмм. Одно добыто из-под земли, прошло заводскую сложнейшую перегонку, а другое – вот здесь, на земле – подсластили, заквасили да пожиже водой развели... «Все ли ладно у нас с квасом-солодом?» – заволновался поэт. Теперь, что бы он ни купил, все шло в перерасчете на нефтепродукт. Курица, рыба килька, мартовский южный цветок «гребешок»...

– А почем же у вас... этот самый... бензин? – спросил он товарища, что привез самолетом на среднюю Обь «гребешки».

– Двенадцать копеек,– небрежно ответил торговец. – У нас Баку рядом, Грозный. Весь Кавказ – нефть...

Да, рядом Баку. А рядом с Баку и внутри Баку – субтропические сады, миндаль, жасмин, розы и соловьи.

«Шаганэ ты моя, Шаганэ...» – вздохнул поэт, сравнивая «есенинское» Баку со своим Самотлором.

...Озеро среди гиблых, унылых болот, на которых толком-то даже тальник не растет. Десятки километров тоски с редкими рахитичными сосенными уродцами, чахнущими от какой-то хронической немочи, искореженные каким-то хроническим авитаминозом.

Хлябь и грязь – сюда вывезут горы песка.

Комары и мошка. Садятся на темное. От их сонмищ в безветрье колеблются флаги.

Ведьмы-вьюги. Неделями длится их бесноватый белесый шабаш,

Морозы. Ртуть наружных термометров сжимается до размеров гусиной картечины.

Паводки. Буровые стоят «по колено» в воде.

Меню. Консервы всех видов. С них коллекционируют этикетки.

Такие-то вот «розы и соловьи» ожидали покорителей Самотлора.

Немногочисленные, немноголюдные совхозы на средней Оби, с появлением привилегированной державной соседки – большой обской нефти – стали еще малолюднее, глуше. Народ из них двинулся на высокие заработки, на высокий «нефтяной» коэффициент.

Хозяйства становились все более беспомощными, «малокровными», трудноуправляемыми. Достаточно сказать, что ответственнейшую в годовом сезоне кампанию – заготовку кормов – совхозы могли управить своими силами на 20–25 процентов. Отсюда и прочие показатели. Становилось яснее ясного, что без помощи нефтегазодобывающих управлений, без их опеки, поддержки хозяйствам приобских совхозов грозит летаргия. Сожмутся и захиреют, растеряют даже немногое то, что имели.

Головным показателем нефтедобытчика испокон были тонны. Тонны добытой, поднятой нефти. Тут ему, нефтедобытчику, и славу пели, и взыск чинили. Все «танцевало» вокруг нее – государыни Тонны.

Работая в Закавказье или густонаселенных европейских районах, не знал он, нефтедобытчик, этой докучливой суеты сует, связанной с вопросами снабжения рабочего контингента продуктами питания.

Их с успехом решали ОРСы. Руководитель знал в основном лишь одно производство. Сюда сходились, здесь фокусировались его тревоги, заботы, энергия, знания, талант. Не было тысячекилометровых расстояний, разделяющих базы производства сельхозпродуктов и их потребителей. Жилось и работалось намного спокойнее, уютнее. И вдруг, на Севере дальнем, все пошло не по... чину. Не чередом. Его, извечного нефтедобытчика, отраслевого руководителя и специалиста, техника по образованию, призванию и сути, пытаются превратить чуть ли не в огородника, в дояра.

Да. Пошел всерьез разговор о том, чтобы нефтегазодобывающие управления Главтюменьнефтегаза часть приобских совхозов, находящихся в непосредственной близости от нефтяных городов, усыновили бы, взяли на свой баланс. Оставаясь совхозами, они, по существу, должны стать подсобными хозяйствами нефтедобытчиков и, таким образом, приобрести в их лице могущественных покровителей, заботливых шефов.

Государыня Тонна была поначалу шокирована. Ей ли, индустриальной, международно котируемой, заниматься таким мелкотравчатым делом, как-то: выращивать лук, огурцы, редис, вникать в яйценоскость кур, раздаивать первотелок, косить сено и вывозить перегной на поля. Согласитесь, что все это несколько необычно, вне профиля, не к лицу Государыне.

Намечался подспудно и явно некоторый барьер несовместимости. Коровье вымя, куриный гребень, свиной пятак никак не вписывались в геометрически четкие контуры добывающих вышек. Возможно, он просуществовал бы и дольше, поупрямился бы, барьер этой несовместимости, но дедушка Север – старик крутой и горячий. Поторопил. Областная партийная организация помогла адаптироваться нефтедобытчикам. Помогла понять, что человек и хлебом жив, а не одним промыслом. Что она, тонна, тогда лишь становится Тонной, когда поднял ее на-гора человек. Что человек этот, потрудившись, «поиграв» свою вахту с железом и сталью, готов в блин ломоть завернуть, Что у человека семья, дети…

Пять нефтегазодобывающих управлений Главтюменьнефтегаза приняли под свое крыло пять близлежащих совхозов. В недрах главка был создан собственный сельхозотдел. Рабочие «новых цехов» были уравнены в коэффициенте зарплаты с нефтедобытчиками, буровиками, геологами.

На опыте Малиновского леспромхоза, где, за исключением диких оленей да лосей, не было никакой другой «животины», не имелось ни метра возделанной плодородной земли, можно видеть сегодня, каким бывает результат, если люди берутся за дело, закатав рукава, неотступно, всерьез.

Нефтедобытчикам проще. Им достались земли, покосы, скот, хоть ослабленные, но действующие хозяйства, и при желании на этой базе можно резко и в короткие сроки увеличить производство сельскохозяйственной продукции. Теперь вторые и третьи члены семей нефтяников находят себе по душе и по силам работу в подсобных хозяйствах. Оснащенные мощной техникой и материальными средствами, имея в наличии разносторонние квалифицированные строительные, технические и инженерные кадры, нефтедобытчики смогли оказать своим «приемышам» действенную и эффективную помощь. В Нижневартовске, в Сургуте, Мегионе, Урае, Стрежевом начали закладывать теплицы, котельные, птичники, механизированные коровники, телятники, водопроводы, дороги, жилье. Хозяйства получили электроэнергию, моторы, усилили средства транспорта, а стало быть, и внутрихозяйственные связи. В совхозные поселки Нижневартовска, Сургута, Урая пришло телевидение.

К Сургуту, Мегиону и Нижневартовску пробивается, будет построена вскоре железная дорога. Наладится круглогодовое снабжение этих районов стройматериалами, удобрениями, техникой и, конечно же, продуктами питания. Доставка их станет намного дешевле, чем авиационные рейсы с «христолюбовской» раннеспелой капустой. Дешевле, регулярнее и в больших количествах. Однако свежая зелень и молоко по- прежнему остаются нетранспортабельными. Да и яйцо... У Джека Лондона есть рассказ «Тысяча дюжин». Пока герой рассказа доставлял эту тысячу дюжин на канадский «золотой» север, все двенадцать тысяч яиц... протухли. Случается нечто похожее и в наш скоростной транспортабельный век. Нефтяные города должны иметь свои собственные «молочные пояса» и «пояса овощные», свои птичники. Уже сейчас в Нижневартовске более 5000 школьников и 1000 дошколят. Им-то, как никому, нужен стакан молока, морковка, репка, редиска, омлет, огурец. Скажут, есть сгущенное молоко, есть порошковое, есть сухие сливки. Правильно. Есть. Но как объяснить такое явление: когда осенью 1971 года в Нижневартовске была открыта детская молочная кухня, ее постоянно осаждали материнские очереди! Видимо, свежий и натуральный продукт сам себя рекламирует. Жизнь подсказывает, что молоко, овощи и другие сельскохозяйственные продукты необходимо производить на месте. Какие же есть реальные, посильные для сегодняшнего и завтрашнего дня перспективы, возможности!

Пойма. Обская левобережная пойма. Сюда все чаще обращаются взоры ученых и практиков сельскохозяйственного производства. Многовековые разливы Оби создали здесь сравнительно плодородные почвы. Посмотрите в благоприятные годы на здешние травы. Густые, высокие, сочные – коню по грудь, не протащишь носы,– нет им конца-краю. Суметь их взять – и сотни тысяч скота получили бы отсюда корма. Но пойма лукава, капризна, непостоянна. В годы «большой воды» ее поглощают разливы, которые держатся иногда до августа месяца. Так было в 1970 и 1971 годах. Сенокос в прошлом году начат в основном на средней Оби в первой декаде августа. Да и то выборочно. Пока не подсохнет и не закрепнет поверхность лугов, на них невозможно использовать тяжелую технику.

И все-таки пойма должна стать кормилицей нефтяного Приобья, прирученной и продуктивной землей. В благоприятные годы, когда рано уходит вода, на естественных приобских лугах создаются отличные условия для заготовки кормов. При продуманной организации труда и наличии необходимой техники здесь можно заготавливать сено не только на предстоящий стойловый период, но и на год, на два вперед, подстраховывая тем самым трудные времена – сезоны длительных паводков. Заливаются и стоят под водой не только сенокосы, но и летние выпаса. Пятачки и высотки, куда можно вывезти, выгнать стада, стравливаются и вытаптываются до земли. До половины лета, случается, скот голодает. Тут уж не до молока, не до привесов и жиру, а быть бы живу... И как бы тут пригодились запасы резервных кормов.

Давно уже витают над поймой замыслы – идея создания «зеленых десантов». Выбрасывать в благоприятные годы на сеноугодья поймы десанты и заготавливать корма впрок – на годы вперед. Десанты эти должны быть оснащены самой современной сеноуборочной техникой: широкозахватными тракторными косилками, широкозахватными граблями, надежными пресс-подборщиками, стогометателями.

Сено на пойме, особенно на ее отдаленных участках, мыслится обязательно прессовать. Упрощается и облегчается его вывоз на базы хранения, на коренной обский берег, где в стационарных условиях можно по мере потребности превращать его в сенную муку.

Пора отрешиться от практики, когда хозяйства, заготовив корма в лучшем случае на год, складывают ручки, а сотни тысяч гектаров нетронутых трав уходят под снег.

Пойма необозрима, огромна. Ширина ее – от десяти до тридцати-сорока километров. И эта благодать, непотревоженные кормовые богатства ее, раскинулись на тысячекилометровых извивах Иртыша и Оби. Трав здесь хватит не только для севера, но и для юга Тюменщины.

При заброске десантов на перспективные зеленые площади потребуется, вероятно, помощь флота и авиации. В частности, вертолетов. Ну и что ж! Развозят же они по трассам газонефтепроводов трубы и технику! Поднимут и сельскохозяйственные сеноуборочные машины.

Нужна крепкая организующая рука, и механизированные десанты впрок обеспечат кормами растущее поголовье Приобья.

Если учесть, что на пойменные массивы можно в будущем подсевать ценные травы, облагораживать и преображать флору приобских лугов, можно с уверенностью говорить о появлении еще одного «притока» Оби – молочного.

Настало время, диктует жизнь: нужен безотлагательный эксперимент с «десантами». Поиск необходим. На старинушке нам не выехать.

Земли поймы можно использовать и под выращивание овощей в открытом грунте, причем сделать эти земли стабильными, не зависимыми от стихийных капризов реки, «управляемыми» и орошаемыми. Для этого нужна водозащитная обваловка участков поймы, предназначенных под плантации, Это будут своеобразные «суверенные» земли, земли-крепости. Опыт обваловки в области есть. Так, ханты-мансийцы защитили от затопления нижнюю часть города. Глинисто-земляной вал, ставший преградой паводкам, уберег от разгульных разливов здесь более пятисот домов.

При наличии современной высокопроизводительной землеройной техники можно было бы близ городов и реки обваловывать участки земли, закреплять валы кустарниковыми и травами. Образовавшиеся рвы послужат какое-то время после спада воды искусственными резервуарами для раннелетних поливов.

Здесь в перспективе заложены такие возможности, что нефтяные города со временем могли бы отказаться от завоза овощей с юга и даже создать для своего животноводства площади под корнеплоды.

В 1971 году Ханты-Мансийская опытная станция вырастила на 35 гектарах плантаций в среднем по 400 центнеров картофеля местной селекции сорта «ханты-мансийский». Качество его, правда, несколько ниже других пищевых сортов, но для скота – коров и свиней – прекрасный корм.

Сорт хорошо хранится, рано созревает, устойчив против заболеваний. Станция может выполнить заявки на семена в объеме потребностей многих приобских совхозов.

По данным сортоиспытательной станции, сорт этот даже в неблагоприятные годы дает урожай в 200– 250 центнеров с гектара. Было бы не по-хозяйски отказываться от него впредь.

В Сургуте пришлось мне увидеть еще одну «голову Бармалея» – клубень картофеля весом в 900 граммов. Вырастил его Николай Савватеевич Канев.

Гостил он в Горковском совхозе, что стоит немного южнее Салехарда, у приятеля.

Ночью выпал снег, из-под которого как ни в чем не бывало, выглядывали зеленые листочки всходов картофеля. Они были живы и веселы, смелы и задиристы средь июньского снежного междуцарствования.

– Не погибнет картошечка! – спросил Николай Савватеевич у хозяина.

– Не должна. Она же «хибинская».

Отъезжая в Сургут, попросил гость у хозяина семнадцать клубней «нахального» сорта. Нахальный потому, что из снега растет. Несколько лет разводил его в сургутском своем огородике.

Клубни поспевали примерно в середине августа, были крупными, чистыми, гладкими, отлично хранились до самой весны. Один великан, весом более килограмма, был показан рядышком с коробком спичек в газете «Тюменская правда».

...Корреспондент «Советской России» Александр Черняев и я сидим перед блюдом дымящейся паром картошки. Снимаем «пробу» с нее, читаем ее родословную и официальную характеристику, выданную заведующим отделом растениеводства Ямальской опытной станции Н. И. Черных: «Сорт «хибинский ранний», автор – Хибинская опытная станция. По данным нашего (ямальского) сортоиспытания, сорт раннеспелый, урожайность – 344 центнера с гектара. Содержание крахмала в клубнях 10,5 процента, вкусовые качества невысокие. При предварительном весеннем проращивании урожай клубней может быть получен через 40–50 дней.

Проведенные опыты дают основание считать, что при возделывании сорта в более южных районах (испытывался на Полярном круге) количество крахмала увеличивается».

Должно быть, увеличивается. Потому что едим мы сейчас этот самый «хибинский», выращенный на тысячу с лишним километров южнее Полярного круга, и при всей вкусовой нашей бдительности не находим разницы между обычным, привычным картофелем и необычным сортом его. В прошлом году Николай Савватеевич засадил испытуемым сортом уже четыре с половиной сотки земли, В лунки добавлял горсть перегноя и немножко золы. В августе снял урожай. Двадцать три центнера клубней оказалось при взвешивании, или более 500 центнеров на гектар. Вот, оказывается, что может «земля приобская рожать». Прикинем: обвалованный, удобренный, орошаемый участок поймы, площадью в 100 гектаров, может дать 5000 тонн клубней. Этого хватит сегодняшнему Нижневартовску.

* * *

Посмотрим, что уже сегодня дают жителям нефтяных городов их сельскохозяйственные предместья – эти зеленеющие, мычащие, кудахтающие оазисы на удаленной суровой земле.

В год создания хозяйств (1966) они имели все вместе 1653 головы крупного рогатого скота, в том числе 713 коров со среднегодовым надоем на голову в 1302 килограмма. В том году было произведено всего 671 тонна молока, или по 22 килограмма на имеющуюся тогда душу нефтедобывающего населения.

В 1972 году поголовье крупнорогатого скота, в том числе и коров, выросло в три раза, а производство молока – в восемь с половиной раз. На душу населения, плюсуя сюда и прибывших за пятилетку нефтедобытчиков, приходится уже по 86 килограммов своего обского молока. Птицы в хозяйствах не имелось вовсе.

В 1972 году птичники Главтюменьнефтегаза зиму и лето поставляли на прилавки магазинов свежее яйцо. 9 миллионов 388 тысяч штук произвели вновь организованные птичники на бывшем бесптичье.

Заново организованы тепличные хозяйства круглогодового действия и сезонные – пленочные.

В 1972 году в них выращено 590 тонн огурцов, зеленого лука, помидоров и редиса. Площадь теплиц – 45 тысяч квадратных метров, по 0,6 квадратного метра на душу населения. Вот тогда-то огурцы и осмелились вызвать на соревнование буровое железо и слетели среди зимы теплыми зелененькими птенцами в ладони буровиков.

За пятилетку производство молока поднимется до 9,5 тысяч тонн, яиц – до 14 миллионов штук, овощей тепличных – до 1000 тонн, возрастут земельные площади хозяйств, а следовательно, и производство овощей в открытом грунте. Капитальные вложения в сельское хозяйство нефтедобывающих районов только в 1972 году определены в 4 миллиона 936 тысяч рублей, из них на культурно-бытовые цели было истрачено полтора миллиона...

На примере Сургутского совхоза ярко видно, как круто пошло в рост хозяйственное и культурно-бытовое строительство.

За последние годы здесь введены в эксплуатацию кроме производственных помещений и жилья школа с отличным спортивным залом, бытовой комплекс, обслуживающий население десятками видов услуг, детский сад, ясли, баня, клуб, столовая, магазины. И так везде, во всех пяти хозяйствах Главтюменьнефтегаза.

Жар-птицей назвал поэт нефть.

Под ее крылом рядом с буровыми вышками и рабочими общежитиями, рядом с индустриальными гигантами и детскими учреждениями деятельной производительной и перспективной жизнью живут ее молочные, птичьи и зеленые овощные цеха. Они дарят людям, осваивающим эту суровую далекую землю, насущные блага на стол, уверенное настроение и немножко простой человеческой радости. Пусть же станет она каждодневной, доступной и всевозрастающей.

Повздыхали охотнички... Припомнили давность – какого-то древнего ненца и былинное славное ненцево зеркало. Это зеркало где-то в тридцатых годах вручено было ненцу как премия за сверхплановую полевую пушнину. В стойбищный период оно украшало голосистый семейный чум: охотник любил попивать против зеркала, сам с собой за компанию, крепчайший душистый чаек, мог подолгу рассматривать в дивном стекле свежедобытые шкурки.

Переселяясь на новые охотоугодья, старик предумышленно помещал чудо-премию поверх прочих пожиток, обязательно на виду, на самых обозреваемых нартах, запряженных серым, рыжим и белым быками-оленями. Он не укутывал и не прятал в тряпицы его обнаженную суть, резной инкрустированный оклад – нет, зачем! Пусть свидетельствует по тундре о незаурядности его кочевого быта, о запечатленной его охотничьей доблести. Лестно было владельцу диковинной утвари повидаться в пути с чьим-нибудь встречным кочевьем. Нарта с зеркалом подзывала к себе молодого и старого, жениха и невесту, мать и дитя. Славные это были минуты в жизни старого ненца, дорогие, душевные минуты. «Смотритесь, люди, в мое зеркало. Долго смотритесь. Мне это ничего не стоит.

Премия это. Охотник я. Пусть отдохнут мои и ваши олени».

Говорят, что открытия делает случай.

Выскользнуло однажды из-под ослабнувших ремешков премиальное зеркало да так и осталось стоять, погрузившись окладом в сугроб. Потерял бы его, вероятно, старик, если бы не собака. Нежданно- негаданно, в пустынной, необитаемой близости увидела она сближавшегося с ней незнакомого пса; взворошила загривок, обнажила клыки, грозно, глухо взрычала. Пес-инкогнито предпринял то же самое. Только молча, без рыка. Странно. Пес во плоти озадачился, еще больше встревожился. Обычно всегда молчаливый, угрюмый, он суетно, нервно облаял свое отражение. Старый ненец, вернувшись к потере, застал здесь свирепобескровную битву. «Псы» уткнулись пасть в пасть, одинаково непримиримы и злы, одинаково были готовыми рвать и терзать.

Ненец выкурил возле зеркала трубочку, понаблюдал, тронул жиденький ус... А на следующий сезон начал ненец охотиться с... зеркалом. Установит в песцовых угодьях его на ребро, раскидает напротив обзора пахучей приманки, а подходы к стеклу засекретит ловушками. Зверь песец агрессивен с сородичами. Он едва ли потерпит в своей суверенной округе пришельца. Защищая приманку-еду, он утрачивает прежнюю осторожность. Зверь во плоти скалит зубы, угрожая «пришельцу», сближается с ним. Срабатывают замаскированные ловушки. Говорят, старый ненец добывал перед зеркалом в шесть раз больше песцов, чем обычным проверенным способом. Так предание гласит...

– Побрехеньки...– сказал заведующий факторией из Белых Яров львовский парень с охотоведческим высшим образованием.– У зверей обоняние на ближнего своего...

– Охотничий фольклор,– поддержала его местная радиожурналистка.

Рыжеусый, в собачьей дохе старожитель сих мест заворочался, покрутил головой:

– Не скажите, ребятушки... Не торопитесь... Я, конечно, с песцом не испытывал, а с петухом – очевидец. Как сейчас помню» У тещи на юге гостил... Затеяли в доме побелку... Повынесли мебель, ковры, раскладушки... Среди прочих доспехов – и зеркало. Лопни глазыньки! Шел степенный, серьезный петух. Шел он, шел и вдруг вопросительную реплику издал:

«Ко-ко-ко! Ка кой это фраер к хохлаткам моим набодряется!» Клюв к земле, по обычаю, перо зонтиком – и внаскок. Взаправдашняя беспощадная драка была! Наблюдал я с крылечка за этой потехой, пока зеркало в склянки не рухнуло. Раздолбал, доступил-таки клювом противника. Почему же вы думаете, что песец хладнокровно пройдет! Э-э-ээ... Только тень мелькни, думаю.

Душеспасительный сей разговор имеет место в салехардской конторе охотничьего хозяйства. Упомянуто зеркало. По аналогии упомянут петух... Еще кое-что, из былого и дум. И все это не от доброй жизни, не от пресловутой охотничьей слабости – «потравить» на досуге. Цифры, цифры к тому подвели.

Год от года клонится на убыль промысел дикой пушнины. Стареют и вымирают охотники – «стрельцы скорые и гораздый», как именовала когда-то ненцев «Новгородская летопись». Старики вымирают, а молодые «стрельцы», проучившись по восемь, по десять лет в школах-интернатах, приобретают, как правило, современные штатные должности, внекочевные профессии. И глохнут, безлюдеют охотничьи тропки, забываются вековые навыки, хиреют родовые традиции. Ритм жизни, зовы цивилизации, крутая ломка экономики Севера, в связи с открытием нефтяных и газовых месторождений, ассимилируют извечную профессию племени ненцев – охоту. Напуганный гулом идущей индустрии, зверь теснится в глубинки, скрывается в недосягаемых, а вернее – недосягнутых крепях, и тощает, тощает в отчетах цифирь – «полевая пушнина».

Вспоминается восьми-девятилетней давности страница из «Крокодила». Художник изобразил на ней скучающую монументальную особь из племени завсегдатаев – обывательниц меховых ателье, рядом с которой – булавки в зубах – мучится творчеством модный портняжка.

«Куда бы еще одну лису присобачить!» – примеривает он вдоль клиенткиного, круто взлелеянного бедра шестую, никак, чернобурку.

Не так много прожито лет со дня выхода этого номера, но многое переменилось на свете. Сегодня желанную чернобурку можно увидеть в мультипликационном фильме, послушать о ней бабушкину сказку, но тщетно стоять за ней в очередь, искать ее на торговых прилавках и в меховых ателье. Так случилось – красавицы наши славянки вознамерились дружно и разом побыть снова немножко, как в прошлом... древлянками. Походить в настоящих зверях, в натурах, «выкунеть» из искусственных ширпотребских мехов. Мы стали богаче, требовательнее к своей внешности, и сегодня не крокодильская «монументальная особь», а заводская девчонка, студентка, доярка, запенсионная бабушка ищут соболя, выдру, норку, лисичку, песца. Они и впрямь красивее, милее в мехах, рабочие наши подруги: оттеняется ярче природный румянец, совсем по-иному «играют» прически, бездна таинственности, обаяния сокрыта под хищным кусучим зверьком. Про улыбки молчи... Голубой или черный мех и белые, словно январские зайчики, зубы любимой. Меха элегантны, красивы, практичны и модны, но!.. Хоть бери зимой отпуск, покупай фузею в «три кольца» и сама поезжай в баргузинские дебри, в сибирский звериный урман.

Курят, роняют до срока русые кудри в ямалоненецкой конторе охотничьего хозяйства. Вспоминают про ненцево зеркало... про-про-про... пра-пра-пра...

– Вахнина, погодите, за всю нашу охотничью добычь вот-вот отчитается. Всех «стрельцов» подомнет,– говорит рыжеусый товарищ в собачьей дохе.

Ярсалинский совхоз – оленеводческий. Есть, правда, три десятка коров, ради «собственного молока», несколько лошадей и одна звероферма. Возглавляет ее зоотехник Валентина Александровна Захнина – покровительница и повелительница запроволочного городища, на которое изливает сполохи сияние студеного Севера.

Повелительнице «всея звериные» тридцать девять лет, хотя на вид, на свежий, непредумышленный взгляд она выглядит много моложе. Во всю щеку – ненаколдованный отечественный румянец, русый волос без модных затей, голубые глаза и застенчивая до смущения улыбка. Смущается и хорошеет. Смущается и хорошеет. А какой же русский не любит женской смущенной улыбки!!

– Женственность у нее обманчивая,– улыбается второй секретарь Ямальского райкома Джура.– Напускная, можно сказать. Сам видел: сгребла под каждую руку по мешку комбикорма и, как недельных котят, понесла. Станом не дрогнула, не присогнулась... Северная, брат, женственность!

– Коня, стало быть, на скаку!..

– Оленя, с ручательством...

В юности Валентина окончила Салехардский зооветеринарный техникум, где профилирующей животиной был красавец Ямальской тундры олень. Стала Валя тогда молодым-молодым зоотехником. Семь лет со стадами оленей каслала в просторах немереных тундр_, была на уральских пологих «подошвах», жгла у самого Карского моря костры. Маршруты стад, растелы, прививки, овод, «попытка», забой – вот краткий перечень ее тогдашних тревог и обязанностей. Походя изучила ненецкий язык, познала быт и характер народа, обрела собственный опыт работы с «живыми оленями».

Замуж вышла за зоотехника.

Муж остался «оленьим специалистом», а Валентину назначили заведовать зверофермой. После кротких оленьих морд, после их печально-задумчивых взоров попала она в окружение зеленых пронзительных глаз, в настороженный мир стремительных белозубых пастей, в «дичь и хищь» таинственных звериных инстинктов.

В первый же день Валентину слегка покусали. Хотела потрогать красавца песца карандашиком, а он взвился и запросто тяпнул за палец ее, «должностное лицо».

С трудом находила кой-какую литературу по звероводству. «На ощупь работала, с завязанными глазами»,– признает свою тогдашнюю несостоятельность Валентина Александровна.

К счастью, вскоре ее направляют учиться в Тобольский зверосовхоз, знаменитое в области и по Союзу хозяйство. Работала там рядовым звероводом. Жадно, пытливо училась. По опыту передового совхоза, по своему небольшому опыту Валентина угадывала большое будущее заполярного звероводства. Ничтожными были пока его достижения. В совхозе «Россия», где она приняла звероферму, от каждой так называемой штатной самки получено четыре и две десятых щенка. В других хозяйствах Ямала – того безутешнее результаты. В Ярсалинском совхозе в 1961 году получено три щенка голубого песца. «Папа_, мама и я» – такой приплод называют. В промфинпланы хозяйств зверофермы закладываются «планово-убыточными». Сколько может так продолжаться?..

Работает, учится, пальцы в бинтах, в пальцах блокнот, карандаш – такою запомнилась Валя тобольским коллегам.

Возвратившись с учебы, впервые на Ямале она получила по шесть и четыре десятых щенка. Это была победа, успех, окрыленность, Работать бы да работать ей на звероферме совхоза «Россия», но мужа переводят в другое хозяйство. В Панаевский совхоз. Там тоже есть звероферма, да ведь опять начинать с трех-четырех щенков.

Наблюдательный глаз, трудолюбие, раздумья, новшества, риск. В Панаевском тоже плодится, растет и добреет зверье, процветают в «гроссбухах» солидные е цифры, а Валентина, уже увлеченная, влюбленная в дело, в «дыхание зверево», сама не подозревая того, создает собственную школу заполярного звероводства.

В Ярсалинский совхоз она пришла зрелым и умудренным мастером, во всеоружии науки и опыта. Своего «заполярного» опыта. До Валентины здесь ферма была планово-убыточной. «Щенячий потолок» не превышал здесь шести с половиной живых единичек на штатную самку. И вот год работы,– сюда входит гон, щенения, откорм «меховой», откорм, забой,– восемь и шесть десятых щенка! Еще год – девять и шесть десятых щенка! По-прежнему искусанный карандаш в ее пальцах... Министерство сельского хозяйства РСФСР издает брошюру «Опыт звероводческой фермы совхоза Ярсалинский». Тираж – 30 000. Бесплатно. Без единого то есть укуса, без единой царапины.

Вахнину приглашают возглавить в одном из хозяйств Подмосковья опытную звероферму. Настойчиво приглашают...

Песцы на Ярсалинской ферме разноплеменные, дальнородственные – «свежей крови», как здесь говорят. Поголовье зверей, и особенно гонных самцов, постоянно обновляется.

Обмен производится и внутриокружной – из хозяйства в хозяйство, и географический. Завезены песцы из Гатчинского и Воронковского зверосовхозов Ленинградской области, из Карельской АССР, из Кольского зверосовхоза Мурманской области. «Варяги» хорошо переносят ямальский климат, франтовато, неравнодушно посматривают до поры на своих азиатских подружек.

Успех закладывается и начинается с подготовки зверей к гону, с разумной его организации и проведения.

Раньше считалось: чем упитанней зверь, тем он производительнее. Соответственно и откармливали, соответственно и сочиняли меню. Мясо, печень, рыба, кровь, мозги, молоко, комбикорма, жир, куколка тутового шелкопряда, гидропонная зелень, дрожжи пекарские, витамин С – аскорбиновая кислота, ягоды клюква или брусника, каныга...

Ветхий дед, ходивший когда-то у рыбопромышленника Игнатия Монастырева «в молодцах», ознакомившись случаем с предгонным песцовым меню, заявил:

– Ежели бы меня купец так кормил... беда бы ему с дочерями... Куколка шелкопряда?.. Надо же!

– А каныга? Каныгу, дедушка!..

Дед заморщился, скосоротился, сбавил бравого духу.

Каныга – содержимое оленьих желудков. В совхозе забиваются тысячи голов оленей, и весь субпродукт – по-русски сказать, «осердье и требуха» – уходит на звероферму. Бросовый был раньше корм. Теперь он хранится в мерзлотнике, куда можно вместить 160 тонн зверояств.

Дед так рассудил, мол, допек бы купца, а песец рассуждает иначе. От обильного корма, от перекорма подчас зверь тяжелеет, ленивеет, нет в нем той должной прыти и злости, дрожи и трепета. Валентина начисто отказалась от неразумных предгоновых рационов, взяла под контроль живой вес идущего в гон поголовья. Молодая самка должна весить в этот период не более четырех с половиной килограммов, самка старше трех лет – не больше пяти. С самцов и вовсе индивидуальный спрос. Где-то надо его подкормить, «залить сала под шкуру», а где-то – вменить, прописать разгрузочный день.

Новшеством стало на ферме и то, что гон проводится «бригадным методом». Отобранная группа самок встречается с элитными и первоклассными породами самцов, тогда как остальная, вдовствующая колония грызет в это время от праведной ревности проволоку. Пусть, пусть потомятся. Подкормившись и отдохнув, самцовая элита снова готова к любовным игрищам. Так и очередуются. В результате – направленно избранный мех, здоровое, породистое, многочисленное потомство. Самочка Антю, ручная любимица фермы, подряд много лет приносила по 13 щенков. Бывало – пятнадцать, случалось – девятнадцать, и часто бывает – не хватает у звериной собачки потомству сосков.

Конечная продукция зверофермы – мех, качество опушения. Щенки подросли. Их отсаживают в клетки. Опять нужен глаз да глаз.

Случается – трое в клетке живут-уживаются, а бывает – двум тесно, мир не берет... Грызутся, кусаются, злобятся. Несовместимость. Таких надо срочно рассаживать. Иначе не мех с них получишь, а смех. До забоя еще со всевозможной взаимностью обдерут, обснимают друг друга. Беда и с вольерными сетками. Нужна оцинкованная проволока, ее не хватает. Обычная сетка ржавеет, накапливает на себе рыжий железный тлен. Зверю надобно почесаться – в первосортную шкурку въедается ржавчина. Брак.

Разработан на ферме и специальный мехогонный рацион, способствующий созреванию волосяного покрова, высокому качеству опушения. Кроме того, звероводы прочесывают каждую особь специальной щеткой- гребеночкой. В первый раз, в сентябре, удаляется вылинявший волос. Во второй – перед самым забоем – все прочее. Зверя надо бы взять прочесать на коленях – «дичь и хищь» супротивничает, огрызается, рвется, кусается, злобствует... Таких смиренниц, как самочка Антю, единицы. Нелегкое это дело – прочесывание. Запасайся йодом,

Но вот зверь забит. Раньше в подобный сезон призывали на ферму по этому случаю съемщиков шкурок. Дерут, дерут мужики, да и, глядишь, захмелятся. «Зверь шибко дерзко душной. Нос не вытерпливает»,– оправдание найдут. Поработают малость да еще раз сошлются на дерзкого зверя. Дерут, дерут – надерутся. Смотришь, в шкурках-то «сквознячки» – порезы. В одночасье занижена сортность мехов. А лелеяли, холили зверя полгода.

Теперь шкурки умеют снимать звероводы. Делают это бережно, чисто. Снятые шкурки скатывают мехом наружу, складывают в мешки и подвешивают. В таком виде они и морозятся. По мере надобности мешки вносятся в помещение для первичной обработки. Производится обезжиривание и обделка шкурки по меху.

Горячее время у звероводов – забой и доводка меха, С восьми утра и до двух часов ночи страдуют они, снимают истинный свой «золотой урожай».

И еще одна рискованная операция.

Снятые с тушек необезжиренные шкурки замораживали мездрой наружу. В этом виде подвешивали их на складские крючки. Мездра высыхала, лубенела от холода, затруднялось ее обезжиривание.

При переноске у таких шкурок обламывались лапки, хвосты, сами шкурки, случалось, растрескивались.

И вновь – рационы. Поиск рационального. Везде постоянный поиск. Зоркая, вдумчивая оценка природных звериных инстинктов.

Валентина отказывается от старых гнезд.

Вот что пишется об этом эксперименте в брошюре:

«В 1968 году в совхозе впервые проводили щенение без гнезд. Домик полностью набивали сеном, и самка сама делала гнездо, где выращивала щенков до отсадки. При таком методе, несмотря на холодную весну (температура воздуха доходила до –21 градуса), случаев замерзания щенков не было, тогда как в предыдущие годы замерзало по 300–500 голов. Щенение без гнезд намного облегчает труд звероводов, так как процесс установки гнезд сам по себе очень трудоемкий; кроме того, отпадает необходимость затрат материалов и средств на строительство гнезд».

Так пишется. А подсказал, подстрекнул сам зверь.

Валентина много раз наблюдала, как безжалостно выдирают тяжелые самки из своих брюшек пух. Согреть потомство. Гнездо обито кошмой – нещадно дерут и кошму. Образуются дыры, по ним сквознячки, доступ внешних температур. Зверь никак не довольствуется «человечьим» гнездом – ему надо свое, свое дельное, инстинктивное – вот отсюда и дыры в кошме. Щенки замерзали.

Заглянем сегодня к звериной собачке в новое гнездо. Оно мягкое, уплотненное изнутри, не продуваемое снаружи, с единственным узеньким лазом, согретое теплом материнского тела, дыханием самих же щенков. Рай в сравнении с кошмой, которая тратилась раньше многими сотнями метров.

Не подсчитано, сколько прибыли и экономии дают звероферме описанные нововведения, но результаты отличные.

1970 год дал 1432 сверхплановые шкурки и 68 тысяч рублей чистой прибыли. Каждый рубль, затраченный на звероводство, приращивает к своей стоимости двадцать четыре с половиной копейки. Каждый человек, работающий на звероферме (21 человек) дал по 3115 рублей чистой прибыли. Это при отменно высокой оплате труда звероводов.

Графа «планово-убыточная» канула в небытие.

Высоко ценят здесь мастерство, творческую направленность поисков Валентины Александровны, ее человеческую простоту, обаяние. Уважают – не то даже слово. Ее любят. Ровный характер, внимательное отношение к национальной молодежи, терпеливая передача опыта, знаний, участливое отношение к быту, жизни и судьбам людей.

«Валя нам все равно как сестра».

«Валя снает ненецкий ясык».

«Валя снает про всяка сверь».

«Хоросая людя Валя... Хоросая русская зенсина».

Что я добавлю еще?.. Добавлю, что на звероферме все учатся. Готовит и проводит занятия чаще всего Валентина Александровна. Сегодня у нее целая библиотека по звероводству. Книги с дарственной надписью, с богатыми иллюстрациями. Иллюстрации в цвете. Песец «голубой», песец «светло-голубой». Норка «финский топаз», норка «жемчужная», лисица «платиновая». Не зря, стало быть, мягким золотом мы называем меха, коль такими же драгоценными сравнениями разнообразят их прелесть в иных языках. Финский топаз!

Один северянин, побывавший недавно за рубежом, рассказывал мне:

– Увижу леди-миледи, синьору в песце, ну вот чудится-мнится: ямальский песец! Вроде бы земляка повстречал. «Привет, лапа!» – охота сказать. Продан, стало быть, за валюту! Государственный зверь...

...Приехала Вахнина Валентина в Москву. Побывала она в Подмосковье. Посмотрела «свою» новую опытную звероферму. «Ну, а как же Ямал! – заскорбела душа.– Как девчонки! Зверей же скоро вычесывать...»

Рассказывала Валентина Александровна. Отстал лебедь, не взмыть ему в небо с подбитым крылом. Озеринку, где он поселился, схватили закраинки льда, и почуткие песцы-дикари впрок окружили могучую белую птицу. Выходили сторожко на лед, хищно скалились, терпеливо облизывались. На лебединое озеро пришли ненецкие дети, братик с сестренкой, в пушистых кухлянках. Их родители ставили невдалеке чум. Завидев детей, шакалки-песцы разбежались, попрятавшись вблизости, а лебедь, обламывая тоненький лед, пошел к мальчику с девочкой. Дети испугались белого великана и побежали к чуму. Лебедь торопко пошел вслед, сторожа зорким глазом скрадывавших его шакалок-песцов. Люди прикрикнули на собак, накормили птицу как могли, обласкали ее. Лебедь стал жить в чуме. Часто можно было видеть, как её большой клюв, прядка по прядке, перебирал девочке волосы, что-то искал в них, издавая при этом дробненький костяной стукоток. Мальчик смеялся. Ему думалось: лебедь учится заплетать сестренке косички. Девчонка обнимала его гибкую шею, пела звонкие песенки. Доверчивая близость большой дикой птицы наполняла души ребят какой-то особенной, избранной радостью, невнятным, но светлым уже осознанием своего единения с природой, живыми порывами доброты, покровительства.

Наступили холода. Белый друг стал скучать, начал мерзнуть, закоптил возле огнища крылья, опалил, закурчавил местами перо. Он теперь равнодушно смотрел на наглеющих псов и совсем не хотел выходить наружу, на снег.

Дети упрекали маму, жаловались бабушке, плакались горько отцу.

– Видишь! Ну, видишь!! – указывали они на загрустившего лебедя.– Он заплачет сейчас...

Белый друг менял лапы. Постоит, постоит одноножкой на стылом, студеном полу и опять переступит, запрячет озябшую ногу под самое брюшко, под пух. Где-то там, куда улетают по осени лебеди, резвится, купается, чистит перо, сытно-лакомо ест его недосягнутая единоплеменная стая. Стая там, а его тихо, медленно здесь добивает теперь заполярная лютая стужа, гасит длинная-длинная ночь, гасит сумрачный день, бедствующие тоскующие глаза.

– Видишь! Ну, видишь!!

Мама смерила лебедю лапы. В длину и в ширину... Потискала лебединые перепонки и пальцы в горстях и вскорости сшила ему меховые кисы.

Дети визжали от восторга и радости.

А еще мама сшила ему меховую ягушку с застежками по лебединой груди и вдоль белого брюшка. Папа добыл ему горностая. И на длинную тонкую шею натянул, мехом внутрь, горностаеву шкурку. Птица стала похожа на важного-важного ненца. И по теплой погоде топтала кисами снега и опять воевала с собаками.

К весне в чуме кончился сахар, за сахаром хлеб, доели сушеную рыбу, отец на единственной тройке оленей уехал в далекий поселок за пищей.

Бабка спряталась в шкуры, тихо-тихо лежит и не просит еды. Мама злая, у мамы худые глаза, она прячет худые глаза от мальчика с девочкой, она чем-то теперь озабочена.

Прошло еще несколько дней, отец еще не вернулся. В эти дни в чуме вовсе не было пищи, дети голодали, голодал и их белый друг, но ни брат, ни сестра не просили у мамы еды.

Мальчик видел, как вынесла мама из чума топор – он первым обнял, прижал к себе лебедя.

– Ты тоже его обними, – прошептал он сестренке.

Когда мама вернулась в чум, три фигурки – мальчик, лебедь и девочка – сжались, сплелись воедино.

Тогда мама заплакала и занесла топор в чум...

Валентина Александровна смолкла.

Я тоже молчал.

Светлое, трогательное сказание... Как безыскусно и верно раскрывает оно душу маленького зверолюбивого племени ненцев, постоянно живущего взором к природе, ею вскормленного и сбереженного. Зверь- олень, зверь-собака и ненец. В триедином дыхании, в живительной близости издышали они свою горькую обособленную историю, и нам трудно представить духовные арсеналы народа, столь наполненные любовью и благодарностью к зверю-брату, зверю-кормильцу, союзнику. В песнях ненца, в сказаниях и «баюшках» трогательно и поэтично очеловечен зверь, а человек – старший и мудрый брат, всегда волен унять, утереть зверю слезы, настигнуть неправедного, наказать обидчика, утвердить мир, кого-то спасти, рассудить, пожалеть, уберечь.

«Ты тоже его обними»,– прошептал мальчик-ненец сестренке...

В статье, посвященной сорокалетию округа, секретарь Ямало-Ненецкого окружкома КПСС т. Тюрин писал: «По душе пришлась коренному населению Севера новая отрасль производства округа – пушное звероводство...».

– И по душе, и к рукам,– говорит Валентина Александровна.– Прирожденные няньки звериные... И природная тяга у них, любопытство к зверью.

Валентина Александровна рассказывает о своих звероводах, называет фамилии.

Татьяна Николаевна Салиндер, дочь кочевника, сама вдоволь покочевавшая. В ее обращении со зверями, в тихой ласковости чувствуется что-то близкое к мудрому материнскому покровительству. Подозреваются иные кроме долга и заработка незримые нити, связывающие ее с каждым комочком, карабкающимся по ту сторону проволочной сетки. Десять с половиной щенков на штатную самку получила Татьяна Николаевна, десять воротников от одной голубой заполярной собачки лягут на чьи-то умиротворенные плечи.

Татьяна Николаевна Салиндер, возможно, единственная из звероводов страны была избрана делегатом XXIV съезда КПСС. Вот о какой своей боли, тревоге и радости, поочередно пережитых ею в дни съезда, рассказывала она, возвратившись к себе на Ямал.

– День сижу, слушаю, два сижу, слушаю, а сама жду... Жду... Обо всем говорят – про песца покуда не говорят. Четвертый день слушаю, пятый день слушаю – про хлеб говорят, про животноводство, про нефть, электричество, уголь, жилые дома... Про сталь говорят, про железо, про обувь, одежду, холодильники упоминают, телевизоры – про песца пока слова нет.

Сижу, думаю: «Ты, старуха, как девочка: такая огромная пятилетка и маленький-маленький твой песец? Разве можно запомнить его? Разве надо его вспоминать! Пусть спокойно сидит в своей клетке. Успокойся, Татьяна, и ты». Потом – теперь смех – чуть я не подскочила. Чуть одна на весь зал в ладоши свои не захлопала.

«Пушнина тоже нужна»,– товарищ Косыгин с трибуны сказал. Праздник в тот день у меня получился...

Слушаешь бесхитростный рассказ этой женщины, и невольно высвечивается мысль: какой же воистину огромнейший механизм – наша девятая пятилетка и какую огромную, кропотливую, скрупулезную работу проделала перед съездом партия, до «гвоздя», до зверька обсчитав грандиознейшее, необъятное хозяйство страны.

– Не забыли песца! – счастливо улыбается с ямальских трибун «московская бабушка».– В Директивы потом про него записали: «Обеспечить дальнейшее развитие пушного звероводства». Так записали...

Если Татьяну Николаевну и звероводку Несово Серпиво зовут «бабушками», то «внучек» на звероферме в семь раз больше. Коллектив коммунистического труда зверофермы называют еще и комсомольско-молодежным.

Пермяковы Надя и Люба. Я знаю сестер-близнецов давно, с восьмого еще класса. Тем летом кочевали они по тундре в качестве ликвидаторов малограмотности. Устремленные девочки. Уже тогда радовало в них деятельное присутствие гражданского и общественного непокоя. Вот что рассказывала мне тогда одна из сестер:

«Прихожу в чум: давай, тетя Марья, учиться».

«Ходи проць. Я пол буду мыть».

Пол – всего три доски на земле.

Через полчаса девочка опять появляется в чуме:

«Давай, тетя Марья, учиться».

«Не видишь, я чай теперь пью!»

В третий раз...

«Не видишь, я платье девчонке резаю».

«Ты не так кроишь, тетя Марья».

«Как еще!»

Сшили платье, скроили другое... Сдружились. Тогда согласилась хозяйка учиться.

Близнецы – урожденные северянки. Окончили школу и пошли две тонкие веселые сестрички работать на звероферму. У Нади получено нынче почти по десять с половиной щенков. Люба чуть приотстала. Не помню, которая из сестер групкомсорг фермы.

Еще одна «внучка» – Эля Вануйто. Она не догнала бабушку Татьяну и русскую Надю – по десять щенков получила. Это в ее группе (шестьдесят два «основных» зверя) жила-была самочка Антю. Однажды у Эли был выходной, а на ферме в тот день разбрасывали отравленную крысиную подкормку. Глупая Антю! Как она дотянулась! Съела и околела. Ох, и поголосила же Эля! «Мокрый, как Обская губа, недель целый ходила»,– вспоминает Татьяна Николаевна.

Элю можно увидеть на ферме со щенком или парой щенят за пазухой – надо искусственно вскармливать маленького. Молоко подслащенное. Потом мясо начнет толкать ему в рот. Фарш. Намешает его кругляшками с домашней рисовой кашей... Все перепробует. «Индийцы,– смеется Валентина Александровна,– индийцы арабских скакунов рисовыми колобками кормили, а мы – щенков».

Еще одна «внучка» – Зоя Вануйто.

Зоя окончила десятилетку и работает у «зверей» старшим поваром. На кормокухне у Зои механизация. Электрические костедробилки, мясорубки, фаршемешалки, другие кормоприготовительные агрегаты – до пяти тысяч чутких носов, жорких пастей жадно внюхивают ветерки, доносящиеся с кормокухни.

Шестнадцать ненецких фамилий из двадцати одной разыщем мы в списке работников зверофермы.

Не будем повторять слова о дефиците и емкости пушного рынка, о повсеместном массовом спросе на меховые изделия. Следует, может быть, повторить цифры прибыли и рентабельности по Ярсалинской ферме... Рядом надо еще раз заметить и подчеркнуть, что округ имеет замечательный опыт Вахниной Валентины. Все так.

Теперь несколько строк с вопросительным знаком.

Если воистину – «по душе», если огромный рынок и спрос, если прибыльно и рентабельно, если звероводство способствует становлению оседлого образа жизни народностей Севера, если решается проблема трудоустройства вторых и третьих членов семьи, то что же, что же мешает дальнейшему развитию этой отрасли, резкому и оперативному увеличению зверопоголовья, строительству новых и новых ферм, расширению уже существующих!!

Трудности есть. Несомненные трудности. О них доходчивее и компетентнее мог бы поведать начальник окружного управления сельского хозяйства Григорий Иванович Рудзевич. В округе не хватает звериного мясопродукта, но почему в обмывающем Ямал Карском море и устье Обской губы прекращен промысел морского зверя – белухи!.. Разные ведомства! В округе бесчисленное количество озер, озеринок, стариц, кипящих сорною рыбой, а рыбу минтая завозят сюда с Тихого океана. Но даже и в этом случае «песцовая» рыба рентабельна. А почему бы не завозить китовое мясо! Почему бы Ямало-Ненецкой сельскохозяйственной опытной станции не испытать и не выдать рекомендации на «насыщенные» комбикорма!

Где тот продуманный, спланированный, научно обоснованный комплекс мероприятий по развитию пушного звероводства в округе, который кроме экономических выкладок решал бы проблемы и в ее социальном, этнографическом качестве! Трудности есть. Но какими бы они ни были, эти трудности, без электронных машин ясно: отрасль надо всемерно развивать, отрасль – с большим и надежным будущим.

Скажем так: пока существует на земле «зверолюбивая» половина человечества, пока наша планета не превратится в сплошные субтропики, до тех пор славны будут и будут благословляемы зверофермы Ямала.

Перед совхозной конторой вычеканенный олень на скаку, призывы, лозунги, бюллетени соревнования. Доска почета. Под портретом передовиков слова Алексея Максимовича Горького: «Всю мою жизнь я видел настоящими героями только тех людей, которые любят и умеют работать».

Это – и о ней. О Валентине Александровне Вахниной. Прошла по Ямалу красивая русская женщина. Где она проходила – там, как в радостной сказке у добрых ног феи, резвились, прядали, шли плясом и пели, росли и плодились веселые, милые звери.

«Я бы их разводила, лелеяла бы, кормила, поила, вычесывала, но на время забоя... Пусть мне отпуск на время забоя дают. Жалко их, прытких и умненьких...»

Вахнина Валентина из Подмосковья вернулась. Вчера ей опять бинтовали укушенный палец...

Ямальский песец укусил...

Вернувшиеся из тундр пастухи подолгу простаивали перед вычеканенным на блестящем металле ярсалинским оленем. Со знанием дела обсуждали они и критиковали его абстрактные стати, дразнили его за тупые рога, перекидывались друг с другом веселым словцом и, наконец, дали кличку ему: «Еся Илебць». То есть – Железный Дикий Олень. Так вот, если бы железного гербового оленя «назначить» в прошлом году предводителем всех ярсалинских январских стад, то осенью по возвращении из тундры он бы вел за собой 28 500 выгулявшихся и упитанных рогатых своих подобий. Не абстрактных, а во плоти и в жиру.

Оленина в меню северян, смело можно сказать, самый излюбленный мясопродукт. И не только коренных северян. В столовых Надыма, Салехарда, Лабытнанг, Газсале, во многих других юродах и поселках ее с удовольствием заказывают и поедают народы Кавказа, молдаване, украинцы и остальные братские нации, объявившиеся на Севере по случаю открытия здесь легендарных запасов газа. В сезон массового забоя оленей иные счастливчики могут похвастаться, что отведали и самой достославной оленьей печенки, полакомились нежнейшими оленьими языками, с которыми только по счастливой случайности не проглотили свой собственный. Что же касается повседневного гуляша, поджарок, котлет, то в северных и заполярных столовых оленина – вне конкуренции. Самое обиходное и повсеместное мясо.

В прошлом году поголовье оленей Ямало-Ненецкого округа составляло 414 тысяч. Крупнорогатого же скота во всех системах в 150 раз меньше. Свиней – единицы, овцы – ни одной.

О чем же поведает нам железный олень?

К Ямалу на тихих песцовых лапах крадется весна. Дохнет чуть теплышком и опять затаится. Надо до вскрытия Обской губы перегнать стада с восточного берега на ее западный берег. Дальше по снегам и по талице их правят на побережье Байдарацкой губы, на свежие ветры Карского моря. Переход этот труден, небезопасен для стад, длится он больше месяца.

Заполярный май олени встречают уже на местах выпасов. Для пастухов и зовет специалистов наступав! тревожная и ответственная пора. В стадах начинается массовый растел важенок и маток. Держи ухо востро, спи в один глаз. Враг – волк, враг – внезапный мороз, враг – простудно-легочные заболевания телят. Маленьких «суляко» – оленят – согревают под малицами, вовсе слабеньких иногда сносят в чумы. Сейчас они, словно зернышки, словно маленькие росточки на ладонях оленевода, а по осени должны быть они «колосом». Берегут в эту пору оленюшкино дыхание два друга. Первый – преданный, добрый, умелый ненец-пастух и второй – молодой друг – наука.

Есть на Ямале феи-волшебницы, есть немало и добрых волшебников. Бывшего главного зоотехника Ярсалинского совхоза Юрия Георгиевича Кеерта называют здесь «оленьим Айболитом». По образованию он ветврач. Это его открытие – «однократная инстилляция».

Представьте, идет перегон. В стадах начинают появляться маленькие оленята. При снеготаянии в руслах многочисленных рек, ручейков, впадин снег становится кашицей. Он набрякнул водой, словно няша в болоте, а стадам надо одолевать эту злую купель. Олени теснятся, под ними трещат, прогибаются вешние льды. Вот тут-то, промокнув до ушек, и становятся неокрепшие перегонные оленята «легочниками». Чтоб излечить такого, спасти, нужно много антибиотиков. А они дороги, и в достатке их нет. Малыши погибали. При вскрытии у них находили вместо легких – пузыри с жидкостью. В неблагоприятные весны падеж молодняка был довольно значительным.

Но вот пришла «однократная инстилляция». Метод прост и дешев. В условиях тундры им может воспользоваться не только ветеринарный работник, но и любой оленевод, прошедший короткий ветминимум. Олененку закапывают в глаза пятидесятипроцентный раствор коварсенола. И все! Проще простого, дешевле дешевого. Инстилляция в три раза сократила падеж оленят от простудно-легочных заболеваний. «Кеертовы капельки» (так называют ярсалинские оленеводы пипетки с новарсенолом) получили распространение не только у нас на Ямале. После опубликования статьи «Новарсенол в оленеводстве» ее автор получает десятки запросов и писем. Пишут с Камчатки, из Якутии, из Архангельска, из Норвегии, из Финляндии – отовсюду, где живут и ведутся олени. Юрий Георгиевич добросовестно отвечает.

– Кандидатская ходит за тобой по пятам,– укоряют оленьего Айболита друзья.– Садись и пиши! – понуждают всячески.

– Некогда! – отмахивается Юрий Георгиевич.– Мы люди практики.

И впрямь некогда. Он переводит разговор на биологию овода, который сейчас вот, сегодня, сию минуту наносит оленеводству огромнейший вред. А жаровой барьер! А «комариный барьер!» Есть и такой в оленеводстве. Это когда комар в самой силе, в могуществе.

Родом Юрий Георгиевич Кеерт из Прибалтики. Эстонец по национальности. Но вот уже шестнадцать лет проживает на побережье Обской губы. Сейчас Юрий Георгиевич возглавляет ветеринарную службу огромнейшего Ямальского района.

Ежегодно во всех совхозах и индивидуальных ненецких стадах проводятся плановые противоэпидемические лечебно-профилактические ветеринарные мероприятия. Поголовью оленей и домашнему скоту делают прививки против сибирской язвы. Вот уже свыше сорока лет Ямал не знает «сибирки», уносившей в прошлом сотни тысяч оленей, опустошавшей полуостров.

Крупнорогатый скот Ямала чист от бруцеллеза и туберкулеза.

Даже собак, как это и надлежит Айболиту, не оставляет без своего «докторского» попечения Юрий Георгиевич. Будь ты оленегонный пес, будь ездовой, промысловый ли – получай-ка, друг человека, шприц от чумы и от бешенства.

В своей привязанности к Ямалу, к его круторогому «зверю» Юрий Георгиевич не одинок. Он, по сути, служит еще «действительную», а не сверхсрочную. Тридцать девять лет жизни отдал ямальскому оленеводству зоотехник Георгий Васильевич Нермитин. Тридцать шесть – зоотехник Василий Климентьевич Краснобаев. К лику сиих закоренелых, поседевших оленелюбов надо причислить и старшего зоотехника окружного управления сельского хозяйства Александра Прокопьевича Буткова.

В прошлом году гербовый ярсалинский олень «потянул» на весах приемных пунктов 7300 центнеров. Из них 1760 центнеров – сверхплановые. Потянул бы и больше, если бы... не запутался своими абстрактными рожками в старой нескончаемой сказке «про белого бычка». Вот уже много лет «сказывают» ее окружные и областные «сказители». Конца не предвидится...

...Идут с дальних ягельников умножившиеся круторогие, бодрые телом и духом стада. Если забить в эту пору оленя – туша облита жиром, мясо в полном соку, в особливой оленьей духмяности, не растрачено в нем ни одной вкусовой живоструечки, ни единого позывного ферментика. Хочешь – сам ешь, истекай слюной, хочешь – европейские рестораны с рогами, с копытами у тебя это яство закупят. Закупят и бизнес сделают.

Переходы, как упомянуто выше, длинны, требуют времени, маршруты отдельных касланий достигают 500–800 километров. По пути к забойным пунктам олени, естественно, что-то теряют и в весе, и в общей упитанности. Теряют, но очень немного. Главное – впереди. Качество и количество мясопродукции жестко зависит теперь от срока забоя животных.

По твердому убеждению специалистов, забой следует производить с половины октября, предельно сжимая и сокращая его календарные сроки. Именно в эту пору олени достигают наивысшей упитанности. Не тронута, не побита еще личинкой подкожного овода кожа животных. Время. Спех. Иной час лучше мастера. Но заготовители окрпотребкооперации, призванные вести прием и забойку животных, без обиняков заявляют руководителям оленеводческих хозяйств: «Подождем, кум. Подождем до прострельных надежных морозцев. Знаешь, ведаешь – негде мясо хранить...».

Да, руководители хозяйств не хуже заготовителей знают: октябрьский, ноябрьский мороз неустойчив. Холода сменяются оттепелью. Представьте, что тысячи обработанных туш подвергаются беззастенчивым веяниям, самовластным капризам температур. Произвол ртутного столбика – злейший бич качества мясопродукции. Туши то вымораживаются, то оттаивают – сок их выветривается, а случается и осклизают, заводят душок. Теперь им не в рестораны, Европу усолощать, а на зверокухню к песцам.

Еще в той пятилетке предусматривалось строительство пяти забойных пунктов на Ямале, с камерами для заморозки и хранения мяса. Вслед за этим были приняты аналогичные решения Тюменского облисполкома и Ямало-Ненецкого окрисполкома, в которых, кстати, были указаны даже сроки окончания строительства – 1969 год. Строительство должны были вести кооператоры, так как мясо и шкуры реализуются через них – через заготовителей. Им хранить, им реализовать поступившую от совхозов продукцию. Функции совхозов и кооператоров четко разграничены.

С тех пор забито и съедено несколько поколений оленей, истекла пятилетка, идет третий, решающий год новой, девятой, а сказочка «про бычка»... в морозильной камере не кончается, Хозяйства по-прежнему вынуждены отодвигать сроки забоя, которые из-за отсутствия всякой механизации и так непомерно растянуты.

В марте этого года в городе Салехарде состоялось Всероссийское научно-производственное совещание по оленеводству. Собрались на него хозяйственники, ученые, специалисты отрасли, работники министерств, знатные оленеводы страны, кооператоры, журналисты – представители всех «оленьих» краев и республик.

Российская Федерация насчитывает сейчас более 2,4 миллиона домашних оленей. Колхозы и совхозы республики заготовили в прошлом году 27 600 тонн оленины и получили от этой отрасли 30 миллионов рублей чистой прибыли. Оленеводство и впредь останется основным поставщиком мяса для районов Крайнего Севера, с его быстро растущими индустриальными контингентами населения.

В числе передовых хозяйств Федерации был назван Ярсалинский совхоз.

Что же нового, полезного и приемлемого для своего хозяйства извлекли ярсалинские оленеводы из итогов этого совещания!

Тофаларский олень!!

Заведующий отделом Якутского НИИСХ кандидат сельскохозяйственных наук С. Б. Помишин рассказал об опыте промышленного скрещивания якутских оленей с тофаларскими – самыми крупными на российском Севере. Отдельные взрослые особи этого вида весят до 250 килограммов. В совхозе имени Охлопкова живой вес полутора тысяч помесных оленей оказался на десять процентов выше, чем местных. На острове Врангеля за один лишь сезон теленок вырастает до 75 килограммов, тогда как ямальская взрослая матка весит в среднем 73 килограмма.

Тофаларское стадо оленей пока малочисленно. Докладчик предлагает создать государственное племенное хозяйство для постепенного обеспечения оленеводческих хозяйств животными этой породы.

Карбамидно-минеральный лизунец!!

В Потаповском опытно-производственном хозяйстве НИИСХ Крайнего Севера за 112 дней подкармливания карбамидом и минеральными смесями, заменяющими кормовой протеин, привесы животных оказались в два с лишним раза большими, чем у контрольных.

Сменные звенья!!

В колхозе имени В. И. Ленина Чукотского национального округа созданы бригады оленеводов со сменными звеньями. В каждой бригаде – два звена, в звене – по три пастуха и одна работница-повариха. Сменяются они через двадцать дней. С центральной усадьбы на пастбище и обратно пастухов доставляют на вездеходах и вертолетах. На пастбищах выстроены три промежуточные базы: двухквартирный дом, склад, баня, а на одной из баз есть магазин и медицинский пункт. Стада, базы и правление колхоза имеют радиосвязь. В распоряжении бригад – вездеходы или тракторы ДТ-75 с механическими опрыскивателями для обработки стад против гнуса.

Сменность и некоторая механизация оленеводства привлекают в него молодежь. За два последних года только пастухами здесь стали работать двенадцать молодых колхозников.

В этой части доклада ямальцы вздыхают. И есть отчего. Средний возраст ямальского пастуха – 42 года. Оленеводы полуострова кочуют без смен и обычно с семьей. Отправляясь в каслание, загружают нарты семимесячным запасом хлеба, чая, сахара, соли и прочих продуктов. Никаких промежуточных баз не имеется. Нет радиосвязи. Транспортные средства типа вездехода ГАЗ-71 и снегохода «Буран» до Ямала пока не дошли. Хозяйства из-за этого вынуждены держать большое количество транспортных животных, что значительно ослабляет и подрывает мясное оленеводство. В тундровую механизацию, в связь, в сменные пастухи обязательно бы пошла молодежь из коренного населения, как охотно пошла она в кинофикацию, в звероводство. Экономической основой дальнейшего повышения материального и культурного уровня населения Крайнего Севера еще долго будет служить традиционное оленеводческое хозяйствование в сочетании с промысловым рыболовством, охотой и клеточным звероводством. Будущее не мыслится без молодежи, пытливой, грамотной, способной непревзойденное умение, тысячелетнюю приверженность своего народа к оленеводству сберечь, приумножить, сделать гордостью внуков и правнуков.

У ярсалинских «просмешниц», молодых звероводок кальций, фосфор, белок, углеводы – обыденные, рабочие, что ли, слова. Они могут высчитать и составить, хотите – дневной, а хотите – сезонный, пищевой рацион для зверька. У всех у них восьми-десятилетнее образование. А еще в 1913 году, к дню торжеств по случаю трехсотлетия дома Романовых, губернаторы Сибири и Дальнего Востока, обрыскав весь Север, «проинвентаризировав» все наличествующие малые народы империи, не могли найти для показа на этих торжествах ни одного грамотного «инородца». Великая Октябрьская социалистическая революция застала эти народности живущими еще в эпоху феодально-родового строя, отставшими в своем развитии от передовых наций на несколько веков.

Минуя века, с бескорыстной отеческой помощью братских народов шагнули народности Севера в социализм.

Небезынтересны некоторые данные переписи населения за период 1959–1970 гг. За 11 лет число лиц, имеющих высшее и среднее специальное образование, увеличилось среди ненцев в три раза. Наиболее значительным был естественный прирост численности ненцев, эвенков, нанайцев, орочей, юкагиров – на 25 и более процентов (по РСФСР – 10,7 процента].

У бесписьменных в прошлом народностей появились свои талантливые писатели и поэты, своя большая литература. Далеко за пределами Советского Союза известны произведения чукчи Юрия Рытхеу, манси Ювана Шесталова, нанайца Григория Ходжера. Они издавались на английском, французском, немецком, испанском, венгерском, чешском, польском, румынском языках. Большими тиражами издаются на русском языке стихи ненца Леонида Лапцуя, эвенка Алитета Немтушкина, повести нивха Владимира Санги, юкагира Гавриила Курилова.

Все чаще и чаще называем мы наш Север индустриальным Севером. Немало здесь сделали и делают радушные и гостеприимные хозяева высоких широт, привечая, усаживая к своему комельку, к чаю-сахару, первопроходцев-геологов, строителей, изыскателей, берут на посильный свой кошт целые отряды рабочего класса, прибывающего сюда изо всех уголков советского Отечества.

– Ходи в чум мой, Большая Земля! – распахнув нюк, приглашает сегодня улыбающийся олений Ямал новоселов.

Если и останется когда-нибудь чум, то пусть назовут его Чумом Дружбы.

Четыре Высоких Радости навестили недавно далекий совхоз.

Орденами Ленина были одновременно награждены пастух-оленевод Худи Паули, заведующая зверофермой – «ямальская фея» – Валентина Александровна Вахнина, директор совхоза Николай Дмитриевич Кугаевский и «московская бабушка» Татьяна Николаевна Салиндер.

Сияют, горят, излучаются в сполохах северного сияния четыре Высоких Радости...