Первым через пост ГАИ проехал гружёный зерном КАМАЗ с прицепом. Следом за ним, с интервалом в десять минут, пронеслись легковые «Ауди» и две «БМВ». Инспектор ДАИ[1], дежуривший на обочине трассы, автоматически отметил время: три часа сорок минут ночи.

— «Немец», я «первый». Всё идёт по графику. Отстаём от КАМАЗа на восемь километров.

— «Первый», вас понял. Прибавьте скорость. Через двенадцать километров тормозите колхозника.

«Немец» нажал кнопку отбоя рации, зевнул и снова принялся смотреть на виднеющиеся вдали «габариты» «БМВ», только что проскочившего перед ним пост ДАИ.

Лукьяныч устало следил за дорогой. В рейс его послали неожиданно. Должен был ехать сменщик, тридцатидвухлетний Микола Яремчук. Да траванулся чем-то на дне рождения у кума. Пришлось старику садиться за «баранку». Лукьянычу два месяца назад стукнуло пятьдесят восемь. Для мужика возраст вроде как и не старый, а вот как для водителя, приличный. Здоровье стало не к чёрту: на морозе на тюфячке под двигателем долго не полежишь. Но особо водитель, в последнее время, стал жаловаться на зрение. Подводить, собака, начало. Днём то ещё ничего, более — менее, а вот по ночам ездить побаиваться начал: не дай бог, собьёшь человека, будь неладна близорукость. И очки не помогут. Но этот рейс пока проходил нормально. Машин мало, да и не курортное время, поздняя осень. Трасса свободная. Одно беспокоит: «габариты» на прицепе не горят. А ведь Микола собирался их исправить, шельма. Что там по «матюгальнику»… Новости, песни современные. И как их молодёжь слушает? Ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже… Тьфу, срамота одна.

— «Немец», я — первый. Приближаемся к колхознику.

— На каком километре?

— Сто шестьдесят четвёртый.

— Между сто пятьдесят вторым и сто пятьдесят пятым разворачивайте его. Как слышите меня?

— Слышу хорошо. Иду на сближение.

Лукьяныч посмотрел в боковое зеркало: иномарка, догнавшая его, сигналами «габаритов», просила остановиться. Что за чёрт? Может не тормозить? На трассе в последние три года неспокойно стало ездить. Бомбит молодняк. А как иначе, жрать то нечего. Впрочем, на кой хрен он им нужен. Их «авдюшка» пяти его драндулетов стоит. Причём, вместе с грузом. Да и так остановят: дорогу перекроют, и всё. А попробуй, тронь их иномарку, так после всю оставшуюся жизнь, если она, конечно, останется, будешь на ремонт горбатиться.

Машина притормозила. Лукьянович, на всякий случай, прижал правой рукой монтировку. На подножку вскочил одетый в кожаную куртку парень, лет тридцати:

— Отец, извини за остановку, у тебя бензина купить нельзя?

— Так я же на саляре.

— Знаю, но, думал, может в заначке имеется. Мне да Кемеровки, всего пятнадцать километров, а горючки не хватает.

— Эк ты хватил. До Кемеровки не пятнадцать, а километров тридцать ещё. Я на Леоновский элеватор еду, а Кемеровка как раз за Леоново.

— Ну, ты, дед, даёшь. — рассмеялся незнакомец. — Это не мы не доехали, а ты проскочил. Километров пять.

Лукьяныч огляделся:

— Быть того не может.

— То-то и оно, что может. Разворачивайся, пока трасса пуста. Так, старик, может, найдёшь бензинчику? Нет? Ну, бывай.

«Ауди» объехала КАМАЗ и вскоре удалилась в сторону Киева.

— Вот же… — Лукьянович с удивлением посмотрел по сторонам. Вот те раз… С одной стороны поле, с другой стороны поле. Неужели промахнулся? А впрочем, что там ночью разглядишь?

Лукьяныч выматерился, завёл двигатель и принялся выворачивать руль.

— «Немец», я — первый. Колхозник разворачивается.

— Детально.

— КАМАЗ пошёл на разворот. Притормозил. Сдаёт назад. Участок трассы узкий: не даёт возможности развернуться машине с прицепом одновременно. Так, опять начинает выворачивать. Вижу огни «клиента». Идёт очень быстро, километров под двести. Колхозник снова сдаёт назад. Увидел БМВ, пытается вернуться в исходное положение. Прицеп его держит. БМВ тормозит. Слишком большая скорость. Есть контакт.

— Почему замолчал?

— Крепко впечатался. Вряд ли кто-то выжил.

— Колхозник?

— Вылазит из машины. Падает. Видимо, потерял сознание.

— Проверьте, «клиент» жив?

Через минуту «немцу» доложили:

— Водитель и «клиент» мертвы. «Мешок» на заднем, живой. Только без сознания. Колхозник подаёт признаки жизни.

— Ждите меня. — «немец» повернулся к водителю, — После того, как я уеду, подберёшь колхозника и вернёшься с ним к посту ГАИ. Инструкцию помнишь?

— Так точно.

— После доложишь, как и что…

Иномарка последнего поколения из семьи «Мерседесов», незаметно для собеседников, мягко шурша покрышками колёс на поворотах, быстро сокращала расстояние от стольного града Киева до летней резиденции президента Украины. Впереди и сзади бронированную машину парламентариев сопровождали «БМВ» охраны.

Водитель разговора не слышал: заднее сиденье от водительского кресла отделялось пуленепробиваемым и звуконепроницаемым стеклом.

Собеседников было двое. Оба мужчины в возрасте. Один шестидесяти пяти — семидесяти лет. Возраст второго перевалил за восемьдесят. Тот что помоложе, с седыми волосами, аккуратно заведёнными на затылок, явно скрывающий свои года, постоянно посматривал на дисплей мобильного телефона новейшей марки. Его сосед иногда бросал взгляд, через тонкое стекло «хамелеонов», в платиновой оправе, на своего собеседника и открыто усмехался. Сотовую связь он, практически, не признавал, пользовался ею только в крайних случаях, предпочитая все дела вести через личного секретаря. А уж, чтобы гоняться, словно дитя малое, за какими-то новинками, о том и речи быть не могло.

Второго депутата родители, восемьдесят три года назад, окрестили Пётром Степановичем. И фамилию он носил чисто украинскую: Цибуля Пётр Степанович был в украинском политическом мире человеком немаленьким. Он являлся Головой национал — патриотической партии Украины, которая стояла у самых истоков «открытого» национального движения, «Украинского сопротивления», с начала девяностых годов прошлого столетия. Хозяина новейшей «Nokia» именовали Виталием Сергеевичем Онопенко. Некогда Виталий Сергеевич руководил коммунистической партией Украины, был её основным идеологом, что не помешало ему, после августовских событий 1991 года, принять активное участие в запрете КПУ. А ещё через некоторое время, занять пост спикера украинского парламента, и, как это ни странно, быть всенародно избранным Первым президентом независимой Украины.

Пётр Степанович усмехался из-под своих шикарных, казацких усов: видел бы кто-нибудь сейчас некогда первого человека страны, балующегося с мобильной игрушкой?

Разговор, который они вели, начал Виталий Сергеевич:

— Интересно, как Леонидович поведёт себя в той обстановке, которая сложится через месяц?

— Трудно сказать. Мы можем только предполагать. На его месте, я бы ушёл в сторону.

— Может, следует сделать какой-нибудь намёк?

— Ни в коем случае. Вы знакомы с нынешним положением дел? Вот, то-то и оно. Мы сейчас не знаем полного положения дел. А посему, будем всеми силами показывать нейтралитет.

Пётр Степанович раздражённо кивнул на телефон:

— Да оставьте вы его в покое. Что мы имеем?

Виталий Сергеевич спрятал «мобильник» в карман:

— Информации немного. Предвыборная компания только началась. Пока, на данный момент, лидируем вы, то есть оппозиция.

— Да бросьте… — раздражённо проговорил Пётр Степанович. — будто вам неизвестно, как мы делаем общее дело? Я помог вам, вы помогли мне. Все довольны, у всех интерес учтён.

— Естественно. Но вы не знаете последних новостей. Поступила информация о том, что, в вашей оппозиции поделили портфели.

— То есть? — на лице Пётра Степановича проявилось недоумение.

— Да, да. — Виталий Сергеевич спрятал «игрушку» в карман. — Странно, что вам не сообщили. Подписано совместное соглашение между тремя партиями. Кроме вашего блока. Со всеми вытекающими последствиями.

— Когда?

— Два дня назад. Во время поездки в Крым.

— Так, — протянул депутат Цибулько. — Весело, ничего не скажешь.

— На мой взгляд, всё довольно логично. — Виталий Сергеевич расстегнул полы костюма: несмотря на работающий кондиционер, в салоне было довольно жарко. Нужно будет сделать проверку авто. — Ваша сила проиграла последние парламентские выборы. И никто не даст гарантий, что вы сможете на будущих выборах взять хотя бы те пять мандатов, которые имеете сегодня. Загнанных лошадей пристреливают. Прописная истина. Только не обижайтесь. — Онопенко похлопал собеседника по колену. — В нашей ситуации следует не расплескивать эмоции, а здраво просчитывать наши дальнейшие действия.

— Ну, с президентом понятно. — протянул паузу Цибулько. — А кто претендует на пост премьера?

— Литовченко.

— Шутите? — Пётр Степанович резким движением поправил очки на переносице.

— Если бы. — Онопенко усмехнулся, — Более того, будущий кабинет министров тоже известен. И, заметьте, ваших людей в нём нет.

«Гаишник» на выезде из Киева на обуховскую трассу пропустил кортеж, отдав честь. Пётр Степанович задумчиво побарабанил кончиками пальцев по дверной обивке автомобиля:

— Оно и понятно. — продолжил свою мысль Виталий Сергеевич. — На кой вы ему нужны… Впрочем, как и мы. Они нас считают отработанным материалом. — Онопенко немного рассмеялся. Так, для проформы. — Но ведь не всё так просто, Стёпа. Не всё так просто. Если ваш Козаченко выиграет, Москва подобного шага не поймёт. Точнее, не примет. А если и примет, то на таких кабальных условиях, что весь наш бизнес рухнет в одночасье. Внутри страны делай что хочешь. На то ты и победитель. Но внешнюю политику не тронь. Мы до сих пор оставались на плаву только благодаря тому, что лавировали между Западом и Москвой. Худо — бедно, но удавалось. И стабильность сохранили. И дело.

— Вот и долавировались. Хотя, я теперь тоже в некоторой задумчивости. — Пётр Степанович достал курительную трубку, «люльку», и сунул её в уголок рта. — Москва много чего не поймёт, если и Яценко выиграет. По крайней мере, на начальном этапе. Донецкий мужичок тоже, себе на уме. Думаю, Леонидович не раз пожалел о его назначении на должность премьера. Но вернёмся к нашим баранам. Андрей ориентирован строго на Запад. Это верно. Москву он видит только, как вынужденного партнёра. Да и то, временного. В данном случае, лучшей кандидатуры, нежели Литовченко, ему для поддержки не сыскать. Опять же, несмотря на арест и подмоченную репутацию, у Литовченко имеется неплохой авторитет. Особенно в среде студенчества. Но назначать его премьером… Смахивает на самоубийство.

— Студенчество, говоришь. — Онопенко скептически покачал головой. — Опять с молодняком заигрываете?

— А с кем же ещё? Не с вами же.

— Не нравится мне всё это. — У Виталия Сергеевича были собственные воспоминания о непокорности молодёжи. В конце восьмидесятых, когда он был первым секретарём ЦК КПУ, на площади Октябрьской Революции, в Киеве, летом, несколько сот студентов устроили пикеты, с голодовкой. Тогда Онопенко достаточно получил на «орехи» из Златоглавой. Но студенты своё вытребовали. Москва сдалась. — Молодёжь хороша только на начальном этапе прихода к власти, а вот как с ней после общаться? Тем более, при таком премьере?

— Ай — ай. — Пётр Степанович покачал головой, — Уже заняли определённую позицию? Неужели стали симпатизировать Козаченко?

Первый президент усмехнулся.

— Я — славянин, точнее — азиат. А потому, всё, что, как говорят, из-за бугра, мне чуждо. А вот внучке моей нет. И если она проголосует за Козаченко, а тот победит, хотим мы того, или нет, а приспосабливаться нам всем придётся… Хотя и наш, с его наполеоновскими замашками, честно говоря, тоже не по нутру.

— Перестаньте. — отмахнулся Пётр Степанович, — Приспосабливаться… Тоже мне скажете. Все мы от власти. Даже юридически. Один от исполнительной, а второй от законодательной. Так что, никакого приспособления не намечается. Узду найдём для обоих. Да и комплекс Бонапарта не такая уж плохая вещь. — Цибулько с трудом повернулся к собеседнику. — Вы когда вернулись из Германии?

— Два дня назад.

— И что говорят о нас за рубежом?

— Смеются.

— От чего?

— От наших демократических потуг. Двадцать восемь кандидатов на пост президента: прямой путь в книгу рекордов Гинесса. И самое смешное: разглагольствования идут не о двух возможных кандидатах, а, как минимум о четырёх.

— Предположим, четырёх мы им сделали. Зачем раньше времени открывать карты. Если бы было надо, мы бы им и восемь нарисовали. Кого они поддержат? Яценко, или Козаченко?

— Политики, по данному поводу молчат. Вот бизнесмены, с которыми мне удалось пообщаться, в некоторой степени уверены в победе вашего кандидата. Хотя, как я понял, они поддержат кого угодно. Лишь бы можно было с уверенностью вложить деньги. Куда они денутся…

Пётр Степанович посмотрел в окно. Мимо пролетали пожелтевшие фруктовые деревья и кустарники. — Вот и лето к концу…

— Что? Ах, да… — протянул задумчиво Онопенко.

— Кстати, как отдыхалось? — поинтересовался Пётр Степанович.

— В целом, не плохо. Только печень побаливает.

Лидер национал-демократического движения рассмеялся:

— А я предупреждал, чтобы не пили тёмное пиво.

— Согласен, только что я мог сделать, если они, сволочи, только его и хлещут. — Онопенко поморщился. — Приехали. Так что, пока будем молчать?

— Да. Время терпит.

— Как бы потом не было поздно. — Виталий Сергеевич самостоятельно открыл дверь, вынул своё грузное тело из авто, и нарисовав на лице улыбку, направился к аппартоментам президента Украины.

Девушка из обслуживающего персонала, в строгом костюме, с трудом скрывающем достоинства её фигуры, поставила перед беседующими бокалы с напитками и неслышно покинула помещение.

— Новенькая? — поинтересовался один двоих из гостей, человек крупного телосложения, с акцентом жителя северных штатов Америки.

— Да. Всего две недели.

— А что с Клэр?

— Вышла замуж. Ждёт ребёнка.

— Надеюсь, не от вас? — толстый американец заколыхался в кресле, — Успокойтесь, Гюнтер. Шутка.

Второй гость поморщился: видимо ему, как и хозяину, юмор заокеанского гостя не понравился.

— Оставим мой персонал в покое. — Гюнтер Шлоссер, взял в руки стакан с апельсиновым соком, и обратился к гостям, — Господа, я пригласил вас для беседы по вопросу, который в ближайшее время интересует всех нас.

— Вы имеете в виду выборы в Украине? — подал голос европеец.

— Совершенно верно.

— Но ведь мы обсуждали данный вопрос. Весной. — американец отпил из своего стакана и поморщился. — Можно мне виски. Терпеть не могу оранж.

Хозяин выполнил просьбу гостя.

— С весны многое что произошло.

Американец попробовал напиток и удовлетворительно кивнул:

— Мы в курсе. Ситуация в Киеве несколько изменилась, но не настолько радикально, чтобы немедленно предпринимать определённые действия. Вы решили поменять лошадку? Не вижу препятствий. Но в таком случае вам придётся поменять и наездника.

Шлоссер достал сигарету и закурил:

— В некотором смысле.

— Что значит «в некотором»?

Второй гость вынул из кармана коробку с тонкими сигарами:

— В целом ситуация в Украине нас устраивает. — едва внятно произнёс он, раскуривая коричневый цилиндр, — Точнее, устраивала до недавнего времени. Мы Кучеруку пообещали долгосрочный кредит, выставили маячок, в виде Евросоюза…

— Что-то вроде морковки для осла. — у американца было явно весёлое настроение.

Второй гость не отреагировал на реплику янки и продолжил:

— Предложив сотрудничество. Так сказать, добрососедские отношения. Но этим летом ситуация в корне изменилась.

Американец перебил:

— Мы в курсе. Они, такие нехорошие, кинулись в ноги к матушке — России.

Шлоссер поморщился. Его коробила бесцеремонность заокеанского гостя. Впрочем, эмоции следовало сдерживать.

— Да. Подобный шаг мы ожидали, — хозяин отпил сок, — Неожиданностью оказалось не то, что они, как вы выразились, кинулись в ноги. А то, как быстро отреагировала Москва. То, что между Украиной и Россией завязались тесные партнёрские отношения — их личное дело. Но, и мы, и вы должны иметь прямой доступ к Киеву. А в украинской столице, как результат, приступили к активной деятельности некоторые московские «службы», которые принялись настойчиво вытеснять наши структуры. Сами понимаете, в такой обстановке наши инвесторы нормально работать не в состоянии. Мы можем лишиться столь необходимого нам рынка.

— Причём, эти «службы», по нашим данным, пытаются вмешиваться в избирательную компанию. — вставил реплику второй гость.

Стивен Хайт, а именно так звали американского гостя, окинул взглядом обоих собеседников.

— А вы, как обычно, думали, что Москва будет долго запрягать. — американец причмокнул толстыми губами. — Отличный напиток. — и продолжил, — Русские — талантливые ученики. Этого у них не отнять. А молниеносно реагировать на ситуацию их научили мы сами. Так что, лично я, ничего странного не вижу в том, что эти ребята основательно взялись за Киев. Тем более, это их исконная вотчина.

— Вы согласны им, то есть, русским отдать Украину? — Шлоссер покачал головой. — Не поверю.

— И правильно сделаете. — согласился американец. — Тем более, наши специалисты действительно сейчас «сидят» в Киеве. Впрочем, как и ваши. Только, более продуктивно. — Стивен Хайт бросил взгляд на дверь. Но девочка более не появлялась. — Игра, господа. Всё в этом мире игра, и не более. — Хайт резко развернулся в сторону Шлоссера. — Что вы конкретно хотите от нас?

— Установить контакты с украинской оппозицией. С вашей помощью.

Американец недоумённо взглянул на собеседников:

— Неужели у вас нет самостоятельного выхода на господина Козаченко?

— Есть. — Шлоссер утвердительно кивнул головой, — Но нам нужен не просто выход на него, а убедительная сила, противопоставить которой тот ничего не сможет.

Янки, потянулся было за второй порцией спиртного, но, усмехнувшись, передумал:

— Как говорят русские, вам нужна «крыша». - второй гость Шлоссера почувствовал, как взгляд американца буквально буравит его. — Приятно находиться в Европе. Но неприятно, когда тебя считают за дурака. Давайте всё называть своими именами. Вы хотите получить согласие на использование наших людей в украинской оппозиции в своих целях. — Хайт вскинул указательный палец, как бы ставя точку. — Или я не прав? Но прошу учесть, мы, то есть правительство Соединённых Штатов, никакого влияния ни на украинскую оппозицию, ни, тем более, на господина Козаченко не оказываем. У нас иная задача — наблюдение за демократическими изменениями в постсоветской стране. И не более.

— Естественно. — опередил хозяина второй гость, вскочив на ноги, — Никто и не сомневается в ваших открытых отношениях к Киеву. Мы тоже за демократические изменения в Украине. Естественно, в нашу пользу. Господин Хайт, вот только не нужно морщиться, будто я произнёс непристойность. Вы же сами предложили всё называть своими именами. И не станете отрицать, что некогда супруга Козаченко работала на ваше бывшее управление. Мало кто из нас не поверит, что именно оно «подложило» девочку под украинца. Поэтому, когда вы говорите, будто не имеете влияния на Козаченко, то в нашем кругу данное сообщение может показаться довольно неуместным, если не сказать смешным.

— Будете удивлены, но так оно и есть.

— Лично я вам верю. — Шлоссер решил несколько смягчить ситуацию. — Господин Козаченко и Катерина Богун соединились узами Гименея по любви. Никто данного факта и не собирается оспаривать. Тем более, у них имеется результат брачного процесса: двое очаровательных детишек. Но, факт их любви никак не исключает прошлого Катерины Богун, то есть, работа на госдепартамент вашей, — Шлоссер кивнул в сторону Хайта, — страны.

— Она никакого отношения не имела к спецслужбам. — моментально отреагировал Хайт.

— Никто в этом и не сомневается. Сейчас действительно нельзя выставлять её. Или, как выражаются любимые вами русские, «подставлять». Тем более, после Ирака, — продолжил хозяин, — думаю, вашей стране нечего бояться каких-либо обвинений. — Намёк шёл на то, что после Иракских событий в кругу союзников Европы и США наметился некоторый раскол. Хайт напрягся: только что ему намекнули, что данный раскол может получить продолжение. И тогда в его карьере наступит то состояние, которое называют во всём цивилизованном мире пенсией. Второй гость затушил сигарету, взял бутылку и налил в три стакана на палец напитка.

— Прошу отметить, нас не интересует оппозиция самостоятельно, без вас. Вы имеете рычаги давления на них. Какие то рычаги, нас не интересует. Нашему кругу необходимо, чтобы Украина либо была на нашей, стороне, я имею ввиду, нас с вами, либо, в крайнем случае, сохранила статус-кво во внешней политике. Сами понимаете, новая российская империя никому не нужна.

— Кроме русских. — вставил свои «пять копеек» Шлоссер. — И тех, кто под ними.

— А потому, — продолжил свою мысль второй гость, — Мы предлагаем вам сотрудничество. Понимаем: посреднические функции всегда дорого оплачивались. Моё руководство согласно взять на себя расходы. И, наконец, в-третьих: давайте будем откровенны. Вам Украина нужна так же, как и нам. Весь мир — сфера нашего влияния, и вряд ли данный лозунг для вашей страны стал неактуален. По расчётам наших специалистов, вас интересует в первую очередь Крым. Точнее, Севастополь. Мекка ваших желаний. Мне просили вам передать, что данный населённый пункт, и не только он, будут переданы вам, как только мы одержим убедительную победу.

Американец закурил:

— Не надо говорить об всём так откровенно. — а ребята не из глупых. — Ирак стал прекрасным шансом для нашей, как впрочем, и для вашей экономики. Вы же не будете отрицать факт использования нынешнего нестабильного положения в ближневосточном регионе для ваших амбициозных целей? Хотя, в чём-то я с вами согласен. Ирак одновременно стал большой политико — стратегической ошибкой. Впрочем, речь не о нём. Украина — не Ирак. Мы здесь не видим ни экономических, ни политических интересов. Только военные. Но они стоят значительно меньше чем то, на что рассчитываете вы. — завершил свою мысль заокеанский гость.

— Для страны, которая имеет разносторонние интересы в любом регионе земного шара, нет интересов, кроме чисто военных, в центре Европы? — второй гость усмехнулся. — Если бы я вас не знал многие годы, то подумал бы, что беседую с офицером низшего звена.

Американец отреагировал мгновенно, будто был готов к вопросу:

— Если вы рассчитывали ударить по моему самолюбию, то ошиблись. Я вышел из того возраста, когда на уколы противника слишком болезненно реагируют. К тому же, я вот уже как пять лет не имею никакого отношения к какой бы то ни было военной структуре. Но это так, к слову. Вы правильно заметили: речь идёт о центре Европы. Именно потому Украина нас мало интересует. Для моей страны стало серьёзной ошибкой вмешательство в конфликт в бывшей Югославии. Тоже, кстати, в центре Европы.

— Стивен, — вновь взял инициативу в свои руки хозяин дома, — Мы понимаем: вы уполномочены вести переговоры с нами в определённом русле. Задача нашей встречи убедить вас, а за вами — ваше руководство в том, что Украина — наше стратегическое будущее. Я подчёркиваю: НАШЕ, то есть общее. Ваши люди сидят в украинском парламенте. И выполняют поставленную им вами задачу. — при последних словах американец поморщился. Слишком грубо и откровенно. — Имеются, ваши люди и в прессе. И они очень близки к кандидату от оппозиции. Встаёт вопрос: зачем поднимать излишнюю активность там, где почва подготовлена? С нашей стороны — гарантированное финансирование компании и поддержка в день голосования. К вам одна просьба: сообщить о нашей беседе тем, кому считаете необходимым, и, в случае положительного ответа, организовать встречу в верхах. Всё, как обычно, просто. И за это вы получаете то, на что претендуете.

— Любопытно. — американец с сожалением посмотрел на пустой стакан. Можно было бы и выпить за успех начала нового дела. Приблизительно на такой ход беседы он и рассчитывал. Чёртова печень. Украина, в первую очередь, как его инструктировали, должна интересовать Штаты только в качестве территории для размещения баз. М интересами бизнеса будут разбираться позже. Россия стала слишком откровенно, в последнее время, заигрывать с Китаем. Пекин, в свою очередь, наводит мосты с Южной и Северной Кореей. А подобный союз в Дальневосточном регионе никак не устраивал последнего хозяина Белого Дома. И потому союзник, в лице европейского бизнеса и политикума очень даже устраивал Стивена Хайта. — Кое с чем можно согласиться. В чём-то вы заблуждаетесь. Но, в целом…. — Хайт, сделав вид, будто принял трудное, но окончательное решение, хлопнул себя по большому колену. — Хорошо, согласен. Передам ваше предложение наверх. Думаю, встреча, на которую вы возлагаете надежды, состоится. Второе. У нас действительно, как вы выразились, имеются свои люди среди оппозиции. Но они имеются и среди сторонников ныне действующей власти.

— Вы хотите сказать…

— Я только хочу сказать свою точку зрения, — перебил американец, — мы вряд ли выйдем за рамки финансовой или информационной поддержки кандидата от оппозиции. И то, только в том случае, если убедимся, что кампания того стоит. Военное противостояние, подобное Югославии нам не нужно. И вы должны дать донести мои слова своему руководству.

Второй гость поднял свой стакан:

— Что ж. Новая война и нам тоже не нужна. Мы передадим ваши слова. Можно считать, что вы приняли наше предложение?

— Можно считать. — американец всё — таки налил и себе, — И как у вас говорят, прозит?

— Мишка! Мишка, твою мать! — Рогов, увидев выходящего из терминала аэропорта старого друга, принялся ожесточённо размахивать руками. — Да здесь я, здесь. Ну ты заматерел… Гляди, брюхо отъел.

— Иди к чёрту. — Михаил Самойлов смущённо бросил взглядом по сторонам, — Чего орёшь? Кругом женщин полно, а ты в краску вгоняешь.

— Ты погляди, — не унимался Рогов, похлопывая друга по плечам. — И лысина появилась. И всего то в каких то тридцать пять… или семь?

— Восемь. — рассмеялся Самойлов.

— Точно. Восемь лет назад мы на твой тридцатник приезжали. А почему один, без Нины?

— В разводе мы.

— Да иди ты…

— Вот и иди!

— Постой, я серьёзно. Вы что, действительно разошлись?

— Да как тебе сказать. Живём порознь. Документы в суд ещё не подавали, но… Да ладно, ты то как? Небось, всё по старому, гуляешь потихоньку?

— Представь себе, остепенился.

— Женился что ли?

— Почти.

— Так может, я не во время?

— Перестань. Надолго к нам?

— Месяца на два. Освещать выборы.

— Ой, бля, нашли что освещать.

Друзья вышли на улицу. Рогов донёс сумку Михаила до своего «жигулёнка», бросил её на заднее сиденье:

— Садись. Едем домой. Жить будешь у меня. Нечего по гостиницам шастать. Тем более, наши, «пятизвёздочные», от прежних сараев с тараканами отличаются только ценами. На Оксану внимания не обращай. Мы пожениться решили после Нового года. Денег подсобираю, ремонт сделаю и за свадебку. Шафером будешь?

— За любки.

— Ты смотри, не забыл украинской мовы.

— Только Серёжа, я не один. Со мной мальчик.

Рогов рассмеялся:

— Пацан шустрый?

— Почти. Да вот и он. — к машине приблизился мужчина, с двумя сумками, футляром для видеокамеры и со съёмным штативом. — Познакомься, Володя. Это Рогов Сергей. Мой киевский друг, тоже журналист.

— В прошлом. — Рогов протянул руку.

— Журналистов, как и шпионов, в прошлом не бывает. — незнакомец, крепкий мужчина, лет сорока — сорока пяти, под метр восемьдесят ростом, брюнет с плешью на голове, и слегка искривлённым носом протянул руку, — Дмитриев, Владимир. Оператор. По совместительству, Санчо Панса нашего Дон Кихота.

Рогов ответил на крепкое пожатие: москвич слегка картавил, чего, судя по всему, немного стеснялся.

— Слава богу, не Расенанта. — Самойлов ещё раз крепко обнял Рогова. — Ну, двигаем в столицу Малоросии.

Михаил смотрел в окно, узнавая и не узнавая Киева. Друзья, работающие с ним на одном телеканале и побывавшие недавно в командировке в столице Украины, удивляли его своими рассказами. Действительно, в сравнении с Москвой, Киев выигрывал. И чистотой улиц. И попыткой совместить архитектуру ХІХ столетия с современными постройками. Да и жители южной столицы были более спокойны и размеренны в своих движениях.

— Что, нравится? — с некоторой долей гордости в голосе произнёс Рогов.

— Не то слово. — признался Михаил. — Честно говоря, некоторых улиц даже не узнаю.

— Я сам не узнаю. Всё время в грёбаном бизнесе провожу.

— Ты ведь, кажется, исподним занимался?

— Не исподним, — Рогов выразил голосом обиду за профессию. — А белизной, то есть, в переводе с украинского, нижним женским бельём. Женским, понимаешь, а не мужским. А сейчас и не только им. Есть одна точка, что продолжает торговать женскими причиндалами, но в основном переключился на компьютеры.

Самойлов усмехнулся:

— Всё, как у нас. Начинаем с трусов, заканчиваем танками. В журналистику назад не тянет?

— Нет, спасибо. Нахлебался в своё время во как. — Рогов провёл ребром руки по горлу, — Да и какой из меня журналист, по правде говоря. Вот у тебя словоблудство от бога. У Лизки Шинкорук тоже. Кстати, где она сейчас?

— В Дании. Уехала на заработки, вышла замуж, родила двоих детей. Домохозяйка. Вот такая журналистика. А Севу Крутого помнишь? Говорят где-то здесь, в Киеве.

— Да? Не встречал. Впрочем, он ко мне на точку вряд ли заходил.

Самойлов подхватил шутку смехом.

— Слушай, Лёш, что у вас народ о выборах говорит?

— Ты что, уже работу начал? — рассмеялся Рогов.

— Да нет, просто любопытно.

Рогов вывернул на проспект Победы и прибавил скорость.

— Разное говорят. Кандидатов, как собак нерезаных, что-то около тридцати. Да только все из «бывших». Особо ставить не из кого. Все один в один, — Сергей правой рукой показал объём щеки. — вот с такими мордами, какие нужно лет десять откармливать. В каждом кармане по несколько «лимонов». В обязательном порядке. И каждый, сука, за демократию пуп родной надорвёт. Любому бомжу жопу вылижет, лишь бы за него проголосовал. — в районе станции метро «Шулявская» Рогов вывернул вправо и сбавил скорость. — Да сам в скором времени всё увидишь. А победит у нас, как всегда, народ. И демократия.

Дмитриев, сидящий на заднем сиденье, при последних словах усмехнулся и снова уткнулся в книгу, которую держал на коленях.

Вилен Иванович Щетинин, руководитель так называемой «семёрки», то есть седьмого отдела внешней разведки, который, в СВР, занимался анализом и разработкой внешней и внутренне — политической жизни стран бывшего СССР, поудобнее устроился в глубоком кожаном кресле в кабинете генерал — лейтенанта Проклова. «Разгона» сегодня не предвиделось. Виктор Васильевич, глава службы внешней разведки России, лично заваривал китайский, крупнолистовой чай. А то был первый и главный признак спокойной, деловой беседы.

Обычно, подчинённые самостоятельно приспосабливаются к руководству. Так сказать, через личный опыт. Для того, чтобы, через несколько минут общения с ним, с точностью до ста процентов, знать, в каком состоянии сегодня находится их верхнее начальство. Проклов, в отличии от своих предшественников, сам приучил подчинённых правильно реагировать на его действия. Если он во время разговора стоял лицом к окну, то дело дрянь. Раздражен. Если же сидел в своём кресле с начала беседы, то готов был выслушать доводы оппонента, однако своё мнение по данному поводу уже имел. Когда из приёмной чай приносил помощник, значит Виктор Васильевич, опять же, имел своё мнение, но желал выслушать и критику. Ну, а в данном случае, Проклов находился в тупике, и не знал, как ему правильно отреагировать. А потому, прежде чем прийти к какому-то решению, имел желание выслушать подчинённого, в данном случае генерал — майора Щетинина.

Вилен Иванович долго смотрел, как перед ним располагались на столе чашки, ложки, сахарница, плетёнка с печеньем, а голову не покидала одна мысль: а что сказать?

Сообщение от «Михайлова» Щетинин получил вчера вечером. Практически два дня оно пролежало на столе у руководства. После, видимо не придя к общему знаменателю, решили передать ему. Как говорится, на тебе Боже, что мне не гоже…

В том, что в предвыборной гонке в Киеве примут участие американцы, естественно не официально, а, так сказать, из-под тишка, не сомневался никто. Взять, к примеру, стремительно созданные американскими конгрессменами и бизнесменами различные Фонды в поддержку демократических выборов в Украине. Или, обсуждение в Сенате некоторых законов, связанных с экономическими санкциями против Киева. Щетинин снова посмотрел на стол: к такому бы чаю не сахар, а брусничное варенье. А мысли тут же вернулись к проблеме. Да Бог с ними, с американцами. Там всё понятно. А вот какую роль захотели принять в данном действии германские парламентарии и представители европейских деловых кругов? И это после летней поездки российского президента в Бонн, где, казалось, были состыкованы все узловые вопросы как во внешней политике, так и в экономике. Вот загадка!

— Ну, как… — Проклов разлил душистый напиток по чашкам, и кивнул Вилену Ивановичу, мол, угощайся. — Что-нибудь на ум пришло?

— Не думаю, что больше, чем вам.

— Честно говоря, — Виктор Васильевич поднёс чашку к губам и маленьким глотком пригубил напиток. — Сообщение «Михайлова» поставило меня в тупик.

Ещё бы… — мысленно отреагировал Щетинин. — Президент только из Бонна вернулся, а тут такой ляпсус. Наверняка, «первый», так, по устоявшейся традиции, в узких кругах службы безопасности называли главу государства, понятия не имеет о шифровке. А потому, Проклов начнёт «протягивать» меня. Чтобы я, вместо него, сделал всю черновую работу.

На словах же Вилен Иванович произнёс следующее:

— Во-первых, думаю, следует разделить понятия «Шлоссер» и «Бундестаг». Я сегодня ночью просмотрел все материалы по внешней и внутренней политике ФРГ. Никаких перемен за последние полгода не заметил. А потому, есть предположение: Шлоссер работает по собственной инициативе.

— Рискованно.

— Согласен. Но деньги, есть деньги.

— Тогда, почему не работает в одиночку? Или со своими бизнес — партнёрами? Почему сделал ставку на американцев? — Проклов поставил чашку на стол. — Не слишком ли мудрёно?

Щетинин молчал. Проклов прав. Шлоссер был фигурой самостоятельной. Это Стивен Хайт, в отличии от немца, никогда бы не решился на самостоятельные действия. Они, то есть сотрудники ЦРУ, люди подневольные, дисциплинированные. Будут выполнять только то, на что им дадут разрешение. Как ни крути, как ни верти, а подобная встреча могла состояться только после тщательной, детальной подготовки: слишком большие деньги введены в актив. Подобной суммой рядовой служащий из Ленгли, каковым считался Хайт, не обладал. Хотя, с другой стороны, он мог «войти в сделку» с немцами. Но, это было маловероятно. Слишком большой риск. Можно потерять всё. К тому же: если бы эти задействованные финансы крутились в Штатах — один момент. А в Европе… Нет, судя по всему, санкцию на беседу с немцами Хайт должен был получить от своего руководства. И он её получил.

— Вот то-то и оно. — проговорил Проклов, и Вилен Иванович понял, что последнюю фразу произнёс вслух. — И ещё. Судя по всему, договорённость со Штатами Шлоссер и его компаньон проработали заранее. Почему? Не доверяют своим? Опять же: каков их общий интерес?

Щетинин сделал глоток.

— Бедекер по весне проводил зондаж по поводу продажи Никопольского ферросплавного завода.

— Помню. — отмахнулся Виктор Васильевич. — Сделка сорвалась. Завод оборонного значения, продаже не подлежит.

— А если будет подлежать? — высказал мысль Щетинин.

— Для этого нужно изменить Конституцию.

— А для её изменения нужно с чего-то начинать.

Проклов отрицательно покачал головой:

— Логично Хотя… — протянул Виктор Васильевич, — Слишком серьёзная комбинация для столь небольшой сделки. Нет, Вилен Иванович, тут собака в другом месте зарыта. И нам эту собаку нужно найти.

— А если, предположить, что Бедекер решил вложить средства в оборону?

— Украины?

— Зачем? — Щетинин ощутил шутку начальства и позволил себе правильно на неё отреагировать. — Янки хотят установить свои базы на территории Крыма…

— Это только наши предположения!

— А если предположить? И Бедекер вносит инвестиции в данный проект?

— И для того изменить политический строй?

— Как помните, у нас и не такое бывало.

— Только один раз. — Проклов не любил, когда ему напоминали о проигрыше. И тут Щетинин попал в цель. Виктор Васильевич сделал неуклюжую попытку замять тему. — Хотя, вполне возможный вариант. — Проклов почувствовал слабину и тут же сделал ответный выпад. — Однако, тогда, в чём роль Шлоссера? Что он выигрывает? Встреча то прошла в его доме. То есть выходит, по личной инициативе. Кстати, я проверил на него кое-какие материалы. Ничего и близ лежащего с подобного рода сделками.

— А может ему сам Леонид Данилыч не по душе. — Щетинин и не заметил, как выпил душистый напиток. Эх, ещё бы чашечку, да не можно.

— Он многим не по душе. — Проклов отставил свой прибор. — Вот что, Вилен Иванович, ты своих людей в Киев направил?

— Не всех.

— Сколько?

— Пока пять человек.

— Какую определил задачу?

— Аналитика. Смотреть, делать выводы. Сообщать.

— Ничего более?

— Ничего.

— Вот и добренько. — видимо, Проклов пришёл к какому-то выводу, понял Щетинин. — Дай ребяткам дополнительное задание. Пусть присмотрятся к окружению Козаченко. И Онойко. Социалист долгое время поддерживал оппозицию, так что, вполне возможно, могут последовать совместные акции. Согласен?

Густав Велер внимательно осмотрел на каждого из сидящих напротив него людей. С данной минуты, в течении месяца, они будут подчиняться только ему. Трое мужчин и двое женщин. Задача, поставленная перед ними, была довольно необычной. И своей новизной, она, несомненно, притянет внимание тех специалистов, которых сумел собрать Велер. Все пятеро, в отличии от него, никогда не имели дела с военными организациями. И сейчас они, профессиональные врач, психолог, политолог, журналист, экономист, пока понятия не имели, на кого будут работать. Главное, им обещаны приличные деньги за, добавил про себя Велер, неприличную работу.

— Добрый день, господа. — Густав оседлал стул, поставив его перед всеми присутствующими, таким образом, чтобы, сидя, видеть каждого из них, не поворачивая головы. — Именно со мной вы будете тесно контактировать в ближайшее время, и именно я стану на этот час вашим прямым руководителем.

— У вас не немецкая фамилия. — заметил молодой, коротко стриженный человек, сидящий справа. Психолог, тут же отметил Густав. Неплохо для начала. Наблюдательный парнишка.

— Вас что-то смущает.

Тот пожал плечами: в общем-то, нет.

— Итак, господа — Велер ещё раз окинул цепким взглядом присутствующих, и начал говорить. — Задача, возложенная на вас, непроста. Но выполнима. Вам даётся шесть суток, я подчёркиваю: не дней, а суток, чтобы каждый из вас, в отдельности, со своей профессиональной точки зрения, внёс предложение о том, как помочь одному лицу в одной из стран Европы, находясь далеко не в лидирующем положении, победить на выборах в президенты. Итак, с кого начнём обсуждение? Может с вас, господин политолог?

Крепкий мужчина в дорогом костюме, поправил очки, и, слегка прищурившись, поинтересовался:

— Из какой страны данный господин?

— Скажем так: азиатская страна, но находящаяся недалеко от Европы.

— Она связана с бывшим СССР?

— Да.

— Её корни уходят в славянскую культуру?

— Во всех странах бывшего СССР корни уходят в славянскую культуру. — вмешался худой журналист.

— Не скажите. — мгновенно отреагировал политолог. — Некоторые республики, издавна исповедующие мусульманство, с большой неохотой поддерживали контакт с культурой, ненавистной и навязанной им силой. Яркий пример: Узбекистан, Казахстан. Да взять ту же Чечню. С распадом Советского Союза, прежний, примитивный уклад жизни вновь возобладал над основной части населения, причём в несколько извращённом виде. Пример? Азербайджан. Что значит статус «пожизненного президента»? Вы можете мне объяснить? Что значит, передача полномочий президента членам семьи? Президент должность демократическая. Выборная. Как она может передаваться по роду?

— Господи, азиаты они и есть азиаты. — рассмеялся журналист. — Захотели, и выбрали, на всю жизнь. А точнее, не захотели, а выполнили рекомендации свыше. Так ведь проще.

Велер сделал маленькую пометку в блокноте, и перешёл к следующему собеседнику, женщине лет сорока, довольно привлекательной внешности.

— Госпожа Крамер, а вы, как экономист, что думаете, по поводу моей загадки?

— Страна имеет рыночную экономику? — женщина сделала ударение на слове «рыночную».

— Мы считаем, нет. Они, то есть, азиаты, считают да.

— Природные ресурсы…

— В наличии. Также имеются промышленные технологии и научный потенциал. Разработанный ещё при Советском Союзе. А потому, находящийся в упадочном состоянии.

— Извините, — вмешался журналист, — А как у них со свободой слова?

— А как в нашей стране со свободой слова? — если бы кто-то решился взглянуть в блокнот Велера, то обнаружил бы, что тот рисует на чистых листах небольших черепашек. — Свобода — понятие относительное, так что лучше за него не цепляться. Оттолкнитесь от того, что в стране имеются издания и телеканалы, которые прямо противоположны друг другу, и некоторые из них не поддерживают позицию администрации президента.

— В таком случае, это точно не Азербайджан. — сделал вывод журналист.

— Власть в стране имеет парламентское начало, или президентское? — задал вопрос политолог.

— Ни одна страна бывшего Советского Союза ещё не смогла обойтись без пастуха. — бросил реплику психолог, и тут же кротко улыбнулся. Простите, не сдержался.

— Вы, кажется, ещё что-то хотите добавить? — полюбопытствовал Велер.

— Ну, зачем пригласили меня, я, кажется, понимаю. Но вот зачем здесь находится наша очаровательная госпожа доктор? — психолог улыбнулся второй женщине, до сих пор молчаливо присутствующей на обсуждении будущей задачи. — Насколько я знаю, все кандидаты в президенты Украины здоровы, молоды и энергичны. Или я ошибаюсь?

Велер похлопал в ладоши:

— Браво! Высший балл. Честно говоря, я ожидал, что мою загадку первым отгадают либо господин журналист, либо наш, известный, политолог. А вы сумели всех обойти. Ещё раз браво! Итак, господа, теперь вы знаете, наша цель — Украина. — Велер сложил блокнот и засунул его в карман. — И через шесть суток, вы должны, исходя из своей узкой специальности, вынести вердикт, кто и как поведёт себя во время предвыборной кампании. Причём, меня интересует ваше мнение о каждом, подчёркиваю, о каждом из кандидатов в президенты Украины. Все документы, вплоть до копий личных медицинских карточек кандидатов, — Велер сделал кивок в сторону госпожи доктора, — Вам предоставят. Итак, господа, за работу.

Лев Николаевич Луговой прилетел в Киев тем же рейсом, что и Самойлов. Михаил заметил ведущего российского политолога в аэропорту Домодедово, и отметил для себя данный факт. Впрочем, фигуру такого ранга, в самом прямом смысле слова, не заметить было просто невозможно. Высокого, под два метра роста, крепкого телосложения, с великолепной седой гривой волос на голове, завязанных сзади в хвост, в дорогом, стоимостью в несколько тысяч долларов, костюме, он выделялся из разнополой и разноцветной толпы вылетающих пассажиров, и внешним видом и манерой поведения. Лев Николаевич не суетился, вёл себя степенно, и с высоты своего роста надменно наблюдал за снующими вокруг него людьми Лёгкая улыбка не покидала широкое, морщинистое лицо ведущего российского политолога.

Тёзку великого писателя в Киеве встретили прямо возле трапа лайнера. Но, в отличии от Самойлова, его повезли не в центр столицы, а в пригород Киева, Пуще-Водицу, где московского гостя ждал Леонид Сергеевич Пупко, далеко не последний человек в администрации первого лица, и первый человек в так называемой ДУСи — Державном (государственном) Управлении Справ (дел) при президенте Украины. К тому же, следует отметить, Леонид Сергеевич состоял в близком родстве с президентом. Он был его зятем.

Стол, к приезду гостя, уже оказался накрыт. В центре его отпотевала любимая Львом Николаевичем «горилка с перцем».

Луговой улыбкой отметил данный факт, и расцеловал Леонида Сергеевича:

— Помнишь, бродяга, помнишь.

— Ну а как же, Лев Николаевич. Мы своих не забываем.

— Прям как с рекламного ролика глаголишь. Ну, давай по «соточке» и за дело.

Выпили, закусили ветчиной и маринованными огурчиками. Лев Николаевич любил, чтобы застолье проходило по простому, без о всяких излишеств. Пупко об этом прекрасно помнил, и потому сделал всё для того, чтобы угодить гостю. Луговой промокнул рот салфеткой, перед тем, как начать беседу.

— Так, зачем, Лёня, ты меня вызвал?

Пупко налил ещё по «соточке», свою опрокинул в рот и, только потом, ответил:

— Честно признаюсь, пригласил по собственной инициативе. Не нравится мне то брожение, которое у нас началось буквально на днях.

— Точнее.

— Козаченко слишком круто стал выступать на митингах. Бросается такими словами, за которыми чувствуется крепкая рука. Не допустим бандитов до власти. Воры должны сидеть в тюрьме. Страна не будет жить по понятиям.

— А ты с ним не согласен и хочешь освободить всех воров? — Луговой нацепил новый огурчик и опустошил свой сосуд.

— Ничего смешного, Лев Николаевич, я не вижу.

— А я и не смеялся. Смеются тогда, когда имеется повод. Или безнадёга. Надеюсь, у тебя такого пока нет?

— Козаченко месяц назад себя вёл совершенно иначе. В середине июля президенту одно место лизал, говорил, что живёт в эпоху великих свершений, которые происходят под его чутким руководством. И вдруг всё резко переменилось. Теперь власть в один момент стала бандитской, и её требуется срочно ликвидировать. Все, кто у руля державы — воры. И их следует посадить в тюрьму.

— А что, разве он не прав? — теперь Луговой рассмеялся искренно. Леонид Сергеевич шутку не принял. Лев Николаевич загасил в себе наигранный энтузиазм. — Шучу.

— Вт наше время это не столь смешная шутка. — глава ДУСи снова налил себе. — Что-то произошло в последнее время. Что-то непонятное для меня, но значительное. Вот только что? Я так думаю, Козаченко сейчас чувствует за собой силу. Серьёзную силу.

Лев Николаевич откинулся на спинку глубокого кресла.

— А с чего ты Лёня, начал бояться? За вами тоже не воздух. Ваши кадры хороши. Люди, которых мы вам прислали, оправдали себя?

— Да, отработали стопроцентно.

— Вот и замечательно. А на всякие разговоры и выкрики с трибун не обращай внимания. Время митингов прошло. Кануло, так сказать, в лету. Сегодня все верят тому, что показывают по телевизору. А на площадях собираются дураки и идиоты. Тем можно кричать всё, что угодно. Им лишь бы потусоваться. Сколько телеканалов находится под вашим контролем?

— Все, кроме двух.

— Имеются в виду столичные?

— Да.

— А региональные?

Пупко повёл плечами.

— Понятия не имею.

— Вот с этого и начни. Вы должны освоить весь телеэфир. И с теми двумя каналами разберись. Ревизионное управление на них науськай. Я ещё не встречал ни одной конторы, в которой бы было всё в порядке в финансовых делах. Под видом проверки бухгалтерии приостановите на время их вещание… Не мне вас учить азам предвыборной компании. В противном случае, ваша команда должна иметь свои контраргументы против оппозиции. Кстати, почему ваш премьер редко появляется на телеэкране? Боится?

— Да чёрта Лысова он боится. Стесняется. Плохо владеет украинской мовой.

— А вот это плохо. — Луговой постучал вилкой по столу. — Государственный деятель, особенно такого масштаба, должен владеть языком своей страны в совершенстве. Иначе, полный провал. Поработайте в данном направлении. — Луговой кивнул на стол. — Спасибо за угощение. А почему нахмурился? Случилось что?

Пупко поддел рыбу вилкой, отправил её в рот, прожевал, и только после ответил:

— У нас появилась неожиданная проблема. Премьер не хочет уходить в отпуск, как того требует закон.

Лев Николаевич с удивлением посмотрел на собеседника.

— Он у вас что, совсем обезбашенный? — салфетка нервно упала на стол. — Только этого геморроя нам не хватало.

Пупко развёл руками:

— Говорит, так ему удобнее контролировать ситуацию на местах.

— Ситуацию на местах должны контролировать мы, а не он. Может ещё потом он и нас захочет контролировать? Тестю сообщили?

— Да. Тот тоже недоволен.

— И что?

Пупко повёл плечами:

— Ничего.

— Что значит ничего? А что нам с его недовольства? — Луговой вскочил на ноги и принялся мерить широкими шагами кабинет. — Сколько раз предупреждали: замени кандидатуру. Поставь другого человека. Нет, упёрто на своём стоял. А теперь что делать?

Лев Николаевич посмотрел на стену, которую украшал бигборд с фотографией премьер-министра на фоне его фамилии: Выбираю будущее! Яценко. Луговой ткнул пальцем в изображение:

— Кто придумал?

— Наши дизайнеры. По-моему ничего.

— Ничего оно и есть ничего. Какой мудак придумал букву «Я» в его фамилии выделить отдельно? Не рановато — ли задницу лизать? Он пока ещё не президент. — Луговой поморщился. — Выбираю будущее! Он своё будущее давно выбрал. Теперь главное, чтобы его самого выбрали. Психологи среди ваших дизайнеров были?

— Не знаю.

— То-то и оно. Не знаю… А тебе, дорогой Леонид Сергеевич, известно, сколько у вашего оппонента работает психологов? Известно? Целый штат, в несколько десятков особей! А у вас, то есть в вашей компании, мудаки рекламой занимаются. — Луговой резко повернулся к собеседнику. — У премьера какая-нибудь официальная аргументация была по поводу того, что он не уходит в отпуск?

— Нет.

— Придётся придумать.

— А что придумать?

Кретин. — Луговой мысленно выматерился.

— Думать надо, что придумать! Наливай. А то у меня аппетит разыгрался. И почему так тихо? Включи музыку какую-нибудь, или, на крайний случай, телевизор.

Пупко включил то, что было ближе, телевизор. Экран загорелся и высветил изображение кандидата в президенты от оппозиции.

— Не выключай. — заметив движение собеседника, приказал Лев Николаевич. — А ничего мужик. Такой бабам нравится.

Пупко чуть не поперхнулся. Но всё-таки поддержал политолога.

— Согласен. Не случайно первый раз развёлся. Да и вторую, довольно смазливую нашёл.

— Предположим не нашёл, а ему подставили. Точнее, подвели. Но в том, что симпатичная, ты прав. А посмотри, как эффектно держится. Жесты уверенные. Посадка головы волевая. Выражение лица прямо таки римское. Вот, интересно, если бы кто-то осмелился такое лицо испортить, и нацепить на него маску зверя, каков бы был результат выборов?

— Не знаю. Вообще-то, убогих у нас любят.

— Ну, тогда бы и у вас, и у нас каждый второй стал бы президентом. Будьмо!

Содержимое стопки перетекло в организм тёзки Толстого.

— Как тесть себя ведёт? — поинтересовался, закусывая, Лев Николаевич.

— А как он должен вести себя? — Пупко пожал плечами. — Как президент он себя ведёт.

— Вот и хорошо. Смотри. Следи в оба. Чтобы он ни с тем, ни с другим заигрывать не стал.. — Луговой ткнул вилкой в экран телевизора.

— Не волнуйся. Не захочет. Да ему и Конституция не позволяет.

— Конституция… — на лице Льва Николаевича промелькнула мелковатая улыбка, наполненная сарказмом. — Да кому нужна ваша Конституция? Плевать все на неё хотели. И ваши, и наши.

— Но не враг же президент сам себе? И потом, мы в его окружении…

— А про вас вообще речь не идёт. Пока. — Луговой задержал дыхание. — Твой зять личность непредсказуемая. А потому, следи за ним. И, чуть — что, немедленно сообщай, если заметишь выкрутасы с его стороны. Знаю я вашего Данилку. И на право, и на лево задом крутит. Всё определиться не может, кто ему слаще постелить. Только теперь вертеться поздно. Всё, время его вышло. А твоё только начинается. Так что, следи.

— Совещание объявляю закрытым. Все свободны, кроме Игоря Николаевича.

Министр транспорта остался сидеть в своём кресле. Если САМ приказал остаться с ним наедине, разговор предстоит более чем конфиденциальный.

— Садись ближе. — премьер-министр кивнул на кресло, — Как решается мой вопрос с транспортом на двадцать восьмое?

— По мере возможного. Делаю, всё, что в моих силах.

— А ты постарайся сделать и то, что не в твоих силах. Сверх возможного. Мне нужны поезда и автобусы. Введи дополнительные рейсы. Тебя научить, как делать подобные вещи?

Яценко говорил так, будто забивал гвозди в твёрдое дерево.

— А ты у нас специалист и по этим делам? — Игорь Николаевич принялся рассматривать ногти на пальцах. У собеседника тут же появлялось ощущение, будто тот переключился на другую волну, ничего не слышит, углубившись в какие-то свои, одному ему известные вещи. Такая манера поведения министра просто бесила премьера, но приходилось сдерживаться. Министр транспорта фигурой в украинском политикуме был видной и влиятельной. Многие вопросы он решал напрямую через президента, минуя кабинет министров. Что сильно раздражало премьера.

— Так я могу на тебя рассчитывать?

— А что ещё остаётся? — Игорь Николаевич тяжело вздохнул. — Впрочем, будут препятствия. Сезоны отпусков закончились. Люди могут неправильно понять. — задумчиво произнёс министр.

— Это не твоя забота, как они там что поймут. Твоя задача доставить людей во Львов, в Ивано — Франковск, в Черновцы. Всё остальное — мои проблемы.

— Добро.

— Второе. Подыщи себе достойную замену. Что уставился? Когда победим, возьму к себе премьером. Мне на этом посту понадобится свой человек. А здесь, — Яценко постучал пальцем по столу, — должен остаться твой человечек.

Игорь Николаевич удовлетворённо прокашлялся:

— Есть у меня на примете несколько кандидатур.

— Вот и замечательно. Только несколько — многовато. Выбери одного. И последнее. Одесскую трассу, кровь из носу, ты должен закончить к десятому октября.

— Побойся бога, Владимир Николаевич. — министр транспорта даже привстал. — Ты же знаешь, часть «бабла» ушла на сторону. И солидная часть. Не успею свести концы с концами.

— Постарайся. Так сказать, извернись. Когда моё нынешнее место займёшь, тебе и не так придётся вертеться. Всё, свободен.

Когда министр покинул кабинет, Яценко поднялся с кресла, прошёл в комнату отдыха, открыл дверцу холодильника, достал запотевшую бутылку «Nemiroff» и сделал несколько глотков прямо из горлышка. Всё-таки министр транспорта редкая скотина.

Михаил сбросил халат, и принялся искать в сумке трусы и футболку. Рогов откупорил бутылку пива и, повернувшись в сторону Дмитриева, произнёс:

— Теперь я не удивляюсь, что от него ушла жена.

— Почему? — оператор только что высушил остатки своих редких волос феном, и потому напоминал взъерошенного петуха.

— С таким пузом не то что сексом заниматься, а трудовую повинность нужно отрабатывать. Он же как на стройное, женское тело взгромоздится, так тут и ему и ей кранты придут.

— Чья бы корова мычала… — Самойлов натянул на себя джинсы и майку. — Я со слабым полом, друг мой Рогов, завязал. И надеюсь, окончательно.

— Зарекалась коза в огород не ходить. — хозяин квартиры приложился к запотевшей бутылке, и половину её содержимого переместил в свой желудок.

— Да вот, зареклась. — Самойлов тоже взял пиво.

— Иди ты. — Рогов даже перестал пить. — Неужели, так серьёзно? Ну, развёлся, с кем не бывает. Но чтобы стать отшельником… Прости, на подобные подвиги моя персона не способна.

— При чём здесь подвиги. Нина правильно ушла. — Самойлов сделал маленький глоток, прочувствовал вкус напитка, и только после его проглотил.

— То есть? — не понял Сергей.

— А то, что я во всём виновен.

Рогов посмотрел на Дмитриева. Тот неопределённо пожал плечами: мол, а я откуда знаю.

— И в чём ты виновен?

— Да во всём. — Самойлов выпил первую бутылку, и откупорил вторую. — Начиная с того, что свою карьеру поставил превыше всего. Выше семьи. Выше детей, которых у нас так и не было. Опять же по причине моего карьерного роста. А что в результате? Остались я, и моя сомнительная карьера.

— Но карьера-то неплохая. — Рогов попытался поудобнее устроиться в кресле. — всё-таки стать ведущим журналистом на московском телеканале не каждому дано.

— Каждому дано то, что ему отмеряно. — Самойлов с сожалением отставил пустую бутылку. — А стать ведущим журналистом не проблема. Тёлки, то есть, простите, женщины, в данной сфере человеческого социума передвигаются по лестнице на верх значительно быстрее, нежели мужики. По понятным причинам. И их, то есть слабый пол, ни в коем случае нельзя винить. У нас ведь до сих пор наблюдается дискриминация по отношению к данной половине человечества. И не нужно морщиться, так оно и есть. Вот они и нашли ту нишу, в которой могут делать деньги значительно качественнее и чище, чем в других отраслях. А то, что их домогаются? Так это повсюду.

Рогов посмотрел на Дмитриева. Тот отмахнулся: понесло. И вот так всегда, не в первый раз. Теперь с трудом успокоится.

— К женщинам приставали всегда и везде. — продолжал Самойлов. — Что есть нормально. Путь кричат законники, о нарушении прав человека. Но, всё-таки нормально. И понятно. Мужчина хочет женщину — это природное. Дети. Будущее. Хуже, когда не хочет. Представьте себе, хоть на миг, что у нас все педерасты. Все. Без исключения. Мужики живут с мужиками. Детей клонируют в пробирках. Женщине на работу устроиться невозможно, поскольку на неё никто не обращает внимания. Она, то есть женщина, становится простым материалом. Биологическая масса. И не более. Впрочем, как и мужики. Всё — биомасса. Какую женщину устроит подобного рода перспектива? Да никакую. — Самойлов взял ещё одну бутылку пива и опустошил её. — Вот и мою не устроило. Хотя, до уровня биомассы она не дошла. А, впрочем…

Самойлов махнул рукой, и отвернулся от хозяина квартиры.

— Он что, стал спать с мужиками? — Рогов подмигнул Володе.

— Да нет. — тот подхватил игру. — Правда, как то приставал ко мне. Но я выстоял. Он ко мне, знаешь, так подойдёт, и как пристанет… Ну, думаю, всё, не сдержусь. А потом вспомню о семье, — Дмитриев наигранно всхлипнул, — О жене, детях. О тёще. Очень, знаешь, помогает сохранить девственность. И ему говорю: нет, отстань, противный! И он отстал.

Володя жеманно тряхнул рукой, копируя женские жесты. Рогов чуть не свалился со стула от смеха. Самойлов посмотрел на обоих своих друзей и покачал головой:

— Два придурка. Я им о возможном будущем. А они…

В дверь кабинета Густава Велера постучали.

— Можно?

— А, господин психолог. — Велер бросил взгляд на блокнот: Александр Брокман, так звали того любопытного, молодого человека, который быстрее всех разобрался в задании. — У вас имеются предположения? Не рановато ли? Назначенный срок ещё не вышел.

— Это не имеет значения. — улыбка психолога обезоруживала. — Кажется, я решил вашу задачу. У вас есть видеомагнитофон?

— Откройте шкаф. Любопытно, чем же вы хотите меня удивить.

Экран вспыхнул, и на нём Велер увидел знакомую фигуру Козаченко, выступающего на одном из Киевских митингов. Несколько минут собеседники смотрели на события двухнедельной давности.

— И что? — Велер с недоумением обернулся к Брокману.

— Посмотрите на него внимательно.

Велер тяжело вздохнул.

— Знаете что, Александр, я смотрел на данную картинку не одну сотню раз.

— Вы смотрели. А нужно было видеть. — психолог вскочил с места и подошёл ближе к телевизору. — Обратите внимание. — и Брокман принялся повторять за Козаченко все жесты. — Постановка руки: вот он её вскинул. Сжал в щепоть, будто ухватился за нечто ценное. Смотрите, люди внимательно следят за щепотью. Следующий кадр. Рука приложена к сердцу. Он за получасовое выступление сделал так семь раз. Смотрите, часть слушающих повторяет вслед за ним данный жест. Занимательно, правда? Но вот самый ценный эпизод. Видите, ему вручают большой хлеб…

— Каравай, — автоматически поправил Велер.

— Не это главное. Смотрите, он становится на колени, отламывает хлеб и раздаёт его в руки страждущих.

— И что? — Велер вскинул глаза на психолога.

— Посчитайте, сколько этих страждущих. Смотрите, сколько человек хочет получить из его рук кусочек, как вы говорите, каравая. Тысячи. Господин Козаченко ведёт себя словно новоявленный мессия. Прямо, пришествие нового Иисуса, честное слово. Последнюю фразу он сопровождает покладанием руки на сердце. Всё.

— Что всё? — Велер снова с недоумением посмотрел на психолога.

— Вот вам решение. Вы должны его использовать как святого. Точнее, мученика. Украина страна набожная. В отличии от нас, прагматиков, у них подобное должно прокатить.

Брокман сел напротив Велера:

— Я посмотрел все досье на каждого из кандидатов. Это — предупреждая ваш вопрос. Из двадцати восьми он единственный, кто сможет выиграть данную партию. Или же ставьте на кандидата от власти.

— А остальные двадцать шесть?

— Отработанный материал. Нет, раскрутить, конечно, можно и обезьяну. Только для этого нужно время. А его у вас, как я полагаю, нет. Иначе бы вы не обратились к нам за помощью. Как и в случае с кандидатом от президента.

— Что ж, — Велер потёр подбородок, — Будем считать, вы меня убедили. Но и мессия создаётся не за одно мгновение. Мы снова таки упираемся во временный аспект.

— Согласен. — улыбка снова заиграла на лице психолога. — Если процессу предоставить вяло текущий ход, то да. А если подстегнуть, ускорить процесс, то результат может стать положительным в кратчайшие сроки. Что сейчас самое главное для кандидата от оппозиции?

— Знаете, Брокман, — Велер выключил видеомагнитофон. — У меня такое ощущение, что не я ваш руководитель, а вы мой куратор.

— Прошу прощение за тон, но несдержанность — моя проблема.

— Плевать на вашу проблему. Мне приятно с вами работать. Итак, вы спрашиваете, какое самое главное препятствие на данный момент у кандидата от оппозиции? Я правильно понял ваш вопрос? — психолог утвердительно кивнул головой. — Отвечаю. Информационная блокада. Козаченко не допускают ни на один телевизионный канал, кроме двух, которые покрывают, в основном, только Западную часть Украины. Центр, Восток и Юг практически не знакомы с его программой.

— А что за каналы?

— Один, так сказать, полностью оппозиционный. Его владелец член команды Козаченко. Второй создан недавно, а потому особым успехом, пока, не пользуется.

— Не проблема. Именно эти два канал сделают стартовую позицию для нашего кандидата. И на основных каналах, вслед за ними, его тоже покажут. По всей стране.

— Любопытно. И каким же образом?

— Очень просто. У вас содовая вода имеется: в горле пересохло.

Велер открыл холодильник, достал бутылочку воды, не открывая бросил её в руки психолога:

— Итак, я весь внимание.

— Всё просто. Ваш Козаченко должен в один момент стать обиженным властью.

— Тоже мне, открыли Америку. Вы мне ответьте на вопрос: как?

Психолог пожал плечами.

— Пока не знаю. Вам виднее. Но он же был когда-то премьер-министром, председателем национального банка. За что-то же его сняли, так сказать, уволили с занимаемой должности. Сыграйте на этих моментах. Или по личным делам пройдитесь. У каждого имеется нечто такое, за что его может полюбить вся страна, хотя бы на одно мгновение. Обиженный святой: неплохое сочетание. Хотя, мы снова идём по кругу: нужно время. В таком случае, нужно сделать нечто такое, чтобы привлекло немедленную реакцию общественности. Точнее, нужна сенсация вокруг нашего оппозиционера. И, сенсация такая, чтобы её не смогли остановить никакие запреты. Чтобы журналисты на любом канале отдали за неё, всё, что угодно, лишь бы рейтинг их программ поднялся на неимоверную высоту. А он, то есть рейтинг, сможет подняться только за счёт сенсации. Найдите её, и о вашем человеке узнает не то, что Украина. Весь мир.

— Интересно, и какая сенсация может потрясти мир?

— Самая обыкновенная, простая и древняя, как весь наш мир, новость. Покушение на жизнь. Точнее, неудавшееся покушение. — психолог поднял бутылочку с водой. — Прозит!

Кафе оказалось довольно шикарным, каковых сейчас в центре Киева развелось неимоверное множество, и, естественно, дорогим. Лев Николаевич заглянул в меню и присвистнул:

— Это что, чашка простого чая стоит пять гривен? Когда я в магазине видел такой же «Ахмат» за три. Но там в пачке двадцать пакетиков. То есть, двадцать чашек.

— Успокойтесь, Лев Николаевич, — собеседник политолога оглянулся по сторонам, — Не нужно привлекать постороннего внимания: я всё оплачу. Мы вас специально пригласили в данное заведение, по причине отсутствия людей, именно из-за цен.

Однако, Луговой никак не мог успокоиться.

— Грабиловка. Что у вас, что у нас. Дерут три шкуры с трудового народа. Ни стыда, ни совести.

— Идёт наращивание первичного капитала. — сделал новую попытку успокоить московского гостя сидящий напротив мужчина, лет сорока, с довольно непривлекательной внешностью. Политологу он представился как первый заместитель руководителя Службы Безопасности Украины Лосев Михаил Михайлович.

— Да, за наш счёт.

— Ну, в данном случае за мой.

Официантка красивым отрепетированным жестом поставила на стол две чашки:

— Что-нибудь ещё?

— Только пепельницу. — раздражённо ответил политолог.

— Простите, но у нас не курят.

И удалилась. Лев Николаевич посмотрел ей вслед:

— Они скорее всего за её ноги цены взвинтили. — и повернулся к собеседнику, — Я к вашим услугам.

— Для вас не будет секретом, что сегодня в Киеве, перед президентскими выборами работает довольно большое количество представителей государственных и негосударственных учреждений иностранных государств.

— Эка, ввернул. Сказал бы нормальным языком: спецслужб.

— Хорошо, будем считать так.

— Но я то к сим службам никакого отношения не имею.

— Вы близки к президентским кругам России. Ваш приезд в Украину расценивается, как предупредительный ход российского правительства.

— Кем расценивается? Оппозицией? Так у неё основная задача: критиковать и мешать. Для того она и существует. А потому, ваши Козаченко и Литовченко могут об о мне чёрте что говорить. Ближе к цели, молодой человек.

Лосев достал из внутреннего кармана пиджака пачку «Мальборо» и положил её на стол.

— Моё верхнее, — он так и сказал, «верхнее», и это покоробило слух политолога. — руководство очень обеспокоено за вашу неприкосновенность.

— Интересно, и кому понадобился такой старый пердун, как я? Сравнение так, к слову. Вы хотите предоставить мне охрану? Или выслать из страны?

— Зачем же так кардинально. Выслать вас мы не имеем права…

— А в охране я не нуждаюсь. Кстати, в пачке имеется записывающее устройство?

Луговой кивнул на сигареты.

Михаил Михайлович распечатал пачку, повернув открытой стороной в сторону собеседника, вынул из неё сигарету, закурил. Пауза слегка затянулась.

— Понятно. — Лев Николаевич удовлетворённо скрестил руки на груди. — Итак, вы, судя по всему, проявили собственную инициативу.

— В чём, в чём, а в опыте вам не откажешь. Пусть будет так. Поймите, Лев Николаевич, личность вы известная. И много знающая.

— И от того для вас беспокойная. Молодой человек, сколько вы работаете в органах?

— Пятнадцать лет.

— А я связан с ними половину своей никому не нужной жизни. Не будем ходить вокруг и около. Что вы от меня хотите? Выкачать некоторую информацию?

Официантка вновь подошла к столику и попросила прекратить курить. Луговой с удовольствием вновь посмотрел на её длинные ноги. Собеседник с сожалением затушил сигарету.

— Я бы не хотел вести беседу в подобном тоне. — произнёс мужчина, как только девушка удалилась.

— Тон значения не имеет.

— Хорошо. Буду откровенен. На данном этапе политической борьбы на Украине столкнулись две равные силы. Кто из них победит, тот и будет диктовать условия. Я и мои друзья не хотели бы оказаться в стане проигравших. Как, думаю, и вы. Предложение у меня следующее. Вы, в меру своих возможностей саботируете действия своего руководства. Ведёте себя, скажем, малокомпетентно. Взамен, мы вам предоставляем некоторую информацию о наших действиях и, естественно, милость победителя.

— Предложение довольно любопытное.

— Вы ничего не теряете.

— Кроме своего авторитета политолога.

— На начальном этапе событий. В дальнейшем я вам гарантирую успех политической карьеры.

— Вы ничего не можете гарантировать, молодой человек. Вы ещё не в том статусе. Гарантии мне может предоставить только ваше руководство. Когда я смогу с ним встретиться?

Первый заместитель руководителя СБУ усмехнулся:

— А вы твёрдый орешек. Я передам вашу просьбу.

— Вы меня не поняли. — Луговой отрицательно покачал головой. — Лично я ничего не прошу. Вы вышли на меня с некоторыми предложениями. Я согласен с вами их обсудить. Естественно, при закрытых дверях. Так что, в данной встрече больше заинтересованы вы, а не я. Так и передайте своему начальству.

— Рад, что наша встреча не дала отрицательного результата. — мужчина спрятал сигареты. — И ещё одна просьба: Лев Николаевич, вы бы не могли покинуть Украину в ближайшее время? Ваше присутствие в стране, перед таким большим событием, действительно многих волнует.

Луговой допил чай, поморщился:

— Наверняка, из дешёвой упаковки с оптового рынка. Жульё! А из страны, молодой человек, я уеду только тогда, когда посчитаю необходимым. У меня есть обязательства перед некоторыми людьми, которые я просто обязан выполнить. Так что, вам придётся меня потерпеть. Ну, а по поводу вашего предложения… Завтра вечером жду вас, и вашего шефа в своём номере. Приходите, всё обсудим более детально. Поговорим, так сказать, открыто. И без записывающих устройств: одно из моих условий. А то в вашей стране слишком увлекаются подобными игрушками. Кстати, вы обещали рассчитаться.

— Мы ведём репортаж с митинга кандидата в президенты Украины от партии коммунистов Егора Кузьмичёва. Он является одним из двадцати восьми претендентов на пост главы государства. В прошлых выборах Егор Фёдорович набрал семь процентов голосов от общего количества, заняв четвёртое место. Как последние выборы обернутся для кандидата от КПУ трудно предположить, а потому, предоставим слово самому кандидату…

Егор Фёдорович, активно размахивая руками, пытался втолковать немногочисленной толпе свои идеи:

— …Козаченко критикует власть. Он присвоил себе статус оппозиционера. Но разве он оппозиционер, если девять лет Андрей Николаевич находился у государственной кормушки? Вспомните, кто был Головой национального банка Украины, когда вас ограбили введением гривни? Кто сидел в кресле премьер-министра, когда цена на бензин подскочила на сто процентов, и без всякого объяснения для народа? Он, получавший награды из рук президента — диктатора, и целуя его в щёчку, теперь заявляет, будто находится в оппозиции к власти. Да пан Козаченко даже понятия не имеет, что такое настоящая оппозиция. Наша, коммунистическая партия всегда находилась в оппозиции. И даже тогда, когда у власти находился первый президент — номенклатурщик от КПСС, который продал с потрохами и партию, и весь народ Украины. И когда в президентском кресле вольготно устроился Даниил Леонидович…

— Вы бы вышли замуж за радикала? — пробормотал себе под нос Самойлов. — Ради кала? Вы что, смеётесь?

— Миш. — оператор привлёк внимание Михаила. — Посмотри, «часовщики» приехали.

Журналист повернулся всем телом в указанную сторону:

— Да, похоже, дело пахнет керосином, как говаривал мой дед. Володя, Кузьмичёва давай пока на второй план, и срочно займись этими ребятками.

Камера медленно обвела объективом толпу. Кузьмичёв много народа, в отличии от Козаченко, никогда не собирал. Но несколько сотен человек на митингах в его поддержку присутствовали постоянно.

«Часовщиками» Володя прозвал студентов из недавно образовавшейся организации «Час», о которой Самойлов тоже собирался сделать материал. Появились они в марте. Неожиданно. В одночасье. Со своими офисами в Киеве, личной типографией, атрибутикой. На чьи деньги существуют — молчали, но официально заявляли о своей непричастности к какому-либо политическому течению. Мягко говоря, «мутка».

— Мы были против, — продолжал выкрикивать Кузьмичёв в микрофон. — когда Козаченко, будучи премьер-министром, подписывал меморандум с Международным валютным фондом, чем поставил нас, фактически, на колени перед Западом. И пусть он покается за то, сколько беды принёс для страны за время своего правления, в качестве премьер-министра. Он, как цирковой артист, жонглирует цифрами, а за ними забывает, как его правительство постановлением за номером 14 сократило помощь многодетным семьям. Что стало настоящим геноцидом против нашего народа.

Володя сделал «картинку» крупнее.

— Миш, они приближаются.

— Вижу. Всех снял?

— Да.

— Отлично. Теперь снова переведи камеру на Кузьмичёва.

— А вы послушайте, — голос Егора Фёдоровича пытался проникнуть в сердца присутствующих, — как Козаченко говорит. «Моя нация. Мой народ». И, при этом, забывая, как, будучи премьер-министром Украины, реабилитировал ОУН-УПА, профашистскую организацию, которую поддерживал Гитлер. Такой себе народный новый национальный фюрер. Только при гитлеризме всё было окрашено в коричневый цвет, а теперь в ядовито — лимоновый. Но вы увидите, как желтизна быстро потемнеет. Потому, как сгниёт! И наша задача: не допустить…

Что не допустить, Самойлов не расслышал. «Часовщики», пробравшиеся прямо к трибуне, дружно зааплодировали, засвистели, принялись выкрикивать: «Ганьба!». Двое молодых людей быстро достали из курток «ревелки», приспособления, для выражения чувств футбольных фанатов. Митинг в одночасье превратился в какофонию звуков.

Володю толкнули в спину, извинились, но, при этом, видеокамера, от удара по ней рукой одного из молодых людей, случайно выпала из рук. Подбежавший юноша хотел, было, помочь оператору, но снова неудачно, в результате чего оптика раскололась.

— Ты чего, мужик, это же больших денег стоит. — Володя вырвал сломанную камеру из рук неудачного спасателя, осмотрел её и выматерился. — Всё, отснялись.

— Поехали. — Михаил направился к машине. Володя обогнал его, открыл дверцу, но когда Самойлов приготовился сесть, чья-то рука придержала его за локоть:

— Приношу извинения за поведение моих друзей. — незнакомый молодой человек смотрел в его глаза довольно искренне, — Если не возражаете, мы вам вернём деньгами. Или заменим аналогичной аппаратурой. Согласны?

— А куда нам деваться с подводной лодки? — угрюмо проворчал из чрева машины голос оператора.

Молодой человек протянул визитку:

— Здесь телефон и адрес. Послезавтра, на два часа вас устроит?

— Вполне.

— Можете приезжать вдвоём.

— Как же, — проворчал Володя, — Доверю я ему такое дело. Барахло всучите, а мне работать.

Когда отъехали, Михаил оглянулся, минуты две последил за затухающим митингом, потом спросил у Володи:

— Ну, что скажешь?

— Видали и получше.

— Я тебя не о том спрашиваю.

— Не дурак, понял сразу. Ребята работали непрофессионально, видно в первый раз такую процедуру проводили. Потому, кассету вынуть и не смогли. А ты говорил, на фига нам камера с самоблокировкой. Одного понять не могу: на кой хрен им отснятый материал нужен? На Кузьмичёва ещё раз посмотреть?

— Знаешь что, гони домой. По-моему я знаю ответ.

Густава Велера проводили на второй этаж, в личный кабинет одного из инициаторов проводимой компании, Г.Ф. Крампа. Помимо руководителя отдела, Густава ожидали ещё двое мужчин, одного из которых, советника американского посольства США по культурным вопросам Роджера Сингера, тот знал лично.

Второго представил сам Крамп:

— Тарасюк Степан Григорьевич. Представитель той части украинской интеллигенции, которая активно борется за демократию в Украине.

Понятно, — подумал Велер, — вот проявился «их» человек в команде Козаченко. — Велер тут же припомнил несколько дней назад прочитанные данные на нового гостя. — Родился и вырос в США. В семье эмигрантов. Закончил Калифорнийский юридический колледж. Получил степень магистра. Работал на Госдепартамент с 1987 года. В 1994 переехал на постоянное место жительства в Киев. С 200.. года депутат парламента. Скорее всего, именно он стал, в своё время, связующим звеном между нынешним кандидатом от оппозиции и его будущей супругой. Полных данных нет. Хотя, вполне возможно, что всё произошло наоборот, и это она познакомила Козаченко с Тарасюком.

— Роджера, я думаю, вам представлять смысла нет. — Крамп похлопал по плечу советника американского посольства и предложил всем сесть вокруг овального стола. — Итак, господа, начнём с того, что вначале заслушаем вас, господин Тарасюк.

Степан Григорьевич поправил узел галстука, искоса посмотрел на Велера, и начал доклад:

— Ситуация в Украине, в целом, на нашей стороне. Области западной части страны полностью нас поддерживают. На данный момент мы работаем с центром Украины. Особенно с Киевом и областью. На последних митингах оппозицией, в данном регионе, было собрано более двух миллионов человек. Андрей Николаевич…

— Простите, что перебиваю, — Роджер Сингер достал трубку, принялся набивать её табаком, чем сильно стал напоминать Хемингуэя, с фотографии, стоявшей на столе в его кабинете. — Нам известно, как вы проводите предвыборную агитацию. Нас интересует ваш главный конкурент. И вы постарайтесь больше внимания уделить именно ему. Насколько точна информация, что он противозаконно не уходит в отпуск во время предвыборной компании?

— Сто процентов.

— И вас данный факт не смущает?

Тарасюк всплеснул маленькими, холёными ручками:

— Если бы подобное происходило в Соединённых Штатах Америки, или в какой-либо другой цивилизованной державе, то, естественно, подобное поведение вызвало бы отрицательную реакцию во всех кругах общества. Но мы находимся совсем в иной стране, в которой нарушение закона есть не беззаконие, а правило жизни. Варварство ещё не изжило себя в Украине.

— Исходя из ваших слов, у оппонента господина Козаченко во время предвыборной компании сохраняется в руках вся полнота власти? — вставил реплику Велер.

— Вынужден признать, да.

— А утверждали, будто ситуация целиком на вашей стороне. — Сингер взял мундштук трубки в рот, и табачный дым лёгким ароматом поплыл по воздуху. — Второй момент: вы встречались с президентом Кучеруком? Оговаривали с ним степень его поддержки, как мы вам советовали?

— К сожалению, пока нет. — Тарасюк приготовился к худшему. Как человек, выросший в условиях, где зелёная купюра решала всё, он прекрасно понимал, теперь от его ответов зависит: выиграют они выборы, или нет. Точнее, дадут им на выборы деньги, или предложат искать новых спонсоров. Действительно, две недели назад, представители госдепартамента порекомендовали предложить лидеру оппозиции встретиться с Даниилом Леонидовичем. Предложение было согласовано и с европейскими бизнесменами. Однако, Андрей Николаевич до сих пор никакой инициативы не проявил. Если данный факт станет точкой преткновения, то можно на всём ходе дальнейшей беседы поставить большой, жирный крест.

— Вот и замечательно, что не успели. — у Степана Григорьевича камень с души упал. Он даже не заметил, как Сингер тут же переключился на Велера:

— Мы подумали над тем, что вы нам сообщили. Ваше предложение имеет смысл. Действительно, можно, и даже нужно, от играть партию таким образом, как вы нам подсказали. Мессия, попавший под дамоклов меч государства. Позиция!

— Простите, я, кажется, что-то пропустил. — Тарасюк посмотрел на Крампа.

— Нет, Степан Григорьевич. На сей раз вы ничего не пропустили. Даже наоборот. — Сингер похлопал Тарасюка по руке. — Вам предстоит стать своеобразным подталкивающим фактором. Я бы даже сказал, подстёгивающим фактором. Скажите, насколько хорошо себя чувствует господин Козаченко?

Тарасюк недоумённо посмотрел на собеседников.

— Как говорят на Украине, слава Богу.

— Замечательно. Просто замечательно. Вот потому, Степан Григорьевич, он, то есть Андрей Николаевич, и должен неожиданно заболеть.

— Как заболеть? — не понял Тарасюк. — Чем?

— Наша забота, от чего испытает недуг кандидат от оппозиции. — вмешался Крамп. — Ваша задача заключаться будет в том, чтобы он не только заболел, но и обвинил в своём недомогании ныне действующую власть.

— То есть, вы хотите, чтобы я его… — дошло, наконец, до сознания народного депутата Украины сделанное предложение, и дыхание от подобной мысли перехватило.

— Отравил. Вы ведь это хотели сказать?

Тарасюк кивнул в ответ.

— Вы правильно подумали. Мы именно это вам и предлагаем.

Степан Григорьевич вскочил с места:

— Ну, нет. Такого я никогда не сделаю. Да вы что? Это же уголовное преступление! Вы хоть подумали, чем всё может обернуться?

— Естественно. — Велер даже не смотрел на Тарасюка. Бросал фразы в стену, разглядывая картину незнакомого ему художника. — Закончиться всё должно вашей победой. И никак иначе. И не суетитесь, Тарас Григорьевич. На вас подозрение не падёт. По крайней мере, мы всё для того сделаем. Но если ваш человек хочет получить гарантированную победу на выборах, делайте то, что прикажут.

Тарасюк упал в кресло и уставился в пол: будь оно всё проклято. Глаза Степана Григорьевича нервно забегали: Крамп ухмыляется, Сингер, сволочь, рассматривает ногти, а Велер… Кто привёл этого Велера?

— Что будет, если я откажусь?

Сингер поднял цепкий взгляд на украинского гостя:

— Простите, что вы сказали?

Тарасюк опустил глаза:

— Если я откажусь?

— Причины?

— Это… преступление. Я не могу на такое пойти.

Сингер усмехнулся:

— В политике подобные действия называют «тактикой».

— А в криминальном кодексе преступлением.

В комнате установилась тишина. Присутствующие, кроме представителя украинского бомонда, явно не рассчитывали на подобную реакцию со стороны Степана Григорьевича. Представитель американского посольства повернулся в сторону Крампа:

— Кажется, мы допустили ошибку. Господину Тарасюку надоело находиться в большой политике. Я позабочусь о его дальнейшей судьбе. — американец повернулся к народному депутату. — Можете быть свободны. Вас проводят.

— Но я не сказал «нет». — Тарасюк понял, что с ним не шутят. И никто не собирается угрожать. Перед ним находились деловые, расчётливые люди. Те, кто ни перед чем не остановится, ради достижения своей цели. Моментально пролетели в голове виртуальные картинки того, что произойдёт в ближайшее время. В Штатах, в одной из газет опубликуют беседу с одним из высокопоставленных чинов госдепартамента, в которой тот, якобы случайно, вскользь, сообщит, что некто Тарасюк Т. Г. довольно долгое время является сотрудником Центрального разведывательного управления. Затем последует журналистское расследование, опубликование документов о его связях с учреждением в Ленгли, перепечатка публикаций в Украине…. О дальнейшем даже думать не хотелось.

Крамп сделал паузу, давая возможность Тарасюку осознать реальность.

— Вы не сказали «да». Что для нас главнее.

Тарас Григорьевич проглотил неожиданно набежавшую слюну. У него всегда так было: от страха во рту скапливалась слюна.

— Меня могут поймать.

— А вы никогда не боялись, что вас могут поймать на том, что передаёте информацию нашим спецслужбам? Или в вашей стране подобное преступлением не считается? А может, вы рассчитываете на то, что вас признают персоной «нон грата» и вышлют из страны? Не забывайте, с некоторых пор вы не гражданин США, а стало быть, подчиняетесь законам своей новой родины. Итак?

Чёртова слюна… Господи, как страшно. Нет, страшно — это не то слово. Господи, за что?

— А если он умрёт?

— Не волнуйтесь. Повторяю, вам нечего бояться. С господином Козаченко ничего особенного не произойдёт. Лёгкое недомогание, не более. Мы сами заинтересованы в том, чтобы ваш лидер выиграл. Во время забега, как вам известно, ставки на лошадей не меняют. Главное: пробить информационную блокаду. Везде: в печати, на телевидении, на радио должны звучать только две фамилии. Козаченко и Яценко. Остальных нет. Их просто не существует. На мой взгляд, задача вполне выполнимая. Господин Велер?

Густав прокашлялся. Простуда его не мучила, но необходим был переход к собственному монологу, после столь оригинального пролога. Теперь всё стало на свои места: вот тот человек, который выполнит его проект. Точнее, их проект. План входит в реализацию.

— Мы проанализировали все варианты поведения власти на подобный случай. А потому, господин Крамп, я с вами кое в чём не согласен. Вариант с отравлением и быстрым выздоровлением отпадает. Да, мы понимаем, идёт предвыборная компания, и нужно находиться на людях, проводить митинги, собрания и так далее. Но, быстрое выздоровление даёт возможность задействовать провластные средства массовой информации лишь на короткий период. Поэтому, клиент должен пройти длительное клиническое лечение. Во-вторых, отравление организма должно отразиться внешне. Люди обязаны невооружённым глазом видеть, что власть действительно отравила одного из кандидатов в президенты. Для этого имеется две причины. Обе заключены в словах небезызвестного вам московского политолога Льва Лугового. Разрешите включить запись.

Велер достал из портфеля аудиокассету, вставил её в магнитофон и надавил пальцем на кнопку воспроизведения:

«— Не выключай. — послышался голос Льва Николаевича. — А ничего мужик. Такой бабам нравится.

— Не случайно первый раз развёлся. Да и вторую довольно смазливую нашёл.

— Предположим не он нашёл, а ему подыскали. Точнее, подвели. Но в том, что симпатичная, ты прав. А посмотри, как эффектно держится. Жесты уверенные. Посадка головы волевая. Выражение лица прямо таки римское. Прям, Юлий Цезарь. Вот, интересно, если бы кто-то осмелился это лицо испортить, и нацепить на него маску зверя, каков бы был результат выборов?

— Не знаю. Вообще-то, убогих у нас любят.

— Ну, тогда бы и у вас, и у нас каждый второй стал бы президентом. Будьмо!

Густав выключил магнитофон.

— Итак, первая причина, как высказался собеседник нашего политолога, больных в Украине уважают. Вот вам и своеобразная реклама. По мнению наших экспертов, она может сыграть более убедительную роль, чем несколько многочисленных митингов. Средства массовой информации сами начнут тиражировать новость. Даже финансировать не потребуется. Тем более, официальные. И второе. Данная запись может сыграть в дальнейшем роль своеобразного бумеранга. Я имею в виду, что её можно использовать против российских спецслужб. Луговой, как нам известно, сотрудничает с ФСБ, так что, такой компромат нам пригодится.

Тарасюк несколько пришёл в себя:

— Какой яд вы собираетесь применить?

— На данный момент операции вам таких подробностей лучше не знать. — Сингер выбил трубку и спрятал её в нагрудный карман, — И вообще, чем меньше вы будете проинформированы, тем лучше. Всё должно произойти естественно. Жизненно. Супруга испуганна, власть в недоумении, пресса возле входных дверей с нетерпением ждёт новых сообщений о состоянии больного. И вы, в волнении, тоже среди недоумённой толпы. Просто, банально, эффективно. Согласны?

Тарасюк уже несколько пришёл в себя.

— Когда я получу… вещество?

— Вам его передадут в Украине. Не беспокойтесь. Домой вы прилетите «чистым». Одновременно с передачей, от нашего человека получите дальнейшие инструкции. Связь будете держать через него. Выезжать из страны, после проведения операции не рекомендуем. Вы должны быть вне всяких подозрений. Ну, а господину… сами знаете кому, передайте: необходимую помощь он получит. И ещё. Сразу, как только вернётесь в Киев, перешлите нам через него копию амбулаторной карты господина Козаченко. Да, и порекомендуйте Андрею Николаевичу: пусть свяжется с нашими общими друзьями в Грузии. Они во многом смогут ему помочь. И опытом, и людьми. И последнее. В узком кругу, — Сингер окинул всех взглядом, — я предлагаю называть Козаченко «Апостолом».

— Почему Апостолом? — спросил Велер.

— Ну не мессией же, в конце концов, как предлагал ваш психолог. Ещё вопросы имеются?

— Герман Иванович, вот те записи, которые вы просили.

Капитан положил три видеокассеты на стол и вышел. Медведев допил кофе, промокнул салфеткой рот, извлёк из коробки верхнюю кассету. С торца прочитал: «Тбилиси, 200… захват парламента. Часть 1».

Герман Иванович вставил кассету в видеомагнитофон и включил его.

События того года он помнил прекрасно. Сам Медведев в столице Грузии находился всего два дня, сразу после начала «бунта», который журналисты окрестили «тюльпановой революции». По экрану телевизора поплыли знакомые кадры. Вот толпа врывается в зал заседаний. Кто-то вскакивает на столы, разбивается техника для подсчёта голосов, рвутся документы, в окна выбрасывают компьютеры. Другая людская толпа сопротивляется, идёт потасовка. Драка. Впрочем, пассивная. Спецназ, который охранял здание парламента, явно не желал показать то, чему его учили в спецшколах. Так. Интересующего Медведева человека, на экране не было. Да его и не должно быть в зале. Сколько тогда работало камер на «революцию»? Пятнадцать? Двадцать? Сколько бы не снимало, всё, что осталось на плёнке — улика. Победителей, как говорится, не судят. Вот если бы проиграли, тогда подобная запись могла сыграть трагическую роль в судьбах многих людей. А потому, все пытались замаскироваться. Кто за марлевые повязки. Кто за спины товарищей. Тактика, как свет старая, но проверенная. Перемотать кадры. Что тут? Улица. Бунтовщики, а иначе их Медведев не называл, выходят из дверей, поднимают флаги, размахивают белыми полотнищами с изображением святого Георгия Победоносца. Георгий Брегвадзе, будущий президент Грузии, выступает перед повстанцами. Его помощники восторженно кричат… Стоп! — Медведев удовлетворённо прищёлкнул пальцами. — А вот и наш клиент. Михай Павелич стоит несколько в стороне от будущего правительства, однако, внутри охранения. Прокольчик, господин Павелич. Ваше место в данный момент должно было быть где угодно, но только не в зоне оцепления. А он выставился. Видимо, не удержался. Всё-таки, тщеславие дерьмовая штука. Так. «Грач» тогда тоже работал в Тбилиси. А если серб его видел? И запомнил?

Медведев вынул кассету, положил её в сейф, нажал кнопку селекторной связи и вызвал дежурного по гаражу:

— Сан Саныч, прикажи дать машину. Поеду, к «деду».

— С ребятами?

— Да нет. Проведать.

— Тогда передай привет. Ждём из отпуска.

Голова Киевской областной рады Панчук Петро Михайлович очень не любил, когда его тревожили в верхах. При прежних-то премьерах было не очень весело, а теперь вообще, скажи кому, не поверят. Вроде как недавно с ним сидели рядом на совещаниях, водку вместе после выговоров пили, а теперь…

Петр Михайлович прекрасно знал, зачем его вызывает САМ. Выборы, другой причины теперь не просто не имелось. А Киевская область — это порядка пяти миллионов голосов избирателей, вот так то. Интересно, чем он задабривать станет? Вон, министру транспорта пост премьера, по слухам, пообещал. Может, и врут, но больно похоже на правду. А ему что, может министерское кресло? А почему бы и нет? Скажем, в сельском хозяйстве он вполне смог бы навести свой порядок.

Секретарь распахнул дверь, и Петро Михайлович прошёл внутрь знакомого кабинета. Хозяин сидел в кресле, во главе овального стола и внимательно изучал бумаги, лежащие перед ним. Петро Михайлович встал напротив главы кабинета министров, но тот, казалось, присутствия руководителя центральной, столичной, области не замечал.

Кашлянуть, что ли? — подумал Панчук, но тут же оставил эту мысль. Если хочется САМОМУ покуражиться, то пусть его…

— А, это ты. — Яценко поднял взгляд на руководителя Киевщины. — Почему так долго шёл?

— Как вызвали, сразу к вам.

— А приходить надо не только когда вызывают. — Яценко встал напротив Петра Михайловича. — А и тогда, когда есть что сказать своему старому товарищу. — Владимир Николаевич опёрся о край стола. — Ну-ка, друг любезный, доложи, с чего это Козаченко по твоей территории так разбегался?

— Не понял. — Петро Михайлович опешил. Ничего себе, начало встречи…

— Ты бельмами своими на меня не смотри. Вот, что мне сорока на хвосте принесла. — Яценко развернулся, схватил лист, который только что внимательно изучал, и прочитал. — Двадцать четвёртого августа состоялся митинг в Белой Церкви. Присутствовало более пяти тысяч человек. Через два дня митинг запланирован в Василькове. Потом в Борисполе. Намечены митинги в Богуславе, Тетереве, Ирпене. И все на одной неделе. — лист упал на стол. — Ну, что скажешь? Или опять ничего не знаешь? А, может, продался?

— Владимир Николаевич, — в горле Панчука в миг пересохло. — побойся Бога…

— Заткнись! — Яценко говорил тихо, но чётко и внятно. — Бога я не боюсь. А в церкви только для профанации ноги обиваю. И потому, лучше ЕГО не поминай. Не то место. — Яценко наклонился над Петром Михайловичем так, что главе области, человеку почти двухметрового роста, показалось, будто он стал лилипутом. — В общем так, Панчук: не будет у меня кворума по твоему региону, живьём сгною.

Крепкая рука потянулась к Петру Михайловичу, ухватилась ха лацкан пиджака и притянула далеко не тщедушное тело Головы Киевской области к пышущему гневом телу премьера:

— Понял?

— Да. — Панчук едва не задохнулся в «дружеских» объятиях. — Только как я могу помешать?

— Как угодно! — выдохнул премьер. — Концерты на площадках устраивай. Зоопарк ставь на месте митингов! Танцы с припевками организовывай! Но чтобы эти б….ди по твоей земле не топтались! Понял?

Панчук утвердительно тряхнул головой.

— То-то. Работай! — рука ослабла, и Петро Михайлович на слабых ногах направился к выходу. Возле дверей его остановил голос премьера. — Петро, — Панчук обернулся, — а ты думал, я тебе чупа — чупсу сегодня дам? — и Яценко расхохотался.

Гюнтер Шлоссер внимательно смотрел на Густава Велера. Тот, сидя в глубоком, кожаном кресле, имел вид довольно тусклый и усталый.

— Не нравитесь вы мне. — депутат пристроился на краю стола и более внимательно присмотрелся к собеседнику. — Не здоровится?

— Да нет. Просто устал. В последнее время было слишком много работы.

— В таком случае, возьмите отпуск. — хозяин кабинета сделал пометку в записной книжке, которую всегда носил в нагрудном кармане пиджака. — Когда начнутся события в Киеве, вы мне будете нужны. Здоровым. И отдохнувшим. А потому, поезжайте куда-нибудь с женой и детьми. Недели на две. Больше дать не могу. Все расходы возьмёт на себя фирма.

— Благодарю. — на мрачном лице Велера проснулась лёгкая тень улыбки.

— Так то лучше. Препарат уже в Украине?

— Да. Вчера доставили.

— Осложнения при транспортировке были?

— Нет Всё прошло нормально. Без эксцессов. — Велер выдержал паузу, и продолжил. — Впрочем, у меня имеются некоторые сомнения.

— По поводу? — густые брови Шлоссера взлетели вверх.

— Тарасюк. Справится ли он с поставленной задачей? Не повернёт ли вспять?

Депутат Бундестага долгое время молча смотрел на старинный, чернильный прибор, стоящий на столе только ради украшения. Его и самого терзал тот же самый вопрос. Однако, он его гнал от себя, боясь сомнениями навлечь беду. В крайнем случае, отвечал Шлоссер сам себе, придётся пойти на риск, и «подставить» своего человека, хотя это может привести к непредсказуемым последствиям. Велеру, естественно, он такого сказать не мог, а потому ответил следующее:

— Можете отдыхать спокойно. Тарасюк выполнит задание. И не только это.

— Проходите.

Молодой человек провёл Самойлова внутрь офиса. Михаил осмотрелся по сторонам: довольно стильно. Всё в бело — бежевых тонах. Вместо обоев декоративная плитка. Двери кабинетов из металла, со стилизацией под дерево. Белые полочки. Белые рамы евроокон, Светлые обои на стенах, приятно ласкающие глаз, такого же оттенка плинтуса, стилизованные горшочки для цветов. Прямо, поликлиника, да и только. Впрочем, сегодня все подобного рода заведения страдали одним недостатком: стерильностью.

— Вторая дверь с правой стороны. — молодой человек указал рукой. — Проходите. Вас ждут.

Михаил, следуя инструкции, прошёл через коридор, толкнул дверь, предварительно постучав:

— Можно?

— Конечно. — на встречу ему поднялся мужчина лет тридцати, спортивной наружности, с короткой стрижкой, улыбчивый. Протянул руку, — Кузьмук Кирилл, один из активистов молодёжной организации «Час». А вы московский журналист? Мне поручили вас встретить. Присаживайтесь. Ещё раз приносим извинения российскому телевидению за ту неувязочку, что произошла на митинге. Вот ваш новый объектив, как мы договаривались. А от чего не пришёл ваш товарищ? Обиделся?

— Температура. — тут же нашёлся журналист. — Приболел.

— Жаль. — с сожалением произнёс активист. — Фактически пострадал он. Нам бы хотелось лично ему принести свои извинения.

— Я передам ему ваше сочувствие.

Михаил положил деталь в кейс и собрался, было, уходить, но молодой человек его задержал.

— Как, вам не интересно познакомиться с тем, чем мы занимаемся?

— К сожалению, это не входит в круг моих заданий.

— Но вы же приехали освещать выборы?

— Совершенно верно. И, насколько мне известно, ваша организация…

— Принимает активное участие в выборах. — продолжил Кузьмук.

— Вот как? — в голосе Самойлова прозвучало удивление. — Может быть, я чего-то ещё не знаю, но, кажется, вы своего кандидата на пост президента не выдвигали.

— Вы не ошиблись. — на лице молодого человека заиграла открытая улыбка. — Но подобный факт вовсе не означает, будто мы стоим в стороне от политики. — молодой, в сравнении с Самойловым, человек кивнул на флаг, висящий над креслом, — Мы назвали себя «Час», то есть в переводе с украинского «время». И не случайно. Считаем настало то время, когда от каждого гражданина Украины зависит выбор будущего страны. То, как мы будем жить в дальнейшем.

— До боли знакомые фразы. — Самойлов скептически улыбнулся. — Вы знаете, везде, где я работал, во всех странах, перед выборами кандидаты произносят подобные слова. Потом дяденьки занимают завоёванные кресла, лозунги прячут в чулан, до следующих выборов. Или продают своим конкурентам.

— Согласен. Так было до сих пор. Теперь у нас будет всё иначе.

Самойлов и не пытался скрывать сарказм.

— Странно. Человечество, всю свою историю стремилось к тому, чтобы всё, как вы говорите, было иначе. И постоянно получалось наоборот. Революцию делали…

— Знаем, знаем. — рассмеялся Кузьмук. — Делали идеалисты, а пользовались проходимцы. Проклятый человеческий фактор. Мы с этим знакомы. Но, человек имеет свойство меняться. Я, надеюсь, с этим вы спорить не станете?

— До пяти лет. — согласился Самойлов. — И сей факт утверждаю не я, а психологи. Далее сформированная личность только то и делает, что развивается. Общество же его слегка корректирует.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что и ваш кандидат…

— Как вы помните, мы своего кандидата не выдвигали. — тут же перебил Самойлова Кузьмук.

— Да, но вы поддерживаете кандидата от оппозиции.

— Почему вы сделали такой вывод?

— А разве не так? — вопросом на вопрос ответил Михаил. Кузьмук тихонько рассмеялся.

— Имеем право.

— Не спорю. Только не забывайте, кандидат, которого вы поддерживаете, в своё время был членом КПСС, руководителем самой крупной финансовой структуры в стране, и, даже, премьер-министром. И это тогда, когда простой люд перебивался с хлеба на воду. Возвращаюсь к вышесказанному. Человек меняется до пяти лет. Я не верю тем, кто меняется после пятидесяти. И пусть они своё вскормленное коммунизмом пузо хоть сто раз крестят. Христианами никогда не станут.

— У нас станут. К тому же, в те времена все, кто хотел реализовать себя, были членами КПСС.

— Враньё. — Самойлов поставил кейс на стол. — Булгаков, Мейерхольд, не были членами партии. Однако, как вы выразились, реализовали себя. Нужно только учитывать, какие помыслы вы желаете провести в жизнь. Если жлобско — индивидуальные, то, конечно, стоит некоторое время побыть и в качестве члена.

— С вами тяжело общаться. — Кузьмук бросил взгляд на большое зеркало, что висело на стене. — Однако, мы свои планы менять не будем. И, помяните моё слово, изменим мир к лучшему.

— Сомневаюсь, что у вас получится то, что не вышло у миллионов разновременных революционеров. Разве что, вы придумали некое новое воздействие на людей.

Кузьмук тряхнул головой.

— Так и быть, в следующую нашу встречу я вас кое с чем познакомлю.

— Вам стали известны последние политические «ноу-хау»?

— Можно сказать и так.

— В таком случае, с нетерпением жду следующей встречи.

— Только в том случае, если вы будете всё освещать правдиво, без всякого рода искажений.

Самойлов протянул руку:

— Обещаю.

Как только московский журналист покинул штаб молодёжной организации, Кузьмук прошёл в соседнюю комнату. Там его ожидал тридцатилетний представитель сербской национальности.

— Ну, что, Михай, это он?

— Он. — Серб упал в кресло и вытянул свои длинные ноги, обутые в кроссовки «Nike», тем самым перегородив проход.

— И что теперь будем делать?

— Пока следить за ним. Так, чтобы московский гость не заметил «хвост». - серб, как отметил украинец, великолепно владел русским языком. Интересно, где он ему так выучился? У себя в Сербии, что ли? «Часовщик» присел в соседнее кресло и попытался расслабиться: а, собственно, какая разница, откуда этот «урюк» знает русский? Главное, что он делает. И знает, как это сделать. Следить, так следить. Нам, татарам, всё по барабану.

— Степан Григорьевич?

— Да. — голос, прозвучавший в телефонной трубке, Тарасюку был не знаком. — Слушаю вас.

— Я по рекомендации наших немецких друзей. Мы можем общаться?

— Да, я вас слушаю.

— Замечательно. Во-первых, мне доставили ваш контейнер. Когда и где я могу его вам передать?

На лбу Степана Григорьевича проступил холодный пот.

— Алло, Степан Григорьевич? Почему молчите? Завтра получится?

— Завтра? — Тарасюк сделал попытку собраться с мыслями. — Да, пожалуй, завтра в восемь тридцать утра можно. — господи, что я делаю? — мелькнула мысль в голове народного депутата. — Только утром. Я буду выезжать из своего дома. Успеете?

— Естественно. Встречу вас в подъезде. Там же передам инструкцию. Во-вторых, необходимо, чтобы вы убедили ТОГО человека о встрече с представителями госбезопасности.

— Нет, нет. — Тарасюк замотал головой, как будто собеседник мог его видеть. — Это никак нельзя. Он откажется. Проще свести его с людьми из кабинета.

— Нет. Нас интересует СБУ. И только СБУ. В ваших интересах делать то, что вам говорят.

Тарасюк вытер пот со лба рукавом пиджака.

— Но какую причину мне назвать?

— Официальную: попытка перехода руководителей СБУ на сторону оппозиции. Согласие с их стороны я беру на себя. Сориентируйте ТОГО человека на четвёртое число.

— Но сегодня тридцатое августа. Осталось всего пять дней.

— Совершенно верно. Потому и следует действовать быстро. До встречи.

Тарасюк выронил мобильный телефон из руки, который со стуком упал на пол, но депутат этого не заметил. Он подошёл к окну и бессмысленно уставился в живую картинку за стеклом. Началось.

Степан Григорьевич вышел из своей квартиры на четвёртом этаже. Сверху, на пятом, и внизу, на площадке первого этажа, его охраняли парни из «Омона». Мера, как убеждали друзья, абсолютно ненужная, но приносящая народному депутату массу удовлетворения от собственной значимости.

На третьем этаже, как только он спустился на первую лестничную ступеньку, одна из дверей распахнулась, и Тарасюк услышал твёрдый, волевой голос:

— Стойте и не оборачивайтесь.

Степан Григорьевич напрягся:

— Что за детский сад. Я народный депутат…

— Я вам сказал, стойте ко мне спиной. — перебил голос. — Я тот, кто вам звонил.

Волна гнева обрушилась на тщедушное тело народного избранника.

— Насмотрелись фильмов… Что за идиотские выходки!

Степан Григорьевич хотел, было развернуться, но крепкая рука сдавила плечо, не давая возможности выполнить намерение.

— И молчите. Говорить буду я. Протяните руку за спину.

Тарасюк, всё ещё подавляя гнев внутри себя, выполнил указание, и почувствовал, как в ладонь положили небольшую коробочку.

— Ваша посылка. Вы договорились с НИМ?

— Да. — с трудом выдавил из себя Тарасюк. — С председателем СБУ и его замом Козаченко встретится пятого сентября.

— Почему пятого?

— Иначе не получается. — Степан Григорьевич поморщился: а рука у этого незнакомца крепкая. — Все другие дни заняты.

— Пусть будет так. Итак, Степан Григорьевич. Ваша задача заключается в следующем. За четыре часа до начала встречи ввести препарат в организм «Апостола».

— Но к чему такая спешка?

— Приказы не обсуждают, а выполняют.

— А если что-то сорвётся?

— Меня предупреждали, что с вами нелегко работать. — рука отпустилась на плечо депутата. — Я вам позвоню. После. Теперь идите. И не оборачивайтесь.

Тарасюк положил коробку во внутренний карман костюма, медленно спустился на несколько ступенек, и всё-таки оглянулся. На верхней площадке никого не было. Какая из четырёх дверей закрылась за незнакомцем, установить Степан Григорьевич не смог.

В Москве стояла прекрасная солнечная погода. В такое время года генерал Щетинин предпочитал находиться на даче, в Подмосковье. Собирал грибы, ягоды. Сам готовил консервацию на зиму. И здесь же встречался со «своими» людьми. С теми, кто был ему наиболее близок. Так было и в тот день. Ближе к полудню, после предварительного звонка, к руководителю «семёрки», отдела внешней разведки по странам Восточной Европы и СНГ, приехал первый заместитель, полковник Медведев Герман Иванович. Мужик толковый, грамотный, но, как любил приговаривать генерал, себе на уме. Впрочем, убеждал себя Щетинин, сейчас все себе на уме. Времена такие настали. Хорошие, или плохие, чёрт его знает, но настали. Машину с шофёром Медведев оставил в начале квартала, остаток пути прошёл по просёлочной дороге на своих двоих.

— С чем пожаловал? — Щетинин поздоровался за руку, первым прошёл в беседку, смахнул невидимую пыль со скамейки, на которой только что сидел сам и кивнул подчинённому. — Присядь.

Полковник безропотно выполнил приказ. Он знал, что у Щетинина больные ноги, и долго стоять генералу тяжеловато. А потому, все беседы Вилен Иванович, но опять же, только в кругу «своих», проводил сидя.

— Я вам мазь привёз. Ира передала. — дочь генерала жила в Москве, с мужем и двумя детьми.

— Это хорошо. Диссертацию защитила? Сама приедет, ничего не говорила?

— Приедет. На будущей неделе. Времени нет. Защиту перенесли на десять дней. Нервничает.

— Как всегда. — тяжело вздохнул генерал. — Дети вырастают. И у них на нас, стариков, никогда нет времени. — Щетинин поморщился. Колено правой ноги выкручивало так, будто поставило себе целью извести хозяина до психического истощения. — Ладно, подожду. Выкладывай, что у тебя.

Медведев открыл небольшой портфель и извлёк из него несколько листов и фотографии:

— Я так думаю, вы дочь увидите раньше. — снимки веером расположились на столе. — Поступила любопытная информация. В Киеве начал активную деятельность Михай Павелич.

— Кто сообщил? — тут же заинтересовался генерал.

— «Грач».

— Ну-ка. — Щетинин провёл рукой по волнистым, с сединой волосам, после чего тонкими, музыкальными, пальцами быстро перетасовал снимки. Отложил в сторону. Вслед за ними, но более внимательно, перелистал документы. — И что ты нашёл любопытного? Революция — его работа. Он революциями себе на хлеб зарабатывает. Я бы наоборот, посчитал странным, если бы «серб» не появился в Киеве. — Щетинин снова посмотрел на фотоснимки, — Работает, как обычно, по накатанной схеме: с молодняком?

— Совершенно верно.

Генерал бросил фотографии на стол.

— Естественно, отрабатывает на Козаченко?

— Так точно.

Вилен Иванович протянул руку, открыл стоящий на тумбочке маленький холодильник. Достал холодную рыбу, резанное, сырое мясо, ягоду. Рыбу и ягоду расположил перед гостем.

— Угощайся. — на лице генерала промелькнуло нечто неуловимое. — А я шашлычком займусь. Небось, соскучился по моей кулинарии? — генерал извлёк из холодильника лук и принялся нарезать его кольцами. — Сейчас бы на рыбалку. На Зею.

Медведев спрятал улыбку. Не хватало, чтобы старик обиделся. О рыбалке на реке Зее Щетинин говорил постоянно. В конце шестидесятых, когда на гордой и бурной дальневосточной реке начали возводить дамбу и строить Зейскую ГЭС, Щетинин возглавлял Зейское отделение КГБ. Работа осложнялась не столько шпионами и диверсантами, которых за всё время своей службы в городе Зее Вилен Иванович ловил всего два раза, сколько выпущенными по амнистии «зеками», действительно мешавшим мирным жителям небольшого, но уютного дальневосточного городка. Именно в Зее Щетинин влюбился в рыбалку и охоту. Тайга, сопки, болотная марь, голубика, брусника, и щука: теперь он буквально бредил всем этим. В восемьдесят четвертом Вилена Ивановича перевели в Москву. Неожиданно. По приказу. После, анализируя произошедшие события, Щетинин поймёт, что его, этим переводом, пытались «подставить». В столице, в главном управлении, нужен был на некоторое время «мальчик для битья». Эдакий, сибирский увалень, ничего не смыслящий в закулисных играх московских начальников. По планам некоторых людей из руководящего состава, Щетинин должен был продержаться, максимум, полгода. После чего, Вилена Ивановича собирались отправить в отставку за непригодностью, а на его место определить того человека, на которого они рассчитывали, но которого сразу посадить на полковничью должность не имели права. Однако, тогда ещё подполковник Щетинин, благодаря, совместно с Прокловым, прекрасно проведённому делу «Оборотня», сумел остаться на гребне волны. И мало того, в девяностых смог занять пост руководителя одного из отделов СВР.

— Что улыбаешься? — вопрос застал Медведева в врасплох.

— Да ничего. Представил вас с удочкой. Вот и, так сказать…

— А не надо ничего так сказать. — оборвал Щетинин. — Удочка, брат, это самое настоящее рыбальское искусство. С неё все начинают, и к ней все возвращаются. — генерал принялся нарезать мясо. И неожиданно произнёс. — Учитывая тбилисские события, Павелича следует изолировать.

Медведев отреагировал молниеносно.

— Я тоже об этом думал. Только придётся выходить на наших людей.

— А вот это, ни в коем случае. Будем действовать через МИД. Подготовь все документы по деятельности Павелича. Особенно в Сербии. Сомневаюсь, что Кучерук пожелает иметь дело с уголовным преступником. Да и Козаченко следует подумать, кого они запускают на свою территорию. Пусть и у них зад почешется.

— А, может, не стоит торопить события? — полковник говорил уверенно. Генерал критику всегда воспринимал спокойно и обстоятельно, а потому продуманное слово надолго оставалось в его памяти. — Опыта после Грузии мы набрались. Так что, думаю, наши люди в состоянии спрогнозировать все последующие действия украинской оппозиции. К тому же, революция в Тбилиси прошла без жертв. Это факт.

— Ой ли? А погром парламента?

— Горячая кровь. Но смертей, в отличии от московских событий девяносто третьего, не было.

— Любая, как ты говоришь, горячая кровь должна находиться под контролем. А мы в Тбилиси контроль потеряли.

— Не по нашей вине. Сами помните, пришёл приказ сверху: ни во что не вмешиваться. Другая страна, чужое государство.

— Соседнее государство. — уточнил Щетинин. — Ориентированное на Запад. И не просто на Запад, а на дальний Запад. А значит, в любой момент может возникнуть угроза безопасности. Чужих соседей, Герман, не бывает.

Генерал снова протянул руку к тумбочке, достал переносную электрическую плитку, поставил её на стол, запитал от розетки, после чего водрузил на неё старую, чугунную сковородку, в которую налил подсолнечное масло, и, не дожидаясь, пока та разогреется, кинул поверх масла большую горку резаного лука.

— Себя можно оправдывать сколько угодно. — Вилен Иванович упаковал сковороду мясом, прикрыл крышкой. — Только результат от того не меняется. Да, в Грузии мы выполнили приказ сверху, практически, ни во что не вмешиваясь. А в результате, чуть не потеряли людей. Во второй раз я подобного не позволю. Давай, пройдём в хату, у меня варенье на плите. Бумаги захвати.

Они прошли в старый двухэтажный дом, по которому свободно гулял дух сладких яблок. Щетинин насыпал в маленькую пиалочку изготовленный собственными руками продукт, налил крепкого чаю, и всё это, вместе с печеньем, пододвинул к собеседнику:

— Ешь, такого в магазине не купишь. Перекуси, пока мясо дойдёт. — сам пить не стал. Генерал находился в состоянии ожидания «ленивого шашлыка». — Твои предложения по поводу того, как действовать дальше?

— Пока не знаю. — Медведев подул на кипяток, сделал маленький глоток. — Решил посоветоваться с вами.

— Серб может узнать «Грача». Вот в чём проблема, Герман.

— Думаете, Павелич его помнит?

— Уверен.

— Кстати, «Грач» готов на контакт с Павеличем.

Медведев ждал ответа. И тот незамедлительно последовал.

— Ни в коем случае! Никаких контактов. Кстати, «Грач» под прикрытием? В Тбилиси он, кажется, находился под Эрнстом?

— Так точно. В эту командировку вывеску сменили.

— Вот и хорошо. Пусть работает. А Павелич… Он не должен ему помешать. Если бы серб работал в одиночку, как в Грузии, одно дело. Но к нему, судя по всему, приедут тбилисские друзья. А это помеха для «Грача», и серьёзная помеха. Серба следует изолировать.

Медведев пожал плечами:

— Придётся задействовать «внешние структуры». Может, просто отдать приказ «Грачу» не вмешиваться, уклоняться от встреч?

— А где гарантия, что в Киев не приедет та самая команда, что работала в Тбилиси? Тогда столкновение неизбежно. Нам ещё политического резонанса не хватало.

Генерал, нацепив на нос очки, в третий раз пересмотрел бумаги, несколько минут дал себе на размышления, и сделал окончательный вывод.

— В общем так. Действуем, как наметили ранее. Подготовь все материалы на серба. Постарайся управиться до завтра. До вечера. — тут же уточнил генерал. — Мы их переправим в МИД Украины. В течении двух дней следует провести работу с прессой, в том числе и с киевской: пусть появятся статьи о деятельности Павелича в Сербии. — Щетинин ткнул пальцем в один из листов. — Смотрю, на второй странице, говорится, у Павелича на этих днях намечается поездка в Австрию…

— Так точно, Вилен Иванович. Информация пришла из австрийского посольства.

— Вот и хорошо. — генерал прихлопнул ладонью по столу. — Пусть едет с Богом в свою Австрию. И занимается в Вене чем угодно. Наблюдения за ним не устанавливать. Пусть чувствует себя вольготно. А вот назад, в Киев, его пускать никак нельзя. И ещё. Передай «Грачу», за молодняком следует проследить основательно. В Тбилиси молодёжь стала главной действующей силой. Думаю, в Киеве применят тот же сценарий. Кстати, нужно будет по сербу «слить» информацию и в СБУ. В конце концов, Тимощук должен быть в первую очередь заинтересован в сохранении статус-кво в наших отношениях. — Медведев, соглашаясь, кивнул головой. — Что ещё? По глазам вижу, в загашнике схованку спрятал.

Полковник усмехнулся и протянул новый лист:

— Сообщение от «Михайлова». Конкуренты вместе с «Казачком» собираются сыграть в «криминал».

Генерал взял документ:

— Любопытно. Дорожное происшествие? Или попытка нападения?

— Похлеще. Отравление.

— И кого? — Щетинин прочитал текст, — Ребятки решили идти ва-банк. Собственно не ново, но довольно эффективно: лёгкий яд, недомогание с явными признаками отравления. Экспертиза, суд, и, естественно, информация во всех СМИ. Кто исполнитель?

— «Михайлов» не знает. Его человек в окружении Шлоссера этого субъекта не видел. Но, судя по всему, кто-то из команды Козаченко.

— А если нет? — Щетинин тяжело опустился на стул. — Если наняли исполнителя со стороны? Или кого-то из команды премьера? Кстати, сколько украинцев выезжало в Германию и находилось в Мюнхене в ориентировочное время?

— Более двухсот человек. — выдохнул Медведев. — Треть из них имеет отношение к «Казачку». Более двадцати человек приближены к Яценко. Плюс к тому, шесть человек имеют прямое отношение к криминалу.

Секретный документ лёг на стол.

Вилен Иванович подошёл к плите, деревянной ложкой помешал сладкое варево в большом медном чане.:

— Называется, доработались. Сколько времени уйдёт на обработку информации о каждом из них?

Медведев пожал плечами:

— Трудно сказать. Придётся выходить на второй отдел. Пока они прокачают информацию… Неделя, две. Думаю, не меньше.

— Дата проведения?

— Неизвестна. Думаю, в самое ближайшее время. Тянуть смысла нет.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. — выругался генерал. — Каким ядом будут травить, тоже не известно?

Полковник утвердительно кивнул в ответ:

— Но я дал указание, чтобы «Михайлов» покопал в данном направлении.

— Место проведения?

Медведев развёл руками.

— Во время встречи оно не обсуждалось. Но может, «Михайлов» покопает…

— Покопает? И когда же он будет копать? — Щетинин кивнул на документ. — К тому же, где гарантии, что перед нами не дезинформация? Возможно, чтобы Шлоссер решил перестраховаться? Возможно. Или ещё один вариант: они вышли на «Михайлова» и решили его использовать. А мы, своей активностью им поможем.

— Думал я и по данному поводу. — Медведев с сомнением покачал головой. — До сих пор причин для подозрений об утечке информации и о связи человека Шлоссера с «Михайловым» у них не было. Использовать «Михайлова» «в тёмную» они тоже не имели возможности: данный контакт мы задействовали всего дважды, — на этот раз полковник произнёс более уверенно. Чувствовалось, продумал всё, прежде, чем высказать свои мысли. — Сомневаюсь, что «Михайлов» мог «засветиться».

— Мог, не мог: одни гадания. Наверх информацию дали?

— Как же без вас, товарищ генерал…

Щетинин налил чаю себе, долил кипятка гостю, однако, чашка так и осталась стоять на столе. Мысли не давали возможности сосредоточиться на чаепитии.

— Значит, «Казачок» решил сыграть в отравление. И? — Щетинин ждал ответа.

— Обвинить власть в покушении на него. Начать расследование. Суд. Общественный резонанс. Вы же сами сказали…

— Логично, — перебил генерал. — но не совсем. Расследование, а тем более суд, нашему пострадавшему как раз и не нужны. Кто будет вести расследование?

— Прокуратура.

— Которая… — подтолкнул мысль Щетинин.

— Которая находится в подчинении у нынешней власти. — вынужден был признать Медведев.

— Вот то-то и оно. Нет, расследование может раскрыть все их карты. Но, в одном ты прав: прорыв информационной блокады им необходим. Такую сенсацию пропустить никто не захочет.

— Так может сообщить в Киев о предстоящих событиях? — поинтересовался Медведев.

— Сообщить? — Щетинин вскинул свой взгляд на собеседника. — А если, всё-таки, Шлоссер с нами играет?

— А если нет? Если информация правдива?

— Предлагаешь рискнуть?

— Думаю, стоит.

— Можно, конечно, и сообщить. Только, как бы мы не получили эффект бумеранга. Наша задача какова? Не допустить третьего срока ныне действующего президента. Раз! Помочь провести на его место кандидата, который поддерживает нас. Два! Всё! — генерал с трудом поднялся со стула, прошёл к окну и долго смотрел на улицу. Медведев ждал. Комбинация, действительно, создавалась прелюбопытнейшая. Щетинин сунул руки в глубокие карманы брюк, развернулся, присел на подоконник. — А знаешь, Герман, — негромко произнёс он. — Эти игрушки на руку всем. Как это ни парадоксально. И оппозиции. И премьеру. И, даже, нам. В любом случае, Служба Безопасности Украины должна будет провести оперативные мероприятия по данному делу. Выяснить, каким образом пострадал кандидат от оппозиции. После чего, естественно, обнародовать свою информацию. Вот тут то всё и вскроется. Банально, просто. А нам в их внутренние разборки вмешиваться никак нельзя. Словом, так. «На верх» сообщим данную версию. Если там, — Щетинин кивнул в сторону окна, — Решат иначе, не считаясь с нашей точкой зрения, то и ответственность с нас снимается за дальнейший ход событий.

Полковник бросил удивлённый взгляд на генерала: что-то новенькое появилось в речах Вилена Ивановича. Снимается ответственность, как решит, так и будет… Раньше генерал был более смел.

Хозяин дачи снова помешал ложкой варенье, и вдохнул полной грудью воздух.

— Кажется, ты, всё-таки, прав. Придётся прекращать отпуск. — Щетинин повернулся к собеседнику. — В общем, так. После шашлыка, пулей обратно. Пиши докладную, пусти её сегодня же по инстанции. Будем, Герман, подстраховываться. — ещё одно новое слово в лексиконе генерала. Ничего подобного Вилен Иванович ранее не употреблял. — Если что пойдёт не так, пардон — мы вам докладывали. А как наши чинуши работают, мы с тобой знаем. Пока бумажка доберётся куда следует, пока кто надо её проработает, выиграем время. А там поглядим, чем весь этот карнавал закончится.

Щетинин замолчал. Медведев, молча, смотрел в окно.

— Что-то не так, полковник?

— Нет, товарищ генерал. Просто задумался.

— Говоришь, они вместе всё придумали… — хозяин дачи тоже бросил взгляд за стекло, через несколько секунд оторвался от вида на зелёный сад и повернулся в сторону собеседника. — А что если «Казачек» ни о чём не подозревает?

— То есть…

— Что, если его «играют»? — Щетинин развязал фартук, стянул его с себя и бросил на стул. — Работают с ним «в тёмную». А он даже не подозревает о том, что происходит.

— То есть… Козаченко — пешка? — начал догадываться Медведев, куда клонит руководитель. И тут же тряхнул головой. — Сомневаюсь. Они же на него, как на Бога молятся.

— У нас сегодня все молятся. И на кого угодно. Лишь бы к кормушке поближе. — Щетинин кивнул в сторону беседки, и первым направился к двери. — Представляешь, какой в штабе Козаченко будет переполох, если окажется, что он действительно не при делах? Слушай, полковник, — генерал приостановился. — а что, если не сообщение им кинуть, а провести слушок о том, будто у них завелась «крыса»?

— А если Козаченко в игре?

— А если нет?

— Опять таки, можем засветить наших людей.

Щетинин вышел на крыльцо, и несколько минут молча наблюдал за тем, как воробьи с жадностью накинулись на горбушку хлеба, брошенного им на дорожку.

— Вот что, Герман. Докладную составь качественную, с фактажом. Подождём реакцию сверху. В случае, если она последует, отдадим информацию. Не всю. И в таком виде, чтобы Шлоссер не догадался, откуда она исходит.

Михаил решил перекусить в кафе на Подоле, в «Пузатой хате». Расположился журналист на первом, летнем, открытом этаже. Блинчики с творогом оказались просто восхитительными, куда там «Макдональдсам». И вареники с вишней, просто объедение. А вот кофе осело неприятной горечью во рту. Может, печёнка пошаливает? Нужно было, всё-таки, взять вишнёвый компот.

— Мишка, а ты тут каким ветром? — Рогов остановил машину, загнав своего железного коня на тротуар, выскочил из неё, присел рядом с Самойловым, кивнул на еду, — Жрать, что ли, захотел? А почему дома не поел? Кстати, ты ключи от моей фазенды взял? Я сегодня поздно буду, а, может, и совсем не приеду. Так что, хозяйничайте сами.

— Какой был балабол, таким и остался. — рассмеялся Самойлов, раздваивая ножом паромасляный блинчик. — Девок привести можем?

— Без проблем. Только чтобы после убрали. — Рогов заказал маккофе, — А по поводу изменяться… Зачем? Пусть этот мир, как пел Макарон, меняется под нас. Кстати, я тут к одному художнику еду, заказ делать. Прокатиться не желаешь? Всего пять минут езды. Не пожалеешь. Творец, что говорят, от Бога. Конечно, со своими мухами в голове, но пишет — засмотришься. Подлинное искусство. Не мазня.

— Хорошо. — Самойлов неопределённо пожал плечами. Собственно, свободного времени у него сегодня было в достатке. Но понт следовало поддержать. — Только если не надолго. Мы с Володькой договорились встретиться в три часа возле речного вокзала.

— На трамвайчике покататься?

— Угадал. Он хочет сделать снимки Киева с Днепра.

— Тогда давай быстрее поглощай еду. Художник тусуется тут, рядом, на Андреевском спуске.

Михаилу раньше никогда не доводилось бывать в мастерских художников, но, по слухам, он знал, подобные помещения — нечто, состоящее из хаоса, безалаберности и разбросанности. Но то место, куда журналиста привёл Рогов, являло собой вершину вышеперечисленных качеств, в совокупности с грязным полом, зацветшими стенами и отсутствием как такового туалета. Мастерская Лёни, так представили художника, располагалась внутри старого дворика, в начале улицы, в одном из самых старых двухэтажных домов Киева, находящегося в ста метрах от дома Булгакова.

— Лёня у нас не просто художник. Он — портретист! — с гордостью заявил Рогов.

— Простите, а почему портретист не просто художник?

Самойлов чуть не провалился ногой в дыру в полу, и теперь с опаской смотрел по сторонам. Мастерская не просто художника, а портретиста Лёни явно нуждалась в капитальном ремонте, и не менее капитальной уборке.

Сам Лёня, высокий, худой до невозможности мужчина, лет сорока, с видом уставшего святого, пояснил:

— Сегодня портретом мало кто занимается. И не только у нас, но и за рубежом. Все бросаются в самостоятельное искусство, забывая классику.

— Классику уничтожить невозможно. — вставил своё слово Самойлов.

— Можно. — Лёня бросил в рот сигарету и резким движением руки поднёс к ней зажигалку. — Конечно, если постараться.

— Зачем?

— Вопрос поставлен правильно. — ноздри художника выпустили тугую струю дыма. — Но не по адресу. Ренессанс дал возможность художнику говорить. А нынешнее поколение больше молчит в своих полотнах. Что это: боль, или отчаяние?

— Фотография уничтожает руку художника. — восторженно влез в диалог Рогов.

— Да нет, я бы так не сказал. Мне, к примеру, она наоборот, помогает. — Лёня жестом руки пригласил гостей пройти во внутрь помещения.

— Каким же это образом? — поинтересовался Самойлов.

— Вот, посмотрите.

Лёня снял полотно с ближайшего холста. На нём он изобразил прекрасную молодую девушку верхом на коне. Белое платье развевалось вслед волнам несуществующего ветра. Картина дышала весной и молодостью.

— Моя дочь. Юлька. — художник с нежностью смотрел на творение своих рук. — Вроде бы, знаю её с пелёнок, а вот чтобы отобразить, пришлось сделать несколько снимков.

Лёня достал фотоальбом, открыл его в самом начале, и Михаил увидел фотографии знакомого по картине образа.

— То есть, вы сначала фотографируете человека, а после срисовываете по снимку?

— Нет. Я делаю несколько фотографий, и таких, чтобы на них запечатлелись разные эмоции личности. Чем разнообразней, тем лучше. А обстановку, в которую следует поместить клиента, он выбирает сам.

— У вас есть постоянные заказчики?

— Конечно. Но это дело довольно дорогое, потому заказов не столь много, сколько хотелось бы, но тем не менее…

Самойлов взял фотоальбом в руки.

— Известные люди тоже есть?

— А как же. Посмотрите и сами убедитесь.

Самойлов перелистал страницы:

— Ого, у вас даже Козаченко заказал портрет?

— Да, две недели назад. Приехал с друзьями. Я их снимал часа два, в разной обстановке. Так что, целая коллекция образовалась.

— А кто стоит рядом с ним?

Лёня пожал плечами:

— Понятия не имею. Наверное, кто-то из зарубежных друзей.

— Почему решили, что зарубежных? — Самойлов пролистал альбом ещё раз.

— Говорил по-русски, но с акцентом. Причём, зарубежье наше, совдеповское. Украинского языка совсем не знает. Грузин, наверное. Или грек.

— А что, Грузия зарубежная страна?

— Естественно. У нас теперь всё, что вне наших территорий, заграничное. Своё только Шевченко, и Сосюра. Гоголь, Булгаков, кстати, тоже не наши. Творили на москальской мове. А потому, Андреевский спуск скоро продадут с молотка инвесторам. Причина? А зачем и кому нужна историческая память о писателе, что писал на великом и могучем русском? Подумаешь, «Белая гвардия»? А тут «бабло». Зелёное. И что перевесит? Белое или зелёное? То-то и оно. Пушкина и Лермонтова изучаем в разделе «Зарубежная литература». Льва Толстого, «Войну и мир», не читаем. Смотрим. Причём, не фильм Бондарчука, а штатовский суррогат. Рыцари из «Огнём и мечом» стали нам ближе, чем «Тарас Бульба».

— Влияние времени. — вставил реплику Самойлов.

— Может быть. Только у нас теперь всё русское изучается не как литературное наследие, а в виде непонятных огрызков. Лермонтова может и сохранят. А вот Пушкина скоро вовсе забудут. После поэмы «Полтава» стал врагом украинского народа. Неправильно описал Мазепу.

— Мне кажется, вы преувеличиваете. — Михаил окинул взглядом то, что называлось мастерской. Боже, мелькнула мысль в голове журналиста, неужели он здесь и живёт? Полы сгнили, обои отстают от стен, повсюду сырость… И это центр города…

— Нисколько. — художник поставил чайник на газовую плитку, которая разместилась в углу комнаты. — Вы видели то пособие, по которому изучают Достоевского? Не Пушкина, а Фёдора Михайловича, которого чтит вся Европа. «Преступление и наказание» уместилось на пятидесяти страницах своеобразного литературного пересказа. «Тихий Дон» упаковали в восемьдесят листов. Трагедию прошлого столетия изучают в школе за два часа. Это всё равно, что смотреть на фотографию Джоконды через монитор компьютера. А вы говорите о преувеличении.

— Я ничего не говорил о преувеличении. Я говорил о течении времени. Двадцать лет назад никто не мог и подумать о том, что Украина отделится, и станет независимым государством. К тому же, считающим Россию личным врагом. И вы, после того, как позволили своим политикам вести себя так против нас, хотите сохранить былое?

— А что значит былое? — художник взял в руки чашку с чаем и подул на кипяток. — Былое — это то, что ушло в прошлое. А мы существуем в настоящем. Пусть и выдуманном, но настоящем. Вот вы о Мазепе упомянули. Так его личность теперь наши историки совсем иначе трактуют. Патриот. Защитник отечества. А меня интересует вопрос: а кто был к нему, во временных рамках, ближе, я, или Пушкин? Тот самый Пушкин, который не испугался описать Пугачёва? А ведь тогда это был политический криминал. Вот так то. Легко быть патриотом, когда власть заинтересована в тебе. У нас сейчас всё скупают. Совесть. Душу. Честь. А литература, живопись, культура не должны страдать от бездарности наших политиков.

— Много пафоса. — Самойлову начал надоедать скулящий творец от живописи. — Где вы видели одарённых политиков? Особенно, в наши дни? Разве что в ваших картинах. — Михаил перелистал альбом вторично. — Вот они, все. Власть имущие слуги народные радеют только за своё, кровное.

— Не согласен. — тряхнул головой художник. — У нас имеются политики, которые способны повести за собой нацию. И не за свои кровные интересы.

— Понятно. — Самойлов почувствовал, что беседа зашла в тупик и вернулся к фотоальбому. — И на фоне чего Андрей Николаевич хочет себя увековечить?

— Только без скепсиса. — Лёня — художник поморщился. — Наш оппозиционер довольно консервативен: в своём домашнем кабинете. На фоне книжных полок и портретов двух гетманов, которые висят у него. Меня специально возили к нему домой, чтобы сделать снимок.

Самойлов отказался от предложенного чая и собрался, было, попрощаться с хозяином, как его взгляд задержался на портрете до боли знакомого облика:

— Иисус?

— Да. — в голосе Лёни прозвучали нотки гордости. — Моё. Личное.

Самойлов долго смотрел на изображение святого лика.

— Ощущение незаконченности.

— Оно и не должно быть законченным, как осталось незаконченным всё, что он успел сделать. Впрочем, как и каждый из нас, уходит из жизни, не доделав чего-то самого главного. Вам понравилось?

— Да. Позволите к вам ещё как-нибудь заглянуть?

Лёня всплеснул руками:

— Какие проблемы. Особенно, если сделаете заказ.

— Степан Григорьевич?

— Я вас слушаю.

— Наш договор в силе?

— К сожалению, нет. Он не может пятого, у него изменились обстоятельства.

— Причины?

— Не знаю. Он мне их не называл.

— Постарайтесь повлиять на «Апостола».

— Вы за кого меня принимаете? Я не могу давить на… Поймите меня.

— Что мне передать нашим друзьям? Что вы отказываетесь выполнить работу?

— Я такого не говорил. — Тарасюк промокнул платком лоб. — Хорошо. Я поговорю с ним.

— Когда?

— Постараюсь сегодня вечером.

— Постарайтесь. Жду ответа. Ночью я вам позвоню.

Щетинин доклад второго заместителя практически не слушал. Мысли генерала были заняты другим. Только что пришёл приказ от Проклова: сообщить лидеру оппозиции, неофициально, опосредованно, о том, что на того готовится покушение.

Щетинин ждал подобного приказа. Но не сейчас. Точнее, не так быстро. Слишком стремительно отреагировало руководство на его докладную записку. Причины? Где они? В чём?

Вилен Иванович, заложив руки за спину, медленно, преодолевая боль, ходил по ковровой дорожке, вдоль стола, и в такт шагу и своим мыслям покачивал головой. На верху проявили заинтересованность в том, чтобы Козаченко начал разборки в своей команде. Это правильно. Любой скандал в стане оппозиции на данном этапе принесёт только пользу. Вопрос заключался в другом: а станет ли Андрей Николаевич выносить сор из избы? Нет, решил Щетинин, Козаченко на такой шаг не пойдёт. Ему скандал невыгоден. Он будет всё утрясать тихо, без гласности. Это понятно. Как понятно и другое. «Первый» не исключают возможность проигрыша Яценко.

Щетинин с силой потёр виски. Его беспокоил ещё один момент.

Высшее руководство, кроме самого приказа, никаких иных ценных указаний не сделало. Почему? И ещё. Приказ был передан не лично ему, из рук в руки, а через секретариат. Показана официальная позиция? Или желание прикрыться? Мол, мы вас предупреждали. А может, другое? Оставить старого генерала в дураках?

Щетинин провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать сонливость, которая не покидала его вот уже третьи сутки, будь она неладна.

Итак, снова вернулся к своим размышлениям Вилен Иванович, что я имею.

«Первый», через Проклова, отдал распоряжение таким образом, чтобы в будущем, если что пойдёт не так, все видели, какова была официальная позиция и Кремля, и СВР на этот момент. Понятно. Подстраховка. Приказ, который пришёл на его, Вилена Ивановича, отдел, имел чисто информационный характер. Характер прикрытия. Кое кто прикрыл свою жопу. Делаем выводы. Первый: Проклов не смог отстоять его, точнее, их точку зрения. Вышестоящие руководители всё-таки втянули Васильевича в игру. И цель игры: «засветить» тех, кто сейчас работает в Киеве. Проклов же отдал приказ таким способом, что Щетинин исполнить его обязан, но вот как — это его личные проблемы. Отсюда, вывод второй: настало время спасать Васильевича и собственный зад. Отсюда, третий момент. Выполнить приказ — не проблема. Проблема в том, кто его выполнит? Кто и через кого «сольёт» информацию? Нужен человек… Причём, такой человек, которому поверят.

Вилен Иванович резко тряхнул головой: чёрт бы побрал всю эту закулисную жизнь.

Взгляд Щетинина упал на край стола, на котором зам веером разместил фотографии с последней встречи российских и австрийских бизнесменов. С глянцевых снимков на него смотрел политолог Луговой, который принимал участие в том форуме. Вот он в окружении сотрудников российского посольства. На другой о чём-то беседует с премьер — министром России. Луговой с немецким депутатом от Бундестага. Стоп!

Щетинин даже замер, чтобы не спугнуть неожиданно проявившуюся мысль.

Луговой! Вот кто ему нужен. Человек «первого», пользующийся доверием как в бизнес — кругах, так и в правительстве. Ему поверят. И ещё.

Даты… Почему его внимание заинтересовали даты на фото? Нужно будет подумать. Но после. Чуть позже.

— Вячеслав Петрович, — Вилен Иванович остановил пылкую речь заместителя. — К вашему докладу мы вернёмся к несколько позже. А сегодня попрошу вас о следующем: сделайте мне аналитическую записку о том, какие переговоры проходили со стороны России по транзиту газа через Украину. Все переговоры. На разных уровнях. И в какие месяца, и даже, дни. Начиная с конца девяносто девятого года. Мне нужна данная информация — Вилен Иванович вскинул руку с часами. — к 20.00. Успеете?

— Постараюсь.

— Вот и отлично. Петя. — рука легла на аппарат селекторной связи. — Медведева ко мне. Немедленно.

Станислав Григорьевич Синчук, заместитель руководителя Киевской областной службы безопасности, прошёл в приёмную руководства. Невысокого роста, полный, с двумя залысинами на широком лбу, и это в сорок с небольшим, Синчук никак не походил на образ беспощадного чекиста. Скорее напоминал известного артиста комического жанра Богдана Бенюка, с которым контрразведчика иногда путали в общественном транспорте.

— А, подполковник, — секретарь главы ведомства поздоровался с ним, не вставая с кресла, — тебе тут задание. Шеф приказал организовать охрану на даче Тимощука. Сегодня, после полудня.

— Так у него же свои люди есть. — удивился подполковник. И напрасно. Секретарь, после этих слов, на него так взглянул, будто место первого зама досталось недоумку по фамилии Синчук случайно, и временно.

— А вы чужие? Тут несколько иначе стоит вопрос. Вечером у патрона назначена встреча. И всякого рода провокации ему не нужны. А потому, подполковник, выставите посты по внешнему периметру таким образом, чтобы проследить: кто нему приехал, кто сопровождал машину гостя, может, кто-нибудь следовал за ними. Понятно?

Синчуку хотелось сказать: иди ты в… Но пришлось ответить более деликатно:

— Вроде, да.

— Тогда, действуйте.

Через полчаса подразделение под руководством Синчука пересекало Киев в микроавтобусе в сторону Черниговской трассы.

Генерал-лейтенанту Проклову второй зам Щетинина сообщил о приказе «патрона» по поводу проверки «газовых соглашений» на следующий день. Прямо с утра. За полчаса до приезда Щетинина в управление.

— Егор Фёдорович, у вас можно взять интервью?

Михаил протянул Кузьмичёву удостоверение.

— Российское телевидение? — коммунист осклабился. — С удовольствием. Редко, ох как редко вы теперь у нас появляетесь. Но, надеюсь, в скором времени всё кардинально изменится.

Михаил кивнул оператору:

— Рассчитываете стать президентом Украины?

— Я всегда стараюсь быть объективным. Нет. К сожалению. Но выборы смогут показать мой потенциал на будущую избирательную компанию. И, думаю, повлияют на некоторые политические моменты в нашей стране.

— Вы имеете в виду оппозицию? Кстати, как вы к ней относитесь? Мы присутствовали на вашем последнем выступлении, и слышали, как вы, оппозиционер, критиковали оппозиционера Козаченко. В чём причина?

— Видите ли, — несколько растянуто начал Кузьмичёв. — оппозиция — не меньшинство голосов в парламенте, к чему, собственно, и сводят информацию Козаченко и его команда. Оппозиция — это, простите за каламбур, позиция. Ведь в переводе с латинского языка, оппозиция, есть противопоставление. А чему, или, точнее, кому противопоставлена оппозиция Козаченко? В руководстве данной, так называемой, оппозиции два экс — премьер-министра, два вице-премьера, несколько бывших министров, несколько десятков народных депутатов, которые четвёртый срок просиживают парламентские кресла, а депутатство превратили в постоянную работу. Голосуют они, как правило, вместе с большинством. Если сейчас взять и просмотреть стенограммы, то вы бы увидели, настоящая оппозиция заключается именно в нас, в коммунистах. Но, мы, в отличии от них, не любим бросаться громкими словами, а всё претворяем в дело.

— То есть, исходя из ваших слов, нынешняя оппозиция ничего не сможет изменить в Украине?

— Как же не сможет? А своё личное положение, свой статус? Своё благосостояние, в конце концов. Ведь их основная цель — собственное благополучие. А жизнь народа этих людей волнует в последнюю очередь, да и то, только перед выборами. Взять, хотя бы, ближайшего соратника Андрея Николаевича, пана Литовченко. Бывший секретарь комсомольской организации Харькова. Личный бизнес начал с развала комсомола, к которому, наверняка, приложил немало усилий, изъяв из его партийной кассы, которая складывалась из членских взносов, деньги, и на них закупив большую партию бензина. Помните начало девяностых, кризис с горючим? Так вот, его шаловливые ручки в те дни нагрели солидные капиталы на народном бедствии. А теперь он бескорыстный оппозиционер, ратующий за судьбу Украины, которую выдаивал на протяжении десятилетия.

— С оппозицией понятно. — несколько нетактично перебил собеседника Самойлов. — Если можно, без перехода на личности. В любом случае, последние слова я не смогу пустить в эфир. Вернёмся к теме беседы. Какова ваша позиция по отношению к действующему премьер-министру?

— Слишком мало работал. Вас устроит такой ответ? — Кузьмичёв болезненно отреагировал на реплику журналиста.

— Для Украины работать в такой должности два года довольно солидный срок, если учесть, что в Киеве премьеров меняют, как перчатки.

— В России тоже.

— Согласен. — усмехнулся Самойлов. А Кузьмичев, видя его реакцию, несколько оттаял:

— Яценко, я считаю, добротный хозяйственник. Такой, знаете, мужичок. В народе всегда людей подобного склада уважали. Но, недостаточен до подобных структур. Хозяйственники хороши только в небольших хозяйствах. А здесь целая страна. К тому же Владимир Николаевич подвержен диктаторским методам управления.

— То есть?

— Любит, когда все выполняют только его, личные, указания. Под час безграмотные. Потому, и не срабатывает. Взять, хотя бы пример, когда пан Яценко отправил своих министров проверять на местах, как проходит уборочная кампания. Ну, во-первых, какая может быть государственная программа для частного фермера? Сами разогнали колхозы, мощные хозяйства, созданные Советской властью. Разорили их до корня. Убили в людях любовь к земле. А теперь присылают министров с проверкой: а что ты засеял? А чем засеял? А как засеял? Да никак! Пусть датчане, или французы сеют. Наш селянин уже отсеялся. А программа поддержки села? Срам Господень! И где? В Украине! В сельскохозяйственной стране, принимают такую позорнейшую программу. Хоть бы постыдились! И потом. Скажите мне, что может в селе контролировать министр культуры? Сельский клуб, который, благодаря его бездеятельности, давно не существует? Вот вам и стиль пана Яценко. Так что, рановато данному индивидууму занимать место лидера государства. Если, вообще его можно допускать до такого места.

— А кто, по-вашему, достаточен для данной должности?

— Есть два претендента. Из числа кандидатов. А вот кто, не скажу. Познакомьтесь с программами всех двадцати восьми, и сами увидите. А российскому зрителю скажу следующее…»

Дмитриев выключил камеру, и вышел на балкон.

— Что скажешь? — Михаил курил, сбрасывая пепел с сигареты за металлическую изгородь.

— Словоблуд. — оператор сплюнул за металлическую огорожу. — Разве что небольшой фрагмент возьмут. Да и то, без пожеланий для российского зрителя. Только время перевели.

— Поверь моему слову, этот дядька ещё себя покажет.

Самойлов выбросил окурок и вернулся в комнату.

— Показать то покажет. — пробормотал Володя. — Вот только как?

— Лев Николаевич, я же просил не назначать никаких встреч в открытых местах!

Богдан Васильевич Петренко, народный депутат Украины, и доверенное лицо Козаченко, бросил беглый взгляд по сторонам.

— Ещё не хватало, чтобы нас увидели вместе.

— Перестаньте. Кому вы нужны? — отмахнулся умудрённый жизнью политолог. — Кстати, то что я вас сюда пригласил, вовсе не означает, будто я собираюсь вас угощать. Вам, депутатам, в конце концов, для подобных целей выделяют представительские расходы, а я трачу свои, кровные.

Богдан Васильевич мысленно просчитал свой портмоне. «Зелени» и «капусты» в нём имелось с избытком, но раскошеливаться Потому пришлось словесно унизиться:

— Представьте себе, не выделяют.

— Что за жлобство? — возмутился российский политолог. — Впрочем, у вас зарплата и так приличная. Можете позволить себе такую роскошь: испить кофе в центре Киева. — Богдан Васильевич хмуро посмотрел на собеседника: тоже мне, бедненький, у самого то денег куры не клюют. Наслышаны о его приключениях с Литовченко. А всё прибедняется. — Но я вас позвал не для того, чтобы обсудить ваше финансовое состояние. Мои друзья в Москве обеспокоены некоторыми обстоятельствами. У них появилась информация о том, что на вашего Козаченко собираются организовать покушение. Причём, исполнитель из вашей команды. Каким способом мне не известно, но, информация поступила из надёжных источников.

Собеседник Лугового нервно раскрыл пачку сигарет, закурил:

— Что за чушь? У нас все заинтересованы в победе. Смерть Козаченко означает полный провал кампании. Откуда пришла информация? И почему вы решили, что тот человек из нашей команды?

— Отвечаю на первый вопрос. Насколько я понял, информация пришла от службы внешней разведки.

— Украины?

— Смеётесь?

Петренко с недоумением посмотрел на собеседника, но тот сделал вид, будто не понял собеседника.

— Кстати, благодарите Господа, что меня поставили в известность о происходящем.

— Ну, Бога благодарить — с пустыми карманами остаться. — Петренко слегка поиграл желваками. Так, для приличия. — Я бывший партийный работник, впрочем, как и вы, а потому, имя Господа оставим всуе. А теперь вернёмся к нашим баранам. Лично я ничего не понял, из того, что вы мне рассказали. Ничего! — руки. Они всегда выдавали Богдана Васильевича. При нервных перегрузках ходили ходуном, будто у профессионального алкоголика. И собеседник об этом знал, потому так внимательно наблюдал за его дрожащими пальцами. — Того, о чём вы мне только что говорили, не может быть. Просто, не может быть.

— И тем не менее.

Собеседник Петренко бросил цепкий взгляд на Богдана Васильевича. И тот понял: политолог говорит серьёзно. Очень серьёзно.

— Неужели дошло до этого?

Лев Николаевич снова посмотрел на трясущиеся ладони депутата и еле сдержал себя от переполняющих эмоций брезгливости.

— Не знаю. — Петренко в замешательстве уставился на Лугового. — Мне казалось…

— Когда кажется, крестятся. Впрочем, в наше время, и не крестятся, и не веруют. Итак, Богдан Васильевич, считайте мои слова призывом к действию.

— К какому?

— Э, молодой человек, нехорошо так шутить. Подсказать? Извольте. Перво-наперво, следует узнать, кто в вашей, — политолог попытался найти подходящее слово, но так его и не нашёл. — Тусовке «крыса».

— Как же я узнаю?

— Ну, батенька, это уже ваши проблемы.

Петренко почувствовал нехватку воздуха: галстук превратился в удавку.

— Вы меня ставите в очень неловкое положение.

— Вы себя сами поставили в то положение, в котором сейчас находитесь. Итак?

— Дата покушения известна?

— Нет. Но, по непроверенным, повторяю, непроверенным данным, оно может состояться в самое ближайшее время.

Петренко встрепенулся:

— Завтра? Послезавтра.

— Сие мне неведомо. — отрицательно кивнул головой московский политолог. — Как неизвестны исполнитель, заказчик и тому подобное. Так что, давайте, действуйте. У вас карт — бланш. Чем быстрее найдёте «крысу» тем более укрепите свои позиции перед Козаченко. А это лучше, чем стелиться перед Онопенко.

Две минуты молчания.

— А если не найду «крысу»? — Петренко попытался собраться с мыслями. — И, к примеру, возьму, и расскажу всё Козаченко? Мол, прошёл слух, что на вас готовится покушение. Со стороны лиц вам известных. Предпримите меры. Проверьте свою команду.

— И чем будете аргументировать? Слухами? Не тот материал, на который следует ссылаться. Кстати, по вашим словам, кто станет источником тех самых слухов? Я, как вы понимаете, в ваши разборки лезть не стану. Нет, дорогой мой, этого я вам не позволю. Итак, у вас есть сутки. А не найдёте «крысу», пеняйте на себя.

Петренко тряхнул головой:

— Не смогу. Я не вхож в команду настолько тесно, чтобы заняться поисками. Они меня к себе просто не подпускают. Я у них на вторых ролях. Мне ничего не доверяют. Даже на совещания допускают только в самых крайних случаях. — Богдан Васильевич вскинул почти лысую голову. — Я физически не успею. Мне лучше всё рассказать Козаченко!

Политолог отреагировал довольно резко:

— Что ж, в таком случае приготовьтесь бежать с голой жопой из Киева, как десять лет назад драпали из Москвы, после того, как ваши друзья провели допрос с пристрастием. А через месяцев шесть, в лучшем случае, станете лизать задницы всем своим бывшим друзьям — соратникам. Только помощи уже не получите. Даже не рассчитывайте. — Луговой наклонился над депутатом. — Так что готовься жить на свою пенсию нардепа, и — Лев Николаевич согнул перед лицом народного избранника руку в локте. — Иначе говоря, болт сосать. Понял?

Политолог бросил на стол несколько денежных купюр, и не прощаясь, покинул кафе, вышел на Хрещатик, прошёл в сторону Центрального универсама, где сел в машину с «диповскими», то есть дипломатическими номерами российского посольства.

Через два часа на стол Медведева легла срочная депеша из Киева следующего содержания:

Козаченко распахнул дверь, и вместе с паром вывалился в предбанник. С ходу, не глядя по сторонам, скинул с себя простыню, бросился в ледяную воду бассейна. Отфыркиваясь, и постанывая, он в несколько размахов покрыл десятиметровое расстояние до противоположной стены, оттолкнулся от кафеля ногами и вернулся к металлической лестнице.

Глава СБУ, Олег Анатольевич Тимощук с сожалением посмотрел на жизнеутверждающие движения гостя, и отхлебнул из большой чашки крепко заваренный чай.

— Что не купаешься, Анатольевич? — Козаченко стремительно поднялся по лестнице, запахнулся в махровое полотенце, откупорил бутылку пива и жадно приложился к ней. — Водичка что надо.

— Да спина, будь она неладна. — Тимощук поморщился. — С нашей сидячей работой в пятьдесят чувствуешь себя столетним стариком.

— А ты тренажёрами займись. А то ведь когда стану президентом, всех вас, военных, заставлю соблюсти форму. А то жирком пообростали. — гость кивнул на третьего парильщика, первого заместителя Тимощука, Лосева Михаила Михайловича. Тот действительно своей многокиллограмовой комплекцией мало напоминал офицера строевой службы.

Тимощук тоже бросил взгляд на подчинённого, усмехнулся, и произнёс:

— А ты, Андрей Николаевич, сначала стань президентом.

Козаченко отставил бутылку, сел напротив главы службы безопасности.

— А я ведь об этом и хотел поговорить с тобой.

Глава СБУ глотнул чайку:

— Так говори.

Кандидат в президенты открыл вторую бутылку хмельного напитка, но пить не стал.

— Мне нужна ваша помощь.

— Личная? Или как?

Андрей Николаевич поморщился:

— Не то говоришь, что думаешь, Анатольевич. Естественно, мне нужна поддержка вашей службы.

Тимощук запахнулся в махровый халат:

— А ты не спеши, Андрей Николаевич. Ещё разок окунись, потом пивка выпей. А вот после разговор, глядишь, и завяжется. — Олег Анатольевич налил себе светлого пива и приложился к бокалу. Опустошив половину глава службы безопасности вытянул ноги.

— Да если уже начали разговор, то нужно его и продолжить. — заметил Козаченко.

— И чем ты можешь нас заинтересовать?

Кандидат от оппозиции покрутил в пальцах запотевший бокал с пивом.

— Предлагаю деньги. Хорошие деньги.

Олег Анатольевич отрицательно покачал головой:

— Лично меня подобное предложение не интересует. — голова шефа СБУ повернулась в сторону зама. — Михаил, а как ты?

Подчинённый только бросил взгляд на начальство и отвернулся.

— Вот видишь, Андрей Николаевич, никому из нас деньги не нужны. Точнее, они нужны, но не те, что предлагаешь ты. Нам несподручно касаться твоих финансов.

Козаченко отпил из бокала, хмуро посмотрел на собеседника.

— Деньги они и есть деньги. Не пахнут. Молчат. Поверь финансисту.

— Верю. — Тимощук сделал глубокий глоток. — Не пахнут, это точно. Они воняют. — глава СБУ поморщился. — Мы, как то проводили спецоперацию по уничтожению старых купюр. Знаешь, Николаевич, видимо, давненько ты не бывал в своих, точнее, в государственных хранилищах. Старые купюры, которые прошли через тысячи, даже через сотни тысяч рук, не просто воняют. Они смердят. Невозможно взять в руки. Затёртые, маслянистые, скользкие. Меня такие деньги не интересуют. Не хочу проколоться.

Козаченко несколько минут пытался привести свои мысли в порядок. Собеседники, сидящие перед ним, были на порядок выше его. Всем. Точнее, тем, во что он сейчас решился играть.

— Неужели вам нравится унижаться перед…

Политик не смог найти подходящей характеристики для ныне действующего президента страны.

— Почему именно унижаться? — Тимощук плотнее запахнулся в халат. — Ты вот с ним сколько лет шёл рука об руку, пока горшки не побили? Восемь? Восемь! И не унижался. Даже наоборот. Отцом родным называл. Разве что отчество себе его не взял. Ну да это присказка. — Тимощук отправил заместителя за новой партией бутылок с пивом. — Ты мне сказку глаголь.

— Что ты хочешь? — поставил вопрос ребром кандидат.

— Вот это другое дело. Что тебе сказать… У нас, вроде бы, как всё имеется. — Тимощук разломал клешню краба, извлёк белое, нежное мясо, и принялся его жевать. — Одного только не хватает.

— Чего? — Козаченко понял, о чём идёт речь. И не ошибся.

— Свобода! Во всех её проявлениях. Свобода — как понятие объёмное и растяжимое. — Интересно, подумал Козаченко, насколько много власти, или свободы, они сейчас запросят?

Молчание Козаченко Тимощук понял по своему.

— И нас интересует только это. Свобода — понятие реальное, и вполне ощутимое. Особенно, когда в тюрьме, — Козаченко вздрогнул при этих словах. — Когда находишься в камере, чётко понимаешь, твоя свобода довольно сильно ограничена. И не только четырьмя стенами, но и отношениями к тебе арестантов и конвоиров. И чем больший срок ты мотаешь в заключении, тем больше тебе нравится свобода.

— На что намекаешь, Олег Анатольевич?

— Ни на что. Пойдём, попаримся. Глядишь, и начнёшь, Андрей Николаевич, абстрактно, но чётко представлять свои желания. И формулировать их.

— Если ты имеешь ввиду свободу на уровне КГБ, то сам понимать должен, подобного я тебе обещать не в состоянии.

Тимощук поднялся с плетёного кресла:

— Не в том направлении мыслишь, Андрей Николаевич. Да и вообще, перестань пока мыслить. Идём париться.

— Добрый вечер, Степан Григорьевич.

— Послушайте, вы же говорили, что позвоните завтра!

— Обстоятельства изменились. Можно говорить или нет?

— Можно.

— Вы просьбу наших друзей выполнили?

— Да.

— Когда?

— Два часа назад.

— При каких обстоятельствах.

— На ужине.

— Точнее.

— Коз….

— Не называйте имён. — резко перебил голос.

Тарасюк чертыхнулся: идиоты, постоянно перестраховываются. И остолбенел: а что если СБУ, или кто там ещё, прослушивают мобильники? Телефон неожиданно приобрёл больший вес и чуть не выпал из ослабевшей руки.

— Почему замолчали? Говорите. — настойчиво раздавался голос невидимого собеседника.

— Он ужинал со своим окружением. — с трудом договорил Тарасюк. — Или я снова сделал что-то не то?

— Нет, всё в порядке. И перестаньте нервничать. Вы ничего не заметили в поведении шефа?

— Вроде бы нет.

— Почему так неуверенно сказали: вроде бы нет? Или, всё-таки заметили?

Тарасюк мысленно выругался.

— Втянули вы меня…

— Расслабьтесь, всё идёт по плану. Так, да или нет?

— Нет.

— Ждите следующего звонка.

Синчук нажал кнопку рации..

— Сергей, как там у вас?

— Всё в норме. — голос звучал глухо, словно из под подполья.

— Гости прибыли?

— Так точно. Находятся в сауне, парятся.

— Ничего необычного не заметил?

— Да нет. Гости прибыли на двух машинах. Охрана в «Опеле», осталась стоять за забором.

— Хозяин сам?

— Сам. Но через час приехал Петренко.

— А этого каким ветром принесло?

— Понятия не имею.

— Что он делает?

— Пытался пройти к шефу, но его не пустили. Попросил вызвать гостя. Тоже отказали. Теперь сидит и пьёт водку.

— С кем пьёт?

— Сам.

Подполковник выматерился:

— Если нажрётся, сразу звони мне.

Синчук отключил телефон и ещё раз выругался: очередная ночь псу под хвост. Теперь ещё с этим сраным депутатом разбираться. Развернув полиэтиленовый пакет, подполковник поморщился: бутерброд с колбасой, собранный утром женой, на такой жаре к вечеру «сдох»: стал скользким и противным.

— Что за день… — звонок мобильного телефона приостановил исторжение нового потока эмоций. — Синчук слушает.

— Слушай, подполковник. — голос начальника областного управления СБУ, прямого руководителя, сейчас был явно не к месту. — Ты кого ко мне на дачу послал, а? Эти, твои ханурики продали два поддона кирпича… Представляешь? Силикатного. Кизиловского. Ты знаешь, по чём ныне такой кирпич?

Нет, — Синчук прикрыл мембрану телефона и выматерился. — день сегодня действительно хреновый.

Богдан Васильевич Петренко напился не случайно. Точнее, напился специально. В надежде заглушить те чувства, которые именуются сомнением.

После встречи с Луговым, он всё время физически ощущал, как привычная, твёрдая поверхность земли уходит у него из под ног. На Козаченко собирались совершить покушение. Такое с трудом укладывалось в голове. Но, Петренко прекрасно понимал: Луговой не из тех людей, чтобы шутить. Это раз. И он не сам проявил инициативу. Льву Николаевичу, как помнил Богдан Васильевич, сантименты были не свойственны. Политологу приказали — он выполнил распоряжение. Чьё? И так понятно. И вот именно с этого места размышлений земля то из под ног и начала убегать.

У Богдана Петровича было два варианта действий. И оба его никак не привлекали. Предположим, говорил сам себе бывший секретарь ЦК ВЛКСМ, я сообщу Козаченко о том, что того собираются отправить к праотцам. И, первый вопрос, какой зададут в ответ, будет звучать так: а откуда, пан Петренко, вам известно об отравлении? Ах, от товарища Лугового… А что вас объединяет со Львом Николаевичем? — последует второй вопрос. А за ним и третий: а почему вы скрывали факт вашего тесного знакомства с российским политологом? И четвёртый: а почему Луговой обратился именно к вам? С этих, и последующих вопросов то и начнётся крах его и без того шаткой карьеры. И тогда всё! Повторного возвращения в «большую политику» не состоится. Факт!

А если промолчать, результат понятен без слов.

Сомнения Богдана Васильевича мучили долго. Пока их не залил алкоголь.

Андрей Николаевич вскрыл панцирь краба и осторожно выцарапал мясо:

— Божественно. Давненько такого не ел.

— Вот и замечательно. — Тимощук разлил коньяк по бокалам, раздал их гостям. — Итак, Николаевич, выпьем за будущее. Точнее, за то будущее, которое каждый сам для себя рисует. И на которое надеется.

— Я бы выпил за то будущее, которое не рисуют, а создают. — Козаченко слегка пригубил спиртное.

— Создать — не проблема. — вставил реплику зам Тимощука Лосев. — По крайней мере, у нас всё для этого есть. А вот спланировать, задача не из простых.

Козаченко почувствовал, как его бросило в жар. Странно, раньше никогда коньяк так на него не действовал.

— И тем не менее мы с данной задачей справились. — Андрей Николаевич налил себе минеральной воды. — У нас есть не только спонсоры, но и люди, которые могут помочь в осуществлении проекта.

— Вы имеете ввиду Павелича? — Тимощук ел основательно, добротно. Так, будто занимался тяжёлым физическим трудом. — На нём можете поставить крест. И в дальнейшем, Николаевич, я бы не советовал тебе пользоваться отработанным материалом.

Тимощук откинулся на спинку стула и устало положил руки на стол:

— Павелича мы в скором времени объявим персоной «нон-грата». Это, так сказать, к слову. Ну, и чтобы ты был в курсе. А потому, в дальнейшем на его помощь не рассчитывай. Поскандалить поскандаль, вокруг его имени. Когда мы серба не впустим в страну. Но не более. Дальше. Поддержку тебе, так и быть, организуем. При двух условиях. — Тимощук кивнул Лосеву, и тот снова покинул помещение. — Первое. Ты оставляешь нас, то есть меня и его, — глава СБУ кивнул на дверь, — при своих полномочиях. Скрывать не стану, в случае прихода к власти «быка» мы слетим. У него имеются свои варианты на наши места. Именно потому, тебя и поддержим. Но, ты мне должен гарантировать, что я останусь на Владимирской.

Андрей Николаевич перекрестился:

— Дай Бог нам победить.

— А ты не ссы. У меня команда слаженная, проверенная. Поможет. В Киев никого не пропустим. Твоих ребят защитим.

— А второе?

— А о втором поговорим позже.

Тимощук залпом опрокинул спиртное в рот.

— Сколько человек думаешь выставить?

Козаченко неопределённо повёл плечом:

— Двадцать — тридцать тысяч. Не больше.

— Да и этого много. Мне нужно будет знать всю схему ваших действий. — Тимощук вскинул руку, как бы предупреждая ответ кандидата в президенты. — Не сейчас. А непосредственно перед акцией.

Козаченко почувствовал лёгкое головокружение. Да что же это такое? С утра было в норме, а тут всё перед глазами плывёт. Стол куда-то в сторону ушёл. Вилка в руке плохо себя ведёт. Слабость. Неужели от коньяка?

— Да, и ещё, Николаевич, — глава СБУ не заметил изменения в поведении гостя. Говорил тихо, глядя в свою тарелку. — если скурвишься, то, прости за вульгарность, размажу тебя, как блин по сковородке. Сам, лично. И по одной простой причине: терять мне больше будет нечего.

Охранник офиса телекомпании «СТВ» внимательно изучил удостоверение Самойлова, неуверенно потёр переносицу, после чего поднял к уху рацию и с кем-то связался по внутренней связи:

— Тут к Геннадию Сергеевичу пришли. По документам? Московское телевидение. Канал российских новостей «Москва». Пропустить? Проходите. Второй этаж. Комната 217.

Михаила долго упрашивать не пришлось. Он прошёл мимо охраны, поднялся по лестнице на второй этаж, по коридору прошёл мимо двери с надписью «Операторская» и увидел приоткрытую дверь за выше указанным номером.

— Разрешите?

— Милости просим. — Геннадий Молчуненко, ведущий телеканала, к которому и пришёл Самойлов, выбрался из-за рабочего стола, и поздоровался за руку с Михаилом. — Какими судьбами к нам? Постойте, постойте. А ведь мы с вами знакомы. Если не ошибаюсь, Тбилиси, прошлый год, репортаж из парламента?

— Точно. Но вас я не помню.

— И тем не менее… Круто. По-моему, вы были первый, кто подал в эфир материал о грузинских событиях?

— Не знаю. Может быть.

— Скромность украшает человека. Хотя, журналистов это не касается. — Геннадий Сергеевич приветливо хлопнул Самойлова по плечу и указал на стул. — Я не вас имел ввиду. А после куда пропали? Исчезли. И так неожиданно. По крайней мере, я вас на каналах не видел.

— Сначала ушёл в отпуск, потом болел. У нас, сами знаете, свято место пусто не бывает. Так что, пришлось уйти с «первого», теперь работаю на Московское кабельное.

— Скажу вам, не много потеряли. — Молчуненко опустился в соседнее кресло. — После того, как главным у них, на «первом», стал Григорьев, канал пропал.

— Не знаю, пропал, или нет, но передачи у Сергея сильные. Я с ним три года был в связке. Мужик толковый.

— А я что, спорю? Талант. Умеет разговорить собеседника, подать «дезу» так, что даже спецы принимают её за чистую монету. В чём — чём, а в этом ему не откажешь. К сожалению, терпеть не может, когда вокруг него трутся люди, хоть в чём-то схожие с ним. Вот потому, и пропал канал. Ладно, перемывать кости конкурента — самое гадкое в нашем деле. С чем пожаловали?

— За помощью.

— Странно, — Молчуненко потёр переносицу указательным пальцем. — но меня ваши слова не удивили. А можно более конкретно.

— Да хотелось бы поработать с вами в тандеме. — Самойлов чувствовал себя, как говорят в таких случаях, как на минном поле: а вдруг он ошибся с выбором? Тогда вся командировка псу под хвост. — И к тому же, у вас имеются места, куда нам хода нет.

— Например?

— Хотелось бы взять интервью у Козаченко. Или, хотя бы, у кого-нибудь из его окружения. У спикера вашего парламента, Алексеева. Нас, к сожалению, не пускают в святая святых вашей политики.

Молчуненко усмехнулся.

— Я что-то не то сказал? — спросил Самойлов.

— Вы здесь не причём. Идёмте.

Телеведущий вывел Михаила из своего кабинета, спустился вместе с ним на первый этаж, где располагалась монтажная комната.

— Проходите. Лиза, как у нас дела?

Женщина, сделала пометки в блокноте, и только после ответила на вопрос Молчуненко:

— Тебя интересует процесс? Или результат?

— И то, и другое, лапонька!

— Тогда, взгляни: такие кадры подойдут? Как по мне, слишком яркие. Хотя… Что-то в них есть.

— Может быть. — Молчуненко кивнул в сторону Самойлова. — Наш коллега из Москвы. — Геннадий Сергеевич уткнулся в монитор. — Лизка, ты умница. В них такой колорит! Оставляй, и без всяких разговоров. Впрочем, не отвлекайся, после поговорим. — Молчуненко обернулся к Михаилу, — здесь сейчас происходит рождение моего фильма об Украине. «Незалежна Украина».

— Независимая? — тут же перевёл в украинского на русский Михаил.

— Совершенно верно. Делаю его по заказу вашего посольства, для Российской федерации. Должен был закончить к концу лета, но не сложилось. Впрочем, к пятнадцатому числу сдам.

— Замечательно.

— Да не совсем.

Молчуненко взял в руку видеокассету и потряс ею:

— По ходу фильма я должен был взять интервью у тех кандидатов, которые более других, по всем прогнозам, имеют шансы стать президентом. Их двое. С одним пообщаться получилось. Второй, под разными предлогами, встретиться со мной отказался. Догадайтесь кто.

— Козаченко.

— Ответ правильный.

— Причина? — поинтересовался Самойлов.

— Если бы я знал. Думаю, он сейчас просто дистанцируется от Востока, чтобы Западные спонсоры не лишили его команды кормушки.

— Так открыто об этом говорите…

Молчуненко пожал плечами:

— Я же не на телеэкране. Впрочем, о продажности наших кандидатов у нас говорят все.

— Слухи — одно, а информация с экрана совсем другое.

— Я тоже так думал. Да недавно столкнулся совсем с другой реальностью. Журналисты вовсю пользуются интернет сайтами, вместо того, чтобы лично побывать на месте событий. Одну и ту же информацию на разных каналах освещают по-своему. Чаще всего выдают кастрированную версию событий. А чтобы найти истину, простому, но наблюдательному обывателю следует просмотреть, как минимум, пять телекомпаний, и прочитать десять различных печатных изданий. И то, будьте уверенны, вас обманули процентов на пятьдесят.

— У нас в России то же самое.

— Совок. — вынес вердикт Молчуненко.

— А при чём здесь «Совок»? — возмутился Самойлов. — Свобода слова, как и словоблудие всегда шли рука об руку. Что в царские времена. Что в партийные. Как и сто, и пятьдесят, и двадцать лет назад никто не собирается нести никакой ответственности за слово, высказанное, либо печатное. А ведь сменилось не одно поколение. Представьте, последнее поколение, выросшее на демократической лжи? А чем демократическая ложь хуже коммунистической правды? Коммунизм был диктатурой. Но своеобразной. Диктатурой чиновников, а не военных. Самое интересное, что и ваши, и наши чинуши, крестясь по церквям, стремятся править по прежнему: приказами и подобострастием. При этом, ни за что не отвечая. Как у вас относятся к критике?

Молчуненко расхохотался.

— Да никак. Киев критику отторгает, причём полностью. И самое любопытное: в этом солидарны и власть, и оппозиция. А в таких условиях работа журналиста просто невыносима.

— Вот потому я к вам и обратился. Забыл сказать. Мой шеф платит за вашу помощь. Так что на пиво и сосиску в тесте на Хрещатике хватит.

— Перепечку!

— Точно, — тряхнул головой Самойлов, — Перепечку! Вот ведь, запамятовал…

Молчуненко рассмеялся.

— Главное, помнить вкус продукта.

Приятная физия, — подумал Михаил.

— Ладно, — Геннадий Сергеевич хлопнул Самойлова по плечу, — Что вас интересует в первую очередь? Но, в приделах разумного.

— Ближайшие заседания Верховной Рады.

Мочуненко присвистнул:

— Ни фига себе, разумное.

Андрею Николаевичу ничего не снилось. Совсем ничего. Потому что он не спал. Всю ночь Козаченко ворочался в постели, комкая простынь, вытирая влажной рукой пот со лба, и той же рукой пытаясь отогнать видения, нахлынувшие на него. Катя, жена, сидела на корточках перед кроватью, и не знала, что в таких случаях следует предпринимать. Она, естественно, думала о скорой помощи, о спец поликлинике, но к кому можно конкретно обратиться не имела никакого понятия. К тому же, Андрей категорично не мог терпеть в своём доме врачей. Только личного детского терапевта.

К четырём часам утра женщина поняла, что если и дальше ничего не предпримет, то может потерять мужа. Андрей Николаевич потерялся в глубоком обмороке. В уголках рта запеклась белая пена. Он метался по мокрой от пота простыни, выкрикивал имена незнакомых ей людей. Левую сторону лица мужа исказила маска боли, оставив печать омертвления. Пальцы на левой руке неестественно сжались, захватив край одеяла. Правая рука постоянно судорожно била по простыне, в надежде найти покой. Наконец, голова мужа сделала слабую попытку приподняться, и обессилено упала на подушку. Рука замерла.

Женщина тихонько, по-бабьи, всхлипнула и кинулась к телефону. Первый из абонентов, чей номер пришёл ей на память, и который услышал о случившемся стал Степан Григорьевич Тарасюк.

Услышав в трубке плач, он нервно перекрестился, и проговорил:

— Катя, не волнуйся. Всё в порядке. Я сейчас приеду. Прямо сейчас. И никому не звони. Особенно в «скорую помощь». Ты же знаешь, как они к нам относятся. Они сделают всё для того, чтобы ему стало хуже. Лучше я позабочусь о том, чтобы приехал кто-то из наших. Всё, жди. И никому не звони. Ты поняла меня? Ни в коем случае не звони. Я вызову наших врачей. Главное, чтобы он их дождался. Сиди рядом с ним, и никому не звони. Ни в коем случае. Я еду к вам.

Как только Катерина Козаченко положила трубку, Степан Григорьевич опустился на колени и завыл, вытирая рукавом халата сопли и слёзы: подставили, суки. На голом месте подставили!

— Разрешите войти? — Медведев плотно прикрыл за собой дверь и подошёл к столу Щетинина, — Вызывали, Вилен Иванович?

— Садись. — хозяин кабинета с трудом поднялся и, заложив руки за спину, по привычке принялся мерить паркетный пол шаркающими шагами. — Информацию в Киев передал?

— Так точно.

— И что? «Казачок» в курсе?

— Никак нет.

— А вот это уже интересно. Кто и на каком этапе притормозил?

— Информация, скорее всего, ушла к Луговому вчера, днём.

— Что значит: скорее всего?

— Имеются некоторые сомнения.

— А вот с этого места детально. — генерал, присел на стул, принялся доставать из кармана таблетки: в последнее время сердце у Вилена Ивановича стало серьёзно пошаливать.

— Наш политолог встречался с тремя людьми. — приступил к докладу Медведев. — Двумя коллегами из Киева. Но они в расчёт не идут. Ни один, ни второй не связаны с Козаченко. Судя по всему, профессиональные встречи. Третья состоялась с неким Богданом Васильевичем Петренко, в неформальной обстановке, в отличии от первых двух.

— Это какой Петренко? — Щетинин налил в стакан минеральной воды. — Комсомолец, что ли?

— Так точно. — Герман Иванович разложил на столе фотографии с места событий, сделанные сотрудником службы внешней разведки.

— Почему Луговой выбрал Петренко? Судя по тому, как «комсомолец» ведёт себя в окружении «Казачка», особо тот ему не доверяет. — произнёс Щетинин. — О чём они говорили?

— Не известно. Только оба вели себя довольно нервно.

— Петренко посещал Германию в интересующие нас дни?

— Нет. — Герман Иванович отрицательно покачал головой. — Он вообще не выезжал из Украины в последние четыре месяца. Так что, человеком Шлоссера никак быть не может.

— И больше ни с кем Луговой не контактировал?

— Ни с кем. Большую часть времени находился в своём номере. Никому не звонил. Спал. Работал над статьёй в журнал «Время». Мы проверили.

— Значит, политолог передал информацию «комсомольцу». - задумчиво проговорил генерал.

— Не факт. Могла быть простая встреча старых знакомых — в лагере «Казачка» активности не наблюдается. Полная тишина.

— Что ж получается, — Щетинин поставил пустой стакан на стол. — Луговой не исполнил распоряжения президента? Либо выполнил, но тот, с кем он вступал в контакт, то есть, Петренко, дальше его не передал. Неужели, «комсомолец» в игре? Но как?

— А если Луговой и не собирался никому передавать информацию?

— В таком случае, политолог имеет прямое отношение к отравлению «Казачка». Мотивация?

— Не знаю. — развёл руками Медведев. — Хорошо. А если, предположить, что информация была передана Петренко, но тот не успел о ней сообщить «Казачку»? Времени то оставалось всего ничего.

— А мобильная связь на что? Нет, Герман, одного из них, если не обоих сразу, что-то остановило. Знать бы вот только что? Кстати, почему Луговой решил встретиться именно с Петренко? Они что, хорошо знакомы?

Генерал обернулся к подчинённому. Тот раскрыл блокнот:

— В некоторой степени. Если позволите, начну издалека. Пути Петренко и Лугового впервые пересеклись в восемьдесят восьмом. Луговой работал в идеологическом отделе ЦК ВЛКСМ, точнее, негласно курировал его от ЦК КПСС. После Лев Николаевич перешёл в журнал «Огонёк». Думаю, с целью «сливать» информацию о том, что происходит в издательстве. В начале девяностых пути Петренко и Лугового пересеклись вторично. По непроверенным данным, оба занимались одним бизнесом.

— Каким?

— Уточняем.

— Продолжай.

— В девяносто втором Петренко убыл в Украину. Период его адаптации пропускаю. Далее. В девяносто седьмом у Лугового состоялись тесные, открытые контакты со вторым человеком Козаченко. С Литовченко.

— И что? Это имеет отношение к Петренко?

— Самое непосредственное. На самом деле, Лев Николаевич, скрыто, поддерживал отношения с Литовченко не с девяносто седьмого, как это проявилось в СМИ, а на год раньше, когда тот проводил схемы с газом в обход украинского правительства. А вот свёл их вместе, никто иной, как Богдан Васильевич Петренко. Правда, «комсомолец» тут же ушёл в тень, потому его роль и не высветилась в своё время. Хотя, кое что известно… Отношения между компаньонами испортились спустя два года. Когда в их дела вмешались люди Кучерука. Луговой моментально отошёл в сторону. Литовченко чуть не попал под статью. Богдан Васильевич на тот момент занимал роль посредственного политика средней руки в партии социалистов. И вот тут начинается самое интересное. Петренко опосредованно вмешивается в дело Литовченко, когда на того прокуратура начала «шить статью». Возможности у Петренко к тому времени появились: он занял должность первого зама спикера парламента. При его «содействии» расследование буксирует. Но никто тому не придаёт особого внимания. Потому, как Петренко в тот момент «проталкивал» в Верховной Раде предложения президента. А связываться с человеком «папы», ясное дело, никто не хотел. Хотя, Кучерук, как известно, всегда находился в оппозиции к Литовченко.

— Боялся, что может открыться его роль. — высказался генерал.

— Не факт, но скорее всего. Торможение дела Литовченко продолжается до выхода на сцену Козаченко. Убедительная победа оппозиции на парламентских выборах заставила власть прекратить расследование. «Комсомолец», неожиданно для Кучерука, меняет ориентацию. Причины понятны. Хотя того веса, на который рассчитывал в оппозиции, он так и не получил. Комсомольцам, пусть даже и бывшим, первые помощники Козаченко, Цибуля и его люди не очень то доверяют.

— А их отношения с Луговым?

— Более не встречались. По крайней мере, таковых данных у нас нет.

— Непонятно. — Щетинин провёл рукой по волнистым седым волосам на голове. — По идее, Луговому было бы проще встретиться со своим старым товарищем по газовому консорциуму, господином Литовченко, вторым человеком в оппозиции, правой рукой «Козачка», чем с человеком, к которому нет полного доверия в партии. Вопрос. Что скажешь, Герман?

Полковник произнёс, словно бросился в ледяную воду:

— На вопрос, почему политолог не встретился с Литовченко я себе ответил так: они тогда, в девяносто девятом, не просто разошлись, а конкретно разбили горшки. — Медведев спрятал фото. — Я познакомился с материалами по делу консорциума. Луговой, здесь, в Москве, выступил свидетелем на следствии. Хотя, должен был сесть на нары вместе с Литовченко. Что, собственно, последнего и взбесило. С тех пор они не контактировали. Личная вражда. А вот почему «тёзка» выбрал именно Петренко, непонятно.

— Итак, у нас два неизвестных. Первое: так передал Луговой информацию Петренко или нет? И второе: если передал, то почему «комсомолец» протянул время, и позволил отравлению состояться? — генерал вынул из кармана носовой платок, вытер лоб.. — Снова возвращаемся к вопросу по фамилии Петренко. Была ли какая-то своя, личная цель у этого сукиного сына, чтобы промолчать? И ответим так: скорее всего, была. А потому, Герман. — Щетинин принял решение. — делаем следующее. «Михайлову» временно прекратить работу с контактёром. Если Петренко — человек Шлоссера, а мы не смогли этого понять, то первый удар придётся по Мюнхену. Пока не проясним ситуацию, со Шлоссером никаких активных действий. Ну, а если Петренко играет свою, собственную игру, то у нас появляется шанс повлиять на «Казачка» и его окружение изнутри. А это то, на что мы даже и не рассчитывали. — Щетинин тяжело опустил своё тело в кресло. — Вот что, переключись полностью на Украину. Знаю, — отмахнулся генерал. — Молдова и Белоруссия подождут. И ещё. Проверь, с кем встречался политолог перед отъездом на Украину здесь, в столице. Проследи все его контакты. Только поторопись. Чувствую, начинается весёлое время.

— Камеру установил? — Михаил прикинул расстояние до президиума и трибуны. Нормально.

— Будь спок. — отрывисто отозвался Володя. — Запишу в лучшем виде. Слушай, а чего ты Молчуненко свой репортаж отдаёшь? Давай я сработаю и на тебя, и на него.

— Лучше сработай так, чтобы всё до мельчайших деталей было записано. И аппаратуру в нужный момент не заело.

— Обижаешь, начальник. — Володя ещё раз всё проверил и показал пальцами «о-кей».

Молчуненко, не вслушиваясь их разговора, склонился вниз, с балкона прессы, и внимательно всматривался в метущихся между рядами кресел депутатов.

Зал народных избранников напоминал муравейник, потревоженный чьей-то невидимой злой волей. Бесцветные фигуры безликих народных трибунов суетливо сновали вдоль мягких кресел, по ковровым покрытиям проходов, от президиума к лидерам и обратно. На серых лицах вырисовывалась озабоченность теми глобальными процессами, которые они сами создавали, и сами с великими трудами преодолевали.

— Что вас так заинтересовало? — Михаил тоже взглянул вниз, но ничего примечательного для себя, не обнаружил.

— Что-то произошло.

Самойлов присмотрелся более внимательно.

— Ничего особенного не наблюдаю.

— От того, что вы в первый раз на подобных мероприятиях.

— А что вы увидели?

— Обычно нардепы перед началом заседаний спокойны, уравновешенны. Шутят, обсуждают промеж собой всякую всячину. Читают прессу. В основном, «жёлтую». Пока объективы телекамер на них не наведены. Это после, в свете театральных рамп, они себя подогревают. А так — ни дать, ни взять, светский клуб, со своими правилами, и законами. А сейчас смотрите какое движение. Как в муравейнике. Такое случается крайне редко.

Однако, Самойлов нацелил свой взгляд не вниз, а на коллег, украинских телевизионщиков. Те торопливо монтировали аппаратуру, проверяли, как она закреплена, в спешке вставляли кассеты с плёнкой и, при этом, о чём-то негромко перешёптывались. Да, кажется прав Молчуненко. Что-то произошло.

Заседание началось во время. На повестке дня стояли вопросы, связанные с аграрным сектором. Партия аграриев, естественно, являлась основным докладчиком. Спикер парламента Алексеев Юрий Валентинович, объявил о начале работы, и хотел, было, предоставить слово основному докладчику, но, неожиданно передумал. Внимательно посмотрел на монитор, вмонтированный в стол, напротив него, бросил взгляд на депутатский, оппозиционный, корпус, сидящий по правую руку от места спикера, пожал плечами и сказал в микрофон:

— Уважаемые депутаты! В распорядок рабочего дня Верховной Рады вносятся небольшие изменения. Только что поступила просьба дать слово для выступления Козаченко Андрею Николаевичу, народному депутату, фракция «Незалежна Україна», 115 территориальный округ. А после заслушать представителя от аграрной партии. Нет возражений? — в зале установилась напряжённая тишина. — Прошу вас, Андрей Николаевич. Время для выступления пять минут.

Козаченко покинул своё кресло и направился к трибуне.

Володя впился в глазок, развернул камеру и направил её на идущего депутата.

Михаил присвистнул.

Андрей Николаевич шёл, медленно передвигая ноги, точнее шла у него правая нога, а левая практически не двигалась, приволакивалась. Правой рукой депутат иногда опирался о спинки кресел, в то время, как левая, словно перешибленная твёрдым предметом, свисала плетью вдоль тела. Когда Козаченко поднялся на трибуну, Володя не удержался и сделал жест рукой, подзывая Михаила..

— Что такое? — спросил Самойлов.

— Сам взгляни.

Журналист прильнул к оптической трубке, силой линз приблизившей кандидата в президенты до самых крупных размеров. Всегда волевое, симпатичное лицо кандидата в президенты теперь стало почти неузнаваемым. Веко левого глаза слегка повело, от чего казалось, будто Козаченко постоянно нервно подмигивает. Самойлов всмотрелся более внимательно. И тут же отметил: у Козаченко повело всю левую сторону лица. Полностью. Таким Самойлов видел выражение лица у своего отца, когда у того случился инсульт. Складывалось ощущение, будто уголок рта кандидата привязали невидимой нитью к уху, что не давало губам нормально двигаться.

Козаченко начал говорить. В зале наступила тишина. Все видели, с каким трудом даётся Андрею Николаевичу каждая фраза, каждое слово.

— Меня отравили. — начал Козаченко без о всяких вступлений и предисловий. — Посмотрите на меня. Посмотрите на моё лицо. Вслушайтесь в мою дикцию. Перед вами сотая доля того, что я пережил за последние сутки. То, что произошло — не случайно. А преднамеренно. Меня отравили перед выборами. Отравили в надежде, что кандидат от оппозиции оставит предвыборную борьбу. Но они просчитались! Я — жив! И требую расследования! Открытого, прямого и беспощадного! Потому, что меня отравила власть! — указательный палец Козаченко устремился в сторону пропрезидентского депутатского корпуса. — Та самая коррумпированная власть, которая доживает свой последний срок. Которая почувствовала силу во мне и моём движении. Которая не даёт нам возможность открыто выступать перед народом. И вот теперь, когда эта преступная власть поняла, что её дни сочтены, решила свести со мной счёты. Но они просчитались! Я выжил! Я мы продолжим борьбу! Знайте: мы не сдадимся! Вам — Козаченко всем телом повернулся в сторону кресел депутатов, лоббирующих президента. — не хватит яда! Вам не хватит «Камазов». Вам не хватит пуль, чтобы остановить нас. Сегодня вы хотели убить меня, но у вас ничего не вышло! Как не получится у вас и с другими. — голова оппозиционера повернулась в сторону спикера. — Я требую немедленно созвать парламентскую комиссию по расследованию преступления, совершённого против народного депутата. Я подал заявление в Генеральную прокуратуру, по факту покушения на мою жизнь. И я знаю, сейчас в этом зале сидят те, кто подмешал яд в мой стакан. А потому, хочу им сказать: никакая депутатская неприкосновенность их не спасёт от наказания за совершённое преступление. Бандиты должны сидеть в тюрьмах! И они будут в них сидеть! Нас не победить!

По залу прошёл ропот, переходящий в непонятный гул. Оппозиция повыскакивала с мест и блокировала подступы к трибуне, на которой стоял Козаченко. На выкрики из зала, что бывший премьер клевещет на власть, оппозиция отвечала свистом и выкриками о преступности действующего режима. Алексеев сделал попытку успокоить зал, но это ни к чему не привело. Повестка дня оказалась сорванной.

Зал взорвался многоголосьем. С одних рядов неслись выкрики о преступной власти. С центральных кресел кто-то пытался перекричать оппонентов своими аргументами в пользу президента. Алексеев попытался, было, навести в зале порядок, но видя, как обстановка накаляется с каждой минутой, передумал дальше вести заседание Верховной Рады и объявил о вынужденном перерыве.

Козаченко, с трудом стоявшего на ногах, вывели под руки из зала заседаний, в котором обстановка, к данной минуте, накалилась до предела.

— Как тебе происшедшее? — спросил Самойлова Геннадий Сергеевич Молчуненко, когда они через полчаса покинули здание Верховной Рады.

— Круто. У вас всегда так?

— Как?

— Непредсказуемо и со спецэффектами? — Самойлов притормозил и быстро повернулся в сторону оператора. — Подождите. Володя, камеру. Быстро!

Михаил выхватил микрофон из рук Дмитриева. Навстречу им двигался один из помощников Козаченко, Богдан Петренко. Самойлов с Володей перегородили путь вице-спикеру:

— Разрешите несколько вопросов.

Депутат вскинул глаза и удивлённо посмотрел на Самойлова:

— Ты?

— Насколько тяжело болен Андрей Николаевич? — спросил Самойлов, не отвечая на поставленный вопрос.

— Я не уполномочен отвечать. — Петренко сделал шаг в сторону, но оператор перегородил ему дорогу.

— А чем его отравили?

— Выключите камеру. Я говорить не буду. — депутат бросил взгляд по сторонам, явно кого-то выискивая. Кажется, сейчас будут бить, и, вполне возможно, ногами. — неожиданно Дмитриеву вспомнилась фраза из романа Ильфа и Петрова.

И действительно, через несколько секунд телевизионную группу окружили незнакомые молодцы, в офисном обмундировании, с короткими причёсками, добрыми лицами, и благими намерениями.

— Володя, выключай. — Самойлов усмехнулся, и спрятал микрофон.

Петренко сделал отмашку охране, окинул долгим взглядом журналиста:

— А мне сказали, будто тебя попёрли с телевидения.

— Наша земля всегда была щедра на слухи. К примеру, о тебе до сих пор в Москве болтают.

— Кто? — Петренко сделал удивлённое выражение на лице.

— Многие. Всё-таки в ленинском комсомоле Богдан Петренко был не последней фигурой.

— Дела давно минувших дней.

— Но приведшие тебя в депутатское кресло. По старой памяти.

Петренко прищурился:

— На что намекаешь?

— Какой тут намёк? Прямой текст. Володя, пошли. — Самойлов перекинул сумку через плечо, и помахал депутату, — Привет Пупко.

— Кто это? — спросил оператор, когда они отошли на приличное расстояние.

— Козёл. — Самойлов сплюнул под ноги, — Бывший второй секретарь ЦК ВЛКСМ. У нас с ним в девяностом конфликт вышел.

— Когда ты в «Позиции» начинал работать?

— Тогда. — Самойлов снова сплюнул сквозь зубы. — Как начал, так, благодаря ему, и кончил. Одно радует: после нашей передачи у этого урода контракт сорвался. — Самойлов рассмеялся. — А деньги там были приличные. Представляю, как ему по голове компаньоны настучали. После развала Союза ничего о нём не слышал. А вот видишь, где пригрелся.

— Наш шеф свой стартовый капитал тоже начинал не бабушкиного наследства. — заметил Володя.

Михаил осмотрелся по сторонам:

— Все они одним миром мазаны. Может, пойдём по сто грамм на душу населения примем? Что-то настроение совсем пропало.

— Так я за рулём.

— Значит, возьмём домой бутылку. Или две.

Лосев придвинул стул к ногам Синчука, заставив того присесть, в результате чего, на всеобщее обозрение, проявился круглый живот Станислава Григорьевича, на котором полы пиджака едва сходились, да и то только в том случае, когда хозяин костюма стоял.

— Рассказывай. — Тимощук взял со стола зажигалку в форме бронзовой статуэтки, изображавшую фигуру рыцаря средних веков.

— О чём рассказывать? — подполковник с недоумением смотрел на руководство. Лосев присел на соседний стул, с левой стороны от допрашиваемого. Так, чтобы свет от окна падал в лицо допрашиваемого.

— Ты из себя тут дурочку не строй! — Тимощук едва себя сдерживал. — Кто отвечал за безопасность на моей даче?

— Я. - подтвердил Синчук.

— И где она, твоя безопасность? — Олег Анатольевич кивнул в сторону телевизора, по которому, в записи, шло выступление Козаченко с трибуны парламента. — Где, я тебя спрашиваю?

Станислав Григорьевич сплёл пальцы рук. Всё-таки сидеть перед начальством, да к тому же отчитываться не самое приятное занятие.

— Его могли отравить и до приезда к вам.

— Ты меня за кого, за идиота считаешь? — Тимощук вскочил с места, — Да мне плевать, где и кто отравил Козаченко. Меня интересует, откуда журналисты пронюхали, что он был у меня? Синчук, тебе что было доверено?

— Проследить, чтобы по внешнему периметру от вашей дачи была установлена охрана, и не находилось ни одной машины, которая бы вызвала подозрение.

— И? — глава СБУ склонился над подчинённым.

— Мы всё выполнили в соответствии с инструкцией.

— Да плевать я хотел на твою инструкцию! — с губ Головы СБУ слетела слюна на костюм подчинённого. — Ты должен был проследить, чтобы ни одной машины, ни одного подозрительного лица не было возле моей дачи на расстоянии в пятьсот метров! Ты это выполнил?

— Так точно.

— Тогда откуда в газетах появилось сообщение о том, что Козаченко был у меня, и, как говорят эти писаки, вполне возможно, получил ядовитую дозу в моём доме? Кто мог им сообщить о встрече?

Синчук промолчал, хотя на языке ответ вертелся. И звучал он так: да хрен его знает! Вон, может Лосев им подсказал. Или Петренко, тот тоже в тот вечер крутился на даче. Или кто из охраны. Или повара. Конюх. Тренер, который летом жил на даче генерала. Да мало ли кто? В наше время продать информацию — святое дело. Главное, сделать это подороже. А орать все умеют. На то он и генерал, чтобы кричать на подчинённого. Пусть выговорится. Не в первый раз. А начнёт оскорблять, так можно и рапорт на стол положить. По собственному. И пошло всё оно…

Тимощук, засунув руки в карманы цивильных брюк, мысленно выматерился: не сдержался, таки. А ведь думал. В том, что Синчук не виноват, Олег Анатольевич и не сомневался. Подполковник действительно всё выполнил в соответствии с инструкцией. Даже больше. Как позже проверил Тимощук, все машины проверялись по всему периметру от дачи на расстоянии почти в два километра. А потому, ни одна зараза не могла проникнуть на его дачу. Ответ был один: продали. Но кто? Первое подозрение, после выступления Козаченко, пало на Петренко. Но тот приехал, когда уже всё, практически, было оговорено. Да и к тому же, депутат напился до поросячьего визга, и всё пытался прыгнуть в бассейн в одежде и туфлях. Слава Богу, охрана сдержала, а то пришлось бы воду менять, удовольствие не из самых дешёвых. Сам Козаченко проговориться тоже не мог. Не в его выгоде «светить» встречу. Только что всё обсудили и об о всём договорились. Лосев? Свой человек. Вместе начинали, вместе продолжаем.

— В общем так, полковник. — Тимощук присел на край стола, напротив подчинённого. — Твоя задача выяснить, кто пронюхал про нашу встречу. Ты меня понял? Иначе, пеняй на себя.

Станислав Григорьевич поднялся и оправил полы пиджака:

— Насколько я понял, пан генерал, вас интересует запись вашего разговора с кандидатом от оппозиции, если таковая имеется?

Тимощук на время потерял дар речи. В голове моментально пролетел анализ того, что могло бы с ним произойти, если действительно кто-то делал запись его разговора с Козаченко. Достаточно положить плёнку на стол премьера, и его, Тимощука, песенка в миг будет спета. А этот толстый полковник не дурак — в момент просчитал его.

— Нет. Меня только интересует, кто бы мог видеть… — Тимощук замолчал. Кто мог видеть и сообщить? Да человек двадцать. И на кой чёрт он пригласил Козаченко именно к себе на дачу! Неужели нельзя было его принять где-то в других условиях? И этого подполковника напрасно вызвал на ковёр. Эмоции, всё эмоции.

— Я понял задачу. — Синчук несколько успокоился. До выборов Тимощук будет молчать. А там глядишь, и ситуация сама собой поменяется. — Постараюсь выполнить.

— Постарайся, подполковник. — Тимощук отвернулся к окну. Всё. Попался. Теперь обратной дороги нет. — И прошу прощения за несдержанность. Сами должны понять, не каждый день тебя обвиняют в преступлении.

— Я понимаю. — Синчук попытался застегнуть пуговицу, но так и ушёл, открыв на всеобщее обозрение свой круглый, обтянутый светлой рубашкой, живот.

— Степан Григорьевич?

Тарасюк, прикрыв трубку мобильного телефона рукой, едва не скулил:

— Вы что наделали? Вы видели, что с ним происходит?

— Видел. Не дёргайтесь: на вас люди оглядываются. И не нужно так смотреть по сторонам. Я недалеко от вас. Спокойно идите дальше, и внимательно слушайте. Отвечайте медленно. Не психуя. Копию какой медицинской карты вы передали нашим друзьям?

— Как какой? Той, что в нашей поликлинике.

— Какой поликлиники?

— Естественно, Верховной Рады.

— Она полная?

— В смысле?

— Карту продублировали, начиная со дня рождения «Апостола»?

— Нет. Точно не помню. Кажется, по-моему, с девяносто пятого года.

— Кажется… По-моему… Да не вертите вы головой! Выясните, чем «Апостол» болел в детстве, юности, в армии и немедленно сообщите мне. Следующее: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы врачи из министерства здравоохранения получили его анализы.

— Но ему каждый день становится всё хуже и хуже. Доктор настаивает…

— Понимаю, — перебил Тарасюка невидимый собеседник. — но, сами знаете, что произойдёт, если…

— Знаю. — с трудом выдохнул Степан Григорьевич.

— Найдите причину отказа. Аргументируйте недоверием нашей медицине. Или что-то в подобном роде. Мы сейчас готовим клинику в Австрии. К приезду больного западные врачи должны знать всю информацию о клиенте. Со дня его рождения! Как только её соберёте, немедленно звоните по номеру, который высветился на вашем телефоне.

Тарасюк молчал. Долго молчал.

— Мне страшно.

— Всё будет «о'кей». И помните, что вам сказали на той встрече: коней, во время забега, не меняют.

Президент Украины Даниил Леонидович Кучерук встретил Виталия Сергеевича Онопенко в своём кабинете:

— Поговорим откровенно? — глава государства указал на глубокие кресла, стоящие вкруг хрупкого, антикварного столика, на котором разместились бутылочка французского «Наполеона», фрукты и конфеты.

Виталий Сергеевич усмехнулся:

— А подслушивающего устройства, случайно, не имеется?

— Не городи ерунду. — Даниилу Леонидовичу не нравилось, когда ему напоминали о событиях двухлетней давности. В те дни один из его охранников записал часть разговоров президента, и передал их Западным спецслужбам. Судя по всему, запись велась также при посредничестве тех самых спецслужб, хотя они от этого всеми способами открещивались, утверждая, что запись велась только по личной инициативе военного. Скандал вышел приличный, и довольно неприятный для Кучерука. — Что с Козаченко?

— Как что? Отравили. — Онопенко сел в кресло и поправил галстук на животе.

— Отравили или отравился? — уточнил президент.

— Как он сам утверждает…

— Я в курсе, того, что он утверждает. — Даниил Леонидович раздражённо хлопнул ладонью по столику. — Мне нужен фактаж. Точный. Чёткий. И конкретный. А предположения оставим историкам. Им чем-то кормиться тоже нужно.

Виталий Сергеевич поднял бутылку, сорвал винт, и разлил коньяк по бокалам. Сначала хозяину дома. После себе.

— Итак. — Кучерук вложил свой бокал в руку и принялся греть напиток. — Что известно?

— Полным объёмом фактов, пока, не располагаем. — начал Онопенко, — Но лично я склоняюсь к мысли, об отравлении. Единственно не понятно: зачем? Ответим на данный вопрос, узнаем, кто из нас решился на столь рискованный шаг. К тому же, есть идея связаться с клиникой, в которую отвезли Козаченко. Прозондировать, так сказать, почву.

Президент сделал маленький глоток.

— Ты уверен, что отравил кто-то из наших?

Виталий Сергеевич утвердительно кивнул головой, а потом уточнил:

— Точнее, из окружения Козаченко.

Президент поморщился, посмотрел на напиток через стекло бокала, и снова вернулся к бывшему соратнику по коммунистической партии.

— Обоснуй.

Старожил Верховной Рады потянулся, было, за сигаретами, но, вовремя вспомнив, что глава державы не переносит табачного дыма, задержал движение:

— Во первых, я полностью разделяю мнение немцев.

— Имеешь в виду публикацию в «Штерне»? — на всякий случай спросил Даниил Леонидович.

— Совершенно верно. Своих сразу отбрасываю в сторону: без нашего ведома, самостоятельно, никто бы действовать не рискнул. Хотя, не исключаю и такую версию. Как говорится, и на старуху бывает проруха. А вот вариант отравления сторонниками вполне приемлем. Сейчас рейтинг Козаченко «скачет», нет стабильности. Точнее, на данный момент лидирует наш кандидат. А потому, любое ЧП — идеальный вариант для штаба оппозиции. Устранение лидера повлечёт за собой волнения в массах. Особенно в центральном и западном районах страны. Рейтинг оппозиции поднимется до такого уровня, о котором они и не мечтали. К тому же, восток в такой ситуации будет морально уничтожен. Общественное мнение пошатнётся в сторону команды Козаченко, с ним, или без него. Козаченко либерал. Слишком мягок для проведения тех целей, которые наметило его окружение. Смерть — самое идеальное решение проблем для Литовченко. Как престолонаследника.

— Но он конкретно обвинил меня. — вспыхнул президент.

— Не тебя, а власть.

— Это одно и тоже.

— Не совсем, Даниил Леонидович. — как более мягче постарался высказаться Виталий Сергеевич. — Нет, никто не оспаривает твоё руководящее начало. Однако, власть — это не только ты, но и премьер. Министры. СБУ. Прокуратура. МВД. И так далее. А в данном случае, обвинение пало на СБУ.

— Нашли дурачков. — президент пригубил из своего бокала и зажевал ломтиком лимона.

— Либо подставили.

— От СБУ прямая ниточка тянется ко мне. К тому же: в чём их выгода их подставлять? Кстати, как Козаченко себя чувствует? Надеюсь, не умирает?

— Сегодня утром улетел на лечение в Австрию.

— Почему в Австрию? — вскинулся Даниил Леонидович.

— Понятия не имею. — Виталий Сергеевич приложился к дорогому напитку. — Впрочем, какая разница. Пусть лечится и возвращается. В Верховной Раде мы создали следственную комиссию по данному делу. Просмотрим все материалы, после сможем сделать выводы.

Кучерук устало прикрыл глаза.

— Что по этому поводу говорят в Раде?

— Нового ничего.

— Для меня и старое — новое.

— Отравление — вот что волнует всех. Выборы. Грядут выборы. Драка началась.

Президент откинулся на спинку кресла:

— Нужно мне было, всё-таки, пойти на третий срок.

— По Конституции не положено. — аргументировал Виталий Сергеевич.

— Не положено… — с презрением отозвался президент. — Кому, как не тебе знать, как можно перекроить Конституцию? Сам ведь её крошил под себя. — усмехнулся президент.

— Так то когда было. — первый президент отмахнулся. — Если бы ты, в девяносто седьмом, Даня, основной закон под себя не подмял, то и не было бы сейчас этого бардака. А теперь не только бизнес твоей семьи летит ко всем чертям, а и наше, общее, дело. Пожадничал ты тогда. Власти тебе мало показалось. А жадность она всегда наказуема.

— Кто бы рассказывал… — глава государства налил себе снова. — Ничего. Найдём и на их шею ошейник с поводком. Дай только срок.

— Нет уж, спасибо. — как то вяло рассмеялся Виталий Сергеевич. — Лучше обойтись без срока.

Дверца со стороны водителя автомобиля приоткрылась, и из чрева небольшого «Фольксвагена» вылезло тело полного мужчины, лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Тяжело дыша, он закрыл за собой дверь на ключ, поставил машину на сигнализацию и, подхватив портфель под руку, направился к трёхэтажному дому. Правая рука полезла в карман брюк за ключами.

— Простите. — от чего-то по позвоночнику старика прошёл ток страха. — Вы — доктор Эрих Вайс?

— Да. — врач хотел было повернуться в сторону собеседника, но рука, взявшая его за локоть, приостановила движение. — Стойте, как стоите. Я говорю, вы слушаете. Завтра, 19 сентября, вы выступите на пресс — конференции, по поводу лечения господина Козаченко, который прибыл к вам вчера. Там вы должны отметить один момент. Яд в теле господина Козаченко пока не обнаружен. Вы меня хорошо поняли?

— Да. — доктор тряхнул головой. — Но таковое заявление уже было мною сделано сегодня днём. Предварительный анализ…

— Знаю. — перебил незнакомец. — Уточняю. Вы скажите, что не нашли яд не потому, что его нет, а по причине того, что подобная экспертиза не по силам вашей клинике. И что вам требуется время для перепроверки результатов.

— Я вас понял.

— Вот и хорошо. — рука незнакомца приобняла старика и полезла во внутренний карман, засовывая в него конверт. — Это вам за причинённые неудобства. И помните: мы за вами наблюдаем. Сейчас идите домой, и не оглядывайтесь. Всего доброго, господин Вайс.

Луганская область встретила премьер — министра традиционно: цветами, хлебом с солью, и большим количеством будущих избирателей, согнанных местными органами власти на небольшом пятачке перед горсоветом.

Кандидат в президенты скептически осмотрел поле предстоящей агитации, и тяжело вздохнул: в очередной раз приходится перед этим быдлом комедию ломать. Хоть бы людишек собрали по-более… Прозвучал сигнал, и премьер-министр подошёл вплотную к микрофону.

— Дорогие мои труженики. — Владимир Николаевич, по привычке, откашлялся и бросил взгляд на местное руководство, стоявшее несколько поодаль от премьера, сразу за спинами личной охраны кандидата, — Я не буду перед вами отчитываться о своей работе. Вы её видите и сами. Достаточно сказать о том, что рост внутреннего валового продукта на душу населения вырос за прошлый год на 12,6 %. За последнее время мною и моим кабинетом министров была проделана работа в следующих направлениях….

— Ну, всё, пошёл словесный понос. — Володя выключил камеру и наклонился к Михаилу, — И как им не надоедает болтать об одном и том же.

— Это как вода. Капает, капает, а гранит пробивает.

— Сдуреть можно. — Володя приложился к бутылке с соком. — Слушай, на кой чёрт мы сюда приехали?

— У тебя какое задание? — Самойлов отломил от батона кусок, и принялся его жевать, запивая кефиром. — Снимать предвыборную агитацию всех кандидатов. Вот и снимай.

— Но тут же снимать нечего. — глаза оператора пробежались по окрестности. — Вот у Кузьмичёва милое дело. Припёрся на митинг на БТР-е, речь — заслушаешься, что ни слово — перл. А какая потасовка в конце была…

— Скажи спасибо, что камеру снова не сломали.

— Может, поехали, а?

— Подождём. Этот тоже, иногда, перлы кидает.

Премьер-министр закончил выступление. Ему дружно зааплодировали, вновь поднесли цветы, и под фотовспышки повели к машине.

— А можно кое-что спросить? — к Яценко робко пробрался старик, видимо один из старожилов забытого властью городишки, или из ближайшего запущенного села.

— Ну, отец, спрашивай. — Владимир Николаевич широко, фотогенично улыбнулся.

— Я вот по поводу горючего для тракторов.

— И что?

— Ну, — замялся старик. — так оно то, что не по той цене нам его дают, соляру, то есть. Что вы обещали.

— То есть как не по той? — улыбка продолжала светиться на лице главы кабинета министров. — Дед, ты ошибаешься.

— Никак нет, — застенчиво, но упрямо, гнул свою линию крестьянин, — это вы ошибаетесь, Николаевич. Почём обещали нам дать соляру? По пятнадцать копеек. А мы почём берём? По двадцать.

Яценко продолжал улыбаться в объектив.

— Не могут вам продавать по двадцать.

— Так ведь продают.

— Да быть такого не может.

— Однако, есть.

— Дед, ты что-то путаешь. — интонации в голосе премьера изменились, от фотогеничной улыбки не осталось и следа.

— Да ничего я не путаю. — тоже, в свою очередь повысил голосок дед. — А то, что грабиловка идёт — факт.

— Где председатель? — Яценко принялся смотреть по сторонам. Взгляд задержался на рослом мужике, лет пятидесяти. — А ну, иди сюда. Ты старика слышал? — голова сельской рады тупо смотрел на страшного гостя из столицы. — Чего молчишь? Есть проблемы с горючим, или нет? Отвечай, так, или нет? — председатель утвердительно кивнул головой. А что он мог ответить, когда оно так в действительности и было. Валовый продукт на душу населения, вещь, конечно, хорошая, но его вместо саляры в бак не зальёшь. — В общем так. — рука премьера свернулась в кулак. — Я вам, б….м, устрою. — камеры всех телеканалов тут же переключились на новый монолог кандидата. Яценко еле себя сдержал, чтобы не сорваться. — Чтобы завтра у меня был, на ковре. Понял?

— Сейчас он его возьмёт за грудки. — вставил комментарий Володя, снимая всё на плёнку. — Нет, не взял. Мужику повезло. Но, судя по всему, не надолго.

— Ну вот, — Самойлов хлопнул оператора по плечу, — а ты говорил, на кой мы сюда приехали…

Лечащий врач Козаченко в австрийской специализированной клинике, украинец по происхождению, Михаил Ропан, после обследования пациента, удовлетворённо вынес вердикт:

— Кризис минул, господин Козаченко. Вы идёте на поправку.

— Что нашли? — Андрей Николаевич с трудом приподнялся на локте..

— Пока ничего. — доктор развёл руками. — Мы — лечебная клиника, а не исследовательский институт.

Врач, естественно, промолчал о том, что буквально час назад он имел встречу с Эрихом Вайсом, главным врачом клиники, во время которой тот в категорической форме запретил доктору обсуждать, с кем бы то ни было, болезнь украинского политика. На вопрос по поводу поведения самого Вайса, когда главврачом было сделано заявление для прессы, что яд в теле больного не обнаружен, в то время, как исследование анализов пациента ещё не было проведено, старый, лысый доктор снял очки, и, протерев их салфеткой, вынес ответ — вердикт:

— Поверьте мне, молодой человек, в нашем деле часто нужно в лучшем случае молчать, в худшем — врать. Для меня девятнадцатого сентября наступил худший случай. И потому, лучше молчите.

Что Михаил Ропан и сделал.

— Но факт моего отравления подтвердился? — продолжал настаивать на своём кандидат в президенты.

— Вы хотите от меня положительного ответа, а я не могу вам его дать.

— И всё-таки… — кандидат в президенты говорил с трудом. А взгляд смотрел твёрдо, уверенно.

— Простите, я не уполномочен делать подобные заявления. — врач поднялся. — С вами хотят увидеться.

— Кто?

— Ваш брат, товарищи по оружию. — последние слова резанули слух Козаченко.

— В словосочетание «товарищи по оружию» вы вставили иронические нотки. Почему?

— Позвольте не отвечать и на этот вопрос. Их пригласить всех, или…

Андрей Николаевич упал на подушку.

— Позовите только брата.

Когда Сергей, младший из рода Козаченко, вошёл в палату, Андрей Николаевич сделал попытку сесть, но тот жестом руки уложил больного обратно:

— Как себя чувствуешь?

— Слабость. Тяжело говорить. Вся левая сторона онемела. — политик провёл рукой по шершавой от щетины щеке. — И видок, судя по всему, у меня непрезентабельный.

— Потерпи. Доктора говорят, худшее позади.

— Врут. Худшее ещё предстоит. Как Кэт? — Козаченко не захотел, чтобы его жена приехала вслед за ним. В основном, из-за последнего ребёнка, который родился весной.

— Нормально. Точнее, уже нормально. Детей мы перевезли на дачу. Подальше от событий, да и с охраной проще. Катя решила остаться в Киеве. Ты не против?

— Согласен. А мать?

— С мамой плохо. Сердце. Сильно переживает.

— Поезжай к ней. Будь рядом. И каждый день мне звони. Понял? Каждый день.

— Да понял я. Ты вот что мне скажи: что это было? Неужели эти сволочи…

— Не горячись. — Андрей Николаевич притянул слабой рукой Сергея к себе, — У меня завелась «крыса».

— Какая крыса?

— Тихо. И никому не говори о том, что сейчас услышишь. В моей команде появился человек, который захотел меня уничтожить.

— То есть… Твой человек? — догадался Сергей.

— Да.

— Не может быть… Но откуда у тебя такие подозрения? К тому же, ты же сам говорил про СБУ!

— Серенький, спецслужбы убивают по другому. И намного эффективнее. И так, что ничего после не докажешь. А здесь такое ощущение, будто сработал дилетант. А я, кроме наших, в последнее время ни с кем в контакт не вступал. Вот так то. Мы с Катей перед отъездом обсуждали произошедшее. Она, конечно, молодец. Терпит. Молится всё время. И оба пришли к одному выводу: яд подсыпал наш человек.

— Так ты же говорил…

— И правильно говорил. Мне то отравление на руку пришлось. Я им и воспользовался. Но кому-то очень не повезло. Потому, как я остался жив.

Сергей вскинулся:

— В таком случае, следует тормошить штаб. Поднять всех на уши! Каждого — под гребёнку!

— А вот этого как раз и нельзя делать! — Андрей Николаевич перешёл чуть ли не на шёпот. — Любой скандал в штабе отразится на рейтинге. Следует совсем обратное. Нужно молчать. Терпеть, сжать зубы и молчать. Данная ситуация мне на пользу. Никаких контактов с прессой, со следователями, с властью. Объявим им полное недоверие. Пусть «папа» почувствует, как под ним кресло качается. Глядишь, сговорчивее станет. Он теперь в полном недоумении, как да что. А мы посмотрим на его телодвижения. Впрочем, по штабу пройдись так, слегка. Так сказать, прозондируй почву. Но осторожно. И даже если что нащупаешь, ничего не предпринимай! Ничего! Понял?

— Хорошо, сделаю. Но всё равно, как то не по себе…

— С «крысой» разберёмся позже. В свой час. — больной обессилено упал на подушки.

— Результаты анализов есть? — поинтересовался Сергей.

— Вроде, да. Только не могут определиться, в наличии яда в организме. Говорят, необходимо более детальное обследование, а значит, придётся выйти на другие клиники, или исследовательские центры.

— А если яда нет? — тихо проговорил младший брат.

— Значит, его нужно найти! — твёрдый взгляд Андрея Николаевича упёрся в переносицу Сергея. — Ты понял меня?

Сергей утвердительно мотнул головой.

— Пока время работает на нас. — продолжил мысль кандидат в президенты. — Мы в эфире. За нами все СМИ. И терять такую позицию нельзя.

— Ясно. — выдохнул младший Козаченко. — Только не нравится мне всё это. Выглядишь ты совсем плохо.

— Сам знаю. — рука больного поднялась и тут же упала на кровать. — Поезжай к маме. И будь постоянно со мной на связи. О нашем разговоре сообщи Круглому. И только ему. Он знает, как сработать.

На этот раз Щетинин встретил Медведева несколько радушнее.

— Присядь, налей себе чай.

Пока полковник занимался собой, Вилен Иванович сделал несколько записей в блокноте, три телефонных звонка, и только после обратился к подчинённому.

— Итак, в Мюнхене всё спокойно.

— Совершенно верно. — Медведев слегка пригубил горячий напиток, настоянный на малине и смородине. — Никаких проверок Шлоссер не предпринимал. Как доложил «Михайлов», информатор цел и невредим.

— Что ж, — генерал присоединился к чаепитию. — Теперь остаётся выяснить одно: так передавал Луговой информацию Петренко, или нет? Кто промолчал?

— А если у «комсомольца» имелись свои, личные мотивы пожелать смерти «Казачку»? — предположил Герман Иванович.

— Какие? Ты же сам проверял всё о нём.

— А если струсил? — сделал новое предположение полковник. — Побоялся, что начнут выяснять, откуда к нему поступила данная информация? Открыться, что встречался с Луговым не захотел. Подобная встреча могла ударить по карьере. Вспомните, Вилен Иванович, — Медведев добавил себе чаю. — На чём «комсомолец» погорел в девяностом? На нерешительности. Человек, конечно, имеет свойство меняться, но не настолько кардинально. Петренко всегда был, и останется карьеристом и трусом.

— Тогда сам собой напрашивается вопрос: почему Луговой выбрал именно Петренко? Уж не для того ли, чтобы тот именно не передал его информацию? А?

— Я тоже об этом думал. — кивнул Медведев. — Фактически, задание президента политолог выполнил. Информацию о покушении передал. Как говорится, придраться не к чему. А вот то, что Петренко не передал информацию дальше, не его забота. До сих пор мы рассматривали «комсомольца», а политолог находился «в тени». Предлагаю встать на позицию Лугового. Лев Николаевич прекрасно понимал: не передать предупреждение он не мог. Потому как знал, все его передвижения контролируются. Но ему, пока по неизвестной нам причине, нужно было, чтобы «Казачка» всё-таки отравили. Дилемма. И он находит выход. Точнее, такую фигуру для передачи, единственную из всего окружения Козаченко, которая бы не передала информацию, а наоборот, испугалась что-либо предпринимать, потому, как могла своими действиями навредить самому себе.

— Любопытно. — Щетинин усмехнулся. Он несколько часов назад, как только получил сообщение из Мюнхена, подумал о том же самом. — Мы рассчитывали на то, что заимеем своего человека в стане «Козачка». А получилось, у себя пригрели «крысу»… Вот что, Герман, давай-ка, подбери материал на Лугового. Всё, что сможешь на него нарыть. И хорошего, и плохого. Глядишь, может ниточку в этом клубке мы и нащупаем.

Густав Велер «столкнулся» с Тарасюком в коридоре клиники, когда тот покидал апартаменты лидера своей партии. Стерильность помещения совмещалась с домашним уютом, благодаря цветам, размещённым вдоль стен. Велер прикоснулся одного лепестка неизвестного ему растения, и удовлетворённо прищёлкнул пальцами:

— Надо же, не искусственный. — взгляд, устремлённый на украинского политика не предвещал ничего хорошего. — Степан Григорьевич, мы с вами определённо договаривались: никаких приездов. Оговаривали и то, что вы должны постоянно находиться в Киеве.

— Но он настоял, чтобы я был в составе команды. — Тарасюк прекрасно понимал бессмысленность своих оправданий, однако промолчать не смог.

Велер засунул руки в карманы джинсовой куртки.

— Вы выполнили просьбу больного? Приехали? Теперь найдите причину, чтобы вернуться обратно.

Степан Григорьевич прислонился к подоконнику, посмотрел на улицу.

— Он очень плохо себя чувствует.

— Естественно. Если бы вы нам передали полный список заболеваний Козаченко, начиная с детского сада, подобного бы не произошло. Так что, вините не нас, а своё собственное разгильдяйство. Впрочем, как вы убедились, всё прошло очень даже естественно. Мы удовлетворены вашей работой. Пусть «Апостол» отдыхает: свою миссию, на данный момент, он выполнил. Теперь ему следует набираться сил. Передайте ему перед отъездом, что «друзья» очень обеспокоены состоянием его здоровья. И пусть он в ближайшее время познакомится с нашей прессой. Между нами: это будет небольшая компенсация за причиненные неудобства. А вам следует теперь использовать то положение, которое вы получили. Средства массовой информации в ваших руках. Так что, как говорят у вас: в добрый путь.

— То, что для «Апостола», я передам. Но, вы же понимаете, Верховная Рада создала комиссию по данному делу. Боюсь, как бы к ним не попали данные обследования Коз… «Апостола».

— Вот именно поэтому, вам и следует безвыездно находиться в Киеве. Предупредите, когда ваша комиссия соберётся посетить нашу страну. А мы их встретим.

Велер проследил за тем, как Тарасюк покинул здание клиники. Затем он прошёл в ординаторскую:

— Простите. — спросил обладатель дипломатического паспорта миловидную медсестру, — Я могу встретиться с лечащим врачом господина Козаченко?

— Да, он в своём кабинете.

Михаил Ропан просматривал кардиограмму одного из пациентов клиники, когда господин Велер, легко постучав в дверь, слегка приоткрыл её, и, убедившись, что доктор один, прошёл в кабинет. Густав внимательно посмотрел на врача. О том, кто такой Михаил Ропан он прекрасно знал. Именно по его просьбе главный врач клиники назначил лечащим врачом украинца земляка. Из полного досье на лекаря, Велер откапал несколько любопытных деталей, на которые теперь собирался сделать ставку.

— Господин Ропан? — мужчина буквально излучал радушие. — Я — Густав Велер. Вам должны были сообщить о моём приезде.

Доктор привстал с места.

— Приятно познакомиться. Я так понимаю, вас интересует мой украинский пациент?

— Совершенно верно. Как он себя чувствует?

— Общее состояние стабилизировалось. Печень начала нормально функционировать. Однако побаиваюсь за сердце. У господина Козаченко, как я называю, «возраст молодого старика», и такие нагрузки….

— То есть, насколько я понял, господин Козаченко идёт на поправку? — бесцеремонно перебил врача Велер.

— Можно сказать и так.

— Это то, что мне хотелось услышать. Сколько пациенту необходимо пробыть у вас?

— Для полного выздоровления…

— Полностью здорового человека в наше время найти крайне сложно. — вновь остановил речь доктора дипломат.

— В таком случае, минимум неделя, но кожное покрытие на лице и…

Велер остановил слова жестом руки:

— Мы всё прекрасно понимаем. Господин Козаченко не простой больной. А потому он не может долгое время находиться у вас. Итак, неделя?

Ропан сплёл пальцы рук от волнения:

— Вы должны понять и меня. Я отвечаю за здоровье пациента, и если что-то…

Велер вскинул ладонь:

— Если случится что-то, то я вам гарантирую, вы ни за что отвечать не будете.

— Это непонятный для меня разговор. — Михаил Ропан снял очки и сунул их в нагрудный карманчик белоснежного халата. — Мы с вами будто общаемся на разных языках….

— Вы ошибаетесь. — голова Велера качнулась в отрицательном жесте. — Мы с вами не общаемся. Я вам говорю, а вы меня слушаете. И выполняете указания. И вот только в том случае, ни за что не будете отвечать.

Доктор достал из кармана носовой платок, нервно помял его и снова сунул в карман:

— Насколько я понял, вы приехали не только узнать о состоянии больного.

— Совершенно верно. А чтобы наш разговор не носил каких-то недоговорённостей, я вам должен напомнить об одном деле, связанном с адвокатом Вильпертом.

Велер внимательно следил за своим собеседником. Тот даже бровью не повёл. Ай да выдержка. А дело было довольно любопытное. Связанное с наследством одного фабриканта, который неожиданно скончался после посещения доктора Ропана. Юристы потерпевшей стороны ничего доказать не смогли, но ребятки Велера, тряхнув хорошенько адвоката Гюнтера Вильперта, кое-что на доктора откапали. Лет так на двадцать.

Ропан медленно достал и снова нацепил на переносицу очки:

— То, на что вы намекаете, господин дипломат, ещё следует доказать. И подобными действиями должно заниматься не ваше ведомство, если вы действительно, как мне сообщили, из министерства иностранных дел. А вот, чтобы те, кому по долгу службы не пришло в голову искать доказательства, я согласен оказать государству, естественно, через вас, некоторые услуги. Итак?

Велер усмехнулся: вот так ввернул докторишка… Молодец!

— А вы мне определённо нравитесь, господин Ропан. Никаких соплей, всё по-мужски. Поэтому, перейду к делу. Через неделю Козаченко должен стоять на ногах. И не просто стоять, а основательно стоять. Вы будете постоянно контролировать его самочувствие, даже на расстоянии. Если что случится, мы его к вам доставим. За работу получите неплохие деньги. Поверьте, действительно неплохие. Следующее: больше никаких интервью без нашего ведома. Будете говорить журналистам только то, что мы вам скажем. Никакой самостоятельности.

— Но, своё интервью может дать директор клиники, доктор Вайс. Заметил врач. — И оно, судя по всему, не будет совпадать с вашими желаниями.

— Вас это не должно волновать. В конце — концов, вы лечащий врач, а не он. С доктором Вайсом мы разберёмся. Ваша задача: поставить пациента на ноги в установленный срок. И, пока, последнее: для господина Козаченко, как и для всех других, я имею ввиду органы правопорядка, яд пока что не обнаружен. Но факт его наличия сомнению подлежит.

— Но у меня нет сомнений в том, что он есть. — не сдержался Ропан. — Все анализы это подтверждают. И потом: любой яд обнаруживается в течении двух, максимум, трёх суток. Никто не поверит, что мы так долго его не можем найти. Почему сейчас нельзя объявить правду?

— А вы что: специалист по ядам? — едва не вспылил Велер.

— Нет.

— Так в чём проблема? Ваша задача: вылечить больного, а всё остальное, в том числе, и объявление правды — дело рук других, как вы выразились, ведомств. — Велер протянул руку. — Приятно было с вами познакомиться, доктор. А теперь, проводите меня к господину Козаченко и представьте, как представителя «Freedom World». А также проследите, чтобы нам никто не мешал в течении двадцати минут.

Медведев набрал номер по спецсвязи. После долгого гудка, генерал поднял трубку:

— Щетинин у аппарата.

Полковник, всякий раз слыша эту фразу, про себя улыбался. Так обычно говорили артисты в старых советских фильмах. И откуда у начальника подобное взялось, одному Богу известно.

— Это я. — представился в ответ полковник.

— А, Герман. Чем обрадуешь?

— Есть информация по Луговому.

— Выкладывай.

— Незадолго до поездки в Киев политолог имел несколько встреч в домашней обстановке. Большинство из них интереса не представляют: коллеги по работе, старые друзья, ещё со студенческой скамьи. К нашим делам никакого отношения не имеют, мы проверили. А вот две беседы довольно любопытны.

— Не тяни кота за хвост. — по телефону трудно было понять генеральское настроение.

— За два дня до вылета Луговой встречался со Всеволодом Старовицким.

— Нефтяная компания «Стар — Ойл»?

— Так точно. Первая встреча длилась два с половиной часа. О чём говорили не известно. Общались на природе, специально встретились за городом. Хочу напомнить: Старовицкий летом входил в контакт с Литовченко, правой рукой Козаченко. По поводу газа.

— Помню, помню. — ещё бы тот не помнил, усмехнулся полковник. Тогда они ту встречу, практически, прошляпили. Генерала взгрели «на верху» по первое число. Как ответная реакция, досталось и Медведеву. — Думаешь, нефтяной делец хочет выйти через Лугового на Литовченко, с тем, чтобы пройти на Украинский рынок?

— А почему бы не повторить девяностые? Тогда у них схема очень даже хорошо сложилась. И если бы не вмешательство Кучерука… Украину Старовицкий терять не желает. Факт. При нынешнем премьере занять роль лидера на украинском рынке нефтепродуктов ему не позволили. Не простили те самые девяностые, когда Старовицкий с нынешней оппозицией пытался монополизировать весь топливный рынок. Естественно, в случае победы Яценко, ему ничего не светит. А потому, он заинтересован в победе Козаченко. Но не это главное. Три месяца назад Старовицкий встречался в Бонне со Шлоссером. Тогда он приезжал в составе делегации по созданию совместного российско — германского газово — нефтяного консорциума. Информацию подтвердил «Михайлов».

— А вот это уже нечто! — вскинулся Щетинин. — С этого следовало начинать. Снова Шлоссер. — на том конце проводя образовалась звуковая пустота. — Что ж, твои сведения теперь хоть как-то объясняют поведение Толстовского тёзки. И нашим, и вашим. Медведев, ты вот что: установи наблюдение за политологом. Посмотрим за его дальнейшими телодвижениями. «Михайлову» благодарность и «отпуск». Передай, сами вызовем, если понадобится. Нечего «светиться». Пусть поработают «дублёры». И начинаем «качать» Старовицкого. Интересно, что Всеволод Юрьевич на этот раз задумал?

— Андрей Николаевич, — Густав Велер встал с кресла, — Теперь, когда мы с вами нашли общий язык, мне бы хотелось передать вам предложения наших ведущих специалистов.

— Медиков? — поинтересовался Козаченко.

— Не совсем. — Велер подошёл к видеоаппаратуре, установленной в углу комнаты, и включил DVD — плеер. — Мы внимательно изучили ваши последние выступления в восточных областях Украины. Западные территории нас не волнуют. Там у вас проблем не наблюдается. А вот юг и восток, действительно, проблемные участки.

— У вас есть видеоматериалы с митингов?

— Естественно. Вы удивлены? Напрасно. Мы вкладываем деньги в ваш проект, и потому должны быть уверенны в победе. Лучше заранее проанализировать все действия вашей предвыборной кампании сейчас, чем проводить анализ проигрыша. Итак, — Велер вставил диск в проигрыватель и включил экран телевизора. — Наши люди сделали следующий вывод. Вам следует изменить тактику ведения предвыборной агитации в тех регионах, где вы явно уступаете своему конкуренту.

На экране телевизора появилось изображение Андрея Николаевича на одной из встреч с избирателями. Козаченко присмотрелся. Да, действительно, Николаевская судоверфь. Июль месяц. Точнее, конец июля.

— Давайте прослушаем часть вашего выступления. — произнёс Велер и включил звук.

«На вашем заводе работают высококвалифицированные рабочие, которые вполне могут составить конкуренцию на любом подобном предприятии Европы. Почему европейский рабочий получает в пять раз больше вас, при этом работая в более квалифицированных условиях? Ответ прост: потому что он защищён. Теми же профсоюзами. Тем же комитетом по защите прав человека. Теми же судебными органами. Западный рабочий может спокойно менять место работы не только в пределах своей страны, но и на территории всей Европы. Ему не нужно стоять в очередях в ОВИР для получения загранпаспорта. Ему не нужно ждать неделями и месяцами визы на выезд на работу. Их чиновники заинтересованы в том, чтобы…».

— Дальше в том же духе. — Велер сделал звук тише и повернулся к Козаченко. — Андрей Николаевич, обратите внимание. После ваших выступлений в Николаеве основная масса населения, по данным социологов, замечу, наших социологов, не поддержала вас. По их данным, большая часть населения данного городка приняла сторону премьера. Вывод: ваши слова, господин Козаченко, не дошли до разума и сердец избирателей. Причины? Как сказали наши специалисты, первое: ваши выступления в «проблемных регионах» были менее эмоциональными, нежели в центре, или на западе страны. Получалось, что вы играли на чужом поле. Следовало вложить побольше души в свой текст. Побольше уверенности. Второе. В следующий раз в этих регионах ни в коем случае не касайтесь темы положения западного рабочего. Так как мы рассчитываем на то, что вы будете занимать пост президента как минимум два срока. К сожалению, Европа не резиновая, и мы не в состоянии официально принять всех ваших сограждан на работу. Так что, обещать невыполнимое не имеет никакого смысла. И к тому же, зачем, как говорит ваша поговорка, разбрасывать бисер перед свиньями? Говорите вещи банально простые и примитивно доходчивые. Толпа проглатывает всё. Но только всё то, что брошено в неё на самой высокой частоте эмоции.

Велер вставил новый диск в проигрыватель.

— Посмотрите, как работал с аудиторией ваш предшественник по подобным проектам в Чехии.

Экран телевизора показал первого президента Чехословакии Вацлава Вечеха. Съёмка, судя по качеству, была сделана довольно приличное количество лет назад.

— Нашим воздухом нельзя дышать! — вещал будущий президент собравшейся перед ним людской массе. — Нашу воду нельзя пить! У нас рождаются больные дети, так как мы дышим серой и выхлопными газами, вместо чистого кислорода! Наши дети не могут рождаться здоровыми, так, как мы, вместо воды, пьём нефть с хлором! Мы разрушили или запустили прекрасные города и сёла! Покрыли страну крольчатниками, в которых нельзя жить, можно только спать и смотреть телевизор! Умирают наши леса! Десятки тысяч людей работают только для того, чтобы жить всё хуже и хуже! Крупнейшие машиностроительные заводы зарабатывают не деньги, а долги. Через несколько десятков лет наша земля перестанет родить! Наша экономика возглавляет таблицы тех, кто зря расходует энергию. Наши деньги — уже не деньги! На них ничего нельзя купить в двух километрах за Шумавой! Большинство больниц не выполняют своей миссии, а тысячи врачей заполняют бумаги, которые, после них, никто не читает. Миллионы людей делают бессмысленную работу. Наши студенты не ездят летом по Европе, не знают языков, не знают, кто такой Шекспир! И всё потому, что они должны изучать, что такое «научный коммунизм» и почему он должен стать вершиной истории мира!».

— Вот, приблизительно, как нужно работать с незнакомой, либо отрицательно настроенной толпой. — Велер нажал на кнопку «пауза». — Обратите внимание: ничего конкретного. Только пустые слова. Но как они воспринимаются! Главное — эмоции. Пафос. Каждое предложение должно влететь в сознание массы, и там взорваться. Вы думаете, в Чехии не знали, кто такой Шекспир? Конечно, знали. Но восприняли информацию с такой эмоцией, будто действительно всю свою сознательную жизнь стремились познакомиться с его творчеством, а им этого не давали сделать. Перенимайте опыт, Андрей Николаевич. Я вам оставлю все записи, просмотрите их. И ещё. Не бойтесь постоянно повторять самые «болевые фразы». Даже наоборот, акцентируйте на них внимание. Недаром, один из родоначальников настоящей политической пропаганды, господин Геббельс, как-то сказал: «Постоянное повторение является основным принципом всей пропаганды!». У вас в парламенте прозвучала фраза: бандитов в тюрьмы. Сделайте её ключевой. Бейте ею по сознанию масс. В вашей стране, где постоянно стоит вопрос: кто виноват, данная фраза пробьёт не одну стену. Может, к вам подвести моих специалистов?

— Нет, не стоит. — Андрей Николаевич медленно встал с постели, накинул халат, — Я просмотрю ваши материалы. И обязательно их проанализирую. Но, хотел бы вам тоже кое-что напомнить, господин Велер. Геббельс, о котором вы только что упомянули, покончил жизнь самоубийством, когда его любимый Берлин топтал сапог вражеского солдата. А после господина Вечеха Чехословакия превратилась из одного цельного большого государства в две маленькие державы. Так что примеры вы привели далеко не идеальные.

Гигантский авиалайнер компании «Боинг» приземлился на взлётную полосу, пробежал положенное количество метров и замер. Пассажиры прошли в терминал, на таможенный досмотр и пограничный контроль.

Михай Павелич достал из внутреннего кармана пиджака паспорт, положил его перед офицером пограничной службы. Тот некоторое время внимательно изучал документ, затем, вместо привычной фразы «Добро пожаловать!», произнёс:

— Извините, прошу вас пройти вон в ту комнату. — и указал на двери помещения, куда приглашали столичного гостя.

— Могу поинтересоваться, какова причина моего задержания? — вопрос прозвучал обыденно легко. Но наигранная весёлость далась Павеличу с большим трудом. Он понял: начались проблемы.

— У вас просрочена виза на въезд в нашу страну.

— Господин офицер. С моей визой всё в полном порядке. — серб старался вести себя, соответственно статусу иностранца. — И вы это прекрасно знаете. А вот у вас, в скором времени, будут большие неприятности.

Павелич подхватил небольшой кейс, и прошёл в указанное помещение. В комнате за журнальным столиком сидел мужчина лет сорока пяти, широкого, точнее, тучного телосложения, в гражданском, и медленно пил кофе.

— Что всё это значит? — не здороваясь, спросил серб на английском языке.

— Присядьте. — мужчина жестом пригласил задержанного присоединиться к нему. Языком Великого острова незнакомец владел превосходно. — Кофе будете? Нет? Как хотите. Разрешите представиться: подполковник Синчук, Станислав Григорьевич.

— Служба безопасности?

— Да, да, естественно, она самая. — хозяин положения пил напиток медленно, явно смакуя. — Мне неприятно произносить подобные вещи, но факт есть факт. К сожалению, вы нарушили визовый режим. А потому, убедительно просим вас покинуть нашу страну.

— Подобную миссию должно проводить министерство иностранных дел, насколько мне помнится.

— А вас что, оскорбляет, что его представляю я?

Павелич достал мобильный телефон:

— Позволите?

— Не вижу препятствий.

В трёх звонках по разным номерам Павелич сообщил о том, что с ним произошло, удовлетворённо спрятал телефон в карман, и показал на кофейник:

— Предложение остаётся в силе?

— Естественно.

— Естественно — это ваше любимое слово? — кофе оказался очень даже недурственным.

— Не всегда. Только при необходимости.

— Мне всегда импонировали люди, вроде вас.

— Военные?

— Нет, уверенные в себе. Спасибо за кофе. Скоро вам придётся встретиться с некоторыми людьми. Влиятельными людьми.

— Я знаю. — подполковник вёл себя через чур расслабленно. Павеличу его манера вести беседу не понравилась. Что-то в ней настораживало.

— Господин подполковник, они станут задавать вам вопросы. Подумайте, что вы им будете отвечать.

Военный пожал плечами:

— Думаю, ничего.

— Конечно. — у службиста действительно в кармане лежит какой-то козырь. — Вы выполняете приказ, как настоящий военный. Но приказы иногда могут привести к нежелательным последствиям. У меня был один знакомый, кстати, тоже из контрразведки…

— Я не говорил, что служу в подобного рода подразделении. — перебил серба Синчук.

— Естественно. — Павелич рассмеялся. — Так вот. Он выполнял приказ своего патрона до самого конца. Честь мундира. Присяга. Однако, кончилось всё довольно плачевно. Для него. А не для патрона.

— Патрон, значит, был холостой.

— То есть… — и Павелич рассмеялся, приняв шутку, — У вас прекрасное чувство юмора. Вы мне глубоко симпатичны. Ваша страна поднимается с колен. И вы, как человек военный, могли бы занять неплохую нишу в её будущем.

— Мне нравится та ниша, в которой я нахожусь сейчас. Простите.

Синчук поднялся, одёрнул костюм и покинул помещение.

— Что у вас? — спросил дежурившего перед дверью лейтенанта.

— Как вы и сказали. Собираются.

Перед выходом из терминала к моменту появления офицера появились телевизионщики и журналисты. Увидев подполковника, они, видимо почувствовав в нём начальство, принялись фотографировать и выкрикивать вопросы по поводу Павелича.

— Так быстро? — удивился Станислав Григорьевич.

Лейтенант смущённо улыбнулся:

— Так ведь этим рейсом прибыла наша сборная по баскетболу. Чемпионат Европы выиграли. Вот их и встречали.

— Чтобы спортивные комментаторы освещали политику? — хмыкнул подполковник. — Точно, в нашей стране нужно что-то менять.

Синюк вернулся к задержанному:

— Господин Павелич, вы не передумали?

— Насчёт? — серб удивлённо вскинул брови.

— Насчёт того, чтобы спокойно, и тактично покинуть нашу страну.

— По-моему, мы не услышали друг друга. Господин подполковник, я не собираюсь делать никаких заявлений, но предупреждаю, не смогу сдержать заинтересованность демократической прессы к произошедшим событиям.

— Пресса частично собралась. Вы будете выступать сейчас?

— Нет. С вашего позволения, я немного подожду.

— Предпочитаете иметь более солидную публику?

— Скорее, защиту. Ваша страна пока находится, если брать эволюцию развития по Дарвину, на уровне питекантропа. Нечто среднее, между обезьяной и человеком разумным. То есть, между рабовладением, и настоящей демократией. То, что вы называете «свободой», никакого отношения к данному слову не имеет. — Павелич поудобнее устроился в кресле, закинув ногу на ногу, так, что подполковник вынужден был любоваться подошвой его ковбойских сапог. — Вы рабы. Но, боитесь это признать. Ваши старики, которыми вы так гордитесь, вместо достойной пенсии и человеческой жизни в старости, вынуждены подрабатывать, чтобы хоть как-то выжить. Я не говорю — жить. Ваши женщины стареют раньше положенного природой срока. Мужчины умирают в возрасте интеллектуального и физического расцвета. У ваших детей нет будущего. Это не есть свобода. Человек должен ощущать себя птицей. Такой же вольной и независимой. И иметь уверенность в будущем.

— У вас на родине все чувствуют себя вольными и независимыми? Имеют уверенность в будущем? — неожиданно произнёс военный.

— Да.

— И потому у вас до сих пор не утихает гражданское сопротивление?

Павелич вздохнул:

— Национальные предрассудки.

— А может чья-то спекуляция на национальных чувствах?

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что кому-то всегда выгодно, когда в его стране идёт война. Принцип расследования уголовного преступления: установи, кому было выгодно убийство, и ты найдёшь убийцу.

— Вы привели неправильный пример. — Павелич гордо вскинул голову. — Войну за независимость никак нельзя приравнивать к уголовному преступлению.

— От чего? — Синчук посмотрел на часы. Следовало выждать ещё минут двадцать. Как минимум.

— Вы меня удивляете. — Серб вытянул свои длинные ноги перед Синчуком, и у того, непроизвольно, возникло желание пнуть собеседника по голенищам. Да так, чтобы тот взвыл от боли. — Уголовное преступление есть продукт нечистоплотности человека. Он ворует, убивает, насилует по прихоти, по мотивам животной страсти. А потому, такой тип людей следует изолировать.

— А если во время войны за независимость насилуют, убивают, грабят, то это побочный эффект. Так что ли?

Павелич покачал головой:

— Не передёргивайте, господин подполковник. В любом деле к чистым и светлым идеалам прилипает грязь. И, к сожалению, грязь всегда бросается в глаза. И, часто, даже очень часто, замазывает то чистое и светлое, ради чего создавался идеал.

— Идеал придумывают те, кому это выгодно. И используют его, в своих целях и нуждах. А вместе с ним используют и ту толпу, которую смогут собрать, точнее сагитировать вокруг данного идеала. Иногда её, то есть толпу, убивая, насилуя и грабя. Но, то есть побочный эффект. Или, как вы выразились, грязь.

Дверь приоткрылась. Голова лейтенанта мельком взглянула на серба, и кивком подозвала подполковника.

— Кажется, — Станислав Григорьевич поднялся на ноги. — приехали те, кого вы ждали.

Синчук вновь покинул помещение. Пройдя через терминал, он вышел в зал аэропорта. Журналисты, мигом обступили его, засыпая вопросами:

— На каком основании задержали Михая Павелича?

— Правда ли, что он провозил наркотики?

— Почему нарушена неприкосновенность личности?

— Так он провозил наркотики, или нет?

— Нет, не провозил. — Синчук окинул взглядом людей и задержал свой взор на двух мужчинах, которые, всем своим поведением и внешним видом никак не вписывались в журналистскую братию.

— В чём причина его задержания? — донёсся новый вопрос.

— Он вам сам всё объяснит.

— Когда?

— Простите, на данный вопрос я пока ответить не могу.

Синчук сделал несколько шагов вперёд к двум официальным представителям.

— Подполковник Синчук, служба безопасности.

— Простите, служба безопасности чего? — поинтересовался один из «дэнди», как их тут же окрестил про себя подполковник.

— Естественно, аэропорта.

— Второй секретарь посольства США в Украине Брюс Лафленд. — представился тот, который промолчал.

— Джон Маккой, представительство организации «Freedom World» в Украине. — назвал своё имя второй и тут же продолжил. — Михай Павелич является нашим сотрудником, и мы заявляем протест по поводу его ареста.

— Наше посольство высказывает возмущение, по поводу задержания гражданина Сербии Михая Павелича, — второй секретарь снял солнцезащитные очки, отчего моментально перестал быть похожим на киношного супермена, — И мы просим объяснить нам причину подобных действий со стороны Украины.

— Добрый день. — для начала поздоровался Синчук, — Михай Павелич, как вы правильно заметили, гражданин Сербии, не арестован и не задержан. Идёт обыкновенная проверка документов. И не более.

— Когда вы намерены его освободить?

— Как только утрясём все вопросы.

— Организация «Freedom World» в моём лице надеется на быстрое решение данного вопроса.

— Я обещаю, мы приложим все силы, чтобы действительно его решить быстро.

Синчук вернулся назад в терминал.

— Лейтенант, что делает наш гость?

— Смотрит телевизор.

Синчук зашёл в комнату. Павелич сидел в кресле, закинув ноги на столик:

— Господин подполковник, вы пропустили очень интересную передачу. — по телеэкрану транслировался канал новостей «Свобода». — Только что, в прямом эфире, сообщили о моём аресте. Знаете, приятно, чёрт побери, быть значительной фигурой. Честное слово, когда-нибудь я выдвину свою кандидатуру на пост президента.

— Какой страны?

— То есть?

— Я спросил, какой страны. Вы ведь гражданин Сербии? — Синчук раскрыл паспорт, — Нет, никакой ошибки. Странно. Для вашей защиты приехали журналисты, телерепортёры из посольств и консульств других государств, ваше нынешнее руководство из «Freedom World». Даже второй секретарь посла США пожаловал к нам. А вот представитель Сербии почему-то не приехал? Или он задерживается?

Павелич медленно опустил ноги на пол.

— Вот так то лучше, господин Павелич. — Синчук закрыл паспорт и положил его на стол. — Итак, моё предложение, теперь более конкретное, чем час назад. Либо вы подтверждаете нашу версию о том, что нарушили визовый режим, и мы отправляем вас ближайшим рейсом в Цюрих. Либо вызываем представителей Сербского посольства, и они, на глазах у всех, арестовывают вас. За что, следует пояснять?

— Нет. — голос серба моментально сел. Вызови сейчас подполковник представителей посольства, и он, Михай Павелич, может на долгий срок, если не на вечно, забыть слово «свобода».

— Вот и хорошо. Вы кажется говорили что-то о чистоте и грязи. Так вот, если не примите наши условия, то с тюремной грязью познакомитесь не по наслышке. Итак, господин пока что турист, у вас пять минут на размышления. Самолёт на Цюрих вылетает ровно через двадцать минут. Ждать вас он не станет. И ещё. Звонить никому не советую. Вопросы?

— В боксе это называется «запрещённый удар».

— Давайте без сантиментов. Мы с вами работаем в одной структуре, в которой все удары разрешены. Впрочем, не мне вам об этом рассказывать. Ваше решение?

Павелич вскинул голову:

— Я лечу в Цюрих.

— Вот и замечательно. — Синчук протянул паспорт. — Ваши документы. Пройдите на пропускной пункт. И не забудьте сказать журналистам про просроченную визу. — по вызову подполковника в дверях проявился офицер таможенной службы. — Лейтенант, проводите гостя.

Серб поднялся со своего кресла:

— И всё-таки, жаль, господин Синчук, что вы сели не в тот поезд.

— Может быть и так. Только не вам, иностранцам, судить об этом.

Машина резко развернулась и направилась к столице.

— Что скажешь? — народный депутат Олег Круглый смотрел на дорогу вместе с водителем, тоже народным депутатом Украины Сергеем Лузгиным, и свой вопрос он как бы бросил, но ответа ждал с тревогой.

— Николаевич предупреждал, Михай долго с нами работать не будет. Засветился мужик, судя по всему.

Круглый вскинулся:

— А я ему говорил, чтобы не таскался на митинги. Нет, каждый что хочет, то и творит.

— Михай человек свободный. — парировал Лузгин.

— Да. И теперь вся его свобода заключена в стенах самолёта. Кстати, кто тот мужик, что его задержал?

— Не знаю. Скорее всего, СБУ. Без них не обошлось.

Мобильный телефон прервал беседу. Круглый взглянул на дисплей:

— Михай звонит. Да, слушаю.

Голос звучал зло и растерянно.

— Что со мной произошло, видел? Вот сволочи… Олег, больше мне в Киеве появляться нельзя. По, крайней мере, до нашей победы. — Круглый приспустил в дверце стекло и, высунув голову в образовавшееся отверстие, сплюнул: а после победы ты здесь и на хрен никому не будешь нужен. — Олег, слышишь меня? — чуть ли не кричал в трубку Михай, — свяжись с Георгием Сурхуладзе. Из Тбилиси. Он знает, как поступать дальше. Мы предполагали такой ход событий. И последнее: приглядитесь к московскому журналисту. Как его звать не помню, но мы с ним встречались в Грузии. Более детальную информацию о нём получите у Гии. Он с ним более тесно познакомился. В своё время. Всё. Отбой.

— Алло, Герман?

— Слушаю, Вилен Иванович.

— Довольно любопытная новость пришла только что ко мне из Кремля. Знаешь, кому наш «тёзка» передал информацию о «Казачке» и в чём отчитался «первому»? Пупко, зятю Кучерука.

— Ничего себе финт! — Медведев присвистнул. — Так что, отработка по Петренко отменяется?

— Ни в коем случае! — отрезал Щетинин. — До встречи с «комсомольцем» Луговой с Пупко не встречался. А из этого следует, политолог отдал информацию команде Кучерука с ещё большим опозданием, чем Петренко. Если он, конечно, передавал тому сведения. То есть, чисто для отчётности перед «боссом»: на момент передачи информации Пупко, «Казачок» уже был отравлен. Так что, прими к размышлению. По Старовицкому что-нибудь новое есть?

— Нет.

— Ищи, полковник. Ищи. Пока время терпит. После будет некогда.

«Мы берём интервью у одного из кандидатов на пост президента Украины от социалистической партии Онойко Кирилла Викторовича. Ваше мнение по поводу заболевания Андрея Николаевича Козаченко, одного из ваших конкурентов.

— Вы правильно заметили, именно конкурента. Однако, сегодня Андрея Николаевича следует называть скорее не конкурентом, а лидером. Обратите внимание: все газеты, радио, телевидение работают только вокруг этой одиозной фигуры.

— А премьер — министр?

— Ну, тому сам Бог велел использовать административный ресурс.

— Это противозаконно.

— А вы можете доказать, что его действия противозаконны? Премьер выехал на новую стройку. Премьер во время обследования животноводческого комплекса встретился с местными жителями. Где вы видите кандидата? Чисто рабочие визиты. А вот у Андрея Николаевича «ноу-хау». Одно для него плохо: люди мало верят в высказанную им версию о преднамеренном отравлении. А может, и правильно.

— Причина недоверия?

— Причин много. Но, я бы остановился на одной. Не столь значительной, но знаковой. Кто у господина Козаченко супруга? Подданная Соединённых Штатов Америки! Можете себе представить, чтобы жена президента Украины являлась подданной другого государства? А? По закону, по всем человеческим нормам и понятиям, она должна иметь наше гражданство. Должна слушаться наших законов. Детишек воспитывать в наших детских садах и школах. А не в Бог весть каких, заокеанских колледжах. Нет, хватит нашему народу царских времён, когда мы приглашали иноземного князя править нами, сивыми да убогими. У нас своя голова на плечах имеется.

— Простите, но мне ваши слова напоминают семнадцатый год.

— А история, молодой человек, имеет тенденцию повторяться. И с каждым разом всё в более извращённой форме. Вот, к примеру…

— Простите, но время нашей передачи заканчивается. Вы были с нами на канале «АНТ».

Лев Николаевич Луговой в кабинете Владимира Николаевича Яценко имел честь находиться впервые. И потому, с любопытством оглядевшись по сторонам, политолог по-детски причмокнул:

— Скромно, но со вкусом.

— Переделал после Кравца. — Кравец Алексей Михайлович являлся предыдущим премьер-министром. Ныне он возглавлял в парламенте фракцию трудовиков. — Всё в розовые тона любил рядить, а мне по душе зелёный.

— Ну, то, что тебе по душе, то твоё дело. — Луговой без предложения сел в ближайшее кресло. — А я приехал говорить о нашем общем деле. Расскажи-ка, мне, старику, что за скандалы у вас в Верховной Раде по поводу отравления.

— Так, — премьер прищурился, — ты же в курсе.

— Я? — на лице московского гостя можно было спокойно прочитать удивление, — С чего ты взял?

— Как же, а твоё предупреждение по поводу нападения на Козаченко.

— Правильно. Потому я и спрашиваю. Ты знаешь, наш, — Луговой кивнул на фотографию на столе, на которой запечатлелись Владимир Николаевич и президенты Украины и России на фоне Мариинского дворца. — находится в полном недоумении. Я, по его просьбе, вас предупредил. А реакции не последовало. Потому, его интересует: почему после нашего предупреждения Козаченко, всё-таки, отравили? Что молчишь, Владимир Николаевич?

— Скажем так, — произнёс после секундной паузы премьер. — Не успели принять меры.

— Или приняли, но противоположные. — моментально отреагировал гость.

— Хочешь на меня всё свалить? — Яценко расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. — не получится.

— Не говори глупостей, Володя. Я, а тем более наш президент, в тебе сомнения не имеют. Мы в одной упряжке, и если кто-то из нас лямку не так потянет, до цели все вместе не дойдём. Сдохнем. Пока же хочу разобраться в том, что происходит. Скажи откровенно, меры приняли после моего звонка Пупко? Или нет?

— Не успели. Было слишком поздно. Когда мои люди позвонили к нему домой, то там уже во всю действовала «неотложка». — Яценко по хозяйски раскинулся в кресле. — Я этого доморощенного финансиста терпеть не могу, но чтобы травить… Мне в предвыборной кампании подобные фортеля ни к чему.

— Верю.

Премьер поморщился. Он терпеть не мог бесед в духе допросов. Но с Луговым следовало разговаривать в том тоне, который тот задал. Каждое слово беседы в недалёком будущем будет передано в Кремль. И в какой интонации, и на чём будут расставлены акценты, зависело от Лугового.

Лев Николаевич кивнул на портрет президента Украины, висевший над креслом премьер-министра:

— Что он говорит?

— Практически ничего. — хозяин кабинета протянул руку и налил себе минеральной воды в стакан. — Склоняется к пищевому отравлению. Смеётся, мол перед тем как делать заявления, сначала следовало бы Козаченко клизму вставить.

— Заявление оппозиции с трибуны Рады дело слишком серьёзное, чтобы его на смехуёчки перевести. С такими вещами не шутят. Что вещают в СБУ?

— Пока проводят собственное расследование. Недостаёт данных медэкспертов. Всё стопорится на том, что молокосос выехал на лечение в Австрию. И ни с кем не контактирует. Нам нужны его анализы. Без них мы как без рук. Может, сможете помочь?

— Так что, — Луговой тяжело дышал. Вес и жара делали своё дело. — мне теперь вылететь за его мочой? Нет, Николаевич, так дело не пойдёт. Условия договора остаются в силе. Каждый должен с играть свою роль, нравится она ему, или нет. Моя задача — вылепить тебе предвыборную кампанию. Твоя — устранить все препятствия, причём, дипломатичным путём. Так просили тебе передать. И данную проблему ты должен решить сам. И чем быстрее, тем лучше. Второе. Мы не понимаем, почему ты сидишь в Киеве? Сейчас самое время посетить западную Украину. Навести, так сказать, мосты.

Яценко со стуком поставил стакан на стол.

— Ты же знаешь, меня там не воспринимают.

— Ты премьер или кто? Тебе потом быть президентом. Ты что, и тогда будешь бегать кругами? Придумай официальную версию визита во Львов. Или Ивано — Франковск. Пока твой конкурент по больницам прохлаждается. В телевизор давно смотрел? По моим данным, из двадцати минут эфира премьер-министра Украины показывают максимум четыре минуты, а твоего главного конкурента, господина Козаченко двенадцать. Неплохой расклад. Нужна интрига, Володя. Потенциальный избиратель должен понять, что ты стоишь на своём месте. Пусть там тебя не воспринимают. Но ты же не будешь вечно прятаться от них? Рано, или поздно придётся столкнуться с проблемами «западенцев». И на мой взгляд, лучше это сделать сейчас, пока Козаченко транжирит деньги за бугром. Так что, считай мою просьбу толчком к действию. Как супруга?

— А что ей. Сидит дома. Внука вот привезли.

— Внук — это хорошо. На тебя похож?

— Разве, когда я был в детстве.

— Вот и прекрасно. Снимись с ним в рекламном ролике, на руках подержи. Пусть толпа тебя увидит не как лидера, а как человека. Фильм, в конце концов, сделайте. Только поторопись. Время. Сейчас всё решает время. А его у нас чертовски мало.

— Вызывали, Владимир Николаевич?

Руководитель областного управления СБУ генерал Новокшёнов вытянулся перед своим протеже.

Яценко оторвался от бумаг:

— Присядь. Дело есть.

Владимир Николаевич посмотрел на старинные, башенные часы, стоявшие в дальнем углу кабинета:

— С минуты на минуту будет Резниченко. Обговорим всё детально. Имеются кое-какие мыслишки.

— Понял. — отозвался новоиспечённый генерал, пришедший на новый пост вместе с премьером из Донецкой области и перепрыгнувший, по карьерному росту, одну звёздочку тоже благодаря «патрону».

Премьер рассортировал на столе бумаги по уровню срочности и поднял взгляд на собеседника.

— Ладно, пока он добирается, слушай. Имеется одна идея. Довольно любопытная. — премьер явно раздумывал над тем, продолжать мысль, или нет. Несколько минут. Новокшёнов терпеливо ждал. Наконец, Владимир Николаевич продолжил. — А что если и мне стать пострадавшим?

— То есть? — генерал с удивлением вскинул брови. — Как это?

— Как Козаченко.

— Отравиться, что ли?

— Зачем? Как говорил Владимир Ильич: мы пойдём другим путём. Организуем нападение. В толпе. Среди массы людей.

— Покушение на убийство? — Новокшёнов скептично покачал головой. — Конечно, круто, но очень много времени уйдёт на подготовку. Сами понимаете: подготовить снайперов, произвести расчёты. Опять же, спецназ задействовать…

— Да нет, — отмахнулся Яценко, — идея другого плана. — премьер поднялся с кресла и принялся мерить кабинет широкими, упругими шагами. — Я, в скором времени, собираюсь совершить поездку по Львовской и Ивано — Франковской областям. Слышал?

— Естественно. Только не могу понять, зачем? — недоумению подчинённого не было границ. — Вас там не воспринимают. И та, и другая области зона влияния Козаченко и Цибулько. К чему туда соваться?

— В том суть идеи и состоит! Делать мне там действительно нечего. Но, западная Украина поможет отработать мне Восток и Юг.

— Каким образом?

— Неприятием. — Яценко облокотился о подоконник. — Я ведь приеду к «западенцам», можно сказать, с открытой душой. Со всем сердцем. А они в меня плевком. И желательно, чтобы в тот плевок был завёрнут камушек. Теперь дошло?

— Судебный процесс. — начал догадываться Кочергин.

— Ни в коем случае. — усмехнулся премьер. — Наоборот: всё простить. Никаких последствий. Все на свободе.

Кочергин хмыкнул:

— Грамотно. Однако, камень на то он и камень. — Новокшёнов провёл указательным пальцем по переносице. — А если промажет? Или, не дай бог, в голову?

— И что? Забыл, откуда я родом? За мою башку не беспокойся. Она столько пережила, тебе и не снилось. А кровь даже не помешает. Пусть видят, за что пострадал их премьер. Как тебе мой план?

— В целом осуществим. Только встаёт одна проблема. Как быть со службой безопасности? Потом ведь на меня всех собак натравят. Если не будет существенной поддержки, я — против.

— А тебя никто и не спрашивает, «за» ты, или «против». — Яценко встал, тем самым давая понять, что, так и не дождавшись Резниченко, самостоятельно принял решение, а значит, беседа подошла к концу. — Дорасти сначала. Или думаешь, мне просто так давалось твоё продвижение по службе? Всё, решено. Моя задумка тебе понятна, остаётся отработать детали. Вот ими и займись.

Огонь в камине почему-то не грел, хотя хозяйка дома расположилась в кресле рядом с ним. Или это казалось, что не грел. В последние дни все чувства сместились. Точнее, произошла самооценка. Катерина Викторовна Богун — Козаченко задумчиво смотрела на пламя. И одна мысль не давала ей покоя: а стоило ли то, чем сейчас занимался её супруг, победы? Там, за океаном, всё намного проще. По крайней мере, есть уверенность в будущем. А здесь? Её отец, украинец, после окончания войны, после освобождения из плена, решил остаться на западной территории Германии, оккупированной американскими войсками. Вскоре после войны перебрался в Штаты. Женился на такой же беженке Советов. Скучал по родине. Но чтобы вернуться? Такого у него и в мыслях не было. Говорил, Сталин пленения не простит. Так оно бы и было. Об этом она узнала из университетских программ. И не только из них…

Дома родные говорили только на украинском языке. Катя, или как её называли в колледже, Кэт, посещала вместе с родителями католическую церковь. С детства слышала от отца всё хорошее о её прародине, и всё плохое об её руководителях — коммунистах. Потому, ничего не было удивительного в том, что когда Кэт перешла старший, последний курс, активно начала заниматься в «Спилке молоди Украины». Как смеялся их руководитель, Гарри Доровиц: американский аналог советскому комсомолу. После колледжа университет, работа в госдепартаменте, поездки в Киев, на историческую родину. Отец радовался за неё и завидовал. А она не понимала: почему? По сравнению с родным Чикаго Киев казался большой, недоразвитой деревней. У большинства женщин наблюдалась странная, отличительная от американок черта: при поездках в метро надевать самые дорогие наряды и украшения. Тем самым, привлекая к себе уголовные элементы. Впрочем, и сами женщины не шли ни в какое сравнение с американскими. Какие-то хмурые, злые, старые… Это было в восемьдесят девятом году. С тех пор мало что изменилось. Да оно и не может поменяться, если те же самые «women» хотят выбрать президентом не её мужа, а малообразованного мужика Яценко. Женщина нервно рассмеялась. Вспомнила, как супруг во время ужина, рассказывая о том, как премьер, имея научную степень экономиста, оказался безграмотным человеком, и в анкете кандидата на пост президента, которую обязательно следует заполнить лично, написал «проффесор», допустив две грамматические ошибки. Козаченко показывал в лицах выражение физиономий комиссии, которая принимала анкету, а после заливисто хохотал. А для неё был непонятен его смех. Что может быть смешного в том, что недалёкий, необразованный человек собирается руководить государством? Что может быть смешного в том, что над страной в пятьдесят миллионов человек встанет недоумок, с примитивным воспитанием, и не менее сложным строением головного мозга?

Катерина Викторовна укрыла ноги пледом. Воспоминания сплошным потоком хлынули в её сознание.

В семидесятых, когда она в первый раз прилетела в Киев, первое, что её потрясло, были очереди. Люди стояли в очередях за всем. За колбасой и мясом. За колготками и туалетной бумагой. За мебелью, и за росписью в загсе. Всё, на что только можно было придумать очередь, она была. С тех пор, конечно, кое-что изменилось. Пропали столпотворения в продуктовых магазинах, в автосалонах, и во многом благодаря её мужу. Но этого, почему — то, никто не замечает. Или не хочет замечать. Даже наоборот, все стремятся вернуться в ту глухую, жестокую действительность, которая их унижала и давила.

Вспомнилось, как она познакомилась с Андреем. Кэт возвращалась в Америку, а он летел в Нью-Йорк в командировку. Андрей, к тому времени, занимал пост главы национального банка Украины и летел в составе делегации в Нью-Йорк на обучение, как выразился президент Украины, «настоящим принципам западной финансовой системы». А она наоборот, возвращалась из киевской командировки, где находилась по распоряжению госдепартамента США. Их места, естественно совершенно случайно, оказались рядом. Познакомиться с Андреем было одним из её заданий, поставленных руководством госдепартамента. Молодой политик, склонный более к Западу, чем к Востоку, заинтересовал руководство США. Впрочем, задание оказалось приятным: он ей самой понравился. Андрей проявился человеком видным, красивым, общительным. Разговорились. Выяснилось, у них много общих интересов: театр, книги, живопись… В Вашингтоне стали часто встречаться. Она его водила по своим любимым местам. Особенно главу национального банка поразила выставка художников, работающих с деревом и металлом. Он стоял перед скульптурами, а она наблюдала, как Андрей, забыв о ней, пытался руками незаметно воспроизвести движения рук мастеров, будто сам держал резец и ваял скульптуру. В тот момент она поняла, влюбилась. И всё!

Обоюдное чувство усилилось с рождением Наденьки и Богдана.

И вот теперь пугающая действительность. Непонятная страна с непонятными людьми. Гуманоидами, которые хотят жить, как в Европе, при этом по законам вандализма Советского Союза.

Катерина Викторовна подняла трубку телефона и набрала номер:

— Тарас, я не слишком поздно звоню? Приезжай. Мне очень тяжело. Если тебе не трудно, приезжай.

Пограничник проверил паспорт, поставил печать.

— Добро пожаловать в столицу Украины. — дежурный жест рукой, и прилетевшие гости из Тбилиси прошли на выход.

— Говорит Синчук. — подполковник прижал трубку к уху плечом и прикурил, — Информация подтвердилась. Грузинские товарищи прилетели. Двое. Сели в джип «Нисан — Пэтрол», номер…….

Медведева перехватили возле подъезда дома. Как только его нога ступила на порог родного крыльца, сзади полковника окликнули:

— Герман Иванович?

Медведев обернулся. Перед ним стояли два молодых человека, мало чем похожих на бритоголовых беспредельщиков.

— Слушаю.

— С вами хотят поговорить. — один из интеллигентных малых кивнул в сторону бронированного лимузина, припарковавшегося невдалеке от дома полковника. За тонированными стёклами невозможно было понять, кто так срочно жаждет встречи с представителем разведки. Герман Иванович бросил взгляд по сторонам, и, не заметив ничего подозрительного, прошёл к авто. Как только он приблизился, задняя дверца приоткрылась, приглашая полковника в глубь салона. Медведев решил принять предложение.

— Добрый вечер, Герман Иванович.

Мужчина, протянувший для приветствия руку, Медведеву был очень даже хорошо знаком. Всеволод Юрьевич Старовицкий представлял ту прослойку населения, к которой полковник относился несколько неприязненно.

Начинал свой бизнес господин Старовицкий с кооператива по пошиву верхней одежды. Но, естественно, заработать большой капитал на данном поприще Всеволод Юрьевич был не в состоянии. А денег хотелось. И не просто денег. А больших денег. И потому, как закономерность, в скором времени он связал свою судьбу с рэкетом. Лёгкая промышленность вскоре была им забыта. Зато, никогда не служивший в армии Старовицкий, неожиданно начал очень сильно интересоваться разного вида армейским имуществом. Каким образом заработал свой первый миллион, господин Старовицкий, как и большинство его коллег по цеху, никому и никогда не рассказывал. И только небольшому кругу лиц было известно о том, как, почём и куда ушли партии БМП, боевых машин пехоты, тысячи единиц стрелкового оружия, гранат, и так далее. После Всеволод Юрьевич заинтересовался газовыми и нефтяными проблемами страны. Конечно, в свою пользу. Правда, на данном поприще у него имелись довольно серьёзные конкуренты, которые не слишком радовались тому, что Старовицкий работает на российском рынке. Об о всём этом, и не только этом, Медведеву стало известно из докладной записки, составленной подчинёнными несколько дней назад.

— Добрый вечер, Всеволод Юрьевич. — полковник пожал руку бизнесмена.

— Долго вас приходится ждать. — улыбка слегка тронула тонкие губы олигарха. — Жена привыкла, или пилит?

— Вы приехали поговорить о моей жене?

— Нет, конечно. Это так, чтобы разговор завязать. Моя, лично, не переносит, когда я приезжаю позже десяти вечера. Пятнадцать лет с ней живём, а вот привыкнуть к тому, что у её мужа ненормированный рабочий день, никак не может.

— Я вас слушаю, Всеволод Юрьевич.

— Хорошо. — Старовицкий тронул водителя за плечо. — Лёша, пойди, прогуляйся.

Как только шофёр покинул авто, Старовицкий всем телом повернулся в сторону полковника.

— Герман Иванович, у меня к вам имеется деловое предложение. Буду откровенен. Меня очень интересует украинский рынок. Конечно, имеется ввиду, не вещевой, а топливный. Я имею намерения вложить в него, через инвестиции, довольно солидное состояние. Единственное, что меня беспокоит, так это нестабильное политическое положение в стране.

— Можно уточнить?

— Конечно. К сожалению, с господином Яценко я, пока, контакта не навёл. Не получилось. Причины мне не известны. Опять же, пока. А теперь о моём предложении. Недавно ваша фирма наводила об о мне справки.

Медведев и не думал изображать удивление. У Старовицкого служба безопасности была налажена на очень высоком уровне, про это он знал из той же аналитической записки. И ещё он помнил о том, что на службу к Старовицкому в недавнем прошлом перешло несколько человек из ведомства Медведева. Единственное, о чём подумал полковник в тот момент, следует «перепрошить» всю его структуру по всем диагоналям. Вычистить её.

— Меня это несколько обеспокоило. — между тем продолжал бизнесмен. — Не буду у вас спрашивать о причине заинтересованности к моей личности. Или как у вас подобные вещи называют. Понимаю, присяга, честь мундира, чистота погон. Но, повторюсь, меня обеспокоила ваша активность против меня.

— От чего вы решили, что мы собирали сведения против вас? — подал реплику полковник. — А что, если мы хотим защитить ваш бизнес? Вдруг на него покушаются?

— Не смешите меня, Герман Иванович. Ваше ведомство защитой, конечно, занимается, но не в моём случае. А потому, предложение у меня к вам следующее. Ничего не делать. Только и всего. И за это, Герман Иванович, ничегонеделание вы получите довольно приличный куш.

— Расшифруйте, что вы понимаете под словами «ничего не делать»?

— Не проявлять инициативу. Не лезть туда, куда кроме вас больше никто не полезет. Вот и всё.

— Любопытно. — хмыкнул полковник. — А почему вы решили, что инициативу по сбору информации проявляю именно я? У меня имеется руководство, которое отдаёт мне приказы. Я их выполняю. Всё довольно просто и банально.

— Да нет, Герман Иванович. Я ведь перед тем, как встретиться с вами, тоже не сидел сложа руки. Навёл кое-какие справки. Именно потому и не стал спрашивать о причинах. Знал, вы о них мне ничего не скажите. — Старовицкий сделал секундную паузу, и продолжил. — С вашим руководством мы найдём общий язык. Поверьте мне. Но, я знаю по собственному опыту: иногда, если не часто, многое зависит не от первых лиц, а от маленького человечка. Эдакой шестёрки. Точнее, шестерёнки. Которая может пробуксовать весь механизм. Герман Иванович, не обижайтесь. Это я как пример привёл.

— И не думал. — Медведев бросил взгляд на часы. Чёрт, почти одиннадцать. Хоть бы выспаться.

— Так вот. Зная о вашей страсти к самостоятельности и инициативе, я и решил нанести вам визит. Понимаю, сразу вы мне ответ не дадите. К тому же, я вас не тороплю. — Старовицкий раскрыл портмоне и вынул из него визитку в золотом тиснении. — Здесь все мои телефоны. Как только примите решение, прошу, сообщить. И ещё об одном прошу, сообщить как можно скорее.

Медведев повертел дорогой картон в руке, и вложил его в нагрудный карман пиджака:

— Хорошо. Я подумаю.

Полковник уже, было, занёс ногу над полом машины, чтобы покинуть её, как тут же вновь повернулся к собеседнику:

— А вы не боитесь, что вам могут шею свернуть те, кто сделал ставку на Яценко?

Старовицкий вновь улыбнулся:

— Естественно, боюсь. Только всех бояться, денег не иметь.

Ивано — Франковск, областной центр Западной Украины, встретил премьера мелким дождём.

— Куда поедем? — без всякого приветствия, спросил Яценко, покинув железнодорожный вокзал, и теперь стоя перед стандартным, маршрутным автобусом, который приготовили для его поездки по городу.

— К центральной площади. Трибуна установлена. Народ собрался. — отчитывался глава областной администрации, которого премьер видел всего два дня назад, и которого лично проинструктировал о предстоящей поездке.

— Собирал то хоть не силой?

— Ну, что вы? — голова облисполкома даже и не подумал обидеться. — Ни в коем случае.

— Смотри, — погрозил премьер пальцем, — в твоих интересах не брехать мне. На чём будем ехать?

— Как вы и приказали: никаких дорогих машин. Автобус.

— Ну, так вези.

Студент химико-биологического факультета Ивано-Франковского национального университета Степан Ткаченко, перед тем, как идти на площадь, выполнил просьбу матери: купил по дороге два килограмма помидор. Конечно, таскаться с таким грузом на митинг особого желания не было, но после всей политической лабуды, на которую их загнал деканат, возвращаться назад, на рынок, не имелось никакого желания. К тому же, теплилась надежда на то, что долго стоять не придётся, а то, может, и сбежать удастся.

Декан, проходя мимо студента, кивнул овощи:

— Ты бы ещё «онопенку» с собой прихватил. — покачал головой, — Встань во второй ряд, — и пошёл дальше. «Онопенками», в честь первого президента «незалежной Украины», в народе прозвали небольшие ручные тележки, с помощью которых сельское население доставляло свою продукцию на местные рынки.

В студенческой массе прошёл гул: по дороге ехал довольно необычный кортеж. Впереди милицейские машины с сиренами, а за ними… автобус. Обыкновенный рейсовый автобус «Лаз». Среди стоящих студентов пронёсся смех: обнищало правительство. Кто-то с задних рядов свистнул. Передние вызов подхватили и понеслось.

Яценко посмотрел за окно:

— Долго ещё ехать?

— Да нет. — Резниченко выглянул в окно автобуса. — Через два — три квартала будем на месте.

— Ты посмотри, — Владимир Николаевич удовлетворённо похлопал главу администрации по плечу, — молодец. Сколько народа то. Даже подъём энергии ощущается необыкновенный. Вот в чём я солидарен с Козаченко, так с тем, что нужно с народом общаться, открыто, на площади, а не через телевизор. Экран убивает силу слова. А прямой контакт, наоборот, усиливает.

Премьер встал рядом с водителем и с удовольствием принялся смотреть на небольшие улицы областного центра.

Однокурсник Степана, Игорь Корнелюк, стоял в первых рядах встречающих. Вчера он получил последние инструкции: бросить завёрнутый в бумагу камень в грудь премьер-министра, и, не обращая внимания на то, что будет происходить дальше, сделать попытку бегства, однако не сопротивляться при задержании. Теперь камень лежал в правом кармане куртки. Руки дрожали: всё-таки, как ни крути, как не верти, а покушение, пусть и не настоящее, но на одного из руководителей государства. Ладони предательски вспотели. Ещё этот мелкий дождь, зонтики… Правда грела мысль о том, что ему пообещал сам глава области, но, как говорится, бабушка на двое сказала. Дай Бог, чтобы выполнил своё обещание.

Дождь усилился. Девчонки вскрикнули и принялись открывать зонты. Корнелюк приподнял ворот куртки: и не такой уж холодный дождь, чтобы так визжать. А может от удовольствия кричат? Или к себе внимание желают привлечь?

Именно зонтики помешали Корнелюку вовремя увидеть подъехавший автобус.

Степан Ткаченко, в тот момент, решил, что самый час «делать ноги» с этого праздника, но на пути выросла непредвиденная преграда в виде декана:

— Ткаченко, и не вздумайте. — декан угрожающе покачал головой, — Стоять до последнего. Замечу побег — два балла обеспеченно. Как говорил Суворов: тяжело в учении, легко в армии.

Степан с досадой на лице развернулся к дороге. Мимо проскочили легковые автомобили милиции. Одна из них, та, что проехала вдоль бордюра, обрызгала брюки студента грязью.

— Во, б… — выругался Степан.

Декан, услышав маты, показал кулак. Студент еле сдержался, чтобы не выругаться снова.

Напротив Степана остановился автобус. Двери окрылись. Первым вышел какой-то незнакомый мужик в дорогом костюме. За ним ещё один. Третьим по лестнице опустился на землю премьер.

Корнелюк протиснулся сквозь толпу. Чёртовы зонты, ничего не видно. Сунув руку в карман, Игорь нащупал камень. Главное, чтобы теперь не помешали размахнуться и метнуть орудие пролетариата в премьер-министра Яценко.

Степан даже не сообразил, как это произошло. Он быстро вынул из пакета помидор и, как студент после рассказывал на допросе, вовсе не думая о последствиях, швырнул большой сочный плод в премьер-министра. Овощ попал в грудь, оставив на лацкане пиджака кроваво — красное пятно. Яценко опустил голову, взглянул на него, и, неожиданно для всех, начал заваливаться на спину. Из груди главы кабинета министров дыхание стало вырываться тяжело и прерывисто. Премьера подхватили под руки, подняли назад в автобус, быстро уложили на заднее сиденье, и под сирену милицейской машины, и увезли в больницу. Толпа отхлынула от края дороги, и бросилась в рассыпную кто куда.

Однако, Степан ничего этого не видел. Трое из охраны премьера моментально заломили ему руки за спину, скрепив их наручниками, и затащили на заднее сиденье милицейской машины. Помидоры, выпавшие из ослабевших рук, раскатились под ноги суетящейся вокруг автобуса милиции..

— Что произошло? — доносилось то тут, то там.

Журналисты среагировали моментально.

— Юрий Сергеевич, — началась осада руководителя предвыборной кампании премьер-министра Резниченко, — Вы нам можете пояснить, что случилось?

Резниченко выдержал паузу, выжидая, чтобы все были готовы принять официальную версию событий, и, лишь убедившись, что все его слышат, произнёс:

— Произошло непредвиденное. На Владимира Николаевича, судя по всему, произошло нападение. Неизвестный, кто, милиция сейчас выясняет, бросил в премьер-министра камень. Удар вышел очень чувствительный. Владимир Николаевич отправлен в больницу.

— Это связано с его предвыборной кампанией? — раздались выкрики.

— Я бы таких скоропалительных выводов не делал. К сожалению, все воспринимают Владимира Николаевича только как премьер-министра. Но все забывают, что он является кандидатом в президенты Украины. Именно по этой, второй, причине он и решил посетить Ивано — Франковск. К сожалению, визит, как вы видите, прерван.

— Продолжит Владимир Николаевич поездку дальше?

— Думаю, да. По крайней мере, я буду на этом настаивать. Извините, мне нужно ехать в больницу. Дальнейшую информацию мы вам предложим в самом ближайшем будущем.

Резниченко покинул журналистов и подозвал к себе Романа Здольника, народного депутата, доверенного лица Яценко, который стоял несколько в стороне и вот уже минуты две как делал тому какие-то знаки пальцами рук.

— Ну, что ещё? — Резниченко нервно вытер пот со лба.

— У нас проблема. — Здольник говорил почти шёпотом.

— Какая?

— Камня нет.

— То есть, как нет?

— Вот так. — депутат показал раскрытую ладонь с разбитым плодом. — Есть помидор. И его бросил не наш человек.

— Как не наш? — чуть не выкрикнул Резниченко.

— Не знаю. — тоже чуть не сорвался Здольник. — Наш не успел. Тот бросил раньше него. И помидором, а не камнем.

— Чёрт. — Резниченко оглянулся по сторонам, — Подложи камень.

— Пытался. Поздно. Репортёры всё засняли.

— Твою мать… — выматерился Резниченко, — А с чего тогда наш «боров» свалился?

Здольнику не понравилось, как Резниченко назвал премьера, но смолчал: время не то, чтобы спорить.

— Не знаю. Врачи сказали, как это ни странно слышать, но у него действительно сердечный приступ. Может, ему показалось, что то кровь?

Резниченко достал трубку, нервными движениями набил её табаком, с трудом раскурил:

— Идиоты! Все идиоты! Говорил же ему, не следует играть в подобные игры. Нет, все всё делают по-своему. — Резниченко повернулся в сторону депутата. — А если он сейчас надолго в больницу сляжет? Тогда что?

— В Киев нужно отвезти. — вместо ответа произнёс Здольник.

— В Киев… С сердечным приступом!

— А что делать? — вспылил в свою очередь Здольник.

— Что делать? Сначала партию перед журналистами доиграть надо, а после будем думать, как из дерьма вылезать. — трубка потухла, и вторично никак не желала раскуриваться. Юрий Сергеевич со всей злости ударил ею по капоту машины. Дерево не выдержало и хрустнуло. — Поехали в больницу, может, наш «хряк» пришёл в себя. — Резниченко отшвырнул в сторону обломки любимой «люльки», и с силой распахнул дверцу авто.

Кирилл разложил перед гостями разного рода документацию:

— Вот, фактически всё, что мы сделали.

Гия Сурхуладзе пересмотрел бумаги, связанные с оперативной работой. Отар оглядел рекламную деятельность организации «Час».

— Не густо, как говорят русские. — Гия похлопал ладонью по печатной продукции, — Сколько офисов открыли за последнее время?

— Семь, — ответил Кирилл. — Собираемся открыть ещё два.

— Мало.

— Но они охватывают весь Киев.

— Весь Киев нам не нужен. — Отар Павлоашвили принялся осматривать карту столицы Украины, — Нам нужен центр.

— Три находятся почти в самом центре. Старый Киев. Подол, Сырец, Печерский район. Ещё три по окраинам.

— Какое расстояние входит в понятие «по окраинам»?

— Десять — пятнадцать минут хорошей езды до Майдана.

Гия саркастически хмыкнул:

— Если у нас всё получится, ездить не придётся. По всему городу будут пробки. Так что будем пешком ходить. И получается в ваше понятие «по окраинам» входит, как минимум, час — полтора пешего хода.

— Ищите новые помещения. — Отар указал по карте на здание администрации города, — Какие отношения с мэром?

— Пока никаких. Был совет, не вступать с ним в контакт. До голосования.

— Правильно. — Отар ещё раз посмотрел на карту. — Не известно, может и наш приезд не нужен.

— Пообедаем? — предложил Кирилл.

Гия согласился. Отар тоже, но сначала спросил:

— Михай по телефону сказал нам о московском журналисте. Кого он имел в виду?

Кирилл открыл стол и достал из него фотографию.

— Вот. Некто Самойлов. Вам говорит о чём-нибудь эта фамилия?

Гия усмехнулся:

— Говорит. И ещё как говорит.

— Добрый день, Андрей Николаевич. — Козаченко сделал попытку подняться с кресла, но незнакомец улыбкой его остановил. — Не стоит волноваться. Если не возражаете, присяду напротив вас. Как я понял, господин Круглый сообщил о моём приезде. Разрешите представиться, Стивен Хайт. Институт стратегических исследований, штат Вирджиния, США. Профессия — аналитик. Вам обо мне должен был рассказать господин Шлоссер.

— Спецслужбы? — Андрея Николаевича абсолютно не интересовало, кого представлял гость, но беседу как-то следовало поддержать. С утра лидера украинской оппозиции то морозило, то бросало в жар. Белая футболка, надетая на голый торс, пропотела, и теперь от неё исходил неприятный, как казалось Козаченко, запах.

— Нет. Что вы? — Хайт вскинул руки, — Чисто научная деятельность. Иногда занимаюсь филантропией. И к названным вами структурам никакого отношения не имею.

Андрей Николаевич снова лёг на подушки. Слабость в теле давала о себе знать.

— Да, я помню нашу беседу с господином Шлоссером. И он действительно упоминал ваше имя.

Гость хлопнул ладонью по портфелю, который держал на коленях.

— У нас будет серьёзный разговор, потому мне бы хотелось, чтобы мы, как у вас говорят, расставили всё точки над «і». Вы подумали над предложением нашего немецкого друга?

— Вы хорошо говорите на украинском языке. — так, подумал Андрей Николаевич, теперь мне, когда я дам согласие, судя по всему, станут диктовать условия.

— И не только на нём. Кстати, вам также большой привет от господина Велера. Freedom World. Надеюсь, помните?

— Естественно.

— Как видите, мир тесен. И не без добрых людей. Итак? Что мне передать?

— Да. — Козаченко утвердительно тряхнул головой. — Я принимаю его предложение. Но с некоторыми условиями.

— Никаких условий. — Хайт вскинул свою большую голову. — Абсолютно никаких. Ни сегодня, ни завтра.

Козаченко сжал зубы. Началось.

Американец удовлетворённо кивнул головой и огляделся по сторонам:

— Не устали сидеть в четырёх стенах?

Козаченко окинул взглядом комнату:

— Скучновато, но разве у меня есть выбор.

— Выбор есть всегда. В данный момент желательно, чтобы вы находились в Киеве.

— Простите, у вас со зрением всё в порядке? — рука больного провела по своему лицу. — Вы видите меня? И в таком виде предлагаете вернуться в Украину?

Хайт раскрыл портфель, извлёк из него газету:

— Прессой давно интересовались?

— Постоянно.

— В таком случае, прочитайте ещё раз. Вам на глаза не попадался данный опус?

Козаченко скосил взгляд на название статьи в газете.

— Я с ней знаком.

Печатный лист свернулся в руках гостя и спрятался в портфеле.

— Замечательно. Но, если позволите, напомню содержание. — Американец принялся читать по памяти, слово в слово. — «22 сентября на Вашингтонской конференции «Украина и её путь… — однако, Андрей Николаевич прервал посетителя:

— Я знаком с содержимым статьи. И очень благодарен сенату вашей страны за поддержку.

— Благодарностей мало. — гость улыбнулся, — Теперь от вас ждут действий. И ваш внешний вид — элемент ожидаемого действия, а посему он будет таким до тех пор, пока необходимо.

— То есть… — Андрей Николаевич посмотрел в глаза собеседника.

— Не делайте скоропалительных выводов. Кроме одного: мы в состоянии вас вылечить. И довольно быстро. Но, — указательный палец господина Хайта поднялся к небу. — вы политик. И вы прекрасно знаете, в данной сфере общественного социума есть свои правила игры, которые нарушать не следует. Три года назад, у вас была возможность сменить власть в свою пользу. Однако, в тот момент вы отказались от нашей поддержки. В результате проиграли. Хотите проиграть и сейчас? Лично я очень сомневаюсь. То, что вы прочитали в газете, есть первая, как вы говорите, ласточка наших новых отношений. Вы говорите «да», мы вас поддерживаем до самой победы. Сделаете шаг назад, считайте себя списанным с корабля. На ваше место претенденты найдутся всегда. Взять, хотя бы господина Литовченко.

— Литовченко не та фигура, которая вам нужна.

— Правильно. Но за неимением гербовой…

Козаченко посмотрел за окно. Осень начала входить в свои права. Ему всегда нравилась данная пора года. Почему-то, именно с осенью он ассоциировал свою последнюю любовь:

— То, что произошло, очень жестоко.

— Не спорю.

— Последние события ударили по моей жене, детям. Особенно, по матери.

— Нам известно и про это. — тяжело выдохнул Хайт. — Но повторюсь. Правила игры вам знакомы. Можете отказаться. Вернуться к своей прежней жизни. Что, вполне возможно, продлит жизнь вашей матери. Ей станет спокойней. Сколько ей? Если не ошибаюсь, восемьдесят восемь. В таком возрасте стариков следует жалеть. И потому, лично я вас пойму.

Козаченко спрятал взгляд:

— Она у меня очень слабая.

Гость вскинул руку, посмотрел на часы:

— В любом случае, у вас ровно минута, чтобы сказать «да, я согласен с вами работать на ваших условиях». Или просто сказать «нет».

Козаченко думал ровно тридцать секунд.

— Да. Я согласен.

— На что? — уточнил Хайт.

— Работать на ваших условиях. — процедил сквозь зубы лидер украинской оппозиции.

— В таком случае, — рука американца хлопнула по коже портфеля. — готовьтесь к возвращению на родину. И привыкайте к своему внешнему виду.

Больной взглянул на себя в зеркало:

— Можно вопрос.

— Конечно. — утвердительно кивнул головой представитель ИСИ.

— В Киеве что-то случилось, о чём мои люди не знают, ведь так?

— В некотором смысле. — американец поднялся. — Мы знали, что Москва будет помогать Яценко, но не предполагали, что так откровенно. Ваш конкурент с каждым часом становится сильнее. Он, в нарушение закона, остался на посту главы кабинета министров, в то время, как должен был уйти в отпуск на время предвыборной кампании. У него состоялось несколько открытых встреч с представителями крупного московского бизнеса. По непроверенным данным, Киев собирается посетить президент России, в поддержку вашего визави. Господин Яценко откровенно показывает нам свою позицию. И потому, вам, Андрей Николаевич, просто необходимо сейчас находиться в Украине.

— Ещё вопрос можно?

— Естественно.

— Меня отравили ваши люди? Только не нужно уходить от ответа. Разглагольствовать я сам мастер. Давайте, как вы сказали, поставим точки над «і» до конца.

— Нет, Андрей Николаевич. — Хайт прищурился и добродушная улыбка сошла с его лица. — Не наши, ваши люди. Вы были правы, когда говорили об этом своему брату. Единственная просьба: по данному вопросу: не спешите делать выводы. Когда вернётесь в Киев, всё поймёте сами. И дайте Сергею Николаевичу отбой в его поисках. После победы мы вам сами поможем восстановить истину. А сейчас, как говорят в криминальных кругах постсоветского пространства, разборки никому не нужны.

Самойлов долго стоял перед кассой, выбирая, какие продукты взять на ужин. Макароны опостылели. Пельмени тоже. Сварить бы настоящего украинского борща, с мясом. И погуще. И побольше марковочки. Свеженькой. Михаил вздохнул. Вот только кто варить станет? Рогов приходит домой часов в одиннадцать. Питается в каких-то ресторанах. В лучшем случае. А то и забегаловках. Володя, так тот вообще готовить не умеет. Взгляд журналиста прошёлся по прилавкам. Так, остаётся колбаса, батон, масло…

— Молодой человек, вы долго будете выбирать? — женский голос вывел Михаила из состояния задумчивости. Привлекательное создание лет двадцати гневно смотрело на него. — Время идёт.

— У вас оно идёт. А у меня стоит. — Самойлов протянул кассиру пакет. — Выбейте вот это.

На улице вечерело. Михаил остановился прямо возле выхода из магазина, проверяя деньги: хватит на банку кофе, или нет.

— Спасения от вас нет. — снова донёсся уже знакомый женский голос. Девушка тоже решила покинуть магазин, и, теперь в дверях, столкнулась со старой проблемой в виде грузной фигуры Самойлова.

— От вас тоже. — отозвался журналист.

— Перестаньте грубить.

— И не думал. Чтобы грубить, нужно желание, а у меня его как раз нет.

— Вы к тому же пошляк.

— Местами. — Михаил вновь пересчитал гривны. — Сколько в вашем Киеве стоит большая банка кофе?

— Смотря какого. — девушка, поняв, что перед ней гость столицы, несколько смягчилась и неопределённо пожала плечами. — Если «Нискафе», гривен пятнадцать. Только брать не советую: палёнка. Потом изжога будет.

— А я и так не возьму. Восемь гривен. Остаётся пиво.

— Ничего себе, компромисс.

— Неустойчивость выбора, ещё не есть показатель неустойчивости характера. Пиво пьёте?

— Пью. Но знакомиться с вами не буду.

— И не надо. Я и так знаю, что вас зовут Юлия.

— Здорово. Пальцем, но в десятку.

— Всё значительно проще. — Самойлов протянул деньги продавцу уличной точки и взамен получил три бутылки хмельного напитка. — Я вас видел на картине и на фотографиях в мастерской вашего отца.

— Ого, — радости в голосе девушки Самойлов не услышал. — Оказывается мир действительно тесен. Надеюсь, вы получили удовольствие от его наглядного творчества.

— Зачем же так? — Михаил уложил пиво в пакет. — Он прекрасно рисует.

— Пишет. — уточнила девушка. — И постоянно только за деньги.

— Не всегда. Я видел и нечто такое, что нельзя нарисовать за валюту.

— Вы имеете в виду триптих «Иисус»? — Юлия тряхнула головой, от чего её короткая причёска слегка видоизменилась. — Он над ним работает пятнадцать лет. Всю мою сознательную жизнь. И никак не может закончить. Неудачник.

— Иногда одна картина меняет жизнь творца.

— Только не в данном случае. Он может рассказывать много о том, будто хочет создать нечто такое, что станет его лебединой песней. Но у раба денег не может быть такой песни. А я вас тоже раньше видела. И могу даже сказать где.

— Любопытно. — тут же отреагировал Самойлов.

— На митинге Кузьмичёва. Мы с ребятами приехали, а вы снимали. Мы тогда ещё вашему оператору объектив угробили.

— Госпожа «часовщик». - догадался журналист.

— Мне не нравится, когда нас так называют.

— А как вам нравится, чтобы вас называли?

— Не знаю. Я не люблю слово «час». Есть в нём что-то ограниченное, быстро проходящее. Хотя сама организация классная. Отличные ребята. Лидеры. А где ваш оператор?

— В машине. Ждёт колбасу и хлеб.

— А техника с ним?

— Конечно.

— Так это же здорово.

— Колбаса с хлебом действительно здорово, если не каждый день.

— Я не об этом. Здорово, что у вас техника при себе. Вы сегодня сможете, такой материал снять: пальчики оближешь.

— Любопытно.

— Мы вечером будем накрывать одну «хазу», где хмыри хранят агитацию против Козаченко.

— Что накрывать? — переспросил Самойлов.

Девушка удивлённо вскинула брови:

— Вы что, не знаете, что такое «хаза»? Полный отстой!

— Слово «хаза» мне знакомо, но из уст такой привлекательной девушки…

— Не хотите, не надо.

Девушка резко развернулась и не прощаясь, направилась к своим друзьям.

— Постойте. — крикнул Самойлов. — Что вы там искать собираетесь?

— Антиагитацию.

— Бред какой-то.

— В том то и дело, что не бред. — Юля остановилась перед машиной друзей, и теперь ей приходилось кричать в ответ, чтобы Самойлов услышал. — Нам сказали, её сам Яценко утвердил. Так вы поедите?

Михаил тряхнул головой:

— Да.

— Где ваша машина? — девушка посмотрела по сторонам.

— Вон, стоит. — журналист махнул рукой в сторону «жигулей».

Девушка о чём-то переговорила с парнями, и подбежала к Самойлову:

— Я с вами поеду. А то ещё заблудитесь.

Володя поначалу новому пассажиру обрадовался, но, узнав цель его появления, расстроился:

— Миш, мы же договорились: на сегодня всё.

— Мало ли что вы договорились. — неожиданно вмешалась Юля. — Такой материал вам в руки плывёт, а вы…

— К нам много что плывёт. — оператор включил замок зажигания. — Только, родная моя, не всё что плавает, следует брать в руки.

— И этот пошляк. — тут же отреагировала девушка.

— Поехали. — Михаилу и самому хотелось отдохнуть, но что-то в речи девчонки заинтриговало. Антиагитация? Любопытно. Все политики в подобные периоды выборов ею пользуются. Хотя… Ну, найдут они на этой, как она сказала, «хазе»… Стоп. Михаил медленно поднёс сигарету к губам, прикурил, слегка приоткрыл окно, чтобы дым не шёл в салон. Главное не спугнуть мысль. А она где-то рядом. «Накрыть хазу». Блатной жаргон в словах девочки звучал смешно. Она никогда раньше его не произносила. Такое чувствуется. Кто-то её научил блатным терминам буквально недавно. И теперь она бравирует ими перед сверстниками, и не только.

Странно. Девочка из приличной семьи, и такие словечки. Думай, Самойлов, думай. «Час» — компания не для блатных. В парламент, в большую политику бывшие «зеки» лезут постоянно, чаще скрывая свои сроки, и не скрывая свои интересы… Но они никогда не позволяют себе на людях «ботать по фене». Держат марку. Тем более в «Часе» большинство отпрысков далеко не бедных людей. Там блатняку делать нечего.

Машину тряхануло, и слегка занесло на повороте. Но, Михаил не обратил на это внимания. Он вспомнил. Тбилиси, год назад. Снова Тбилиси. Не хотелось бы возвращаться к тому времени, но что делать. Именно там он услышал подобного рода слова из уст молодого политика.

Так говорил Отар Павлоашвили. Отарчик, как молодого мужчину называли за спиной. За день до событий в парламенте, грузин сам пришёл к ним, телевизионщикам. Принёс вино. Они тогда пили сухой нектар почти до самого утра. А после Отар просил Люду, репортёра от «ОРТ» чтобы та не шла к парламенту. Боялся, что с ней произойдёт нечто непредвиденное. Выходящее из стройной схемы, созданной в умах революционеров. Именно так он и сказал в тот вечер: завтра мы накроем их «хазу». Имея в виду здание парламента.

Чёрт. Бред какой-то. Мало ли кто может говорить подобные слова при девчонке. А Михай? Тоже бред? А ведь Отар Михая слушался во всём. Буквально во всём. А как серб ответил, на вопрос Павлоашвили, кем он будет после «тюльпановой революции»? Тот минуты две думал, а после ответил, что не будет, а уже есть: профессиональный революционер. Чем и станет зарабатывать на «чёрный день». А если Павелич вызвал в Киев своих соратников из Грузии? Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

— Володя, вези поаккуратнее, что-то у меня опять нога разболелась.

— Какая нога?

— Правая, какая же ещё. Никак после травмы не приду в норму. — последние слова были обращены к девушке.

Та хмыкнула, вроде того, мол, все мужики к старости разваливаются. Михаил усмехнулся: молодость. Вот стукнет тебе лет так сорок, посмотрим, как будешь говорить о развалинах. Наберёшь вес, ноги тебя сами с трудом таскать станут. Хотя, Самойлов прикинул, девочке болезни от ожирения явно не грозят. И слава Богу.

Недалеко от едва освещённого поворота Юля попросила водителя остановить машину возле выставочного комплекса на Окружной трассе.

— Это что, в нём, что ли? — поинтересовался Володя, указывая рукой на складское помещение, в котором раньше располагался выставочный зал.

— Да. Выходите. У нас осталось минут пять. — и первая выскочила из машины. Володя обернулся и рукой придержал товарища:

— Выкладывай, что ещё придумал? Нога у него болит, понимаешь.

— Судя по всему, мне туда нельзя. Кажется, в этом помещении есть один мой очень хороший знакомый, с которым до поры до времени лучше не встречаться. Но побывать в здании надо. Так что, выхода нет. — Самойлов откинулся на спинку сиденья. — Пойдёшь один. Снимай всё, что возможно. Но самое главное — людей.

Дмитриев распаковал кассету, вставил её в камеру:

— Как хоть выглядит твой знакомый?

— Лицо кавказской национальности. Ещё вопросы есть?

— Да пошёл ты…

— Нет, дорогой, это ты иди.

Через двадцать минут Володя кинул на заднее сиденье камеру, сам уселся за руль, включил зажигание и тронул с места.

— Эй, Шумахер, — Самойлов вцепился в спинку кресла. — поосторожнее. И куда торопимся: девушку забыл.

— Девушка едет со своими друзьями. — Володя вывернул на трассу и увеличил скорость. — Которые нам совсем не друзья.

— Точнее.

— Говоришь, у тебя там должен был быть один знакомый кавказской национальности? Представь себе, был. И знаешь кто? Гия Сурхуладзе.

Михаил присвистнул:

— Ты не ошибся?

— А с чего ты решил, что там должны были быть кавказцы? Вот отсюда и пляши.

Машина медленно проехала к повороту на Жуляны, сделав по трассе полукруг, и Володя уже собрался, было, нажать на газ, как неожиданно к лобовому стеклу припечаталась маленькая женская фигурка:

— Кто — кто в теремочке живёт? — Юлька выглядела потрясающе восторженно. — Ну, как вам, Володя, оперативность нашей команды?

Дмитриев в душе выматерился.

— Потрясающе.

— Помяните моё слово. Мы их прижмём. К стенке. А вам, сэр, — девушка впрыгнула в салон авто на заднее сиденье и тут же пристала к Самойлову, — желаю выздороветь, и объективно осветить все события в нашей стране.

— А другого, более душевного пожелания нет?

— Это намёк? — нос девушки сморщился.

— Нет. В моём возрасте не намекают, а действуют напрямую, пока сил хватит.

— Пошло.

— Тем не менее факт. Если что-то подобное произойдёт, надеюсь, вспомните о нас?

— О-кей. Вот мой телефон. — простенькая визитка опустилась на колени оператора. — Звоните.

Самойлов вырвал листок из блокнота и нацарапал на нём несколько цифр.

— А вот мой. Пока.

— До встречи.

Девушка выпрыгнула из машины и устремилась к стоящей на другой стороне трассы иномарке. Михаил посмотрел ей вслед:

— Интересно, Гия с ними в машине, или нет?

— Какая разница? — Володя откинулся на спинку кресла. — Главное то, что он есть. И он помогает. Всё остальное — проза.

С Гией Сурхуладзе, парнем лет двадцати пяти, студентом Тбилисского университета, Самойлов, как и Володя, познакомился во время «тюльпановой революции» в Тбилиси. Собственно, и со своим будущим оператором он тоже встретился впервые там же. Только Дмитриев тогда работал на «первый канал».

Сурхуладзе… Самойлов с трудом перевёл дыхание: вот с кем он действительно не хотел бы встретиться. Ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшее — далёкое будущее.

— Кстати, — Володя рванул молнию на куртке, и несколько освободил грудь. — Где ты подобрал девицу, я понял, но как ты с ней познакомился?

— Помнишь, художника, у которого я был на Андреевском спуске?

— У которого фотографии Козаченко?

— Да. Это его дочь.

— Козаченко?

— Художника.

— Мир тесен. — оператор вновь завёл мотор. — И тем он интересен.

Володя вырулил на вторую полосу, и придавил педаль газа.

— Если Гия в Киеве, — произнёс Михаил, — То вместе с ним должен был приехать и Отар.

— Не обязательно. Они что: нитка с иголкой?

— Не скажи. Гия тело, Отар — голова. Павелич страну покинул, но на своё место прислал проверенных в деле людей. Гию одного, без Отара, он бы сюда не пустил. Тот мастер по всякого рода эксцессам. Неприятности за ним следом ходят. Ему намордник нужен. Так что, Отар здесь. Вывод: приближается новая цветочная революция. Володя, какой на Украине самый популярный цветок?

— Чернобрывцы.

— Что? — Самойлов расхохотался.

— Ничего смешного. Классный цветок. Всегда цветёт. Его на могилах чаще всего выращивают.

Самойлов попытался сдержать смех, но тот сам собой прорвался:

— Революция чернобрывцев! Представляешь? Или нет. Лучше так: чернобрывчатая революция. Хрен редьки не слаще.

— Как бы не называли, — Володе было не до смеха. — а дела очень напоминают Грузию. Правда, имеются отличия.

— Какие?

— Дома увидишь.

Поднявшись в свою квартиру, не снимая одежды, Дмитриев быстрыми, отточенными движениями подсоединил камеру к телевизору, и запустил её на просмотр. Михаил увидел в экране, как оперативная бригада, состоящая из представителей оппозиции и компании «Час», вскрывала упаковки, запечатанные в типографии, с антирекламой против Козаченко: на одних листах Украина была изображена в трёх цветах. Первый, жёлтый, окрашивал западную часть страны. Второй, голубой, центр, и третий, зелёный, восток и юг. Соответственно по цветам стояли надписи: первый сорт, второй и третий. Под рисунком виднелась надпись: Так выглядит ИХ Украина! На следующем плакате страна напоминала мустанга, которого оседлал президент США. Третий плакат изображал Козаченко… в нацисткой форме. Количество экземпляров составляло несколько десятков тысяч. Самойлов тут же отметил: пачки лежали по всей площади склада. По ним ходили люди, вскрывали их, потрошили, показывая перед камерами, что содержат картонные упаковки.

Володя, как его и просил Михаил, старался снимать в основном людей, но камера не могла пройти мимо такого материала.

— Ну, как тебе?

— Неплохо. Козаченковских вижу, «часовщиков», людей из органов. А где хозяева?

— В том то и дело. — Володя намазал на хлеб масло и теперь жевал «холостяцкий бутерброд», запивая его пивом. — Хозяева появились через десять минут, после начала данного циркового представления. — рука оператора указала в глубину экрана. — Вот, смотри. Узнаёшь?

Самойлов пригляделся.

— Постой. Так он же из… Как их, господи… Партии «Славянское объединение».

— Точно. Вся продукция принадлежит им. Сами признались.

— Представляю разочарование девочки: Яценко не причём. Прокламации от ещё одного кандидата.

— Причём, и мы знаем, и они знают, что тот парень чисто «технический» кандидат. А на кой ляд такой фигуре наживать себе врагов в стане вполне возможного президента?

— Думаешь, договорились?

— Может быть да. — оператор дожевал хлеб и допил хмельной напиток. — А может, и нет. Тут другой вопрос.

— Какой?

— А ты присмотрись. С самого начала.

Михаил ещё раз прокрутил плёнку. Вот группа людей входит в помещение. Включается свет. Мелькнул Гия. Отошёл в сторону, в тень. Правильно: к чему лишний раз светиться. Так, на первый план выдвинулись журналисты… Им «часовщики» показывают первую вскрытую пачку. Вторую. Вот человек Козаченко, с интересной фамилией: Круглый, рассказывает телевизионщикам о том, что за материалы им обнаружены на складе. Опять промелькнул Гия. Вот Юлька вскрыла пачку. Расстроена. Почему? В пачке лежит реклама «Славянского объединения». Осечка. Бывает. Показался представитель самого объединения. Начинает выяснять отношения с Круглым. «Часовщики» выносят несколько пачек антиагитации. Юлька… Стоп!

Самойлов бросил взгляд на Володю:

— Говоришь, хозяин всего этого барахла появился через десять минут, после вскрытия склада?

— Два балла. Я тебе об этом сказал буквально минуту назад. Реакция, господин журналист, у вас несколько тормознутая. — Володя откинулся на диван и закурил.

Михаил вскочил на ноги, и принялся мерить комнату широкими шагами.

— То есть, склад вскрыли без хозяина? Самостоятельно? С нарушением прав собственности? И кто вскрыл? Милиция?

— Ещё два балла. А где вы, господин Самойлов, увидели милицию?

— Так ведь… Чёрт. — Самойлов перемотал кассету и указал на двоих лиц в штатском. — Какие корочки они показывали?

— Лично мне, никаких. Но думается, ребятки не из внутренних, а из внешних органов. Менты себя так раскованно в присутствии народных депутатов не ведут. А склад вскрыл народный депутат Круглый. Лично.

— Любопытно. — Самойлов нажал на «паузу». — Получается, в одну дуду вместе с оппозицией играет и служба безопасности?

— А если пойти дальше?

— И министерство внутренних дел?

— Не то. Я сказал дальше. — Володя присел. — Что, если с оппозицией заигрывают не только «органы», но и другие «технические» кандидаты, которые, по логике вещей, выдвигаются с одной целью: поддерживать кандидата от власти и оттянуть голоса от оппозиции на себя?

— Тогда они должны были вас ждать возле входа с распростёртыми объятиями.

— Не успели. Или побоялись засветиться. Они же «технические» кандидаты, а техника иногда подводит.

— Любопытно. — Михаил вынул кассету и спрятал её в кейс. — Надо будет пообщаться с тем кандидатом от «Славянского объединения».

— Думаешь, он тебе так и откроется? — усмехнулся Володя.

Щетинин явно находился не в духе.

— Что-то произошло? — Медведев знал своего шефа не первый год. И раз тот принялся рисовать во время разговора на листе бумаги женские головки, значит, получил «ЦУ» от вышестоящих инстанций.

— В общем, ничего существенного. А в деталях, дело обстоит так. Сам, — генерал кивнул на портрет президента. — взял под контроль «Украинское дело». Думаю, не случайно.

Герман Иванович придвинул стул, присел на него.

— А что странного. Киев ещё два месяца назад просил «босса» об «открытых действиях».

— Открытые действия хороши в военной обстановке. — генерал отбросил карандаш. — А мы службы политические, с военным оттенком. А политика есть дипломатия. Так что, президент правильно делал, что отказывал. Но, исходя, из последних событий, игра стала менять правила. Причём, не в нашу пользу.

Медведев расстегнул китель, который редко одевал для служебных целей.

— Президента тоже нужно понять. За ним, сами знаете, стоит российский бизнес, который внёс в Украину приличные капиталы.

Щетинин усмехнулся:

— Услышал бы кто тебя лет, эдак, двадцать назад. Молчу про Сталинские времена. — Вилен Иванович положил правую руку на левую сторону груди. Опять сердце пошаливало. — Наша задача — помочь капиталистам в сбережении их вкладов. Дожили. Докатились. Срамота. Службу безопасности использовать, как последнюю, дешёвую шлюху.

— Товарищ генерал, — Медведев посмотрел на часы. У него была назначена встреча, и беседа с руководством могла её сорвать. — И вы, и я прекрасно знаем, без данных капиталов, и капиталистов, останемся без работы. В конце концов, все структуры, подобные нам, только тем и занимались, что оберегали чьи-то интересы. В том числе и финансовые.

Вилен Иванович встал, прошёл к сейфу, достал из него бутылку коньяка, два бокала:

— Боишься репутацию потерять? — напиток прикрыл дно обоих бокалов. — Правильно боишься. Это мне терять нечего. Я свою государственную пенсию уже заработал. А тебе, как говорили у нас, в Зее, ещё как медному котелку греться.

Щетинин поднял бокал, посмотрел его содержимое на свет, и слегка пригубил.

— Пей.

— Не хочу. — полковник отставил бокал.

— Обиделся? — генерал отодвинул сосуд в сторону. — А ты на стариков не обижайся. Иногда они говорят толковые вещи.

— И не думал. — взгляд полковника упёрся в полированную поверхность стола. — Вопрос: что нам даст президентский контроль?

— А вот об этом пока ничего не известно. Первое, мне «поставили на вид» за плохую работу в столице Украины.

— За что? — встрепенулся Герман Иванович. — Мы ни йоту не отступили от инструкции. Двенадцать наших людей ведут чисто наблюдательную деятельность. Активность сведена до минимума. Выполняем приказ.

— Вот за тот приказ нас теперь и бьют. — Щетинин снова принялся рисовать женские головки в блокноте. — Любимчик президента, политолог доморощенный…

— Луговой?

— Он самый. Требует, чтобы наша активность, так сказать, активизировалась.

— Вот пусть её сам и активирует. — вспылил Медведев. — Таскается по всему Киеву со своими советами. Засветился уже у всех, начиная от президента, заканчивая общественным сортиром. Он там у нас как бельмо в глазу. К тому же меня до сих пор интересует, передал он тогда информацию Петренко, или нет? А, может, Лев Николаевич уже на Козаченко работает? При таком то патронате.

— Передать твои слова президенту?

— Вилен Иванович, — постарался сдержать свои чувства полковник. — вы же понимаете: повысить активность того же самого «Грача», всё равно, что напечатать во всех газетах о нём, как о российском агенте. Когда мы посылали в Киев наших людей, установка была одна: смотреть и сообщать. Всё. Пусть кто-то меняет правила для себя. Под себя. Но не мы. Иначе начнётся такой кавардак, сами в нём перестанем разбираться.

— С тобой то я согласен. А что рапортовать наверх? Опять «козу» отписывать? — генерал расстегнул китель, отпустил галстук, — Задача, поставленная президентом, такова. Нужно помочь нашему комедианту на востоке и юге. Всё. На западной Украине тот уже показал спектакль. Вся страна рыгочет. И не только страна. Хоть из больницы этот доморощенный вахтанговец выписался?

— Так точно.

— Тоже мне, народный артист. — карандаш со стуком опустился на стол. — И не смотри постоянно на часы. Спешишь: так и скажи.

— Встреча у меня.

Щетинин вздохнул. Честно говоря, он рассчитывал на более длительную встречу: посидеть с Медведевым и, в нормальной, домашней обстановке, обговорить всё детально. В конце — концов, нормально, по мужски, выпить, да, видно, не судьба.

— Что предлагает президенту Луговой? — поинтересовался Медведев.

— Ничего. Общие слова. Ты же знаешь: кинул идею и в кусты. Он, мол, теоретик. А кто выполнять будет? А тем более отвечать? Вот то-то и оно, отвечать из них никто не хочет. Предложения имеются?

— Не знаю. Слишком неожиданно.

— Ну, не так уж и неожиданно. Нечто подобное мы и предполагали.

— Но не так срочно. Я так понимаю, из-за возвращения Козаченко вся эта лабуда разыгралась.

— Вот это верно. Возвращение «Козачка» нам путает все карты. Лично я рассчитывал ещё на недельку. Торопится господин Шлоссер. Ох, как торопится. Ну, да что имеем, то имеем.

— Лугового бы как следует приструнить. — высказался полковник. — Его чрезмерная активность нам будет мешать.

— Неплохо бы. — Щетинин хотел на этой фразе и остановиться, но понял, полковник ждёт продолжения. — Ладно, попробую этим заняться, через Проклова. Твоя задача: найти контакт с ведущими бизнесменами Украины, особенно в восточных регионах, заручиться их поддержкой премьера. Гарантированной поддержкой. Чёрт с ним, с западом, но восток и юг мы не отдадим. Не для того туда столько сил и средств кинули. Работать только через доверенных лиц. Хватит постоянно в дерьмо наступать. «Грача» не трогай. У него неплохая позиция. Кто знает: может, новые контакты, которые он нащупал, ещё пригодятся. Да и в Киеве кто-то должен остаться. Вопросы?

— Какие регионы задействуем в первую очередь?

— Донецк, Луганск, Харьков, Днепропетровск. Традиционно, Севастополь, Симферополь, Одесса, Николаев.

— Центр Украины?

— Не уверен. — протянул генерал. — Вряд ли там следует вести себя так же, как в Донецке. Не примут.

— Я тоже так думаю. Даже за мэра не ручаюсь, хотя он из команды президента.

— Все мы были, когда-то в чьей-то команде. — Вилен Иванович задумчиво постучал карандашом по крышке стола и неожиданно произнёс, — Слушай, Герман, а что, если наш проиграет?

Медведев ждал подобного вопроса с начала разговора.

— Мы окажемся в довольно неловком положении. — сделал паузу полковник, и добавил. — Точнее, в очень неловком положении.

— Вывод…

— Следует наладить контакт с оппозицией. — выдохнул Медведев. Он давно думал над данной темой. И понимал, рано, или поздно, но выходить на людей Козаченко им придётся.

Щетинин задумчиво покачал головой.

— Даже не вздумай! — генерал вскинул указательный палец, как бы делая упор на последней фразе. — Сам знаешь, что будет, если об этом узнают в Кремле. Работать только с Яценко. Точка! И то не со всеми, а некоторыми из них. С людьми из бизнес кругов. Поезжай в Киев. Подбери нужные кандидатуры. Желательно, чтобы люди занимали не самый верхний, но достаточно высокий пост в их иерархии. Имели капитал. Не крупный. У таких желание увеличить банковские счета всегда превалируют над моралью. И, естественно, когда-то сотрудничали с нами.

— По-моему, я понял, кого вы имеете в виду. — полковник прищурился. — В первую очередь, Петренко.

Щетинин утвердительно кивнул головой.

— И иже с ним.

— Но мне, в таком случае, придётся посетить Киев.

— В чём проблема? Небольшая туристическая поездка не помешает.

Полковник поднялся и собрался, было, покинуть кабинет, как голос генерала задержал его:

— И ещё, Герман, очень тебя прошу: никакой самодеятельности. Только в рамках того, о чём мы говорили.

Володя настроил камеру на выход из терминала.

— Готов? — поинтересовался Михаил.

— Как пионер. — оператор оглянулся по сторонам. — Посмотри, сколько желающих встретить Козаченко. В прошлом году снимал приезд нашего президента. Камер было раза в два меньше.

— Так то в прошлом году. И то был наш президент.

— Это точно. Слушай, давай завтра выходной устроим. Выспимся. В кино сходим.

— Я тебе что, девушка, по киношкам ходить?

— Понятно. Опять поедем к очередному кандидату. Миш, ты прости, но я думаю, мы напрасно тратим время и плёнку. Здесь всем давным-давно понятно, кто будет претендовать на высшие места. На них и нужно ориентироваться. А не мотаться по всему Киеву, в поисках Дяди Васи, кандидата от пивной партии. И главное — никаких сенсаций. Всё обыденно до зубной боли.

Самойлов отмахнулся.

— Не стони. Лучше приготовься. Идут.

Володя сросся с камерой, и вовремя. На выходе из терминала показались фигуры народных избранников, которые своими телами показушно откровенно прикрывали фигуру лидера оппозиции.

— Раньше следовало так охранять. — пробормотал Володя, фиксируя на плёнку каждое движение кандидата в президенты.

Андрей Николаевич выглядел не просто плохо. Страшно плохо. Его, прежде привлекательное лицо, покрывала маска. По-другому то, что проявилось вместо лица, назвать было невозможно. Некогда гладкая кожа, теперь сморщилась, превратившись в пергамент тёмно-коричневого цвета. Глаза слезились, и Андрей Николаевич постоянно к ним прикладывал носовой платок. И ростом он стал вроде как ниже. И в плечах уже.

Среди встречающих пронёсся шум.

Козаченко вошёл в холл для встречающих с двойственным чувством. Широко раскрытые зрачки объективов впервые на него подействовали не возбуждающе, а угнетающе. Как они все смотрят на него! Сенсация: наконец то, мы увидели то, о чём столько говорили. И ЭТО оправдало их ожидания. Даже больше. Судя по всему, они и не рассчитывали увидеть подобное.

Первыми пришли в себя журналисты телеканала «Свобода»:

— Андрей Николаевич, насколько вы в состоянии бороться дальше за пост президента?

Могли бы сначала хотя бы поинтересоваться здоровьем.

— Именно ради этой цели я и вернулся в Украину, не пройдя до конца курс лечения.

И вопросы посыпались со всех сторон:

— Подтвердилась ли версия об отравлении?

— Почему вы лечились в Австрии, а не в нашей больнице?

— Когда мы сможем увидеть вас на ближайшем митинге?

Козаченко поднял руку и, успокаивающим жестом, приостановил поток вопросов:

— Первое, что я хочу сказать: чувствую я себя вполне здоровым человеком. Я имею ввиду, здоровым для того, чтобы продолжить борьбу с тем режимом, который меня отравил. Второе, мне бы очень не хотелось, чтобы моё состояние обсуждалось в средствах массой информации. Поверьте, это далеко не самое приятное чувство, видеть, как по телевизору обсуждают твои анализы.

Среди встречающих раздался смех. Лёд подтаял, хорошо.

— В ближайшее время мы скоординируем действия нашего штаба, для того, чтобы восполнить тот пробел, который образовался в предвыборной кампании в последние недели. И, естественно, обязательно вам сообщим о ходе нашей работы.

— Как отреагировала администрация президента на ваше заявление?

— Никак. Точнее, как политический труп.

Самойлов выставил вперёд микрофон, подумав при этом: не знаю с кем поспорить, но могу сказать, его рейтинг, поднимется с этого момента на несколько десятков пунктов. Если не сотен.

— Интересно, чем его так траванули? — пробормотал Володя снимая всё, что попадало в кадр.. — И, самое любопытное, кто?

— Как вы думаете, — раздался голос где-то из-за спины Самойлова. — парламентская комиссия по расследованию преступления, совершённого против вас, сумеет найти преступника?

— Ловить преступников — дело милиции. А комиссия обязана создать для органов внутренних дел все условия для того, чтобы преступник был найден и осуждён. Иначе, общество не поймёт нашу Верховную Раду.

— Но ведь до выборов осталось совсем немного времени. Успеет ли она сделать соответствующие выводы и помочь милиции?

— Успеет! — уверенно ответил кандидат в президенты. — А не успеет — мы её поторопим. Найдём средства.

Журналисты вновь рассмеялись.

Козаченко попрощался с ними, вышел в сопровождении друзей и охраны из здания аэропорта к кортежу иномарок, из которых он выбрал самую крутую модель, и тут же разместился в ней на заднем сиденье. Круглый отметил, что не ошибся в выборе машины. Рядом с кандидатом в президенты расположился Александр Борисович Литовченко, народный депутат, лидер парламентской фракции «Блок Литовченко». На переднем сиденье с трудом устроился начальник охраны кандидата Степан Рог, также народный избранник. Крупного телосложения. И, несоизмеримо с телом, маленькой головой.

— Теперь детально. — первым начал разговор Андрей Николаевич, — Что в парламенте?

— Ждут твоего возвращения. — Литовченко махнул шофёру: трогай. — Яценко активно мотается по восточным и южным регионам. Надеется набрать там основную массу голосов.

— Как президент в своё время?

— Почти.

— Что Центр? — Козаченко имел ввиду в первую очередь Киев и Киевскую область. Собеседник его понял.

— Здесь мы в лидерах. Слава Богу, Яценко сам нам помог своими кадровыми перестановками.

— Что СМИ?

— На «пять» баллов. Теперь только две кандидатуры в эфире. Остальных как бы и не существует.

— Соцанализ проводили? — задал вопрос лидер оппозиции.

— Да. — ответил второй человек в команде Козаченко. — Всё сходится с нашими прогнозами, за исключением востока.

Козаченко приоткрыл окно. Ветер моментально принялся трепать его вьющиеся, с проседью волосы.

— Неужели премьер совсем на столицу не обращает внимания?

— По Киеву ребята пока не докладывали. Но встреча Яценко с мэром должна состояться в любом случае. В ближайшее время. Зато «бык» встречался с Панчуком. Приказал, кровь из носу, но чтобы область проголосовала за него.

— Пётр Михайлович, естественно, стал в стойку. — Козаченко усмехнулся. — Чего и следовало ожидать. Ничего, Панчуку мы хребет и так сломаем. — Андрей Николаевич повернулся в сторону Литовченко. — Итак, наша первая цель — Киев. Приготовь собственный план дальнейших действий. Вечером посидим, подкорректируем.

— Хорошо.

— А почему Сергей не приехал встретить меня?

— Он в больнице.

— С мамой плохо? — догадался Козаченко.

— Да. Извини, Андрей Николаевич, не хотел тебе сразу говорить. Судя по всему, инфаркт. Вчера вечером отвезли.

Козаченко отвернулся к окну. Долго смотрел на обочину дороги. Чёртова политика.

— Катя с ней?

— Да.

— Скажи водителю, едем в больницу.

— Хорошо. — Литовченко тронул шофёра за плечо.

Козаченко сглотнул ком в горле и больше за всю дальнейшую дорогу не произнёс ни слова.

Яценко лично прикрыл двери кабинета и сел рядом с министром транспорта.

— Как у нас дела? — первый вопрос не застал Игоря Николаевича в врасплох.

— Практически, всё готово для того, чтобы прокрутить «карусель». В Киев и областные центры прибудут составы с нашими людьми. Думаю, другие регионы задействовать не стоит. Если сломаем обстановку в Киевщине, перевес сил будет на нашей стороне.

— Основные ставки?

— Самые крупные города. Белая Церковь, Богуслав, Обухов, Макаров, Васильков, Ирпень.

Яценко поморщился:

— Не маловато ли? Может, следует задействовать Тетеревское направление?

— Можно и его. — Игорь Николаевич скептически посмотрел на премьера. — Хотя, я бы этого не делал. Может статься «перебор». И так слишком рискуем, вывозя людей по открепительным талонам в малознакомую местность. К тому же, Тетерев — вотчина оппозиции. Работать на территории врага нам спокойно не дадут. А специально создавать конфликтную ситуацию, думаю не стоит.

— А ты не думай. — резко заметил Владимир Николаевич. — Просто выполняй, то, что тебе намечено мной. И, как говорят в таких случаях, будешь в шоколаде.

— Журналисты и наблюдатели, наверняка, заметят факт передвижения внеплановых составов и автотранспорта. — попытался обосновать свои слова министр, но Яценко его даже слушать не захотел.

— Твоя задача доставить «молодняк» до цели. А с журналистами и Козаченковскими прихлебателями, я, как-нибудь, сам разберусь. Мне нужны поезда и автобусы. Любой ценой. И в большом количестве. Всё. Разговор закончен.

— Алло, Михаил? Молчуненко вас беспокоит. Не помешал?

— Нет, Алексей, всё в порядке.

Самойлов разлил по чашкам чай, придерживая плечом телефонную трубку.

— Ваш оператор недалеко от вас?

— Здесь, рядом. Что-то срочное?

— Думаю, подобное вас должно заинтересовать. Приезжайте на улицу Анри Барбюса, дом номер четырнадцать, жилая девятиэтажка. Печерский район, чуть выше Дворца «Украины». Жду!

Раздались короткие гудки: Молчуненко положил трубку.

— Володя, — Михаил прервал ужин оператора, — Как говорят медики, на выезд.

— Какой выезд? Посмотри на часы: половина одиннадцатого ночи. — Дмитриев намазал на хлеб масло и положил сверху солидный кусок дешёвой варёной колбасы.

— Не ночи, а вечера. Поехали, нас Молчуненко ждёт. И думаю, не просто так, раз хочет, чтобы ты взял камеру.

Володя дожевал на ходу бутерброд, спустился вниз, быстро завёл машину и через сорок минут они поднимались по узкой улочке вверх, со стороны Дворца культуры «Украина».

Молчуненко, как и обещал, встретил их на обочине дороги:

— А помедленнее ехать не могли? — он вскочил на заднее сиденье, захлопнул дверцу. — Чуть не пропустили. Первый поворот налево, метров сто.

Машина рванула с места, вгрызаясь резиной в асфальт.

— Интересно, и что мы могли пропустить? — пробормотал Володя, пока пристраивал авто. Забросив сумку с камерой на плечо, он стремительным шагом направился за журналистами.

— Сейчас из подъезда будут выходить некоторые личности. Снимай всё подряд, а информацию дам чуть позже. — на ходу объяснял Молчуненко.

— Хоть с кем это связано? — поинтересовался Самойлов.

— «Часовщики». Помните, вас интересовала сия организация. Задержали одного из лидеров. Некто, Крючков Роман. Имя ничего не говорит?

— Нет. — отрицательно кивнул головой журналист. — Из этих только с Кузьмуком знакомы.

— Он один из его помощников. Пришли.

Возле подъезда к этому часу уже толпились журналисты из разных телекомпаний. «Свобода», заметил Михаил, «УТН», первый национальный…

— А откуда узнали, что произойдёт задержание?

— А откуда я узнал? — усмехнулся Молчуненко. — Народные избранники позвонили. Милиция подтвердила. Включайтесь в процесс. Ведут.

Из подъезда двое милиционеров вывели молодого человека, заломив тому руки за спину. Лица арестованного Михаил рассмотреть не смог: из-за боли в суставах юноша сломался пополам, и мог смотреть только в землю. Следом за ними вышли ещё несколько сотрудников органов внутренних дел в милицейской форме, с полиэтиленовыми пакетами в руках. За ними, что-то агрессивно выкрикивая, шли люди в штатском. Представители молодёжного движения «Час». Некоторые лица Михаилу были знакомы. Впрочем, на них он не обратил внимание.

Последней выскочила из подъезда Юлька. С красными от слёз глазами. Короткие растрёпанные волосы на маленькой головке превращали её в незащищённого, бессильного цыплёнка. Она всё время пыталась вырвать из руки одного из милиционеров пакет, в котором, судя по всему, хранился найденный на квартире задержанного обвинительный материал.

Дверь милицейской машины распахнули. Юношу заставили сесть на заднее сиденье, зажав его худое тело двумя спецназовцами.

— Ёлка, я не виноват! — услышал Самойлов крик задержанного. — Они мне всё подложили! Скажи всем, Ёлка! Я не виноват!

Дверь захлопнули. Двигатель взревел, машина рванула с места и исчезла за поворотом.

— Только что вы видели задержание Романа Крючкова, активиста организации «Час». - телекамера первого национального проводила машину, и теперь снимала телерепортёра. — По показаниям сотрудников внутренних дел, на квартире у арестованного обнаружены самодельная бомба, запал, два газовых баллончика, а также наркотические вещества.

— Только что мы с вами стали свидетелями того, — в нескольких метрах от «УТН» работала телекомпания «Свобода», — Что преступная власть, как в тридцать седьмом, сталинском, году организовывает аресты ни в чём неповинных людей, подбрасывая им компрометирующий материал состряпанный в местном управлении внутренних дел…

Михаил посмотрел по сторонам. Юлька сидела на корточках, прислонясь к бетонной стене, и плакала.

— Юля. — Самойлов подошёл к девушке, тронул её за плечо, — Вставай. Пошли к нам в машину.

Девчонка вскочила на ноги.

— А вы как здесь оказались? — вскипела она. — Ну да, вам позвонили. Чтобы и в Москве знали, какие мы наркоманы, террористы, убийцы! — Самойлов протянул руку, но девушка с силой откинула её. — Не трогайте меня! Все вы продажные! Как те ментяры, которые его скрутили. Ведь они ему всё подсунули! Понимаете? Подсунули! Вы…

— Понимаю. — Самойлов силой подхватил девушку под руки и, буквально, поволок к «жигулёнку».

Юлька пыталась вырваться, билась в руках, ногами упиралась в землю, но Михаил, всё-таки, заставил её сесть в автомобиль, сунул в руки пластиковую бутылку с «пепси», а сам упал рядом:

— Выпей воды. — девчонка отрицательно замотала головой, но Самойлов заставил сделать несколько глотков. Девушке, вроде, полегчало. — Теперь рассказывай, что произошло.

Дочь портретиста стала отвечать не сразу. Видимо, говорить с Михаилом у неё особого желания не было, однако журналист настаивал:

— Итак, я жду.

— Они пришли два часа назад. Мы с Романом…. Вы не подумайте, между нами ничего нет. Ну, то есть…

— А я ничего и не думаю. — Самойлов достал сигареты, закурил. — Дальше.

— Показали постановление на обыск…

— Кем подписанное?

— Не знаю. Они Роману и его маме показали. Потом нас закрыли на кухне.

— Кого «нас»?

— Меня и Ромину маму. Она сейчас там, на верху. Плачет.

— А Роман?

— Был с ними. Приехали репортёры. Нас выпустили, а после начали обыск. С кинокамерами. Вот тогда в столе менты и нашли бомбу…

— Не менты, а милиция. О том, что это бомба, они сказали?

— Да. А потом из Роминой куртки, точнее, из кармана, достали пакет, с порошком.

— А почему решили, что в пакете наркотик?

— Один из них попробовал порошок на язык.

Самойлов усмехнулся: специалисты сраные. Насмотрелись американских боевиков.

— Так.

— Что так?

— Дрянь дело, вот что. Посиди здесь, пока пообщаюсь с друзьями. И не вздумай убежать. Мне ещё поговорить с тобой нужно.

Журналист вылез из машины, и направился к Володе и Молчуненко, которые курили невдалеке.

— Симпатичная девочка. — кивнул на машину Молчуненко.

— Знакомая.

— А что здесь делала?

— Я же говорю: знакомая задержанного.

— Вот оно что… — протянул Молчуненко. — И как тебе происходящее?

— Никак. Всё как у нас. Политика и криминал рядом идут. А менты их наручниками скрепляют.

— То, что здесь есть криминал, ещё доказать следует. — вставил слово Володя.

— А бомба? — напомнил Самойлов.

— Какая бомба? — отреагировал Молчуненко. — У сопляка восемнадцати лет, который и в армии то не служил, и бомба? Миша, не смешите людей.

— Тогда зачем вы нас вызывали?

— А вот этот вопрос по существу. — Молчуненко сделал паузу для того, чтобы москвичи прочувствовали момент. — Теперь делайте всё осторожно. Посмотрите вправо, в затемнённую сторону. Я ведь, собственно, только из-за этого вас и позвал. Только смотрите ненавязчиво. Может, увидите нечто любопытное.

Михаил ещё раз затянулся дымом от сигареты, и слегка повернул голову в сторону, якобы в поисках места, куда можно было бы выкинуть окурок. Милиция разъехалась. В указанном направлении отсвечивала серым цветом фирменная, дорогая иномарка, в которую в этот момент усаживались «часовщики». Так, повернуть голову ещё чуть правее. «Мерседес». Кто, кто в «Мерседесе» сидит? Окурок полетел в темноту. К машине подошёл молодой человек. О чём-то начал разговаривать с водителем. На несколько секунд зажёгся верхний свет. Самойлов резко отвернулся.

— Мамочки мои родные. Народные депутаты.

— И не просто депутаты. — Молчуненко вытянул сигарету из пачки оператора, и прикурил, закрывая огонёк ладонью руки, — Олег Круглый — парламентская фракция «Незалежна Украина», правая рука пана Козаченко. Виктор Лузгин — «Блок Литовченко». А Николай Зайченко — первый заместитель Литовченко. В задачке с тремя известными встают вопросы: что представители оппозиции делали на месте задержания активиста организации, которая к ним, как они заявляют, не имеет никакого отношения? Почему они приехали раньше милиции? Я приехал вместе с милицией. А они уже стояли здесь.

— Сдали своих? — выдвинул версию Дмитриев.

— Или, с их согласия, мы видели хорошо разыгранный спектакль. — Молчуненко курил жадно, глубоко затягиваясь. — Мальчик ночь переночует в РОВД, утречком, как ни в чём ни бывало, вернётся в дом родной. Они сейчас общаются с «часовщиками»?

Дмитриев щелчком выбросил окурок:

— Да. Сели в машину к ним.

— А вам кто звонил про арест? — поинтересовался Михаил.

— Хрен его знает. Звонили Главному Из пресс-центра МВД. — Молчуненко подёрнул плечами: похолодало. — Мне перезвонили из телекомпании, по мобильному, приказали ехать сюда. Думал, своего оператора вызвать, а как увидел этих ребят, то решил позвонить вам. Уж у вас то, думаю, плёночку никто не посмеет изъять.

— Изъять, может, и не посмеют, а вот выкрасть… — с сомнением покачал головой оператор.

— Типун тебе, Вовка, на язык. — Самойлов посмотрел в сторону машины. Юлька сидела на заднем сиденье, свернувшись в клубок, и нервно вздрагивала. — Ну что, мужики, давай отвезём барышню домой, а сами по соточке? Глядишь, может и мысли достойные наших голов придут. Как думаешь, пан Молчуненко?

Магазин «Лісова пісня» среди киевлян пользовался особой популярностью: в нём, ещё с далёких советских времён, продавали самые лучшие кондитерские изделия. Подполковник Синчук иногда посещал его, чтобы купить для своей четырёхлетней дочери конфеты. Вот и в тот день он зашёл скупиться. Пока продавщица взвешивала товар, а Станислав Григорьевич пересчитывал деньги, в очередь за ним пристроился Медведев.

— Десять восемьдесят. — продавец с улыбкой положила товар на прилавок.

Станислав Григорьевич протянул гривни, но голос за спиной остановил его жест:

— Позволь расплатиться мне.

Синчук оглянулся и охнул от удивления:

— Герка, ты что ли? Какими судьбами у нас?

Он крепко обнял приятеля. Они забрали покупку и покинули магазин. Станислав Григорьевич на улице ещё раз хлопнул Медведева по плечу:

— На сколько дней к нам? Может, поехали ко мне, я тебя со своими познакомлю.

— Да нет, Стас, сегодня не получится. — Медведев посмотрел по сторонам: нет ли где скамейки. Синчук по своему оценил его взгляд:

— Ждёшь кого-то? Или страхуешься?

— Ни то, ни другое, Стас. Не хочу лгать. Приехал специально к тебе.

— Понятно. — приветливое настроение подполковника моментально улетучилось, как эфир. — Щетинин прислал?

— Не совсем. Точнее, его предложение, моя инициатива.

— Значит, дружеский ужин отменяется.

— Сегодня да. Но в будущем, если договоримся, обязательно.

Синчук достал из пакета конфету, развернул обёртку и бросил сладкий продукт в рот:

— Говори, я весь внимание.

— Может, отойдём куда-нибудь. Или в кафе посидим.

— Извини, Герман, но, к сожалению, у меня мало времени.

— Ясно. Я ещё ничего не успел сказать, а выводы тобой уже сделаны.

Станислав Григорьевич усмехнулся:

— А что ты хотел? Не я разваливал ту систему, и не я виновен, что мы оказались по разные стороны баррикад. Однако, не знаю, как ты, а я помню, что мы говорили друг другу десять лет назад. Тогда ещё живой Рустам сидел в кабинете. А вот ты помнишь?

Медведев кивнул головой:

— Да, помню. Именно потому, к тебе и приехал.

Синчук взял вторую конфету:

— Говори. Только без воды.

— Добре.

Киевлянин усмехнулся:

— И без украинизмов. Иначе всё будет напоминать стёб.

Герман Иванович хлопнул старого сослуживца по плечу:

— Согласен. Ты знаешь, что мы, то есть Москва, стоим на стороне Яценко.

— Вон ты с чем. Только я то здесь при чём?

— Стас, давай без этого, как ты выразился, стёба. Договорились? Да, Москва поставила на Яценко. Так вышло. Но это не значит, будто на него поставили все. В Москве есть и те, кто заинтересован в победе Козаченко.

— В Белом Доме? — брови Синчука в удивлении изогнулись. — Кто? Из оппозиции? С каких это пор наша структура стала поддерживать антиправительственные силы? Или…

— Сейчас сказать не могу. Но поверь, они есть.

— И они тебя прислали? — в голосе подполковника прозвучал ярко выраженный скепсис.

— Повторяю: поездка устроена Щетининым. А вот встреча с тобой, моя личная инициатива. Впрочем, к Козаченко я отношусь негативно. Как и к Яценко.

— Герман, с каких это пор ты стал недооценивать Щетинина? Думаешь, Иванович не мог предположить, что ты захочешь, как выразился, по собственной инициативе, встретиться со мной?

— И да, и нет. — вынужден был сознаться Медведев. — Скорее всего, он предполагает, что с тобой встречаться буду, но только по поводу поддержки Яценко.

— Ловко пляшут ваши девки! — подполковник оглянулся по сторонам. Вроде, ничего примечательного. — Продолжай.

— Тех людей, в Москве, которые заинтересованы в победе оппозиции в Украине волнует вопрос: кто-нибудь из СБУ вёл переговоры с Козаченко, или его людьми?

Новая конфета потерялась во рту подполковника.

— Гера, ты слишком много хочешь.

— Понимаю. Потому к тебе и пришёл.

— «Контора» официально стоит на стороне премьера.

— Это ты хорошо заметил: официально. А неофициально?

— У каждого своя точка зрения.

— Меня интересует твоя. Итак, были переговоры, или нет? Те люди могут рассчитывать на выигрыш?

Синчук тряхнул головой.

— Как будто тебе не известно.

— Известно, Стас. Но меня интересует, до какого уровня они дошли.

Синчук заглянул в пакет. Конфет осталось в половину меньше от купленного:

— Вот же… Придётся снова идти в магазин. — он протянул пакет Медведеву, — Будешь?

Тот отрицательно покачал головой:

— Зубы. Прямо беда. Ничего сладкого есть не могу. Моментально челюсть от боли сводит.

— Зубы — дело серьёзное. — подполковник кивнул на скамейку, — Присядем.

Как только они примостились на деревянной поверхности, Синчук тут же спросил:

— Насколько серьёзна ситуация?

— Очень серьёзна. — Медведев решил приоткрыться. — Незадолго до отравления Козаченко в Мюнхене произошла одна любопытная встреча. Некий Гюнтер Шлоссер принял в своём доме неких Генриха Беддекера и Стивена Хайта.

— Первый, если не ошибаюсь, политик. Второго не знаю. А вот третий мне знаком. ЦРУ.

— Да нет, практически из штата ЦРУ вышел. Готовит кадры для госдепартамента США в институте стратегических исследований. Второй, с кем ты незнаком, Генрих Беддекер, связан с немецким сталелитейным бизнесом.

— И чем любопытна их встреча?

— Они обсуждали ваши выборы. И приняли решение о поддержке Козаченко.

— Нашёл чем удивить. У нас сейчас все контактируют с Западом. Как и у вас.

— Да нет, Стас. В данном случае это не контакт, а прямая продажа родины Западу. С полным отторжением России. Понимаешь? Полным.

— Думай, какими словами бросаешься.

— А мне не нужно думать. — Медведев посмотрел в глаза украинского контрразведчика. — Продают не мою, а твою родину. Как шлюху.

— Замолчи! — голос Синчука прозвучал тихо, но твёрдо.

— Да нет, брат, если я буду молчать, ты будешь молчать, то завтра в твоей стране все будут жить с повязками на глазах, а послезавтра и в моей. Надоело, Стас, глотать то, что нам подсовывают. — Медведев провёл ребром ладони по горлу. — Вот так надоело. Информация проверена. Штаты интересуют базы в Крыму. Ради этого они пообещают Козаченко и его людям всё, что угодно. И за красивыми речами о свободе и независимости спрячутся большие «бабки». А ты, твоя семья, моя родня в Чернигове, да и все они, — Медведев кивнул в сторону прохожих, — станут заложниками внешней политики ваших так называемых демократов. Хватит нам Горбачева. Те люди в Москве, кто поддерживает победу над властью Кучерука, не собираются влиять на внутреннюю и внешнюю политику Украины. Однако, они хотят сохранить и преумножить те связи, которые на данный момент существуют.

— В таком случае, им сам Бог велел всеми силами поддержать Яценко.

— Они поначалу на него и сделали ставку. Но Владимир Николаевич — личность непредсказуемая. Неуправляемая. Его насильственные методы дискуссий с нефтетрейдерами показали всю внутреннюю сущность этого человека. А потому, тем лицам нужны контакты с людьми Козаченко.

— Думаешь, он тот человек, на которого «тем людям» следует делать ставки?

— Я не говорил, что они делают на Козаченко ставку. В наше время ставить на одну, конкретную личность — самоубийство. Но, «те люди» прекрасно отдают себе отчёт: Яценко, если станет президентом, узурпирует власть. А Козаченко, какой — никакой — демократ. А с демократом всегда можно договориться. Или же переубедить. Стас, — Медведев говорил тихо, но чётко и внятно. — нельзя рвать по живому то, что создавалось столетиями. Больно, когда рвут. Неплохо было бы, если бы после, я имею ввиду после выборов, всем было хорошо.

— Всем и хорошо? Такого не бывает.

Медведев опустил глаза. Кажется, встреча не удалась.

Синчук спустя минуту произнёс:

— Сегодня задачи служб безопасности существенно изменились.

— Но не изменилось главное: мы должны защищать своих граждан от любого посягательства на их жизнь, свободу и благосостояние. Независимо от того, есть промеж нас граница, или нет. Я думаю, в поддержке заинтересованы все.

— А Луговой приехал в Киев посмотреть на достопримечательности? — уколол Синчук.

— Ты помогаешь мне с Козаченко, я помогаю с Луговым. Возвращаюсь к началу беседы: не все поддерживают в Москве Яценко.

Синчук прожевал последнюю конфету, глядя, на проезжающие по брусчатке автомобили, и проговорил:

— С Козаченко встречалось всё наше руководство. Результаты переговоров мне не известны. Действительно неизвестны.

— Скажи, Стас, — после некоторой паузы, произнёс Медведев, — как так случилось, что мы вместе служили, дружили, делали одно дело, нередко проливали кровь… Без пафоса, Стас, но так оно и было. И в один момент стали врагами? Хорошо, — тут же отреагировал на косой взгляд собеседника Герман Иванович. — не врагами. Конкурентами. Какая разница… Ответь мне: с каких пор зелень доллара заменила нашу дружбу? Разве ты об этой бумажке думал, когда тащил меня через афганскую границу? Или я думал о ней, вытаскивая тебя из горящей машины?

Подполковник молчал.

Медведев поднялся, одёрнул полу костюма.

— Извини, кажется я ошибся. Судя по всему, заменяет. — полковник протянул руку. — Бывай, Станислав.

Синчук поднялся следом.

— Ты даёшь гарантию, что вся работа будет проведена исключительно в интересах Украины и России? Только без пафоса.

— Да. — Медведев смотрел прямо в глаза собеседника.

— Тогда, так и быть, помогу. Что нужно сделать?

— Первое. Сведи меня с Петренко.

Станислав Григорьевич удивлённо посмотрел на Германа Ивановича:

— Почему именно Петренко? В оппозиции он человек новый, только недавно переметнулся к ним от социалистов.

— Зато его хорошо помнят в Москве. Особенно те люди. Некоторые из них его знают. И помнят о нём. От него они смогут протянуть ниточку ко всему клубку. Сам понимаешь, широкий круг знакомых даёт повод для установления личных интересов.

Пакет от конфет закружился и упал в корзину для мусора.

— Я с ним знаком шапошно. — Синчук усмехнулся. Вспомнилось, как Богдана Васильевича в бесчувственном состоянии его подчинённые беспардонно заталкивали в депутатское авто, на даче Тимощука. — Придётся выходить на личные контакты. Практически, «светиться». Потому, Гера, мне и нужны гарантии.

— Гарантией могу быть только я сам.

— Не обижайся, но мне этого недостаточно. Ты затеваешь собственную игру, насколько я понял. Игру рискованную. Мне нужны железные доказательства того, что меня не подставляют.

Медведев посмотрел вслед немолодой супружеской паре:

— В Украину в скором времени ожидается приезд нашего президента.

— И что?

— Новость заключается в следующем: к тому времени восточная и южная части страны должны быть обработаны против Козаченко. И работа уже началась.

— Ваши люди задействованы или наши?

— Только ваши. Но работают по нашим инструкциям.

— Можешь перечислить, кто?

— Вот список. — Герман Иванович протянул сложенный вчетверо лист, вынутый из кармана пиджака.

Синчук просмотрел фамилии и потёр лоб. Медведев рассмеялся.

— Что смешного? — не понял подполковник.

— Лысеешь.

— Можно подумать, у тебя шевелюра. — слегка обиделся Синчук.

— Да, время. Сколько мы не виделись? Лет восемь.

— Девять. И не ври, что не помнишь. Какая у тебя память, мне хорошо известно. Не боишься, что воспользуюсь твоей информацией? — Синчук тряхнул листом.

— Нет. — отрицательно мотнул головой Медведев. — Эти люди работают по прямому распоряжению вашего руководства. Так что, как только ты сделаешь первое телодвижение, тебя приструнят.

Подполковник спрятал листок в карман. Так, мысленно произнёс Станислав Григорьевич, если Медведев не врёт, а судя по всему, так оно и есть, выходит, наш Тимощук работает и на право, и на лево. Всем подмахивает. Ловко.

— Насколько долго будет наше сотрудничество?

— Зависит от обстоятельств. Но очень прошу, работаем только ты и я. Никого больше.

— С моей стороны понятно. А ты? Неужели ничего не сообщишь Щетинину? — Синчук знал о том, что Медведев вот уже несколько лет является единственным лицом, которому генерал полностью доверял. И подполковник не без оснований предполагал, что это взаимно.

— Всему своё время. — Медведев вздрогнул По спине прошёл холодок. Он сам не заметил, как его что-то насторожило. — ТЕ люди ждут результатов нашей встречи. И он не узнает ничего, пока они не примут решения.

— Люди из политики, или бизнеса?

— И того, и другого. — Медведев бросил взгляд по сторонам. Нет, ничего подозрительного. Тогда откуда ощущение, будто за ним наблюдают?

— Ну, что ж. — Синчук оправил пиджак. — Попытка, как говорится, не пытка. Попробуем, чем чёрт не шутит. Только имеется одно условие.

— Ещё одно?

— А ты думал. Нам ведь как мёд — так ложками. Чем чёрт не шутит, а у меня семья. Я ею рисковать не собираюсь. Мне нужны небольшие финансы на секретном счёте на имя жены. Чтобы в случае чего, они могли исчезнуть и протянуть какой-то час.

Медведев написал сумму на листе блокнота.

— Устроит?

Синчук взглянул и утвердительно кивнул головой. В свою очередь достал ручку, взял из рук Медведева блокнот и сделал свою запись на чистом листе, после чего вернул блокнот полковнику.

— Через два дня деньги будут на её счету.

— Как будем поддерживать связь?

— Через мобильного оператора. — Медведев раскрыл портмоне, достал украинские деньги. — Держи, и не отказывайся. Прямо сейчас купи стартовые пакеты. Я меняю карточки вторник и пятница. Ты в понедельник и среду. В случае крайних обстоятельств меняем чаще, вместе с аппаратами.

Коллеги тут же обменялись номерами телефонов. Станислав Григорьевич сокрушённо посмотрел на магазин. Придётся снова возвращаться за покупкой:

— Ну, вот и договорились.

Возвращаясь в Москву, Медведев спрашивал себя: а правильно ли он сделал, что открылся Синчуку лишь частично? Сыграл его в «тёмную»? И отвечал сам себе: правильно. За годы работы в органах, полковник пришёл к одному неприятному выводу: в последние десять лет, или чуть более того, его структура перестала работать на страну. Точнее, на страну она то, как бы работала, да как-то не так, как раньше. Стала вроде придатка для власть имущих. Сегодня — тиран, завтра — демократ, послезавтра — вождь. Им всем нужны спецслужбы. Скрывать свои финансовые махинации, вскрывать финансовые махинации конкурентов. Обеспечивать нужных людей, не забывая и себя, информацией. Использовать эту информацию в личных целях, а не для «блага народа». Прикрывать задницы от несуществующих киллеров, ликвидировать существующих киллеров. И это было не только в России. С Синчуком полковник давно не контактировал. Да, они были, и оставались друзьями. Но время изменилось. Кардинально изменилось. Что отложило отпечаток на людей. И у Медведева, на момент встречи, не было никакой гарантии, что Стас не изменился.

За стеклом мелькали небольшие русские поселения Подмосковья. Медведев, глядя на них, вдруг почувствовал, что, может быть, видит всё это в последний раз. Жизнь хрупка. И не теоретически. Она просто хрупка. Она ломается от лёгкого дыхания. И всегда в тот момент, когда ты того дыхания не ждёшь. Когда думаешь, будто жизнь только начала налаживаться. Когда появляется ощущение, словно ты получил ещё один шанс. А шанса то, оказывается и не было. А то было последнее, бунинское, лёгкое дыхание.

Дорога домой для Медведева впервые напоминала путь на Голгофу. Мысль о том, что Щетинин может «просчитать» его переговоры с Синчуком, судорогой отзывалась во внутренностях. Плюс неприятный осадок от чувства слежки.

А Станислав Григорьевич, возвращаясь домой, по привычке анализируя проведённую встречу, тоже задавал себе вопросы. Насколько можно положиться на Германа, и не «подставляют» ли его? Нет, отвечал сам себе подполковник, Герман так со мной поступить не мог. Если бы было что-то не так, нашёл бы возможность дать ему понять. А Медведев был открыт. Не полностью, но тем не менее. Ну, а всё-таки, если это провокация? И Германом «играют»? В таком случае, продолжал размышлять Синчук, содержимое беседы следует передать в высшие инстанции. А если нет? Если Медведев действительно на свой страх и риск решил провести личную партию? А он передаст информацию выше? Речь идёт о миллиардах. И не рублей, или гривен. И о людях далеко не средней руки. В таком случае с Германом долго цацкаться не будут. И на одном из московских кладбищ вскоре появится новый обелиск. Задача.

На Майдане собралось несколько десятков тысяч людей. Козаченко смотрел на них и чувствовал всем телом сумасшедший прилив бодрости. Вот она, жизнь. Вершина. Пик надежды. Политик постоянно ощущал необходимость находиться на Олимпе, на самой его макушке, чего бы это ему не стоило. Господи, что он только не пережил, чтобы удержаться на ней, на этой самой вершине. Человека, которого он ненавидел всеми фибрами своей души, приходилось называть «батькой». А «батька», маленький, сухенький, внешне подобный карикатурным, кинематографическим римским диктаторам, вёл себя соответственно: стравливал между собой премьеров и министров, парламентариев и законников, журналистов и чиновников. И, при этом, оставался «отцом нации» на протяжении десяти лет, манипулируя людьми в своих эгоистических интересах. Два года назад, когда была первая попытка скинуть президента, «Батька» усидел. И, если бы не депутатская неприкосновенность, не известно, чем бы всё закончилось. И вот теперь появился реальный шанс взобраться на вершину, на ту самую макушку власти, о которой он мечтал не один год.

Толпа всколыхнулась. Андрей Николаевич поначалу не понял в чём дело, но после сообразил. На кандидата в президенты навели камеры телевидения, и на большом экране, находящемся с правой стороны, появилось его изображение. Козаченко с трудом пересилил себя, чтобы не обернуться. Нервной, дрожащей рукой он провёл по вспотевшему лбу. Жест больного человека. Уставшим, старческим взглядом, Андрей Николаевич окинул людскую массу. Реакция толпы: вот что интересовало его в данный момент.

И народ отреагировал. Всплеск возмущения волной пронёсся по рядам. Козаченко поднёс к глазам платок: слёзы подступили неожиданно, по предательски. Андрей Николаевич хотел было отвернуться, но передумал и на глазах многотысячной аудитории промокнул слезинки на щеках. Толпа взорвалась. Контакт состоялся. Можно было начинать.

— Друзья мои! — первая же фраза всколыхнула многотысячное скопление людей. Толпа качнулась, и буквально потянулась к нему. Милиция, стоявшая в оцеплении перед митингующими, нервно вздрогнула, приготовившись к беспорядкам. Козаченко сразу отметил данный факт, и решил начать речь именно с военных. — Друзья! В первую очередь я обращаюсь к вам, люди в форме. Я прекрасно понимаю, как вам сегодня нелегко. Вам, людям с погонами на плечах. Особенно вам нелегко, имея такого министра. — на некоторых лицах милиционеров промелькнули улыбки, — И вам будет нелегко до тех пор, пока вами будут управлять безнравственные люди. Люди без стыда и совести. Люди, которые пошлют вас на баррикады убивать ваших родных, близких, ради своих собственных интересов. Они пошлют вас, а не своих сыновей, не своих детей. Они всегда будут прятаться за вашими спинами. Трусость — спинной мозг вашего министра. И потому я призываю вас: будьте с народом. Радейте за народ! Защищайте народ, а не министра — миллионера, потому что вы есть суть этого народа. И пусть ваши сердца бьются в унисон с миллионом украинских сердец.

Людская масса вновь всколыхнулась, и по площади пронеслось восторженное многоголосье. Андрей Николаевич поднял обе руки, ладонями к народу, и новый всплеск эмоций ответил ему. Основная часть митинга началась.

Самойлов встал перед телекамерой:

— Итак, как мы с вами только что могли видеть, Андрей Николаевич снова в строю. И не просто в строю. Он лидирует. Последние данные социологических опросов показывают: кандидат от оппозиции обогнал своего основного конкурента на полтора процента. И это после того, как премьер-министр страны лидировал на протяжении почти трёх недель. Воистину, политика — вещь непредсказуемая, а спланированная. Специально для кабельного телевидения «Москва» Михаил Самойлов и Владимир Дмитриев.

Похолодало. Самойлов пожалел, что не захватил куртку из машины. Но было поздно. Володя уехал сразу после выступления Козаченко на Майдане.

— Чем будешь заниматься? — поинтересовался оператор, перед тем, как включить зажигание.

— Прогуляюсь по городу. Вечером пойду к Центризбиркому, посмотрю, что они там примут сегодня.

— Трудоголик. — покачал головой Володя, завёл двигатель и захлопнул дверцу.

— Мог бы и со мной пойти. — крикнул товарищу через стекло Михаил, впрочем без особой надежды — Российский вопрос всё-таки решается.

Дверца приоткрылась.

— Он в Киеве второй десяток лет решается. И всё никак решиться не может. Ты как хочешь, я поехал.

К восьми вечера Михаил, побродив по старому Киеву, поднялся со стороны Бессарбского рынка к площади имени Леси Украинки, где, в многоэтажном здании разместилась, вместе с Киевским областным советом, Центральная избирательная комиссия.

На площади, перед входными дверями, собралось митинговать человек двести, не более. Все имели при себе жёлтую атрибутику: цвет избирательной компании Андрея Козаченко. Михаил сразу отметил настроение людей. Оно явно отличалось от Майдана. Самойлов ожидал, что с площади, где днём выступал Козаченко с пламенной речью против создания в России дополнительных избирательных участков, людская масса, взбодрённая призывами лидера, поднимется по бульвару Леси Украинки наверх, чтобы воинственно поддержать оппозицию перед зданием ЦИК. Однако, никакого массового движения не наблюдалось. Люди, расхаживающие перед парадными дверьми, спокойно общались промеж собой, то тут, то там раздавался смех. Кто-то принёс большой термос с кофе, и теперь разливал горячий напиток всем желающим в пластиковые стаканчики.

— Хай живе Украина! — к Самойлову подошёл молодой человек, лет тридцати, в кожаной куртке. Михаил тут же ему позавидовал. — Телевидение не видел?

— Нет. А должно быть?

Незнакомец неопределённо пожал плечами:

— Не знаю. На Майдане стоял, думал, снимут. Так там столько народа было. А вот тут бы повезло.

— А зачем тебе?

— Да ты что… — незнакомец развёл руками. — Да я своему малому покажу, лет через пять, как его папка президента выбирал. История!

— А сколько сыну?

— Полтора года.

— Так лучше бы шёл домой.

— Дома и без меня справятся. Мне здесь быть надо.

Парень радостно прихлопнул ладонями, подул на них и побежал вставать в очередь за стаканчиком горячего напитка.

Михаил ещё раз посмотрел вокруг себя, и подумал: а у нас, в Москве, вот так бы сейчас вышли? Вряд ли. В девяносто первом выходили, в девяносто третьем, а в результате? Борьба больших денег против очень больших денег. И все используют людскую биомассу в своих целях. Паны дерутся, у холопов чубы трещат. И глупость ситуации состоит в том, что все участники массовки вроде бы грамотные, образованные люди, а на простой клич, будь то с трибуны, или бронемашины, рвутся в драку, в кровь, в сопли, защищая и отстаивая хрен знает что. Точнее, пустое, обещание. За трибунное слово готовы последнюю рубаху в лоскуты. А у нас иначе нельзя. После зализывают раны, в пьяном угаре вспоминают, как грудью защищали демократию, а их предали, о них забыли, ими воспользовались, и теперь они, внизу, а те, наверху…

— О чём задумался?

Михаил обернулся. Перед ним стоял Володя, протягивая куртку.

— Надень. Не дай Бог, простудишься.

— Ты мне прям как жена. — Самойлов улыбнулся и быстро натянул на себя тёплую одежду.

— Слава богу, не служанка. — Дмитриев кивнул в сторону ЦИК. — Уже что-то решили?

— Пока ждём.

Володя посмотрел на окна шестого этажа. Там, где располагалась Центральная избирательная комиссия.

— У них времени осталось четыре часа. Если до двенадцати не примут решение, любое их постановление будет незаконным.

— То-то и оно.

Самойлов тоже вскинул голову. Горели все окна. Решалась судьба двухсот избирательных участков, которые собирались, по инициативе главы Центральной избирательной комиссии, открыть на территории Российской федерации. Оставалось только одно: двенадцать членов ЦИК должны были проголосовать «за» или «против» данного решения. И, может быть, давно бы проголосовали, если бы не оппозиция, которая практически захватила весь этаж и физически не давала возможности провести новое решение в жизнь. Времени на юридическое оформление будущего постановления оставалось крайне мало. После двенадцати часов ночи решение, принятое ЦИК, станет недействительным.

Володя, в свою очередь, окинул взглядом площадь:

— Странно.

— Что странно? — Самолов опустил глаза.

— Людей мало. Обычно оппозиция любит массовку. Тысячу. Пять тысяч. А здесь всего — ничего. Не нравится мне всё это.

— Какая разница, — отмахнулся Самойлов. — много людей, мало людей… Ты камеру с собой взял?

— Нет. Аккумуляторы сели, всю энергию на Майдане израсходовали. Да, кстати, звонили из дома.

— Кто?

— Мне — жена. Тебе Валуев, — Валуев являлся их редактором программ в Москве, — сказал, чтобы сразу после объявления результатов возвращались на родину.

— Нет, останемся здесь за свой счёт! — Михаил выругался. — Жлоб.

— А что ещё в Киеве делать? — Володя посмотрел по сторонам. — Честно говоря, я и сам хочу домой.

— Ты же на выходных ездил.

— Мало. Настя жалуется на Лёшку. На тройки съехал, сигареты у него в куртке нашла.

— Ну, ты, старик, даёшь. Твой Лёшка на втором курсе техникума, а вы всё за ним сопли подтираете.

— Второй курс равноценно одиннадцатому классу. Тот самый возраст, когда формируется человек, как личность. А меня, как отца, в такой ответственный момент нет дома! Торчу здесь, на этой площади, жду результатов, на которые лично мне наплевать.

— Так топай домой. — вскипел Самойлов. — Если тебе на всё наплевать.

— А ты не ори! И не преувеличивай! — в свою очередь повысил голос оператор. — Всё равно ни черта не изменится от того, кто будет сидеть на троне в Киеве. Может даже наоборот, всё будет очень даже хорошо, если их премьер проиграет. У их миллионеров хоть какие-то проблемы появятся. А у таких, как мы с тобой, поверь, всё будет как всегда, то есть, очень хреново.

— Ты посмотри, распетушился. Видно, Настя тебе хорошо хвоста накрутила. — Самойлов достал сигареты, протянул пачку Володе.

— Будешь?

— Нет.

— Ну и чёрт с тобой. Что Валуев говорит?

Володя шморгнул носом. Простыл, видимо.

— Материал, в целом ему понравился. Особенно последний сюжет с «часовщиками».

— И на том спасибо.

Пауза затянулась. Дмитриев оглянулся по сторонам, сунул руки в карманы:

— Ты тут будешь?

— А что?

— Пойду, пиво куплю.

— Какое пиво? — Самойлов выдохнул дымом и паром. — На таком морозе. К тому же, ты простыл.

— Обыкновенное пиво. Светлое.

Володя прошёл к ближайшему киоску, в котором приобрёл пачку сигарет и две бутылки хмельного напитка. Одну бутылку сунул в карман, вторую тут же открыл и сделал несколько глотков.

Самойлов, видя, как тот пьёт ледяную жидкость, содрогнулся: он бы так не смог.

Володя удовлетворённо причмокнул и неожиданно произнёс:

— Ну, вот. Предчувствия меня не обманули.

Самойлов обернулся в ту сторону, куда смотрел оператор.

С краю проспекта притормозило два микроавтобуса, из которых выскочили десятка два молодых парней, все в коже, короткая стрижка, в руках молотки и стальные прутья. Действовали быстро. Рассыпавшись группами по два — три человека, они стремительно накинулись на стоявших митингующих, и принялись их бить. Молча. На отмашь. Не глядя, кто перед ними, мужики, или женщины. Над площадью пронеслись крики. Самойлов бросил взгляд на двери Центризбиркома. Трое или четверо милиционеров охраны, сколько точно Михаил не рассмотрел, заметались, видимо, не понимая, что происходит, и не зная что следует предпринимать в таком случае: то ли продолжать охранять двери, то ли броситься на защиту людей.

Парень, что подходил к Самойлову, кинулся в ноги одному из нападающих, обхватил их руками и повалил бандита на землю. К ним кинулся один из напавших на людей. Второй бандит, вцепившись в куртку, попытался оттащить смельчака от своего подельщика, но тот держался крепко. Тогда рука бандита, сжимавшая молоток, взлетела над парнем и резко ударила того по плечу. Хватка разжалась. Едва не задержанный преступник вывернулся, вскочил на ноги, и принялся избивать лежащего противника ногами. Расстояние до них было метров шесть. Володя в несколько прыжков достиг бритоголового, и ударом полупустой бутылкой по голове снова свалил молодчика на мёрзлую землю. Стекло, как ни странно, не разбилось. Второму из нападающих повезло меньше. Только он размахнулся молотком, оператор ушёл из-под удара, присел и той же самой бутылкой нанёс сильный, резкий удар в пах. Бандит охнул, упал на колени, выронил оружие из рук. Володя вскочил на ноги, и ударом ногой в висок свалил преступника на первый хрупкий лёд. Раздался пронзительный женский крик. Володя оглянулся по сторонам, и, быстро оценив обстановку, кинулся отбивать от молодчиков визжащую женщину.

Двое из милиционеров всё-таки оставили свой пост и бросились на помощь оборонявшимся. Один сумел отбить пацана, судя по всему, студента, с кроваво — жёлтой повязкой на голове, однако сам тут же получил удар прутом по затылку. Фуражка отлетела в сторону. Блюститель порядка упал на колени, обхватив голову руками. Удары прутом посыпались на тело милиционера. Самойлов, видя, как Володя разделался с двумя молодчиками, сам кинулся в драку, но неожиданный удар ногой в живот, и последовавшая за ним боль, заставили его упасть на землю.

Избиение продолжалось не более двух — трёх минут. Никто не успел понять, что, в общем-то, происходит, как бандиты, подобрав своих пострадавших от действий оборонявшихся людей, быстро погрузились в транспорт, и покинули место побоища. На площади остался растерянный народ.

Над площадью стояли ругань, стоны, плач. Тяжело раненых подхватили под руки и внесли в здание ЦИКа. Кто-то из митингующих принялся обвинять милицию в бездеятельности. Те, в свою очередь, осматривали товарища, того, что спас студента. Лицо у паренька окрасилось кровью, милицейский бушлат кусками свисал с худого тела. Милиционер стирал кровь с лица и, непонятно чему, улыбался. Улыбка выходила жуткой, неестественной.

— Ты как? — Володя наклонился над Михаилом.

— Давненько меня так не припечатывали. — Самойлов с трудом поднялся на ноги. Боль в животе слегка притупилась, но стоять прямо журналист не мог.

— А я говорил, не нравится мне всё это. — Володя похлопал себя по карманам и выругался, — Вот, гадство, бутылка пропала! Видно в драке выпала. И мобильный.

Михаил присел, стало немного легче. Голоса несколько отвлекли его. Возле дверей в ЦИК шёл скандал. Оставшийся в одиночестве страж порядка перекрыл собой двери и не пускал во внутрь помещения окровавленных людей. Дурачок, — подумал Самойлов, — вызови по рации медиков. Они же должны дежурить там, в здании.

Через минуту Самойлов услышал отборный классический мат: оператор нашёл свой телефон, но полностью в разбитом состоянии.

— Вот…., карман распанахали,……, мобилу угробили…., Да их порвать мало!

Самойлов попытался вдохнуть глубже. Получилось.

— Может поехали домой? — произнёс Самойлов.

— Никуда я не поеду. — оператор сплюнул на каменную кладку площади. — И тебе не советую. Сейчас будет продолжение.

— Какое продолжение? — не понял Самойлов.

— А такое! — Володя зло рванул купленную вместе с пивом запечатанную пачку сигарет, с трудом зажёг огонёк зажигалки, прикурил, сделал первую, сильную затяжку. — Мишка, ты что, до сих пор не понял? Здесь всё — театр! Всё! Весь Киев — сплошная театральная сцена! А мы одновременно и зрители, и актёры. Не дошло? Да ты посмотри вокруг! Только что перед нами прошла сцена трагическая. Кровавая. По концепции театрального искусства, следом должна последовать сцена патетическая, либо патетически — патриотическая. Сколько на твоём будильнике? Без двадцати восемь? Смотри. Минут через десять должны появиться новые актёры. Они только что получили информацию, о произошедшем внизу. Для видимости, минут пять дадут себе на обсуждение и гневное осуждение. А после выйдут сюда. В массы. О, видишь, — Володя указал на припарковывавшийся микроавтобус с надписью «Телеканал «Свобода» по борту, — Вот и телевидение пожаловало. Теперь жди депутатов. Для привселюдного обсуждения. И телевизионного осуждения. И такого, чтобы те, точнее, в первую очередь те, кто на шестом этаже должен принять решение о злополучных двухстах избирательных участках в России, увидели и услышали. Но, самое главное: сделали соответствующие выводы. Ну, а следующие действия будут происходить в зависимости от того, кто к нам спустится.

— Что ты несёшь? — боль несколько отпустила и Самойлов, наконец, смог выпрямиться.

— Ну, Михайло, ты даёшь! — оператор глубоко затягивался дымом, будто курил в последний раз в своей жизни. — Мы только что участвовали в трагефарсе. Ребятки подготовились заранее, разыграли спектакль, как по нотам. Причём, всё данное сценическое действие выгодно и той, и другой сторонам. Только победит тот, кто схватит инициативу за горло. Я так предполагаю, большинство членов избиркома решили всё-таки проголосовать за открытие участков. Но самого голосования ещё не было. Иначе, мы бы о нём знали. Так что, драка состоялась во время. Просто тютелька в тютельку. Прямо в ладошечку ложится. Нет, Миша, данная ситуация выгодна всем.

— Ладно, согласен. Но в одном моменте. Оппозиции понятно, выгодно. А Яценко зачем?

— А ты подумай. — Володя выхватил из пачки вторую сигарету. — Что сейчас делают люди Козаченко? Блокируют здание ЦИК. И милиция ничего не в состоянии сделать, потому, как против них депутаты, «неприкасаемые». А так, после мочилова, у власти руки развязаны. Вяжи всех подряд, разбираться после будем. А к тому времени решение и примут. Как тебе моя версия?

— Не нравится. Впрочем, имеет под собой подтверждение. — и Михаил кивнул в сторону дороги.

К этому времени к ЦИК подъехал ещё один микроавтобус, из которого выгрузилось с десяток «омоновцев» в полном снаряжении. Они заменили у входа в здание милицию, встав на их место у дверей.

— Оперативно ребятки появились. — Володя кивнул на вновь прибывших. — Интересно, у них всё МВД так шустро работает?

Спецназовцы попросили протестующий народ отойти метра на два от дверей. После долгих пререканий, те послушно отступили.

Дмитриев чертыхнулся:

— И почему так всегда: как что-то интересное, у меня проблемы с камерой. Опачки, а я таки ошибся во времени. — Володя кивнул на двери.

Стильные, тяжёлые створки дверей Центризбиркома распахнулись. Из них вышли все лидеры оппозиции. Легко одетые, видимо, только что из зала заседаний. Пиджаки, рубашки, галстуки, жёлтые повязки на рукавах. Несколько человек отделились от команды и бегом направились к машинам журналистов. Вскоре микроавтобус телевизионщиков и два депутатских «мерседеса» скрылись в том же направлении, что и микроавтобусы с вооружёнными бандитами.

Олег Круглый принялся опрашивать людей. Журналисты стояли метрах в десяти от места событий, и не слышали, о чём говорят с людьми политики, но неожиданно людская масса всколыхнулась и устремилась к дверям. Самойлов с Володей последовали вслед за ними.

Политики к тому моменту вплотную общались с «омоном». Впрочем, общением данные действия депутатов назвать можно было с трудом. Круглый, Самойлов узнал его по крупной фигуре и своеобразной короткой причёске «под братка», хватал за грудки одного за другим милиционеров, вытаскивая их из оборонительного каре, в которое те встали. Козаченко, окружённый охраной, пытался что-то говорить, но его никто не слушал. Слова кандидата в президенты перебивались криками, руганью. Богдан Васильевич Петренко кричал: «Прикройте Андрея Николаевича! Прикройте Андрея Николаевича!» И бестолково метушился перед лидером. Степан Григорьевич Тарасюк прикрывал собой Козаченко от предполагаемого врага. Но откуда тот должен был появиться, он предположить не мог, и потому полный, невысокого роста политик вертелся вокруг своей оси, бестолково размахивая руками. Все его действия отмечались безграмотностью и бестолковостью: явно не хватало опыта для подобного рода деятельности.

«Идеальная ситуация для ликвидации» — промелькнула мысль в голове Самойлова.

Сергей Кривошеенко, кум Козаченко, вытащил одного из бойцов «Омона» к ногам Андрея Николаевича, и принялся срывать с головы милиционера защитный шлем. Солдат не сопротивлялся, только защищал лицо от, по бабьи слабых ударов политика… Круглый, видимо понимая, что бессилен вытащить ещё одного «омоновца» из каре, подобно Кривошеенко, принялся пинать стражей правопорядка ногами. Те, молча, не оказывая никакого сопротивления, сносили позорную ситуацию.

Народ вокруг кричал, захлёбываясь в восторге.

Сергей Александрович Лузгин, народный депутат и бывший гбешник, «чекист», как его втихомолку называли в Верховоной Раде, сразу же определил, кто у спецназовцев командир, схватил за грудки, приступил к допросу:

— Кто вас прислал? Почему не появились раньше? Говори. Кто были те люди? Вы же, суки, против своего народа идёте!

Командир пытался что-то отвечать, но его никто и не собирался слушать. Все в упоении играли свою роль.

Телекамеры снимали происходящее, выбирая наиболее острые моменты. Вот в кадр попал Круглый, бьющий молоденького милиционера. Лузгин съездил по уху капитану «омоновцев». Тот молча снёс физическое оскорбление. Кто-то из толпы закричал: «А их то за что бьёте?» Однако, депутат не расслышал вопля, и продолжил избиение милиционера.

Страсти закипали, и вот-вот могли перерасти в нечто большее и страшное. Петренко, моментально просчитав ситуацию, тут же оттёр Андрея Николаевича к дверям, и завёл того в здание Центризбиркома.

Круглый бросил бесперспективное занятие размахивания ногами перед, казалось, не чувствующими боли солдатами, чтобы присоединиться к допросу капитана. Но Лузгин несколько отрезвел, и, понимая, что на улице подобными делами, да ещё на глазах многих свидетелей и журналистов, заниматься не положено, потащил командира внутрь помещения. Там он милиционера сбил с ног, обыскал, забрал табельное оружие, пистолет «Макаров», и приказал лежать, раскинув ноги, заломив руки на затылок..

Вскоре в коридор втащили ещё двоих военных, но не из «Омона». Их так же уложили на пол, с силой раздвинув ноги в армейских сапогах, и, скрутив руки за спиной, обыскали, забрали документы охранной части и табельное оружие.

Олег Александрович пытался себя успокоить, но не удержался и несколько раз ударил ногой по телу одного из лежавших. Хотел добавить ещё, но когда обернулся, то увидел, как последний момент зафиксировали камеры нескольких телекомпаний, которые вслед за депутатами спустились вниз, с шестого этажа, где освещали заседание ЦИК, однако, задержались в фойе, потому, как выйти на улицу, вслед за оппозицией им не позволила охрана. Круглый тут же быстро отошёл в сторону, одёрнул костюм, поправил причёску, мол, ничего страшного не происходит. Вслед за Круглым от арестованных тут же шарахнулись в стороны и остальные члены оппозиции. Спецназовец, избитый политиком, вместе с неизвестными военными в, странном одиночестве, остались лежать на полу. Под прицелом объективов ведущих телекомпаний никто из депутатов не желал к ним приближаться.

В то же время на шестом этаже, в конференц-зале продолжалось заседание. Представители от Яценко, воспользовавшись ситуацией отсутствия лидеров оппозиции, стали требовать, чтобы комиссия начала голосование. Двое оставшихся представителей от Козаченко тут же покинули зал заседаний.

— Побежали своим докладывать. — выдвинул кто-то версию.

— Продолжайте давить на них, — прошептал на ухо Резниченко Здольник, — А я постараюсь задержать «банкира».

И тоже выскочил из зала.

Олег Круглый к тому времени, в фойе Центризбиркома, начал давать интервью журналистам, выдвигая личную версию событий. О том, как они задержали один из двух микроавтобусов возле гостиницы «Салют», в которой и обнаружили вооружённых людей. Правда, ни молотков, ни других стальных изделий при задержанных обнаружено не было (видимо выбросили по дороге), но зато найдено нечто более важное: огнестрельное оружие, и документы от управления внутренних дел. В тот момент, когда журналисты только начали задавать свои вопросы, Круглый увидел стремительно, в меру своих возможностей, бегущего к лестнице Лузгина.

— Простите. — депутат покинул прессу и догнал товарища. — Что случилось?

— Они хотят протащить вопрос сейчас, пока нас нет.

— Твою… — выматерился Круглый и, забыв о лифте, устремился по лестнице на верх.

Через несколько минут на шестом этаже стало твориться настоящее столпотворение. Сторонники Козаченко давили на кордон, который устроили перед дверьми в зал заседаний Здольник и несколько народных депутатов от партии Яценко. Сам молодой политик стоял в первых рядах, за что первым и получил. Круглый, прорвавшись к нему и схватив Здольника за грудки, оттащил депутата от «товарищей по политической платформе» и отбросил в сторону. Ярый защитник премьера быстро вскочил на ноги и вновь кинулся в толпу. Не вышло. Плотная масса тел не пропустила депутата к цели свих устремлений. Тогда он бросился в другую сторону, и расталкивая оппозицию, всё-таки сумел прорваться к дверям и, выкрикивая нечто-то невразумительное, мёртвой хваткой вцепился в ручки дверей. Несколько человек, несмотря на закон о неприкосновенности народного избранника, безуспешно попытались оторвать депутата от двери. Раздался треск разрываемой материи. Однако, Здольник, несмотря на то, что остался без пиджака, рубашки и майки, что называется, с голым торсом, продолжал крепко держать ручку, выкрикивая за спину нецензурные слова… Лузгин с Круглым схватили политического противника за руки, и с силой рванули на себя. Дверь, не выдержав, слетела с петель, придавив депутатов.

Камеры журналистов со всех сторон окружили происходящее.

— Как видите, — вёл программу репортёр телеканала «Ин ТВ», — наши народные избранники всегда, и в любой обстановке, могут найти соглашение между собой. Такой весомый аргумент, как кулак, Олегу Александровичу Круглому знаком ещё с парламентской трибуны. И вот теперь он решил его использовать в стенах центральной избирательной комиссии против своего коллеги по парламенту.

Здольник выполз из-под тяжёлого, дубового полотна и, тяжело дыша, поднялся на ноги. Сторонники Козаченко, воспользовавшись моментом, быстро заполонили зал. Лузгин, непонятно как, оказавшийся в первых рядах, потребовал, чтобы ему предоставили документы по созданию избирательных пунктов на российской территории. Здольник, вытирая струившийся по лицу и шее пот, смотрел, как бумаги перекочевали со стола перепуганного председателя избирательной комиссии в руки противника. Проиграли, — понял доверенное лицо премьера, достал из кармана платок, медленно вытерся им и со злостью бросил мокрый комок в мусорную корзину. Что ж, первый тайм за ними. Теперь они притормозят бумаги до двенадцати часов. И всё.

Дальнейшие депутат наблюдать не стал. Он поднял с пола остатки одежды, принял из рук коллеги по фракции куртку, которую накинул на себя, и направился к лестнице.

Внизу его ждала машина.

— Будем ждать продолжения спектакля, или как? — Володя посмотрел на Самойлова.

— Где так драться научился? — вместо ответа спросил Михаил.

— В армии. Да и после пришлось руками поработать, прежде чем стать штативом для камеры.

— Вот козлы… — Михаил потрогал грудную клетку: болело.

Дверь распахнулась, на крыльцо выскочил Здольник. Он, не обращая ни на кого внимания, пробежал к своему авто, припаркованному на проезжей части дороги, сам с силой распахнул переднюю дверцу и сел на место пассажира:

— Поехали. — кивнул водителю.

Машина тронулась, и вскоре исчезла из вида.

— Всё, можем ехать. — Володя взял Самойлова под локоть.

— Почему?

— Здольник уехал. Значит, они проиграли. Иначе бы он остался.

Самойлов снова притронулся к груди:

— Так что ты там говорил про трагефарс?

— Медведев, — полковник, услышав голос руководства, раскрыл блокнот, придерживая телефонную трубку плечом, — Сегодня жду тебя у себя дома. Давай соберёмся вечерком. Причину хоть, надеюсь, помнишь?

— Конечно.

Ровно три года назад у генерала умерла жена. Герман Иванович с ней познакомился в самом начале работы под патронатом Вилена Ивановича. Именно она посоветовала в своё время приблизить Медведева к их семье. Ей понравился в меру застенчивый и одновременно уверенный в себе молодой специалист. И, неплохая партия для дочери. Однако, из её планов ничего не вышло, да, и, слава Богу. По крайней мере, они с генералом остались друзьями, а смерть хозяйки дома ещё более сблизила шефа с подчинённым.

Однако сейчас, выслушав приглашение генерала, Медведев в первую очередь подумал не о ней.

Два дня назад по всему управлению прошли переустановки телефонных аппаратов. Новые телефоны, с определителем номеров установили в кабинете каждого руководителя. Указание о данных мероприятиях поступили сверху. Выходит, не исключена возможность подключения «прослушки». Хотя и сомнительно, однако, чем чёрт не шутит: вдруг руководству захочется час от часу «послушать» подчинённых. Конечно, техническая служба раз в неделю проверяла кабинеты на наличие «жучков», но, в данной ситуации, она же сама и меняла аппараты. Так что…

Щетинин отреагировал на замену своего старого, проверенного «телефункена» на новейший, навороченный «панасоник» спокойно. Однако, как раньше, в кабинете вести откровенные разговоры перестал. Бережёного Бог бережёт.

— Конечно, помню.

— Вот и славно. Помянем по христиански. Может и дочка с внуком приедет.

Последнюю фразу Щетинин произнёс специально, для тех, кто предположительно мог его слушать. «Прослушка» должны быть убеждена, вечерняя встреча носит неофициальный семейный характер.

Полковник положил трубку, задумался.

Зачем он нужен старику? О своей встрече с Синчуком он, после долгих раздумий, всё-таки доложил генералу. Правда, упустив в докладе один момент: что, на свой страх и риск, вёл переговоры от «имении российской оппозиции». Только высветил, что Стас дал добро на помощь в работе с бизнес — структурами. Сейчас привязаться к Киевской поездке дед, как Медведев про себя называл патрона, не мог. Главная задача, которую генерал поставил перед ним, была выполнена. Медведев провёл зондаж, и на следующую неделю, получив положительный ответ, запланировал три встречи с украинскими бизнесменами среднего звена. Представителями Донецкого, Днепропетровского и Одесского регионов. У всех троих неплохой капитал, и «засвеченное» прошлое.

Полковник пролистнул настольный блокнот. Маловато, конечно, осталось времени, но ничего, прорвёмся. Если только Стас не «сдал» их разговор своему руководству.

Квартира генерала на Горьковском проспекте на жилище холостяка походила с трудом. Чисто прибрано, никакой горы немытой посуды, в отличии от обиталища Германа Ивановича, уютно обставленная. Сразу чувствовалось дело женских рук. Щетинин, через полгода после смерти супруги, нанял служанку, или как он выражался, приходящую женщину. Медведев её никогда не видел, да впрочем, в последнее время он редко здесь появлялся. Вот и сегодня, гостя в дверях встретил сам хозяин квартиры.

— Пойдём на кухню. — Вилен Иванович прикрыл свой поджарый торс фартуком, и, судя по всему, перед тем, как открыть дверь, генерал чистил селёдку. — Возражения есть?

— Никак нет. Может чем помочь?

— Садись. — Щетинин ножом указал на стул. — Я вот с сейчас рыбку лучком посыплю, уксусом окроплю, и по соточке пропустим. За упокой души.

Поминальный стол Вилен Иванович сервировал в зале. Сам. В третий раз они отмечали годовщину, и в третий раз генерал никого не подпускал к подготовке до поминальной трапезы. Всё делал самостоятельно. Даже если дочь была дома, он всё равно оставлял ей роль помощника.

На столе стояли тарелки с холодным мясом, фаршированной рыбой, тушёная капуста, любимое блюдо генерала, овощи. В центре стола возвышалась вспотевшая бутылка «Столичной». Щетинин сорвал винт на горлышке бутылки, разлил по рюмкам водку:

— Ну, что, Герман. Давай помянём мою Татьяну. Прожили мы с ней мало, как я полагаю. Всего тридцать два года. Поверь, тридцать два года очень мало. Мне всё время кажется, что я ей и двух слов сказать не успел. Самых главных слов. Всё о пустяках трепались. А как дошло дело до главного, не успел.

Водка холодом обдала горло, проникла в желудок и уже там разлилась теплом. Закусывал Медведев быстро и много: целый день на ногах, забыл даже пообедать. Да и патрону нравилось, когда на его столе ничего не оставалось. Как генерал в таких случаях выражался: «харч удался».

Когда утолили первый голод, генерал перешёл к основной части встречи:

— Имеется новая работа.

— Точнее.

— В Киеве хотят выпустить ко второму туру голосований фильм о Петренко. Просят помощи.

— Зачем? — Медведев удивлённо посмотрел на генерала. — Он то им каким образом на мозоль наступил?

— Я так думаю, хотят прощупать позиции Козаченко. Заметил, удар рассчитан не на первый, а на второй тур.

— Люди Яценко уверенны, что на первом туре гонка не завершится? — после того, как была произнесена фамилия Петренко, аппетит пропал. Украинская власть решила надавить на педаль по имени Петренко. Почему на него? Почему это желание появилось так скоро, практически сразу после его встречи со Стасом? Неужели, тот доложился?

— Они провели анализ. И не через покупных социологов. Отработка шла через пятый отдел СБУ. Обработали за неделю практически семьдесят процентов территории страны. Максимум, как они сделали вывод, количество голосов победителя первого тура составит тридцать семь процентов. Так что, до положенных пятидесяти никто не дотянет.

— Понятно. Технические кандидаты перетянут проценты на себя.

— Совершенно верно. Теперь следующее. Заказчики хотят сделать из фильма бомбу. Так сказать, внести раздор в штаб Казачка.

— Логически, шаг верный.

— И я так думаю. Ладно, о работе поговорим чуть позже. Ты давай, закусывай, а я сейчас дочке позвоню. Что-то задерживается.

Щетинин вышел. Он и не думал никуда звонить. Ему необходимо было дать Медведеву время на обдумывание ситуации.

Ты посмотри, как быстро смеркается, — генерал прошёл на кухню, посмотрел в окно. Скоро зима. И вернулся к первоначальной мысли. — Думай, Герман, думай. Заказчики просили материал не только на Богдана. Точнее, тот стоял пятым в списке. Щетинин сам, лично, решил, что фильм должен выйти именно о Петренко. И причин тому было несколько. Первая: пусть бывший второй секретарь ЦК ВЛКСМ почувствует, что о нём помнят. И «плотно помнят». Как намёк, на то, чтобы «комсомолец» стал сговорчивее, когда наступит подходящий момент. Они, бывшие партийные чинуши всегда ссут, если им слегка прищемить хвост. А прищемить придётся. После отравления, штаб Козаченко превратился в закрытый клуб. Куда новичкам доступа не было. Да и старичков теперь, судя по всему, начали проверять.

Это была первая причина. А вот вторая… О второй Герман Иванович даже и не подозревал. Зато она, именно вторая причина, вот уже которые сутки не давала покоя Вилену Ивановичу.

Думай, Герман, — еле слышно проговорил генерал, — думай.

Медведев и думал. В данный момент он пытался понять причину столь спокойного отношения Щетинина к идее фильма о Петренко. С любым агентом нужно работать тактично, осторожно, даже бережно. Учитывая психологию объекта. А выход киноплёнки со столь провокационным содержанием мог дать двойственный эффект. Либо Богдан Васильевич тут же сложит лапки и даст согласие на сотрудничество. Либо уйдёт в глухую защиту. А там его вряд ли можно будет достать. К тому же, непонятен источник столь странной идеи. Раз Щетинин о нём молчит, значит он имеет к нему самое прямое отношение. Неужели генерал решил сломать игру? А может, всё-таки работа Стаса?

Щетинин, поставил чайник на плиту, насыпал заварку по чашкам. Он всегда заваривал чай только в чашках. Говорил, так лучше ощущается вкус напитка. После чего вернулся к аналитике происходящего. Точнее, ко второй причине.

Доклад Медведева, по возвращении того из Киева, Вилен Иванович принял спокойно. И не потому, что полностью тому доверял. Причина заключалась в другом. Остальную, недоговорённую часть информации генерал получил от своего человека, который проживал в столице Украины, и которого генерал направил наблюдать за полковником.

«Немой» работал на Щетинина около двадцати лет, ещё до прихода в КГБ Германа Ивановича. А сотрудничество его с органами государственной безопасности началось с банального уголовного дела. С фарцовки. Джинсы, грампластинки, кроссовки, одним словом перепродажа западного барахла морально неокрепшему юному поколению столицы одной из советских республик. Фарцовщика ждал скорый суд, и загремел бы он на пятилетний срок, если бы ни одно уникальное качество, которым «растлитель советской молодёжи» владел с детства. «Немой», несмотря на то, что очень даже хорошо разговаривал на родном литературном и не только литературном языке, вырос в семье глухонемых, и за годы выработал в себе умение не только общаться на их языке, но, и самое главное, что, собственно, и спасло молодого человека от возмездия правосудия, читать по губам. Столь ценным качеством и воспользовался, тогда ещё полковник Щетинин, прибывший полгода назад в московское управлении КГБ из дальневосточного городка Зеи. «Немой», такой псевдоним для начинающего соглядатая придумал сам Щетинин, начал свой «творческий путь» без каких-либо подписей, и клятв. Вилен Иванович чувствовал: ни в коем случае нельзя открывать столь ценного агента высшему руководству. И его угробят, и делу навредят. А потому, полковник использовал ценные качества секретного сотрудника крайне редко, и только в самых сложных случаях. Впрочем, со временем, их отношения приняли дружески — деловой характер. Точнее, со времён «перестройки». Именно Щетинин помог, через старые связи, переехать «Немому» вместе с семьёй в Киев, там обосноваться, открыть собственный бизнес. Особенно сильно генерал оказал помощь своему протеже в начале девяностых, когда тот, чуть было, не попал под разборки рэкета. После, они не встречались, и лишь изредка перезванивались. «Немой» ценил отношения с генералом. И когда Вилен Иванович позвонил ему, и попросил о помощи, то ответ сразу же получил положительный.

Честно признаться, Щетинин сомневался, а стоит ли вообще задействовать в операции «Немого». Но всё таки решился. И оказался прав. Фотографии, сделанные «Немым», отчёт о проведённой поездке, о встрече Медведева и Синчука, детальный пересказ их беседы возле конфетного магазина, ещё более убедили генерала, в том, что он сделал правильный выбор. Теперь командировка полковника избавляла от ненужной детализации. Герман и сам решит за него те проблемы, которые встали перед руководителем разведки. А проблемы были. Они буквально окружали его со всех сторон. И каждая проблема требовала своего разрешения.

Медведев думал. Материала в их отделе на любого из членов украинской оппозиции хоть отбавляй. Кроме Петренко. Да и тот, в основном, пяти и десятилетней давности. Больше всего информации хранилось на наиболее подставляемую фигуру из окружения Козаченко — Литовченко. Махинации на рынке нефтепродуктов им самим и членами его семьи, точнее родным братом. Создание липовых фирм в оффшорных зонах. Скрытие налогов. Материал убойный. Однако, шеф заинтересовался именно Петренко. И снова возвращаемся к вопросу: неужели Стас его «засветил»?

Щетинин вернулся на кухню и вновь налил водку.

— Ну, что, имеются соображения?

Медведев внимательно посмотрел на хозяина квартиры и решился задать вопрос:

— Почему именно Петренко?

— Да вот я тоже задавал себе вопрос: почему он заинтересовал киевлян? Честно говоря, ответа так найти и не смог.

— Внести раздор, как вы выразились, у нас…

— У них. — уточнил Вилен Иванович.

— Пусть будет у них, не получится. На данный момент штаб Козаченко представляет собой довольно монолитную структуру. Яркий показатель, их деятельность в период заболевания «Казачка». Общественное мнение? Может быть, хотя сомнительно. Кто будет работать с материалом?

— СТВ.

— Молчуненко?

— Нет. Кто точно не знаю, но не он.

— Второй тур двадцать первого ноября. Сроки крайне сжаты.

— Вот потому тебе и выделяется всего четыре дня на сбор материала. Там ребята уже начали монтаж записей, сделанных в Киеве. Твоя задача предоставить им московские плёнки.

— Дайте, хотя бы, неделю… За четыре могу не уложиться.

— Максимум — пять. Иначе, сорвём работу. — Щетинин поднял рюмку, — Давай ещё раз помянем. Пусть земля будет пухом.

Медведев на этот раз пил медленнее, да и к закуске только прикоснулся.

— Э, нет, друг, так не пойдёт. — генерал положил на тарелку мясо и картофель. — О Петренко, или о чём-то другом думать станешь после. Ешь, давай. Сам знаешь, не люблю, когда харч переводят.

— Садись. — Яценко сам придвинул стул голове Киевской областной рады, — ты, Петро Михайлович, на меня зла не держи. Должность собачья, от того так себя и веду.

— Да что вы, Владимир Николаевич… — начал было Панчук, но премьер его остановил.

— Брось выкать. Давай, как в былые времена. Помнишь, как у нынешнего моего конкурента под прицелом сидели, а после сорокоградусной нервы успокаивали?

Панчук усмехнулся:

— Есть что вспомнить.

— Да. Кто мог тогда подумать, что мы с ним вот так, в лоб столкнёмся. — Яценко пристально посмотрел на собеседника, — Как ты думаешь, твоя область мне голоса отдаст?

Панчук задумался. Премьер ждал. Фактически, ответ он знал и так. Голоса по Киевщине разделятся, в лучшем случае, напополам. Но рассчитывать следовало на худший результат. В последние дни приходилось частенько задумываться над тем, что было сделано неправильно в отношении киевского региона. И не мог найти ответа. Козаченко, словно пиявка, впился в столицу и её окрестности. И, как это ни странно, все его действия давали положительный результат. Самые массовые сборища проходили именно здесь, в многомиллионном, столичном городе, где, по идее лидерство должен был получить глава правительства. Все телеканалы премьер, как только зарегистрировался кандидатом в президенты, сразу же прибрал к рукам, вместе с прессой и радиовещанием. Про наглядную агитацию в столице и говорить нечего. Одних бигбордов развесили на два с половиной миллиона «баксов». Однако, именно в Киеве оппозиция, по сведениям СБУ и МВД, получила самую массовую поддержку.

Панчук, задумчиво теребя галстук, никак не мог решиться: стоит или не стоит говорить о том, что киевскую область премьер проиграл? Да и как оно могло быть иначе. До прихода Яценко в премьерское кресло на всех постах сидели свои люди, те, кого Петро Михайлович хорошо знал. И не один год, а лет так с десяток. Машина работала, шестерёнки крутились. Всё чин — чинарём. Да, два года назад, с приходом Яценко в кресло премьера, начались, как их там внук назвал? Пертурбации. Не слово, а срамота одна. И вот, благодаря тем самым пертурбациям, всё сыпаться и начало. Сначала сместили руководство верхнего звена. Киевлян заменили донецкими. Ладно, Бог с ним, как-нибудь пережили бы. Но ведь после ухватились за область и районы. Один из приближённых премьера, став начальником Стугновского отделения милиции, вовсе страх потерял. Сынок его совершил убийство, еле отмазали, так потом сам папаша в пьяном виде бабку на перекрёстке сбил на смерть. Никто раньше себе такого не позволял. Власть крепкой рукой держали. Да, народ гнули, но так, чтобы не перегнуть, не сломать. И закон чтили. А иначе нельзя. Сегодня ты беспредел устроишь, завтра он тебе в десятикратном размере вернётся. А эти, пришельцы, живут, как будто в последний день. И попробуй сидящему напротив мужику хоть слово против его землячков сказать, глотку перегрызёт. А налоговая инспекция? Частных предпринимателей до такой степени выдоила, диву даёшься, как они ещё лямку тянут.

— Я так думаю, — решился, всё-таки, Петро Михайлович сказать половинчатую правду, — Часть области за тебя проголосует. Процентов пятьдесят. Ну, а за вторую извини, поручиться не могу.

— Рад, — Яценко удовлетворённо похлопал главу области по плечу, достал коньяк, разлил в стопки, — рад, что не соврал. Сам знаешь, по мне лучше правда, пусть самая больная, но правда, чем боль от вранья. Давай выпьем, как в былые времена, за наш успех.

Коньяк оказался французский, из элитных сортов. В крепких напитках Петро Михайлович разбирался великолепно.

— С головами районных администраций поработал?

— Как договаривались, Владимир Николаевич. С каждым индивидуально. И «капусты» по своей инициативе им отстегнул.

— Вот за это хвалю. Я имею в виду инициативу. А деньгами особо не сори. Они нам ещё на второй тур понадобятся.

— Думаете, — опять перешёл на «вы» Панчук. Яценко сделал вид, что не заметил. — Всё-таки второй тур будет?

— Да вот, по всем прогнозам выходит, что так. — Яценко потянулся, вытянув вперёд руки с большими кулаками. Панчук невольно напрягся. Доходили слухи, что премьер полюблял точку в назидательном слове ставить кулаком. — Хотелось бы выиграть с первого тура, ну, да как оно будет. Денег вот только государственных жаль. Ведь сколько гривен уходит на какие-то бумажки… Козаченко после возвращения выступал на твоей территории? — неожиданно вернулся к наболевшей теме Яценко.

— Как можно? Вы же приказали. Правда, агитационные пункты его партии имеются. — тут же, на всякий случай, добавил Петро Михайлович, — но не по всей местности.

— Ничего, — премьер добавил в бокалы, — недолго им осталось. Агитировать.

— Стас, привет! Герман говорит. Мы можем встретиться?

— Вообще-то у меня мало времени. Сейчас за мной приедет машина.

— Я недалеко, стою возле отеля «Салют». Можешь выскочить?

Через пять минут Медведев, заметив приближающегося к нему Синчука, быстро спустился вниз по лестнице в подземный переход, в котором расположился магазин «Квадрат». Синчук последовал за ним.

Через пять минут они стояли возле стенда с исторической литературой, якобы рассматривая книжные полки.

— СТВ заказала фильм о Петренко. — первым начал разговор Медведев.

— Твоя инициатива?

— Нет. Решение приняли наверху.

— Стечение обстоятельств? — Синчук взял в руки мемуары князя Шульгина, покрутил их в руке и вернул на место.

— Надеюсь, да.

— Подозреваешь меня? — подполковник даже не смотрел на собеседника. Со стороны казалось, будто книгами интересуются совершенно незнакомые друг другу люди. — Напрасно. Мне нет никакого смысла налаживать контакты с твоим руководством. Акция у нас разовая. Деньги перевёл?

— Да.

— Тогда поговорим о деталях. Насколько серьёзен материал?

— Ерунда, хотя подпортить репутацию товарищу комсомольцу может.

— Кто на СТВ работает над фильмом?

— Мне не известно. Наши материалы пока не отправлены.

— Через кого они пойдут?

— Пупко Леонида Сергеевича. — начальника штаба Яценко, зятя нынешнего президента, моментально отметил Синчук.

— Ориентировочные сроки доставки?

— Максимум послезавтра.

— Время выхода фильма?

— Непосредственно перед вторым туром голосований.

— Второго тура может и не быть.

— Будет, Стас. Именно потому Козаченко и связывался с твоим руководством, что будет.

— А после Козаченко обвинил их в покушении на его жизнь. Стреножил по полной программе. — Синчук прислонился к стеллажу. — Козаченко встречался с Тимощуком непосредственно перед отравлением. В тот самый день.

— О чём шла речь? — вскинулся Медведев.

— Насколько я понял, Козаченко перетягивал Тимощука на свою сторону. Обещал, в случае победы на выборах, расширение полномочий для руководства службы.

— Что Тимощук?

— Практически, дал согласие.

— Как это практически?

— На словах. Но подписывать бумаги, как того хотел Козаченко, отказался.

— Деньги ему предлагали?

— Кажется, нет. Да Тимощук бы и не стал мараться с таким делом, как взятка. Не того полёта птица.

— Больше встреч не было?

— Нет. По крайней мере, мне не известно.

— Стас. — Медведев отложил две книги из беллетристики про вторую мировую войну. — Мы предупредили ваше руководство о покушении на Козаченко.

— Кого предупредили?

— Пупко. Но тот не отреагировал. Или не успел отреагировать. Предупредили в день отравления.

— Кто отравил, известно?

— По нашим данным, человек из штаба оппозиции.

— Ты отдаёшь себе отчёт в том, что сказал? — Синчук быстро бросил взгляд по сторонам.

— Да. Информация пришла из Европы. Там тоже знали про отравление. И молчали. А может, и сами его спланировали.

— Нелогично. Они «ведут» Козаченко. Его смерть им невыгодна.

— А кто говорил о смерти? — Медведев продолжать не стал. Стас и так всё понял.

— Предположим, так оно и было. А если Пупко не при делах? Просто, ваш человек никого не предупредил? Отчитался липой? — неожиданно спросил Синчук. — Ему верить можно?

— В том-то и дело, что нет. — вынужден был признать Медведев. — Кстати, идея с фильмом принадлежит тоже ему.

Синчук недовольно повёл головой:

— Странное стечение обстоятельств. Не находишь?

Андрей Николаевич прошёл по коридору вместе с Сергеем, никого не встретив на пути: охрана поработала неплохо.

Палата, в которую положили мать, была рассчитана на двоих, однако, она в ней находилась одна. Женщина лежала в кровати, видимо дремала. Возле неё возвышалась капельница. По прозрачной трубке в вену на руке больной медленно перетекала бесцветная жидкость.

Андрей Николаевич присел на стульчик, стоявший возле кровати. Взял руку матери в свою ладонь. Сейчас, в данную минуту, он не знал, как себя вести. Там, на трибуне, перед многотысячной аудиторией, он спокойно мог найти любые слова, будь какие аргументы. А здесь, всего перед одним человеком, потерялся. А собственно, стоило ли что-то говорить? Там, на площадях, для окружения и толпы он был оратором, революционером. А для неё как был, так и останется на все времена Андрейкой. Которого она однажды, всего один раз в жизни выпорола. Которого, со слезами и с гордостью провожала в армию. С которым не разговаривала полгода, после того, как он развёлся с первой женой.

Нет, мужчина, сидящий перед больничной койкой, не вспоминал сейчас жизнь. Он просто сидел и держал морщинистую руку матери. И ему очень хотелось держать её не в больничной палате, а дома. Домой, господи, как хочется домой. Почему именно здесь пришло желание уехать к себе в село, в свой дом, к своим родным, близким? Завтра, да нет, сегодня, спустя несколько часов, желание забудется. Даже раньше, как только он покинет больницу. А так не хочется, чтобы это неожиданное чувство, покинуло его. Сейчас оно связывало их с матерью. А после, связь пропадёт. Исчезнет.

Сергей за спиной шморгнул носом. Здоровый мужик, а слёз не может сдержать. Козаченко склонил голову ещё ниже. А почему братишка их должен сдерживать? Он имеет право на слёзы. Это он просидел рядом с мамой, также держа её руку, когда той стало плохо, после известия об отравлении старшего сына. Когда мы маленькие, то со всеми болячками бежим к маме. И она делает всё для того, чтобы боль утихла. Мы уезжаем из дома, и уже другая женщина успокаивает наши страдания. Мы отдаляемся от матерей. А они ждут. Молча. Терпеливо. Радуясь каждой весточке. И вот теперь мать узнала о боли сына по телевизору. От совершенно посторонних, незнакомых людей. И сердце не выдержало. И может, было бы всё иначе, если бы как в детстве, упасть маме в колени и плакать, плакать. И тебе бы стало легче, а её сердце обязательно бы успокоилось, оттого, что она рядом, и может прикрыть тебя, спасти.

Поздно. Больница. Капельница. Одна в палате на двоих.

Плачь, Серёжа, плачь.

Самойлов проснулся в то воскресенье с чувством голода. Он быстро выпрыгнул из кровати, принял холодный душ, вытерся махровым полотенцем и посмотрел на часы. Матерь божья, половина первого.

— Мужики, вы чего меня не разбудили?

— А зачем? — Володя стоял перед плитой и готовил обед.

— То есть как это зачем? Мы же должны были снимать в половину одиннадцатого, как Яценко голосует. Молчуненко звонил?

— Звонил.

— Что ты ему сказал?

Володя попробовал еду на соль и удовлетворённо прищёлкнул языком.

— Сказал всё, как есть: что мы вчера приняли на грудь, а потому, сегодня не в состоянии дышать перегаром в общественном месте.

— Иди к чёрту.

— А я не шучу.

Самойлов посмотрел на хозяина квартиры, открывающего банку с огурцами:

— Он что, действительно так ответил?

— Угу. — раздался хлопок, и огуречный сок потёк на стол. Рогов поморщился, — Неужели прокисли? — вытянул один из банки. Откусил. — Да нет, вроде нормальные.

Самойлов бросил полотенце на стул:

— Вы мне зубы не заговаривайте. Что Молчуненко ответил?

— Да не кипятись ты. — Володя принялся расставлять тарелки. — Всё в порядке. Он даст свой материал, если тот, конечно, нам понадобится. Подумай сам. Кто всех этих кандидатов сегодня только не будет снимать? Я, лично, не вижу смысла тащиться Бог весть куда, где и без меня будет с полсотни камер. А стоять в последних рядах я не привык.

— И поэтому, вы решили отметить данное событие.

Самойлов кивнул на запотевшие бутылки пива.

Дмитриев осуждающе покачал головой:

— И снова не в тему. Вчера наш достопочтенный хозяин подал документы по поводу бракосочетания с красавицей Оксаной, которая вскоре станет достопочтенной хозяйкой сего дома.

— И который, я надеюсь, вы к этому моменту покинете. — добавил Рогов и пригубил из большой кружки.

Самойлов сел на стул, растерянно посмотрел на Володю:

— А вчера мне сказать не мог?

— Тю, батенька, вчера то я вам говорил. Да вы явились в таком, простите, плюмаже, что до вашего сознания достучаться не имелось никакой возможности. Кстати, где ты так надрался? Я ещё удивляюсь, как дорогу домой нащупал.

Самойлов налил в стакан пива и залпом осушил сосуд.

— Холодное. — удовлетворённо вытер пену с губы. — С Петренко имел счастье видеться.

— С тем самым? — Рогов кивнул на телеэкран. По нему показывали запись с избирательного участка, на котором голосовал Козаченко. Среди присутствующих виднелась и лысина Богдана Васильевича.

— С ним.

— И с ним пил?

— Нет, пил после.

Володя принялся насыпать еду:

— И о чём говорили?

— Молодость вспомнили. Как он мне жизнь портил. А я ему «ответку гнал». Да ну его. Так, что Молчуненко всё-таки конкретно обещал?

— Сам узнаешь. Он через полчаса будет.

— Так, — Михаил чуть не поперхнулся пивом, — Что ж вы сейчас то на стол всё ставите? Человека дождаться надо.

Рогов пожал плечами:

— Жрать охота.

— Да ладно, — махнул рукой Дмитриев. — Перекусим слегка.

Яичница пахла божественно.

К приезду Молчуненко компания приговорила три бутылки «Львовского» тёмного, и сидела в добром расположении чувств. Геннадий Сергеевич выставил на стол бренди, несколько банок с икрой и кальмарами:

— Гуляем, мужики.

Пиджак, галстук: всё нашло своё место на диване, на котором спал Михаил. Встреча без галстуков: пошутил Молчуненко, сам налил себе стакан водки и залпом осушил.

— Здоров, ты, Сергеевич. — Рогов восхищённо покачал головой.

— А как же работа? — Михаил хотел налить и себе, но притормозил движение руки.

— Работа будет завтра. — Геннадий Сергеевич нацепил на вилку кусок колбасы. — Точнее, начнётся сегодня поздним вечером. Ну, что, выпьем за то…

И замолчал.

— Так за что будем пить? — Рогов покрутил свою рюмку, — А, давай, просто, ни за что.

— Тогда получится не застолье, а пьянка. — Молчуненко усмехнулся, — Выпьем за будущее. За наше будущее.

И опрокинул стопку.

— А что, появилась какая-то информация? — Самойлов закусил огурцом. Действительно, напрасно волновался Рогов, не прокисли.

— Информация появляется постоянно. Вот ты, Сергей, голосовал? — Молчуненко повернулся к хозяину застолья.

— А как же. — отозвался Рогов. — С самого утра. Пока все дрыхли. Я такие вещи предпочитаю делать утречком, со стариками. Сделал — и забыл.

— Я вот тоже, с утра. И за кого, если не секрет?

— За Козаченко. За кого же ещё?

— То есть, как за кого? В списке двадцать четыре фамилии.

— А на фига они мне все? Да и не знаю я о них ничего.

— А о Козаченко знаешь?

— А кто же о нём не знает? Мужик пострадал от власти. Сам Бог ему велел страной управлять.

— А кто тебе сказал, что его власть отравила?

— То есть, как это кто?

Молчуненко ел медленно, основательно. Самойлову, в данном плане, он очень сильно напоминал отца. Да и речь журналиста была как у папы: такой же спокойной, основательной.

— Вот именно: кто? — снова повторил Молчуненко.

— Так в Раде об этом говорили. Газеты…

— В Раде сам знаешь, и не о таком могут сказать. — перебил Геннадий Сергеевич. — Иногда их бред слушаешь, волосы дыбом встают. А вот на мой вопрос, ты, как журналист…

— В прошлом. — конкретизировал Рогов.

— Ответить не смог. — кальмар из баночки нацепился на вилку и отправился в рот журналиста. — И правильно. Потому, как перед о мной, как и перед тобой, моментально, в таком случае, встают вопросы. Первый: если его отравили, почему до сих пор не могут установить яд? Второй: почему обследование происходит в Европе, а не у нас? Не доверяет врачам? Согласен. Но почему австрийские специалисты не нашли яд? Выходит, отравления не было? Или им не дают возможности сказать правду? Опять вопрос: кто?

— Какая разница: было, не было, — Володя всем налил. — Давай забудем хоть на два часа о политике. Честно говоря, за последнее время, она у меня вот где сидит. — и провёл ребром ладони по горлу.

— Ты можешь уехать и забыть, а нам здесь жить. — Молчуненко кивнул на Рогова. — Вот скажи, Серёга, как, процветает твой бизнес?

— Смотря, какой смысл вкладывается в слово «процветать». — Михаил сразу заметил, как Рогов нахмурился, — Я понимаю под словом «бизнес» — своё, личное дело, за которое отвечаю только я. И больше никто. Дело, которое знаю, и которое хочу делать. А то, чем я занимаюсь сейчас, к бизнесу никакого отношения не имеет. Три точки на рынке — не бизнес. Средство выживания.

— Вот она, сермяжная правда. — Геннадий Сергеевич закурил, — Нет у нас бизнеса в Украине. Да и в России его тоже нет. Мы ведь из Запада, когда рухнул Союз, скопировали всё самое гадкое: рэкет, рейдерство, банковские махинации, спекуляцию недвижимостью, игровые автоматы, право на ношение оружия, но не всем, а избранным, точнее бандитам, киднепинг, отмену смертной казни, продажные суды. А в результате воруют, убивают, насилуют, отбирают квартиры, через суд ликвидируют военные предприятия а после за бесценок продают самим себе. В случае, если попадаются, получают минимальный срок. Подонок убивает человека. Зверски. Ножом. Потом сжигает его тело. А ему срок — восемь лет. А точнее, отпустят года через три, в лучшем случае. А мы удивляемся, и куда подевалось самосознание граждан, культура, любовь к ближнему? А вот туда и подевалось!

Молчуненко опрокинул стопку.

— Всё. Норма. Мне ещё на ТВ ехать нужно.

По телевизору проплыли кадры с изображением пока ещё действующего президента.

— Наш несравненный и незаменимый. Все они думают, что увековечены бессмертием. А если, в крайнем случае, покинут трон, то обязательно посадят на него своего приемника, и, через него продолжат управлять нами. Этот сейчас тоже хочет протолкнуть своего человечка. И протолкнёт. И как минимум, пять лет у нас не будет вот того самого бизнеса, о котором мечтает Серёга. — Молчуненко откинулся на спинку стула, — Двадцать четыре кандидата! А знаем только о двоих, максимум троих. Позор в квадрате. Потому, что двадцать четыре, и потому, что не знаем.

— Сергеевич, ты чего сегодня на взводе? — Рогов выключил телевизор.

— Не надо, пусть будет. — Молчуненко не поленился подняться и включить «ящик». — Просто утром, перед урной… Слово то, какое, похоронное. Так вот, перед ней, той самой штукой, я понял одно: не хочу ставить значок. Ни за кого из них. Просто не хочу. Всем им не верю. Одному, потому, что премьер. Второму, по причине странного отравления. А может, и вовсе не отравления, а съел что-нибудь. Словом, всем не верю.

Геннадий Сергеевич достал из кармана лист и когда развернул его, все увидели бюллетень избирателя.

— Свернул я сей документ, положил в карман, и так спокойно стало, не поверите, братцы. Так хоть соврать им с моим голосом не дам.

— Ну, ты даёшь. — Михаил взял лист и покрутил в руках.

— Я, брат Михайло, из принципа никому не даю!

— Вот и тост. — Рогов поднял стопку, — За принципы.

— Алло, Гия?

— Слушаю тебя.

— Самойлов сидит дома, никуда не выходит. Оператор с ним вместе.

— Что делают?

— Не знаю. Они же на седьмом этаже.

— Хозяин дома?

— Да. И тот журналист, из «СТВ» тоже.

— Хорошо. Продолжай наблюдать.

— Гия, а когда меня заменят?

— Часа через три. Слушай, потерпи, не маленький.

Молчуненко выключил телевизор.

— Выборы ещё не закончились, а все знают, что будет второй тур. Бред.

— Интересно, — Михаил откинулся на спинку стула, потягивая из бокала пиво, — а каким образом сумели так нахомутать в списках?

Молчуненко повёл плечами.

— Вариантов много. Своих людей посадили, к примеру, в избирательные комиссии. Безграмотных. — Молчуненко закурил. Рогов поморщился, но промолчал. — Вот они и поработали на славу.

— Отпадает, — вклинился в разговор Володя. — Ни на востоке страны, ни на западе ни один кандидат собрать такое количество единомышленников не в состоянии. Если бы было два, три конкурента, ещё куда ни шло. А при двадцати… Можно сделать проще.

— Интересно как? — Молчуненко с любопытством посмотрел на собеседника.

— Каким образом составлялись списки? — спросил оператор, и тут же сам ответил на него, — Спускались сверху, исполнительной властью на местах. То есть набирались на компьютерах в горисполкомах. А набрать можно и на русском языке. После произвести автоматический перевод на украинский, и вот результат: в каждом списке по несколько десятков испорченных фамилий, живые покойники, несуществующие дома. А кто несёт ответственность? Тот, кто в комиссии сидит? Нет. Ведь ему список уже готовый передали. А избиратель должен был, по закону, заранее свериться, правильно он вписан, или нет. Серёга, ты проверял себя перед выборами? Нет. И таких сотни тысяч. Результат на лицо.

— Слишком мудро. — Михаил допил пиво, хотел налить ещё, но передумал. — Во-первых, задействовано много людей. Во-вторых, подобная система может сработать только в городе. По сёлам, где тебя каждая собака знает, такой список в момент исправят.

— А по сёлам другая тактика. — выдвинул новую гипотезу оператор. — Рогов, как в селе проголосуют?

— Как председатель скажет.

— А председатель скажет так, как ему укажут сверху. Вот она, житейская мудрость. — Володя поднялся, — Я в гальюн.

Когда он ушёл, Молчуненко начал собираться.

— Ты куда? — Михаил и забыл, что у кого-то сегодня может быть работа.

— На кудыкину гору. — Геннадий Сергеевич накинул на плечи кожаный плащ, — Своему оратору скажи, чтобы завтра с утра был готов. — журналист щёлкнул себя пальцами по кадыку. — Я не это имею ввиду. Поедем в Центризбирком. Бывайте.

Как только Геннадий Сергеевич покинул тёплую компанию, Рогов налил себе коньяк.

— Как Оксана? — поинтересовался о девушке друга Михаил.

— Нормально. Тебе привет передавала. Поехала к родителям. В то самое село.

— Ты что, обиделся? Чего под это дело, — теперь Самойлов хлопнул себя ладонью по кадыку, — не придумаешь.

— Да в том то и дело, что Вовка в чём-то прав. Не знаю, как и что использовала власть. Но сам был свидетелем. Моя соседка, которая проживает напротив вот уже как восемь лет, не смогла проголосовать, потому, что её фамилия была неправильно написана. Нонсенс. Приходишь в горисполком за справкой, то они знают не только твои данные, но и где ты работаешь, сколько получаешь, с кем живёшь, и так далее, и так далее. А тут та же самая рожа делает вид, будто видит тебя в первый раз, и рассказывает сказки о кем-то неправильно составленных списках. Не вовремя доставленных, и по этой причине не проверенных. И подобное дерьмо каждые выборы. Достало.

Рогов выпил коньяк, закурил сигарету, вышел на балкон.

— Слушай, что народ глаголет. — обратился Самойлов к телевизору, с экрана которого вновь вещала личность президента. — А то привыкли всех быдлом считать. А быдло то иногда, и за топор берётся.

— Гия, тот мужик, с «СТВ», покинул наших друзей. Проследить за ним?

— Нет. Он едет к себе на работу.

Гия положил трубку на рычаг телефона. Самойлов дома. Странное поведение для такого дня. Кавказец налил в стакан «Барджоми», пацаны из «Часа» привезли, постарались, и подошёл к окну.

События годичной давности он вспоминал редко. А встретиться с Самойловым так скоро никак не ожидал. Была ли у него ненависть к журналисту? Нет. Скорее оставалось бойцовское чувство напряжения. По крайней мере, он так себе говорил.

Что произошло между ними, знали только они, двое, и незнакомка, из-за которой, собственно, всё и произошло.

В тот вечер, год назад, незадолго до парламентских событий в Тбилиси, Гия решил отдохнуть в одном из немногих столичных ночных баров. Присел у стойки, заказал выпивку. Присмотрелся. Публика крутилась, в основном, своя, то есть студенческая молодёжь. Пели, не обращая внимания на игравший музыкальный центр, танцевали, тянули кто пиво, кто коктейль. Середнячок, как их окрестил Гия, отдыхал. Но за одним из столиков уединилась прелюбопытная парочка. Она — женщина лет тридцати, привлекательная. Впрочем, сейчас он её вспоминал с трудом. Но чувствовалось — горных кровей. И рядом с ней Самойлов. Впрочем, тогда он его фамилию ещё не знал. Они тихо разговаривали, почти не пили. Женщина что-то объясняла журналисту, а тот озабоченно кивал головой, видимо соглашаясь, и курил сигареты, одну за другой.

Гия за ними наблюдал долго. После четвёртого аперитива, он поднялся с табурета, медленно подошёл к незнакомке, и, не испросив разрешения у мужчины, видимо запамятовал про вежливость под действием спиртного, пригласил её на танец. Разговор прервался. Женщина долгим взглядом окинула молодого наглеца с ног до макушки. Гие стало не по себе. Он, конечно, понимал, что ведёт себя непристойно, однако, остановиться уже не мог. Его, что называется, понесло. Он терпеливо перенёс взгляд незнакомки, и уже рассчитывал на то, что та поднимется и протянет руку, как неожиданно услышал:

— Такая музыка не для моего возраста, юноша. Вам следует поискать девочку помоложе.

Женщина произнесла фразу медленно, видимо просчитывая каждое слово. И произнесла на русском языке. Её собеседник усмехнулся.

Гие ничего не оставалось, как удалиться к стойке бара. Ему казалось, будто весь зал, все, кто находился в тот момент в баре, слышали разговор, и теперь тихо смеялись над ним. Пусть неслышно, в глубине души, но, тем не менее, потешались над его самолюбием. Гия бросил взгляд по сторонам, однако, ничего крамольного не заметил. Бармен делал вид, будто ничего не произошло. Музыка продолжала звенеть в колонках. Настроение толпы не изменилось, даже наоборот, приподнялось.

Гия рассчитался за выпитое, вышел на улицу, и присел на камень, лежавший невдалеке, в парке. Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать парочка, оскорбившая его, покинула заведение. Гия был не из тех парней, которые могли долго выжидать своего часа. Он всегда шёл напролом. Даже если результат получался противоположным от ожидаемого.

Самойлов недоумённо остановился, когда его окликнули. Развернулся и с недоумением посмотрел на молодого человека. Женщина тоже обернулась, но во взгляде у неё теперь сквозило не презрение, а тревога.

Идиот. Зачем? — говорил себе Гия, но ничего менять в своём решении не захотел.

— С вами можно поговорить?

— О чём? — мужчина посмотрел за его спину.

— Не волнуйтесь. Я один. И хочу, чтобы вы тоже остались один. А ваша спутница пусть удалится.

— Странное пожелание.

Гия засунул руки в карманы. В них ничего не было, кроме бумажника и мобильного телефона. Однако жест насторожил парочку.

— Ваша дама оскорбила меня в глазах моих друзей. С ней, конечно, я говорить не стану, а решим этот вопрос с вами.

— Я приношу извинения… — женщина взяла под руку мужчину, но тот и не думал следовать за ней:

— Честно говоря, что-то я не заметил, чтобы в баре сидели ваши друзья.

— Для меня любой кавказец друг и брат. В отличии от русака.

— Вот оно что… Вам нужна была не моя спутница, а я сам.

Что хотел ответить в тот момент Гия, он и сам не помнил. Рука вылетела из кармана и сжалась в кулак, что, собственно, и решило исход той встречи. Женщина, видимо, расценила жест по-своему и, не стала ждать развязки встречи, и, неожиданно как для Гии, так и для незнакомца, острым носком сапога, ударила грузина в пах. Что было дальше, Гия не помнил. Очнулся он лёжа в грязи, на мостовой. Никого рядом с ним не было. Большего унижения в своей жизни он никогда не испытывал.

Вторая встреча с Самойловым, произошла через два дня. Сурхуладзе увидел журналиста, шедшего рука об руку с Отаром Павлоашвили. Его товарищ по движению спокойно передвигался с русским по бульвару Шота Руставели, и, как ни в чём не бывало, весело с ним беседовал. Тот реагировал весёлым смехом на шутки собеседника, а Шота, как понял Гия, между тем, показывал московскому гостю достопримечательности родного города. Вечером Сурхуладзе связался с Павлоашвили по телефону. Тот поначалу не мог сообразить, о ком идёт речь. Но когда всё прояснилось, то рассмеялся:

— Так это ты попал под женский каблук? Прости, под носок.

— Шота, — всипел Гия. — я не понимаю. Ты таскаешь за собой этого московского недоноска, и ещё смеёшься над о мной.

— Хорошо, буду плакать. Над твоей глупостью.

— Шота…

— Ты знаешь, кого ты чуть не оскорбил? Представителя министерства иностранных дел России, в лице той самой женщины, которую пытался затащить на танец. И от которой, после, получил по заслугам. Гия, пора головой думать, а не половыми органами. И москвича не трогай. Он журналист. Михаил Самойлов. Московское телевидение.

— Но я…

— Гия, — перебил Отар, — мне тебе больше нечего сказать Всё.

И бросил трубку.

А, спустя три дня Самойлов был избит неизвестными людьми во время молодёжной демонстрации. Вечером того же дня, изнасиловали и сотрудницу российского министерства иностранных дел, которая, как после выяснилось, находилась в Тбилиси по семейным делам. Ко второму происшествию Гия не имел никакого отношения, однако, Самойлов сделал свои выводы, и на Московском ТВ прозвучала его версия произошедших событий, без упоминания имени жертвы, но с упоминанием фамилии Сурхуладзе. Благодаря чему Гия не получил заслуженного места в парламенте. Никто не захотел иметь дела с насильником. А на все его заявления отвечали стандартной фразой: мол, благодари Бога, что уголовное дело не открыли.

Гия съездил в Москву, хотел расквитаться с журналистом, но Самойлова не застал. Тот уехал в командировку. А после Сурхуладзе позвонил Павелич, и сообщил, что его опыт может пригодиться в новом проекте. Так, Самойлов у Гии отошёл на второй план. И вот, он в Киеве. И на этот раз Гия его упускать никак не собирался.

Во второй раз президент Украины принимал московского советника избирательной компании премьера у себя на правительственной даче в Конче — Заспе, пригороде столицы, в месте тихом и спокойном. Первая встреча в здании Администрации на Банковской была скоротечной, информационной. Сегодня же Даниил Леонидович желал услышать из первых уст более детальную информацию. Потому и пригласил Лугового в своё излюбленное место отдыха. Кончу, как её называли все киевляне, облюбовало ещё прежнее правительство. Имеется в виду, советское. Поставили за деревянным забором несколько двухэтажных домов. Рядом пристроили кабминовский санаторий, в котором лечился в те застойные времена цвет правительственной элиты. Обслуживали лечебное заведение Союзного значения жители близ расположенных посёлков. Теперь же, при новой власти, появились новые порядки. Деревянное заграждение поменяли на металлическое, взяли на работу личный штат охраны, прислуги. Личного конюха. Президент любил лошадей.

Луговой раньше не бывал в приднепровской усадьбе первого лица страны, только слышал о ней. И вот теперь довелось увидеть. Новые трёх и четырёхэтажные хоромы, гордость архитектурной мысли сына главы государства, Алексея. Голубые, карликовые ёлочки вдоль дорожки, ведущей прямо к пристани на берегу Днепра. Изящные пристройки близ двухметрового забора: для обслуживающего персонала.

Даниил Леонидович с удовольствием наблюдал за политологом.

— Ну, как?

— Одобряю. — ни зависти, ни лести в голосе московского гостя слышно не было. Только одобрение.

— Пройдём во внутрь. Вообще-то, я предпочитаю все деловые разговоры проводить на улице, но похолодало.

Луговой снова посмотрел на реку. Знал он причину такой любви к разговорам на лоне природы. Не далее, как два года тому, собственный, взлелеянный, проверенный телохранитель произвёл записи бесед своего шефа, и отвёз их за бугор. По сей день не утихает скандал, повязанный с теми кассетами.

— Ну и пусть, что похолодало. Зато вид то какой.

— Тогда прошу в беседочку. — Даниил Леонидович жестом пригласил Льва Николаевича под навес. Через несколько минут на столе стояли коньяк, тонко нарезанный лимон, фрукты.

— Что ж, Лев Николаевич, первый тур, перепевая одну песню, мы уже отыграли. Честь тебе и хвала. Хорошо помог моему протеже.

Чокнулись. Коньяк освежающе обжёг горло.

— А теперь давай сделаем выводы и прогнозы на будущее.

Луговой, не морщась, закусил лимоном, после начал говорить:

— Считаю Козаченко отработанным материалом. Он слишком большую ставку сделал на западный PR. Опять же, с экзит-полом, как со списанной торбой, таскался. А нашему человеку всё прозападное чуждо.

— А по существу? — президент с удовольствием поглощал крупный, сладкий виноград.

— Прежде всего, следует начать с того, чего он наговорил вчера ночью, в штабе партии. Как объявил о победе. А на следующее утро то выяснилось: пшик. Мало того, что не победил, так и по количеству голосов проиграл.

Даниил Леонидович налил ещё коньячку:

— Хорош напиток?

— Не то слово.

— Шустовский. Фирменный. А к твоим словам о голосах должен добавить: наш то тоже недобрал. И довольно солидно.

— То есть как? — Луговой перестал жевать, — Я же сам видел на табло. У нашего сорок один и две десятых, а у Козаченко сорок один ровно.

— В том то и дело, что ровно, но не сорок один, а сорок два.

— Ясно. — протянул Луговой. — Так вот почему до сих пор не объявлены результаты.

— Объявим. В последний день. Оппозиция из шкуры лезет, заставляет нас плясать под свою дудку, а мы им такой радости не дадим. Ты не думай, что я к тебе имею какие-то претензии. Честно признаться, опасался, что наш человек не наберёт и такого количества голосов. Слишком все против него были настроены. Однако, получилось. Вот почему я тебе говорю: молодец. Продолжай в том же духе.

Лев Николаевич несколько минут посидел в тишине, как бы обдумывая дальнейший ход беседы.

— Имеется мысль, — наконец произнёс он, — Думаю, после первого тура Козаченко часть своего электората потеряет. Я к нашей беседе подсобрал кое-какую информацию…

Луговой раскрыл саквояж, вытянул из него папку и протянул её хозяину встречи. Однако, Даниил Леонидович брать сей материал в руки наотрез отказался.

— Э, нет, Лев Николаевич. Давай ознакомь меня со всем этим сам, а заодно и обсудим.

— Схема прихода к власти у Козаченко стала ломаться ещё с экзит — полов. — начал Лев Николаевич. — Он доверился консорциуму социологических служб вашей страны, в том числе и ведущему аналитику предвыборного штаба Григорию Побеляцкому, который возглавляет Печерский центр социологических исследований. По идее, сей консорциум должен был определить существенный перевес Козаченко над Яценко. Но, произошёл конфуз. Печерский центр действительно сделал перевес в сторону Козаченко. Однако, все остальные участники данной программы дали четыре процента в пользу Яценко. И, тем не менее, в два часа ночи «господин оппозиция» объявил о том, что народ проголосовал за него, и он набрал более пятидесяти процентов голосов, то есть, победил уже в первом туре. К утру данные не подтвердились. Андрей Николаевич, что называется, сел в лужу. Также его ребята делали ставку и на «параллельный» подсчёт голосов. Но и он показал проигрыш пана Козаченко. В итоге, штаб оппозиции оказался в крайне глупой ситуации. Что и даёт нам основание надеяться на ослабление сил в стане оппозиции. Можно перетягивать их силы к себе. Правда, до этого момента я не знал, что Яценко действительно проиграл.

Кучерук отмахнулся:

— Сегодня проиграл, завтра выиграет. А как, интересно, сам Козаченко отнёсся к поражению?

— Трудно сказать. Вплоть до вечера понедельника его команда так и не смогла конкретно сформулировать свою позицию по отношению к результатам голосования. Только и было разговоров, что о «тотальной фальсификации». Болтовня, одним словом.

— Значит, шансов у него во втором туре мало?

— Будем надеяться. В любом случае, следует ориентироваться не на него, а на остальных участников ваших, как вы говорите, «перегонов». Исход выборов решат голоса «левых»: Онойко и Кузьмичёва. У обоих почти по пять процентов.

— С Кузьмичёвым, предположим, договориться ещё можно, но вот с Онойко…

— А здесь происходит очень любопытная штука. Голоса Онойко и Кузьмичёва разделятся во втором туре примерно одинаково. Половина из них либо не придёт на выборы, либо проголосует против обоих кандидатов. А из оставшейся половины три четверти кузьмичёвского, то есть прокоммунистического электората проголосует за Яценко. Если, конечно, вы его обработаете. Впрочем, то же самое может произойти и с голосами Онойко. Хотя, судя по позиции главы социалистов, а он против вас, лично, тот может свои голоса перевести на Козаченко. То есть, произвести взаимопогашение. И мы остаёмся во втором туре с тем же самым результатом, что и на сегодняшний день. То есть минимальный разрыв. Что есть очень опасно.

— Ваши предложения.

— Где выиграл Козаченко? Западная Украина и центр. Населения в данных районах, в количественном составе, меньше, чем в тех регионах, где победил мой кандидат. — слово «мой» резануло слух президента, но он решил не реагировать. — За исключением Киева и области. Так в чём же заключена причина такого небольшого отрыва по голосам? Посмотрите сами. Во Львовской области, где большая часть людей на нелегальных заработках за рубежом, проголосовало восемьдесят восемь процентов! От ста! А родной регион нашего Владимира Николаевича дал восемьдесят шесть процентов. То есть, на два процента меньше. И это при том, что Донецкая область, по количеству населения, больше, чем Львовская. Вывод: второй тур будет зависеть от явки людей по регионам. Вот где следует провести работу. Смотрите, что я вам написал…

Лев Николаевич достал очки, протёр их фланелькой, нацепил на нос, нашёл нужную страницу и прочитал:

— Гораздо большее влияние на итоги выборов окажет ситуация с явкой в регионах. На западе Украины в первом туре зафиксирована феноменальная посещаемость — под восемьдесят процентов и выше. И это при том, что в западных областях до трети всего взрослого населения находится на заработках за кордоном. То есть по хорошему, без фальсификаций, в этих регионах на участки может прийти не более семидесяти процентов населения. А отсюда можно предположить: там проголосовали «и мёртвые, и живые, но отсутствующие, и ещё не рождённые», и вряд ли во втором туре данные показатели возможно увеличить. Зато, что касается восточных регионов — тут резервы огромные. Практически везде явка в районах не превышала семидесяти процентов (в среднем). — Луговой отложил документы и снял очки. — Иначе говоря, если наш штаб приложит максимум усилий по мобилизации избирателей востока Украины, то во втором туре именно за счёт этого восточного и южного регионов, мы сможем одержать победу.

— Убедительно. И что вам мешает?

— Во-первых, все средства массовой информации, особенно на востоке и юге страны, должны работать только на нас. Исключительно на нас. Кордебалет с отравлением Козаченко сыграл плохую шутку. Кстати, там что-то прояснилось?

Президент отрицательно покачал головой:

— К сожалению, все данные в австрийской клинике. А выхода на неё нет.

— В таком случае Козаченко следует просто отлучить от экрана. Один оппозиционный канал особой роли не сыграет.

— Что во-вторых?

— Что-то нужно делать с нашим увальнем. Он же косноязычен. Малоразговорчив. Для политика подобное поведение — самоубийство. Надо заставить его появляться на людях. Хотим мы или нет, но перед вторым туром придётся провести теледебаты. Я же не буду выступать вместо него. И в данном вопросе мне необходима ваша помощь. Поговорите, объясните ему, в конце концов.

— Насчёт данной проблемы не волнуйтесь. Поработаем.

— Ну, и наконец, следует вложить финансы в операцию «Голос».

— Это слишком большая роскошь, то, что вы предлагаете. Заплатить каждому наблюдателю на участке по пятьсот гривен. Вы представляете, в какие деньги выльется кампания?

— Вам нужна стопроцентная гарантия? Вот и ответ. В случае финансовой поддержки люди на избирательных участках будут работать на нас. Тем более, речь идёт только о центральных областях.

— Я подумаю. — отрезал президент, давая тем самым понять гостю, что беседа о финансовой стороне дела окончена.

— Ну, и, наконец, следует подумать над тем, каким образом привлечь к голосованию инвалидов, стариков, ветеранов. То есть, тех, кто своим ходом до избирательного участка не дойдёт. Таковых, мне дали данные, по одной Донецкой области около девяти процентов от общего числа. Вот они, те самые голоса.

— С этим я согласен. — Даниил Леонидович похлопал собеседника по плечу. — А теперь давай пройдёмся. Что-то мы засиделись.

Хозяин и Луговой покинули дом, прошли по небольшой аллее к реке, и вышли на мостик причала.

— А как вам в целом наша команда? — неожиданно спросил Кучерук.

— Вы имеете в виду штаб?

Даниил Леонидович кивнул головой в знак согласия.

— Способные ребята. Главное, знают конечную цель. Думаю, справятся.

Российский аналитик замолчал, глядя на воду. Конечная цель. Если бы они знали, какова его конечная цель… Вспомнился Петренко, через которого он передал запоздавшую информацию об отравлении Козаченко. Богдан, как Лев Николаевич и предполагал, придержал её. Струсил. Луговой мысленно похвалил себя. Умно сработал. Политолог скосил взгляд с сторону президента. И этот тоже сделал вид, будто не поверил, когда он передал запоздавшую информацию через зятя. А после как красиво отыграл недоумение. Актёр. Ещё и ему звонил. Извинялся, что не поверил. Интересно то, усмехнулся про себя Луговой, как каждый в этой игре жаждет получить свои дивиденды. И желательно с процентами. Очень большими процентами.

Мобильный телефон неприятно дал о себе знать виброзвонком. Тарасюк достал небольшую, стильную «Нокию» из кармана. Номер, высвеченный на дисплее ни о чём народному депутату не говорил. Степан Григорьевич нажал кнопку отмены вызова.

На широком, настенном экране в зале совещаний Центральной избирательной комиссии, где Тарасюк в данный момент находился, данные о первом туре голосований вот уже пятые сутки не изменялись. Впереди, с отрывом в две десятых процента голосов, лидировал Яценко. Сорок один и два. Вторым вслед за ним шёл Козаченко. «Бронзовую» позицию занял лидер ТСП, трудовой социалистической партии, Онойко Виктор Гнатович. Четвёртыми шли коммунисты. Пятый день после выборов. То, что второй тур состоится, теперь ни у кого не вызывало сомнений. Непонятно было одно: почему за пять дней никак не могут подсчитать сто процентов бюллетеней? Всего на данный час, как объявил председатель ЦИК, проверено девяносто восемь и семь десятых процентов голосов избирателей. Ни Козаченко, ни Яценко в Центризбиркоме не показывались. От них постоянно дежурили по два — три человека, представители штабов. Сегодня такая доля выпала Степану Григорьевичу. Он, ещё раз взглянув на монитор, поднялся с места, хотел было спуститься вниз, в буфет, как телефон вновь завибрировал. Пришлось лезть в карман пиджака.

Звонил тот же неизвестный номер. Тарасюк хотел, было, снова нажать на кнопку «отбой», но что-то словно подтолкнуло его, и он решил ответить.

— Слушаю.

— Добрый день, Степан Григорьевич.

Казалось, дыхание замерло в груди. Голос, который он не слышал несколько недель, теперь хрипловато дал о себе знать. Рука, сжимающая телефон, предательски вспотела. Тарасюк оглянулся по сторонам. На него никто не обращал внимания. Однако, Степан Григорьевич решил покинуть конференц-зал и выйти в коридор. Там он был в полном одиночестве.

— Я вас слушаю.

— Наконец-то. А то я решил, с вами произошло нечто ужасное. — голос в телефонной трубке звучал весело и раскованно.

— Неужели вы думаете, я буду разговаривать при всех, в зале? — Тарасюк начал злиться.

— Конечно, нет.

— Что вы мне хотите сказать? — Степан Григорьевич нашёл в себе силы бросить фразу сильным, даже несколько грубоватым тоном.

— Для вас имеется информация.

— Я весь внимание. — знаем, какие у вас информации: подумал между тем Тарасюк.

— Подсчёт голосов и вынос их на монитор проходит через транзитный сервер.

Тарасюку понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное:

— Вы хотите сказать, к компьютеру Центризбиркома кто-то подключился?

— Совершенно верно. И прогоняет всю информацию о выборах на основной сервер через себя.

Депутат задумчиво сжал мочку левого уха:

— Насколько ваше сообщение правдиво?

— Стопроцентно.

Снова небольшая пауза. На том конце беспроволочной связи терпеливо ждали.

— И что вы хотите от меня?

— Сообщите о сервере своему штабу.

— Я с такой, голой, информацией идти не могу. Что я скажу? Мол, услышал, но источник не известен? Кто поверит?

— Другого ответа я от вас и не ждал. Зайдите в интернет. На сайт «Хакер — ньюс». Оттуда всё скачайте, и можете спокойно назвать источник.

— Кто поверит хакеру?

— Не волнуйтесь. Сообщение подано таким образом, что не оставляет никаких сомнений.

— А если штаб не отреагирует?

— Что ж, так тому и быть. Моя задача передать, ваша — выполнить. А проглотит «Апостол» информацию, или нет, то его дело.

Владимир Николаевич нагрянул в здание на площади Леси Украинки внезапно для всех. Охрана всполошилась. Звонки по телефону понеслись наверх: Яценко поднимается. Куда? На пятый, в помещения Киевской областной администрации? Или на шестой, в Центризбирком? Лифт начал показывать этажи. Третий, четвёртый. Пятый…. Пятый. До Панчука.

Петро Михайлович ждал большого гостя возле дверей. От лифта до кабинета губернатора было метров десять. Владимир Николаевич прошёл их медленно, овевая стены узкого коридора полами дорогого пальто. Дверь в кабинет Владимир Николаевич раскрыл сам, не дожидаясь, когда секретарша придёт в себя от прибытия столь неожиданного высокого гостя, и вскочит с места, чтобы выполнить свои прямые обязанности.

В кабинете Панчука Яценко бывал раза два — три, не больше. В отличии от домашней, богатой, обстановки главы области, о которой ходило много слухов в длинных кабминовских и парламентских коридорах, здесь, на службе, присутствовал деловой, даже слегка прибеднёный, демократический стиль.

Яценко, не раздеваясь, прошёл к столу губернатора, развернул кресло к себе и рухнул в него. Панчук остался стоять перед ним, словно двоечник перед взором грозного учителя.

— Рассказывай. — Владимир Николаевич взял в руки рамочку с фотографией жены Панчука. Симпатичная коза, — подумал про себя премьер.

— О чём рассказывать? — Хозяин кабинета нервно улыбнулся.

— Неужели не о чем? — Яценко редко удавалось съязвить. Обычно он говорил, как и действовал, с грубоватым напором. По мужицки. Но на сей раз желчь буквально проистекла из уст премьера. — Дней семь, или восемь, с тобой не виделись, а тебе и сказать нечего? Что уставился на меня своими бельмами? Сколько голосов ты мне обещал? А? Не слышу.

— Пятьдесят процентов. — выдавил из себя Панчук.

— Да, верно, пятьдесят. — Яценко отшвырнул фотографию. — А сколько дал?

— Двадцать два. — прошептал голова Киевской области.

— Сколько, сколько? Не слышу. Громче говори.

— Двадцать два.

Яценко пододвинул к себе калькулятор, лежавший на столе.

— Пятьдесят минус двадцать два… Сколько будет? Двадцать восемь. Верно? Верно. Итого, ты мне не додал двадцать восемь процентов голосов. То есть, от того, что обещал, большую половину отдал моему конкуренту. Это чем же он тебя прельстил?

— Но, Владимир Николаевич, мы же всё равно впереди, лидируем. — попытался сгладить обстановку Петро Михайлович.

— Это я лидирую, — Яценко резко вскочил на ноги. — Понял? Я! И если бы я заранее не продумал, что делать, то сейчас бы ещё не известно, как бы всё поизвернулось.

Яценко и так не отличался чистотой речи, а когда волновался, то и подавно мог использовать слова не к месту и не к стати. А подчас их и калечить. Данное качество его культуры речи стало буквально золотой жилой для журналисткой братии. Впрочем, в данный момент губернатору киевской области было не до чистоты языка.

— Владимир Николаевич, но ведь ещё второй тур предстоит. В нём то мы своё доберём.

— До второго тура ещё приготовиться надо. И основательно. А ты здесь байдыки бьёшь. ЦИК под боком, а он хлебалом щёлкает. Пригрел местечко под толстой задницей!

Так с Панчуком ещё никто не разговаривал.

— Не орать в моём кабинете! — Петро Михайлович и сам не понял, как из него, хоть и негромко, вырвались столь смелые слова. — Я тебе не пацан! И не тля подзоборная! Я в этом кресле сидел, когда ты ещё автобазу обчищал, под видом перестройки. Если бы не твоя крыша, стал бы ты премьером. Хрена!

Владимир Николаевич сграбастал подчинённого за грудки:

— Ты на кого, бля, голос повысил? Забыл перед кем стоишь?

Петро Михайлович хрипел в крепких руках премьера:

— Ну, давай, ударь меня. Давай! Как Кириенко. Но запомни. Тогда тебе второй срок, вместо кресла президента светит. И не отмоешься. Не надейся. Глазок в правом углу видишь? Видеокамера. Так что снова будешь смотреть в глазок, только из камеры.

Яценко резко развернул голову в том направлении, на которое указал Панчук, и отпустил костюм хозяина кабинета. Ещё раз взглянув на точку в стене, Владимир Николаевич рванул узел галстука, сплюнул на дорогой ковёр на полу.

— Понаставили барахла. — премьер грузно опустился на близстоящий стул. — Что ты там плёл насчёт Кириенко?

Панчук одёрнул полы костюма, отошёл от премьера на безопасное расстояние.

— Весь Киев говорит об этом.

— О чём? — Яценко недоумённо посмотрел на киевского губернатора.

Петро Михайлович почувствовал, сегодня, судя по всему, он будет исполнять роль не только громоотвода, но и носителя неприятных вестей.

— Так о чём болтает Киев? — повторил вопрос Владимир Николаевич.

— Да о том, что ты нашему министру транспорта лицо изрядно попортил.

— Сильно изрядно?

— Несколько зубов выбил.

— Ты посмотри. — Яценко невесело усмехнулся, — Весь Киев говорит. Один я об этом ничего не знаю. Вот ведь досада какая. — Яценко сильно хлопнул ладонью по столу, — Мало того, что бандитом привселюдно называют, так ещё и сплетни разносят.

— А ты, Владимир Николаевич, сам виноват. — Панчук немного перевёл дух. — Сплетни, конечно, вещь гадкая. Но сперва тебе следует разобраться с самим собой и своей командой. — Петро Михайлович решился воспользоваться моментом, и выплеснуть всё, что накопилось за последние полтора года. — Если бы в область за собой не потянул паровозом своё кодло, то выиграл бы столицу. А так пеняй на себя. Они же, твои, решили, тут их ждут с распростёртыми объятиями. Киев — большой Донецк. Только в каждом регионе свои законы и свои порядки работают. Помнишь: в чужой монастырь со своим уставом не лезут. А твои нахомутали. И ой как нахомутали. Так что, Николаевич, во втором туре ставку на них лучше не делай. Снова проиграешь. Восток, вот твоя козырная карта. И Юг. А мы здесь сделаем всё, что сможем. А на запад тебе вообще лучше не соваться.

— Без тебя знаю. — Яценко налил в стакан газированной воды из бутылки и залпом выпил. — Видел львовского губернатора на совещании? Губернатор, мать твою… Как проблемы с племянником встали, так бегом ко мне. А тут сидит, морду в землю…. Восемьдесят восемь процентов за Козаченко! И делает вид, будто всё в норме!

— Подтасовали. — убеждённо произнёс Панчук. — У них там сейчас почти весь молодняк на заработках за рубежом. По сёлам детвора да старики остались. Пачками бросали бюллетени, за всех. Вот тебе и восемьдесят восемь процентов.

— Сам знаю. — Яценко ещё выпил воды. — Но деньги то он у меня на выборы брал!

Петро Михайлович обречено вздохнул:

— Может водки? Или коньяку?

— Нет, мне сегодня нужно быть в форме. Значит, говоришь, мои же меня и подвели?

— Они вели себя в Киеве так, как и дома. Что и сыграло против твоей компании. До второго тура исправить не успеем.

— А чего раньше молчал?

— А с тобой что, можно нормально разговаривать? Взлетел, земли под собой не чувствуя. Сам же про нас забыл.

Яценко тяжело вздохнул.

— Ладно, забудь. Будем считать, ничего не было. — премьер направился к выходу, дошёл до дверей, но тут же повернулся к хозяину кабинета:

— Ты вот что, отдай плёночку.

Панчук рассмеялся:

— Неужели ты думаешь, я позволю снимать в своём кабинете?

Яценко оставалось только выдохнуть и рассмеяться:

— Ну ты и шельма!

Петренко прибыл на встречу с опозданием на двадцать минут. За тем столиком в кафе, о котором шла речь по телефону, сидел мужчина и пил кофе. Рядом с ним, как было условленно, лежала курительная трубка.

Богдан Васильевич сел напротив любителя трубочного табака, и пригляделся к нему:

— А ведь я вас кажется, знаю.

— Да, мы с вами несколько раз встречались. И в Верховной Раде. И в стенах СБУ. И на даче моего шефа. Как некогда говорили, разрешите представиться. Подполковник Синчук, Станислав Григорьевич.

— Любопытно. — Петренко заказал и себе чашечку кофе. Напиток появился перед ним в течении нескольких секунд. Официант, совсем не удивляясь появлению такого известного человека в своём заведении, пожелал приятного аппетита и удалился. — Неплохо вышколены. — кивнул депутат в сторону ушедшего молодого человека.

— Я знал, куда вас приглашать.

— Спасибо. На будущее учту, где мне можно будет организовать достойную встречу. Итак, зачем я вам понадобился? — кофе оказался превосходным.

— Хорошо знакомые мне люди, проживающие в ближнем зарубежье, очень заинтересованы в победе вашего кандидата.

— Причины заинтересованности?

— Бизнес.

— Общие слова.

— Конкретные дела.

— Белоруссия? Россия?

— Второе.

— Итак, Россия. Что хотят от меня?

— Информацию. Конкретную. Чёткую. Достоверную. Из штаба Козаченко.

— И кто, простите за любопытство, конкретно хочет информацию?

— Вы согласны дать положительный ответ прямо сейчас?

— Нет.

— В таком случае, я отвечу на ваш вопрос позже.

Петренко задумчиво покрутил чашку с напитком.

— Почему я должен вам верить?

Синчук сделал маленький глоток остывшего кофе и поморщился: подогреть бы.

— В день отравления вы находились на даче Тимощука. Это совпадение?

Богдан Васильевич напрягся. Ну, вот, началось…

— Совпадение.

— Пусть будет так. — Синчук пожал плечами. — А кто сообщил вашему штабу о транзитном сервере?

— А это здесь причём? — удивился депутат.

— Очень даже причём, Богдан Васильевич. Лично для меня странно, что моё ведомство, как говорится, ни сном, ни духом, а у вас вся информация. И второй момент непонятен: зачем вы передали своим доверенным журналистам с телеканала «Свобода» как информацию от неизвестного лица? А после полезли в ЦИК, в поисках сервера. Где логика? Или то был спектакль? Липа? А если информация не подтвердится? За ложь придётся нести ответ. И не перед о мной.

Синчук, буквально, впился взглядом в собеседника.

А если у него в кармане включен диктофон? — неожиданно прорезала мысль сознание депутата. Петренко, как и все, кто прошёл школу партии и комсомола до ужаса боялся силовых структур. Боялся и ненавидел. Вот и сейчас его сковали ненависть к собеседнику, спокойно, и даже несколько вальяжно рассевшегося перед ним, и ужас, что их разговор вскоре будет обсуждаться на Владимирской.

Если бы в тот момент победила ненависть, то Синчук вряд ли бы смог выполнить слово, данное Медведеву. Но в Богдане Васильевиче верх над всеми остальными эмоциями одержал страх. И Станислав Григорьевич понял, что он смог сломать «комсомольца».

— На счёт липы не знаю. — еле слышно ответил депутат. — Новость мне передал Круглый. Он же мне и сказал, чтобы я «сдал» информацию журналистам. Чтобы после мы могли иметь возможность подтвердить сведения, а для этого проникнуть в серверный центр ЦИКа.

— А вы выполнили его поручение. Похвально.

— Послушайте, на каком основании вы мне устраиваете допрос? Ещё и ёрничаете. Я ведь тоже могу сделать ответный шаг.

— И сделаете глупость. Потому, что у меня имеется ещё одна информация. И снова насчёт вас.

— Господи, как я устал от всего. И от всех. От всех абсолютно. — Петренко отодвинул от себя чашку. Не дай бог, у него ещё начнётся истерика, — промелькнуло в голове подполковника. — Особенно от вас. И таких, как вы. Всезнающих и власть имущих.

Синчук потёр лоб, как бы пытаясь разгладить морщины. Снова посмотрел на собеседника. Тот попытался спрятать взгляд, но у него не получилось. Богдану Васильевичу казалось, будто он находится под прицелом. В бытность своей работы на комсомольских должностях, ему не раз приходилось встречаться с подобным взглядом. И он знал, за таким выражением обычно стоит реальное действие. Конкретное действие.

— Так мне сообщать вам новость?

— Говорите.

— Я так и знал, что вас заинтересует моя информация. Кстати, на будущее, Богдан Васильевич. Во время наших будущих встреч, да, да, вы не ослышались, постарайтесь вести себя более сдержанно. Без лишних эмоций. И не стройте из себя мученика, оскорблённого властями. Мы не в зале заседаний. И я, к тому же, не журналист. А теперь вернёмся к нашим баранам. В одной из киевских телекомпаний готовится фильм. Документальный. Но, с главным героем. И этот герой вы, Богдан Васильевич.

Ворот рубашки сжал горло. Бывшие однопартийцы, суки, — моментально пронеслось в голове.

— О чём фильм?

— О вашем прошлом. Далёком и не очень.

— Кто его готовит?

— Этого сказать не могу.

— Не можете, или не знаете?

— Первое.

— Значит, фильм патронирует сам…

— Вот насчёт этого понятия не имею.

— Смысл вам верить, если вы не говорите мне всего?

— Я вам дал достоверную информацию. Ваше право воспользоваться ею, или нет.

— Хорошо. Предположим, я вам верю. Остановить его выход на экран можно?

Синчук отрицательно покачал головой.

— В этом нет необходимости. Мои люди слегка кастрируют его, до выхода в эфир. Так что, особой опасности он для вас не представит. Кроме неприятных минут. Зато послужит хорошую службу, как дополнительный козырь для Козаченко. По крайней мере, мы на это рассчитываем. И опять же, вы никому ни о чём не должны говорить. Всё должно произойти неожиданно. Для всех. В том числе и для вас.

— А если я дам отрицательный ответ?

— В таком случае, для ваших нынешних соратников вскроются некоторые факты далёкого и не столь далёкого прошлого народного депутата по фамилии Петренко. После которых ни одна фракция в парламенте не захочет иметь вас в своих списках.

Богдан Васильевич задумался. Верить подполковнику, или нет? Сидит, весь из себя собранный, спокойный. Уверенный. Знает, о чём говорит. В конце концов, пришёл к неутешительному выводу депутат, чем чёрт не шутит. Козаченко заигрывает с Тимощуком. Почему бы и ему не наладить связи со средним звеном СБУ? Иногда, как показывал жизненный опыт, именно данная прослойка решала больше, чем вся элитная партийная или чиновничья верхушка. Была, не была. Петренко щёлкнул пальцами. Официант моментально материализовался перед ним.

— Коньяк. — как только молодой человек удалился, Петренко наклонился к Синчуку, — Российские политики тоже задействованы в проекте?

— Вы так и не ответили на мой вопрос.

— А вам нужен прямой ответ?

— Да.

— Я согласен сотрудничать с вами.

Коньяк оказался как раз кстати. Депутат сам разлил спиртное по бокалам, и предложил собеседнику. Тот отказался, при этом роясь в карманах, в поисках сигарет.

— Представляю, — Петренко залпом осушил свой бокал, — сколько дерьма они на меня выльют.

— Не больше того, что было.

Богдан Васильевич резко вскинул взгляд. Подполковник спокойно курил свой «Кэмел», постукивая зажигалкой по столу:

— А что вам не нравится в моих словах? Правда? Напрасно. Даже маленьким говорят: на правду обижаться нельзя. Теперь поговорим о том, что будем менять в фильме. Признание бывшего главы банка «Финансы Украины»? — Петренко утвердительно кивнул головой. — Интервью господина Мерзоева, если вы такого помните? Он о вас очень нелестно высказывается. Причём, весьма доказательно.

Депутат снова кивнул головой.

— И я согласен. Интервью с Ганецким?

— Можно задать два вопроса? — перебил подполковника Богдан Васильевич.

— Спрашивайте.

— Кто столь детально поработал?

— Вы сами. Им оставалось только фиксировать ваши умо и телодвижения.

— Банально, хотя логично. Давайте договоримся так. Согласие вы от меня получили. А потому, я уверен, вы сами решите, что оставить, а что применить. Вопрос. Что вы от меня хотите в ближайшем будущем? — Петренко сокрушённо опустил голову. Это капкан. Нет, даже не капкан, а петля.

— Начнём с того, что вы мне сообщаете об о всём, что будет происходить в лагере оппозиции. Начиная с поездки Андрея Николаевича в Европу.

— С чего вы взяли…

— Перестаньте, Богдан Васильевич. Результаты первого тура пока не объявлены. И вы и я прекрасно понимаем, почему. Ваш кандидат набрал большее количество голосов, чем Яценко. Хотя, и не выиграл. Центризбирком тянет время с объявлением результатов, до последнего дня. Причины меня и тех людей не интересуют. Скорее всего, такое поступило глупое распоряжение сверху. Но, нас интересует другое: что предложат Андрею Николаевичу в ближайшее время люди «оттуда». - рука Синчука показала на запад. — Между первым и вторым турами появилась временная ниша, которую ваш штаб постарается использовать для встреч с нужными людьми. И не в Украине. Здесь у вас, как говорится, всё накатано. А там… Нас интересует всё, что вам будет предложено. Всё абсолютно. С кем встретится Андрей Николаевич? Что будут обсуждать? Какое примут решение? И так далее. Надеюсь, вы меня поняли. И не нужно морщиться, Богдан Васильевич. Те люди, о которых шла речь, будут очень благодарны. Поверьте. И ещё. Вам в скором времени следует встретиться с одним человеком.

— Из Москвы? — нехотя выдвинул гипотезу Петренко.

— Угу. — кивнул головой Синчук. — Через него вы будете устанавливать контакты с заинтересованными лицами.

— В Москве?

— Нет, здесь. В Киеве.

— Исключено! Здесь я ни с кем не буду встречаться!

Синчук сделал паузу и внимательно посмотрел на собеседника.

— Богдан Васильевич, вы не в том положении, чтобы диктовать свои условия.

— В Киеве про эту встречу могут узнать. Тогда мне «крышка».

Именно этого я и хочу, — пронеслась мысль в голове подполковника, но он её, естественно озвучивать не стал.

— Перестаньте трусить. Неужели вы думаете, что за вами кто-то специально организует наблюдение. Не нужно так завышено оценивать себя. И не вынуждайте говорить правду о том, что я в действительности думаю о вас, после того, как меня познакомили с материалами, которые собираются вставить в фильм.

Петренко тяжело дышал.

— Эта встреча может разрушить мою карьеру.

— А фильм может разрушить вашу жизнь. Выбирайте.

— На когда намечена встреча?

— Скоро. Думаю, сразу после того, как Андрей Николаевич поднимет вас на баррикады. Точнее, на государственный переворот.

Петренко снова вскинул глаза, и тут же встретился с холодом в зрачках сотрудника спецслужб.

— Мы берём интервью у председателя трудовой социалистической партии, народного депутата Украины Онойко Кирилла Викторовича.

Володя дал крупный план, и экран заполнило лицо седовласого интеллигента в неопределённом возрасте, когда практически невозможно угадать, сколько твоему собеседнику лет. Михаил поправил микрофон, придвинул к себе листы с вопросами и махнул рукой. Начали.

— Выборы закончились… — Самойлов не успел зачитать первые слова вступления, как Кирилл Викторович жестом руки остановил его.

— Выборы ещё не закончились. Закончился первый тур голосования. И то, результаты пока ещё не известны. Их Центральная избирательная комиссия так и не объявила. А это значит, что и первый тур выборов пока не закончен. А обсуждать несостоявшийся факт, по меньшей мере, непрофессионально.

Самойлов напряжённо улыбнулся. Володя понял, Михаил попал в довольно сложное положение. Перед ним сидел настоящий памятник отечественной политики. Монолит. Такого голыми руками на арапа не возьмёшь.

— Кирилл Викторович, вы принимали участие в двух президентских гонках. И, если мне не изменяет память, все оба раза занимали третью позицию. Вас удовлетворяет подобный результат?

Онойко несколько секунд помолчал, потом, видимо что-то вспомнив, улыбнулся:

— Мой внук меня назвал дважды бронзовым призёром президентских выборов. По моему звучит неплохо. Главное не победа, как говорят олимпийцы. Наша задача заключается в том, чтобы заставить основных претендентов на высший государственный пост встать, пусть хотя бы частично, на нашу позицию, позицию социалистов, то есть позицию народа. Лидеры первого тура последних выборов, к сожалению, представители крупного капитала. А потому, чтобы они услышали глас народа, им следует составить конкуренцию. В этом я вижу свою задачу, как кандидата на пост президента Украины.

Самойлов бросил взгляд на лист блокнота с вопросами.

— На прошлых выборах вы набрали двенадцать и восемь десятых процента голосов. На данный момент, по информации ЦИК, у вас имеется всего пять и шесть десятых. Это говорит о недоверии к вашей партии в народных массах?

— Нет. Скорее говорит о том, что у некоторых кандидатов в президенты наглым образом украли голоса. Как это делается, думаю, вы и так знаете.

— У вас имеются факты, подтверждающие ваши слова?

— Да.

— Вы можете нам их предоставить?

— Нет. Этим должна и будет заниматься правоохранительная система, а потому все документы будут переданы им.

— Но вы можете, скажем так, намекнуть, с чьей стороны были данные некорректные действия.? И, насколько точны сведения о промежуточном сервере?

— Ещё раз повторяю: преступлениями, связанными с фальсификацией голосования должны заниматься правоохранительные органы. В том числе это касается и промежуточного сервера. Проверить следует всё, тщательно и детально. Но, соответствующим органам.

Самойлов недовольно хмыкнул:

— Как вы думаете, кого поддержат ваши избиратели во втором туре?

— Я не могу отвечать за них. К сожалению.

— Но вы будете проводить съезд по итогам выборов? Как и любая другая политическая партия, вы просто обязаны выработать свою стратегию ко второму туру.

— Съезд обязательно состоится, но какое он примет решение, зависеть будет не от меня, а от делегатов съезда.

— На протяжении последних лет ваша партия поддерживала оппозицию в её действиях против ныне действующего президента. Достаточно вспомнить движение «Украина без Кучерука». Значит ли это, что вы поддержите во втором туре кандидатуру Андрея Козаченко?

— Пан Козаченко есть продукт, как вы выразились, ныне действующей власти. Она его неоднократно выдвигала на руководящие посты. Практически, всю историю независимости нашего государства, пан Козаченко являлся своеобразной президентской тенью. И лишь три года назад он начал заявлять о себе, как о самостоятельном политическом деятеле. На мой взгляд, три года, срок недостаточный для того, чтобы называться политиком высокого ранга. Если вы знакомы с избирательной системой Великобритании, то там политик, прежде, чем стать членом парламента, обязан, как минимум, десять лет посвятить себя активной политической деятельности Это, во-первых. Во-вторых, не мы присоединились к оппозиции в движении «Украина без Кучерука». Именно мы начали данное движение, зародили его, а оппозиция, после того, как мы раскачали лодку, присоединилась к нам. Так что, в данной ситуации, не мы должны протягивать руку Козаченко. А он пусть обращается к нам за помощью и советом. А мы рассмотрим вопрос, как поступить. Как вы правильно заметили, на съезде нашей партии.

— Алло.

— Слушаю вас, Богдан Васильевич.

— Андрей Николаевич вылетает завтра, утренним рейсом. В Вену. На дополнительное лечение.

— На сколько дней?

— Пока речь шла о пяти. Но, может быть вернётся раньше. Как мои дела?

— Всё в порядке. Не волнуйтесь, я убеждён, ваши позиции в скором времени только усилятся.

Появление в палате Гюнтера Шлоссера Андрея Николаевича не удивило. Когда Тарасюк предложил ему снова посетить Вену, тот понял: с ним ждут встречи «большие люди», которые не побоялись вложить в его мероприятие деньги. И в том, что просьбу огласил Степан Григорьевич, тоже ничего удивительного не было. Фактически, Тарасюк коренным украинцем, в территориальном понимании данного слова, никогда не был. Родился и вырос в Соединенных Штатах, в штате Коннектикут. Там же получил образование. Долгое время работал в госдепартаменте, вместе с будущей женой Козаченко. В девяносто третьем, на волне популярности «Украинского сопротивления», Тарасюк принял украинское гражданство, и в 199… году стал народным депутатом. Не без помощи Козаченко. Так что, садясь в самолёт, Андрей Николаевич ждал встречи не с врачами, как официально было заявлено, а с людьми другого полёта. Точнее, лидер украинской оппозиции ждал встречи со Шлоссером. Или с Хайтом. Лучше со вторым. Собственно, только ради встречи с американцем стоило вновь посетить Вену. Деньги на счета оппозиционеров поступили в полном объёме, и начали помогать реализовывать планы политиков. Теперь, судя по всему, настал момент отчитаться, в некотором роде, о проделанной работе.

Разговоры о том, что Андрею Николаевичу следует подлечиться, восстановить свои силы после первой предвыборной гонки, начались буквально сразу, в первых числах ноября. Первым высказал сию мысль, опять же, Степан Григорьевич Тарасюк. В тот момент Козаченко внимательно наблюдал за своим товарищем по партии. И приходил к сомнительному выводу. Мог Степан пойти на отравление? Может, и мог. Но, вряд ли. И тому имелось несколько причин. Мужик он, конечно, волевой, но не до такой степени. У него бы не хватило сил, или мужества, называй как хочешь, подсыпать яд. Трусоват. И потом, зачем ему лидер, который, чуть было, не протянул ноги? Тарасюк не дурак, прекрасно понимает: без Козаченко ему в Украине делать нечего. Сожрут. Со всеми потрохами.

Но ведь кто-то был очень заинтересован в его отравлении. Конечно, первой кандидатурой, кому был выгоден его уход из жизни, является Литовченко.

Сашка метит в премьеры, — размышлял Андрей Николаевич, — Но, я то его амбиции знаю, и прекрасно понимаю: должность второго лица в государстве соратника по борьбе на долгий срок его никак не устроит. Наверняка, сразу после выборов, попытается сделать всё, для того, чтобы либо взять над о мной и моими людьми контроль, стать «серым кардиналом». Либо скинуть меня с президентского кресла раньше срока, отмерянного Конституцией. Например, импичмент. Сейчас свою кандидатуру на пост президента он выдвинуть не мог: силёнок недостаточно. Сашка не дурак, прекрасно понимает: «батьку» легче сбросить «гуртом», без потерь в личном составе, чем бороться в одиночку. А вот как выборы то пройдут, вот тогда и начнётся грызня. Но это будет потом. Но сейчас Сашке невыгодно было меня травить. Если бы я умер, он бы кандидатом не стал. Во-первых, у него в массах ещё нет той поддержки, что у меня. А во-вторых, газовые дела. Выдвини он себя кандидатом, те сразу всплывут. Вернут дело на доследование, и прощай надежды на светлое будущее. Так что, вряд ли он стоял за покушением.

И опять Андрей Николаевич возвращался к мысли о Тарасюке. Непонятным казалось в последнее время, поведение Степана Григорьевича. Тот стал каким-то нервным, дёрганным. К тому же, информация о транзитном сервере. Конечно, она пришла во время. С её помощью смогли прижать Крылова, заставить СБУ начать расследование, на что никто не рассчитывал. Но, откуда сведения подобного рода появились у Тарасюка? Тогда, на его прямой вопрос Степан ответил уклончиво. Мол, позвонили знакомые, рассказали. Поискал на сайте, подтвердилось. Что за знакомые? Почему они вышли на тот сайт? Непонятно. И ещё. Почему Тарасюк не захотел сам, лично передать информацию прессе, а поручил трусу Петренко? И третий непонятный момент: Тимощук, если не врёт, понятия о сервере не имеет. А врать ему смысла нет. Следствие, конечно, идёт. А если ничего не нароют? Как будет выглядеть он, благодаря Тарасюку? Нет, мутит что-то Степан, наводит тень на плетень.

И ещё одно чувство, перед поездкой в Вену, не покидало кандидата в президенты. И оно доминировало над всеми остальными. Если его «траванули» один раз, то могут и повторить, добавив дозу. После выборов. А что? Умер от осложнений. И, если это сделал его ближайший сподвижник, то у него может быть только одна цель: занять место Козаченко. И этот человек очень весом в его команде. Не случайно, ни один из врачей так и не дал никакого вразумительного заключения, чем он отравлен. Специально молчат. Если, конечно, у них, в Австрии врачи не переняли практику врачевания у Советского Союза: не подмажешь, не поедешь. Так, вроде бы, и подмазали, при том, прилично, по их то меркам. Всё равно молчат.

Вена встретила Андрея Николаевича дождём. Мелким, противным. Когда вылетал, в Киеве слепило солнце. Может быть, именно потому Шлоссеру, ожидавшему его в больнице, показалось, будто у собеседника далеко не оптимистическое настроение.

— Андрей Николаевич, примите поздравление в победе.

— Одна сотая процента — не победа. — отмахнулся Козаченко.

— Не скажите. Во втором туре именно одна сотая может решить вашу судьбу.

— До второго тура дожить нужно. Насколько я понимаю, вы пришли не для поздравлений.

— А вы прилетели не только лечиться. — Шлоссер прищурился, — господин Козаченко, наша беседа должна носить только конструктивный характер. Иначе, мы не сможем получить тот результат, на который рассчитываем.

— А почему вы уверены в победе?

— Потому, что в ней уверены вы. И не только морально.

Андрей Николаевич предложил апельсиновый сок собеседнику, однако, тот отказался. Козаченко налил себе, отпил, поставил стакан на небольшой столик, работы неизвестного мастера восемнадцатого столетия.

— Если честно, я не вполне уверен в том, что мы победим. — произнёс украинский политик, зондируя почву перед отчётом. — Во втором туре у нас разрыв, судя по всему, будет минимальный. Яценко задействует весь админресурс. В том числе и силовые структуры. Сможем ли мы их переломить, переубедить, заставить перейти на нашу сторону, вопрос.

Шлоссер посмотрел на часы. Торопится, что ли? — подумал равнодушно Козаченко. — Ну, и пусть. В конце-концов, после всех капиталовложений выборы стали не только его личным делом.

— Мы, Андрей Николаевич, до сих пор доводили до конца всё, что намечали. Думаю, и с Украиной проблем быть не должно. Вы ведь у себя рассматривали вариант силового решения, как советовал наш друг из Тбилиси?

Козаченко насторожился. А ведь Шлоссеру донесли о нашем разговоре с Гией, догадался Андрей Николаевич. Кто же та крыса в моём окружении?

Неожиданно вспомнился вчерашний поздний вечер, когда они, всем штабом сидели возле экрана огромного телевизора с плазменным экраном, настроив его на канал «Свобода» и с нетерпением ждали объявления результатов первого тура, а после все ликовали, с хлопками открывали бутылки шампанского, и пели песни. Лишь только он один узнав, о победе над Яценко, закрылся в своём кабинете, и с тоской, включив маленький телеприёмник, сидел в кресле, тупо уставившись в линзу, постоянно переключая каналы. Первым нарушил его уединение Олег Круглый. Он вошёл с бокалом, весёлый, без галстука. Хотел, было, бросить шутку, но улыбка тут же померкла.

— Зачем пришёл? — поинтересовался в тот момент Козаченко.

Круглый пожал плечами:

— Отметить победу.

— Какую победу?

— Нашу.

— Нет у нас никакой победы. — выдохнул Андрей Николаевич, и долгая пауза повисла в кабинете. — Они нам, Олег Алексеевич, показали, кто есть кто.

Лидер оппозиции поднялся с кресла, подошёл к окну:

— Мы проиграли. В чистую. Десять дней они морочили нам голову, а мы ничего не смогли сделать. Ты пытался разобраться с транзитным сервером. И что?

Круглый поставил бокал на камин. Разговор, судя по всему, предстоял серьёзный.

— Следственная комиссия назначена. Идут поиски.

— А дальше?

— Не знаю. — Круглый не мог понять, куда клонит Козаченко. — Второй тур без массовки нам не одолеть. Но поможет Грузия. Гия и его ребята передают свой опыт. Довольно толковые вещи рассказывают.

— Грузия — хорошо. Но нужны свои варианты. Собственные.

Козаченко прямо смотрел на помощника. Говори, — требовал его взгляд. Ты должен мне предложить нечто подобное тому, что предлагал Гия, с глазу на глаз. Говори. Это должно исходить не от меня, а от тебя. Давай, Олег, предлагай! А я сделаю вид, что удивлён, встревожен, нахожусь в непонимании. Обязательно буду отрицать. А ты приведёшь аргументы. И они убедят меня. Главное, произнеси это вслух. Ну, давай, не трусь!

Однако, Круглый неожиданно выбрал иной путь. Он позвал всех штабистов, у которых, оказывается, в головах уже бродили кое-какие идеи, и заставил их высказаться. Вещи, предлагаемые единомышленниками, оказались достойными внимания. Но ни одна из них даже близко не стыковалась с тем, что было предложено на «тайной вечере». Ни о каком силовом решении конфликта, по мнению штабистов, не могло быть и речи. Сам же Козаченко зацепить данную тему не решился. А точнее, побоялся. Струсил.

Шлоссер молчание Андрея Николаевича расценил по своему.

— Итак, господин Козаченко, насколько я понимаю, вы не обсуждали предложение грузинских коллег?

Андрей Николаевич оправил рукава халата. Вечно задираются.

— От чего же. Подобный вариант нами рассматривался. Однако, он нам подходит только частично. Захват парламента не для нашего менталитета. Тем более, силовое решение проблем. У нас, в отличии от Грузии, нет восьмидесяти процентов коренного населения. На востоке преимущественно проживает русскоязычное население. Переселенцы. Послевоенное поколение. Про юг вообще молчу. Полностью пророссийские настроения. А господина Хайта, насколько я понял, интересует именно тот регион. Так что силовой вариант не пройдёт. Хотя, некоторые его формы решили использовать.

— Например.

— Планируем провести акцию протеста на главной площади Киева. Создать там же палаточный городок. То есть блокировать движение транспорта. Провести прямо на площади, открытое параллельное голосование, как в первом туре. Сделать максимальный контроль над всеми избирательными участками. Особенно в восточном и южном регионах.

Козаченко не нравился ход беседы, в виде отчёта перед вышестоящими органами. Однако, они платили за будущую политическую карьеру, а потому, он должен был доказать, что его фигура не пустышка.

— Имеется также план действий и по отношению к органам власти.

— В чём это заключено? — заинтересованно вскинул голову Шлоссер.

— Блокировка правительственных учреждений.

— Вы же не хотите силового решения проблемы. А подобные действия связаны с криминальной ответственностью.

— Мы это понимаем. Однако, блокировка помещений не есть их захват, как предлагал Гия. Осада государственных учреждений, и не допуск на работу чиновников. Ни одного нашего человека не будет в самом помещении. А потому, инкриминировать нам захват зданий никто не сможет. В таком случае президент и правительство не решатся применить силу против своего народа, который только и сделал, что не дал им работать.

— Любопытно. Впрочем, думаю, подобный вариант в вашем случае, может дать положительный результат. На какую сумму вы рассчитываете?

Вот и добрались до самого главного.

— В пределах семи миллионов евро.

— Вы делали пристрелку, на что они пойдут?

— Вот, можете посмотреть.

Козаченко написал по памяти всё, о чём обсуждалось вчера в штабе на Большой Васильевской. Шлоссер внимательно просмотрел лист:

— Палатки, отопление, автотранспорт, оборудование для митинга, выступление артистов… А это зачем?

— Рассчитываем на то, что люди будут стоять круглосуточно. Необходимо, чтобы они не теряли присутствия духа.

— Любопытно. — иностранец вновь уткнулся в лист, — питание, амуниция, флаги, транспаранты, телевидение. Кстати, в каких отношениях вы с мэром Киева?

Вопрос прозвучал неожиданно.

— Можно сказать, в нормальных.

— Советую вам превратить нормальные отношения в хорошие, если не близкие. — Шлоссер сложил лист пополам и спрятал во внутренний карман костюма. Козаченко наблюдал за его движениями и клял себя, на чём свет стоит. То, что сейчас спрятал немец, было ничем иным, как вещественным доказательством его личного участия в незаконных действиях. По закону о выборах, никто из кандидатов не имел права, во время предвыборной гонки, использовать иноземный капитал. Своей собственной рукой… Шлоссер, казалось, не заметил взгляда Андрея Николаевича:

— Я передам вашу информацию моим коллегам. Думаю, требуемую сумму мы вам предоставим.

Шлоссер поднялся и пожал Козаченко руку:

— Желаю вам окрепнуть и набраться сил.

Андрей Николаевич улыбнулся, посмотрел тому вслед и в сердцах выругался.

Виталий Сергеевич Онопенко отпил из стакана сок, поставил его на столик, и скрестил на животе холёные, пухлые ладони рук. Такова была любимая поза первого президента Украины. За неё журналисты окрестили Виталия Сергеевича «святым херувимчиком». Собеседником Виталия Сергеевича по предвыборным дебатам на канале «Свобода», от команды Козаченко, стал Петро Степанович Цибуля. С которым, собственно, они об этой встрече договорились два дня назад. Двадцать минут ведущий программы пытался вытянуть из обоих «динозавров» украинского политикума насколько возможно больше информации, но ему, бедолаге, не было известно, что большинство моментов беседы оба политика оговорили ещё вечером 17 ноября. В домашней обстановке, за коньячком, под лимончик и оливки.

Ведущий пролистал список вопросов. Чёрт бы побрал этих мастодонтов. Что ни спросишь, одни «уходы» от темы. Причём, профессиональные, такие, что и придраться нет возможности. И ведь оба чувствуют, что он слаб перед ними. Улыбаются, расслаблены. Ничего, сделаем удар «ниже пояса». Посмотрим, как завертятся.

— У меня к вам последний вопрос. Вчера, как стало известно сегодня утром, и мы неоднократно передавали данное сообщение, президент США, через посла в Украине, передал президенту нашей страны письмо. В котором предупреждает руководство Украины буквально о следующем. — телеведущий просмотрел записи, лежащие перед ним, и зачитал отрывок из текста, — Если выборы пройдут в несоответствии со стандартами Европейского сообщества, то Соединённые Штаты Америки предпримут санкции против Украины, вплоть до пересмотра экономических и политических взаимоотношений. — камера выхватывала то одного политика, то второго. — Как вы прокомментируете слова президента США. Мы можем гарантировать Евросоюзу и Соединённым Штатам, что второй тур выборов президента Украины пройдёт не столь «грязно», как первый?

— Простите, — вскинул брови первый президент Украины. — А почему мы должны гарантировать прозрачность выборов президента Евросоюзу и США, а не своему собственному народу? На мой взгляд, первым, кто должен требовать от власти соблюдения законов, является народ. Именно он должен высказать своё мнение по поводу того, «грязно» или не «грязно» прошли выборы. А все остальные имеют право только для комментариев. И не более. Лично я заявление президента США рассматриваю, как вмешательство во внутренние дела независимого, европейского государства. Это первое. Второе, если мы оглядываемся на Евросоюз, то почему бы нам не оглянуться и на нашего ближайшего соседа, Россию? Или вы, молодой человек, за весь наш украинский народ уже определили будущий внешнеполитический курс Украины?

Телеведущий мысленно себя похвалил. Удар удался. Единственное, что могло двух старых политиков развести в стороны, так это отношение к соседней державе. Виталий Сергеевич, в силу того, что в своё время являлся вторым секретарём ЦК КПУ, имел впитанное годами, десятилетиями тяготение к Москве. В своё время он мечтал переехать в первопрестольную, и заняться ленинским воспитанием всего Советского народа из стен Кремля. Но, мечты остались мечтами. А вот чувства сохранились. По крайней мере, на это рассчитывал ведущий. Петро Степанович Цибуля, в противовес Онопенко, являлся ярым противником «Московии» ещё с той поры, как в тридцать девятом году впервые столкнулся с органами НКВД на своей родной «львовщине». А потому, удар должен был достать цель. И достал.

— А вот я считаю, — тут же вклинился в беседу до сих пор не проявлявший большой активности Петро Степанович. — Нам абсолютно не следует смотреть в бок, так называемого, «старшего брата». Семьдесят лет диктата показали всю сущность его братской любви. Хватит! Достаточно! Натерпелись! А потому, наш кандидат, как вы слышали в теледебатах, будет стоять на одном: уход от многовекторности во внешней политике Украины, и вхождение в Евросоюз, со всеми вытекающими последствиями.

— И предыдущий, пока что ныне действующий, президент, тоже пытался делать попытки вступления в Евросоюз. Чем они закончились? — Виталий Сергеевич слегка хлопнул ладошкой по столу. — А Россия столетия была рядом с нами. Поддерживала нас. Впрочем, всё это схоластика. Вот выборы закончатся, тогда мы чётко и ясно увидим, чью сторону поддерживает народ. И от этого будем, как говориться, танцевать.

— Хорошо. — журналист тут же поставил новый вопрос. — А если, выборы выиграет кандидат от оппозиции? И от слов перейдёт к делу? Я имею в виду одновекторность внешней политики Украины?

— В таком случае, — Онопенко снова свёл пальцы рук на животе. — Владимир Николаевич Яценко должен, на следующее утро, как и положено, во всех цивилизованных странах, пожать руку Андрея Николаевича и продолжить строить нашу Украину. Как в той же самой Америке. У них проигрыш кандидата в президенты не означает, что страна должна встать перед выбором: война или мир. Но, если победит Яценко, то и Козаченко должен поступить аналогично. В чём, лично я сильно сомневаюсь.

— Козаченко победит, потому что его выбрал народ. — парировал Цибуля.

— Яценко тоже выбрал народ. Или те девять миллионов населения, что проголосовали за него, народом Украины не являются?

— Но, предварительный экзит — пол, проведённый независимыми социологическими центрами, показал, весь, или, если вы так хотите, практически весь украинский народ во втором туре проголосует за Андрея Николаевича Козаченко. — резко кинул реплику Петро Степанович.

— Я, честно говоря. — Онопенко изобразил на своём круглом лице скепсис, — хочу только одного: чтобы выборы прошли честно и прозрачно. А вот, кто станет президентом, объявлять должны не социологи, А ЦИК. Это по основному закону Украины. По Конституции. И не нужно подменять результаты выборов непонятно каким образом, и кем сделанными социологическими исследованиями. Тем более, любое подобное исследование можно сфальсифицировать, подтасовать, а то и просто выдумать.

— Я бы, на вашем месте, — вскинулся в свою очередь Петро Степанович, — уважаемый Виталий Сергеевич, так необдуманно не говорил о солидных, научных учреждениях. Экзит — пол проводился по всем требованиям, выдвигаемым Евросоюзом и ОБСЕ.

— Требования — одно. А реалии жизни совсем иное. И всё-таки, вы ответьте мне, Пётр Степанович, ваш кандидат протянет руку Яценко, если он проиграет?

— Козаченко не проиграет.

— Но, если такое произойдёт? — настаивал Онопенко.

— Такого не может быть. — категорически отверг гипотезу собеседника представитель штаба Козаченко. — Потому что его уже выбрал народ!

— Без объявления результатов ЦИК. - подытожил слова оппонента Виталий Сергеевич. — В этом и заключена изюминка нынешней избирательной кампании. Непонимание и противостояние. С обеих сторон. Меня, как первого президента Украины, который на руках выпестовал независимость нашей державы, волнует одно: а кто будет нести ответственность за то, если, не дай Боже, на Киевском Майдане, или на любом другом майданчике Украины прольётся кровь хотя бы одного человека? Зная наших политиков, мгу сказать одно: никто. — Онопенко обращался к журналисту, хотя тот чувствовал, что его слова более касались оппонента. — Таких, как мы с Петром Степановичем, кто не побоится выйти к народу в нужную минуту, не осталось. А потому, никто из них, молодых, не захочет нести ответственность за свои действия. Или бездействие. И в этом кроется наша беда.

Владимир Николаевич раскрыл папку, в которой лежала аналитическая записка Романа Здольника. Её следовало просмотреть ещё два дня назад, но премьер всё время откладывал. В общих чертах с содержимым нескольких листов, исписанных крупным разборчивым почерком, премьера уже ознакомили. Но верить в подобное никак не хотелось. Однако, факты имелись, и с ними следовало тщательно ознакомиться.

Здольник начал просто, без какого-либо обращения, видимо осознавая, что кроме «хозяина» его труд никто более не прочтёт.

«Пункт первый. За последние сутки мной были исследованы магазины, товарные базы, склады и так далее, имеющие непосредственное отношение к туристическому снаряжению. Выяснилось следующее. В вышеуказанных структурах в течении пяти дней были полностью (слово полностью жирно выведено и подчёркнуто) распроданы следующие товары: палатки туристические, обогреватели масляные, костюмы спортивные шерстяные, обувь зимняя, утеплённая. При этом лыжи, коньки и другие спортивные атрибуты спросом не пользовались. Товары приобретались только за наличный расчёт.

Пункт второй. Исследования на железнодорожных путях сообщения показали, с западного сообщения Украины в сторону Киева раскуплены практически все билеты на двадцать второе и двадцать третье ноября. То же самое касается и самолётов. Билеты приобретались только за наличный расчёт.

Пункт третий. В Киев прибывают представители всех ведущих телекомпаний мира. На данный момент в нашей столице зарегистрировалось более 30 телекомпаний, что в два раза больше, чем в первый тур голосований.

Пункт четвёртый. Из гостиниц, которые находятся в непосредственной близости от Хрещатика, Майдана и Верховной Рады выселились и переехали жить в другие гостиницы все подданные западных государств. Причину переезда не указали. Одновременно, в освободившиеся номера поселились журналисты из различных изданий европейской и американской прессы и телевидения.

Всё вышеперечисленное даёт право говорить о том, что в Киеве назревает государственный переворот…»

Владимир Николаевич дальше читать не стал. Достаточно было и этого. Итак, тёзка по батюшке, подумал про себя премьер, настал час настоящей борьбы. И здесь теперь тебе никак не получится укрыться за красивыми словами о родине, народе, Конституции. За своими циферками и усмешками. Не знаете, вы ещё, что значит драться, господин Козаченко. Не прошли вы такой путь, думал Владимир Николаевич, который достался мне. А потому ещё посмотрим, у кого кишка тонка.

Премьер поднял трубку телефона:

— Роман? Познакомился с твоей писаниной. Умно написано, молодец. Только фактов маловато. Раздобудь нечто такое, что бы убило моего оппонента. Наповал. И чем быстрее, тем лучше.

Премьер положил трубку на рычаг, после чего долго и пристально смотрел на неё, видимо раздумывая, стоит делать следующий звонок или нет. Однако, придя к определённому выводу, всё-таки решился, вновь поднял трубку и набрал номер министра внутренних дел.

— Слушаю, Владимир Николаевич. — ответили на том конце провода. — Есть проблема?

— Да. И достаточно серьёзная…

Стивен Хайт на этот раз встретился со Шлоссером на стадионе.

Толпа в восторге ревела на футбольном шоу, мешая политикам беседовать, однако они старались не обращать внимания на крики и гомон, которые неслись со всех сторон.

— Странное место вы выбрали для встречи. — чертыхнулся американец. — Прямо, как в старом, шпионском боевике.

— Чемпионат Европы. — рука немца махнула в сторону поля. — Моя любимая команда.

Хайт покачал головой: и что эти европейцы нашли в футболе? То ли дело бейсбол. Вот где накал страстей и эмоций.

— В Киеве складывается неблагоприятная обстановка. — начал первым германский политик и финансист, как только трибуны немного успокоились. — К столице, по приказу премьер-министра стягиваются войска.

— Десант?

— Нет. Министерство внутренних дел.

— Ничего удивительного. Их передислокация началась ещё неделю назад. — Хайт отвинтил крышечку серебряной плоской фляжки и сделал глоток. — На месте нынешнего руководства и мы, и вы поступили бы так же.

Хайт приподнял воротник пальто. Его вот уже как вторые сутки морозило. Видимо, простыл.

— Я, как вы знаете, тоже общался с «Апостолом» на данную тему. — Шлоссер не обратил внимания на жест собеседника, и с увлечением смотрел на поле. Хайт между тем продолжил мысль. — Признаться, мне его реакция в тот момент не понравилась. И то, что он предложил, тоже. Однако, со временем, особенно после того, как прослушал вашу беседу с ним, пришёл к выводу: он прав. На тбилисский вариант нам не следует рассчитывать. Грузия — страна, завязанная на своём этническом совершенстве. Чистота крови там ценится очень высоко. Сколько русскоязычного населения проживает в Грузии? Не более двадцати процентов, да и этим данным особо верить не следует. А в Украине почти половина населения. При этом этнически страна стала такой, какая она есть сейчас только в тридцать девятом. Ещё живы свидетели тех событий. Много переселенцев из России и других окраин бывшего Советского Союза. Нет, в словах «Апостола» есть смысл: в таких условиях следует работать очень осторожно. Кстати, — американец вновь достал фляжку из внутреннего кармана пальто, — почему он постоянно в своих выступлениях называет власть бандитской? Это крайне опасно.

Хайт сделал глоток. Шлоссер пожал плечами:

— Я ему речи не готовлю. И не просматриваю.

— Напрасно. Мы должны знать всё о том человеке, в которого вложили капитал. Он ещё не начал искать виновника отравления?

— Пока нет, но, видимо, скоро начнёт. Не кретин же он, в конце-концов.

— Согласен. — Хайт неожиданно заложил два пальца в рот и протяжно свистнул. — А игра, нужно сказать, слабоватая.

Шлоссеру неприятно было выслушивать нотации американца, но он ничего не мог поделать: в этой операции главным двигателем являлся именно его собеседник.

— Но вернёмся к основной теме нашего разговора. — проговорил немец, и насторожился: его команда чуть, было, не забила гол. Однако. Мяч, посланный ногой нападающего, не достиг цели и попал в штангу, а потому Шлоссер смог продолжить мысль. — Мы готовы заблокировать все заграничные банковские счета украинского президента и его семьи.

— А вот тут, Гюнтер, вы сделаете гениальный ход. Честно признаюсь, не ожидал от вас подобного. Рассчитываете, в таких условиях Даниил Леонидович не отдаст приказ о применении силы?

— Думаю, да. Становиться в позу президента Белоруссии ему не с руки. Если бы шёл на третий срок, куда ни шло, а так…

— А почему нас не поставили в известность о своих действиях? — Хайт хлопнул собеседника по колену. — Хотите получить главный приз?

— Просто, пока не видели смысла сообщать. — немец посмотрел на американца. — Кто его знает, может вы бы и не поддержали меня?

— Может быть.

— А во-вторых, боялись утечки информации. Не хотелось бы, чтобы кто-то в Бундестаге, а особенно в Европарламенте узнал о наших планах.

— Подозреваете, в вашем окружении есть «крыса»?

Шлоссер посмотрел на поле, и только после ответил:

— А почему вы считаете, что только в моём?

По телевизору шла политическая реклама. Под песню о гражданской войне, в исполнении известного на всю страну баритона, вперемежку транслировали ролики, связанные с фашисткой Германией и современной Украиной, точнее, драки в парламенте, перед ЦИК, в Донецке.

— Интересно, — Володя открыл бутылку пива и упал на диван. — какой урод посоветовал Яценко смонтировать подобную антирекламу?

— Тебе назвать имя?

— Ты имеешь в виду нашего великого, и непревзойденного Льва Николаевича, но не Толстого?

Самойлов вынул из пакета хлеб и колбасу. Несколько секунд смотрел на них, снова засунул в пакет.

— И когда этот туризм закончится. Ты бы лучше, вместо морального самоуничижения, борщ, или суп сварил. От сухомятки желудок судорогой сводит.

— Ответ неправильный. — оператор сделал большой глоток и вытер рот платком. — Борщ — понятие нужное, но меркантильное. А вот то, что сейчас показывают на всю страну, в цивилизованном мире называется…

— Как? — Михаил остановился в дверях.

— Не знаю. Наверное, для подобного слов ещё не придумали. — Володя вскинул голову. — а как можно одним словом назвать сразу несколько действий. Патологическую ненависть к сопернику, бесстыдную манипуляцию людьми, подтасовку фактов и желание, в любых условиях, захватить место лидера?

Михаил бросил взгляд на экран и сделал вывод:

— Сволочизм.

— Не литературно, но, по сути, верно. Я проиграл, а потому за мной суп. На большее не рассчитывай.

Петренко лежал на диване, бессмысленно глядя в экран телевизора. Открытая бутылка с пивом стояла перед ним на стеклянном столике, холодная, только что из морозилки, запотевшая, о которой мечтал, перед приездом домой, и о которой теперь забыл напрочь.

В цветном стеклянном квадрате проходила его жизнь. Вся. Точнее, почти вся. С вырезанными, как и обещал службист, кусками ещё одной стороны его биографии.

Куранты старинных часов громко отбили полдень. Богдан Васильевич встряхнулся, сел, сделал несколько глотков прямо из горлышка, взял в руку пульт от видеомагнитафона, нажал на кнопку «перемотка». Через несколько секунд он снова, в четвёртый раз нажал на «пуск». Запись кассеты вновь вернула политика в прошлое.

Вот он стоит на трибуне последнего съезда ВЛКСМ, в Кремлёвском дворце съездов. Только что, за два месяца до этого события, поставленный на должность второго секретаря ЦК комсомола большой страны носившей название СССР.

— Со школьной скамьи Богдан мечтал о работе в Москве, в университете имени Ломоносова. — вещал голос с экрана, — Школу юноша закончил с «отличием», с золотой медалью. Затем львовский политехнический университет, аспирантура, начало преподавательской деятельности. Ему прогнозировали блестящую карьеру учёного. Однако, Богдан Васильевич решил стать комсомольским вожаком. Эдаким, Павкой Корчагиным восьмидесятых годов. В то время быть при комсомольской кормушке было престижно.

Да, тогда это было очень престижно. Пробиться даже в райком комсомола могли только те, у кого имелись хорошие связи, либо те, кто занимался активным «жопооблизыванием». Связей у Богдана не было. Зато второму он научился быстро. Вскоре, через три года сидения на низкой, мало престижной должности в столичном аппарате молодёжной власти, ему предложили место в оргсекторе в ЦК ЛКСМ Украины. Первая половина восьмидесятых. Золотое время комсомола. Но сейчас Богдану Васильевичу вспоминался не Киев, а Москва второй половины тех же восьмидесятых. Он — второй секретарь ЦК ВЛКСМ. Вместе с тремя такими же «секретарями», взяв приличную ссуду, Петренко занялся кооперативным бизнесом. Даже трудно вспомнить, кому тогда пришла в голову мысль, открыть первые видеосалоны. Однако, идея понравилась. Для начала, арендовали три квартиры, установили видеотехнику, слава Богу, таковая имелась при ЦК. Днём показывали мультики для детей, вечером более солидные фильмы для киноманов, ну а по ночам ответственные за моральный облик советской молодёжи комсомольские работники крутили для ограниченного, узкого круга лиц «порнуху». С водкой. Тёлками. И обязательной натуральной групповухой в конце сеанса. Ежедневная выручка составляла половину месячной зарплаты второго секретаря ЦК ВЛКСМ. Так работать стоило.

— В конце восьмидесятых уже было тяжело с горящим взором агитировать молодёжь за светлое коммунистическое будущее, которая начала, к этому времени, сомневаться в советских идеалах. — продолжал историю жизни Богдана Петренко телевизионный гид, — И потому наш герой решил стать не просто идейным лидером, но ещё и, по совместительству, куратором печатного трибуна комсомола, газеты «Комсомольская правда». А также популярной в те годы телевизионной программы «Позиция».

Кадр сменился, и на экране появилось молодое, уверенное в себе лицо журналиста Самойлова, образца девяностого первого года:

— Первым распоряжением Петренко, когда тот прибыл на комсомольскую работу из Украины в Москву, стала фраза: если будут звонить из Киева, ни с кем не соединять. Во второй раз этот приказ лидер советской молодёжи произнёс через полгода, когда его назначили руководителем комитета по ликвидации ВЛКСМ.

За спиной Самойлова виднелся Кремль. Мимо проносились машины. Съёмка велась на Красной Площади. Петренко приложился к бутылке. Пробормотал: сейчас Самойлов повернётся вправо и пойдёт мне на встречу. Богдан Васильевич прекрасно помнил то интервью. «Позиция» решила отомстить бывшему лидеру ВЛКСМ за его критическую деятельность по отношению к ним. И подставили к нему этого паренька. А в тот момент Богдану было не до телевидения. Время наступило нестабильное, а значит следовало срочно прикрыть всю финансовую деятельность комсомола: кто и сколько взял из партийной казны денег, в виде ссуды, кто провернул комсомольские взносы через европейские банки, и так далее… А тут этот Самойлов! Он топал за ним недели две. Преследовал везде, где мог. Приставал со своими дотошными вопросами до тех пор, пока Богдан не обратился к «гбешникам». Свои ребята помогли. Репортажи о комсомоле прикрыли. Самойлова уволили. А вскоре и сама программа «Позиция» исчезла с телеэкранов: новой власти тоже не нужны были правдолюбцы. С КГБ пришлось поделиться частью бизнеса. На тот момент Петренко, помимо видео, уже занимался и импортным товаром: джинсовые «варёнки», куртки, блайзера, бытовая радиотехника, обувь. Одним словом, всё, что к рукам липло. А к середине девяностых прогорел. Свои же подставили. Выставили на «счётчик». Пришлось бежать в Киев. Тут то его Пупко, нынешний зять президента, по старой комсомольской памяти, и спас. Отмазал от кредиторов. Вывел на один из телеканалов, редактором, а после и в свой бизнес провёл. Помог со связями. Большие люди, боясь ссориться с зятем Кучерука, приняли Богдана Петренко в социал — демократическую партию. И не просто приняли, а провели в президиум.

По рекомендации старого друга Богдан Васильевич взял приличную ссуду в банке, на открытие собственного дела. Повязанного с криминалом. Вот этот материал не показали, сдержал своё слово сбушник. Правда, пришлось выложить всю информацию о предстоящей поездке Козаченко в Австрию, да что поделаешь.

Физиономия Самойлова пропала. На её месте высветился видеоматериал из зала Верховной Рады:

— После того, как наш герой обанкротился, он решил подыскать себе место в политической жизни Киева. И в этом ему помог старый друг.

И фамилию Лёни Пупко не назвали. Побоялись президента тронуть? Или «чекист» вырезал? Нужно будет спросить.

— Богдан Петренко в среде социал-демократов, как и в годы комсомольской молодости, смог быстро освоиться и стать не просто своим человеком. Вторым лицом. Прямо, как в дни бурной комсомольской молодости. Именно в то время, время вхождения Богдана Васильевича Петренко в круги высокой политической элиты Украины, Андрей Николаевич Козаченко становится премьер-министром. Против его кабинета новоявленный демократ боролся со всей отдачей. Вот одна из цитат, сделанных Петренко для газеты «Новый век»: «Правительству Козаченко были предоставлены все льготные условия, для осуществления его программы. Таких условий не было ни у одного предыдущего кабинета министров. Но правительство Козаченко не торопилось выполнять постановления Верховной Рады о ежеквартальных отчётах Кабинета министров по выполнению программы своих действий. Что уже негативно сказалось на взаимоотношениях кабмина и Верховной Рады. Не проведены были правительством Козаченко и реформы в экономике, налоговая реформа. Обострились социальные параметры, определяющие жизненный уровень наших граждан. Всем была очевидна проволочка в осуществлении административной реформы. Козаченко допустил ряд серьёзных ошибок, которые повлияли на кадровую политику страны. Так, например, назначение Литовченко вице-премьер министром негативно отразилось на инвестиционном рынке страны»….

Богдан Васильевич выключил телевизор. Он знал, о чём пойдёт речь дальше. Его бывшие одно партийцы припомнят ему и его собственное высказывание об оппозиции в журнале «Час политики»: мол, какая же она оппозиция, если сплошь состоит из олигархов и президентских назначенцев? Припомнят и слова о личных качествах Козаченко, как политика, так и мужика.

Интересно, как отреагирует сам Николаевич на этот фильм?

А может, подполковник действительно был прав, и фильм наоборот, только упрочит его позиции в стане Козаченко?

Богдан Васильевич сделал себе кофе, вновь включил телевизор.

— Социал-демократия есть единственная европейская форма правления. — опять в фильме цитировали его слова. Господи, неужели он всё это говорил? — И мы никогда, ради должностей, не будем жертвовать своей позицией по отношению к принципам создания конструктивного большинства. — Посмотри, как тогда завернул. Даже самому разобраться тяжело. — А если для достижения цели нашей партии потребуется отставка, то я в этом никакой трагедии не вижу.

Богдан Васильевич не сдержался, выругался.

А социалисты, эти жирные свиньи, тогда поняли прямолинейно. И не выдвинули на съезде его кандидатуру на пост президента. С чего, собственно говоря, всё и началось. Интересно, Лёня сам понял, или ему подсказали, что Богдан заигрывает с противником? Как он ему тогда высказался? Помнится, они стояли на лестнице, в Верховной Раде. Шёл перерыв в заседании. Богдан пил сок. А Леонид смотрел вниз, туда, где общались оппозиционеры. Он тогда произнёс слова Талейрана: нет более тяжёлой разлуки, чем разлука с властью. Грамотей, чёртов. И показал на Козаченко. А через несколько секунд добавил: ради возвращения во власть нужно немного. Только вовремя предать.

Нет, сказал сам себе Богдан Васильевич, не предать. В политике нет слова «предательство». Есть слово «целесообразность». А потому политик должен не прозевать момент, и вовремя перейти на другую сторону. По экрану вновь показывали его, но Богдан Васильевич уже себя расстроенным не чувствовал. Ай да подполковник, спасибо, что предупредил. Ослабил удар. Бывшие однопартийцы подождут, их время ещё настанет. А вот с Самойловым поговорить стоит. Не зря его ввели в этот фильм. Ох не зря…

Двадцатого ноября, в девять двадцать семь утра, по Киевскому времени, из входных дверей железнодорожного вокзала вышел мужчина, лет тридцати пяти — сорока, отлично одетый, по последней моде: джинсы, поверх — кожаная куртка, с меховым воротником. На ногах тёплые, альпийские ботинки. В правой руке гость украинской столицы нёс небольшой кейс из натуральной кожи.

— Квартира не нужна? — остановила мужчину женщина неопределённого возраста, но вполне привлекательная и, как говорят, довольно интересная.

Мужчина притормозил, присмотрелся к ней и только потом задал вопрос:

— Сколько?

— Сутки — пятьдесят долларов. Квартира двухкомнатная, с телефоном. Полностью экипированная.

Видимо, последнее слово женщине очень нравилось. Она его даже выделила придыханием, словно с ним, то есть словом, у неё имелись интимные ассоциации.

— Где находится жильё?

— Массив «Новобеличи». Но недалеко, буквально в двух шагах, от станции метро «Академгородок». Десять минут ходьбы. — тут же, на всякий случай, уточнила женщина.

Мужчина ещё раз внимательно окинул взором хозяйку будущего места обитания и согласно кивнул головой:

— Поехали. Арендую на десять дней.

— Деньги вперёд, полную сумму. — спешно уточнила женщина.

— Не волнуйтесь. — мужчина усмехнулся и ещё раз бросил заинтересованный взгляд на крепкую фигуру бабёнки. — Деньги имеются.

Мужчина проигнорировал таксомоторы, стоящие у края бордюра, сам остановил проезжавшее такси, открыл переднюю дверцу:

— Садитесь. Кстати, как вас звать? Меня Игорь Юрьевич.

— Ксения Ивановна.

— Вот и познакомились.

Мужчина сел на заднее сиденье. Водитель нажал на газ, и вскоре они вплыли в скопление автомобилей разных форм и разного назначения.

— Куда на Академгородке везти? — поинтересовался водитель, когда машина вырвалась на проспект Победы и пристроилась во второй ряд.

— Улица Подлесная.

— Это где? — поинтересовался Игорь Юрьевич.

— Почти окраина Киева. — вместо женщины ответил водитель. — Хотя, от центра намного ближе, чем, хотя бы, та же Троещина.

Из первого ряда выскочил «Фольксваген», и, на скорости, подрезав такси, рванул вперёд. Водитель вдавил педаль тормоза. Сзади раздался нервный сигнал клаксона: идущие за ними «Жигули» чуть, было, не произвели нежелательное соприкосновение. Шофёр такси выматерился:

— Догнать бы тебя, падла.

— Молодой человек, попридержите язычок. — спокойно произнёс мужчина. — И следите за дорогой.

Больше за весь недолгий путь никто не произнёс ни слова.

— Простите, Ксения Ивановна, — спросил Игорь Юрьевич, когда такси привезло их на место, и он рассчитался с водителем. — Может это прозвучит бестактно, но почему вы занимаетесь данным бизнесом?

Женщина тяжело вздохнула и улыбнулась.

— Муж умер. Дочка уехала на работу в Чехию. Своё жильё оставила на меня. А за обеими квартирами нужен уход. Да и платить за них тоже нужно. Вот одна и разрываюсь.

— Неужели некому помочь? Дочка что, денег не присылает?

— Высылает, когда может. Но сами понимаете, какие у нелегала заработки. — на этом беседа и закончилась.

Квартира вполне удовлетворила мужчину, и он тут же расплатился с хозяйкой, как только она ему всё показала.

— Горячая вода есть постоянно. Холодильник. Пустой. Продукты купите себе сами. Телевизор. Телефон. Всё в рабочем состоянии. Можете сами убедиться.

— Спасибо. Я вам верю.

— Вот ключи. Второй комплект у меня. Извините, но я через два дня наведаюсь. Проверить. Всё-таки мы с вами люди незнакомые… Да и уборочку произвести нужно.

В голосе женщины просквозила нотка неуверенности или нежелания обидеть нового жильца. На что тот улыбнулся:

— Всё в порядке. Извинения принимаются.

На том и расстались.

Игорь Юрьевич, захлопнув за женщиной дверь, ещё раз прошёлся по новому обиталищу, после чего положил кейс на стол, открыл его, пересмотрел содержимое, закрыл, положил чемоданчик на кровать, накинул на себя куртку и отправился в город. До вечера он побывал на Хрещатике, Майдане. Поднялся на Банковскую, прошёл мимо Администрации президента. Так же прогулялся и мимо Верховной Рады. В магазины почти не заходил, только в продуктовые. После навестил автосервисное предприятие, в котором взял напрокат «ауди». На нём то киевский гость и вернулся домой. Где его ждало неприятное событие.

Дверной замок, который новый жилец спокойно закрыл перед уходом, как ни странно, не пожелал поддаться родному ключу. Игорь Юрьевич несколько раз попытался вставить металлическое изделие в гнездо, но то никак не желало туда даже входить. Мужчина наклонился и присмотрелся к дверному полотну и винтам на замке. Через несколько секунд он удовлетворённо усмехнулся, придя к умозаключению: во время его отсутствия замок поменяли.

Требовательный звонок в дверь заставил Самойлова подняться из-за письменного стола, пройти в коридор и открыть её. На пороге стоял незнакомый человек, в дорогом костюме.

— Господин Самойлов?

— Да. А вы кто?

— Не имеет значения. Меня просили вас пригласить на беседу с Богданом Васильевичем.

Фамилию незнакомец не назвал, предполагая, по-видимому, что господин Самойлов и так должен её знать.

— И когда? — поинтересовался Михаил.

— Сейчас.

— Простите, но я не готов.

— Ничего страшного. Богдан Васильевич очень просил, чтобы вы спустились вниз. Он вас ждёт в машине.

Незнакомец отошёл на три шага внутрь лестничной площадки. Самойлов не захлопывая дверь, прошёл на кухню, выглянул в окно. Да, действительно, внизу стоял навороченный «лексус», любимая автомодель народных избранников. Дверь машины открылась, и из неё показался Петренко.

— Что б тебя… — выругался Самойлов и начал переодеваться. Богдан Васильевич не был тем человеком, с кем Михаил желал бы сегодня встретиться.

Петренко спокойно ответил на приветствие журналиста кивком головы, и показал, что хочет пообщаться с ним на улице. Наедине.

Они отошли от машины и охраны метров на пять. Петренко первым начал разговор:

— Вчера меня потряс один документальный фильм. Вы понимаете, о чём я веду речь?

— Да. И честно признаюсь, я от него потрясения не испытал.

— От того, что фильм был не про вас.

— Но с моим участием.

Депутат быстро взглянул на собеседника:

— Именно об этом я и хотел с вами поговорить.

— Если вы имеете в виду, был ли я режиссёром данного проекта, или его идейным вдохновителем, то могу вас огорчить. Всё произошло без моего ведома.

— Но ведь вы работаете на Москву.

— И что? Почему вы решили, что заказчик — Кремль? По моим данным, ваша личность северную столицу мало интересуете. По крайней мере, на данный момент.

— Исходя из ваших слов, я могу судить, вам никто не давал задание собирать об о мне компромат?

— А я в своей программе могу сослаться на нашу встречу? — тут же отреагировал Самойлов.

Петренко усмехнулся:

— А вы не изменились.

— Мы не изменились. — поправил политика Михаил.

— Странно, — Петренко дышал тяжело, ртом. Как дышат астматики, отметил Михаил. — Вы единственный человек, с которым я сегодня могу поговорить откровенно. От одних я ушёл. Другие меня ещё не приняли. По крайней мере, постоянно ощущаю их недоверие. И тут вы. Человек, который оказывается в центре всех происходящих событий. Глупо?

— Скорее тоскливо. Только не думайте, что я стану выслушивать вашу исповедь.

— Скажите, Михаил, кто тогда, в Москве, надоумил вас взяться за передачу обо мне?

— Неужели, для того, чтобы рассказать людям правду, должен был быть заказчик?

— Бросьте. — отмахнулся Петренко. — Вы ничем не отличаетесь от меня. Мы живём за счёт вас, вы за счёт нас. Мы друг другу делаем рекламу. Правда, на тот момент ваша передача была очень не к месту. Мне. Итак, может, назовёте фамилию?

Самойлов повёл плечами. В конце концов, столько воды с тех пор утекло.

— Ларионов. Сергей Леонидович.

— Ларик. Так я и думал. Захотел отыграться из-за того, что мы ему за год до развала не дали «бабок» на партию импортной техники. — Петренко всё-таки потянуло на воспоминания. — Вот дурень. Хотел от нас невозможного. Да нас самих до подобных сделок не подпускали. Такими делами, в то время, только «папы» занимались. Урод.

Богдан Васильевич сплюнул.

— Так значит, господин Самойлов, вы утверждаете, фильм сделали по протекции украинских политиков?

— А я ничего не утверждаю. Я только наблюдаю, как вы возитесь в своём политическом дерьме. И освещаю его.

— Кого? — не понял Петренко.

— Дерьмо, естественно.

Морозный воздух клубами вился над головами собеседников.

— Как поётся в той песне: какой ты был, такой ты и остался…

— Не знаю. Не мне судить. — Самойлов поёжился: интересно, долго ещё это словоблудие будет продолжаться. Петренко то в дублёночке, а он то выбежал в курточке, думал разговор в машине состоится.

— Если вы не против, Самойлов, я бы хотел, с вами встретиться ещё раз, после выборов.

— Зачем?

Богдан Васильевич пожал плечами:

— Хочу через вас передать Москве пламенный привет. Самое странное заключается в том, что я вам верю. И приношу извинения за тот случай. А чтобы вы убедились в искренности моих слов, после выборов я дам интервью только вам одному. И более никому. Ну, так как?

— Любопытно. — Игорь Юрьевич оглянулся по сторонам. Ни на площадке, ни снизу, ни сверху никого не было.

Мужчина достал из кармана портмоне, извлёк из него тонкую металлическую пластинку. Через несколько мгновений язычок замка щёлкнул, и киевский гость оказался в своём временном жилище. Не раздеваясь, Игорь Юрьевич прошёл в комнаты.

Кейс лежал не на том месте, где он его оставил. И содержимое внутри небольшого чемодана тоже лежало не так, как он его упаковал. В квартире без него явно кто-то похозяйничал.

Игорь Юрьевич вернулся к двери, заперся изнутри.

Спустя несколько минут, он скинул с себя всю одежду, принял душ, накинул на мокрое тело махровый халат, достал из пакета, который принёс собой, еду и принялся за ужин. По телевизору показывали какой-то боевик, фильм из нелюбимой им категории. Но так, как делать было нечего, то он досмотрел его до конца. Когда сон его окончательно сморил, табло электронных часов показывало 00.34. Тридцать четыре минуты нового дня, двадцать первого ноября 200… года.

Телефонный звонок заставил приподняться с кровати и сонными глазами посмотреть на часы. Твою мать, пробормотал Самойлов, поднимая трубку.

— Кому не спится в ночь глухую?

— Вам ответить в рифму, или как?

— Или как… — Михаил потянулся за сигаретами. — Слушай, Юлия батьковна, у тебя совесть есть? Ты знаешь, который час? Если нет, то позволь сообщить — половина шестого. Утра. У вас что, в Киеве, появилась новая традиция: поднимать гостей города ни свет, ни заря радостными телефонными звонками?

— Да ладно вам. Потом выспитесь. Просто так я бы не звонила. Вставайте. И будите своего оператора. Сделаете одуренный репортаж. Срочно приезжайте к станции метро «Харьковская». Мы там будем держать оцепление.

— Что вы там собираетесь держать? — не разобрал последние слова Самойлов, но телефон уже издавал короткие гудки.

Журналист выполз из нагретой постели и поплёлся на кухню, делать кофе. Пока кофеварка гудела, Михаил пытался сообразить, что делать. Послушать девчонку, или плюнуть на всё и вернуться досматривать сон. Однако, всё решилось само собой.

Видимо и Володю разбудил этот же звонок, потому что в комнате послышался шум и щёлканье замков от чехлов с аппаратурой.

Михаил налил кофе в две чашки. Заспанный Дмитриев прошёл в кухню, поднял свою, отпил и кивнул на ещё тёмное, с редкими отражениями света в соседних домах, окно:

— Хреновые у меня предчувствия.

Самойлов подошёл к нему, тоже посмотрел на улицу. За стеклом сыпал снег. Крупно сыпал, по зимнему. Михаил зевнул и пробормотал:

— Ну, девка… Всыплю ей по первое число, если напрасно нас подняла.

В семь утра Игорь Юрьевич покинул свою квартиру, спустился вниз по лестнице, пешком прошёл два квартала до торгового, круглосуточно работающего центра, задержался у таксофона, набрал телефонный номер по памяти:

— Слушаю. — ответил мужской, довольно бодрый, для такого времени, голос.

— Я в Киеве.

— Замечательно. Сбросьте мне «непринятый» вызов с мобильного телефона и ждите звонка.

Столичный гость повесил трубку, зашёл в супермаркет, купил два стартовых пакета для мобильной связи, и через десять минут вернулся домой.

— Семь тридцать утра. Станция метро «Харьковская». Четыре автобуса с так называемыми туристами, собираются в день повторных выборов президента, отправиться за город в сторону Чернигова. — молодой репортёр телеканала «Свобода» рукой указал в сторону «ЛАЗов». Оператор послушно последовал камерой за его жестом.

Автобусы припарковались с краю трассы. Старые. Заиндевевшие. Водители и пассажиры, находящиеся внутри, видя оживление вокруг их транспорта, пытались не реагировать на выкрики молодёжи с жёлтыми повязками на рукавах и отказывались выходить. Лишь некоторые смельчаки, в основном мужчины, становились на ступеньки, чтобы покурить. На них тут же набрасывались журналисты. Как только камера наводила на лица курильщиков объективы, те отворачивались, стыдливо пряча лица. Давать интервью никто не хотел.

Самойлов кивнул Володе:

— Сделаем общую картинку и вид спереди. Потом более детально. Крупным планом возьмёшь первые два автобуса. Особенно молодняк под колёсами.

Дмитриев кивнул головой и принялся фиксировать место происшествия.

Путь автобусам перегородили несколько десятков студентов с плакатами в руках, взывающими к совести избирателей, а под передние колёса транспорта легли молодые люди, не давая автобусам возможности тронуться с места.

— Фальсификациям — нет! Фальсификациям — нет! — раздавались выкрики из рядов пикетирующих.

Михаил подошёл к одному из курящих из заблокированного автобуса:

— Сигареты не будет?

Тот, молча, протянул пачку.

— Спасибо. На природу собрались?

— На пикник. — мужчина смотрел поверх Самойлова, словно слепой.

— Молодцы. — Михаил запахнул ворот куртки, пряча тело от пронизывающего снежного ветра. — Погодка подходящая. Особенно поплавать.

— Под водочку и шашлычок любая погода сойдёт. — мужик сплюнул на ледяной асфальт.

— Это точно. Давно мёрзнем?

— А тебе то что?

— Так, любопытно.

— С семи часов.

— И что, эти, — Самойлов кивнул на передок автобуса, — давно лежат под колёсами?

— Да нет. Легли, как только телекамеры появились.

— Логично.

Самойлов сунул руки в карманы, но теплее не стало.

Володя ещё раз сделал съёмку передка одного из автобусов и, поскользнувшись, чуть не упал.

— Осторожно. — Юлька подхватила оператора под руку. — Здорово, что приехали. Видели, нет, вы видели это? Вот, гады, что делают.

— А что они делают? — разыгрывая непонимание, спросил Михаил.

— Вертушку.

— Что? — теперь действительно не понял Самойлов.

— Карусель. — новое название тоже ничего не подсказало журналисту. — Вывозят избирателей голосовать по открепительным талонам в другие города. — наконец пояснила девушка нормальным языком. — Эти два автобуса едут в Чернигов. — Юлька махнула рукой в сторону транспорта. — А те в Кагарлык.

— А вы их не пускаете? — догадался Самойлов.

— Ну да. А что здесь смешного? — Юлька с недоумением посмотрела на улыбающегося Михаила.

— Зайка моя, оглянись. — Самойлов положил руку на плечо девчонки. — Сколько видишь автобусов?

— Четыре.

— А сколько посадочных мест?

— Откуда я знаю. — вскинулась Юлька.

— Я за тебя отвечу…

— Тридцать. — пояснил вместо товарища Володя, пряча камеру в чехол. — Умножаем на четыре. Сто двадцать. Даже если эти ребята будут кататься целый день, притом, что, как показал первый тур голосований, на одного избирателя нужно уделить, в среднем, час, то есть шестьдесят минут, плюс дорога, то они смогут кинуть максимум тысячу открепительных талонов. Тысяча против двадцати миллионов: как тебе такое сравнение.

— Но ведь они не одни такие. — вскипела девчонка.

— А ты можешь представить себе десять тысяч автобусов разъезжающих по одним и тем же городам? Я, лично, нет. При Сталине, наверное, смог бы. Но не сейчас. Для подобных действий необходима крепкая централизованная власть. Диктатура. А у вас ни то, ни сё. Ни рыба, как говорят, ни мясо.

— На что вы намекаете? — Юлька прищурилась.

— Да какой тут намёк. — Самойлов усмехнулся. — Ты мне звонишь в половину шестого утра с сенсационным сообщением. Откуда ты узнала в половину шестого о том, что здесь будет происходить в семь утра? Молчишь? Тогда отвечу я. От своих друзей. Откуда они узнали? Отвечаю. Либо в стане ваших врагов есть ваши друзья. Либо…

— Что, либо?

— Либо твои друзья сами разыграли всю эту комедию.

— О чём вы говорите? — девушка захлебнулась от негодования. — Как вы можете? Вы…

— Не кричи. И включи свой интеллект. Ты же не глупая девочка.

Юлька затрясла головой.

— Вы не смеете так говорить! Потому, что вы… Мои друзья не могли так поступить.

Самойлов хотел, было, добавить, что в политике друзей нет, есть только временные партнёры, но Юлька отвернулась и побежала прочь. Михаил с горечью плюнул.

Володя толкнул его в бок:

— Зря девочку обидели. Лучше бы промолчали.

— Кому лучше? Ей лучше? Или нам лучше? — не сдержался Самойлов.

— Ты чего кипятишься? — взорвался в свою очередь Володя. — Нас прислали делать репортаж, вот мы и делаем. А со своими сантиментами, вон, иди на девятый этаж, и в стенку сопи.

— Так ты сам начал: девочку обидели… Лучше бы промолчали…

— Да пошёл ты… — Дмитриев подхватил сумку и направился в сторону «жигулей». Михаил выругался и бросился догонять друга.

— Ладно. Хватит ерепениться. Поехали домой. Здесь больше делать нечего. У нас и так сегодня денёк будет, что называется…

Молчуненко смотрел на себя в зеркало. Правая рука сжимала электробритву, но освобождаться от двухдневной растительности не было никакого желания.

В одиннадцать часов начнётся прямой эфир. Сутки он будет «в картинке». Один. Без помощников.

Два дня назад почти весь коллектив телеведущих компании объявил ему бойкот. У каждого имелись свои причины для единодушного молчания, но открыто, в глаза, высказалась только Жанка. Как же она тогда выкрикнула? Рука крепче сжала бритву. Мол, он поддерживает кандидата от ныне действующей власти, и не даёт возможности на реализацию своих планов другому кандидату. Вон как загнула. Интересно, и какими действиями простой телеведущий смог не дать возможности реализоваться кандидату от оппозиции, состоятельному человеку, с миллионным достатком, главе партии, в которой насчитывается сотни тысяч членов.

Четыре года назад, когда Молчуненко придумал, и с трудом вывел в эфир аналитическую информационную программу «Политринг», у него моментально появилась масса завистников. Ещё бы. Передача получилась острой, ко времени. В ней могли выступить все, кто не боялся высказать личную жизненную и политическую позицию. На тот момент Геннадий Сергеевич считался самым бескомпромиссным телеведущим, имеющим собственную, нередко резко отличающуюся от официальной, точку зрения. Через телепередачу прошло множество политиков, начиная с президента и заканчивая представителями неформальных объединений. Несколько раз Молчуненко вызывали «на ковёр» среднего и высшего начальства. Пару раз серьёзно угрожали. И тем не менее, он оставался таким, как есть. Принципиальным, целеустремлённым.

Как вышло, что теперь он остался в одиночестве, Геннадий Сергеевич так и не понял. Все последние годы Молчуненко стремительно поднимался по лестнице журналисткой славы, под час сметая препятствия на своём пути, в виде соперников — всё той же журналисткой братии. Чем и заработал нелестную славу. Одни им восхищались. Другие «по чёрному» завидовали. Но и те и другие соглашались в одном: всё-таки репортёром Молчуненко был от Бога. Мог всегда прочувствовать материал и сделать, даже из банального события, бомбу. Чем и устраивал руководство компании.

И вот, два дня назад, завистники и сторонники в лоб заявили, о своём не желании видеть господина Молчуненко в стенах студии. Генеральный продюсер, самое интересное, на импровизированном собрании так и не появился. Но позже, когда на совещании поставили вопрос, кто будет вести телемарафон вместе с Геннадием Сергеевичем, и все промолчали, тут же подошёл к нему и молча кивнул головой. Мол, сам понимаешь. Рад бы тебе помочь в твоей проблеме, но не могу. И добавил вслух:

— Если не поменяете отношения с коллективом, нам придётся расстаться.

Молчуненко вскипел. Что значит, поменять отношения? Изменить своим убеждениям, и принять чужие? Геннадий Сергеевич много лет анализировал политическую обстановку в стране, и видел, что, по большому счёту, в стране идёт борьба между двумя финансовыми группировками, которые слились с политикой, чтобы со всех сторон защищать свой бизнес. Поддерживал ли Молчуненко премьера? Нет. Но он опасался, что смена лидера приведёт к переделу финансовой карты страны, перераспределению богатства, которое разными путями, чаще всего незаконными, приобрели за годы независимости страны нынешние политические дельцы. А конечным результатом подобных действий могла стать гражданская война. Геннадий Сергеевич, в своё время защитился по данной теме, и прекрасно знал: подобные войны организовывают крупные денежные «мешки», и их основная цель — личное обогащение. И начинаются подобные «разборки», как правило, с подавления проигравшего А судя по всему, пан Козаченко собирался провести в жизнь именно это.

После совещания Геннадий Сергеевич пытался поговорить с Жанной, убедить её встать рядом с ним за стойку политической трибуны. Но та отмахнулась от него. Зло. С ненавистью. За что? За убеждения? Чьи убеждения: свои, или его?

Молчуненко покрутил бритву в руке, и положил назад, в футляр. Он тоже сегодня выразит «детский» протест: выйдет в прямой эфир небритым. И будет говорить то, что считает необходимым. И плевать на бойкот. Пусть сначала научатся работать, как он, а не сплетничать по углам.

Володя протянул Самойлову пакет.

— Что здесь? — Михаил с недоумением принялся разворачивать полиэтилен.

— Бутерброды.

Пока друг жевал хлеб с сыром, Дмитриев сделал съёмку Майдана Незалежности, площади, которая расположилась между Хрещатиком и Европейской площадью. По всему периметру Майдана, от здания Почтамта и до памятника Независимой Украине, сотни две человек устанавливали туристические двухместные палатки, в основном жёлтого и оранжевого цветов. Володя подошёл ближе. Парень, лет двадцати, заметив объектив профессиональной видеокамеры, широко улыбнулся и показал большой палец: мол, всё ОК. На правой руке активиста, как и всех остальных находящихся на площади людей, желтела полоска материи, отличительный знак причастности к оппозиции.

Михаил, наблюдая эту сцену, решил взять интервью:

— Представьтесь, пожалуйста.

— Виктор Смешко. Завод «Арсенал».

— Кузница кадров?

— И не только. Вся точная оптика изготовляется на нашем заводе.

— А что здесь делаете?

— Как что? Революцию против ныне действующей власти.

Дмитриев детально зафиксировал экипировку небольшого палаточного городка. Спальники, газовые плитки, теплообогреватели, продукты в ящиках, воду в пластиковых бутылках.

— Классно подготовились, ребята. — негромко произнёс оператор, но молодой человек его услышал.

— А как же? Не всё чиновничьим крысам держать за собой пальму первенства. Когда-то и нам нужно её перехватить.

Майдан напоминал муравейник. Постоянно подъезжали машины. Активисты сгружали вещи, аппаратуру. По центру площади принялись возводить эстрадную площадку с навесом от холодного, пронизывающего ветра со снегом. Всюду сновали операторы с камерами. То тут, то там проявлялись репортёры, выхватывающие «картинку» и передающие информацию с места событий. С каждой минутой людей на Майдане становилось всё больше и больше.

По площади суетливо сновали несколько десятков крепышей с цепким взором, которые расспрашивали вновь прибывших, откуда они, и, получив ответ, разводили людей по разным местам импровизированной площадки для митинга. Их, как услышал Самойлов, почему-то называли «бригадирами».

— А где здесь есть кафе? — поинтересовался Володя, дуя на замёрзшие руки.

— Внизу, в переходе. Но, думаю, сейчас оно вряд ли работает.

— Москвичи. — послышался окрик со стороны Географического знака и, оглянувшись, Дмитриев с Самойловым увидели журналистов с телеканала «Свобода», с которыми познакомились во время работы в парламенте. — С нами проехаться не желаете?

— Далеко? — поинтересовался на всякий случай Володя.

— У нас тут всё рядом. — «свободненский» оператор махнул рукой. — В сторону Пущи — Водицы. Там замечены автобусы с бритоголовыми. Видимо, едут в Коростень с открепительными талонами. Интервью взять не желаете?

— С превеликим удовольствием. — Михаил пошёл в сторону микроавтобуса с надписью «Телеканал «Свобода». Володя поспешил за ним.

Игорь Юрьевич приготовил яичницу, поставил её прямо в сковородке на поднос, и устроился с холостяцким, импровизированным завтраком возле телевизора. Из всех каналов он решил выбрать оппозиционный. И не потому, что был приверженцем Козаченко. На «Свободе» не показывали всяких кухонь, квартирных вопросов, самых умных детей, придурковатых компьютерных мультиков — только хроника дня с разных городов и сёл. Без комментариев. Даже из такой мелочи умный человек мог высосать информацию. Чем Игорь Юрьевич и занялся, пережёвывая омлет с хлебом и колбасой, и запивая столь калорийную смесь минеральной водой.

Микроавтобус притормозил возле будки ГАИ, на перекрёстке дорог, ведущих из Киева на Пущу — Водицу и в сторону Коростеня. Николай Дёмин, журналист «Свободы» выскочил из авто, подбежал к милиционеру, стоявшему на обочине и разговаривающему с водителем «жигулей».

— Добрый день. Николай Демин, телекомпания «Свобода». - быстро представился репортёр, показав удостоверение. — К нам поступила информация, что в сторону Коростеня направляется колонна из пяти автобусов с людьми, которые едут голосовать по открепительным талонам. Вы их не видели?

— Кого, людей, или талоны? — закосил под дурачка гаишник, и захохотал. Из будки тут же выскочил его напарник с погонами лейтенанта.

— В чём дело, сержант?

— Да вот, шукают автобусы с открепительными талонами.

— Покажите документы. — тут же потребовал старший по званию милиционер.

Дёмин вторично вынул удостоверение журналиста.

— Что вы мне показываете? — спросил офицер.

— Удостоверение личности. Вы же это просили?

— Шутить в морге будешь, — лейтенант бросил взгляд на корочку, — товарищ Дёмин.

— Может быть и так. — моментально отреагировал журналист. — А всё-таки, автобусы с бритоголовыми парнями проезжали через ваш КПП?

— А как же, — неожиданно встрял водитель «жигулей». — Минут пять назад проехали. В сторону Ирпеня.

— Так, глазастый, — лейтенант кивнул подчинённому, — проверь его по полной программе. А я этими займусь.

Лейтенант подошёл со стороны водителя:

— Права, техпаспорт, и всё прочее. Как полагается.

— Простите. — Дёмин подошёл к офицеру. — Мы сами остановились. Узнать информацию. На каком основании вы нас проверяете?

— На основании закона. — отрезал милиционер. — Выйдите из машины и начнём осмотр.

Дёмин кивнул в салон. Первым понял его жест Володя. Он тут же включил камеру, выпрыгнул из машины, отошёл на пару шагов и навёл объектив на сотрудника ГАИ.

— Это ещё что за хрень? — лицо лейтенанта моментально пошло пятнами. — Немедленно убрать!

— Офицер, — Дёмин встал между милиционером и оператором, но так, чтобы Володя мог продолжать съёмку. — Вы выполняете свою работу, мы свою.

— Сейчас я тебе выполню твою работу… — лейтенант оттолкнул худого до безобразия Дёмина в сторону и устремился к Дмитриеву. Тот спокойно отвёл голову от резинового ободка глазка камеры и еле слышно, но так, чтобы мог услышать гаишник, произнёс:

— Сделаешь ещё шаг, и будешь в своей ментовке полы драить. А унитазы зубной щёткой полировать.

Лейтенант оторопело остановился. За те несколько секунд, что он смотрел в глаза оператора, для него вся жизнь пронеслась немыслимым галопом. Неожиданно он понял, мужик с камерой не шутит. И если так сказал, то все годы прогибания в академии пойдут к чёртовой матери. И надежда на скорое повышение исчезнет в бутылке с водкой.

Он медленно повернулся к водителю и вернул документы.

— Можете ехать.

Сержант, наблюдая за этой сценой, даже забыл про своего водителя «жигулей». Как только лейтенант направился в сторону КПП, он тут же бросил водительские права на землю и побежал за офицером.

Когда все вернулись в микроавтобус, Дёмин с уважением произнёс:

— Ну, ты мужик, даёшь! Что ты ему сказал? Он с таким видом вернул права, будто ему только что сообщили, будто у него кто-то умер.

— Вот если бы не отдал, то точно, у него бы что-то умерло. — пробормотал Дмитриев, и повернулся в сторону водителя. — Куда едем?

Тот пожал плечами.

— За автобусами смысла ехать нет. Начиная с Ирпеня, они могут повернуть в три стороны. А там ищи ветра в поле. Если бы здесь не проторчали, то ещё бы смогли догнать. А так…

— Тогда возвращаемся на Майдан. — решил за всех Дёмин. — В полевой штаб. Если что, получим информацию из первых рук.

Хозяйка квартиры появилась в половине двенадцатого. Игорь Юрьевич услышав, как она возится с замком, встал за дверью в зальную комнату.

Ключи долго скрежетали в замке. После упорных трудов, дверь наконец-то распахнулась, и хозяйка квартиры смогла проникнуть в свои двухкомнатные хоромы. Ксения Ивановна видимо спешила. Ключи из замка вынимать не стала, быстро пробежала в спальную комнату, судя по всему, забрать кое-какие вещи, но, увидев разобранную постель, замерла.

— Доброе утро, хозяюшка. — Игорь Юрьевич вышел из своего укрытия, полностью обнажённый, лишь только узкие плавки скрывали срам квартиросъёмщика. Он неторопливо прошёл к входной двери, вынул ключи хозяйки из замка, и захлопнув дверное полотно, поставил замок на блокиратор. Развернувшись, гость Киева прошёл мимо хозяйки квартиры к своим брюкам и вынул из кармана связку ключей, которую вчера ему вручила Ксения Ивановна. — Так, сравним. Ах, ты ж боже мой, вы мне по ошибке дали не те ключи.

Женщина чувствовала, что с ней играют, над ней насмехаются, но ничего поделать не могла. В тот момент она, скорее всего, проклинала вчерашний день, и то, что ей попался этот самоуверенный, спортивного телосложения мужик, который смог, непонятно как, проникнуть в квартиру, и теперь, кажется, собирается отвезти её в милицию.

— Что с вами, Ксения Ивановна? — в голосе Игоря Юрьевича слышались нотки участия. — Вы расстроены? — подбородок женщины мелко затрясся. — Не стоит. Всё же образумилось? Или нет? Ваш сообщник внизу? На площадке я его не видел.

Ксения Ивановна не заметила, как ноги у неё подкосились, и рухнула на стул.

— А вот соплей и истерик не надо. Так, где сообщник?

— У меня нет никакого сообщника.

Постоялец скептически покачал головой.

— Врёте. Замок кто менял?

— Слесарь. Я сказала, что он сломался. Так наш сосед снизу мне быстро замену и сделал. — женщина вскинулась. — Вы теперь милицию вызовете?

Ну и дура, подумал Игорь Юрьевич, находится в своём собственном доме и боится, что я вызову ментов. Страна напуганных идиотов.

— А сие зависит от вас, дорогуша. Точнее от того, будете вы говорить правду, или будете лгать. У вас есть мужчина? Да? Нет?

— Что вы себе позволяете? — Ксения Ивановна хотела было ещё добавить по поводу хамского поведения нового жильца, но Игорь Юрьевич тут же осадил её:

— Я спрашиваю, вы отвечаете. Иначе звоню ноль два. Есть мужчина?

— Да, есть.

— Где он?

— В больнице.

— Врач? Болеет?

— У него язва желудка.

— Сколько ещё будет лечиться?

— Две недели.

— Дочь: правда или выдумка?

— Правда. Она действительно в Чехии.

— Давно занимаетесь подобного рода деятельностью?

— Вы третий.

— Первые двое в милицию, естественно, не заявляли?

— Пробовали. Только я ведь перед тем, как сдать квартиру, говорю соседям, что уезжаю к дочери. Старика — профессора убедили, будто он, скорее всего, ошибся дверью.

— Так вы и на этот раз сказали соседям, что уезжаете?

— Да, в Россию, к матери.

Игорь Юрьевич быстро оделся, ключи спрятал в карман. Женщина всхлипнула.

— Да успокойтесь вы, Ксения Ивановна. Всякое в нашей жизни случается. — рука мужчины опустилась на плечо испуганной женщины. — Поедем, лучше, прогуляемся.

— Нет. — Ксения Ивановна сжалась в комок, явно боясь покинуть убежище. — Я в милицию не поеду!

— Да бросьте. — рука нежно прошлась вдоль плеча, к шее. — Не собираюсь я вас везти ни в какую милицию. Поедем в ресторан.

— Куда? — недоумению неудачной аферистки не было границ.

— В ресторан. Угощаю. Я ведь давненько в ваших краях не бывал. Но вот одно заведение помню прекрасно. Недалеко от Гостомеля, под Киевом, стоит харчевня. Место, должен вам сказать, преотменное. Лес. Озеро. Воздух — объедение. Если, конечно, не испаскудили за те три года, что я не был. А нашу поездку будем считать, как знак перемирия. Одновременно, у меня к вам имеется любопытное предложение. Возражения имеются?

— Вы не обманываете? — в голосе звучала тревога. Господи, подумала Ксения Ивановна, откуда эта тревога?

— Нет.

— Не знаю почему, но я вам верю. — Но ведь ты не веришь, кричал голос где-то внутри испуганного слабого человечка. Однако, женщина его приглушила.

— Вот и прекрасно. — Игорь Юрьевич удовлетворённо потёр руки. — И поверьте, то, что я собираюсь вам предложить, значительно выгоднее и безопаснее, чем ваши нынешние занятия.

Синчук поднял трубку внутреннего телефона.

— Подполковник…

— Что нового, Синчук? — оборвал его голос руководителя областного управления СБУ Новокшенова Артёма Фёдоровича. Опять сейчас начнёт ныть по поводу недостроенной дачи. Синчук мысленно выматерился. И почему именно на него повесили протеже Яценко? Дача в Козине, пригороде Киева, на берегу Днепра, уже поперёк горла стояла у подполковника. Однако, на этот раз руководство смогло удивить Синчука. — Доложи начальству обстановку в Киеве.

— Выборы проходят нормально. По столице эксцессов пока не было.

— Пока нам и не надо. Нам нужно, чтобы их вообще не было. Что на Майдане?

— Оппозиция собрала двадцать семь палаток, как и обещали. Установили площадку для ведущего. Готовятся к параллельному подсчёту голосов.

— К чему они готовятся, мне и без тебя известно. — голос звучал лениво, и, как показалось Синчуку, пьяно. — Людей собрали много?

— По непроверенным данным, порядка десяти тысяч.

— Прилично. Что ещё интересного? Наши люди там есть?

— Естественно. Послали пятьдесят человек.

— Вот это молодцы. Какая ещё есть информация?

— Да всё как обычно.

— А теперь, подполковник, свяжись с Князевым, пусть доставит мне наиболее, на его взгляд, любопытные телефонные разговоры. Надеюсь, анализ сделан?

Капитан Князев работал в аналитическом информационном отделе, «прослушке», и отвечал за анализ телефонных разговоров, которые проходили через руки, или точнее, уши его подразделения.

— Так точно. — Станислав Григорьевич вскинул руку к пустой голове. Чтоб тебя…

— Вот пусть их ко мне и доставят. Передай Князеву, жду от него информацию каждые полчаса. Понял?

— Так точно. — рука продолжала оставаться у виска.

— Молодца!. И ещё. Слушай, Станислав, понимаю, не время, но жизнь, есть жизнь. Ты мне, помнится, обещал прислать толкового столяра. Так, пожалуйста, не забудь. А то мне лестницу, хотелось бы, до Нового года сделать. Всё, бывай.

Петренко смотрел на Козаченко, стараясь заглушить в себе всё более растущее раздражение. Все, абсолютно все в команде кандидата были задействованы в предвыборном марафоне. Олег Круглый вплотную занялся Майданом. Тарасюк принимал на втором этаже штаба журналистов, которые в ожидании первых результатов голосования пили чай и кофе, безрезультатно пытаясь «пробить броню» опытного политика, и заставить того ответить на прямые вопросы, связанные с выборами. Литовченко несколько раз закрывался в кабинете кандидата в президенты и минут по двадцать оставался с ним с глазу на глаз. Один Богдан Васильевич неприкаянно слонялся из угла в угол, изредка посматривая на монитор телеэкрана, выставленный в холле штаба.

Нет, не такое место прогнозировал себе бывший комсомольский лидер союзного масштаба, бывший социал-демократ и бывший друг зятя президента. Не ради такой вялотекущей карьеры он порвал с Пупко и его правящей в парламенте партией. Хотя, и другого выхода у Богдана Васильевича не было.

В тот вечер, когда он узнал о том, что его кандидатура, как претендента на пост президента, отвергнута советом старейшин партии, Петренко решил встретиться со старым товарищем. Пожаловавшись на решение политрады, бывший комсомольский лидер думал услышать из уст Пупко хотя бы слова сочувствия, но тот только рассмеялся в лицо неудачнику.

— А ты на что рассчитывал, Богданчик? — произнёс бизнесмен, поглядывая на улицу из окна заднего сиденья машины. — На то, что перед тобой распахнут все двери? Нет, Богдан. Времена, когда тебе всё делали за глаза, канули в лету. — Пупко резко повернулся к собеседнику. — А чем тебе не нравится пост вице — спикера? На мой взгляд, довольно неплохая должность.

— Только временная. — обиженно ответил Петренко.

— А что в нашем мире есть вечного? — зять главы государства закурил, и сам ответил на собственный вопрос. — Ничего. Кстати, должность президента тоже не вечна. Два срока — потолок. А потом пиши мемуары. Моего, к примеру, возьми. — намекнул Пупко на отца жены, — Десять лет у руля, и что?

— Зато успел многое сделать для себя. — Богдан Васильевич не хотел продолжать, но вырвалось, как-то само собой. — И для тебя.

— Вон ты как запел. — протянул бизнесмен. — Правильно, оказывается, говорили о тебе.

— Что говорили? — насторожился вице-спикер.

— А то, что ты не наш человек. — сквозь зубы процедил хозяин автомобиля. — И что напрасно тебе позволили стать во главе парламента.

— То есть, как это, не ваш человек? — в тот момент Богдан Васильевич буквально оторопел.

— А так. — Пупко снова посмотрел на собеседника. — Не сумел ты войти в доверие партии. Не пришёлся, как говорят, ко двору. Отстаивал я тебя, да после того, что ты мне тут нагородил, вижу, напрасно.

Пупко откинулся на спинку сиденья, замолчал.

— И что будет дальше? — голос, как-то сам собой сел, а потому фразу пришлось повторить. — Что будет, а? — Колени вице-спикера задрожали от нервной перегрузки.

— Ничего. — Пупко в тот момент усмехнулся. Гадко так, едко. — Досидишь отведённый срок с левой стороны от спикера ещё год, и гуд бай.

— Ты хочешь сказать, меня выгонят из партии?

— Не выгонят, а выкинут. — уточнил зять президента. — Как ненужную вещь. Да ты, Богдан, не расстраивайся. С таким житейским опытом, как у тебя, не пропадёшь. Словоблуды, вроде тебя, любой начинающей партии нужны. Так что, пристроишься.

На том разговор и закончился.

А через два дня Петренко официально заявил, что не поддерживает политику социал-демократов, как политиков крупного капитала, которые совсем не пекутся о судьбе народа Украины, а только гребут в свой карман, и, с помощью политической власти, обворовывают государство. И привёл с трибуны парламента конкретные примеры. В том числе и на Пупко. Его выступление имело эффект разорвавшейся бомбы. Лагерь Козаченко моментально принял в свои ряды «новорождённого оппозиционера». Теперь старейшины кусали себе локти: рано они открылись перед молокососом. Ох как рано. И их карты предвыборной борьбы он всем раскрыл. И пост вице — спикера в одночасье потеряли.

Петренко, задумавшись, не заметил, как Козаченко вышел из кабинета и подозвал Богдана Васильевича к себе. Вице-спикер встрепенулся и подбежал к лидеру оппозиции.

— Дело есть. Спустись вниз, вместе с охраной. Там должна быть милиция. В то, что будет происходить перед штабом, не вмешивайся. Только проследи за тем, чтобы милиция всё оформила чин по чину. С протоколом, и так далее. И при журналистах, понял? Обязательно при телекамерах!

— Что-то случилось, Андрей Николаевич?

— Пока не знаю, Богдан. Пять минут назад позвонили Круглому и сообщили о том, будто рядом со штабом находятся подозрительные личности. Он вызвал милицию. Конечно, может быть и ошибка, но бережёного, как говорится…

Козаченко не договорил и вернулся к Литовченко, который ждал его в кабинете.

Еда действительно оказалась неплохой. Игорь Юрьевич заказал себе бефстроганов, с гарниром, курицу гриль, апельсиновый сок, фрукты. Ксении Ивановне он ничего не заказал. Два часа назад её жизнь оборвалась от удара ладони правой руки по горлу. В десяти километрах от харчевни. Тело женщины несколько раз дёрнулось, и, вытянув ноги, откинулось на спинку сиденья. Игорю Юрьевичу пришлось остановить машину, выйти, посадить труп в более-менее естественную позу. А ещё через пять минут «ауди» свернула в сторону заброшенного пионерского лагеря, который медленно умирал в ожидании инвесторов. Рядом с некогда весёлым заведением находилось небольшое по размеру, однако довольно глубокое озерцо. В нём то и утопил Игорь Юрьевич тело несчастной женщины, привязав к ногам кусок бетона от разрушенного на берегу строения.

В кармане пальто убитой лежали записная книжка, ключи от собственной квартиры и квартиры дочери, адрес коей она назвала убийце перед смертью, когда тот, в автомобиле, ей врал о будущем сотрудничестве. Мобильный телефон Игорь Иванович уничтожил отдельно, по дороге в Гостомель. Вечером он ликвидирует и записную книжку. Перед тем внимательно её изучив.

Самойлов вскрыл банку с консервами столовым ножом, и принялся намазывать печёночный паштет на хлеб. Дмитриев заварил в двух больших чашках чай в пакетиках, нарезал колбасу, и включил телевизор.

— Тебе ещё не надоело? — поинтересовался с набитым ртом Михаил.

— Нет. — Володя откусил приличный кусок, и, запивая пищу кипятком, принялся щёлкать каналами.

Самойлов с недовольством покачал головой, поднёс бутерброд ко рту, но тут же кинул его на стол и резким движением остановил руку оператора:

— Ну-ка, верни назад. Быстро!

Палец послушно нажал кнопку. По каналу «Свобода» показывали какой-то избирательный участок. Бабушки бросали бюллетени в урны с гербом Украины, кто-то давал интервью об активности голосующих, оператор телеканала захватывал крупным планом улыбающихся людей.

— И что? — Володя с недоумением взглянул на друга.

— Ты не смотри, а читай.

Дмитриев опустил глаза на бегущую строку.

«На избирательном участке N 166, Николаевская область. Двумя неизвестными избит милиционер. Возбуждено уголовное дело. 13.56. По трассе Днепропетровск — Киев замечено передвижение 8 автобусов с неизвестными людьми. По предварительным данным — участниками «Карусели». 13.56….

— Не вижу ничего интересного. — Володя оглянулся на Самойлова.

— Подожди. Сейчас.

Через минуту взор оператора прикипел к экрану телевизора.

«… 13.58. Возле здания предвыборного штаба кандидата в президенты от оппозиции милицией задержаны двое неизвестных лиц, в машине которых обнаружены два огнестрельных, автоматических оружия и 10 килограммов взрывчатого вещества. На данный момент производится арест предполагаемых террористов».

— Ничего себе. — присвистнул Дмитриев. — Собирались взорвать Козаченко?

— Не знаю. — Самойлов вскочил на ноги. — Едем.

— Куда? — Володя кивнул на монитор. — Туда, что ли?

— Туда, туда. — согласно кивнул головой Самойлов, натягивая куртку. — Нам до них ходу всего десять минут. Может, успеем.

— Да мы не проедем. Знаешь, какие пробки на дорогах? И к тому же, нас к штабу оппозиции и на пушечный выстрел не подпустят.

— Но их то подпустили. — резонно аргументировал Михаил, и Володя, тяжело вздохнув, принялся натягивать ботинки.

Петренко занял несколько неудобную позицию, с которой переулок, внутри которого разместился штаб оппозиции, просматривался просто отвратительно. Правда, имелся один плюс: ветер не задувал в лицо, а снежная крошка, что сыпалась с неба, не секла нос и щёки. Впрочем, видеть весь переулок Богдану Васильевичу необходимости не было. То, для чего ему приказали спуститься вниз, происходило перед глазами, непосредственно напротив центрального входа.

Четверо милиционеров, вызванные лидером оппозиции окружили белеющую среди чёрных, стильных иномарок, «Таврию», с российскими номерами, и вот уже более получаса, как тщательно обыскивали её. Водитель злосчастного автомобиля и его спутник, стояли с заломленными за голову руками, раздвинув на первом снегу ноги, и уперев головы в кузов милицейского «воронка».

Старший по званию, капитан, ещё раз перепроверил работу своих коллег, и вынес вердикт:

— Забираем.

— Подождите. — Богдан Васильевич выскочил к нему, на ветер, от чего дыхание моментально перехватило, и сжало где-то внутри лёгких. — Мне нужно, чтобы вы оформили их арест по полной программе.

Да где же эти чёртовы телевизионщики? — чуть не сдержался депутат. — Ну, быстрее приезжайте, чтоб вас….

— Что значит, по полной программе? — капитан недоумённо посмотрел на незнакомца. — Оружие и взрывчатка налицо. Номера чужого государства. Паспорта российские. Сейчас задержим на сутки. Свяжемся с посольством России. С Интерполом. Что ещё вы хотите?

— Оформите протокол об их задержании. — Петренко стучал туфельками друг о дружку, чтобы хоть как-то привести ноги в чувство, и где-то внутри понимал, что начинает злиться на недалёкого, скорее даже, тупого капитана. — И копию протокола дайте мне.

— А кто вы такой? — неожиданно поинтересовался милиционер.

— Давайте не будем накалять обстановку. — повысил тон Петренко. — Мне нужна копия протокола о задержании лиц, подозреваемых в террористической акции против членов оппозиции.

Капитан почесал подбородок.

— А больше ничего не надо?

— Как вы смеете? — ветер кинул горсть снега в рот политика. — Я представитель штаба Андрея Николаевича Козаченко! Я народный депутат Верховной Рады! И вы обязаны помогать…

— Ничего я вам не обязан! — отрезал капитан и кивнул в сторону охраны штаба оппозиции, которая расположилась невдалеке и молча наблюдала за происходящим. — А эти пусть идут домой. Нечего стоять на морозе.

Капитан дал отмашку подчинённым. Те быстро, профессионально упаковали задержанных в «бобик», и, с трудом преодолевая лысыми покрышками наледь дороги, медленно удалились с места происшествия, забрав с собой вещественные доказательства, и оставив до прибытия эвакуатора «Таврию».

Телевизионщики так и не появились. Петренко зло выругался и вернулся в штаб, хлопнув с силой дверью.

Дёмин, с телеканала «Свобода» появится только через пять минут Пробки, будь они неладны…

Самойлов кивнул на переулок:

— Как тебе картина?

Володя быстро оценил обстановку.

— Во-первых, перед нами не переулок, как указано на табличке, а тупик. Причём, переулок превратился в тупик буквально недавно. — оператор кивнул головой на бетонные блоки, перегородившие дорогу с одного конца. — Во-вторых, — Дмитриев указал на камеры наблюдения, выведенные из штаба оппозиции на улицу, — без разрешения охраны, или, по крайней мере, без её немого согласия на данный объект попасть просто не реально.

— Я вами восхищаюсь, мой дорогой Ватсон.

— Какое, к дьяволу, восхищение. — Володя хотел, было, закурить, но передумал. Для этого бы пришлось открыть окно в дверце автомобиля, и впустить ветер со снегом. — У них под носом, среди кучи импортных тачек стояла вшивая «Таврия», с русскими номерами, и, судя по тому, сколько на неё намело снега, довольно долго. В ней находились оружие и взрывчатка. И два исполнителя. А охрана, вместо того, чтобы выскочить и уложить придурков, привезших всё это, на землю, тихо и мирно вызывают милицию, и ждёт её приезда. Ты в это поверишь?

— Я? — переспросил Самойлов. — Нет. А вот кое-кто поверит.

Володя снова посмотрел за стекло и увидел знакомое лицо Дёмина. Тот брал интервью у Петренко, который показывал рукой то на пустое пространство, промеж иномарок, где несколько минут тому стояла «Таврия», то на улицу, то на штаб оппозиции.

— Думаешь, заказ? — Володя спрятал пачку сигарет в карман.

— Не знаю. Может быть. Но, придурков то, судя по всему, арестовали за дело.

— А почему милиция, а не «контора»?

— Откуда я знаю… Ерунда какая-то.

Козаченко молча выслушал доклад Богдана Васильевича и нахмурился. Не нравилось ему всё происходящее. Не состыковывалось оно с тем, о чём высказывал свои мысли помощник. По словам Петренко выходило, что хозяева «Таврии» либо дилетанты, которых наняли, в лучшем случае, за бутылку водки, либо кретины.

— Сколько по времени машина простояла под нашими окнами? — неожиданно прервал доклад Богдана Васильевича Козаченко.

Тот пожал плечами.

— Так выясните.

Через пять минут Петренко сообщил ещё более неожиданную новость. Как передала служба наблюдения за внешним периметром, «Таврия» с русскими номерами стояла между авто Литовченко и Тарасюка полтора часа! И приказ не трогать её отдал… руководитель службы безопасности кандидата, и его кум, Сергей Кривошеенко.

— Что будем делать, Андрей Николаевич?

Политик поднял голову и тяжело её опустил:

— Позови ко мне Сергея.

— Так его нет. Он на Майдане. Сказал, будет к трём часам.

— Значит пусть зайдёт, как появится. — Козаченко принялся массировать левую сторону груди. Господи, только бы сердце выдержало всё это.

Владимир Николаевич Яценко разместил штаб предвыборной кампании в помещении кинотеатра «Дніпро», в Печерском районе столицы, в двух кварталах от Верховной Рады. В холле помещения поставили двадцать семь столов, с компьютерным оборудованием, посредством которых кандидат от «бело — зелёной» партии, как, за цвет знамени, окрестили движение премьера киевляне, собирался провести собственный параллельный подсчёт голосов. Зал кинотеатра превратили в помещение для прессы. И повсюду стояла охрана.

Роман Здольник, заметив входящего премьера, встал с пуфа, направился на встречу «хозяину».

— Как у нас дела? — Яценко кивнул в сторону работающих с компьютерами молодых людей в шарфах партии «Единства».

— Данные только начали поступать. Пока большой активности в центре и на западе не наблюдается.

— А у нас?

— По Донецкой и Луганской областям без проблем. Николаевская, Одесская области и Крым пока в «сонном» состоянии.

Владимир Николаевич задумчиво кивнул головой.

— Плохо. — премьер сунул руки в карманы костюма, от чего тут же стал напоминать простого рабочего мужика. — Передай, пусть повысят активность на участках.

— Каким образом? — Здольник смотрел на премьера заворожённым взглядом.

Идиот. Но, преданный. — подумал премьер и высказал собственное предложение решения задачи:

— Пусть наши люди возьмут автомобили и ездят по пенсионерам и инвалидам. Одним словом, по всем домам, откуда не явились на выборы избиратели. В каждый дом. К каждому старику. К каждому инвалиду. Мать их в душу…

Сергей Александрович Кривошеенко вошёл в кабинет кума лёгкой, танцующей походкой.

— Вызывал, Николаевич?

Козаченко кивнул головой в сторону кресла.

— Садись. Как дела на Майдане?

— Всё о-кей. — указательный и большой палец начальника личной охраны кандидата в президенты образовали кольцо. — Сцену установили. Через час на ней будут работать артисты. Люди съезжаются. Размещаем их, распределяем по «бригадам». Палатки стоят. Большой монитор установили. Повозиться, правда, пришлось. Но ничего, справились. Николаевич, что ты на меня так смотришь? — Сергей Александрович сразу отметил, что-то странное в настроении кума.

— Причина на то имеется. — Козаченко встал, подошёл к старому другу, и наклонился над кумом. — Ты «Таврию» возле нашего входа видел?

— Конечно. Прикольно, да, — Кривошеенко весело рассмеялся, пока ещё не понимая, что происходит. — В центре Киева, с московскими номерами, и со взрывчаткой.

— А тебе откуда про взрывчатку известно? — тут же зацепился за последние слова начальника охраны Козаченко. Андрей Николаевич ожидал, что кум начнёт прятать глаза, изворачиваться но тот отреагировал вполне спокойно и безмятежно.

— Так ведь, Николаевич, я сам их туда поставил.

— Как сам? — Козаченко непонимающим взором уставился на собеседника. Тот выдержал паузу и добавил:

— Мои люди нашли двух «лохов» в Москве. Один из них месяц, как покинул места не столь отдаленные. Второй — его дружок. Предложили им, якобы, перегнать тачку из России в Украину. Груз в багажник положили сегодня утром, пока они спали в Чернигове. Вот такие дела. Как тебе мой рекламный трюк?

— Какой, к чёртовой матери, рекламный трюк? — голос Козаченко сорвался на крик. — Ты понимаешь, что натворил? Теперь вся милиция на ногах.

— Правильно. — согласился Кривошеенко. — И не только милиция. Вторичное покушение на кандидата в президенты, да ещё в день выборов! Такого никто и предположить не мог. Милиция тех идиотов арестовала? — поинтересовался Кривошеенко.

— Нет, ты ничего не понимаешь. — указательный палец Андрея Николаевича упёрся в грудь начальника охраны. — Небольшое детальное расследование, и вся твоя афёра раскроется, как блеф при карточной игре.

— Перестань. — отмахнулся Сергей Александрович. — Сегодня никто этим делом заниматься не станет. Посадят в «обезьянник». Закроют до конца голосования. Вспомни, чем сейчас занимается весь оперативный состав? А? Правильно. Выборами. Поддержанием порядка. Так что, никому и в голову не взбредёт допрашивать тех дебилов, хотя бы до завтрашнего дня. А мы используем факт их ареста в рекламной цели. По «Свободе» уже показали материал об аресте?

— Только бегущей строкой.

Теперь с места вскочил Кривошеенко:

— Уроды, интересно, за что я им «бабки» плачу? — он выхватил из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон и быстро набрал номер.

— Где журналист, который должен был находиться перед штабом ещё час назад?

Что ответили Кривошеенко с другого конца провода, Козаченко не расслышал, но, судя по ответу Сергея Александровича, оправдание телевизионщиков начальника охраны не удовлетворило.

— Вот что, дорогуша, — когда кум начинал так говорить, Козаченко всегда ощущал в себе волну неприязни к старому товарищу. Ещё со студенческих лет. Тот имел такую способность, одной фразой с определённой интонацией унизить человека настолько, что тот чувствовал себя оплёванным с ног до головы. — Или вы начинаете нормально работать, или я проведу некую аудиторскую проверку в вашем ведомстве. Через сколько твой репортёришка смонтирует материал? Через два часа? Через час! Понял? И не более.

Кривошеенко отключил телефон, но в карман не положил. Сжал в кулаке.

— Во как, Николаевич. Совсем оборзели! Оказывается, мало купить телеканал и частоту. Нужно ещё купить каждого журналюгу, по отдельности, чтобы работали, как следует. И ведь деньги на моём детище гребут неплохие. Нет, всё мало.

— Что ты намерен делать? — устало поинтересовался Козаченко. Чёрт его знает, может кум и прав в своих действиях.

— Сделаем телерепортаж с места событий. Запустим в эфир, — Кривошеенко вскинул руку, приоткрыв часы на запястье, — Сейчас три… В пять часов. И прогоним раз пять, через каждые полчаса. Поверь мне, эффект будет.

— Не успеют. — тяжело выдохнул кандидат в президенты. — До пяти не успеют.

— За те деньги, что они могут лишиться, поверь мне, сделают. — уверенно тряхнул головой Кривошеенко и снова приложил к уху мобильный телефон.

Геннадий Сергеевич прошёл в центр собранной ещё вчера сцены, с которой он будет вести на всю страну телемарафон о результатах второго тура выборов президента. Художники — оформители, как отметил Молчуненко, особую изобретательность не проявили. Всю заднюю часть стены украшали большие предвыборные плакаты обоих кандидатов в президенты. С левой стороны от камер, оформители изобразили украинский девичий венок, на фоне пшеничного поля, ленты которого имели цвета национального флага Украины: жёлтый и голубой. Внутри венка виднелась надпись: КОЗАЧЕНКО — ТАК! Плакат предвыборной кампании премьер-министра, разместившийся с правой стороны тоже особой оригинальностью не отличался. На зелёном фоне белели огромные печатные буквы: ЯЦЕНКО — СТАБИЛЬНОСТЬ, УВЕРЕННОСТЬ, БУДУЩЕЕ! И портрет кандидата. Никаких дополнительных рисунков, излишеств. Между плакатами, по центру подиума, установили тумбу для ведущего, в результате чего Молчуненко, как бы, оказался меж двух враждующих лагерей. Геннадий Сергеевич усмехнулся: а ведь так оно и есть. Как говорится, из двух зол выбирают меньшее. Но в данном случае и выбирать было не из чего. Одно другого стоило. Однако, как, какими словами дать понять людям, что их снова использовали? И те, и другие. Дилемма.

— Геннадий Сергеевич, вы готовы?

Молчуненко тряхнул головой:

— Да.

— В таком случае, — редактор телемарафона подошёл к нему, протянул листы с текстом, — начни с обзора дня, после дашь «мостик» к выступлению Тараса Коновалюка.

— Из штаба Яценко?

— Совершенно верно.

— Что-то экстраординарное?

Редактор повёл плечами:

— Пока неизвестно. Но они настаивают на выходе в прямом эфире. Так что будь готов ко всему.

Редактор вскинул руку сведя большой и указательный пальцы в кольцо. Всё «о'кей». Данный жест у него обозначал одно: закругляйся. Заканчивай мысль двумя — тремя предложениями. Пора делать «мостик».

— Итак, — Молчуненко слегка кивнул головой. Понял. — По последним сводкам, как бы сказали в военное время, пока на избирательные участки пришло 43 % населения Украины. По сравнению с первым туром, это на четыре процента меньше, чем пришло людей на избирательные участки на данное время двадцать восьмого октября. Но, день впереди, и будем надеяться, избирательная активность населения нашей страны увеличится. А у нас сейчас состоится прямой эфир со штабом Владимира Николаевича Яценко.

На мониторе высветился зал кинотеатра «Дніпро».

Интересно, подумал Молчуненко, что любопытного нам собираются передать.

Объектив вывел на передний план Тараса Коновалюка. Небольшого роста, с глубокими залысинами, круглым лицом, тонкой полоской усов и большими, грустными глазами, Тарас Гнатович Коновалюк мало походил на своего отца, основателя национального движения «Украинское сопротивление», погибшего восемь лет назад, при довольно загадочных обстоятельствах в автомобильной катастрофе. После его смерти «Сопротивление» разделилось на несколько течений и партий, а сын покойного Гната Петровича, после активного участия в маршах протестов против ныне действующего президента, неожиданно для всех оказался в стане премьер-министра.

Молчуненко несколько раз встречался с Коновалюком, и пришёл для себя к выводу, что более трагической фигуры в украинском политикуме, чем Тарас Гнатович найти было невозможно. В стане оппозиции к нему относились как к предателю дела отца, причём доходило до того, что сына погибшего политика в прошлом году, в годовщину дня рождения Гната Петровича, не допустили не только до могилы, но даже до ворот кладбища. В команде же премьер-министра многие депутаты не могли простить Тарасу Гнатовичу его активную позицию против президента, с которым большинство из них поддерживали самые тёплые отношения.

Коновалюк вскинул в объектив камеры чёрные, уставшие глаза, и, подняв перед собой несколько напечатанных листов, начал говорить:

— Мы только что получили довольно любопытную информацию, связанную с деятельностью штаба Андрея Николаевича Козаченко. Вот о чём в ней говорится. — Тарас Гнатович поднёс листы ближе к глазам. — Читаю по тексту распоряжение, подписанное самим кандидатом в президенты от оппозиции: с 21.00 и до объявления результатов голосования, необходимо провести несколько акций, разных по содержанию, но имеющих одну цель. Первая: контроль за подсчётом результатов голосования, и параллельный подсчёт голосов на Майдане, посредством привезённых протоколов с мокрыми печатями с избирательных участков. Для этого использовать все транспортные средства, которые находятся в распоряжении штаба. Всеприлюдно, и неоднократно объявлять результаты экзит — полов, проведённые независимыми экспертными компаниями. Данные действия производить до объявления победы Андрея Николаевича Козаченко. Задача данной акции: не допустить со стороны ЦИК зафиксировать, — Коновалюк вскинул голову, — как они написали, незаконную победу премьер-министра во втором туре голосований. Способы организации проведения акций: массовка на Майданах в Киеве и областных центрах, молодёжная организация «Час», молодёжное движение «Молода Украина», первичные партийные организации «Незалежной Украины». Задача вторая: расширить палаточный городок на Майдане Незалежности. 22 числа, в случае, если результаты голосования окажутся сфальсифицированными и будут не в пользу кандидата от оппозиции, провести акции протеста на Майдане, перед Верховной Радой Украины, резиденцией президента на Банковской и перед ЦИК. Акция третья: в случае, если Центральная избирательная комиссия всё-таки, независимо от желания народа, примет антиконституционное решение и объявит президентом Украины В.Н. Яценко, провести блокирование административных зданий в столице Украины, особенно обратить внимание на ЦИК. Задача четвёртая: превратить Верховную Раду Украины в единственный легитимный орган государственной власти, сорвать официальное объявление результатов выборов второго тура, не дать возможность противнику узурпировать власть. — Тарас Гнатович опустил листы. — Как вы видите, выборы ещё идут, а наши конкуренты уже точно знают, кто должен одержать победу. Кто станет истинно народным президентом, а кто узурпирует власть. По моему, никаких комментариев, по данному поводу, больше дать и не возможно.

Изображение политика пропало. Молчуненко нашёл сигнальный огонёк камеры, и посмотрел в объектив:

— Мы тоже воздержимся от комментариев. И попросим показать нам карту Украины с изображением активности избирателей по областям.

Игорь Юрьевич, покинул станцию метро «Хрещатик», вышел на улицу, вдохнул полной грудью морозный воздух, натянул на руки перчатки и направился в сторону Майдана. Повсюду сновали люди с жёлтыми повязками на рукавах, сделанные у кого из материи, у кого из полиэтиленовой плёнки. Гость Киева огляделся.

Проезжая часть была закрыта для транспорта, и потому по ней спокойно прохаживались люди, размахивая флагами, флажками, надувными шарами, просто шарфами, но всё с символикой оппозиции. Игорь Юрьевич удовлетворённо покачал головой: неплохо подготовились ребятки. Очень даже неплохо.

С лотков бойко шла торговля всем, что только может заинтересовать прохожего: от продуктов питания, до «пиратских» аудио и видео дисков. Москвич протолкнулся к лотку с дисками, и, просмотрев стенды, обратился к замёрзшему продавцу:

— Из немцев что-нибудь есть?

— А как же. — моментально среагировал пацан. — «Scorpions», «Helloween», «Tiamat».

— «Tiamat» не немцы, а шведы. — буркнул Игорь Юрьевич. Берут же на работу бестолочей. — Из старого что-нибудь имеется?

— Например.

— «Pubis», «Stern-Combo Meissen»?

Мальчишка с недоумением посмотрел на покупателя. Он не то что исполнителей, даже таких названий никогда не слышал.

— Понятно. — Игорь Юрьевич оставил продавца в покое и направился в сторону площади, на которой с каждой минутой всё прибывал и прибывал столичный люд.

Тарасюк влетел в кабинет Козаченко.

— Только что по «СТВ» Коновалюк прочитал практически весь план наших действий. Почти слово в слово.

Андрей Николаевич приподнял голову от бумаг на письменном столе.

— И что?

— Но, тогда выходит, кто-то из штаба передал информацию в стан врага.

— Вполне может быть. — политик откинулся на спинку кресла. — Только в данный момент, это ничего не решает. Предатели были всегда и везде. Мы, к сожалению, не исключение. Ты вот что, Степан Григорьевич, ещё раз просмотри списки «бригад». Особенно «бригадиров». Нам нужны верные и проверенные люди. Сам понимаешь, кое-что в наших действиях будет противозаконным. Власть, судя по всему, будет ждать от нас не просто решительных действий, а прямого неповиновения органам правопорядка. Потому, мне нужны командиры с твёрдым характером и умением управлять людьми.

— Андрей Николаевич, — развёл руки Тарасюк, — всё давным-давно расписано. Вы же сами проверяли списки.

— А ты перепроверь. Так сказать, подстрахуй меня. Сам же говоришь, Коновалюк слово в слово прочитал наш план. А вдруг кто-то из «бригадиров» неблагонадёжен? И ещё. Как ты думаешь, сколько человек мы сможем собрать завтра?

— По моим данным утром прибывают четыре состава из Львовской и Тернопольской областей. Плюс Киевская национальная академия, студенты пяти вузов, в общем количестве тысяч двенадцать будет. Вместе — от пятнадцати до двадцати тысяч.

— «Бригадиры» справятся?

— Должны. Нет, просто обязаны.

— Хорошо. Если что, докладывай немедленно.

Тарасюк покинул кабинет. Андрей Николаевич проводил его сутулую спину взглядом до двери. Если бы только Степан Григорьевич знал, что план действий оппозиции передал в штаб Яценко сам Козаченко, через Петренко, а точнее, тот, якобы, проговорился своим старым сотоварищам по партии. А, после их «шантажа», вынужден был передать полный текст резолюции штаба. Опять же, по подсказке Велера.

Тот дал знать о себе посредством электронной почты. Сообщил, что вечером 21-го должен прибыть в Киев. Встречать не нужно. Приезжает с официальным, так сказать, визитом, а посему, не следует засвечивать факт их знакомства. Именно тогда немец высказал мысль: власть следует предупредить, через посредников, о том, что наметила оппозиция. Действия штаба Козаченко не должны стать полной неожиданностью для органов внутренних дел. Таким образом, они, ненавязчиво превратятся из исполнителей воли президента в наблюдателей. Как показал опыт прошлых проектов, полиция, войска, служба безопасности ни за что не пойдут против манифестантов, если заранее предупреждены об их намерениях. Козаченко долго думал над словами представителя спонсоров, пока не пришёл к выводу, что тот прав. И ещё один момент был положительным в данной ситуации. До сих пор вся информация о сборах на Майдане проходила полулегально: звонки, листовки, призывы, «электронка». А тут, официально, по телевидению, на всю страну, объявили, что должны делать сторонники Козаченко. И захотел бы, так не смог использовать правительственные каналы.

Андрей Николаевич рассмеялся. Как говаривал герой Жюля Верна? Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Вот мы вас, господин Яценко, простите, но использовали.

Литовченко удовлетворённо окинул взором площадь, которая довольно органично вклинилась в центральную улицу столицы Украины, Хрещатик, и которая, в прошлом, носила имя Октябрьской революции, а теперь стала известной всем, как Майдан Незалежности, Майдан Независимости.

Майдан состоял из двух половин, разделённых проезжей частью. Если стоять со стороны почтамта, лицом к площади, то с левой стороны от наблюдателя находились фонтаны, заканчивавшиеся реконструкцией старинных Лядских ворот. С правой стороны размещалась тридцатиметровая мраморная стела, заканчивающаяся скульптурой украинки, державшей над головой ветвь дерева, непонятной породы..

В любые другие дни Майдан являлся для киевлян и гостей столицы центром отдыха и развлечений. Именно здесь проходили все концертные выступления на самые крупные праздники. Площадь, в дни подобных событий, собирала до двадцати — тридцати тысяч фанатов современной музыки. Именно по данной причине оппозиция выбрала столичный центр.

Теперь вдоль всего периметра Майдана расположились палатки, перед которыми установили таблички с надписями: Одесская область, Харьковская, Львовская, Сумская…. Всего двадцать семь. Двадцать семь областей — двадцать семь палаток. Над каждым лёгким, туристическим сооружением трепыхал на холодном ноябрьском ветру флаг с надписью той территории, которую он представлял. Проезжую часть Майдана перекрыли легковыми автомобилями, чтобы транспорт не мешал санкционированному митингу оппозиции и их сторонников. Перед фонтанами, на левой стороне площади, установили эстрадную площадку, на которой теперь выступала какая-то незнакомая Литовченко поп — группа. Люди стояли группами, видимо, держась друг друга более территориально, нежели по интересам.

— Неплохо. — глава собственной политической организации «Блок Литовченко» натянул на руки перчатки и повернулся к Гие Сурхуладзе, наслаждавшемуся кофе в двух шагах от него. — У вас в Тбилиси год назад такая же погода стояла?

— Нет. — Гия поёжился. — У нас теплее. — грузин кивнул на топтавшуюся под звуки попсового ритма молодёжь. — И активнее.

— Не торопись. Увидишь, что будет завтра.

Александр Борисович и сам бы хотел заглянуть в завтра. В то, что Козаченко выиграет второй тур выборов, он не верил. Все данные соцопросов утверждали единодушно: восточный, южный и часть центрального регионов Украины практически стопроцентно отдадут голоса за ныне действующего премьер-министра. Главная ставка против Яценко состояла в Киеве и Киевской области, самой густонаселённой территории Украины. Плюс Черниговская область, родина Козаченко. В том, что западная Украина проголосует за Андрея Николаевича, Литовченко не сомневался. Но там проживало почти на треть меньше населения, нежели в других регионах страны. К тому же, часть жителей, и довольно существенная, находилась на нелегальных заработках за рубежом.

Вся предыдущая политика независимой Украины состояла в следующем. Гражданин новообразованного государства должен был сам вытаскивать себя за шиворот из нищеты и бедствия, в котором он неожиданно и одномоментно оказался. Наверх, к кормушке, его, естественно, никто допускать не собирался. Взять на себя роль «заботливой коммунистической партии СССР», которая бы защищала всех нищих и убогих, тоже никто не желал. В том числе, и новые коммунисты. Единственное, что разрешили обнищавшему населению: сбегать на заработки за рубеж. Впрочем, на деле и это сделать оказалось сложно. В Россию ещё куда ни шло. Можно было отправиться и по своему, отечественному, паспорту. Но в Европу пускали только по заграндокументам. И по визе. А таковую разрешалось получить лишь в том случае, если у тебя «за бугром» проживали родственники. Которые бы могли «сделать вызов». Естественно, таковые, в большинстве случаев, находились у украинцев, проживающих в западных регионах. Именно на это и сделал ставку Андрей Николаевич, по подсказке Литовченко. Как только мы придём к власти, — провозглашал кандидат в президенты на одном из митингов во Львовской области, — первое, что проведём в жизнь: вступим в Евросоюз. И тогда вашим братьям, сёстрам, отцам, матерям, не придётся жить нелегально, на рабских условиях. Они станут гражданами целой Европы. И вы сможете сопровождать своих отцов, матерей, братьев и сестёр в их нелёгком трудовом пути.

В восточных регионах подобные прокламации не проходили. Слишком малое количество населения находило себе место под Варшавским, Мадридским, или Римским солнцем. В центре Украины, где люди жили более-менее достойно, Козаченко обещал другие поездки в Европу: не в качестве работника, а в роли бизнесмена. Мелкому и среднему бизнесу — прямая дорога в Европу! Литовченко усмехнулся, вспомнив, как Андрей Николаевич высказал данную фразу на телевидении. Он тогда ещё подумал: конечно, в Европу, только после того, как вся команда кандидата проложит её для себя. Нужно быть полным кретином, чтобы подпустить к кормушке посторонних и ненадёжных людей.

— Завтра может быть поздно. — прервал размышления украинского политика Сурхуладзе. — Сегодня нужно начинать выступление.

— Нет. — отрицательно мотнул головой Литовченко. — Рано. Результаты ещё не известны. К тому же, ребята не успевают обработать данные экзит-пола.

— Какие данные, Саша? — усмехнулся грузин. — Вы же не хуже меня знаете, они уже давным-давно готовы.

— Вот и молчи об этом. — отрезал Литовченко. — Здесь не Тбилиси. Захват парламента, как у вас, адреналина в кровь не прибавит. Зато, если проиграем, увеличит срок.

— Волков бояться… — начал было Сурхуладзе, но украинец перебил.

— Помню. Можешь не продолжать. Но у наших спонсоров было одно условие: соблюдение законности. По максимуму. Вот так-то, Гия. Твой вариант нам не подходит. Он быстр, но ненадёжен. А через нас наши друзья желают прыгнуть в глубь СНГ. Так что, терпение и ещё раз терпение. А пока займись «бригадирами». Пусть они сведут людей вместе, в одну монолитную толпу. А то складывается ощущение, будто мы всех сюда силой согнали.

Геннадий Сергеевич окинул взглядом гостей студии. Ими оказались представитель штаба Козаченко Олег Петрович Круглый, представитель штаба Яценко Тарас Гнатович Коновалюк, и два украинских политолога: Тимофеев Игорь Владимирович и Николай Фёдорович Ясюк.

Эфир шёл почти два часа. Обычно, подобного рода мероприятия капитально нашпиговывают рекламой. Тогда у телеведущего появляется хоть небольшой шанс передохнуть и сделать глоток горячего чая. В этот раз работа проходила, практически, без пауз. Всего две рекламы в час. Что довольно сильно утомляло.

— И у меня к гостям новый вопрос. — Геннадий Сергеевич улыбнулся, поправил на переносице очки, в металлической оправе, и продолжил. — Вы удовлетворены результатами экзит-полов?

Первым слово взял представитель оппозиции, Олег Круглый.

— Признаюсь, мне, пока, известен только один результат: центра социальных исследований имени Шарги. И тем результатом я вполне удовлетворён.

— Напоминаю. — тут же перехватил инициативу Молчуненко, — по данным экзит-пола, проведённого центром Шарги, лидирует Андрей Николаевич Козаченко. 52 % голосов. Владимир Николаевич Яценко набрал по исследованиям вышеозначенного центра 44 % голосов. Верно, Олег Петрович?

— Да. — согласно кивнул головой политик.

— Но то были результаты одного центра. Я попрошу вывести на монитор результаты ещё двух экзит-полов. Социологического центра «Столичная инициатива» и центра «Гражданская позиция». По их данным картина несколько видоизменена. Центр «Столичная инициатива» определил места в следующем порядке. У них, судя по тому, что нам показывают из операторской, лидирует Владимир Николаевич Яценко. 48,3 % голосов. Андрей Николаевич Козаченко отстаёт от своего конкурента на 2 % — 46,1 % голосов. Как мы с вами видим, данные с центром Шарги совершенно противоположны. Центр «Гражданская позиция». Владимир Николаевич Яценко — 44,6 %, Андрей Николаевич Козаченко — 43,4 % голосов. Как мы можем наблюдать…

— Извините, — неожиданно перебил ведущего телепрограммы Олег Круглый, — насколько мне известно, заявки на проведение экзит-пола в ЦИК подали только два центра: центр Шарги, и центр «Столичная инициатива». Ни о каком центре «Гражданская позиция» нашему штабу не известно!

— Центр «Гражданская позиция», — вклинился в беседу политолог Игорь Владимирович Тимофеев, — существует в Киеве вот уже как три года. В вашем штабе об этом должны были знать. А то, что вам не известно о его участии в экзит-поле, простите, ничего не означает. Заявка данным центром была сделана за три дня до второго тура. За два дня до дня выборов он получил разрешение на проведение экзит-пола. Я, лично, никакой катастрофы не вижу.

— Катастрофы, я с вами согласен, нет. Есть манипуляция сознанием людей подставной организацией, которая незнакома широкой массе людей. — высказал мнение оппозиционер.

— А как можно назвать действия того же самого центра Шарги, когда за неделю до второго тура, по предварительному экзит-полу, проведённому этим же центром, выходило, что победу получит ныне действующий премьер-министр, а семь дней спустя — полностью противоположный результат? — ответил на реплику Тимофеев.

— Только одно. — Круглый утвердительно вскинул указательный палец. — В предыдущем экзит-поле был неправильно поставлен вопрос. Вот и всё.

— Какой вопрос? — моментально отреагировал Тимофеев.

— Честно признаюсь, я не помню точной постановки вопроса в том экзит-поле. Но не это главное. Суть состоит в том, что наши люди привыкли доверять тем социологическим опросам, которые проводят известные им организации. Центр Шарги — весомая и авторитетная фирма. По которой можно спокойно судить об объективности и правдивости выборов в стране.

Молчуненко повернулся в сторону второго политолога.

— Чтобы наш телемарафон не превратился в диалог двух людей, не скажете ли вы нам своё видение данной проблемы.

Николай Федорович Ясюк тяжело вздохнул:

— Может вы не поверите, но я, лично, совершенно не понимаю смысла экзит-полов. Окончательные результаты выборов объявляет только Центральная избирательная комиссия. Только ей предоставлена возможность определить, кто победил, а кто проиграл. Вот я сейчас слушал обоих оппонентов. И знаете, о чём думал? Я пытался вспомнить, когда впервые появился экзит-пол. И с чем его появление было связано.

— Извините, но сейчас не тот момент, чтобы вспоминать историю возникновения каких-то социологических исследований. — перебил политолога Круглый. — Меня больше волнует, что происходит на избирательных участках. Вы знаете, сколько в Донецкой области проголосовало по открепительным талонам? Нет? Цифра измеряется тысячами людей. Можете себе такое представить. Тысячи! Тарас Гнатович, а ведь это ваша, так сказать, родная вотчина.

— Любой факт нарушения должен быть зафиксирован вашими наблюдателями. — начал было отвечать Коновалюк, но Олег Петрович не дал ему договорить.

— А вы знаете, в каких условиях работают наши наблюдатели? Сначала их не пускали на избирательные участки. Потом им угрожали. Начиная с того, что уволят с работы, и заканчивая физическими методами воздействия. Как вы считаете, подобное явление в нашей стране нормально: издеваться над людьми за их убеждения?

— Ненормально.

— В таком случае, — Круглый самодовольно откинулся на лёгкую спинку высокого стула, на котором сидел, — Наберитесь совести, найдите хоть частичку её, чтобы сказать самому себе: мы проиграли. И тогда не придётся стыдливо опускать глаза перед молчаливым народным взором. Наш кандидат пришёл с конкретной программой улучшения благосостояния народа Украины. И народ ему поверил. И пошёл за ним. А вы мешаете народу сделать правильный выбор.

— Простите. — резко остановил Олега Петровича Молчуненко. — Ваши слова можно отнести к агитации за вашего кандидата в президенты. А так, как в день выборов любая агитация запрещена, то я прошу прервать эфир, и объявляю рекламу.

Когда первый рекламный ролик пошёл по экрану, Геннадий Сергеевич подошёл к Ясюку, и, хитровато прищурившись, спросил:

— И как, Николай Фёдорович, вспомнили, когда появились экзит-полы?

— А я и не забывал. — политолог достал из кармана конфету, и, развернув обёртку, кинул леденец в рот.

— И когда же?

— Когда появилась вся эта лобуда, под названием «бархатная революция». Точнее, когда незаконный, никого и ни к чему не обязывающий экзит-пол стал подменять результаты официальной, законной Центральной избирательной комиссии. Опасная, знаете ли, игрушка. Те, кто ею пользуются, забывают об одном. После них, а вполне возможно, что и против них, такой штукой могут воспользоваться в любой момент другие, не разделяющие их точку зрения, политики. Либо люди, жаждущие подвинуть власть, точнее, спихнуть. Но самое смешное, в данной ситуации, заключается в следующем: если они не признают тот экзит-пол, который выдвинут против них, то под сомнение попадут их собственные результаты выборов. Палка о двух концах. И какой конец не держи, а всё равно бьёт в лоб.

Синчук сразу определил, где находятся его люди. Сотрудники областного управления службы безопасности одевшись только в цивильное, окружили площадь по периметру, выставив усиленные группы людей, по два — три человека, в центр, непосредственно перед площадкой. Также выставили посты и за сценой, откуда, по предположению руководства, должны были появиться лидеры оппозиции.

Резко похолодало. Снег, который начал сыпать ещё с утра мелким порошком, теперь валил крупной, режущей кожу, крупой.

Станислав Григорьевич, убедившись, что всё под контролем, хотел, было, спуститься в подземный переход, где, наверняка, ещё работали мини — кафе, как вдруг увидел знакомую фигуру, стоящую у перехода.

— Богдан Васильевич?

Петренко от неожиданности вздрогнул, и обернулся на зов.

— Вы? — голова политика завертелась на триста шестьдесят градусов. — Зачем вы подошли? Вы отдаёте себе отчёт, что нам нельзя общаться в этом месте?

— Отчего? Да перестаньте вертеть головой. Вы своим поведением больше привлекаете внимания, чем я вопросом. Майдан, господин Петренко, на то и устроен, чтобы на нём встречались незнакомые люди. А мы с вами знакомы. Вы ведь были на даче моего шефа вместе со своим босом? Вот и алиби, если оно, конечно, вам нужно. Кстати, Богдан Васильевич, спасибо за информацию о подготовке к данному мероприятию. — Синчук кивнул головой в сторону палаток. — Вы насколько долго собираетесь топтаться на Майдане?

— В смысле? — не понял Петренко. Депутату был неприятен и разговор, и сам подполковник.

— В том плане, если проиграете выборы, будете сворачиваться, или как?

— Вы что, смеётесь над о мной? — обиделся политик.

— Простите. Долго здесь стоять тошно, вот и хочется хоть как-то подбодрить себя. Кстати, Богдан Васильевич, передача плана действий вашего штаба в стан премьера, случайно, не ваших рук дело?

— С чего вам подобное взбрело в голову?

— Хотя бы потому, что вы в последнее время попали в большое доверие у Козаченко. Да и во вражеском лагере у вас сохранились связи. Как ни крути, а вы, Богдан Васильевич, самая идеальная фигура.

— Для передачи информации?

— Нет. Для того, чтобы вас подставили. — Синчук шмыгнул носом. — Кофе не желаете? Я бы, честно говоря, чем-нибудь сейчас согрелся.

— Нет. — отрицательно мотнул головой Петренко. — Не хочу, чтобы меня после расспрашивали: куда и зачем я ходил с сотрудником СБУ?

— Ваше дело. Что-нибудь заслуживающее внимание ещё имеется?

— Нет.

— Тогда до будущей встречи.

— Алло, Андрей Николаевич? — голос, глухо звучавший в телефонной трубке, был незнаком Козаченко.

— Да, я вас слушаю. — Андрей Николаевич, сам не осознавая, что делает, быстро оглянулся по сторонам. — Кто вы? Откуда у вас мой номер телефона?

Незнакомец не ответил ни на один вопрос кандидата в президенты.

— Час назад ваши люди, точнее ваш кум, совершили небольшую, но, довольно серьёзную ошибку. Передайте своему начальнику охраны, чтобы тот материал, который сделали журналисты со «Свободы» ни в коем случае не вышел в эфир. В противном случае, ваш приход на пост президента может оказаться под угрозой.

— Не понимаю… — начал было говорить Козаченко, но тихий голос его перебил.

— Пока те люди из «Таврии» находятся в милиции, никакого репортажа об их аресте не должно появиться в эфире. Ни в коем случае! Мой вам совет: ждите. Сейчас мои люди работают над вашей проблемой. Нам необходимо время, чтобы перевезти задержанных в СБУ.

— Вы выполняете приказ Тимощука? — тут же спросил Козаченко, но на том конце связи нажали на кнопку отбоя.

Игорь Юрьевич купил у продавца лотка на Майдане шерстяной шарф лимонного цвета, с надписью с обоих концов «ТАК!», повязал его себе на шею, поверх воротника купленного в универсаме длиннополого пальто, и в таком виде вернулся в толпу.

К этому времени на эстрадной площадке, посредством новейшей компьютерной техники и широкого, метров двадцати в длину и ширину квадратного экрана, транслировали прямой эфир из Центральной избирательной комиссии. Председатель ЦИК объявлял о том, какой процент избирателей проголосовал на данный момент. Перед импровизированной сценой стояло, по меньшей мере, тысяч десять — пятнадцать человек. То тут, то там слышался смех, песни, кто-то выкрикивал лозунги штаба Козаченко. К словам председателя, как понял Игорь Юрьевич, особо никто не прислушивался.

Гость столицы Украины медленно обошёл площадь, дважды выпил кофе, закусил бутербродом, купленным в гастрономе, находящемся рядом с Майданом, и ещё раз сделав обход площади, вернулся к своему автомобилю, припаркованному возле Дома художников, в двухстах метрах от Лядских ворот.

Густав Велер в последний раз посещал столицу Украины пять лет назад, когда новорождённая оппозиция только поднималась на ноги, и его, как специалиста по так называемым «переходным вариантам», прислали в страну исследовать, насколько можно рассчитывать на победу только что появившейся на свет партии «Незалежна Україна». В те дни он подал «наверх» негативный отчёт о деятельности украинской оппозиции. Во-первых, Велер так и не смог для себя понять, чего же хотят добиться господа украинские демократы, социалисты и националисты? Естественно, кроме того, что хотят захватить власть. Складывалось такое ощущение, будто кроме власти, как таковой, их более ничто не интересует. Деньги и власть — чуть ли не у каждого ведущего политика можно было написать на лбу. Но, партия с такими интересами долго просуществовать не в состоянии. Это аксиома. К тому же, всех политиков, независимо от партийной принадлежности, объединяло ещё одно желание, которое Велеру и вовсе было непонятно. Новые украинские демократы, да и не только они, хотели, точнее, жаждали, чтобы в стране абсолютно не работали законы. То есть, чтобы они принимались, но не выполнялись. Чтобы правосудие было купленным. Конституция размыта. А все финансовые потоки находились под контролем небольшой группы людей. В кулуарах парламента, со всех сторон только и слышались негромкие словечки, брошенные в мобильные телефоны, типа: «подмазать», «забить стрелку», «откат». В такой обстановке работать, к тому же делать ставки на какую либо конкретную политическую силу, не имело никакого смысла. А раз он, специалист с многолетним опытом, не смог свести концы с концами, то куда уж это сделать простому украинскому обывателю. А значит, как сделал тогда вывод Густав Велер, на поддержку населения нечего рассчитывать. Во-вторых, ни одна из данных сил толком не гарантировала тесных связей с западными партнёрами. Говорить с будущими инвесторами о вкладах в экономику Украины при таких раскладах не могло быть и речи. Весь вывод из отчёта Густава Велера укладывался в одно слово: нестабильность. При любой власти. Эксперты сделали свои выводы, и на время оставили оппозицию в покое. Что и отразилось на её проигрыше в парламенте.

Но Велер продолжал наблюдать за Киевом. Видел, как с Кучеруком начали заигрывать американцы. Как отреагировали на их действия русские. Как янки, в начале года, моментально наладили связи с объединившейся, как это ни удивительно, оппозицией. Как президент дал понять, что может пойти на соглашение с Москвой. И решил: пора и ему проявить инициативу. Новый доклад пошёл наверх, получил поддержку, и вот результат. Он в Киеве.

Велер оставил авто с посольскими номерами возле оперного театра, а сам спустился вниз, на Хрещатик. Обстановка, которую он увидел, его взбодрила. Нечто подобное Густав Велер ощущал год назад, когда консультировал «революцию тюльпанов» в Тбилиси. Тогда он, помнится, познакомился с довольно любопытной и колоритной личностью: журналистом с российского телеканала. Как же его звали? Кажется, Михаил. Помнится, они поспорили по поводу того, что несёт НАТО в недоразвитые страны третьего мира: зёрна демократии, или зёрна раздора. Велер, в виде примера, приводил страны Прибалтики. Михаил — бывшую Югославию. Тогда немец посмеялся про себя: знал бы собеседник, что и к этому он тоже приложил свою руку. И НАТО тут абсолютно не причём. Большие деньги, только они. А альянс — инструмент в умелых руках деловых людей. И когда нужно, козёл отпущения.

Вечерело. На Майдан потихоньку стекалось всё больше и больше людей. Велер глубоко вдохнул в себя свежий, морозный воздух и направился к эстрадной площадке, на которой, под акустическую гитару, не жалела свои голосовые связки местная поп дива.

К половине двенадцатого ночи Молчуненко почувствовал, как спину, от постоянного полусидения на неудобном высоком табурете, стало нестерпимо ломить. Боль проползла снизу, от копчика, по позвоночнику вверх и основательно поселилась в голове. В студии в столь поздний час, находились, помимо съёмочной группы, он сам и Тарас Гнатович Коновалюк от штаба Яценко. А также пустой стул, на котором должен был страдать Кривошеенко, однако такого удовольствия Геннадию Сергеевичу тот не доставил. Полчаса назад народный депутат, который должен был выступать на телемарафоне от штаба Козаченко, неожиданно связался со студией по телефону, и сообщил, что вместо него приедет Тарасюк. Однако, прошло более часа, а вместо представителя оппозиции стоял пустой табурет. Молчунеко сделал очередной анализ дня, после чего перешёл в беседе с Коновалюком.

— Перед рекламой, Тарас Гнатович, мы с вами говорили про национальное самоопределение Украины. И выделили два аспекта. Не могли бы вы, пока в студии нет нашего второго гостя, несколько прояснить свою позицию?

— По поводу того, что представитель от оппозиции, опаздывает, для меня нет ничего удивительного. — бросил словесную шпильку Тарас Гнатович. — Они все берут пример со своего лидера.

Молчуненко не сдержал улыбки. Действительно, за Козаченко наблюдалась такая черта характера. Тот опаздывал постоянно. На любое мероприятие.

— По поводу опоздавших, давайте договоримся, ни слова.

— Как о покойниках? — выбросил вторую шпильку Коновалюк.

Режиссёр программы прикрыл глаза рукой. Молчуненко понял: тему разговора следует увести в сторону.

— Итак, нас, в том числе и меня, интересует ваша позиция в самоопределении Украины на Евразийском пространстве. Особенно, в национальном контексте.

— Да, собственно, позиция нашей политической силы довольно проста. — улыбка исчезла с уст депутата. — Есть информация, которую следует изучить, переработать, обсудить с народом Украины и после применить. Вот и всё. Банально просто. — Тарас Гнатович сделал паузу, после чего продолжил мысль. — Наша беда заключается в том, что мы повсечасно подменяем одни понятия другими.

— Вы имеете в виду… — теперь Молчуненко протянул паузу. Итак, Тарас Гнатович…

Коновалюк снова рассмеялся:

— Нет, нет. Я говорю совсем о других понятиях. К тому же, мне не нравится, когда наши оппоненты постоянно твердят о том, будто в случае, если президентом станет Владимир Николаевич, то вся страна станет жить «по понятиям», при этом, естественно, намекая на места не столь отдалённые. На мой взгляд, так как мы стремимся жить по европейским стандартам, по европейским законам, то и права человека мы тоже должны чтить, как европейцы. А не как недоразвитые варвары и дикари, которые, на вроде шаманов, выкрикивают заклинания и призывают своих идолопоклонников к самым примитивным чувствам. Но, вернёмся к вашему вопросу. В Европе существует три определения национализма. Евронационализм, или как его ещё называют, классический национализм, который возник в период становления Европы. Период становления колоний, унижение одних народов, за счёт других, и, как вытекающий фактор, становление, я бы так сказал, «супернаций». Это классический национализм. Второй вытек из тех же самых причин. Национально — освободительное движение за независимость привело к рождению полной противоположности классическому национализму — этническому национализму. То есть, нация, в данном течении представляется, как нечто вечное, этническое, существующее тысячелетиями. Незыблемое, на которое покусился, со своими «суперпланами» национализм классический. Вот наши оппоненты и варьируют этими двумя понятиями. Найдя естественного врага, в лице России…

— Как я вас понял, Россия представляет национализм классический, то есть Евронационализм? — вставил реплику Молчуненко.

— Совершенно верно, хотя Россия и Евронационализм как-то не сочетаются, вы не находите?

— Вы в смысле «Евро»?

— Да. Но вернёмся к нашему вопросу. Украина, соответственно, по словам оппонентов, является ярким представителем этнического национализма. Который борется понятно с кем. Или с чем.

— И что же плохого в том, что коренные украинцы борются за свою независимость?

— А вот здесь мы с вами подходим к третьей разновидности национализма. Гетеронационализм. Прошу не привязывать к слову «гетера».

Молчуненко едва сдержал улыбку.

— Да, иначе бы звучало, как «продажный национализм».

— И снова неверно. В древней Греции гетерами называли образованных, богатых, незамужних женщин, ведущих свободный, независимый образ жизни. И к проституции, в современном понимании, они не имеют абсолютно никакого отношения. А вот гетеронационализм произошёл от, опять же, греческого слова «гетерос» — другой, или иной. То есть, отличающийся от прежнего.

— И чем же Гетеронационализм отличается от первых двух?

— Он есть их симбиоз. Как сказал один американский философ, постараюсь процитировать по памяти: «Гетеронационализм — это попытка вместить этнонациональную политику самосознания в рамки евронациональной концепции политической общности». То есть, говоря простым языком, появляется новая, самоутверждающаяся структура, нация, которая будет вмещать в себя и этнически коренное население Украины, и переселенцев, заселивших нашу страну после войны, особенно восток и юг. Я бы сказал, появляется новый украинский народ. И его не следует бояться. Это нормальный процесс, через который, в своё время прошли все цивилизованные страны: Великобритания, Испания, США, в особенности. Германия, в послевоенный период. Но, в данной ситуации, чтобы не было конфликтной ситуации, ни одна из сторон, которые принимают участие в сотворении нового сообщества, не имеет права претендовать на доминирующую роль в данном процессе. Что, к сожалению, мы сейчас наблюдаем.

— Позвольте мне с вами не согласиться. — Молчуненко поправил очки. — В любом процессе должен быть лидер. Это аксиома. И в процессе, как вы выразились, создания нового общества тоже должен быть лидер. И я, как украинец, чей род корнями уходит в глубь украинской истории, только поддерживаю то, что главенствующее место в данном созидательном процессе возьмёт этнос. То есть то, с чего и зародилась Украина.

— Я вас поддерживаю. Как украинец, который родился на западной Украине, и чьи предки вспахивали украинскую землю не одно поколение. Но, как человек с европейским, надеюсь, сознанием, а ведь мы стремимся в Европу, я очень боюсь того, что национальными, этническими чувствами простого, коренного населения в скором времени начнут спекулировать, в результате чего мы можем скатиться в простой, безобразный нацизм. Яркий пример — наш сосед. Страна, родившая Гёте и Шиллера, ставшая колыбелью Европейской культуры, в начале двадцатого, прогрессивного столетия углубилась в детальное изучение своих корней, после чего последовали этнические чистки и концлагеря.

— Именно это вы имели ввиду, когда производили рекламные видеоролики, типа: «Лишь бы не было гражданской войны»? — поддел собеседника Молчуненко. — Знаете, меня очень покоробили кадры сравнивающие Козаченко с Гитлером. На мой взгляд, вы поступили неэтично, и, как сами говорите, не в соответствии с европейскими традициями, показывая по телеэкрану подобные сравнения.

Коновалюк промолчал. В самом деле, не оправдываться же сейчас, в прямом эфире. Да и кому интересно, что Тарас Гнатович был категорически против подобных сюжетов, но Резниченко настоял на них, а Владимир Николаевич, когда он обратился к нему со своим протестом, только отмахнулся: мол, Резниченко доверили работать со СМИ, вот пусть он этим и занимается.

На камере, которая нацелила свой объектив на Коновалюка, загорелся огонёк. Тарас Гнатович понял: его показывают по всей стране, а значит, всё-таки, следует отвечать.

— Пока ещё не пришло время для анализа всех наших действий. Но, думаю, мы, как и всё общество в целом, дадим оценку всем минусам, как в предвыборной агитации, так и в предвыборной гонке.

— Надеюсь, мы когда-нибудь узнаем о результатах вашего оценивания. — Геннадий Сергеевич приподнялся со стула, — А к нам в студию, как и было обещано, приехал представитель штаба предвыборной кампании и доверенное лицо Андрея Николаевича Козаченко, Степан Григорьевич Тарасюк. — Молчуненко повернулся в сторону нового гостя. — Степан Григорьевич, мы рады видеть вас в нашей студии, и хотели бы вам задать несколько вопросов…

Однако, представитель от штаба оппозиции отказался сесть на предложенный стул. Вместо этого, стоя, не спеша, депутат достал из внутреннего кармана пиджака несколько листов бумаги, развернул их и обратился к ведущему:

— Простите, пан Молчуненко, но я приехал в вашу студию не для того, чтобы отвечать на вопросы. Я здесь нахожусь с конкретным поручением, которое намерен незамедлительно выполнить.

Степан Григорьевич, по причине близорукости, поднёс листы с текстом ближе к глазам.

— Вы правильно заметили тот факт, что я представляю здесь, на вашем канале, который позволил себе, мягко говоря, неэтичное поведение по отношению к народному кандидату в президенты Андрею Николаевичу Козаченко, показывая его в образе врага народа Украины, его доверенную особу. А потому, от имени нашего народного кандидата в президенты, хочу сделать следующее заявление. Оно состоит из трёх пунктов. — листы зашуршали в руках депутата. — Шановна громада! Я обращаюсь ко всему народу, выбравшему Андрея Николаевича Козаченко народным президентом. Он благодарит вас за ваше мужество. За то, что вы, несмотря на административное давление, страх, террор, устроенный наёмными бандитами на избирательных участках, всё таки сделали свой правильный выбор и избрали, как показал независимый экзит — пол, Андрея Николаевича Козаченко истинно народным президентом Украины. Это первое. Во-вторых. Мы уже слышали от ныне действующего премьера, что второй тур выборов будет происходить на его территории. Сегодня мы поняли, что он имел в виду. По всей стране разъезжали автобусы, наполненные бритоголовыми бандитами с открепительными талонами. На избирательских участках Запорожья и Херсонщины милиция, со зверскими лицами, нападала на людей, требуя чтобы те голосовали за кандидата от власти. В Ивано — Франковской области патриоты Украины задержали автобус, в котором бандиты везли оружие, для того, чтобы применить его на одном из избирательных участков областного центра, и, тем самым, сорвать выборы. В один день наша свободная, вольнолюбивая страна превратилась в «зону». Именно такой видит кандидат от власти и нынешний премьер будущее Украины. Отсюда вытекает третий пункт заявления Андрея Николаевича Козаченко. Все уже знают, по результатам экзит — пола, о победе народного избранника Андрея Николаевича Козаченко. Об этом известно каждому избирателю Украины. Но власть пытается подтасовать результаты второго тура голосования. Последний бюллетень бросили избиратели в 20.00. Сейчас без пяти двенадцать, а на сайте Центральной избирательной комиссии, за прошедшие четыре часа ничего не изменилось. Это может говорить только об одном. Мы наблюдаем циничное и бессовестное повторение первого тура голосования, когда нам десять дней морочили голову, боясь объявить народу о победе Андрея Николаевича Козаченко. И после всего этого, вы, пан Молчуненко, ваш телеканал заставляете нас вести цивилизованный диалог с преступниками, которые нарушили самый главный закон нашей страны: Конституцию. От имени народного президента Украины Андрея Николаевича Козаченко, в знак протеста, по поводу противозаконного поведения команды премьер-министра в этой предвыборной кампании, в знак протеста того, как вёл себя ваш телеканал, пан Молчуненко, который на протяжении всей предвыборной гонки обливал грязью народного кандидата в президенты Украины Андрея Николаевича Козаченко, я отказываюсь вести дальнейший диалог и покидаю студию.

Степан Григорьевич резко, даже несколько театрально развернулся, и направился к выходу. Коновалюк задумчиво проводил оппозиционера взглядом. Режиссёр потянулся во внутренний карман куртки, за валидолом. Геннадий Сергеевич бросил взгляд на часы на руке. Вот и наступил новый день. Интересно, что он принесёт, после такого окончания дня предыдущего?

Самойлов упал на диван. Володя проверил камеру, приготовил две новых кассеты, и только после растянулся в кресле, с неизменной бутылкой пива в правой руке.

— Во сколько завтра встаём? — Михаил повернулся к оператору.

— Судя по всему, ни во сколько. — Дмитриев сделал глубокий, освежающий глоток.

— То есть?

— Тебе нужно придумать текст и срочно передать информацию в Москву.

— Молчуненко поможет.

— Не получится. Он мне звонил полчаса назад. Предлагает сделать запись из ЦИК. Говорит, там сегодня будет весело.

— Так давай и я с вами поеду.

— Чтобы завтра обоим с ног валиться?

Володя включил телевизор. Как раз по телеэкрану показывали в записи выступление Тарасюка. Самойлов просмотрел выступление до конца, после сделал звук тише и повернулся к оператору:

— Знаешь, что только что перед нами было?

— Знаю. — пустая бутылка опустилась на пол. — Начало политической конфронтации в конфронтацию физическую.

— Нет, Володя, нам показали чистой воды «пиар», в лучших кинематографических традициях Запада. Наверняка, идея подобного хода принадлежит самому Тарасюку. И, вполне возможно, Козаченко даже понятия не имеет о выходке своего помощника. Заметил: тот выдал текст почти экспромтом. С ненавистью и презрением глядя на объектив камеры. Как в кино. Положительный герой недоволен поведением своего врага, и бросает ему перчатку.

Володя откинулся на спинку кресла, одну руку заложив за голову, второй прикрыв глаза:

— Лучше бы было, чтобы Генка ушёл, а этот твой Тарасюк бросил гранату. И сам не успел выскочить в двери.

Яценко молча спускался по лестнице, в сопровождении телохранителей и нескольких человек из своей команды. Недовольство явственно читалось на его крупном, круглом лице. Жутко хотелось выматериться. Чёртовы законы и инструкции.

Владимир Николаевич рассчитывал на то, что утром, пока тот вышмыргыш, Козаченко, ещё не успеет собрать более солидную толпу на площади, ЦИК объявит результаты выборов и к вечеру сделает официальное заявление о его победе. А тут, видите ли, не известна судьба двух процентов голосов из западных регионов. Каких-то двух процентов голосов. И это при том, что уже и так понятно, кто победил. Сам на мониторе видел: за него 49.36 % голосов, за Козаченко — 46.5 %. Так что, даже если те два процента проголосуют за «банкира», всё равно президентом будет премьер. Тянут, суки. — сделал вывод Владимир Николаевич. — Специально не высылают результатов, чтобы днём поднять не только Киев, но и центральные и западные области. Найти бы сейчас стол, да грохнуть по нему кулаком.

Он, конечно, наорал на председателя ЦИК, да что толку с того крику. Не будет же Крылов за тех «козлов» протоколы писать.

— Роман. — премьер обернулся и нашёл взглядом первого заместителя руководителя штаба своей избирательной кампании Романа Здольника. — Останься. Сообщай мне об о всём, что будет происходить. Детально.

Яценко спустился ещё на несколько ступенек и снова притормозил. На встречу ему поднималась группа людей, во главе с Козаченко. Телерепортеры, окружавшие и того и другого претендента на абсолютную власть в Украине, тут же заработали фотоаппаратами. Вспышки осветили площадку ярким, бьющим в глаза, светом.

Андрей Николаевич приподнял голову, тоже прекратил движение.

Все замерли в ожидании. Кто же из них произнесёт слово? Или первым сделает жест, движение?

Яценко растерялся. Такого поворота событий он не ожидал. И действительно, какого лешего Козаченко решил не пользоваться лифтом? Недовольство начало переполнять премьера.

Впрочем, Козаченко тоже был не в восторге от встречи. Послушал, на свою голову, Круглого. Тот минуту назад созвонился с Кривошеенко, который находился в конференц-зале ЦИК, и получил сообщение, о том, будто премьер покинул зал. Он то и посоветовал подниматься по лестнице. Мол, премьер ленивый бугай, обязательно воспользуется лифтом. Вот тебе и лентяй.

Яценко поморщился. Ему было противно лицезреть конкурента, и вот, не сдержался. Как не сумел сдержаться и в минуты теледебатов. В последнее время Козаченко спал мало, постоянно находился на ногах, в результате чего кандидата можно было принять за очень больного человека. Владимир Николаевич никакого сочувствия к противнику не испытывал. На войне, как на войне. Есть победители, есть проигравшие, есть жертвы. Подчас, проигравшая сторона и становится жертвой.

Премьер сумел скрыть ухмылку: интересно, кто тебя так наказал? Бог? А, впрочем, какая разница. Нечего было всё лето орать на митингах, будто во власть лезут бандиты и криминал. Ничего, через несколько дней, максимум, через месяц, всех, кто на него глотку раскрыл, определим, куда следует.

А у Козаченко в голове билась только одна мысль: а ведь он нам не простит, что мы на него вылили. Мстить будет по чёрному. Как пить дать… И из «Freedom World» звонили час назад. Спрашивали, как обстоят дела. Беспокоятся за свои «бабки». А посему, — подумал Козаченко, — выхода у нас нет, кроме, как идти до конца. Хвала Богу, толпа на Майдане всё-таки, несмотря на некоторый пессимизм в команде, собралась. Что ж, первый вариант плана, прошёл. Теперь осталось разогреть массу и довести её настроение до стадии кипения.

Андрей Николаевич сделал шаг вперёд. Яценко не выдержал его прямого взгляда, и отошёл в сторону. Команда Козаченко молча проследовала наверх. Яценко, постояв несколько секунд, начал спускаться вниз.

Молчуненко ткнул в бок Володю, снимавшего всю происшедшую сцену.:

— Несколько символично. Не находишь?

Литовченко пробрался между заполненными журналистами и политиками стульями в правое крыло конференц-зала, где расположилась команда Козаченко, и упал на стул рядом с кандидатом в президенты, буквально за секунду до объявления последних данных.

— Итак, на данный момент у нас сложилась следующая картина, — председатель Центризбиркома, Алексей Крылов, поправил на переносице очки в позолоченной оправе, и, уставившись в монитор компьютера, встроенного в панель стола главы комиссии, принялся читать, — Проверено 98.76 % проголосовавших бюллетеней. Против всех проголосовало 1.6 % голосов. Испорченных бюллетеней — 2,64 %. За Владимира Николаевича Яценко проголосовало 49,36 % голосов. За Андрея Николаевича Козаченко проголосовало 46,5 % голосов. Пока не поступили результаты голосования из следующих областей….

Дальше Андрей Николаевич слушать не стал. Он поднялся со своего стула и направился к выходу. Литовченко и вся команда последовали за лидером. За их спинами послышались хлопки и свист ликующих, от ощущения близкой победы, политиков, во главе со Здольником.

— Едем на Майдан? — поинтересовался Литовченко, как только все вышли в коридор.

— Нет. Сначала меня интересует беседа с Крыловым.

Претендент на пост премьер-министра отошёл несколько в сторону. Придётся подождать, хотя, будь он на его месте, то ни за что бы сейчас не стал встречаться с председателем Центризбиркома. Пустое занятие. Ничего тот вразумительного не скажет. К тому же, дальнейшие действия и так уже расписаны. Смысл тратить время.

Однако Андрей Николаевич был иного мнения. Он понимал: если они сейчас «проглотят» информацию, и никак не отреагируют на неё, то у оппонентов возникнут обоснованные подозрения в том, что вся дальнейшая акция на Майдане была тщательно заранее спланирована. И могут утром, или днём пройти с данной информацией на телевидении и сорвать всё мероприятие. А им, то есть оппозиции, необходимо, чтобы на начальном этапе всё выглядело, как народное возмущение. Как бунт масс против деспотичного правительства. После провала двухлетней давности, когда и Козаченко, и Литовченко недооценили нынешнего главу государства, и, фактически, выиграв выборы в парламент, снова ушли в оппозицию, Андрей Николаевич стал более тщательно просчитывать все шаги, не разделяя их на первостепенные, и вторичные. Теперь любой, пусть даже самый маленький, шажок мог стать главным. А потому он встретится с Крыловым.

Однако, встреча не состоялась. Через двадцать минут кандидат от оппозиции выступал перед телекамерами, и рассказывал, как его не пустили в комнату для совещаний, где он хотел встретиться с Головой ЦИК, и высказать ему своё недоверие по поводу голосования в Донецкой и Луганской областях. Усталый, больной вид кандидата, его утомлённый голос буквально взорвали журналистскую братию. Вскоре в редакции газет, телеканалов, радиоголосов понеслась информация о том, что в ЦИК нарушены права одного из кандидатов в президенты. Произошло не только нарушение Конституционных прав, но и простое унижение личности.

Литовченко, глядя на происходящее, мысленно аплодировал «патрону»: нет, всё-таки они свернут им шеи!

Владимир Николаевич покинул авто и прошёл в холл кинотеатра «Дніпро», штаб избирательной кампании его партии. Едва он открыл двери, как до него донеслись песни, хлопки вылетающих пробок из бутылок с шампанским, смех.

Яценко широкими шагами пересёк холл, открыл дверь в отведённую ему под кабинет комнату, и, через охрану, позвал к себе Резниченко с Коновалюком.

— Что здесь происходит? — премьер посмотрел вначале на одного, потом на другого политика.

— Празднуем победу. — первым ответил Тарас Гнатович.

— Рано праздновать. Результаты ещё не объявили.

— А какая разница? Мы уже всё просчитали. — руки Резничеко потянулись к пальто шефа. — Даже если те голоса и уйдут в полном количестве за «банкира», мы всё равно идём с опережением почти в полтора процента.

— Полтора процента есть почти ничто. — в голосе кандидата слышалось раздражение. В движениях наблюдалось тоже самое. Премьер сам, без посторонней помощи, скинул долгополое пальто и бросил его на диван. — Видел, что они утворили на Хрещатике?

— И что? Тем не менее, победили мы. — Яценко бросил хмурый взгляд на подчинённого. Резниченко осёкся. — Простите, то есть, вы.

— То-то. Что ещё сделали?

— Сообщили президенту….

— А вот это напрасно. Кучеруку должен был позвонить я.

— Так он сам… — начал, было, оправдываться Резниченко, но понял, его всё равно никто не услышит.

— Рано. Всё рано. Как говорится, не говори гоп, пока не перепрыгнешь. А ты как, Тарас, думаешь?

Коновалюк устало опустился на стул:

— Ноги гудят. И хорошо. Значит, день прошёл не зря. — Тарас Гнатович поднял взор на премьера. — Напрасно вы, Владимир Николаевич, беспокоитесь. По закону, даже если бы у вас было всего на полпроцента опережение, то и в данном случае вы бы стали президентом. Такова норма Конституции. Конечно, у них есть ещё шанс подать жалобу в Верховный Суд, но для этого они сначала должны собрать факты, после созвать внеочередное заседание Верховной Рады. Опять же, найти 226 голосов, которые бы поддержали их претензии, и объявили выборы несостоявшимися. А такого количества депутатов у них нет. Разве что…

— Коммунисты. — догадался Яценко. — Эти проститутки могут продаться.

— Могут А потому, нужно провести с ними переговоры. — дополнил мысль патрона Тарас Гнатович.

— Поедешь?

— Да нет, Владимир Николаевич. Тут вам самим следует с ними пообщаться, пообещать чего-нибудь. С парламентёрами Кузьмичёв разговаривать не станет. И встретиться нужно в самое ближайшее время. Я так думаю, Козаченко тоже им назначит рандеву. А потому, следует поторопиться.

Козаченко окинул присутствующих взглядом. Все свои. По правую руку Литовченко. За ним Круглый, Петренко, Тарасюк, Лузгин. Замыкал круг, по левую сторону от него, кум, Кривошеенко. Все в костюмах лимонового цвета, сшитых специально для этого дня у известного киевского кутюрье.

Андрей Николаевич прокашлялся и начал говорить первым, по старшинству.

— Результаты второго тура всем известны? Подведём итог. Премьер и его команда всё-таки смогли нас обставить.

— Они количеством населения задавили. — вставил реплику Круглый, но дальнейшую его речь остановил взгляд патрона.

— Мы сейчас не будем обсуждать, кто и как действовал. — Козаченко поднялся с места и принялся прохаживаться перед штабистами. Прям, как Сталин в кино, — промелькнула мысль в голове Богдана Васильевича и тут же забылась. — Первый пункт плана выполнен. Экзит — пол мы подготовили, и провели через СМИ. На Майдане палатки выставили, людей собрали. Одной прессы на Хрещатике столько, сколько на Олимпийских играх. Теперь переходим ко второму пункту плана. Нам нужно заставить Верховную Раду проголосовать за непризнание результатов второго тура голосования.

— Тогда мы, автоматически, выходим на новые выборы. — заметил Лузгин. — По Конституции, в таком случае, назначаются новые выборы. Через шесть месяцев.

— Совершенно верно. — подтвердил Козаченко. — Нас и это не устраивает. Кучерук остаётся президентом на полгода. За полгода они с премьером всякого наделать могут. Нас устраивает только один вариант: чтобы Верховная Рада приняла решение за пересчёт голосов. Тут мы премьера и поймаем. Думаю, Яценко смухлевал на уровне ЦИК. На местах картина должна получиться совсем другая.

— А если не примет? — вставил реплику Кривошеенко.

— Тогда имеется ещё один, самый последний шанс. — Козаченко обвёл взглядом присутствующих. — Переголосование.

— То есть? — переспросил Олег Круглый.

— Переголосование второго тура.

— Но в Конституции такой нормы нет.

— Значит, должна появиться. И внести подобный законопроект следует в самое ближайшее время. И этим, Олег, займёшься ты, как юрист. Нам нужно затянуть время: созвать сессию, подать жалобу в Верховный Суд, начать работу с Конституционным и Верховным Судом, как можно больше общаться с прессой.

— А если Верховный Суд не примет жалобу? — заметил Кривошеенко.

— Не сможет не принять.

— А если вынесет отрицательное решение? — добавил Лузгин.

— А для чего Майдан? — Козаченко упёрся руками в стол. — Запомните. Нам нужно держать на Майдане людей в таком напряжении, чтобы они каждую минуту, каждую секунду ощущали за спиной врага. А для этого всю людскую массу следует поставить в такое положение, чтобы у них не было пути к отступлению. Какие будут предложения?

Политики задумались.

— Следует учесть, все акции должны быть мирными и законными. Я правильно понял? — Круглый повернулся в сторону Козаченко. Тот утвердительно кивнул головой. — В таком случае, можно блокировать Банковскую, администрацию президента, Верховную Раду, Кабинет министров…

— Ворваться в здания? — поинтересовался Литовченко.

— Ни в коем случае. — Круглый принялся рисовать на листе бумаги схему. — Только площадки перед ним. Все наши действия должны носить в общем, и в деталях законный характер. Хотя, в целом, всё будет выглядеть иначе. Никакого захвата зданий. Блокируем только подступы к ним.

— Этим займёшься ты. — Козаченко указал на кума. Кривошеенко утвердительно кивнул в ответ.

— Четвёртый — Центральная Избирательная Комиссия. — закончил мысль Круглый.

— Лузгин, отдаю под твой контроль здание ЦИК. Олег, — Андрей Николаевич повернулся в сторону Круглого. — Помимо того, что тебе поручено, продумай действия на Майдане таким образом, чтобы у людей и свободной минуты не было на отдых. К тому же круглосуточно. Сам понимаешь: оставим площадь хоть на час, всё, больше туда не вернёмся. А я займусь Верховным Судом и переговорами с коммунистами. К сожалению, без их поддержки в парламенте нам задуманное не провести.

— Кузьмичев редкий жлоб. — заметил Кривошеенко. — Я с ним сталкивался по своим интересам в Николаеве. Так он за копейку глотку готов порвать.

— А мы ему не копейку, а доллар предложим. — Литовченко отключил мобильный телефон, по которому только что с кем-то тихонько разговаривал. — Меня сейчас больше интересует Онойко. Андрей Николаевич, как у нас дела с социалистами?

— С Майданом они нас поддержали, но детального разговора о сотрудничестве ещё не было.

— Вот. — Литовченко постучал указательным пальцем правой руки по столу. — А нам с ними не просто следует провести беседу, а и подписать соглашение о совместных действиях. Протокол, об обоюдных интересах. Мы всё беседуем, разговариваем, планируем, а дело стоит. К тому же, считаю, нам следует использовать опыт Гии Сурхуладзе. Всё-таки, у них, в Тбилиси, прошёл вариант захвата парламента. И ничего, мировая общественность проглотила данный факт, даже назвала его демократическим ростом сознания народных масс в странах бывшего Советского Союза. У нас есть такой опытный человек, причём не один, а с целой командой, который бесцельно сидит и ждёт: вспомнят о нём, или нет.

— Вот и пусть пока посидит. Отдохнёт.

Козаченко с раздражением посмотрел на свою «правую руку» в избирательной кампании, и в который раз подумал: сколько же мне ещё тебя терпеть, а?

— Алло, Игорь Юрьевич?

— Да.

— Вам пришла посылка. Не могли бы её забрать сегодня?

— Во сколько и где?

— Станция метро «Академгородок». Выход в сторону Троицкого рынка. Она будет у продавца хот-догами. В 16.00.

— Спасибо.

Велер сам назначил встречу Тарасюку в номере отеля «Столица», который был забронирован за одним из сотрудников немецкого консульства в Киеве.

Степан Григорьевич опоздал на полчаса. Потом ещё минут пять пытался объяснить причину задержки. Велер молча наблюдал за суетящимся, не находящим своим нервным рукам места, человеком, и в который раз приходил к мысли: господи, почему чаще всего приходится работать вот с таким, или подобным ему материалом?

— Степан Григорьевич, — перебил собеседника Велер, — Меня мало волнует, почему вы не смогли найти такси. Ещё меньше меня волнуют проблемы вашего водителя и вашего авто. Сообщите подробно и конкретно, что было командой Козаченко, и лично вами сделано за прошедшие сутки?

— Лично мной? — переспросил Тарасюк, зачем-то глубоко спрятав руки в карманы пиджака.

— И вами тоже. — Велер откинул штору, так, чтобы из окна открылся вид на Мариинский парк. — Результаты голосования мне известны. Каковы будут дальнейшие действия вашего штаба?

— Вчера мы провели экстренное совещание. — начал доклад Степан Григорьевич, что-то нервно перебирая в карманах. — Выбрали тактику ведения борьбы в ближайшие дни.

— И как? Выбрали?

— Ну, в общих чертах…

— У меня мало времени. Подробно изложите позже в письменном виде. В двух словах: что решили?

Только этого не хватало, оставить письменную улику. — мелькнула мысль в голове украинского политика, но вслух он её не произнёс.

— С кем в ближайшие дни «Апостол» собирается устанавливать контакт? — Велер опустился в кресло напротив собеседника. — Ведь он не собирается действовать в одиночку?

Тарасюк отрицательно кивнул головой:

— Естественно, нет. Первый, с кем он на сегодня назначил встречу, в двенадцать часов, Егор Кузьмичёв.

— Коммунисты? — впрочем, Густав Велер ничему не удивился. Политика — вещь такая: возьмёшь к себе в союзники хоть чёрта, если приспичит.

— Да.

— Что ж… Логично. Коммунисты в вашем парламенте имеют треть голосов. Может сработать. А спикер? У него есть влияние на Раду. Такой вариант решения обсуждался?

— Нет.

— Но в планах у «Апостола» он есть?

— Может быть, но нам он о нём не говорил. Вы же знаете, какие натянутые отношения у них сложились после «скандала с записями».

Так журналисты окрестили два года назад чрезвычайное происшествие, с трагическим концом. Поздней весной того года, в пригороде Киева зверски убили политического обозревателя интернет-издания «Голос свободы» Андрея Глушко. В причастности к совершенному преступлению обвинили президента Украины и спикера парламента. Обвинили социалисты, при активной поддержке Козаченко. А обвинителем стал бывший сотрудник спецслужб, в прошлом личный телохранитель первого лица государства, полковник Константин Бойко. По заявлению, сделанному офицером в Соединённых Штатах Америки, у кого тот попросил политического убежища, бывший сотрудник СБУ сообщил следующее: во время выполнения своих обязанностей, он, тайно, сделал несколько магнитофонных записей бесед президента Украины с несколькими влиятельными лицами, в том числе и с Головой Верховной Рады, в которых речь шла о судьбе погибшего журналиста. Скандал набрал серьёзные обороты. Он же стал одной из причин проигрыша проправительственного блока «За Украину!» в последних парламентских выборах. Президент, в тот момент сумел воспользоваться разобщённостью настроенных против него политических сил, и превратить большинство в оппозицию. Однако, всплески скандала постоянно задевали имена то Даниила Леонидовича Кучерука, то спикера украинского парламента Юрия Валентиновича Алексеева.

— И тем не менее, — продолжил свою мысль Велер, — Хотите вы того, или нет, но с господином Алексеевым вам придётся наладить контакт. Хотя бы временный. И это необходимо сделать как можно быстрее. Что ещё обсуждалось на совещании?

— Литовченко высказал предложение подписать с социалистами, иначе говоря с Онойко, договор о совместных действиях.

— А вот тут с Александром Михайловичем соглашусь и я. На данный момент все партии средней руки находятся в состоянии наблюдения за вами. А они должны стать вашими сторонниками. Взять, хотя бы, партию «Зелёных».

Степан Григорьевич чертыхнулся:

— Детский сад. Бегают со своими деревьями и цветочками, словно, дебилы из клиники для душевнобольных.

— И тем не менее, свою функцию выполняют. — парировал немец. — Так что, соглашение с Онойко тоже в долгий ящик не откладывайте.

Тарасюк в который раз удивился, насколько хорошо Велер владел русским языком. Вот если бы ещё и украинский освоил, — мелькнула новая мысль, и тут же пропала, забылась.

— Кстати, — как бы, между прочим, спросил Велер, — Андрей Николаевич более не интересовался, кто же его на самом деле отравил?

Степан Григорьевич отвернулся к окну. Плюнуть бы этому засранцу в рожу.

Владимир Николаевич Яценко на встречу с Егором Фёдоровичем Кузьмичевым прибыл за десять минут до начала беседы. В штабе у коммунистов царил относительный покой и стерильный порядок. Здание нынешнего Центрального Комитета КПУ находилось на улице Бахматовской, в двух кварталах от цирка, что давало основание юмористам постоянно говорить о том, что вышестоящее заведение, то есть ЦК коммунистической партии Украины, готовит кадры для нижестоящего культурного центра.

Премьер-министр поднялся на второй этаж, и его тут же пропустили в кабинет лидера стойких последователей ленинского наследия. Кузьмичев поднялся на встречу гостю. Как только коммунист сделал первый шаг, его тройной подбородок заколыхался, а глаза весело заискрились. Тот ещё жучара. — усмехнулся своей мысли Владимир Николаевич и протянул руку для приветствия.

— Какими судьбами к нам? — не слишком весело произнёс хозяин кабинета.

Вот если бы добавил: сирым и убогим. — Яценко огляделся по сторонам. Довольно неплохо. Не броско, и, одновременно, стильно. Премьер сам поднял стул, и поставил его поближе к хозяину кабинета, который обосновался на краю стола.

— Дело у меня к тебе имеется, Егор Фёдорович. Точнее, помощь.

Ну, вот и мой черёд пришёл. — Кузьмичёв скрыл усмешку, оттолкнулся от столешницы, и опустился в кресло. Он знал, рано или поздно, Яценко мимо него не пройдёт. Впрочем, как и Козаченко. У обоих просто другого выхода не было. Либо идти на поклон к социалистам, которые вот уже как второй год баламутят воду в ступе украинской политики, ставя палки в колёса и премьеру, и президенту. Но у которых голосов в Раде «с гулькин нос». Либо поклониться ему, коммунисту и бизнесмену. С его третью мандатов в парламенте.

— Слушаю тебя, Владимир Николаевич.

— Что в Киеве творится, видишь?

— Естественно. Зрением Бог не обидел. Мозгами, кстати, тоже. — тут же опередил остроту премьера Егор Фёдорович. — Молодец Козаченко. Такую массу народа собрать нужно умение. Всё-таки, кое-чему мы его научили.

— Кто это «мы»? — премьер расстегнул полы пальто, и теперь те, словно крылья большой, чёрной птицы, лежали с обеих сторон крупного тела политика.

— Коммунисты.

— Эка, ты махнул, Егор Фёдорович. — усмехнулся Владимир Николаевич. — И тут свою выгоду найти хочешь.

— А мне её искать и не нужно. Кто воспитал нашего баррикадного героя? Комсомол. Кто его направил работать в высшие финансовые структуры? Как и тебя на автобазу? Забыли. — сам же и дал ответ хозяин кабинета. — Забыли партию. А не рановато? Ты, Владимир Николаевич, без помощи КПСС так бы и прожигал, а то, может, и пропивал жизнь забойщиком в шахте, или, на худой конец, слесарем перед станком. А спас тебя партийный билет.

— Я всего в жизни своими головой и руками заработал. И твоя партия тут ни при чём.

— Ой ли… — глаза коммуниста превратились в маленькие щёлочки. — А вторую судимость тебе по чьей просьбе ликвидировали? Забыл письмо обкома партии? — премьер вскинул голову. — А оно сохранилось. Представь себе, звоню недавно нашим друзьям в Москву, а они мне и сообщают: лежит письмо то в архиве. В особой папочке. Со всеми подписями. И печатями.

— То давно было.

— Согласен, давно. Только есть такое слово: благодарность. За всё следует благодарить.

— Тебя, что ли?

— Зачем меня? Хотя бы тех, кто слово молвил за тебя в семьдесят втором. Они тоже, как оказалось, живы. Не так, чтобы здоровы, но помнят всё. До мелочей.

Кузьмичёв замолчал. К чему он мне всю эту лабуду травит? — не понял премьер-министр. Ну, благодарность понятно, а к чему старые дела вспоминать?

— Ладно. О прошлом поговорим после. — решил брать быка за рога Владимир Николаевич. — Мне нужно, чтобы ты со своими людьми принял мою сторону.

Кузьмичёв промолчал.

— Так какой будет твой ответ? — Яценко вскинул руку с часами: дел не впроворот, а этот побасенки травить вздумал.

Кузьмичёв по своему оценил жест гостя.

— Это всё, что ты хотел мне сказать?

— После договоримся, что и почём. Ты же знаешь, моё слово кремень.

— Знаю. Только Козаченко, а он мне назначил встречу на пять вечера, скорее всего, придёт с детальными, конкретными предложениями. Конечно его слово, в отличии от твоего, далеко не кремень, но я, вникая в то безвыходное положение, в какое он попал, могу выцыганить у него значительно больше, чем ты мне сейчас обещаешь. А, если учесть, что ты мне на данный момент ничего не гарантируешь, то выходит, я с них получу значительно больше.

— Много слов. — Яценко стянул с шеи шарф. — Говори конкретно, что хочешь взамен на свои голоса?

Кузьмичёв достал из нагрудного кармана шариковую ручку, притянул к себе лист бумаги и вывел на нём крупными буквами: ПОЛИТРЕФОРМУ.

Владимир Николаевич прочитал, несколько секунд дал себе времени подумать.

— В первой или во второй трактовке? — произнёс, наконец, премьер.

Первая трактовка принадлежала социалистам, и она превращала президентско — парламентскую республику в парламентско-президентскую, то есть, президент терял часть своих полномочий в руководстве внутренней политикой страны. Ему отводилась роль главы внешнеполитической деятельности, как, например, в Штатах. В таких условиях президент страны не мог влиять на бизнес — структуры, как было до сих пор. Чем никого из высших структур власти и не устраивал. Вторая трактовка принадлежала, как это ни странно, ныне действующему президенту Кучеруку. По ней, президент сохранял свои полномочия, однако, с некоторой корректировкой. К примеру, президент, своей личной росписью, как было до сих пор, по трактовке Кучерука, не имел, возможности влиять на фонд государственного имущества. Скептики и наиболее проницательные аналитики во втором варианте политреформы видели только одно: Кучерук побаивался, что любая пришедшая, новая власть попытается перераспределить уже распределённое по членам различных «семей» бывшее народное хозяйство.

Егор Федорович постучал пальцем по надписи:

— В первой трактовке.

— А если во второй?

— Это при том, что премьер-министр твой человек? — Яценко утвердительно кивнул головой. Кузьмичёв дал себе время подумать. — Согласен. Но, в таком случае, моей партии выделяются места в правительстве, и место спикера в парламенте.

— А не многовато ли?

Кузьмичёв порвал лист на мелкие кусочки и выбросил их в корзину для мусора.

— Я сейчас могу тебе, Владимир Николаевич, пообещать одно. Мне, честно признаться, с тобой будет работать намного спокойнее, нежели с Козаченко. Опять же, потому, что если ты даёшь слово, то его держишь. Но, если ты не пойдёшь на мои условия, не обессудь. Ты человек дела, и должен понимать: всё имеет свою цену. И я тебе её назвал. Подумай. До завтрашнего утра. Взвесь, прикинь. Как говорится, утро вечера мудренее.

В назначенное время, к объекту «Продавец», в двадцати метрах от входа в станцию метро «Академгородок» подошли сразу два человека. Мужчина, лет тридцати, в демисезонном пальто, с кепкой на голове. И девчушка пятнадцати лет, в джинсах и куртке — «дутыше». В 17.38 наружное наблюдение, доведя мужчину в демисезонном пальто до квартиры, и убедившись, что тот там действительно проживает, доложило по городской телефонной связи руководителю Киевского областного управления Службы Безопасности Украины, Артёму Фёдоровичу Новокшенову, что: «… объект проявился, посылку забрал. Фотографии объекта сделаны, место его проживания установлено».

Ровно в 17.00 апартаменты ЦК КПУ посетил Андрей Николаевич Козаченко. Егор Федорович принял кандидата от оппозиции в том же кабинете, что и Яценко.

— С чем пожаловали? — хозяин коммунистического особняка излучал радость при появлении столь редкого гостя.

— Да вот, Егор Федорович, хочу с вами, как говорят в таких случаях, навести мосты.

— Внимательно слушаю.

Козаченко, в отличии от Яценко, сел не на стул, а разместился на кожаном диване, отчего и Кузьмичёву пришлось сесть рядом, тем самым, как бы устанавливая более тесные отношения с оппозицией, нежели с провластным кандидатом.

— Мы с вами, то есть и вы и я, вот уже как несколько лет являемся единственной оппозицией к нынешней власти. — начал монолог Андрей Николаевич. — Каждый в соответствии своего политического мировоззрения. Но цель у нас всегда была одна: не дать президентской власти скатиться до примитивной диктатуры.

— Согласен. — Кузьмичев повернулся в сторону небольшого, антикварного столика, на котором разместился чайный прибор, налил из фарфорового китайского чайничка в две сервизные чашечки чай, и одну из них протянул гостю. — Даниил Леонидович сконцентрировал в своих руках чрезвычайно широкие полномочия. Это недопустимо для демократического государства.

Если он сейчас положительно отреагирует на последнюю фразу, — решил Егор Федорович, — То, в конце — концов, можно наладить отношения и с ним.

Однако, Козаченко сделал вид, будто не обратил внимания на слова главного коммуниста Украины.

— На данный момент Украине нужна настоящая, народная власть. — продолжил лидер оппозиции свою мысль, которую перебил Кузьмичёв. — В некоторой степени, аналогичная той, что была при Советской власти. Когда народ выдвигает своих лидеров, и может с них потребовать отчёт о проделанной работе. Народ настаивает на этом. Он требует, чтобы оппозиция приняла на себя бразды власти. А потому, вы, Егор Фёдорович, как представитель оппозиции должны встать на сторону народа. Поддержать его надежды и чаянья.

Да, — подумал Кузьмичёв, рассматривая нарисованную, на чайничке миниатюрную китаянку. — Болтать мы тебя точно научили. Прямо Горбачев. Ни дать, ни взять.

— Хорошо, — как бы раздумывая, высказался коммунист, отставив чашку, — Предположим, встану я на вашу сторону. Подержу лично. Но я не один. За мной стоит часть, и довольно солидная часть населения, в основном пенсионеры, бывшие военные, ветераны войны. Что вы можете гарантировать им, как представитель будущей власти?

Козаченко тоже отставил чашку. Вот, кажется, начался торг.

Егор Фёдорович, естественно, в самой конструкции вопроса, имел в виду себя, и вопрос должен был прозвучать приблизительно так: что вы гарантируете лично мне, если я прикажу своей фракции в парламенте проголосовать за решение о непризнании результатов второго тура голосований?

Андрей Николаевич понял подтекст вопроса и решил ответить на него специально заготовленной фразой.

— Я считаю, ваша партия достойна того, чтобы иметь своего представителя в руководстве парламента после новых выборов в народные депутаты, которые состоятся в будущем году. Хотя, по моим данным, вы не наберёте того процента голосов, на который рассчитываете.

— Вы знаете, на что мы рассчитываем? — поинтересовался Кузьмичёв.

— Предполагаем. А наши прогнозы исходят из результатов первого тура. Так что, Егор Федорович, нам лучше всего идти одним фронтом. А лично вам я гарантирую президентскую поддержку в будущем парламенте.

— Что ж, место спикера нас бы вполне устроило.

— Нет, вы меня несколько не так поняли. — Козаченко тяжело вздохнул. К сожалению, придётся конкретизировать своё предложение. — Я, естественно, ничего не имею против того, чтобы вы, или кто-то из вашей команды встал у руля парламента. Но, сами понимаете, что для этого нужно набрать необходимое количество голосов. Если, чего я вам искренне желаю, вашими депутатами будет заполнено хотя бы одна четверть сессионного зала, то, в таком случае, я буду полностью на вашей стороне. И, пожалуй, можно будет подумать по поводу места в кабинете министров.

Ну, и какое кресло ты мне предложишь? Министра здравоохранения? — мысленно сделал вывод Кузьмичёв. — Министерство культуры? Либо семьи и спорта? Лакомые места, вроде МВД, министерства финансов, или, хотя бы, сельского хозяйства, ведь не отдашь. Конечно, можно польститься и на здравоохранение. Но, опять же, какие гарантии? Где они? Почему молчишь, Андрей Николаевич? Нет, брат, что-то ты крутишь. Всё норовишь кругами ходить. Судя по всему, есть у тебя ещё один ход. И не один. А я страховочный вариант.

Егор Федорович спокойно улыбнулся.

— Я подумаю над вашим предложением. До завтра. Мне нужно посоветоваться с товарищами. Обещаю, мы всё детально и полновесно взвесим.

Козаченко вышел от Кузьмичёва неудовлетворённым. Андрей Николаевич понимал, коммунист ждал от него более конкретных и весомых предложений. Но что он мог сейчас обещать? К тому же, и место спикера, и места обоих вице — спикеров распределены ещё с лета, когда было подписано соглашение с Литовченко. И места в кабмине давно закрыты. И даже места председателей депутатских комиссий давно расписаны. А голоса этих хреновых коммунистов нужны завтра просто кровь из носу… И это ещё не конец дня.

Охрана открыла дверцу авто, пропуская Козаченко на заднее сиденье. Предстояла встреча с Онойко. Старик неожиданно сам дал знать о себе. Лидер социал-демократической партии, как обещал, выделил людей на Майдан, прислал несколько сот человек, но на этом дело и застопорилось. Теперь, судя по всему, он хотел более детально знать, за что будет бороться в одной команде с Козаченко против ныне действующей власти. Хотя, как считал Андрей Николаевич, тут всё обстояло значительно проще. Пообещаем место председателя Совета по национальной безопасности, да и хватит со старика.

К Кириллу Викторовичу Онойко, лидеру социалистического движения, Андрей Николаевич выбрался к семи вечера. Сразу, как только политики пожали друг другу руки, кандидат в президенты произнёс:

— Кирилл Викторович, к сожалению, у меня мало времени. Через час должен быть на Майдане. Приглашаю и вас, как представителя постоянной оппозиции к власти, поехать со мной и выступить перед народом.

Онойко неторопливым жестом руки пригласил гостя присесть.

— Угощайтесь, Андрей Николаевич. По простому: чай, конфеты. Лимончик.

Козаченко и на этот раз не отказался от чая.

— Я бы с вами поехал, — между тем продолжал говорить Онойко, — Да, к сожалению, на сегодня у меня запланировано одно мероприятие, которое пропустить никак не могу. Буду откровенен. Собираем политический совет партии, на котором будет решаться вопрос о дальнейшей поддержке Майдана.

Рука с чаем дрогнула. Козаченко приподнял голову:

— Неужели вы, тот, кто развенчивал действия власти перед всем украинским народом на протяжении стольких лет, если не сказать, десятилетия, сейчас, когда мы стоим у порога нашей мечты, откажитесь от неё?

Мечта. — усмехнулся про себя Кирилл Викторович, однако внешне великолепно скрывал свои мысли. — Мечта у меня такая же, как и у тебя, молокосос Президентское кресло. Вот только подходы к его получению разные.

На словах же Кирилл Викторович произнёс следующее.

— Да нет, Андрей Николаевич. Я то, как раз, с вами, всей душой. Но вот мои товарищи по партии, те, с кем я её основывал, ставил на ноги, хотят всё-таки определиться более чётко. Не у всех ваше движение, особенно в последнее время, вызывает позитивные эмоции. Вот по данной причине мы и хотим обсудить нынешнее политическое положение в стране. Кстати, как там мои ребятки у вас? Жалоб нет?

— Нет. — позволил себе улыбнуться Козаченко. — Молодцы. С ходу вошли в наше движение.

— Ну, вот, видите, есть и первый позитив.

Теперь следует сделать «брачное предложение», понял Андрей Николаевич, однако, язык не смог повернуться и сообщить одному из патриархов украинской политики, что тому предлагают почётную, но невзрачную и полностью подконтрольную роль председателя Совета по национальной безопасности. Данное место для политика его уровня было явно мелковато. Три, всего три должности в государстве могли устроить Кирилла Викторовича Онойко: президента, премьер-министра и спикера. Правда, имелась в наличии и ещё одно решение проблемы, на которое бы согласился социалист, но о котором Козаченко даже не хотел думать. Политическая реформа. Изменения в Конституции, которые бы привели к «обрезанию» власти президента. Онойко пытался протолкнуть свою идею ещё два года назад, но тогда все, и президент, и оппозиция, поднялись против данного предложения.

Кирилл Викторович достал из коробки конфету:

— Молодец твой кум, всё-таки сумел сохранить качество сладостей на фабрике.

— Да, в том, что он молодец, я согласен. — рассеяно ответил Козаченко, и тут же встрепенулся: никак нельзя забываться, где и с кем ты находишься. А с Онойко ухо вообще следует держать востро. — На завтра мы будем собирать внеочередное заседание парламента. Как вы относитесь к тому, чтобы нас поддержать?

— В данной ситуации народ просто не поймёт, если Рада проигнорирует происходящее. А потому, мы будем в парламенте. Но, я не гарантирую, что наша фракция проголосует за ваше предложение. Всё будет решаться сегодня ночью.

Кирилл Викторович дал понять: если Козаченко нечего более сказать, то он его не задерживает. А Андрей Николаевич не знал, как поступить дальше. Он ещё некоторое время пытался сформулировать мысли, и облечь их в слова, но толком у него ничего не получилось. Онойко, терпеливо выслушав получасовой трёп о свободе и демократии, так и не дождался «брачного предложения».

Когда Андрей Николаевич покинул дом лидера партии социалистов, хозяин открыл бутылку португальского портвейна, налил полбокала, и, устроившись в глубоком кресле перед камином, приложился к напитку: затравка сделана. Козаченко всё прекрасно понял. То, что у того все места расписаны, вплоть до губернаторов областей, Кирилл Викторович знал от своих людей в штабе кандидата от оппозиции. И потому особо не рассчитывал на какое — либо определённое предложение. Его интересовало другое: в ближайшее время парламент получит в свои руки огромное влияние на всю политику государства. Такое влияние, которое будет в силе сместить всю вертикальную, а может, и горизонтальную власть в Украине. Главное теперь ничего не пропустить, а может даже и встать во главе этого процесса. Онойко прекрасно осозновал: с его гуманитарным образованием, и таким же складом ума, он никогда бы не стал хорошим премьер-министром. К тому же, Кириллу Викторовичу не нравился тот уровень ответственности, который ложился мёртвым грузом на плечи главы кабинета министров. Да и место президента, в последнее время, стало малопривлекательным. А вот должность Головы Верховной Рады после принятой политреформы, его политреформы, парламента, который будет иметь широкие полномочия, и тем самым влиять как на внутреннюю, так и внешнюю политику, его вполне устраивала. Оставалось дождаться нужного момента, и когда пик противостояния достигнет критической точки, снова предложить свою концепцию решения проблемы. Ту самую, ранее не досягаемую, а теперь вполне реальную, политреформу.

Пробка вторично покинула горловину бутылки. Так за что мы будем пить? — Кирилл Викторович поднял бокал, и через свет лампы посмотрел на цвет вина. — За ожидание!

Андрей Николаевич окинул взором Майдан. Сколько же человек собралось по его зову? И не сосчитать. Круглый сказал, более ста тысяч. Наверняка, приврал. А как же иначе. Олег всегда имел страсть к преувеличениям. Но и не двадцать тысяч. Значительно больше. Козаченко глубоко и удовлетворённо вздохнул свежего, морозного воздуха: получилось. То, чего он более всего опасался, не произошло. Люди пришли. А значит, можно надеяться на победу.

Майдан колыхался. Повсюду всплескивали самодельные и «фирменные» знамёна то одной, то другой политической силы, которые организовали акцию протеста. Большинство людей имели на одежде революционную символику: ленточки лимонового цвета. Над площадью неожиданно поднялось облако из жёлтых шаров. Телекамеры отечественных и иностранных компаний расположились по всей территории действия, и теперь фиксировали всё, что происходило на площади. За первым всплеском эмоций наступила тишина. Народ смотрел на них, вышедших к ним лидеров оппозиции, людей, которые их призвали выйти на Майдан, и ждал. Молча. С надеждой.

Козаченко снял с головы шапку, сунул её в чьи-то руки, подошёл к микрофону. В горле запершило. На глаза навернулись слёзы. От мороза, что ли? Кто-то в людской массе выкрикнул: Козаченко! Людская волна колыхнулась, и тысячи крепких, слитых в единое целое голосов подхватили клич. КОЗАЧЕНКО! — неслось по всей площади, эхом отражаясь в районе Бессарабки, и поднимаясь вверх, по Банковской, к молчаливо стоящему зданию Администрации президента.

— Друзья! — голос чуть не сорвался, но Андрей Николаевич сумел овладеть собой, — Спасибо вам, что вы собрались здесь, на Киевском Майдане, в знак протеста против произвола власти. Вчера мы с вами стали свидетелями бесприцендентного произвола власти, когда президент, и его кандидат сделали всё для того, чтобы сфальсифицировать второй тур голосования. По всей стране разъезжали автобусы с бритоголовыми бандитами. В Донецкой и Луганской областях проголосовало по сто три процента населения! Милиция в Запорожской области, в день выборов избила наблюдателей от оппозиции. Ночью, с 20.00 до половины второго, пять с половиной часов совершенно не изменялась информация на сайте Центризбиркома. А уже в четыре часа, буквально в течении получаса, ЦИК на своём сайте показал информацию, что кандидат от преступной власти практически одержал победу. О чём это может говорить, как не о подтасовке и фальсификации голосами избирателей!

Народ с негодованием воспринял поданную информацию. «Ганьба!» — пронеслось по площади, и несколько минут крик народа летал над взволнованным Майданом. Козаченко терпеливо ждал, когда ему дадут возможность продолжить. Наконец народ успокоился.

— Сегодня наступил самый чёрный день демократии в нашей стране. Когда власть действительно наступила на голос народа. Но мы не допустим, чтобы нашими голосами, голосами наших отцов, матерей спекулировали и торговали. Мы не допустим голосования по Донецки! Мы не допустим голосования по Лугански! Мы требуем внеочередного заседания Верховной Рады! — голос Козаченко окреп, и теперь призывно врывался в сердца сторонников смены власти. — Мы требуем, чтобы Верховная Рада приняла постановление о непризнании результатов второго тура голосования! Чтобы Верховная Рада приняла постановление о создании специальной следственной комиссии по результатам фальсификации выборов президента! Чтобы была создана комиссия по перепроверке всех бюллетеней, которые бросили наши избиратели в урны! И мы своего добьёмся! Слава вам, друзья мои! Слава Украине! Слава Господу нашему!

Майдан снова взорвался криком: КОЗАЧЕНКО!

Андрей Николаевич отошёл в сторону, давая слово Литовченко.

Александр Борисович подошёл к микрофону, также, как и лидер, снял шапку, и, сжав её в руке, на манер большевистского агитатора, прокричал:

— Майдан, я обращаюсь к тебе! Сегодня власть, противная народу, пытается в очередной раз его обмануть и присвоить себе то, на что они не имеют никаких прав! Вчера мы стали свидетелями выборов по Донецки, когда на дому проголосовало 10 % населения восточных и южных регионов страны. Неужели у нас 10 % немощного населения? Нет, это ложь! Четыре процента голосов было по открепительным талонам. А всего выпустили 4,5 % таких талонов. И теперь они говорят, что вчера состоялось честное голосование? Ложь! Наблюдатели от ОБСЕ в один голос заявили: выборы в Украине проходили с многочисленными нарушениями, и замечаниями. О чём это говорит? О том, что выборы не состоялись! Народный экзит — пол уже на восемь вечера точно определил, кто стал истинно народным президентом Украины. КОЗАЧЕНКО! — масса тут же поддержала Литовченко. — Друзья, нам следует сконцентрировать свои силы. Первое, завтра, в десять утра состоится внеочередное заседание согласительной комиссии Верховной Рады. Оно будет решать о созыве парламента на среду. Мы добьёмся, чтобы заседание Верховной Рады состоялось. И на нём мы будем настаивать на том, чтобы Верховная Рада объявила результаты выборов нелегитимными! А для того, чтобы ни у одного депутата не возникло сомнений, я прошу вас в среду утром, на девять часов утра собраться возле здания парламента, и возле Центральной избирательной комиссии. Мы не допустим того, чтобы без нашей воли и нашего согласия ЦИК объявил президентом человека, которого народ не уважает, и не принимает. В случае, если они пойдут против нас, то есть народа, мы будем вынуждены блокировать дороги, административные здания, ЦИК, администрацию президента и кабинет министров, вокзал, почту, телеграф, и силой добиваться правды! Ты с нами, Майдан?

ДА! — пронеслось слитое в единое, монолитное эхо звучание.

Козаченко, который собирался спускаться по ступенькам небольшой лестницы с помоста на землю, замер. Что он делает? — холод проник в сердце кандидата. — Это же призыв к неповиновению. Срок! Статья! Сурхуладзе, чтоб его… Наверняка, опять общались…

Александр Борисович под бурные аплодисменты покинул площадку, спустился к Козаченко.

— Ты чем-то недоволен, Андрей?

— Тобой. — гневно выдохнул «патрон». — Кто тебя надоумил говорить про дороги и телеграф? Революционер, хренов!

— А ты хочешь всё сделать только дипломатическим путём? — Литовченко чуть не взорвался, но вовремя спохватился и понизил тон. — Если будем сюсюкать, или молчать, они, — политик кивнул в сторону площади, — нас не поймут. Сейчас нужны активность и действие. Действие и активность!

— Они нас не поймут, если завтра сюда нагрянет «ОМОН», а нас, рядом с ними не будет. Или ты останешься, когда пойдут аресты?

— Арестов не будет!

— Не будет, если ты все свои мысли перестанешь выкрикивать в микрофон. Придержи язык и эмоции. Они ещё понадобятся.

Козаченко резко развернулся и направился к автомобилю.

Александр Борисович посмотрел вслед кандидату.

— Мы то, как раз будем рядом с ними. — еле слышно проговорил Литовченко, глядя в спину удаляющегося кандидата. — И ты будешь с нами, и никуда не денешься. Трус!

Александр Борисович опустился на ступеньку. Несколько часов назад он действительно имел долгую беседу с Сурхуладзе. Гия восхищался Майданом, и вынужден был признать, у них, в Тбилиси такого скопления людей во время «революции тюльпанов» не наблюдалось. Однако, грузинский политик высказал и несколько неожиданную мысль: Козаченко может пойти на попятную. Литовченко поначалу не понял мысли Сурхуладзе, но после, обдумав всё более детально, пришёл к выводу: в чём-то грузин прав. От Кузьмичёва Козаченко приехал, мягко говоря, неудовлетворённым. С Онойко диалог тоже не состоялся. Сурхуладзе попытался поговорить с кандидатом, но тот закрылся в своём кабинете, и не выходил из него, пока не настал час выезжать на Майдан на запланированную заранее встречу с народом.

Литовченко подозвал Круглого:

— Олег, на завтра нужно выставить перед Верховной Радой тысяч пять человек.

— Без проблем. Сам видишь, люди рвутся в бой.

— Это хорошо. Объяви «бригадирам», чтобы не уходили с Майдана. И все свои действия согласовывали с ними. Ночью ожидается нападение на палаточный лагерь.

— Да ты что… — Круглый оторопел. Неужели «папа» решился на силовые действия? — Яценко? Кучерук? Откуда пришла информация?

Литовченко постучал пальцем по своему лбу:

— Вот отсюда. — Александр Борисович кивнул в сторону гомонящей площади. — Нужно, чтобы на Майдане постоянно стояли люди. Если уйдут, утром нас сюда просто не подпустят.

Круглый восхищённо ударил рукой по перилам и кивнул на толпу на площади:

— Ну, ты голова! Думаешь, поверят?

— Ты же поверил, и они проглотят. К тому же, романтика.

Игорь Юрьевич остановил «ауди» в Михайловском переулке, в двухстах метрах, если пройти через дворы, от здания издательства «Мрія», в переулке Тараса Шевченко, возле которого, как успел отметить киевский гость, часто припарковывали свои автомобили лидеры команды Козаченко.

Игорь Юрьевич покинул машину, снял с себя пальто, кинул его на заднее сиденье, вместо него натянул на себя кожаную куртку, с повязкой лимонового цвета на рукаве. На голову мужчина натянул спортивную шапку «адидас». Шею и часть подбородка гость столицы обвязал длинным шарфом лимонового цвета, купленным вчера на Майдане. Чуть позже экипировку дополнили стильные очки в металлической оправе.

Мужчина захлопнул дверцы машины, включил сигнализацию, после чего направился к Малой Житомирской улице, по которой спустился вниз, к Майдану. Не торопясь, Игорь Юрьевич прошёл мимо дорогих иномарок слуг народа из штаба оппозиции, автоматически фиксируя по памяти номера и места расположения автомобилей. Отметил: на площади находятся Кривошеенко и Круглый. Ну, второму сам Бог, в образе Козаченко, велел постоянно торчать на морозе. А вот Круглый зачем пожаловал? Ведь основная часть спектакля закончилась. Сейчас на Майдане шла «черновая работа», не для его чистых ручек. Сидел бы себе дома, попивая коньячок, с лимончиком и икоркой. Однако, зачем-то приехал морозить свои причиндалы во славу демократии. Хотя для этого, по должности, есть Круглый.

Игорь Юрьевич спустился вниз, принял левую сторону, и, спустя несколько минут, стоял у входа в Дом профсоюзов. Именно здесь находилась великолепная смотровая площадка, с которой можно было увидеть всё, что происходило с тыльной стороны сцены. Если, вы, хотели увидеть не лицевую сторону происходящего, а его изнанку. Гость столицы поднял воротник: порывистый ветер пронизывал, как говорится, до костей. Перед массовкой выступал кто-то из среднего звена партии среднего уровня, или как их называли в народе, «непроходной», но в данный момент поддержавшей оппозицию, и тем самым зарабатывающей себе очки на будущие выборы.

Повсюду трепыхались знамёна и транспаранты. Казалось, будто ветру захотелось поиграть с красивыми игрушками. Игорь Юрьевич ещё раз прикинул расстояние от площадки до авто. На этот раз, беря в расчёт то, что сегодня выпал снег. Итак, сколько «мишени» необходимо времени, чтобы пройти от импровизированной сцены до машины? По прямой, а это метров четыреста, минут десять — пятнадцать. Учитывая, гололёд. И то, что её, то есть «цель» могут остановить, задержать. Итого, минут двадцать — двадцать пять. Времени вполне достаточно для того, чтобы проскочить дворами, сесть в машину и выскочить на Поторжинскую, с которой можно отследить выезд «цели» из переулка Шевченко. От издательства, в нынешней ситуации, когда Майдан и Хрещатик полностью перекрыты, есть только два пути проехать на Владимирскую. Либо через Ирининскую, либо через Малоподвальную улицу. Вот промеж этих двух улиц новоявленный революционер и должен поставить свою «ауди». Дальше Игорь Юрьевич собирался поступить, в зависимости от обстоятельств. Конечно, наиболее идеальный, и неоднократно проверенный вариант, дорожный. Но его «специалист» решил использовать на самый крайний случай. Слишком банально, к тому же, подобное в Украине было. Восемь лет назад. Может, не сработать. Хотя, по гололёду, автокатастрофа наиболее правдоподобный вариант. Но, Игроь Юрьевич, всё-таки, рассматривал иные варианты устранения. Сплошная импровизация, в зависимости от того, куда поедет «мишень». Если к себе, в Пуще-Водицу, где «цель» имела собственный трёхэтажный дом, то будет работа с газом. Если к друзьям, или в ресторан, пищевое отравление. Ещё один идеальный вариант, сердечный приступ. Но, только в том случае, если ему, для выполнения задачи, дадут информацию о передвижении объекта хотя бы сутки. Хорошо, что «посылка» была упакована всем необходимым, для проведения множества вариантов устранения.

Игорь Юрьевич вынул руки из карманов, посмотрел на часы, и направился в сторону митингующих, принять бесплатную чашку кофе, и, если повезёт, пирожок.

Главный редактор встретил Молчуненко в коридоре студии, когда тот вышел на перекур. Шеф тоже достал пачку сигарет, прикурил от зажигалки Геннадия Сергеевича.

— Спасибо, что согласился приехать.

— А что произошло? — Молчуненко курил жадно, в глубокую затяжку. Последний раз он глотал табачный дым семь часов назад, что для него было непривычно. — Ты мне так толком вразумительно ничего не объяснил. Почему я выхожу в эфир, когда сегодня должен работать Колобок?

Главред посмотрел в след проходящей молоденькой сотрудницы из отдела международной информации, и тихо произнёс:

— Колобок, после вчерашнего заявления Тарасюка, отказался выходить в эфир. И Лена тоже. И Степан, и Сергей, И Никита… — рука махнула в сторону техников, — слава Богу, что хоть эти согласились выйти.

— Дела. — протянул Геннадий Сергеевич. — Сначала они отказались работать со мной. Теперь вовсе не желают появляться в эфире. Это что же получается? Бунт?

— И не только. Полчаса назад они, всем скопом, выступили на «Свободе», с заявлением, что их прессуют на нашем канале, и не дают возможности высказывать своё мнение о происходящем. Вот такие у нас дела.

Окурок руководства полетел в металлическую пепельницу.

— Кстати, они и по тебе прошлись. Снова припомнили, как пан Молчуненко не давал им самостоятельно работать.

— Ладно, — окурок Геннадия Сергеевича повторил полёт предыдущего предмета. — Сегодня подменю Колобка. А кто меня подменит завтра? А что будет послезавтра? Ведь не сутками же мне торчать в мониторе?

— Может быть и придётся. — главред развёл руками. — Гена, нет никого сейчас, кроме нас с тобой. Вот просто нет. Студия есть, канал есть, а людей нет. Что тебе нужно, чтобы ты проработал ещё, хотя бы, четыре часа?

Геннадий Сергеевич выругался. Начальство спокойно слушало маты, давая возможность репортёру снять таким образом эмоциональное напряжение. Выговорившись, и несколько успокоившись, Молчуненко устало облокотился о подоконник.

— Поесть бы чего-нибудь. И коньяка, грамм сто.

— Будет тебе сто грамм. — главред хлопнул товарища по плечу. — Только не сразу. Свалишься.

Молчуненко прошёл в туалет, открыл кран с холодной водой, ополоснул лицо. Немного полегчало. Посмотрел на себя в зеркало. Двухдневная щетина, глаза запали, под ними тени, как будто беспробудно пил сутки напролёт. До эфира осталось пятнадцать минут. Это хорошо. Нужно пойти к девчонкам, в гримёрную. Пусть приведут в божеский вид. Лишь бы только и там не объявили бойкот.

Козаченко прошёл в кабинет спикера, предварительно слегка постучав в дверь.

— А, Андрей Николаевич, — Юрий Валентинович вышел из-за стола, направился навстречу кандидату. — Ждал, не скрою. Пришли поговорить по поводу экстренного заседания Рады?

— Да. Точнее, не только по данному поводу. — Козаченко не заметил жеста руки Головы парламента, и продолжал стоять, по причине чего, и спикер не позволил себе присесть. — Мне необходимо, чтобы на заседании парламента вы вынесли на голосование предложение нашей партии о непризнании результатов второго тура.

— Нечто подобное я и думал услышать. Хотя, честно признаюсь, не нравится мне вся ваша затея. Во-первых, результаты голосования официально не объявлены. А потому, не вижу смысла рассмотрения вопроса о недоверии ЦИК. И во-вторых. Реакция масс может стать неуправляемой. Возбудить народ, «запустить петуха», дело нехитрое. И, практически, всем доступное. А вот успокоить толпу, тут необходимы гибкость и дипломатичность. Коими чертами в вашей команде владеют не все. Теперь более детально по поводу вашего предложения. Опять же, повторюсь, несмотря на то, что официального решения избиркома ещё нет, тем не менее, согласительная комиссия приняла положительное решение. Заседание состоится. Завтра, в десять утра. Процедуру вы знаете. Подаёте свой проект закона, я его ставлю на голосование. Но, для того, чтобы объявить выборы несостоявшимися, требуется наличие в зале, как минимум 226 голосов, и чтобы все они проголосовали за ваше предложение. Сможете обеспечить такое количество депутатов?

Козаченко прекрасно понимал, в нынешней ситуации 226 голосов ему никак не собрать. Два года назад собрал бы. А сейчас, когда часть депутатов из его фракции перекочевала в стан врага, он не сможет получить положительного результата. Ему нужна поддержка. Либо коммунистов, либо социалистов. Опять возвращаемся к Онойко и Кузьмичёву.

Козаченко попытался заглянуть в глаза спикера.

— Неужели вы не можете своим авторитетом повлиять на некоторую часть депутатского корпуса? — в голосе кандидата прозвучала усталость в вперемешку с болью. — Вы же понимаете, насколько критичной стала ситуация.

— Понимаю, Андрей Николаевич. — Юрий Валентинович специально спрятал взор от собеседника. Припекло. — без тени злорадства подумал спикер, — Помощь теперь ему понадобилась. А как меня в дерьмо, вместе с Онойко макал записями, забыл? Или делает вид, будто запамятовал. Правильно молвят: не плюй в колодец… Козаченко терпеливо стоял в ожидании, а потому Алексеев продолжил мысль. — Но давайте будем откровенны. И вы, и премьер набрали практически одинаковое количество голосов. И он, так же, как и вы, в случае, если я приму вашу сторону, и начну давление на него, может пойти на столь же беспрецедентный шаг. Тоже может выставить людей на улице, и здесь, и в Донецке, и в Одессе, и в Чернигове. А после? Стенка на стенку? Страну в кровь и под расстрельную статью? И только потому, что кое-кто власть не поделил? Андрей Николаевич, я не бизнесмен. Я учёный. Историк. И всю свою жизнь, кроме последних пяти лет, только тем и занимался, что изучал историю развития человеческого общества. И перед моими глазами, в строках книг, проходили тысячи примеров, захватов власти и борьбы за неё. А потому, я не позволю, пусть это звучит патетично, силового надругательства над Украиной. Единственное, что могу обещать: буду действовать в рамках закона. По Конституции. Строго сверяясь со всеми её статьями. Если вас устроил мой ответ, буду рад видеть вас завтра, в десять часов. Если нет, не обессудьте. И не нужно будоражить народ и приводить его к стенам Верховной Рады. Мой вам совет.

Да пошёл ты со своим советом. — в сердцах на лестнице, выругался про себя Козаченко. — Мне сейчас не советы нужны, а люди. И не просто люди, а с депутатскими мандатами. И реальные голоса. Советы он даёт. Да таких советчиков у меня самого пруд пруди. Что ж, опять придётся ехать к Кузьмичёву. А может, сперва к Онойко? Нет, сначала, всё-таки, к Кузьмичёву. У того во фракции больше людишек. Если даст согласие, то и социалисты не понадобятся.

— Стас.

Синчук обернулся на зов. Капитан Князев, из аналитического отдела, попросил сигарет.

— Представляешь, нет времени спуститься вниз, за куревом.

— Работёнки у нас у всех прибавилось. — подполковник устало потёр рукой небритый подбородок. Двухдневная щетина неприятно оцарапала ладонь.

Коллеги отошли в сторону приоткрытого окна. Князев прикурил и с наслаждением втянул в себя сигаретный дым:

— Ты с Майдана?

— Да. Холод собачий. Как они выдерживают, не понимаю.

— Ты кого имеешь в виду?

— Да всех. — Синчук присмотрелся к собеседнику и отметил, что тот тоже не брит. — Ещё за несвежесть на лице на вид не ставили?

— Не до того. — капитан глубоко затянулся и тугой струёй выпустил дым через ноздри.

— Смотри, Лёха, опять язва откроется. — посочувствовал Синчук, но Князев только махнул рукой:

— Тут скорее зрения лишишься. Круглосуточно пялимся в мониторы. До ряби в глазах.

— А що робыть, куму? — вяло пошутил подполковник. — Есть любопытные материалы?

— Сколько угодно. — Князев в областном управлении отвечал за аналитический отдел, а в последние дни и за видеонаблюдением, и, как следствие, за идентификацию личностей, которые постоянно находились на Майдане, а также на Банковской улице, у президентского дворца и Кабмина и возле здания Верховной Рады. Съёмки велись круглосуточно, с разных точек. Плюс ко всему использовались материалы, которые транслировались посредством телевизионных компаний, буквально заполонивших центр Киева в последние дни.

— Взглянуть можно?

Князев выбросил окурок в урну, кивнул:

— Нет проблем.

Пока они шли до кабинета, Князев жаловался:

— Не успели Киев освободить от бомжей, как те опять повалили в столицу.

— Что ж ты хочешь. По телевизору, по «Свободе», официально объявили, что на Майдан сносят бесплатную еду и тёплые вещи для митингующих. Украинский Дом превратили в лежбище. Лафа для любого бездомного.

Князев притормозил в дверях и хитро улыбнулся:

— А ты за кого голосовал?

— Лёха, иди ты на хрен. Меня уже достал этот вопрос за последние сутки.

У аналитиков Синчук присел на свободный стул возле дублирующего сервера, который в виде страховки, копировал информацию с основного компьютера. Станислав Григорьевич вооружился «мышкой», вошёл в базу данных по митингующим и начал листать фотографии людей. Сплошь напряжённые лица, смотрящие в одну точку и ждущие, что им скажет тот или иной политик. Синчук, сам проведший на Майдане двое суток, прекрасно понимал этих людей. В последние дни он отчётливо для себя осознал, что действительно хочет изменений в жизни, и не только в своей. В душе где-то даже родилась гордость за принадлежность к стоящим на морозе, верящим в победу и не сдающимся людям.

Слайды молча менялись один за другим. Мужчины и женщины. Девчонки и пенсионеры. Студенты и дети. Лица, которые постоянно попадали в поле деятельности объектива, выделялись красным кружком, чтобы можно было их сразу отличить от окружающих. Мелькнули среди них и сотрудники отдела Синчука. Вот и сам Станислав Григорьевич «засветился». Где же это он стоял? Майдан, на возвышенности возле стелы. Там хороший обзор. Поэтому подполковник постоянно возвращался к памятнику. Гриша Сорокин, Лебедев Вадим, Борис Ступка… Чёрт, обещал ему лекарство, да так и забыл передать. Студенты. Какой-то небритый мужик, в очках, с жёлтым шарфом на шее. Так, дальше… Старик, видимо ветеран… Разносчик кофе. А здорово придумали с горячими напитками. Если бы… Стоп! Назад. Небритый мужик.

Синчук весь напрягся, всмотрелся в экран монитора. Первой прошла сквозь сознание мысль: а ведь я его уже видел. И не на Майдане. Все последние встречи подполковник помнил отчётливо. Особенно, тех людей, с кем сталкивался и кто был хоть как то был связан с площадью. Но этого человека среди окружения митингующих раньше не было. Однако, небритые черты лица Станиславу Григорьевичу показались очень даже знакомыми. Рука потянулась к «мышке». Так, выделить снимок в отдельный файл. Ну-ка, покрутим картинку, приговаривал сам себе Синчук. Побреем, снимем шапочку, прицепим какую-нибудь причёсочку… «Мышка» в руке лихорадочно бегала по коврику. Ещё пару деталей…

Пальцы сами потянулись за сигаретами. Подполковник даже не заметил, как вынул пачку из кармана, и лишь когда потянулся за зажигалкой, осознал, где находится, и что в кабинете курить строго запрещено. Пачка вновь исчезла в кармане. Изображение на мониторе продолжало смотреть на него знакомым, холодным взглядом.

Станислав Григорьевич почувствовал, как противный холодный пот выступает на лбу. Он быстро кинул взгляд по сторонам, вынул из другого кармана носовой платок, вытер лицо и шею. Необходимо сделать копию, и уничтожить работу. Цветной принтер моментально выполнил первую команду, а вслед за ним компьютер исполнил второе желание сотрудника СБУ, перед тем перекачав информацию на «флешку».

Листок с изображением небритого мужика исчез в нагрудном кармане. Теперь следовало всё хорошенько обдумать.

— Ну что. Нашёл что-нибудь? — Князев появился в дверях с двумя чашками кофе.

Слава Богу, капитан не заметил перемен в поведении подполковника. А, может, скинул всё на усталость.

— Ничего особенного. Лёха, а ты правильно заметил. Бомжей в Киеве прибавилось.

— Я об этом Новокшенову все уши прожужжал.

— И что наш благовестный Артем Фёдорович? — Синчука ответ особо и не интересовал.

— Да пошёл он. — Князев протянул чашку подполковнику, отпил из своей. — Совсем свихнулся на своей даче. Я ему информацию по «прослушке» приношу, а он мне про лестницу долдонит и про Новый Год.

— Наша песня хороша, начинай сначала. — усмехнулся Синчук.

— Вот и я о том же. Главное, информация то какая лезет. Разговор с Москвой смогли зафиксировать, а этому всё до одного места. Честно говоря, я только бы из-за него проголосовал против «Быка».

— Против кого? — не понял подполковник.

— Ну, ты, Стас, даёшь. — капитан чуть не поперхнулся. — Да так у нас все Яценко называют. Ты посмотри на него. Ведь он на трибуну, как на родео выходит. Или на площадку для штангистов.

Синчук усмехнулся.

— Похоже. А как Козаченко называете? — поинтересовался Станислав Григорьевич.

— Эстетом. Видел, как он руками жестикулирует?

— Видел. — Синчук допил кофе и поставил чашку на стол. — Как фокусник. Вот деньги в левой руке. Вот в правой. А вот раз, и нет денег. Как в девяносто третьем.

Уже в машине, включив двигатель для обогрева, Станислав Григорьевич развернул лист и ещё раз, но теперь более внимательно изучил снимок. Сомнений не оставалось: с бумаги на него смотрел тот самый человек, которого он бы и хотел забыть, но так никогда и не сможет этого сделать.

Сразу вспомнилась ТА НОЧЬ. Синчук, после произошедших событий, её только так и называл: ТА НОЧЬ. Бориспольская трасса. КАМАЗ, разбитая «ауди», два трупа, стонущий мужик на заднем сиденье. Старик — водитель грузовика, лежащий без сознания рядом с машиной. События многолетней давности нахлынули на подполковника и сжали виски обжигающей болью.

В стекло дверцы постучали:

— Стас, ты что, заснул? — Синчук с трудом отреагировал на голос. Поднял глаза. Перед стеклом стоял Леонид Бурлак, из второго отдела. — Пропусти.

— Куда? — сразу не сообразил Станислав Григорьевич.

— Проехать надо. Машину в сторону убери.

Голова начала медленно соображать.

— Сейчас. Извини, видимо переутомился.

— Бывает. — Бурлак вернулся к своему «опелю».

Подполковник завёл двигатель и выехал на проезжую часть дороги.

Поначалу Синчук направил машину в сторону станции метро «Печерская», как и намечал ранее. На встречу, назначенную ещё два дня назад. Но, выехав на улицу Январского восстания подполковник передумал, и развернул автомобиль в сторону проспекта Дружбы Народов. Через сорок минут Станислав Григорьевич покупал с рук на радиорынке Караваевых дач три недорогих, судя по всему, ворованных, мобильных телефона и три стартовых пакета к ним.

— Егор Фёдорович, — секретарь, юное, очаровательное создание женского пола, с длинными, светлыми волосами, и большими, зелёными глазами, которое первый коммунист страны, иногда похлопывал своей большой, волосатой рукой по голой попке, положила на стол пакет. — Пришло по почте.

Кузьмичев вскинул глаза на помощницу:

— От кого?

— Не знаю. — та повела плечами. — Там не написано.

Егор Федорович вскрыл конверт. В нём, кроме простой аудиокассеты, ничего более не обнаружилось.

— Странно. — Кузьмичев вставил присланный предмет в магнитофон, и услышал беседу двух человек, мужчин, одного из которых он хорошо знал.

— Зачем нам связываться с коммуняками? — голос говорившего был с кавказским акцентом. — Я бы не хотел, чтобы наше дело замаралось связями с ними. Сам понимаешь, потом не отмоемся.

— А кто тебе сказал, что мы собираемся афишировать наши с ними отношения? — последнюю фразу произнёс Литовченко. Его высокий, слегка бабий голос узнавался моментально. — В данной ситуации «банкир» прав. Нам не хватает 226 голосов. Пообещает им с три короба, как обычно. И кинет. Уж что-что, а подобные штучки наш Андрейка откалывать мастер.

— А если они начнут качать права?

— Да ради Бога. Нам главное сейчас голосование. Всё. Завтра, как такового, нет. Его просто не существует. Есть сегодня. И сегодня нужно найти 226 голосов в парламенте. Найдём: мы на коне. А вот в том самом завтра, если победим, то и условия новой игры станем диктовать мы. И никуда коммуняки не денутся. Будут сопеть в тряпочку, с обиженным видом. И то не долго. Кузьмичёву пришёл политический конец. Всё. За него, как кандидата в президенты, проголосовало чуть более двух процентов. Так что на следующих парламентских выборах хрен он наберёт положенный проходной балл. А мы ему ещё и свинью подложим: повысим, через законопроект, проходной барьер с трёх процентов до пяти. С Козаченко уже об этом говорили. Он согласен….»

Дальше Егор Федорович слушать не стал. Выключил технику, задумчиво потёр свой тройной подбородок. Интересно, кто это захотел ему услужить?

Впрочем, кто — дело второе. Главное то, что плёнка подлинная. Голос Литовченко он бы отличил из сотен, если не тысяч аудиофайлов. А значит, такой разговор состоялся.

Кузьмичёв откинулся на спинку дивана. В любые предложения оппозиции он и сам не верил. И так было понятно: они хотят его использовать «в тёмную». Но то, что Козаченко и его люди так дальновидно продумали дальнейшую политику по отношении к нему, настораживало. Теперь следовало менять тактику. Причём, кардинально. Раньше коммунисты крыли всех олигархов, на чём свет стоит, ну, разве что не матами. Но именно они, те самые «проклятые капиталисты» на данный момент составляли большинство в парламенте. И будут его основой ещё год, до следующих выборов. Предположим, Козаченко пройдёт в президенты. — анализировал Егор Федорович. — И решит провести подобный закон. Но, без согласия Рады, ему этого сделать не удастся. Точнее, без её большинства. Пока его, то есть большинство, составляют люди премьера и президента. А где гарантия, что люди Яценко и Кучерука после выигрыша не переметнутся в стан победителя и не создадут новое большинство? Нет такой гарантии. А раз так, Андрей Николаевич, наши пути — дорожки на данном этапе расходятся. Так что, не обессудьте. И всё-таки, кто же нашёлся в штабе «банкира», что решился сдать Козаченко?

Машина свернула с окружной трассы на просёлочную дорогу, проехала метров пятьсот, притормозила возле лесопосадки, рядом с водохранилищем. Синчук покинул авто, отошёл от него на приличное расстояние, достал купленный полчаса назад мобильный телефон, вставил в него карточку и набрал по памяти номер:

— Медведев? Это я. Мне перезвонить?

— Нет, можешь говорить.

— Нужна ваша помощь. Кое-кому грозит опасность. Его собираются «убрать».

— Кто?

— Подлинного имени исполнителя не знаю. Но однажды мы с ним работали. Я у него был в подчинении. — Станиславу Григорьевичу стало противно за своё оправдание, но сейчас Герману нужна более — менее объёмная и достоверная информация, а все сантименты после. — Он профи. Конкретный профи.

— Где вы с ним работали?

— Этого сказать не могу. Поверь на слово: он своё дело знает.

— Фотография есть?

— Да. Могу отправить через интернет. И ещё, может тебе пригодится. У нас его окрестили «немцем». Он предпочитает всё немецкое.

— Ладушки. Через минуту прими СМС. В нём будет адрес «почтового ящика». Напиши о нём более подробно. И будь постоянно на связи: в случае необходимости перезвоню. Всё. Отбой.

Через две минуты Синчук разобрал телефон, вынул чип. Старенькая «Моторола» упала на дно водоканала. Чип через полчаса сгорел в бочке на Хрещатике, вокруг которой грелись жители палаточного городка.

Лев Николаевич Луговой принимал генерала Щетинина в своей старой, московской квартире. Как он сам выражался, на запасном аэродроме. Обстановка семидесятых годов, наводила на чувства ностальгии по прошедшим, потерянным временам. И застолье политолог решил организовать по старой традиции: на кухне. Правда, закусочка на столе стояла соответствующая нынешнему статусу хозяина. Коньяк «Шустов», коллекционный, двести долларов за бутылочку. Сёмга, осетрина, балык. Корейские приправы.

Генерал повесил пальто на вешалку и прошёл к месту будущего застолья. Лев Николаевич разлил по бокалам на палец коньяка, взял в руки свой, немного погрел напиток руками и только после произнёс:

— Редко, к сожалению, мы вот так встречаемся, Вилен Иванович.

— В первый раз. — уточнил генерал.

— Ну, как же. — политолог сделал небольшой глоток. — Мы же неоднократно сидели вместе на президентской даче.

— А вот вдвоём, без свидетелей, не приходилось.

— Верно. Так, может, выпьем за начало наших новых отношений?

Генерал поднял свой бокал:

— Почему бы и нет.

Гость и хозяин чокнулись. Коньяк, действительно, соответствовал своему коллекционному статусу.

— Давай, Лев Николаевич, начинай. — произнёс Щетинин, отправляя в рот ломтик балыка.

— Что начинать? — хозяин пиршества особого аппетита не проявлял. Так, кусочек того, кусочек сего. Для проформы.

— Вербуй меня. — довёл мысль до конца Вилен Иванович.

— То есть… — продолжал «Ваньку валять» политолог.

— Перестань, Лев Николаевич. — генерал пригубил из бокала дорогой напиток, как будто то было простая минеральная вода. — Ты же меня не для того пригласил, что тебе не с кем коньячок употребить.

Лев Николаевич ждал подобного начала разговора. Но, предполагал, что они, сначала, хорошо посидят, выпьют, расслабятся. А там, глядишь, и беседа пойдёт в нужном русле. Однако, генерал решил пустить ход событий по-своему. Луговой пригубил горячительной жидкости и только после ответил.

— Слышал я, будто ты своему боссу рассказывал небылицы, про якобы готовящееся покушение в Киеве?

— От чего же «якобы»? — Щетинин окинул взглядом стол: нет, не так бы он его сервировал. — Информация пришла от моих людей. А я привык верить им. Ведь ты же, Лев Николаевич, веришь тем людишкам, которые тебе нашептали о нашем разговоре с Прокловым? Вот и я привык верить.

— Со вторым согласен. А вот по поводу убийства…Слушай, Вилен Иванович, вот скажи: даже если всё сказанное и правда, какая тебе разница, убьют кого-то из хохлов, или нет? Какое нам теперь до них дело? Они теперь «самостийные», «незалежные». С какого рожна ты лезешь в их внутренние дела? Твой то босс самому позвонил, после беседы с тобой. А тот меня на ковёр вызывал. Требовал информации. А что я ему мог сказать? Что можно сказать о нынешней обстановке в Украине? А? Сам же знаешь: там если вскоре не начнётся гражданская война, то по чистой случайности. На улицах в Киеве такое творится… Да что тебе рассказывать… И потом, зачем эта самодеятельность: наш российский генерал хочет навести в чужом, независимом государстве свои порядки? Ты хоть, понимаешь, как может отразиться твоё рвение спасти демократию в Украине на внешней политике России? Представляю заголовки в западной прессе: Россия снова вмешивается во внутренние дела Украины! Москва не может простить Киеву Крыма! И понесло, и поехало… Слава Богу, президент имеет свою голову на плечах, и дал отбой твоим начинаниям.

— Но ведь и ты тоже, Лев Николаевич, пару слов добавил к его решению.

— А как иначе? — Луговой ножом разрезал на блюде биток. — И это хорошо, что он прислушивается к чужому мнению.

— Но, отчего-то, чаще всего, к твоему. Как, например, когда мы его отговаривали от поездки в Киев, перед первым туром, а ты настоял.

— И правильно сделал. — кусок сочного мяса исчез во рту политолога. — Благодаря тому визиту, южный регион почти стопроцентно проголосовал за Яценко.

— Крым и без того проголосовал бы точно так же. А вот в Центре мы голоса потеряли. Особенно, после того, как годовщину освобождения Киева, по причине визита, сместили на целых десять дней. Даже Союз ветеранов смеялся над нами. Впрочем, то дела минувших дней. Я вот сижу, и думаю: а зачем меня пригласил к себе Лев Николаевич Луговой? В Кремле моё предложение не прошло. Лев Николаевич сумел, как всегда, настоять на своём, и убедить президента в обратном. Зачем Льву Николаевичу после встречаться с почти опальным генералом?

— И как же генерал Щетинин отвечает на данные вопросы? — Луговой «освежил» бокалы новой порцией коньяка.

— А отвечает себе генерал Щетинин следующим образом: очень заинтересован Лев Николаевич Луговой в том, что сейчас происходит в Украине.

— Интересно, каким же образом? — мясо медленно и аккуратно исчезало с блюда, стоявшего перед хозяином дома. Аппетит, судя по всему, проснулся.

— А Льву Николаевичу ни о чём не говорит название такой небольшой организации, как «СтарОйл»?

Казалось, политолога нисколько не смутил вопрос генерала. Он прожевал кусочек осетрины, и ответил:

— Прекрасно знаю и данную компанию, и её президента. И что? Можешь мне что-то инкриминировать?

— Я и инкриминировать? Ни в коем случае. Так, некоторые соображения. Причём такие, которые ты сможешь тут же опровергнуть. Ну, к примеру, встреча некоего господина Шлоссера с руководителем вышеуказанной компании.

Политолог перестал жевать. Фамилия Шлоссера, по его плану беседы, не должна была всплыть. Если Щетинин её бросил, значит, он владеет значительно большей информацией, чем предполагал хозяин квартиры.

— Насколько мне известно, — продолжил Щетинин, — данные товарищи вели речь о неких инвестициях, как в Россию, так и в Украину.

— Честно признаюсь, понятия не имею, кто такой Шлоссер. И тем более не имею ни малейшего понятия о чём он там с кем-то договаривался. — выдавил сквозь зубы Луговой. Просто нужно было хоть что-то ответить. Почти опальный генерал начал крутить круги, и, видимо, в скором времени собирался прижать политолога.

— Но о Старовицком ты промолчал.

— Смысл скрывать наши дружеские отношения. — отмахнулся Луговой. — Ведь вам, как обычно, всё известно. Но, к его бизнесу я не имею никакого отношения.

— А вот у меня имеются несколько иные сведения. — Вилен Иванович прекрасно понимал внутреннее состояние собеседника. Но, загонять того в тупик не собирался. Как говорится, загнанный волк способен на многое. — Впрочем, не о тебе речь. А о Старовицком. И построенном в советские времена, и так нуждающемся в инвестициях, транзитном газопроводе через Украину. Этой трубой, которая без каких-либо капиталовложений сможет просуществовать ещё лет эдак пятьдесят, интересуются с два десятка бизнесменов. И это только у нас, в Москве. Люди согласны вкладывать деньги. Естественно, не в трубу, а в тех, кто даст им доступ к ней. И тут встаёт вопрос: так кого же, по моей небылице, хотят ликвидировать в стане «лимоновых»? Кто встанет на пути подобного консорциума?

Лев Николаевич посмотрел на стол, и понял: вот теперь аппетит действительно пропал безвозвратно. Играть дальше в вопросы и ответы не хотелось, да и не имело смысла. Разведка, практически, знала всё. И, наверняка, у них имеются записи разговоров, документальные подтверждения, фото и видеосъёмка. Ворот рубашки сдавил горло. Говорил ведь Старовицкому ещё тогда, летом, что нельзя подобное мероприятие провести втихаря. Нет, не послушал. У него, видите ли, связи на самом верху, и свои люди в ФСБ, и в СВР. Чуть что, информацию скачают. Вот тебе и скачали. Единственное, что радовало, так это то, что Щетинин промолчал о его, Льва Николаевича, участии во всей этой канители. И на том спасибо.

— Что ж, Вилен Иванович, — Луговой нашёл в себе силы улыбнуться. — Твои ребята, как вижу, неплохо поработали.

— Да уж напрасно хлеб не едим.

— Согласен. Только есть ещё один момент. А ты не думал, к примеру, что такой приказ мог дать сам…?

Щетинин вскинул голову. Луговой смотрел гостю прямо в глаза, слегка прищурившись, и поигрывая желваками. Вилен Иванович выдержал взгляд.

— Смешно, Лев Николаевич.

— Отчего? «Первый», как ты любишь выражаться, тоже недавно ездил в Германию. И, как это ни странно, тоже обсуждал тот самый вопрос, связанный с трубой.

— До результатов президентской гонки в Украине. — Щетинин налил себе минеральной воды. — Тем более, он не заинтересован в дестабилизации в Киеве. А то, о чём я ему говорил, именно к этому и приведёт.

— А вот тут, как говорят украинцы, ты, Вилен Иванович «не маешь рацию». То есть, делаешь ложные выводы. — Луговой удовлетворённо добавил себе коньячка. — Все ждут результатов выборов. И президенту действительно не выгодна смерть никого из их политиков. А не прав ты в том, что ничего в Украине не произойдёт. Абсолютно. Кучерук всё держит под контролем. О чём и сообщил «первому». Будь уверен: победит Яценко.

Щетинин принялся гонять вилкой по тарелке оливку. Ай, да Лев Николаевич, специально «скачал» информацию, или проболтался? Имелись слухи, будто основной целью осенней поездки российского президента в Германию была договорённость о создании нового газового консорциума, во главе с лидерами двух держав: России и ФРГ. С дальнейшим строительством газопровода через Балтику. Так оно было на самом деле, или нет, Щетинин не знал. По крайней мере, до последнего времени. Встреча российского президента и канцлера Германии проходила в «закрытом режиме». А потому всё ограничилось только домыслами политиков и журналистов. Хотя, как говорится, дыма без огня не бывает. А вот другая, точная информация по поводу газопровода у генерала имелась. И она сообщала о том, что некий депутат Бундестага Шлоссер являлся ярым противником политики нынешнего канцлера Германии. Со всеми вытекающими последствиями.

— Убедил, Лев Николаевич, можно сказать, я поверил. — оливка нацепилась на вилку и отправилась в долгое путешествие по пищеводу генерала. — Будем считать вступительную часть нашей встречи законченной. Итак, я слушаю твоё предложение.

Лев Николаевич потёр руки. По привычке. Он всегда так делал, когда ему приходилось принимать серьёзное и ответственное решение. Конечно, Щетинин, в некотором смысле, «шестёрка», но, как показывал весь жизненный опыт Льва Николаевича, чаще всего именно из-за таких «шестёрок» и тормозилась основная работа. Исполнять то всю «чернуху» всё равно приходилось им. Нет, правильно он сделал, что позвал генерала. Пусть, хоть и временно, но тот будет на его стороне. А там посмотрим.

— Есть к тебе предложение. — хозяин дома в очередной раз освежил бокалы коньяком. И подумал: нет, скорее всего завтра придётся взять выходной. Кажется, надрался. — Предлагаю союз. Ты, Вилен Иванович, не мешаешь нам, за что получаешь хорошие деньги.

— От Старовицкого? — перебил Щетинин.

— Какая разница, от кого? Тебе ведь ничего и делать то не надо. Всё уже сделали, за тебя. Президент дал приказ не вмешиваться? Дал. Ты его только выполняешь. Если где-то произойдёт сбой, твоей вины нет: исполнял приказ.

— Плата за молчание?

— И не только. — Луговой залпом осушил бокал. — Ты мне по окончании мероприятия, естественно, никаких материалов не предоставишь. Решишь их сохранить для себя. Вот за хранение мы и будем платить. У тебя то они понадёжней будут спрятаны. Да и мне так будет спокойней. Старовицкий, конечно, хороший парень, но, сам понимаешь, бизнес есть бизнес. А мне удар в спину ни с его, ни с твоей стороны не нужны. Вот ты, имея силу, и станешь моим гарантом. Как тебе моё предложение?

Щетинин сам налил себе в бокал спиртное, и залпом выпил.

— Поговорим о деталях.

— Вот и ладушки. — Луговой снова взялся за бутылку, но Вилен Иванович придержал его руку.

— У тебя свободный график работы, а мне ещё на службу ехать. Так что, притормозим. Но, перед тем, как состыкуем наши новые отношения, ответь на один вопрос: ты действительно не знаешь, на кого готовится покушение?

Луговой со стуком поставил бутылку на стол.

— Ты, Вилен Иванович, думай, что говоришь. Хочешь сказать, будто я готовлю убийство? Нет, родной. Не знаю, и знать не желаю, что, как и кого. Понял? Мне пока моя шея дорога. И плевать я хотел на всё, что творится в Киеве! Так что, криминал мне не шей!

— Ладно, успокойся. — Щетинин не поверил в эмоциональное выступление политолога. В нужные моменты тот мог убедительно доказать, что чёрное есть белое, и наоборот. Особенно, когда его ловили на лжи. Факты. Фактов катастрофически не хватало. — Как думаешь, а Старовицкий может?

— Он что, похож на идиота? Нет, Вилен Иванович, если кого-то из «лимоновых» и хотят убрать, то следы нужно искать только в Украине. Нам подобные делишки ни к чему. Кстати, а откуда пришла информация? Тому лицу доверять можно?

Щетинин всё-таки взял бокал в руку, покрутил его и осушил. Вот ты, Лев Николаевич, и прокололся, — Щетинин с удовлетворением проглотил спиртное. — Ведь я никому, даже Проклову не говорил о том, что готовится покушение на одного из людей «Казачка». Информацию дал только в общих тонах, как мне передал Медведев. Только то, что в Киеве объявился киллер — профессионал. Всё. А ты, Лев Николаевич, вместо вопросительного знака поставил восклицательный. Так что, не обессудь. Сам себе яму выкопал.

— Сообщение пришло к нам из штаба Козаченко. — спокойно солгал Вилен Иванович. — Через посредника. Причём, человек, отдавший эту новость, лицо влиятельное, и вполне серьёзное. Не доверять ему у меня оснований нет.

— Что ж, может и стоит поволноваться. — Луговой откинулся на спинку стула. — Ну, так как, будем говорить о деталях?

Козаченко поднял окно, разделяющее заднюю часть салона от водителя. Хотелось побыть в одиночестве. Всё складывалось не так, как он предполагал. Кузьмичёв дал ему, что называется, пинка под зад. Сразу, как только он приехал к тому в офис. Интересно, какая сволочь успела наступить на хвост коммуняке?

Андрей Николаевич готовился обсудить с коммунистом любые предложения, которые бы тот внёс на рассмотрение. Потому, как другого выхода у него, после недавнего сообщения, не было. Два часа назад ему позвонил сам Онойко и сообщил про результат ночных посиделок. Политрада социалистической партии вынесла решение: активного участия в революционном процессе не принимать. Однако, если некоторые члены партии посчитают за необходимое выйти на Майдан, они ничего против иметь не будут. Козаченко бросил трубку на аппарат. Он знал, что обозначает подобная фраза: некоторые члены партии. Это, считай, никто. Старик решил перестраховаться. Трус. Нет, с такими лидерами революции не совершают. С ними революции только хоронят. Выход оставался один: Кузьмичёв.

Да вот теперь сорвался и он. «Коммуняка» даже не удосужился пояснить причину отказа. Сразу, в лоб, бросил: мы с вами сотрудничать не будем. И захлопнул перед его носом дверь.

Андрей Николаевич сжал виски пальцами рук. В последнее время голова стала нестерпимо болеть, будто по утрам на неё надевали металлический обруч, как те, что натягивают на бочки.

Сейчас бы напиться, да нельзя. Он по-прежнему находился под постоянным медицинским контролем, и употреблял лекарства. Что делать? Что делать? Глаза опустились на дверную панель, и нашли телефонную трубку. Если бы ему вчера кто-нибудь сказал, чей номер телефона он сегодня решится набрать, он бы просто рассмеялся ему в глаза. Но сегодня рука потянулась к аппарату, медленно набрала семь цифр памятного номера. Андрей Николаевич долго находился в ожидании: поднимут трубку или нет? И когда её наконец-то взяли, едва не сорвавшимся голосом произнёс:

— Даниил Леонидович? Добрый день. Это Козаченко. Мне необходимо с вами встретиться.

На том конце провода возник некоторый вакуум, после чего хорошо знакомый миллионам украинцев голос проговорил:

— Приезжай в резиденцию зятя. Часикам к восьми. У него и пообщаемся.

Генерал указал рукой на стул:

— Садись, полковник. Разговор будет недолгим, но тяжёлым. Сообщил я «на верху» о твоих подозрениях.

Щетинин замолчал. Медведев скрестил перед собой ладони, и пальцами правой руки принялся выводить рисунок на полированной поверхности стола.

— Догадался, что мне ответили?

— Предполагаю.

— И что скажешь?

— Как обычно. Если партия скажет: надо, пионер ответит — есть!

Генерал поднялся со своего кресла.

— Ты мне тут брось шутить. Нашёл место для сатиры и юмора.

— А что мне ещё сказать, товарищ генерал? — Медведев не отрывал взгляда от невидимого рисунка. — Достаточно пролиться небольшой капле крови, и вся Украина захлебнётся в гражданской войне.

— Ты особо то не преувеличивай. Крови, судя по всему, не будет. Специалиста неизвестные нам личности наняли уникального.

Вилен Иванович открыл сейф, достал из него папку и бросил её на стол:

— Читай.

Медведев раскрыл досье на некоего Молохова Сергея Анатольевича, 1960 года рождения, в прошлом военного, ныне пенсионера, работающего в охранном бюро «Столетов».

— Читай внимательно, что об этом типе у нас нашлось.

Медведев уже и так понял: перед ним лежит информация о далеко не простом человеке. Закончил Рязанское высшее воздушно — десантное училище в 1983 году. Практически, весь их выпуск отправился для дальнейшего прохождения службы в Афганистан. Но не Молохов. Его направили в спецотдел 110-й моторизованной дивизии, на Сахалин, где он прослужил два года, выявляя нерадивых сослуживцев и осваивая дальневосточные сопки. В 1985 Сергея Анатольевича переводят в Подмосковье, где он проходит специализированное обучение при Академии военно-воздушных сил. Два года.

— Какое направление? — поинтересовался Медведев.

— То самое. — кивнул головой генерал. — Замаскированная диверсионная деятельность в тылу противника.

— То есть, грубо говоря, киллер, на государственном обеспечении.

— Можно сказать, и так. — Щетинин подошёл к окну, посмотрел на проезжую часть московской улицы. — Поинтересовался я тут кое у кого. Как он вёл себя во время работы. Результат, скажу тебе, неутешительный. Холодный расчёт, твёрдая воля, моментальная реакция в любой критической ситуации. Спокойно может вывести противника из себя, и воспользоваться положением в свою пользу. При этом, всё, что он делал, всегда, слышишь Герман, всегда списывали на несчастный случай. Будь то автомобильная катастрофа, или инфаркт у совершенно здорового человека.

— Как же такой спец оказался за бортом?

— Данный вопрос не ко мне. Могу сказать одно. Ему предлагали вернуться в нашу структуру. Отказался. Видимо, неплохо зарабатывает на вольных хлебах. Так что, если акция против Козаченко, или кого там выбрали господа заказчики, будет совершена, то в любом случае всё будет списано на несчастный случай.

— Вы же знаете, несчастных случаев в предвыборных гонках не бывает.

— Бывает. И ещё как бывает. Словом, Герман, никому из наших, находящихся в Киеве, информацию не сбрасывать. Пусть ребята работают в прежнем режиме.

— А если ситуация выйдет из под контроля? — вскинул, наконец, голову Медведев.

— На этот случай имеется ныне действующая власть.

— Вилен Иванович, — полковник поднялся. — Но…

— Никаких но. — отрезал генерал. — Это приказ. Президента. Точка.

Медведев упал на стул.

— Можно задать два вопроса?

Щетинин взглядом окинул подчинённого с ног до головы.

— Рискни.

— Идея уйти нам в сторону «первому» подкинул Луговой?

— Не знаю. Вполне может быть. Второй вопрос.

— Когда будем отзывать наших людей?

— Ишь ты какой торопливый. — Щетинин расстегнул китель и помассировал грудь в области сердца. — Ещё ничего не произошло, а он перестраховывается. Успеешь ещё отозвать. Пока не время. Давай, докладывай, что сообщает «Грач».

Владимир Николаевич прошёл в сквер, в ожидании президента Украины, сел на скамью, стоящую напротив пристани, и задумчиво посмотрел на реку. Молодцы, строители, неплохо поработали. Намыли песку, сделали своеобразную бухту. Теперь к пристани можно было пришвартоваться не то что на лодке, а даже на яхте, которую президент приобрёл через доверенное лицо в Италии. Летом тут просто замечательно. Правда, «Данилка» в последнее время постоянно намекает на то, чтобы оставить себе Конче — Заспу на пожизненное пользование, ну, да это мы ещё поглядим. Впрочем, пообещать можно.

Даниил Леонидович вышел из двухэтажного особняка, в спортивной куртке, застёгнутой по самое горло, руки в карманах, на голове вязаная, тоже спортивная шапочка.

— Можно поздравить? — в голосе Кучерука слышались уверенность и твёрдость. Вот только радости в нём Владимир Николаевич не распознал. — Тебя уже и президент России поздравил. И Казахстана. Так что, в скором времени ожидай официальные визиты.

Яценко пожал протянутую руку.

— Рановато радоваться.

— От чего? Всё складывается, как нельзя лучше. Завтра вечером объявят результаты голосования. Ты выступи по телевидению, с проникновенной речью. Обязательно на украинском языке. И обязательно с обращением к избирателям Козаченко. Через три дня официально объявят тебя президентом. Затем подготовим инаугурацию, и через три недели займёшь мой кабинет, на Банковой. Так что, не вижу оснований для волнений.

— А Майдан?

— А что Майдан? — отмахнулся президент. — Тоже мне, повелись на выходку простаков. Два года назад пытались скинуть меня? И что? — парок выходил изо рта Даниила Леонидовича вместе со словами. — Так и сейчас будет. Постоят, сопли поморозят и разойдутся. На противозаконные действия никто из них не решится. А попытаются устроить побоище на Хрещатике, так камер у нас на всех хватит.

Конечно, с одной стороны «папа» был прав. Но с другой, тяжеловато согласиться с любыми убедительными доводами, когда цель, казалось бы, вот-вот достигнута, но в самый последний, ответственный момент находится кто-то более удачливый, более наглый, проворный, и заветный приз, по непонятной причине, достаётся именно ему, а не тебе.

— И всё-таки, — твёрдо произнёс Владимир Николаевич. — Ради спокойствия, хочу, чтобы официальное объявление результатов провели завтра. А послезавтра решение ЦИК вышло в печати.

— Ишь ты, какой прыткий. — рассмеялся Кучерук, — Не терпится в мои пенаты? Шучу. — президент достал из кармана куртки телефон. Как заметил Яценко, набрал номер Головы Центризбиркома. — Алло, Алексей? Как у нас дела?

Владимир Николаевич отошёл на некоторое расстояние, чтобы не мешать «папе» вести беседу с Алексеем Васильевичем Крыловым. Впрочем, прислушивался он к каждому слову. Кучерук был слегка глуховат, а потому звук на «мобилке» устанавливал почти на максимум.

— Подвели итоги? Молодцы. Кто бы сомневался… — Кучерук рассмеялся. Видимо собеседник отпустил некую остроту. — Я вот что тебе, Алёша, предлагаю. Давай-ка, поступим так. Сделай сегодня вечером официальное заявление для прессы об итогах голосования. И, заодно, о том, что на завтра, часиков на три, назначено официальное объявление результатов второго тура. И чтобы в четверг утром в «Голосе Украины» вышло официальное заявление ЦИК. Понял? Вот и хорошо.

Яценко снова посмотрел на Днепр. Бог с ним, подумал премьер-министр, пусть забирает себе дачу. Не клином же свет на ней сошёлся.

Медведев толкнул калитку. Та, сопровождаемая старческим скрипом, с трудом распахнулась, пропуская редкого гостя во владения своего не менее древнего хозяина. Тот находился в доме, и, если бы не собака, то вряд ли бы услышал приход гостя. Полуслепой пёс неизвестной породы, не вставая со своей лежанки, хрипло облаял двери, тем самым заставив хозяина дома подняться от телевизора и пройти к дверям.

— Добрый день, Евдоким Семёнович. — Медведев снял шапку, и густые, с проседью волосы тут же упали ему на лоб.

— Герман? — удивлённо вскинул руки старик, и тут же засуетился. — Не ждал, признаться, никак не ждал. Порадовал старика. А я вот тут «ящик» смотрю. Что в свете творится.

— Что смотрите? — Герман Иванович решил, что ослышался.

— Телевизор теперь так в нашем селе прозвали. Да оно так и есть: ящик с картинками. Ты давай проходи, я сейчас быстренько на стол накрою.

— Да не нужно, товарищ генерал. — начал было сопротивляться Медведев, но Евдоким Семёнович остановил его словоизлияния жестом руки.

— Ты не брыкайся, словно строптивая лошадь. У нас гости редко бывают, а потому мне самому хочется встретить их по человечески, как обычай требует. А что требует обычай?

Старик хитро прищурился: помнит ли молодёжь ещё его наставления, или выкинули из памяти своей, компьютерами перезагруженной?

Медведев хлопнул ладонью по столешнице:

— Первую в себя молча налей. От второй не окосей. Примешь третью следом — поболтай с соседом.

Старик рассмеялся.

— Верно.

Через несколько минут на столе стояли тарелочки с квашеной капустой, огурцами, в сковородке шкварчала поджаренная на сале яичница из шести яиц, а в центре стола возвышалась бутылка «Пшеничной».

Когда первый голод был утолён, и вторая стопочка нашла себе укромное место в желудке собеседников, Евдоким Семёнович начал допрос.

— Рассказывай, Герман Иванович, с какими проблемами ко мне пожаловал.

— Отчего, товарищ генерал, вы решили, что я к вам по делу явился? — сначала поинтересовался Медведев.

— А ты сам прикинь. — старик нацепил на вилку колечко огурца, однако есть не стал. — Я теперь генерал в отставке. Это раз. В нашем департаменте дел, как всегда, по горло, однако ты нашёл время, чтобы навестить старика на пенсии. Это два. В Киеве сейчас творится черте что. Это три. Там находятся твои люди. Это четыре. И, судя по всему, планируется диверсия. Это пять. — хозяин посмотрел на полковника. — Могу продолжить.

— Не стоит. Достаточно. — Медведев хотел, было, достать пачку сигарет, но вовремя вспомнил, что первый его руководитель не курит. Старик в момент понял желание гостя и махнул рукой:

— Доставай, дыми. Как-нибудь, перетерплю.

Лёгкий сигаретный дымок полетел к потолку. В нескольких словах полковник описал отставнику обстановку, как в Киеве, так и в первопрестольной.

— Если, в ближайшие дни, на Крещатике произведут акцию, для нас могут начаться непоправимые последствия. — в заключении сделал вывод Герман Иванович.

— В том случае, — тут же поправил старик, — Если инициатором ликвидации выступаем мы. Если же нет, всё произошедшее внутреннее дело суверенного, соседнего государства.

— Нас в любом случае макнут в дерьмо. — Медведев сложил перед собой руки домиком, и положил на них подбородок. — Евдоким Семенович, вы же долгое время были в Украине, знаете внутреннюю обстановку лучше всех нас, вместе взятых.

— Эка, ты махнул. Я в Киеве лет двадцать не был. — генерал в отставке посмотрел за покрытое льдом стекло окна. — Время идёт, время меняется.

— Но люди то остаются прежними. Мне нужен ваш совет. И ваша поддержка.

— Совет, предположим, дам, а вот по поводу второго…

— Выслушайте меня. — Медведев наклонился к собеседнику. — Я всего не знаю. Только предчувствую: нельзя сидеть, сложа руки, как то советует Щетинин. А как действовать, пока, не знаю.

— Ты же полковник. Со стажем. — старик принялся убирать грязную посуду. — Должен такие вещи ощущать физически. — Евдоким Семёнович задумчиво остановился перед раковиной, медленно повернулся к собеседнику и тихо спросил. — А ты точно уверен, что пойдёшь до конца?

Взгляд генерала буквально сверлил офицера, но тот не отвёл глаз.

— Да. Даже если это будет стоить мне должности.

— Должности. — усмехнулся генерал. — Не теми категориями мыслишь, полковник. На кон поставлена жизнь миллионов людей, а ты говоришь о должности.

— Вы хотите услышать от меня громкие слова о клятве Родине, в широком понимании этого слова?

— Ничего я от тебя услышать не хочу. А вот определить позицию следует. Сколько человек у тебя в Киеве?

— Наших?

— Нет. Лично твоих, на кого ты можешь положиться.

— Один.

— Не густо.

— Зато десятерых стоит.

— А вот хвалить его не нужно. Похвала — вещь пагубная, особенно в нашем деле.

Медведев спрятал глаза, чтобы дед не увидел в них доброй усмешки. Догадался старик, о ком шла речь или нет? Скорее всего догадался.

— Ещё кто-нибудь имеется? Из местных?

— Да. Человек из СБУ. Думаю, поддержит.

— Кто? Я его знаю? — голос генерала звучал молодо, без всякого старческого пришепётывания.

— Если помните, Синчука…

— Станислава? — полковник в удивлении вскинул брови. Вот тебе и на: Синчук в подчинении «деда» служил всего полгода, да и то почти двадцать лет назад. Отставник же продолжал убирать со стола, и как ни в чём не бывало продолжать монолог. — Ты, полковник, не смотри, что я хожу на трёх ногах. — рука хозяина указала на трость, стоявшую в углу. — С памятью у меня всё в порядке. Стас хороший исполнитель. Звёзд с неба не хватал, но бульдожью хватку имел. Если он твой человек, считай, полдела в кармане. А кто имеется в виде подсобного материала?

— В лагере Козаченко мы смогли завербовать Петренко. Бывшего…

— Можешь не продолжать. На комсомольца полагаться не станем. Кто единожды продал Родину, тот её продаст и во второй, и в третий раз, и в десятый. Среди яценковских кто-нибудь есть?

Полковник отрицательно мотнул головой.

— Это плохо. Ну, да ладно. По крайней мере, теперь понятно, от чего будем плясать. Вопросов у нас три.

— Кто? Где? Когда? — закончил мысль отставного генерала полковник.

— Совершенно верно. И решать их нужно не здесь, в Москве. А в Киеве. Так что, Герман, приготовь-ка ты мне квартирку, на завтра, в которой я буду не только ждать твоего приезда, но и работать.

— Но, Евдоким Семёнович….

— И без пререканий! Тебе нужна помощь? Вот и получай. Сколько времени? — Евдоким Семёнович посмотрел на будильник, стоявший на старом комоде. — 17.40. Отлично. Ближайший поезд в 20.20. - выложил по памяти информацию старик. — Жду тебя завтра, вечером. Для Щетинина причину поездки обоснуй более-менее правдоподобно. Хотя, он и так ни во что не поверит. Воробей ещё тот, стреляный.

В доме зятя президента, по совместительству, главы Администрации тестя, а также руководителя штаба избирательной компании Яценко, Леонида Сергеевича Пупко, Андрей Николаевич ранее бывать не приходилось. А потому он с некоторым любопытством смотрел на дизайн помещения, интерьер, обстановку, и пришёл к неожиданному выводу: а в доме то пресловутого олигарха не так уж и шикарно. Точнее не так. Не броско, не вычурно. У кума и то более помпезно. Денег, что ли, жалко? Или сила привычки, жить в спартанских условиях?

— Приехал? — Даниил Леонидович вошёл в кабинет мягкой, кошачьей походкой, так, что гость его и не услышал. — Присаживайся. Рассказывай, с чем пожаловал.

— Да вот, хочу обсудить обстановку в стране.

— А что её обсуждать? — Кучерук достал бутылку минеральной воды, два стакана. «Ему докладывают о моём состоянии здоровья. — догадался Андрей Николаевич. — Есть, есть крысы в моём штабе». Президент налил в оба сосуда. — Нечего, Андрюша обсуждать то, что ты натворил. Его нужно просто прекратить, и забыть о нём.

— Если бы это было так просто сделать.

— А нужно было сначала думать, перед тем, как поднимать народ. Так что его успокоение лежит полностью на тебе. Ну, да ты у нас мастер по части митингов. Так что, как-нибудь да прикроешь своё мероприятие. — президент первым сделал глоток. — Можно не сразу. Скажем так: после официального объявления результатов.

Козаченко вскинул голову:

— И когда вы их собираетесь объявить?

— Завтра. А зачем откладывать в долгий ящик то, что можно сделать сегодня?

Козаченко нервно рванул узел галстука. И тут же скрестил руки на груди. Спокойствие. Никаких эмоций. «Папа» специально хочет вывести собеседника из себя.

— Даниил Леонидович, мы с вами работали вместе не один год. — с трудом произнёс первую фразу Козаченко. Дальше говорить стало легче, проще. — И всякое промеж нас случалось. Но мы всегда находили альтернативу, выход из любого создавшегося положения. Скажите мне, зачем вам нужен этот донецкий «крези»?

— Только без театра, Андрюша. Мне ваш спектакль, который вы разыграли с Литовченко, вот уже где сидит. — президент провёл ребром ладони по горлу. — Не волнуйся. Всё, что было раньше, я помню. В отличии от некоторых. И тебя хорошо знаю. Знаю также и то, что идея с Майданом не тебе принадлежит. И не тобой развивается. Верни всё назад, Андрюша, и тогда наша беседа будет иметь продолжение. А по поводу Яценко, скажу одно. Если бы ты не стал выкобениваться два года назад, когда меня своим отцом родным называл, а после выпендрёж устроил в парламенте, то сейчас бы ты сидел на его месте. Нет, захотелось решать по-своему, по-молодецки. Или то захотелось не тебе? А, Андрюша?

Козаченко промолчал.

— Мне лично наш донецкий, как ты его там дальше назвал…

— «Крези».

— Это дебил, что ли? Впрочем, не важно. Так вот, он мне не по душе. Да и премьером то я его ставил, как проходящую фигуру. Рассчитывал на то, что потрётся с полгодика, и слетит. Не выдержит того напряжения, что творится у нас в верхах. А мужичёк то оказался твёрдый. Лобастый. Смотри, как взял всех нас в оборот. Так что сейчас копья ломать не станем. Поговорим о другом.

— Он не сможет управлять Украиной. — настойчиво проговорил Козаченко. — Над страной весь мир смеяться будет. Он же два слова связать не в состоянии. Вы же сами видели.

— Ну и что? Никита Сергеевич матом слова связывал. И ничего, признавали. Андрей, ты тёрся там, куда теперь так стремишься, и знаешь: такие люди, как Яценко, для них экзотика. Когда сладенькое надоедает, тянет на солёненькое. Так что, он там вскоре будет, словно рыба в воде. А на твоём месте, я бы наладил с ним отношения. Не сейчас. Пусть эмоции схлынут. Осадочек упадёт. А он тебя примет. Чуть — что поможем. Я ведь буду рядом находиться. Недалеко. И ещё. Не вздумай выкинуть какого-нибудь фортеля. Я не насчёт завтрашнего заседания. Там тебе ничего не светит. Двести двадцать шесть голосов вы не наберёте. Ни коммунисты, ни социалисты не придут. А остальным и вовсе будет не до этого. Я имею в виду, конфронтацию с властями. Андрюша, мой тебе совет: накинь на Литовченко удавку, иначе он тебя до добра не доведёт. Ему терять нечего. Почти. А тебе есть. И ещё. Отправь своего грузина назад в Тбилиси. Хватит ему воду баламутить. У нас его вариант не пройдёт. — президент поднял стакан с водой и со стуком поставил его на стол. — Ступай, Андрюша. Думать ступай. И очень хорошо думать.

Щетинин принял горячую ванну, накинул на голое тело махровый халат, поставил на столик бутылку коньяка, стакан и чайное блюдечко с нарезанным ломтиками лимоном. Винт слетел с горлышка бутылки. Генерал сначала налил на палец, но, немного подумав, наполнил стакан до половины. Спустя несколько секунд, генерал закусывал спиртное лимоном, искоса бросая взгляд на пламя в камине.

Вилен Иванович принял решение.

Два часа назад позвонил Медведев. Хитрить полковник перед начальством не умел, да, видимо, особенно и не старался. Просто предупредил, что плохо себя чувствует, и попросил отпуск за свой счёт на неделю. Заявление написал, оставил у секретаря.

Вилен Иванович наполнил стакан вторично. Парень решил сделать свою партию. Щетинин закрыл глаза. Подобный ход событий он и предполагал. Ещё тогда, в последней беседе, генерал отметил, как полковник выделил интонацией своё отношение к происходящему в Киеве.

Коньяк медленно наполнил голову различными мыслями.

Вилен Иванович ещё несколько минут смотрел на огонь, потом взял в руку телефон.

— Саша? Здравствуй. — на том конце провода находился «Немой». — К тебе наш товарищ должен вылететь завтра утром. Да, да, тот самый. Ты его встреть, как обычно. — генерал слегка помедлил, видимо ещё раздумывая, стоит говорить, или нет, но, решившись на ранее принятое решение, закончил свою мысль. — И вот ещё что. Помоги ему, насколько сможешь. Объяснять ничего не буду. Думаю, в скором времени сам всё поймёшь. Звонить мне не надо. Сам наберу. Удачи тебе.

Перед зданием парламента в ту среду люди собрались ещё с шести утра, хотя оппозиция призывала всех прийти к девяти, а заседание Верховной Рады должно было начать свою работу в десять утра. Телекамеры фиксировали плакаты с надписями: «Бандитов в тюрьмы!», «Есть предел беспределу!», «Козаченко — ТАК!». Ночью температура воздуха слегка повысилась, и к утру прошёл дождь. Но к семи утра градусник снова показал минус, и теперь под ногами протестующих находилась корка льда, не дающая возможность нормально передвигаться, и тем самым хоть как-то согреваться в движении. Володя дважды попробовал прочность природного катка. В первый раз завалился на бок, во второй упал на спину. При этом, прижимая камеру к груди, будто младенца. Самойлов скривился:

— Эдак, вместо репортажа из Рады, будем снимать больницу.

Дмитриев отряхнул полы пальто и выругался.

— Надо было куртку надеть. Всё пальто изгадил. Не ной. Справлюсь. С чего начинать?

— Со всего.

— Говори конкретно. — Володя явно находился не в духе. — Всё — понятие абстрактное. А объектив — понятие материальное. Всё сразу фиксировать не может.

— Водку будешь?

Вопрос явно застал оператора врасплох.

— А что, есть?

Самойлов достал из внутреннего кармана пальто небольшой термос. Налил в пробку — стаканчик.

— Согревайся.

— А ты? — Володя пригубил, и закусил бутербродом с сыром.

— Обойдусь. Ну, как веселее?

Володя поднял камеру, зафиксировал общий, панорамный вид. После чего сделал вывод:

— Жизнь налаживается! — и окинув оживлённую площадь перед Верховной Радой более оптимистическим взглядом, добавил. — Пожалуй, тысяч пятнадцать — двадцать собралось. Смотри в глубь Мариинского парка.

Самойлов вскочил на каменный постамент фигуры, изображавшей колхозницу.

— Ты прав. Попробуй сделать запись.

Володя поднял камеру, принялся запечатлевать на плёнку все детали происходящего исторического события. Вот старик — священник собрал возле себя человек пятьдесят. Молитву, что ли читает? Нет, объясняет, в чём различаются в религии течения различных концессий. Причём внятно, толково, грамотно. Следующий кадр захватил женщину, неопределённого возраста. Оператор, хотел было, сдвинуть камеру в сторону, но задержался. Неопределённый возраст, как однажды заметил Володя, у женщины имеет два состояния. Первая причина невозможности определить возраст у представительниц слабого пола, когда они красивы и счастливы. Радость жизни наводит на их лица свою косметику. Второе состояние, когда горе убивает женщину изнутри. И тогда невозможно определить её возраст, потому что сорокалетние выглядят, как восьмидесятилетние. И только глаза у них живут своей, обособленной жизнью. Объектив слегка опустился. Старуха держала в руках фотографию сына. Молодого парня, лет двадцати. Со светлой, задорной улыбкой. Под снимком виднелась надпись, сделанная чёрным фломастером на тетрадном листе: «Саша Черняк. Аэродром «Сквира».

— Сквировская трагедия. — Самойлов помнил её. В тот чёрный день для украинской авиации, летом, в свой профессиональный праздник, на Сквировском аэродроме, под Львовом, при показательных полётах, упал на землю военный истребитель КБ Сухова. Погибло более ста человек. Прошло два года, но до сих пор никто так и не понёс ответственности за произошедшее. У Михаила там погиб друг. Дмитриев об этом знал.

— Давай дальше.

Камера поползла в направлении входных дверей. Вот перед ними прошли депутаты от оппозиции. Они театрально вскидывали руки, призывно махали ими. Некоторые подходили к людям, приветствовали сторонников своих блоков и партий рукопожатием. Раздавали автографы. Неожиданно площадь перед зданием Верховной Рады взорвалась криками и аплодисментами. От своего авто к ступенькам, ведущим к дверям, медленной, усталой походкой шёл Андрей Николаевич Козаченко. Полы длинного, расстегнутого пальто колыхались в такт широкому шагу. Ветер трепал волнистые, русые, с проседью, волосы. Правая рука кандидата в президенты делала отмашку, и призывно вскидывалась вверх только тогда, когда над площадью проносилось, протяжно и восторженно: КОЗАЧЕНКО! Володя проводил объективом камеры депутата — оппозиционера до дверей и снова переместил фокус на массовку. Там уже развернули «лимоновые» знамёна, надетые на пластиковые удилища, и теперь те призывно развевались над вторым киевским Майданом.

Самойлов бросил взгляд на часы.

— Дальше не снимай. — журналист тронул Володю за рукав. — Побереги плёнку.

— Думаешь, что-то намечается?

— Обязательно. Не приехало более половины депутатского корпуса. В зале только оппозиция. Кворума нет. Однако, депутаты собрались. Значит, намечается нечто любопытное. Кстати, у кого наши пропуска?

Евдоким Семёнович покинул киевский метрополитен, как посоветовал Медведев, на станции «Святошин». Дальше, следуя инструкции, старик проследовал к автобусной остановке.

— Какой автобус следует до Белич? — спросил генерал у молодой женщины, стоявшей, в ожидании транспорта, на площадке для пассажиров.

— Вам Новобеличи, или Старые Беличи?

— А что, есть отличие?

— И огромное. Они находятся километрах в десяти друг от друга.

— Прилично. — старик порылся в кармане, и достал, исписанный понятными только ему иероглифами, клочок бумаги. — Сказано, просто Беличи.

— А номер маршрутки сообщили?

— Да. — Евдоким Семёнович снова взглянул на лист. — Номер 745.

— Тогда вам нужно… — женщина оглянулась по сторонам и кивнула на автобус, стоявший в ожидании пассажиров. — Вон та маршрутка.

Генерал бросил взгляд на лобовое стекло.

— Простите, но на ней номер 393, и написано до Коцюбинского.

— Это одно и тоже.

Женщина, забыв о собеседнике, махнула рукой, остановила такси, впрыгнула в него и исчезла. Генерал в отставке в растерянности оглянулся по сторонам. Двигатель вышеуказанного автобуса завёлся, явно собираясь отправить транспорт в путешествие… Старик поспешил к дверям:

— Простите, вы на Беличи едите?

— Да. — ответил водитель транспорта.

— Но у вас написано…

— Я и без вас знаю, что у меня написано. Ехать будем?

— А семьсот сорок пятый когда будет?

— Откуда я знаю. Ехать будем?

— Но мне нужно на улицу Вокзальную.

— Дед, да довезу я тебя до Вокзальной. — вскипел водитель. — Ехать будем?

Евдоким Семёнович с трудом взобрался в салон, присел на боковое место и автобус тронулся с места. Как после выяснилось, Коцюбинское и Беличи оказалось одним и тем же. Только первое название было официальным, а второе — народным, по названию железнодорожной станции, расположенной на территории населённого пункта. А потому, Евдоким Семёнович уже через пятнадцать минут стоял возле искомого дома.

Медведев не зря из пяти вариантов, выбрал именно этот. Генерал сразу отметил данный факт, как только увидел будущее жилище, в котором ему предстояло провести некоторое время.

Вокзальная 27, адрес, который указал Герман, оказался частным, одноэтажным строением, с двумя выходами, и проходами в соседний частный сектор. Практически, дом можно было покинуть через параллельную улицу, и «наружка» не смогла бы ничего заметить. Улица, на которой располагался постройка, просматривалась со всех сторон. Напротив входной калитки располагалась привокзальная площадь, скорее не площадь, а небольшая площадка, сразу за которой находился перрон, с которого люди могли добраться электричками, как в сторону Киева, так и на Тетеревское, противоположное направление… Впрочем, как впоследствии сделал вывод генерал, Беличи, будучи посёлком городского типа, практически являлись Киевом. Особенно, если учесть тот факт, что маршрутка от ближайшей станции метро до нового места жительства генерала добиралась всего десять — пятнадцать минут, в зависимости от заторов на дороге… А в скором времени, Евдоким Семёнович выяснил ещё один плюс нового местожительства. В ближайшем продуктовом магазине, при покупке генералом колбасы, кефира и пельменей, продавщица сообщила, что совсем не обязательно пользоваться железной дорогой, или маршрутками. Покинуть посёлок и добраться до столицы, как оказалось, можно было ещё одним путём. Пешим ходом, через лес. Тропинка, что вела через небольшой лесной массив, через двадцать минут спокойного хода, приводила путника к массиву Новобеличи, точнее к автобусной остановке, от которой автотранспорт шёл в центр столицы.

Евдоким Семенович, скупившись, вернулся домой, открыл калитку, подошёл к двери, достал ключ.

Жильё, в котором ему предстояло, как он рассчитывал, провести несколько дней, оказалось небольшой, но вполне удобной, двухкомнатной квартирой на земле, и, как сказал Медведев, для жилья вполне приспособленной. Правда, в его понимании данного слова. Две маленькие комнатки. Спальная ничем особенным не отличалась: диван, тумбочка с телевизором. Книжная полка. А вот вторая комнатушка была нашпигована различного рода аппаратурой. Старик прикрыл дверь: всё понятно, для Медведева. Кухня представляла собой не что иное, как кухню. Туалет. Ванная комната. Всё.

Старик бросил взгляд за окно: в таком доме обязательно должны сохраняться удобства и во дворе. Присмотрелся. Точно, есть. И решил для себя: вот там то мы и будем оправляться. И к природе поближе, и проверить улицу на наличие наблюдения в любой момент можно.

Генерал поставил на газовую плиту чайник, присел на стул. Сколько же он не был в Киеве? Давненько. С середины восьмидесятых. И знакомых то, скорее всего, в живых не осталось. Старик усмехнулся. Хотя нет, один то точно есть. Тот, ради которого он и решил посетить столицу Украины. Тот, кому сейчас было столько же, сколько и ему. Тот, кто в данный момент являлся доверенным лицом Андрея Николаевича Козаченко. Кого он спас в семьдесят втором от тюрьмы. И кто спас ему жизнь, в конце сорок четвёртого. Тот, кто сегодня был известен украинскому народу, как депутат Верховной Рады всех четырёх созывов, один из организаторов национального движения «Украинское сопротивление», Пётр Степанович Цибуля.

Андрей Николаевич окинул взором зал. Кворума не состоялось. Из 450 депутатских мест занято было, как сообщил Кривошеенко, всего 186. Даже не минимальное меньшинство. В сессионный зал, на экстренное заседание парламента прибыли только оппозиционеры. Теперь любое голосование не будет иметь никакого значения. Козаченко устало опустился на свой стул и прикрыл лицо руками. Вот и всё.

Литовченко сверху смотрел на согнутую спину кандидата, и нервно покусывал нижнюю губу. Вчера, поздно ночью, к нему нагрянул Тарасюк. Он был встревожен и взвинчен. Информацию, которую депутат передал, моментально прогнала сон: Козаченко встречался с Кучеруком. О чём говорили промеж собой президент и кандидат Степан Григорьевич ничего не знал. О встрече дознался случайно, от водителя Андрея Николаевича.

Поначалу Александр Борисович воспринял сообщение положительно. Мол, власть решила сама наладить отношения с оппозицией. Принять её условия. Однако, после детального анализа, впал в сомнение. Если встреча состоялась по инициативе «папы», почему Андрей молчит, не говорит о ней? Полночи Литовченко не спал. Вариантов ответа имелось два. Либо президент действительно хочет наладить отношения с оппозицией. Но, по каким-то своим соображениям, не желает огласки. Либо, он надавил на «банкира», прижал того информацией, которой владел ещё со времён работы Козаченко Главой национального банка. А прижать было чем. И, к тому же, «папа», наверняка, знал, что сегодняшнее заседание сорвётся неявкой депутатского корпуса. Ближе к утру Александр Борисович пришёл к выводу: более верна и правдоподобна вторая гипотеза. В половину шестого он созвонился с лидером национал — патриотического движения Григорием Лысенко, немногочисленная партия которого поддержала на выборах Козаченко. После Литовченко сделал звонок Пётру Степановичу Цибуле. И, только переговорив с самым старым, по возрасту, депутатом Верховной Рады, он, в пять утра, лёг спать. Теперь, от недосыпания, несносно раскалывалась голова, и постоянно хотелось выпить чашку крепкого, густого кофе.

Самойлов настроил камеру, кивнул вниз:

— Посмотри на Козаченко. Впечатление, будто всю ночь не спал.

— Будь я на его месте, тоже глаз бы не сомкнул. — Володя прильнул к камере. — Начинается.

Небольшая дверца в стене, чуть в стороне от кресла первого вице-спикера, приоткрылась, и в дверном проёме появился председатель украинского парламента Юрий Валентинович Алексеев. Он, не торопясь, прошёл к своему месту Главы Верховной Рады, сел, после чего произнёс в микрофон:

— Мы собрались по просьбе и заявлению ста семидесяти пяти народных депутатов, для проведения внеочередного, экстренного заседания Верховной Рады Украины. Напоминаю нашим уважаемым депутатам, а также радиослушателям и телезрителям, что решения парламента могут считаться легитимными только в том случае, если за них проголосует 226 народных избранников. К сожалению, в данный момент, в зале присутствует только 186 народных депутатов Украины. А потому, сегодня мы имеем право только обсудить проблему, проявившуюся в результате второго тура голосований на выборах президента Украины. Я повторяю. По регламенту работы Верховной Рады Украины, мы сегодня имеем право исключительно на обсуждение сложившегося положения в стране. Принимать какие-либо решения, парламент, к сожалению, не имеет полномочий.

В зале раздались выкрики негодования по поводу того, что депутаты от власти не выполняют своих прямых обязанностей и игнорируют заседания Верховной Рады. Некоторые народные избранники повыскакивали с мест, как будто их резвое поведение могло изменить Конституцию страны.

Алексеев просмотрел список, желающих принять участие в обсуждении проблемы, и вызвал к микрофону на трибуне депутата от блока «Незалежна Україна» Богдана Мосийчука.

Самойлов включил, на всякий случай, диктофон. Володя снимал всё, что происходило в сессионном зале. Вот Литовченко подошёл к Цибуле, о чём-то с ним поговорил. Козаченко продолжал сидеть, опустив голову на руки, будто его совершенно не касалось то, что сейчас происходило в стенах парламента. Литовченко сделал несколько звонков по мобильному телефону. В сессионном зале явно ощущалась напряжённая обстановка. Все чего-то ждали. К Александру Борисовичу вновь подошёл Цибуля. В силу своего высокого роста склонился над депутатом, что-то прошептал тому на ухо. Литовченко согласно кивнул головой. Взял в руки свой портфель. Раскрыл его, и извлёк большую, и, судя по внешнему виду, старую книгу.

Самойлов в этот момент внимательно следил за местом спикера. Вот к Алексееву подошёл Григорий Лысенко. О чём-то того долго просил. Спикер отрицательно качал головой, всё время кивая на монитор. Судя по всему, как догадался Самойлов, депутат настаивал на том, чтобы поменять очерёдность в списке выступающих. Но у него ничего не выходило. Алексеев упорно не желал его слушать.

Виброзвонок мобильного телефона заставил журналиста отвлечься и отойти в сторону.

Дмитриев зафиксировал, как Литовченко передал книгу Цибуле, сделал ещё несколько звонков и присел, но не на своё место, во втором ряду, а недалеко от Козаченко.

— Володя, — оператор немного отвлёкся на зов Михаила. — Только что звонили из Москвы. Им нужно сегодня срочно дать информацию через «живой эфир». Так что готовься, после едем к Генке.

— Окей. — Дмитриев снова прижался к прицелу камеры.

— По согласованию с депутатами из блока «Незалежна Україна», — в это время произнёс Голова парламента. — я предоставляю слово народному депутату Украины Пётру Степановичу Цибуле, избирательный округ N 122.

Петр Степанович, прижимая к груди старинный фолиант, медленно спустился к кафедре, и под бурные аплодисменты аудитории взошёл на кафедральный постамент.

— Дорогие мои друзья! — начал выступление депутат. — Впервые с этой трибуны я могу позволить себе сказать такие слова: дорогие мои друзья. Потому, как впервые в зале Верховной Рады Украины собрались только истинные патриоты нашей державы. Настоящие герои нации. Люди, которые не только на словах, но и на деле желают нашей стране процветания и благополучия. — зал взорвался овациями. — Впервые Украина, после многолетней спячки, решила снова сказать своё красноречивое «нет» диктаторской власти президента и его прихлебателей. На Майдане Киева, и на майданах других городов Украины сегодня стоят люди, которые решили самостоятельно взять власть в свои руки, и доверить управление державой тем, кто в самые тяжёлые, трудные для народа дни, всегда стоял с ним плеч о плеч, разделяя все горести и беды. Мы, народные депутаты, здесь, в этом зале, слышим голос народа: Козаченко народный президент Украины!

Избранники вскочили с мест и аплодисменты, оборвавшие выступление оратора, не смокали несколько минут.

— Как в хорошие застойные времена. — пробубнил про себя Володя, не отрываясь от камеры ни на секунду.

— И потому, — дождавшись, когда зал смолкнет, продолжил Пётр Степанович. — Мы, сегодня, сейчас, должны… Нет, обязаны выполнить волю народа. И объявить о том, что демократия и воля народная победила в нашей державе! Я прошу Андрея Николаевича Козаченко подойти ко мне. — Цибуля сделал приглашающий жест рукой. Козаченко, пока ещё не понимая, что происходит, поднялся с места. Вместе с ним со своих кресел поднялись и другие народные депутаты, которые, не жалея рук, аплодировали Андрею Николаевичу. Лидер оппозиции огляделся. И натолкнулся на сухой, жёсткий взгляд Литовченко. Холод прошёл вниз, по позвоночнику кандидата в президенты. Он знает о моей встрече с «папой». - догадался Андрей Николаевич. — Они меня решили связать по рукам и ногам. Что они придумали? Зачем я им нужен на трибуне?

Петр Степанович сделал успокаивающий жест рукой.

— Андрей Николаевич, спуститесь ко мне. — Козаченко посмотрел на двери выхода, но Александр Борисович, просчитав его действия, встал в проходе, закрывая собой путь к отступлению, и яростно захлопал в ладоши. Андрей Николаевич с трудом сдерживая тошноту, сделал шаг к президиуму парламента. — Друзья, — между тем, как бы ничего не замечая, продолжал Пётр Степанович, — Мы, приветствуем народного президента Украины Андрея Николаевича Козаченко! — ноги кандидата с трудом преодолевали десятиметровое расстояние. — И просим его принять присягу президента на верность Украинскому народу!

Козаченко опешил. Такого хода событий он никак не ожидал.

Юрий Валентинович Алексеев тут же моментально отреагировал на происходящее. Быстро, пока Козаченко не дошёл до трибуны, он наклонился над микрофоном и произнёс:

— В связи с тем, что в зале происходит грубейшее нарушение регламента, я объявляю заседание Верховной Рады закрытым!

С последними словами Юрий Валентинович покинул место спикера и скрылся за створками двери.

В голове Андрея Николаевича пронёсся целый каскад мыслей, но центральной оставалась одна: всё, теперь обратной дороги нет. Не важно, кто его подставил. Литовченко, или Цибуля. Важно другое: если сейчас он откажется от принятия присяги, то на его политическом будущем можно поставить большой и жирный крест. Если примет присягу, то ни о каком соглашении с «папой» речь больше идти не может. Присягой они его спеленали.

Андрей Николаевич встал на место Петра Степановича, положил дрожащую правую рук на Библию, которую Цибуле передал Литовченко. Прошла секунда замешательства. Козаченко прекрасно отдавал себе отчёт в том, что после произнесённых слов он тут же станет вне закона. И к нему могут применить уголовную статью. В тот момент Андрей Николаевич даже забыл, что он народный депутат, а потому личность неприкосновенная. И может творить, всё, что в голову взбредёт. Чем, собственно, и воспользовались Литовченко с Цибулей. Липкий страх сковал все части тела кандидата, отдавая свои примитивные команды: молчи, спрячься, убеги.

А Александр Борисович Литовченко с силой сжал кулаки: не дай Бог, «банкир» сейчас сломается. Тогда рухнет всё, на что он сделал ставку. Ну, что же он ждёт? Струсил? А Цибуля что молчит? Да помоги же ты ему! Подтолкни! — хотелось выкрикнуть депутату, но вместо этого он снова принялся хлопать в ладоши. Его тут же поддержали. Что и решило дальнейший ход событий.

Козаченко, видя всю безвыходность своего положения, набрал в лёгкие поглубже воздуха, и, как в ледяную воду, бросился в новые и страшные дали:

— Я, как президент Украины, приношу присягу на верность….

Самойлов потянулся, было, к телефону, но рука остановилась сама собой. О чём сообщать? Какая тут к чёрту, сенсация. Катастрофа.

Станислав Григорьевич встретился с Медведевым на массиве Троещина, в небольшом сквере на улице Сабурова. По засаженной тополями аллее прохаживались мамы с колясками. Приятная и довольно располагающая обстановка. Для разного рода встреч. Герман Иванович, пожав Синчуку руку, проговорил, вместо приветствия:

— Благодаря конспирации, скоро буду знать Киев не хуже коренного киевлянина.

— Нет. Нужно знать лучше. — Синчук явно не был настроен на весёлый лад.

— Рассказывай, что у вас тут происходит?

— Да нет, — подполковник повернулся всем телом в сторону собеседника. — Это ты мне расскажи, как дальше всё будет происходить? Что сказал Щетинин, после передачи моей информации?

— Тебя интересует, что сказал Щетинин, или президент?

— И тот, и другой.

Медведев закурил:

— Президент приказал не вмешиваться в происходящее. Просто наблюдать. Щетинин его поддержал.

— А если то была инициатива самого Ивановича?

— Сомнительно.

— И зачем, в таком случае, ты приехал? — Синчук тоже закурил. — Чтобы поставить меня в известность о том, что мы заварили кашу, а теперь ты уходишь в сторону? Так мог бы и по телефону сообщить.

— А в глаза лучше. Чтобы потом не обвинял, что, мол, скурвился. — Медведев глубоко затянулся. — К тому же неправильно поставлен вопрос. Следовало спросить, в каком качестве я приехал? И вот тогда бы услышал ответ, что в качестве больного, который находится не на службе, а на больничном.

— Турист. — усмехнулся Синчук.

— В некотором роде. К тому же, Стас, я не один приехал. А со Стариком.

— Семёнович с тобой? — на лице Синчука проявилась удивлённая улыбка. — Увидеть Старика — это здорово. Как он? Странно, буквально, на днях о нём вспоминал.

— А теперь и поговоришь с ним.

— Где он остановился?

— Беличи.

— Академгородок? Отличное место.

— Ну, так кто выбирал! И лес, и озерцо неподалёку. Рыбку половить, грибы пособирать…

— Грибы пособирать… Это в ноябре то месяце? Герман, не темни. С чем приехали?

— Работать. — теперь в голосе полковника не прозвучало ни одной нотки веселья. — На тебя работать. А больничный я действительно взял, на неделю. Впрочем, Щетинин, наверняка, сообразил, для чего.

— Почему ты так решил?

— Да вот потому… — Медведев слегка повёл спиной. Будто его морозило. — Наблюдают за мной. И, судя по всему, не ваши, а наши. Слишком открыто.

— В наглую?

— Да в том то и дело, что, вроде бы, нет. Хотя и открыто. Ну, да Бог с ними. Прокачал я твоего человечка.

— И как, не напрасно я волну поднял?

— Не то слово.

Медведев лёгким движением огляделся по сторонам. С момента прибытия в аэропорт, он действительно чувствовал, что за ним ведётся наблюдение. Хотя час назад Герман Иванович сделал несколько пересадок с помощью различных видов транспорта, однако, убеждение, что за ним следят, никак не хотело покидать.

— Не то слово. — снова повторил Медведев и тряхнул головой. Сначала дело, сантименты после. — Ты с ним познакомился при ликвидации Коновалюка?

— С чего ты взял? — Синчук встрепенулся. Такого резкого перехода в беседе он не ожидал.

— Скажу более того. Ты и понятия не имел, кого ликвидируют.

Станислав Григорьевич провёл рукой по лицу, как бы пытаясь стереть воспоминания о той ночи. Рассказать, или нет? Впрочем, смысл что-то скрывать, когда в общих деталях Герману и так всё известно.

— В день, перед той ночью, — всё-таки нехотя, начал рассказ Синчук, — Нам отдали распоряжение, выполнять приказы человека в «бимере». Имени его никто не называл. А он сам себя окрестил «немцем», когда нам его представили. Кто-то поинтересовался, почему именно «немец»? Так он отмахнулся: мол, первое, что пришло в голову. От того, мол, что буду ехать в немецкой тачке.

— Врал. — вставил реплику Медведев. — Он любитель немецкой музыки. Это я вычитал в его личном деле.

— Вот оно что… — Синчук продолжил. — Я его видел дважды, перед операцией. Однако, запомнил на всю жизнь. Говорил «немец» мало, в основном отдавал распоряжения. Конечной цели операции никто из нас не знал. Работали «в тёмную». В мою задачу входило на «ауди» остановить «Камаз» с прицепом, и развернуть его. В самом узком месте трассы. После, когда узнал, кого завалили, думал свалить из «конторы». Да только никому из нас, тех, кто принимал участие в ликвидации, уволиться не позволили. Всех повысили в звании, пристроили. Одних при центральном офисе. Других при областном, но всех оставили в Киеве. Так сказать, под наблюдением. — подполковник прокашлялся. — Выходит, в той операции и твои принимали участие?

— Вот только не надо, с больной головы да на здоровую. — Медведев погрозил указательным пальцем. — «Немец» покинул «фирму» ещё в девяносто шестом. Официальная версия: ушёл на пенсию. Так, что наше участие в том деле никак не просматривается. К тому же, в смерти Коновалюка мы то как раз и не были заинтересованы. Он, со своей идеей федерализации Украины как раз нам был кстати. Ищите заказчиков среди своих. Причём, из тех, кто был связан с органами. Ведь не случайно они пригласили именно «немца». Выходит, знали его прошлое, и то, что он работает на индивидуальные заказы. И давление на ваших руководителей тоже должны были иметь. На такое были способны только ваш «папа», или кто-то из крутых нардепов. Мы тогда, помню, у себя тоже анализировали ту ситуацию. И вот к какому пришли выводу. Если вспомнишь последнюю поездку Коновалюка, то задай себе вопрос: почему покойный мотался на личном авто из одного города в другой, по ночам, практически без сна и отдыха? Может, и получишь довольно любопытный ответ.

— Думал я и над этим. — Синчук откинулся на спинку скамейки. — В тот год «Украинское сопротивление» развалилось на три, практически враждующих, блока. Коновалюк беспомощно пытался реанимировать движение.

— Почти в десятку. Как говорят следователи в детективных романах: вычислите, кому выгодно убийство, и найдёте убийцу. Так что его смерть была выгодна очень широкому кругу политиков. И сын покойного, Тарас, я так думаю, не случайно покинул движение отца. Скорее всего, кое о чём догадывался. К тому же, кому понравится видеть, как спекулируют именем родного тебе человека, и на твоей фамилии зарабатывают солидный капитал? Но, это эмоции. Вернёмся к нашим баранам. — Медведев хлопнул себя по колену. — Два союзника у тебя уже есть. Сегодня буду разговаривать со своим человеком. Пока он работает на нас, но, как ты выразился, «в тёмную». Может, смогу убедить перейти на нашу сторону. Итого, в лучшем случае, нас будет четверо. Немного. Но и не мало.

— Следует организовать дежурство на Майдане. Вычислить «немца». У него должно быть своё, определённое место, с которого он может вести постоянное наблюдение за происходящим на площади. Узнаем место, проследим, кто его более всего интересует из команды Козаченко.

— Такую установку тому человеку, которого буду агитировать, уже дал. Может, он её к данному моменту успел выполнить. Подождём результата разговора.

— Он у тебя что, всё время находится на Майдане? — поинтересовался Станислав Григорьевич.

— С самого начала.

— Среди оппозиции?

— Почти. И ещё, Стас, проведай нашего комсомольца. Что-то он не к добру замолчал. Не нравится мне это. Ещё не дай Бог, если выяснится, что Петренко таки причастен к нашему профессионалу, то сам понимаешь, какую бурю мы пожмём.

Козаченко нервно улыбаясь, принял поздравления от коллег по депутатскому корпусу, и, быстро оглянувшись по сторонам, выцепил взглядом фигуру Литовченко. Одного кивка головы новоизбранного народного президента стало достаточно, для того, чтобы Александр Борисович понял: Козаченко хочет с ним поговорить с глазу на глаз.

Литовченко извинился перед двумя журналистами, которые ждали его, для получения интервью, и проследовал за Андреем Николаевичем.

— Твоя работа? — с ходу набросился на депутата Козаченко, едва за ними закрылась дверь в зал совещательной комиссии. Александр Борисович окинул помещение взглядом: никого.

— Андрей, не находишь знаковым тот факт, что ты собираешься выяснять со мной отношения в совещательной комнате?

— Хватит придуриваться! — моментально вскипел Козаченко. — Зачем ты это сделал? Мы же договаривались, прежде чем начать какие-либо активные действия, следует дождаться объявления результатов.

— Их объявят через четыре часа. И результат тебе известен. — Литовченко присел на ближайший стул. — Кстати, почему ты мне не сообщил о том, что вчера встречался с «Рыжим»? — так Александр Борисович постоянно называл в круге близких людей президента Украины. За цвет волос.

— Откуда тебе известно, что я с ним встречался? — насторожился Андрей Николаевич. — Ты что, следил за мной?

— «Папа» мне лично передал. — съязвил Александр Борисович. — Никто за тобой и не думал следить. Успокойся. Журналисты вынюхали. Проныры! Так о чём вы беседовали, тет — а — тет?

— Вот и спроси у него. Тоже лично. — злость клокотала в груди лидера оппозиции.

— Да можешь не говорить: и так понятно. Струсил? — в голосе Литовченко не звучало никаких эмоций. Только констатация факта. Александр Борисович упал на стул, и кивнул Козаченко на соседствующее кресло, но тот остался стоять. — Струсил. Не оправдывайся. Тебе не идёт, когда ты оправдываешься. Знаешь, а я ведь тебя понимаю. Коммунисты дали от ворот поворот. Онойко, сволочь, «кинул». Как говорится, везде тупик. Только, Андрей, — Литовченко переходил с Козаченко на «ты» редко, только в тех случаях, когда они были с глазу на глаз, и когда он чувствовал, что может себе такое позволить. — Ты не один. С тобой команда. Которая послушала тебя. Которая поверила в тебя. Которая вложила в тебя всё. И негоже её бросать.

— Я никого не собирался бросать. — Козаченко умостился на уголке стола.

— Знаю. Но страх проигрыша был, и остался. Потому то, мы и решили тебе помочь.

— Медвежья услуга. К тому же, сопряжённая с уголовным кодексом. Ты представляешь, что они с нами сделают, по выходе из Рады?

— Ничего. — Литовченко говорил тихо, но довольно убедительно. — Во-первых, мы лица неприкосновенные. Ты просто забыл про это. Во-вторых, если бы они хотели нас арестовать, или раздавить, то сделали бы это давным-давно. Нет, Андрей, правы были твои австрийские друзья: пока Администрация президента играет в демократию, никто нас не тронет. Их инструкция верх совершенства. И отработана до мелочей.

— После моего выступления, Майдан разгонят.

— Кто? — Литовченко вскочил с места и встал напротив оппонента. — У нас на Хрещатике стоят люди, с мирной акцией протеста. Кто разгонит мирную манифестацию? Кто захочет наложить на себя клеймо диктатора? «Папа»? Да ни за что! Тем более, митинг стоит на законном основании. А даже если и захотят разогнать, то нам это только на руку. Представляешь, какая поднимется волна? И «Рыжий» тоже представляет.

Козаченко посмотрел на руки. Они мелко тряслись, словно в приступе лихорадки.

— Ещё один момент, Андрей. — Литовченко сделал вид, будто не заметил поведения кандидата. — Мы поставили ЦИК в такое положение, что можем из них верёвки вить. Они хотят сегодня официально объявить результаты? Нет проблем. Только следует учесть, законным президентом Украины Яценко сможет стать только в том случае, если его фамилию, в нужном варианте статьи опубликуют в «Голосе Украины». Центральном печатном органе. А вот этого то мы им и не позволим. Наши ребята, под руководством Сурхуладзе, утром установили наблюдение за издательством. Так что, хрен «бык» получит, а не президентское кресло. Тарасюк приготовил иск в Верховный Суд. Так что, мы их ещё заставим поплясать под нашу дудку.

Александр Борисович подошёл к двери, выглянул в коридор, и снова вернулся к собеседнику.

— Тебе обязательно нужно выступить на Майдане. Сегодня! Приготовь речь. Такую, чтобы достучался не только до мозгов, но и до сердец стоящих там. Обязательно следует объявить о создании коалиции «Воля народа». Для наших людей на западной Украине это станет сигналом о начале активной фазы. И сказать об этом следует тебе. И никому другому.

— Мне нужно быть в ЦИК, в три часа.

— Плюнь на них. Там сегодня тебе не место. Мне тоже. Пошлём Тарасюка. Ещё кого-нибудь с ним, пару человек. Не больше. Только для того, чтобы навели шорох. Так, что, готовь речь. И позвони Кривошеенко. Пусть свозит на Майдан полевые кухни. Валенки. Тулупы. Ночью обещают мороз до минус десяти. Нельзя допустить, чтобы люди начали мёрзнуть. А я поехал в Украинский Дом. Проведу совещание с «бригадирами». Спланируем ночную акцию.

Литовченко мелко перекрестился:

— Вот, кажется, и началось.

— Привет. Я в Киеве. Ничего не говори. Необходимо встретиться. Слушай внимательно. Через три часа жду тебя на набережной в Украинке. Есть такой маленький городок на берегу Днепра. Теперь слушай, как до него добраться. Выйдешь на станции метро «Выдубичи». Сядешь в маршрутку до Украинки. Водителя попроси остановить возле Дома культуры. Он находится вблизи набережной. Маршрутка идёт полчаса. Рассчитай время так, чтобы там не бродить. Отбой.

«Грач» отключил мобильный телефон и спрятал его в карман. Если сам Медведев в Киеве, значит, события начинают набирать обороты.

Тарас Гнатович Коновалюк занял место во втором ряду, за спинами лидеров движения «За Яценко!». Теперь перед его глазами маячили знакомые затылки Резниченко, Пупко и Онопенко. Ещё один стул оставался пустым. Для премьера — догадался политик. — Интересно, он ТВ включал, или нет?

Два часа назад Тарас Гнатович несколько раз подряд пересмотрел видеозапись утреннего, экстренного заседания Верховной Рады. Теперь, глядя на место Головы Центризбиркома, и пустой стул для премьера, политик думал не о предстоящем объявлении голосов, а том, как поведёт себя Яценко, после того, как станет президентом. По законодательной базе Украины, действия оппозиции иначе, как государственным переворотом, назвать иначе было никак нельзя. И, слава богу, что никому не пришла в голову мысль применить силовые методы давления, против инакомыслия. Однако, зная характер Владимира Николаевича, и исходя из того, как грязно прошла предвыборная кампания, Тарас Гнатович пришёл к неутешительному выводу: рассчитывать на снисхождение премьера не приходилось. Как только тот станет президентом, посыпятся головы, как горох посыпятся.

Зал начал заполняться людьми. Коновалюк обернулся. По традиции, конференц — зал должен был быть разделён, перед объявлением результатов президентских выборов на равные доли мест, пропорционально количеству кандидатов на высший пост в государстве. В данный момент, организаторы были обязаны поделить места на две равные половины. Должен был, но не сделал этого. Все, абсолютно все места в зале заполнили только представители штаба премьера. Для оппозиции не осталось ни одного стула. Тарасюк, пришедший на объявление результатов минут пять назад, помыкался между рядами, пока не нашёл себе стоячее место возле мраморной колонны. Опираясь о неё правым плечом, он достал блокнот, и принялся в нём что-то записывать. Тарас Гнатович опустил голову: вот и началось горохопадение.

Председатель ЦИК, вместе с секретарём и десятью членами комиссии, прошли к своим рабочим местам, и через несколько минут присутствующие в зале депутаты и пресса услышали бодрый голос Головы Центризбиркома:

— Как и было объявлено заранее, мы, с минутным запозданием, начинаем официальное объявление результатов второго тура выборов президента Украины. У кого-то имеются возражения?

— Да. — выкрикнул Степан Григорьевич Тарасюк, и протянул руку, так, чтобы её все увидели. — Я, как официальный представитель кандидата в президенты Андрея Николаевича Козаченко, протестую против того, в каких условиях собирается проводиться ваше объявление результатов. Представители от премьер-министра заполонили весь зал. Даже те места, которые отведены официальным представителям второго кандидата. Это есть нарушение элементарных норм демократии.

Голова ЦИК строго посмотрел на секретаря. Тот повёл плечами: мол, а что я могу сделать? Не сгонять же мне лиц, имеющих статус неприкосновенности? Да и что такого, в конце концов? Не могут постоять пять минут, что ли?

Председатель обернулся в сторону представителя оппозиции.

— Вы хотите, чтобы мы вам принесли стул?

По залу прошла волна смеха.

— Я хочу, — выкрикнул Степан Григорьевич, — Чтобы в нашей стране соблюдались элементарные правила демократии. Места в зале должны быть распределены для представителей обоих кандидатов.

— То есть, вы отказываетесь от предложенного вам стула? — сделал свою трактовку выступлению Тарасюка, председатель. — Замечательно. В таком случае, разрешите продолжить…

В этот миг последние слова Головы ЦИК потухли в водопаде аплодисментов. В зал вошёл Яценко. Политики и приближённые лица повыскакивали с мест, одни в искреннем, другие в наигранном восторге выражая своё подобострастие премьеру. Тот, широко улыбаясь, прошёл сквозь присутствующих, словно ледокол сквозь льды, в первый ряд и тяжело упал на пустой стул. Кивок головы, и председатель продолжает:

— Итак, во втором туре в целом по Украине проголосовало 72 % населения. Голоса разделились следующим образом… — начал, было речь Голова Центральной избирательной комиссии, но его снова перебили.

— Я протестую! — раздался выкрик со стороны колонны.

Яценко слегка повернулся вправо: у кого там, интересно, голос прорезался?

Степан Григорьевич попытался высказать своё недовольство без помощи усилителя звука, однако, раздражённые крики, раздавшиеся с мест представителей премьера, заглушили его речь.

— Я настаиваю на том, чтобы мне дали слово. — продолжал надрываться оппозиционер, пытаясь перекричать оппонентов. — В конце концов, в какой стране мы находимся?

Пупко наклонился к уху Яценко:

— Здесь не только наши, есть и телекомпании из-за рубежа. Думаю, нужно дать ему слово. Иначе, не поймут.

Владимир Николаевич согласно кивнул головой.

Пупко приподнялся, и бросил в сторону Тарасюка взятый со стола микрофон:

— Лови, оппозиция.

Бросок оказался сильным и метким. Микрофон пролетел над тремя рядами и угодил в лоб настойчивому крикуну. Зал разразился хохотом.

— Вы видели это? — с дрожащих губ Степана Григорьевича слетали брызги слюны. — Он специально бросил в меня… Он так сделал, чтобы оскорбить и унизить меня.

С третьего ряда громкий голос подал реплику, сделав в нужном месте паузу, в виде икоты:

— Было бы что оскар — ик! — блять!

Зал вторично взорвался смехом. Владимир Николаевич пытался себя некоторое время сдерживать, но всеобщая истерия захватила его, и вскоре он тоже задрожал всем телом от вырывающегося наружу хохота.

Тарас Гнатович ещё ниже склонил голову. Господи, что мы творим? — нестерпимой болью билась мысль в голове политика. — Ведь так нельзя! Низко! Гадко! Противно! Подло!

А Тарасюк, в первый момент задохнувшись от праведного гнева, однако, сумел, таки, сдержать себя, и после того, как смех начал потихоньку стихать, продолжил выступление.

— Мы требуем, — микрофон дрожал в его руке. — Чтобы подсчёт голосов проводился не с помощью компьютерной техники, а при наличии протоколов с мокрой печатью.

Голова ЦИК, явно игнорируя высказывания представителя оппозиции, повернулся всем телом к секретарю, и, указывая на бумаги, принялся тому что-то объяснять. Слова Степана Григорьевича улетали в пустоту.

Самойлов резким движением выключил диктофон, и тронул Володю за рукав:

— Пошли отсюда.

Оператор с недоумением обесточил камеру, и поспешил за журналистом.

Михаил прошёл в мужской туалет, достал пачку сигарет, нервно закурил.

— Ты это видел?

Володя тоже достал сигарету.

— Видел.

Самойлов выругался:

— Как были азиопами, так ими и сдохнем.

— Кем были? — не понял Дмитриев.

— Недоделками. Родившимися между Европой и Азией. Ни то, ни сё!

— А Азия то в чём виновата? — Володя глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри. — Я вот в Азии родился. Географически. Так что с того?

— Ничего. — Самойлов курил быстрыми, короткими затяжками. — Давай собираться. Надоело мне здесь всё. Хватит. Выборы закончились. Звоню в Москву, пусть нас принимают.

— Не гони лошадей. — Володя приоткрыл окно. Морозный воздух, бледным парком, тут же ворвался в нагретое помещение. — Пока действительно, выборы не закончатся, никто нам командировку не закроет. И не надейся.

Оператор вскрыл камеру, осмотрел кассету.

— Поехали к Генке. Тут времени минут на двадцать осталось. А он обещал мне три штуки дать.

— Дать, дать. — Самойлов резким движением руки выбросил окурок на улицу. — Взял бы да купил!

— По сорок баксов за штуку? — от удивления Володя чуть камеру из рук не выронил. — Да я за одну куплю две бутылки водки, и еду на трое суток. Или у нас что, фонды новые появились? Спонсоры? Филантроп, доморощенный!

— Почему филантроп? — удивлённо спросил опешивший Самойлов, но Володя, не отвечая, злым, резким движением подхватил камеру, и покинул помещение, хлопнув от души дверью.

Ветра, как ни странно, со стороны Днепра, не ощущалось. И вообще, погода стояла великолепная: морозная, лёгкая. Вечер постепенно опускался на небольшой высотный городок, и потому в окнах домов начали зажигаться огни.

Медведев не успел выкурить первую сигарету, как к нему подошёл «Грач». Полковник развёл руками:

— Ну, ты, брат, экипировался. Дублёнка, альпинистские ботинки, перчатки на меху…

— Постоишь на морозе сутки — вторые, так не только о ногах и руках подумаешь.

— А ещё о чём?

— О чём точно думать не будешь, так о женщинах. — «Грач» окинул взглядом заледеневший Днепр. — За тобой мужичок «топает».

— Ты тоже заметил?

— Что тут замечать. Он же как цирковой медведь, насмотревшийся шпионских фильмов. Может, разобраться?

— Нет. Судя по всему, его Щетинин прислал. Так сказать, для контроля.

— Ты что, в опале?

— Что-то вроде этого. — полковник затянулся дымком.

— Понятно. Что в столице? — тут же перевёл рельсы разговора на другую колею «Грач».

— Ничего. — Медведев сплюнул на мёрзлую землю. — Ничего хорошего. Как тебе последняя информация?

— Дерьмо полное.

— Вот и я о том же. Потому и приехал. — полковник носком ботинка затушил окурок. — Предупреждаю сразу. Сверху дали приказ: не вмешиваться. Я тебе его передал. Ведь передал?

Медведев говорил сквозь зубы, не глядя на собеседника.

— Передал. — подтвердил «Грач».

— А теперь думай, как будешь поступать дальше. Лично я решил влезть во всё это, как ты выразился, дерьмо. Ты можешь отказаться.

— Гера, — «Грач» присел на холодную скамью, — Здесь всё не так, как ты себе представляешь. Или придумываешь. Что, собственно, одно и тоже. Идёт стандартная ситуация: борьба за кормушку. Чьё рыло сумеет первым туда сунуться. И всё. Самое интересное заключается в том, что все здесь прекрасно это понимают. Ты думаешь, такая масса людей поднялась за Козаченко? Даже при том, что он сумел прекрасно организовать весь этот спектакль? Нет. Сегодня самая популярная в Киеве поговорка: из двух зол выбирают меньшее. И ты хочешь во всё это вмешаться? Гера, пойми, нас здесь не ждут. Мы самые нежеланные гости на данном пиршестве. Ещё не хватало, чтобы мы «засветились». Представляю, какой хай поднимется вокруг нас.

— Смотрю, ты стал осторожным.

— Нет, скорее объективным. Проанализируй наши действия за последнее десятилетие. Полная бездарность и безграмотность. Начиная с верхов, заканчивая низами. Мы потеряли всё, что у нас было. И не только в материальном плане. Точнее, в духовном потеряли больше, чем в физическом. Интересно, что соврут историки о нынешнем периоде? Какую залипуху будут придумывать, чтобы оправдать, почему мы порвали нормальные отношения с Грузией, Молдавией, Белоруссией? А с Киевом, матерью городов русских? Ты знаешь, — «Грач» говорил медленно, и несколько устало, — я не могу читать Пикуля. Как только открываю «Баязет», мне становится стыдно перед теми поколениями, которые стремились своим будущим потомкам улучшить жизнь. А наше поколение, без каких-либо войн, без каких-либо конфликтов, только ради денег, ради наживы, за каких-то двадцать лет, начиная с «перестройки», бездарно просрало всё, созданное за тысячелетия! Мне вообще кажется, Пикуля, и подобных ему, в ближайшем будущем вообще перестанут издавать. На кой хрен забивать молодняку мозги памятью предков? Всё теперь делают деньги. Большие, маленькие, без разницы. А деньги порождают одно: недоверие. И только. Вон, — «Грач» кивнул в сторону дома, за которым стоял незнакомец, которого он заметил. — недоверие. Получается, наш Вилен Иванович тоже скурвился. Интересно, кто и сколько ему пообещал?

— Тебя это так сильно интересует? — Медведев отбросил, пустую пачку сигарет в сторону мусорной корзины.

— Нет. Просто хочется чего-то чистого и светлого. Как в детстве.

— Вот я тебе и предлагаю, сыграть в трёх мушкетёров.

— Не смешно.

— А я не смеюсь. Мне плевать на Козаченко и на Яценко. И на весь сброд, который им припевает. Мне плевать на Лугового, который «первому» разве что носки во рту не стирает, а за спиной у него проворачивает тёмные делишки. Но мне не плевать на Стаса Синчука, который сейчас подставляет свою голову, и, вполне возможно, её лишится, если я не вмешаюсь. Даже ради него одного я пойду на это. К тому же, слишком много меня связывает с Киевом. И если кому-то безразлично, что сейчас здесь происходит, то мне нет.

— Без поддержки Центра? — усмехнулся «Грач».

— А что, в первый раз? Или забыл, как нам приходилось самим себя за шиворот вытягивать?

«Грач» некоторое время молчал. Потом произнёс:

— Кто третий?

— Старик.

«Грач» вскинул голову.

— Зачем ты его привёз?

— А что я мог сделать? — вспылил в свою очередь Герман Иванович. — Врать, когда он знает, что ты здесь?

— Ты не должен был его привозить. — упрямо проговорил «Грач».

— Старая гвардия решила дать последний бой. — отмахнулся полковник.

— Ты понимаешь, что этот бой для него действительно может стать последним?

— Понимаю! — отрезал Медведев. — Но понимаю и другое. Он прекрасно отдаёт отчёт в том, в каком мы положении. И не в его традиции бросать своих. К тому же, у Старика, сам знаешь: мозги работают почище нашего. И связи сохранились дай Бог всей нашей конторе. А потому, обузой не будет, как, собственно, никогда и не был. Фотографию получил?

— Да.

— Видел нашего любителя острых ощущений?

— Нет. — «Грач» закурил, пытаясь совладать с чувствами. — Либо его не было при мне на Майдане, либо очень хорошо маскируется.

— Скорее всего, второе. Как сказал Щетинин, и как я читал в его досье, этот парень — крупный спец. Я на него покапал материал. Самостоятельно. В отрыве, так сказать, от производства. — «Грач» покачал головой: помнил он, как Медведев мог «покапать». — Да нет, серьёзно. — полковник догадался, о чём подумал подчинённый. — Мужик он тёртый. Как мне сообщили, он и здесь, в Украине успел поработать. Восемь лет назад.

Герман Иванович замолчал. Дал время «Грачу» подумать. И тот вспомнил.

— Дело Коновалюка?

— Оно самое.

— Так там был несчастный случай.

— Вот он и есть: специалист по подобного рода делам. Скорее всего, его пригласили те, кто знает о том «несчастном случае». И кто, вполне возможно, принимал в нём непосредственное участие.

«Грач» сунул руки в карманы: а всё-таки, несмотря на экипировку, прохладно.

— «Первый» нам не простит самостоятельности.

— Ты уже принял решение?

— А куда мне деваться с подводной лодки? К тому же Старика я с тобой не оставлю.

— Вот и ладушки. Пошли к маршрутке. А то наш наблюдатель скоро от холода ноги протянет. Не хватало его ещё на своём горбу везти. А вот по поводу «первого» у меня имеются кое-какие мысли. — на лице Медведева проявилась лёгкая улыбка.

— Что ж ты раньше молчал. — «Грач» достал носовой платок и высморкался. — С этого надо было начинать.

Синчук встретил Петренко в подъезде его дома. Прямо возле лифта. Неожиданно проявившись из темноты.

Богдан Васильевич охнул, схватился правой рукой за левую сторону груди, в области сердца, и прислонился к бетонной стене.

— Так ведь и инфаркт получить можно.

— Не самый худший вариант для выхода из игры. — заметил подполковник. — И главное — не прикопаешься. Человек в больнице, с кем не бывает. Ты, Богдан Васильевич подумай на досуге.

Петренко несколько пришёл в себя.

— А разве мы перешли на «ты»?

— И давно. Как стали делать одно дело. Или не одно? — Синчук приблизился к депутату на небезопасное расстояние от неприкасаемого тела. — Что-то долго ты молчал. Мы, понимаешь, ждём от тебя весточки, а ты ни слова, ни вздоха. Кто надоумил Козаченко принять сегодня присягу?

Вопрос был задан резко, хлёстко, как пощёчина.

— Сам. Он сам. — Петренко не знал, кто стоял за инициативой подвести Козаченко к присяге, но догадывался. Однако, сообщать о своих подозрениях какому-то вояке не собирался.

— Ты уверен?

— Конечно. Лично видел, как он готовился к выступлению.

Богдан Васильевич снова, в который раз задал себе вопрос: почему он боится стоящего напротив человека? Ведь он народный депутат, из «касты». Кто его тронет? Ан, нет. Ноги становятся ватными. По спине холодный пот. И руки, заразы, не слушаются. Старая, выработанная годами привычка, что ли, пресмыкаться перед людьми «оттуда»? Впрочем, прикинул Богдан Васильевич, скорее всего, нет. По крайней мере, не в данном случае. Сейчас видеть «сбушника» для него было спокойнее, нежели, заново пережить то, что он пережил днём. Потому, как утром депутат Петренко перепугался значительно больше, когда Козаченко принялся читать текст присяги. И идиоту было понятно: на глазах у всех происходит государственный переворот. А за такое по головке не погладят. Правда, на людях, перед десятками кинокамер, когда вокруг тебя восторг и радость, животный страх на некоторое время пропал. Однако, после, когда Богдан Васильевич увидел, как Литовченко и Козаченко закрылись в зале совещаний, ужас охватил все его члены. Заговор, — подумал он в тот момент, — Вот что происходит за дверями. И он его соучастник. Нет, даже не соучастник, а простая пешка, которую подставят, как только появится в том необходимость. И тут не поможет никакой депутатский мандат. У премьера рука твёрдая, железная. Как у Феликса. Дзержинского. Без разговоров — в мордяку.

После заседания Рады все неожиданно разъехались. Буквально за какие-то полчаса. Кто куда. Разбежались, как тараканы на кухне, если неожиданно включить свет.

Петренко пытался найти Козаченко, но тот тоже исчез в неизвестном направлении. И на телефонные звонки не отвечал. Богдан Васильевич потоптался некоторое время на Майдане, но и там своей встревоженной душе успокоения не нашёл. От Круглого узнал, что в восемь вечера к Хрещатику съедутся все. На вопрос: Кто все? Олег так и не ответил. А может, и сам не знал. Богдан Васильевич потолкался среди людей ещё с полчаса, раздавая автографы, и попивая кофе. Но напиток показался ему слишком холодным. А восторг толпы, который всегда нравился и постоянно его взбадривал, на этот раз возбуждающего эффекта не произвёл. Казалось, куклы бродят вокруг него, ряженые, как под Рождество. И Богдан Васильевич решил съездить домой. И вот тут то его и встретил Синчук.

— Чтобы ваш Барон Мюнхгаузен, который только и умеет, как сплетать в кружево словеса, и решился самостоятельно на активные, и к тому же противозаконные действия? — медленно проговорил подполковник. — Нет, товарищ Петренко. Не верю. Не того пошива наш народный избранник.

Богдан Васильевич несколько расслабился, забыв, с кем имеет дело, а потому пропустил удар в корпус, в район солнечного сплетения. Дыхание перехватило. Ноги начали подкашиваться. Острая боль в желудке парализовала тело.

— А вот Литовченко другое дело. — как бы между прочим продолжил Синчук. — Этот подобный поступок совершить может. Я прав?

— Не знаю. — Богдан Васильевич в позе эмбриона опустился на корточки. — Может, и он помог «банкиру». Я свидетелем при их беседе не был.

— Так у них была беседа? — тут же отреагировал подполковник.

Будь проклят мой язык. — простонал политик.

— Да, общались. После того.

— И долго?

— С полчаса. О чём говорили, не знаю. Они закрыли дверь.

— Что ещё можешь сообщить? Не молчи. — Станислав Григорьевич наклонился над телом народного депутата. — Я уже один раз говорил: против тебя, или твоего «банкира» информация не пойдёт. По крайней мере, с моей стороны. Но если хоть что-то скроешь, и начнётся нечто, сам понимаешь что, смотри. Найду. Из-под земли достану. Ну?

— Сегодня на Майдане собираются все. На восемь вечера.

— То есть через два часа. Зачем?

— Собираются сообщить о создании коалиции «Воля народа».

— Ещё точнее.

— После выступления Козаченко «бригады» разделят на три направления. Одна пойдёт к Администрации президента. Вторая к Верховной Раде. Третья к ЦИК.

— К Кабинету министров? — тут же задал логический вопрос Синчук.

— Если сегодня прибудут люди из Закарпатья, как обещал Литовченко, то и к нему тоже.

— Силовой захват зданий ожидается?

Петренко отрицательно помотал головой из стороны в сторону.

— По крайней мере, не сегодня.

— Понятно. — Синчук вырвал из блокнота листок бумаги и шариковой ручкой принялся на нём писать цифры. Когда закончил, протянул его депутату. — Здесь мои телефонные номера. Цифра перед ними — день недели, когда я буду именно на данном номере. Звони. Это в твоих интересах.

Подполковник, прыгая через две ступеньки, спустился вниз и покинул дом депутата. Петренко чуть привстал на ноги, но боль снова заставила его свернуться калачиком.

— Сука, — прошептали сквозь бессильные слёзы неприкосновенные губы депутата. — Ты у меня ещё дерьмо в тюрьме жрать будешь. Обязательно будешь. Я тебя, гада, за измену Родине посажу. На полную катушку.

«Немец» с трудом протиснулся сквозь плотную людскую массу насколько возможно ближе к площадке. Дальше никого не пускали молодые люди, стоявшие плотной стеной, и поставленные по графику Олегом Круглым. Единственное, что отличало их от других недовольных властью, и стоявших на Майдане людей — матерчатые повязки жёлтого цвета, с вышитой символикой оппозиции находились не на рукавах, а на голове. Охрана, понял Игорь Юрьевич. Причём довольно бестолковая. До сцены десять метров. При желании, её, вместе со всеми, кто там стоит, можно ликвидировать одним движением руки. И исчезнуть в панике.

На сцену вышли Козаченко, Литовченко, Петренко, Круглый, и ещё кто-то из их команды, кого «немец» не знал. Людская масса заволновалась. Вперёд, к стойке с микрофоном, вышел Андрей Николаевич. Многотысячная толпа отреагировала моментально. Выкрики «Козаченко — президент!» получили рождение в задних рядах, и волной дошли до передних. Андрей Николаевич сжал ладони рук, и поднял их над головой, в знак приветствия. Площадь взорвалась новым всплеском несдерживаемых эмоций. В правом крыле митингующих выкрикивали хвалу кандидату от оппозиции. В левом скандировали: «Ганьба Яценко!». Всё сопровождалось размахиванием флагов и транспарантов. Козаченко опустил руки, смахнул слёзы с обеих щёк. Политика переполняли эмоции. Такого скопления людей в свою поддержку он никак не ожидал увидеть на Майдане.

Литовченко подошёл к лидеру, тронул того за руку, и приставил микрофон ближе к себе.

— Украина! — выкрик Александра Борисовича, усиленный мощной аппаратурой, пронёсся над Хрещатиком и затерялся где-то на Печерских холмах. — Сегодня тебя предали! В три часа дня Центральная избирательная комиссия объявила о том, что кандидат от власти получил в свои руки неограниченные полномочия. Они проигнорировали то, что вся страна, вся Украина против такого решения. Они не приняли во внимание то, что уже доказано: выборы президента были сфальсифицированы донецким кланом! Они не приняли во внимание то, что все экзит-полы, кроме тех, которые были подкуплены властью, показали один и тот же результат: Козаченко наш народный президент! — выкрики «КОЗАЧЕНКО!» приостановили выступление Александра Борисовича и заставили того с минуту ждать, пока людская масса, наконец, не успокоится. — Сегодня. Сейчас мы заявляем о том, что не верим ЦИК и его руководителю. Мы не верим тому результату, который они выставили, словно посмешище над народом, сегодня днём. А потому, мы призываем всех вас к активным действиям во благо нашего народа, нашей Украины. Сейчас, в данную минуту, сюда, в Киев стекается народ со всей Украины. На поездах, на автомобилях, на волах, пешком — все они идут защищать демократию и своё право на свободу в нашей стране. Они идут помочь вам защищать свою родину от бандитского беспредела, устроенного преступной властью. А потому, пусть преступная власть знает: мы пришли серьёзно и надолго! И мы не покинем Майдан до тех пор, пока наше требование о пересмотре результатов голосования второго тура не будет удовлетворено. Мы заставим Верховную Раду услышать нас! Мы заставим их, «кучеруковских прихвостней» вспомнить о том, кто их выбрал народными депутатами! Мы заставим их сесть в свои мягкие кресла и нажать на кнопку «так»! И они будут вынуждены подчиниться нам, потому, что вы стоите на Майдане! А лично я хочу поклониться вам, — Литовченко сделал шаг в сторону и согнулся в глубоком поклоне. — за то, что вы не побоялись нашей страшной, преступной власти и пришли на Майдан, оставив дом, детей, родных. Наша победа зависит только от вас! И потому, нам нужно набраться смелости и сделать решительный шаг. Сегодня мы блокируем издание газеты «Голос Украины», чтобы они не смогли завтра объявить всему народу о своём преступном решении. Сегодня мы блокируем Администрацию президента, чтобы не дать тому возможности отдавать свои приказы против народа Украины. Третья часть людей займёт пост возле здания Верховной Рады. Мы должны контролировать все ветви власти, а потому, четвертая часть вас пойдёт к зданию Кабинета министров. Мы перекроем двери всех властных структур, и не пропустим ни в Кабмин, ни в Администрацию президента ни одного чиновника, чтобы те не имели возможности вынести секретные документы, связанные с преступной деятельностью их хозяина.

Народ заволновался. Литовченко сделал указующий жест в сторону левого крыла:

— После окончания митинга, вы, с вашими «бригадирами» поднимаетесь вверх по Прорезной, и блокируете помещение Администрации президента. — рука остановилась на центре митингующих, — Вы идёте к Верховной Раде. — рука переместилась вправо, — А вы занимаете площадь перед Кабмином. Мы, народ, должны контролировать власть! Мы — с вами! Андрей Николаевич поведёт вас к победе!

Литовченко отошёл в сторону, давая возможность произнести речь лидеру оппозиции. О чём говорил Козаченко, Александр Борисович не прислушивался. Речь была продумана, и отредактирована ещё два часа назад. И главный тезис в ней, о создании коалиции «Воля народа», прозвучал в самом начале выступления. А в сотый раз слушать бред про тяжёлое детство кандидата особого желания не было.

Выступление длилось минут двадцать. Александр Борисович за это время успел выпить две чашки кофе, выкурить сигарету и поговорить по телефону со своими людьми, стоящими возле Администрации президента. По их словам выходило: к зданию на Банковой стянуты части спецназа МВД, которые полностью блокировали все входы в помещение. Чего депутат, собственно, и ожидал. Теперь достаточно было одному из ментов сорваться, и вариант захвата власти по Сурхуладзе вполне мог стать жизнеспособным.

Многотысячная масса людей восторженно взорвалась. Выступление лидера оппозиции закончилось. К микрофону подошёл Круглый, отдавать распоряжения о начале движения. Козаченко и Литовченко спустились вниз, в народ, и, встав впереди только что образованной колонны, первыми сделали шаг в сторону старой, идущей вверх, Прорезной улицы, приводящей пешехода к национальному банку Украины, и главному объекту вечера: зданию Администрации президента.

«Немец» во второй раз мысленно отметил, насколько безграмотно и бестолково работала охрана кандидата. Руководство оппозиции прошло мимо него буквально в двух шагах. Телохранители кандидата с трудом преодолевали сопротивление людской массы, а потому не имели реальной возможности нормально реагировать на передвижение хозяев. Судя по всему, их никто не соизволил посвятить в планы действий оппозиции, а потому они просто не были готовы к тому, что лидеры пойдут вместе с толпой вверх по киевской улице. Пацаны с повязками на голове принялись бестолково пробиваться к своим «объектам», суетливо расталкивая людей, тем самым, вызывая непростительную суетливость, недовольные реплики и возмущение митингующих. А люди, увидев, что их кумиры спустились к ним, стремились, во что бы то ни стало оказаться рядом с ними, взять тех за руку, или, в крайнем случае, прикоснуться к их одежде, вдохнуть глоток воздуха рядом с ними. А потому, Козаченко и его сподвижники в скором времени оказались в плотном, давящем и бесконтрольном людском кольце. Будь на данный момент у Игоря Юрьевича «добро на ликвидацию», то «объект», сдавленный восторженной массой, продолжал бы движение, но уже в мёртвом состоянии. А сам «ликвидатор» давно бы покинул площадь. Однако, заказчик выжидал. Впрочем, то его право. В конце-концов, по условию договора, вполне может быть, никого ликвидировать и не придётся. В таком случае, «немец», за беспокойство, получит пятьдесят процентов от указанной суммы. То есть, восемьсот тысяч долларов. Такой вариант Игоря Юрьевича вполне устраивал.

Колонна людей, скандируя лозунги, проплыла мимо Национального банка, свернула на Банковую улицу, ведущую к апартаментам президента, и, пройдя сотни две метров, остановилась. Всю проезжую часть и тротуар, ведущие к центральному входу в Администрацию главы государства, перекрыли три ряда «ОМОНа», специального военизированного подразделения МВД. Солдаты, в чёрных шлемах и такого же цвета костюмах, с белыми, металлическими щитами, прикрывающими их тела, напоминали фигуры из западных фильмов 70-х годов, рассказывающих о том, как диктатура Пиночета свергла демократическую власть в Чили. По крайней мере, именно такая мысль промелькнула в испуганной голове Богдана Васильевича Петренко.

Литовченко оглянулся по сторонам, негромко выматерился. Рядом с ним были все, кроме Козаченко. Когда, в каком месте революционного марша тот пропал, никто ни из окружения оппозиции, ни из охраны, заметить не успел. Народ пришёл захватывать президентские хоромы без своего народного президента.

Сурхуладзе, оставивший блок-пост возле редакции газеты «Голос України», и приехавший на Банковую к началу действия, с трудом протолкнулся к Александру Борисовичу:

— Пора. — тут же, без всякого приветствия, выкрикнул сын гор. — Отдай приказ действовать. Если сейчас не начнём, потом будет поздно.

Уже поздно. — мысленно ответил нетерпеливому грузину оппозиционер. — Без «банкира» нам в Администрации делать нечего. А что, если он скорректировал свои действия с Кучеруком? — обожгла новая мысль. — И сейчас его, Литовченко, просто подставили? И там, внутри, только того и ждут, что он послушает грузина, и поведёт людей на «объект»? С Козаченко тогда, как с гуся вода. Сурхуладзе депортируют, без права дальнейшего въезда на Украину. А вот меня посадят. — нервно бились мысли в голове Александра Борисовича. — Нет, Гия, как говорят у нас на Украине: нема дурных!

Между протестующими и силовыми структурами оставалось метра два. Всего два метра. Грань, между прошлым и будущем. Черта, разделяющая власть имущих и власть жаждущих. Два шага, которые можно было сделать. Только стоял вопрос: а нужно ли их делать?

Толпа, до сей поры бодро вышагивавшая по мостовой Банковой, нерешительно притормозила и встала.

Вот этой нерешительностью и воспользовался человек номер два в штабе Козаченко.

Александр Борисович вышел вперёд, стянул с головы шапку, и произнёс, обращаясь к милиции:

— Братья! Да, именно братья. Потому, что мы с вами вместе выросли в свободных привольных степях Украины. Вместе проводили часы под бугами Ивано-Франкивщины. Радовались победам наших футболистов. — при чём тут футболисты, промелькнула, было мысль, но Литовченко, что называется уже понесло. — Вместе с вами провожали девчонок в общежития, а потом встречали их в роддоме, когда они дарили нам своих детей. Вон они, — рука махнула за спину. — Стоят перед вами. Такие же слабые и беззащитные, как и тогда. Неужели у вас поднимется рука на них? Неужели приказ вашего преступника-генерала выше, чем ваша совесть? Неужели его распоряжение стоит больше, чем жизнь одной девчонки? Мы пришли с миром. Мы не хотим кровопролития. Его хотят ваши командиры, которые боятся остаться без власти, без своих золотых погон. А они их обязательно потеряют. По крайней мере те, кто не сможет доказать в суде, что он невиновен. Всмотритесь в лица людей. Они такие же, как и вы. И у них в руках нет оружия. Они пришли с миром.

У Литовченко перехватило дух. Господи, какие же ещё слова найти для этих безмозглых чурбанов, в пластиковых шлемах? Для этих истуканов. Господи, помог бы что ли?

Неизвестно, услышал Господь депутата, или нет, однако, помощь поспела.

Из второго ряда неожиданно выскочила девчушка, лет семнадцати, с букетом гвоздик в руке. Она от кого-то отмахнулась, видимо от своего парня, стремительно подбежала к первому ряду «ОМОНа» и робко обернувшись, с явно выраженным восторгом на лице, вставила гвоздики в смотровую прорезь в щите. Выражение лица милиционера за опущенным пуленепробиваемым пластиком щитка на шлеме видно не было, но то, что он никак не отреагировал на поведение девчонки, и цветы остались в средстве индивидуальной защиты, взбодрило сторонников оппозиции.

— Милиция с нами! — кто-то выкрикнул в передних рядах, и масса глоток поддержала его.

— МОЛОДЦЫ!

Литовченко несколько расслабился. Кажется, напряжение удалось снять. Он повернулся к Сурхуладзе:

— Оставайся с людьми. И запомни: никакой самостоятельности! Никакого захвата помещения! Слышишь меня? Только стоять, и больше ничего! Если кто-то будет выходить из помещения, немедленно докладывать мне. Задерживать, но не проверять. Ждать нашего приезда. Всё понял?

— Да. — Гия был явно недоволен происходящим. Когда они ехали в Киев, он рассчитывал на то, что их опыт борьбы с властью окажется востребован. На что намекал и Павелич, в телефонном звонке, когда его депортировали из столицы Украины. Теперь же получалось, они выполняют простую техническую роль, которую смог бы исполнить любой другой политик среднего, если не нижнего, звена.

Литовченко понял настроение «боевика».

— Всему своё время, Гия. Будет и по твоему уровню работа. Как говорится, будет тебе белка, будет и свисток.

«Немец» стоял возле Национального банка Украины, и курил. Он успел заметить, как Козаченко покинул своих соратников по борьбе. Его, закрыв со всех сторон своими телами, провела в двери главного финансового заведения страны его же собственная охрана. «Немец», видя необычное для начала революционных событий, поведение лидера, пришёл к выводу: намечается нечто такое, что связано с криминальным кодексом Украины. А посему, решил тоже дальше не двигаться. Не хватало ещё связать себя с органами правопорядка, или, что ещё хуже, безопасности. И принял единственно правильное решение: отойти в сторону, продолжая ждать, и наблюдать.

Капитан Князев приподнял ворот пальто и плотнее затянул на шее шарф.

— Замёрз? — Синчук спросил просто так, не дожидаясь ответа. Он стоял по ту сторону трёх рядов спецназа, наблюдая за коротким выступлением Литовченко. И одна мысль билась в голове подполковника: неужели началось?

— Да вроде нет. Но трясёт. — руки капитана действительно ходуном ходили.

— Это от нервов. Только не вздумай сто грамм принять. Ещё хуже станет.

Один из манифестантов влез на столб, и привязал к нему флаг Украины. По ту сторону обороны прозвучали одобрительные выкрики. «ОМОН» перестроился в два приёма, и теперь те, кто стоял в первом ряду, оказались за спинами своих товарищей. Один из них повернул щит в сторону сотрудников госбезопасности, и подполковник увидел на нём три ярко-алых гвоздики.

— Какие сто грамм? — отмахнулся Князев, не глядя на «омоновца». — Как думаешь, они дальше пойдут, или всё-таки остановятся?

— Надеюсь, ума у них хватит. Либо страха.

Мобильный телефон завибрировал в кармане костюма подполковника.

— Кто? — поинтересовался Князев, кивая на дисплей плоской «Нокии».

— Новокшенов. — прошептал Синчук и более громким голосом произнёс, — Слушаю вас. Артём Фёдорович.

— Молодец, что слушаешь. — прохрипел голос в трубке. — Что у вас там происходит?

— Тысячи три, или четыре человек подошли к зданию Администрации президента…

— Это я и без тебя по телевизору вижу. Ты рассказывай, что у вас внутри творится?

— МВД прислали четыре отряда «омоновцев». Два из них заняли позицию перед зданием, блокируя к нему все подходы.

— Чем вооружены?

— Огнестрельного оружия не наблюдаю. Только средства для рукопашного боя.

— Понятно. Наших сколько привёл?

— Два подразделения. Как вы и приказали.

— И тут молодец. Вот что, подполковник. — голос прокашлялся, затем продолжил отдавать приказы. — Ты, если что, докладывай. В любое время суток. Утром тебя подменим. Всё, бывай.

— Как всегда? — поморщился Князев. — Ребята, держитесь, и всё такое…

— Почти. — Станислав Григорьевич спрятал «трубу» в карман. — Только с одним предупреждением. Не стоять на смерть.

— И за то спасибо. — выдохнул капитан, и ещё плотнее затянул шарф.

— Пан Тарасюк?

Степан Григорьевич вздрогнул. Давненько он не слышал этот голос. В эту ночь ему не спалось. К тому же лежать на неудобном диване в приёмной штаба Козаченко, подогнув под себя ноги, было сплошным мучением. А тут ещё этот противный голос.

— Что вам от меня нужно?

— Ничего. Найдите способ, сообщить своему руководству, что у спецназа на Банковой нет никакого огнестрельного и холодного оружия. Только предметы самообороны. Так что, угрозы для начала репрессивных действий со стороны властей нет.

— Какому руководству передать? — приглушенным голосом спросил Тарасюк.

На том конце провода рассмеялись:

— А ведь и верно. У вас же не одно руководство. Козаченко, Степан Григорьевич. Либо Литовченко. Лучше, даже, второму. И как можно быстрее.

В три часа ночи Самойлов и Дмитриев находились на проспекте Победы, в районе стации метро «Шулявська», возле входа в здание издательства «Голоса України».

У входа в издательство, несмотря на поздний час, во всю кипела суета. Сергей Александрович Кривошеенко отдавал распоряжения парням с символикой организации «Час» на рукавах. Те, точно выполняя инструкцию, быстро блокировали двери и ворота издательства, и теперь проверяли всех, кто выходил из здания.

— И вы здесь? — знакомый голос заставил журналиста оглянуться. Юлька. Одетая в дублёнку, на ногах унты, в меховой шапке, напоминала маленькую эскимоску, непонятно зачем появившуюся в центре Киева. — Как здорово!

— В три часа ночи? На морозе? И здорово? — Володя попрыгал на месте, чтобы ноги, обутые в туфли на тонкой подошве, немного пришли в чувство. — У вас, леди, нездоровый оптимизм.

— А у вас больной пессимизм. — выстрелила в ответ девчонка. — Ну, да ничего. Вот когда мы будем у вас в Москве делать революцию…

— Где, где? — тут же перебил её Дмитриев. — Я не ослышался? Ваше руководство собирается произвести московский переворот?

— Нет, отчего же так, — Юлька поняла, что сболтнула лишнего. — Просто мы обсуждали возможность…

— Почему леди замолчала? — Самойлов заметил, как пикетчики остановили рабочего, вышедшего из дверей издательства, и проверили у того сумку. — Тогда продолжу я. Вы обсуждали возможность мировой демократической революции. Во всех странах говняного СНГ. Ведь так?

— У нас про СНГ подобных слов не говорили.

— Но подразумевали. Что, собственно, одно и тоже. А теперь, юное создание, давайте немного отвлечёмся. Посмотрите на дверь. Что вы видите?

Девушка обернулась. Рабочий в растерянности расстегнул полы куртки, и несколько молодых, крепких рук прощупывали его одежду на наличие незаконного объекта, типа газеты с объявлением имени нового президента Украины. Юлька повела плечом:

— А что здесь такого? Они могут весь тираж вынести в сумках, а потом его переправить во все регионы страны.

— Ты хоть сама понимаешь, что говоришь? — Самойлов шморгнул носом. Проклятый насморк. — У вас, в демократической стране, обыскивают человека, без санкции прокурора, без какого — либо другого оправдательного документа. Только потому, что подозревают, будто он, может быть, несёт несколько экземпляров газет. Вы ратуете за свободу слова, при этом плюя на свободу личности. Но одного, без второго не бывает. Вы называете власть преступной, при этом сами совершаете противозаконные действия.

— То, что вы видите, революционная необходимость.

— Нечто подобное я уже слышал. — встрял в разговор Дмитриев. — Из уст наших проституток — историков, которые пытались пересказать труды Ленина.

— В таком случае, леди, вам следует вступать в коммунистическую партию. — сделал вывод Самойлов.

— Или молодёжное объединение «Час» переименовать в коммунистический союз молодёжи. — добавил от своего имени Володя.

— Дураки.

Девчонка отвернулась. Мужика «революционеры» отпустили с миром. Видимо, компрометирующего материала у него не нашли.

— Юлька. — первым прервал молчание Дмитриев. — Ты у нас девушка умная…

— Не у вас. — отрезала юная оппозиционерка.

— Согласен. Но умная. Так вот к чему я веду. Скажи: сколько может втихаря, вынести газет один рабочий?

— Ну, — протянула девчонка, судя по всему прикидывая вес, — Газет двадцать.

— Я тоже так думаю. А сколько работает на фабрике человек? Можешь не отвечать. Две тысячи. Максимум, три. Если учесть, что кто-то из них должен работать, другие отдыхать, то сегодня ночью будет выносить контрабанду только тысяча человек. Итого, двадцать тысяч газет. Это притом, что вы никого не станете задерживать. Двадцать тысяч. На двадцать миллионов избирателей. На пятнадцать — восемнадцать миллионов семей. Юлька, как называют человека, который коллекционирует редкие марки?

— Филателист.

— А газеты? — Володя посмотрел на сложившегося пополам журналиста. — Самойлов, не вижу ничего смешного. Да такая газета завтра будет на вес золота. Если сегодня уничтожат весь тираж. Будь я на месте того мужика, вынес бы не двадцать, а сто штук.

— Вот именно, если уничтожат. — вставил реплику Михаил. И она оказалась пророческой. Через минуту, когда издательство покидал очередной сотрудник «Голоса України», по приказу Круглого, трое парней, как только тот покинул помещение, вцепились в двери, и, как можно шире, их распахнули. Вся возбуждённая масса людей, стоявшая до сих пор на улице, перед воротами, устремилась во внутрь издательства, прорвав слабую оборону охраны. Юлька, Самойлов и Дмитриев последовали за ними. Через десять минут «революционные пикеты» охраняли тюки с сырьём и выпущенным из-под станка материалом. Володя вскинул камеру, и, хотел, было, заснять картину своеобразного рейдерства, как рука одного из молодых людей, настойчиво опустилась на объектив, не давая возможности зафиксировать происходящее на плёнку. Володя попытался вырваться, но сзади его перехватили другие руки.

— Мужик, не нарывайся. — прошептал за спиной голос с лёгким кавказским акцентом, и перемешанный с запахом табака. — Смотреть — смотри. А включишь камеру, москвич, то мы её навсегда выключим. Свободен.

Володя резко развернулся. Перед ним стоял Гия Сурхуладзе.

Длинный телефонный звонок с трудом поднял Яценко с постели. Голова трещала. И не от выпитого. После вчерашнего никто и не собирался отмечать победу. Не до того. Нужно было думать о том, как успокоить утром народ в Киеве. Голова раскалывалась от недосыпания. Премьер был на ногах почти трое суток. Давление подскочило. Плюс крепкий кофе. Плюс ко всему, непривычный украинский язык, на котором нужно постоянно говорить. Аж челюсти сводит.

— Слушаю.

— Это Коновалюк. Круглый остановил выпуск газеты с официальным заявлением ЦИК.

— То есть, как остановил? — внутри всё похолодело. Владимир Николаевич прекрасно понимал: официально президентом Украины он может стать только в том случае, если об этом будет объявлено в официальном правительственном вестнике. И никаких других вариантов. — Как он посмел?

— Круглый заявил, что они подали жалобу в Печерский районный суд. По закону, пока жалоба…

— Можешь не читать мне прописные истины. Я их и без тебя знаю. Они действительно подали жалобу в суд?

— Да.

— Когда? Вчера вечером ещё никто ничего не подавал!

— В половину одиннадцатого вечера.

— И её ночью приняли?

— Да.

— И зарегистрировали?

— Естественно.

— Кто? — голос премьера сорвался.

— Дежурный. Он имел на это право.

Яценко чуть не выронил трубку.

Положение становилось довольно осложнённым. Конечно, утром следует надавить на судью, чтобы как можно скорее, и в их пользу, решилась данная проблема. Но как хватко ребятки всё успели провернуть. И жалобу подготовить. И подать её, когда он таких действий от них уже и не ожидал. Заставили зарегистрировать. Нет, судя по всему, «папенькина рука» здесь поработала. Не зря, в бытность Козаченко премьер-министром, тот Кучерука отцом родным называл. И ведь он для него таковым и являлся. Именно «папа» вытащил «банкира» из Национального банка наверх. Прикрыл его задницу, когда у того рухнуло родное детище, банк «Украинский дом», через который немцы переводили дойчмарки для остербайтеров, вывезенных в Германию в годы войны. К тому же, для чего-то они, «банкир» и «папа» встречались в доме Пупко, за день до объявления результатов. Об этом Яценко узнал от своего человечка в окружении президента. А Лёнька то, зять президентский, промолчал о встрече. Сделал вид, будто ничего о ней не знал. Как бы не ссучился.

— Что будем делать, Владимир Николаевич? — голос Тараса Коновалюка с трудом проник в сознание премьера.

— Ждать. Утро вечера мудренее. Ты скажи: они приостановили выпуск газет, или уничтожили?

— Как мне сообщили, приостановили.

— В таком случае, завтра встречаемся возле здания суда, в десять. А потом в Кабмин. Всё. Отбой.

Сурхуладзе кивнул на камеру:

— А я тебя запомнил, москвич. Ты приезжал вместе с Юлькой на склад, где прятали антиагитацию против Козаченко.

— Верно. — Дмитриев спокойно сложил аппаратуру в чехол.

Гия кивнул на Самойлова, который стоял несколько в стороне, и ещё не заметил Сурхуладзе.

— С ним работаешь?

Володя молча ответил кивком головы.

— И давно?

— А тебе какая разница?

Гия удивлённо посмотрел на оператора:

— Да, так интересно. В Тбилиси тоже был?

— Был.

— С ним?

— Нет. От другого канала.

— А почему я тебя там не видел?

— Я тебя тоже там не видел. Но это же не значит, что тебя в городе не было?

Михаил хотел, было, позвать оператора, повернулся к нему, и осёкся. Гия смотрел на журналиста с высоты своего почти двухметрового роста, и его взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Поговорим?

Самойлов почувствовал, как неприятный холод проник в грудную клетку.

— О чём?

— Неужели двум мужчинам, которые давно не виделись, не о чем поговорить? — аргументировал грузин.

— Ну, не так уж и давно. Впрочем, пошли.

Михаил первым направился к выходу. Дмитриев последовал за ними.

— Мы хотим пообщаться с глазу на глаз. — произнёс Сурхуладзе, заметив движение оператора.

— А я вам не помешаю. Буду стоять в сторонке.

Гия усмехнулся, но промолчал.

На улице снова начал идти колкий, мелкий снег. Такой, который сечёт лицо, и после которого создаётся ощущение, будто вся кожа в порезах.

Михаил прошёл в сторону скамейки, стоящей в небольшом парке, расположившемся возле здания издательства, и, пока ещё, не застроенном палатками всяких мелких дельцов.

— Говори. — Михаил повернулся к Сурхуладзе.

— Да я не говорить хочу. А морду тебе набить. — Гия спрятал руки в карманы пальто, где сжал их в кулаки.

— Попробуй. Как говорят у нас — рискни здоровьем. — Самойлов тоже спрятал руки в карманы.

— Смелый? — глаза Гии превратились в узкие щёлочки — Или на него рассчитываешь?

Грузин кивнул в сторону оператора.

— Зачем? Если нужно, сам отвечу. Ты ведь меня за тот репортаж хочешь избить? Так давай, действуй.

Сурхуладзе огляделся по сторонам, сплюнул, присел на скамейку:

— Не хочу руки марать. Ты, гадёнышь, мне всю жизнь испортил. Потому, не хотелось бы, чтобы из-за тебя меня ещё в каталажку упрятали. Катись отсюда. И предупреждаю: больше на пути мне не попадайся.

Михаил встал над ним, не вынимая рук из карманов.

— И это все слова, ради которых ты меня позвал? В таком случае, я скажу несколько больше. Знай, после твоего приезда в Москву, я сделал ещё один репортаж, в котором признал свою ошибку по поводу твоего обвинения.

Сурхуладзе вскинул голову:

— Она рассказала?

— Да. Сразу, как только узнала, что ты приходил в студию.

Гия несколько минут молчал.

— Как она?

— Пытается не вспоминать происшедшее. Я её не расспрашивал. Единственное, что она рассказала, так это о тебе. Вот потому я и сделал вторую передачу. В которой принёс тебе извинения. Но, как понимаю, ни ты, ни твои люди её не видели. А раз так, то приношу извинения вторично. И лично. — Самойлов тоже сплюнул на мёрзлый асфальт. — А теперь, если тебе больше нечего сказать, а мне тем более нечего тебе ответить, то мы пошли.

— Постой.

Михаил притормозил, обернулся. Сурхуладзе поднялся с холодного дерева.

— Я всё равно тебя не простил.

— А мне твоё прощение и не нужно. Лично я считаю, первый репортаж был местью за демонстрацию. Дерьмово ты тогда поступил, Гия. Захотел двух зайцев убить. С одной стороны и пальцем меня не тронул. А с другой — твои люди отметелили меня так, что я только в Москве в себя пришёл. Так что, мы квиты.

— Не совсем. При следующей встрече я тебя по другому трону. Сам. — Гия поднял указательный палец, и воткнул его в грудь журналиста. — Обязательно трону.

— При следующей встречи, — Самойлов опустил голову, посмотрел на палец, поднял глаза и продолжил. — ты будешь молчать, и смотреть, как бы снова не угодить в какое-нибудь дерьмо со своим строптивым характером.

Яценко, хотел, было, покинуть автомобиль, но неожиданно понял: ему никак нельзя этого делать. Всегда в жизни есть какие-то вещи, которые хочется выполнить, но ты понимаешь, так поступать нельзя. И их много, подобного рода вещей. Да, сейчас Владимир Николаевич мог выйти из машины, размашистым, широким шагом проследовать в двухэтажное здание районного суда, распахнуть двери, и припереть судью, что называется, к стене. Но, кто мог дать гарантию, что внутри помещения его не ждёт неожиданность, в виде журналистов и репортёров, созванных оппозицией? Не хватало, чтобы через час о нём заговорили, будто премьер снова применил власть для решения личных проблем.

Владимир Николаевич вскинул руку с часами: половина одиннадцатого. Время, время уходит.

— Тарас. — Яценко повернулся к помощнику. — Сходи. Узнай, что к чему.

Коновалюк молча покинул машину, вошёл в здание суда, прошёл на второй этаж, где располагался кабинет руководителя Печерской, юридической структуры, протиснулся сквозь строй тележурналистов, которые стояли в ожидании самого премьера, и были несколько расстроены появлением его доверенного лица, и постучал в дверь с надписью «секретарь».

— Простите, мне можно встретиться с судьёй?

— Да. — ответил молодой человек, который вскочил с места при виде знаменитого политика. — Но только в двенадцать часов.

— А раньше?

— К сожалению, таковой возможности на данный момент не имеется.

Ответ несколько покоробил Тараса Гнатовича. И не смыслом. А формой. Будто торгаш из старой, купеческой лавки неожиданно проявился в современном секретариате суда, и всю свою лавочную сущность привнёс в его стены.

— Вы мне можете дать номер его телефона?

— К сожалению, не имеется таковой возможности.

Кретин. — пришёл к одному логичному выводу Коновалюк, когда спускался по ступенькам вниз, стараясь не отвечать на слишком откровенные вопросы репортёрской братии.

Тарас Гнатович сел на заднее сиденье, и собрался, было, доложить премьеру о том, что следует дождаться судью, но тот его перебил:

— Потом будем разбираться с судьёй. Эти сволочи блокировали ЦИК! Можешь себе представить? Вчера они встали на Банковой, а сегодня утром уже не пустили на работу наших людей в Центризбиркоме. Едем в Кабмин. Срочно! Нужно созвать кабинет! Немедленно!

Кортеж из трёх машин рванул с места, и, набирая скорость, устремился к месту работы кандидата.

«Грач» с трудом проталкивался сквозь плотное скопление людей, стоящих перед сценой на Майдане. На верху находилось несколько политиков среднего звена, из блока «Незалежна Україна», и двое из высшего руководства: Круглый и Кривошеенко. На самой сцене выступал неизвестный ансамбль, исполнявший гремучую смесь фольклора и панка. Люди особенно не прислушивались. Здесь, на Майдане, народ внимал только политикам и «звёздам».

«Грач» осмотрелся и направился к девушке с большим китайским термосом. За последние дни он привык к тому, что на Майдане бесплатно раздавали кофе, чай и пирожки. Киевляне приносили и угощали на Хрещатике всех желающих напитками и едой. Единственное, что не допускалось, так это спиртное. Конечно, исподтишка им, всё-таки, согревались, но не все, и не на виду у мёрзнущих людей. Редких подвыпивших тут же выводили из «массовки», чтобы те, не дай Бог, не попали в объектив телекамеры. Попробуй после оправдайся, что митинг на Майдане вела не пьяная толпа?

«Грач» принял из маленьких холодных рук пластиковый стаканчик с горячим напитком, поблагодарил девчушку улыбкой и пошёл на второй круг. Где-то здесь должен находиться «немец». Просто обязан быть тут. Кофе густым, обжигающим глотком проникло внутрь и подарило тепло. Взгляд прошёлся по лицам, отсеивая женские и юношеские очертания. Нет, подумал «Грач», с таким успехом можно искать иголку в стоге сена. Нужно думать. В очередной раз. В который? В десятый? В сотый? Где «немцу» лучше всего находиться, если на Майдане он делает только наблюдения, то есть, скачивает информацию? Судя по тому, что рассказал Медведев, акцию он будет проводить не здесь, на площади. Не тот профиль. К тому же, если они пригласили «немца», то заказчиков интересует не массовое волнение, в результате убийства одного из лидеров прямо на глазах у бурлящей массы людей, а смерть вдалеке от Майдана, в результате несчастного случая. Который после можно огульно повесить на власть — та и не такое терпела. А доказательства в этой стране, судя по убийству того же самого Коновалюка, пока никому не нужны. Впрочем, здесь провести операцию «немцу» и не дадут. Слишком много людей. Свидетелей. А наёмник, исходя из сведений Медведева, человек осторожный. Итак. Консерватория? Отпадает. Слишком далеко. Центр. Нет. Здесь постоянно стоят «знаменосцы», как их окрестили среди митингующих. То есть те, кто постоянно размахивал флагами и транспарантами с революционной символикой. Они являлись своеобразной заставкой для телевидения. Даже если, в некоторые периоды, перед сценой стояло недостаточное количество митингующих, то эти ребята заполняли собой «видеопаузу», и у зрителя складывалось впечатление, будто на площади по-прежнему стоит огромная масса людей. Там «немец» тоже ничего не сможет разглядеть. Палаточный городок. Пытался проверить. Отпадает. В нём находятся только свои, проверенные люди. Посторонних не пускают. «Грач» сам в этом убедился. А на тесный контакт, чтобы втереться в доверие, «немец» не пойдёт. Итак, оставалось место перед сценой, с правой стороны от неё, где не стояла автомобильная вышка с телекамерой, как и с лева, и место за сценой, где находилась лестница. Но туда, опять же, посторонних не пропускают. Особенно во время приезда «больших» людей. А они прибывают на авто, которые оставляют выше Майдана. А после спускаются вниз, к площади. Машины паркуются, чаще всего, как отметил «Грач», либо перед Домом художников, либо перед жилым домом, в котором, на первом этаже размещалось издательство «Мрія».

«Грач» снова посмотрел на сцену. Хотел, было, сделать последний глоток и замер. Стоп! Он осторожно, будто опасаясь спугнуть предположение, развернул голову на девяносто градусов. Вот оно, искомое. Дом профсоюзов. Единственная, более — менее свободная площадка на всём пространстве. В виду того, что находилась в далеке от центрального места событий. С прекрасным видом на тыльную сторону площадки. «Грач» сжал в кулаке пластиковый стакан. Всё, кажется, нашёл то, что необходимо.

Евдоким Семёнович вставил пластик телефонной карточки в прорезь таксофона, и набрал, сверяясь с записью на листке, сделанной под диктовку Медведева, номер мобильного телефона.

— Алло, Пётр Степанович, как живётся — можется?

В трубке несколько секунд властвовала тишина. Потом известный миллионам украинцам голос произнёс:

— Что-то знакомое слышится мне… Напомните, где мы раньше встречались?

— Лучше напомню не место, а год. Сорок четвёртый. Точнее, декабрь сорок четвёртого.

— Москва? — именно так связной «провода» Украинской повстанческой армии Петро Цибуля называл в том далёком году будущего генерала КГБ, а тогда ещё капитана Рыбака. — Жив, значит?

— А то ты не знаешь? Уж тебе то докладывают об о всех происшествиях в первопрестольной.

— Слышал, ты шесть лет назад совсем порвал со своими?

— Не говори глупостей, Петро. Мы можем порвать только тогда, когда над нами будет два метра чернозёма. А ещё лучше, если нас развеют над рекой. Чтобы вообще никаких следов. И то, найдутся сомневающиеся.

— Ты в Киеве?

— Предположим, да.

— Соскучился по местам боевой славы?

— Какая слава, Пётро. Уж кто-кто, а ты то должен помнить, какие ордена меня догоняли в этих местах.

— Тогда с чем приехал?

— А если тебе помочь?

— Кто? Ты? Генерал КГБ собирается помочь националисту? Не смеши!

— Но ведь однажды помог.

— Так что, теперь всю жизнь попрекать будешь?

Евдоким Семёнович поморщился: сердечко то не к чёрту. Пошаливает, зараза… Не дай Бог свалиться на руки пацанам в ответственный момент. У них и так работы по самое не балуйся, а тут ещё старик со своими болячками.

— Что молчишь, Москва?

— Странно получается, Петро. Мы с тобой встречались всегда в самые пиковые моменты нашей жизни. И, самое смешное, вытягивали друг друга из того болота, в которое попадали. А ведь как не верили друг другу, так и по сей день не верим.

— Слушай, Евдоким Семёнович, времени у меня мало. В самом прямом смысле этого слова. А потому, если тебе есть что сказать, говори.

— Да пока мне тебе сказать нечего, Петро Степанович. И дай Бог, чтобы не было возможности сказать тебе то, ради чего я приехал.

— Что за абракадабра… — начал, было, возмущённо реагировать депутат, но на противоположном конце провода, не прощаясь, кинули трубку, и тревожные, короткие гудки заполнили комнату политика. Цибуля ещё минуты две стоял над столиком с телефонным аппаратом, всё пытаясь сообразить, на что намекал старый чекист, но так и не пришёл к однозначному выводу.

Появление в Киеве «Москвы» ещё ничего не могло означать, хотя Цибуля был уверен: генерал не просто так приехал. Для контроля отставника прислать не могли. И ранг не тот, и возраст неподходящий. Если бы тот прибыл с официальной миссией, то Петро Степанович бы об этом сразу узнал. Нет, тот, судя по всему, приехал полулегально. Для оперативной работы? Да какой из него оперативник, в восемьдесят-то лет! Смех, да и только. Однако, толкаться по Киеву, да в такие дни, просто из любопытства, генерал тоже не мог. Значит, скорее всего, старик работает на свой страх и риск.

Цибуля поморщил лоб. Интересно, — подумал он, — а у нас имеется информация о том, какой бизнес Рыбак мог взять под свой контроль в начале девяностых? Может, здесь собака зарыта? А если кто-то из наших, а иначе не из кого, наступил на его интересы? И он прибыл разобраться? Потому и вышел на него, по старой памяти. Точно, — сказал сам себе депутат. — скорее всего, так оно и есть.

Пётр Степанович снова поднял трубку, набрал номер телефона приёмной высшего руководства СБУ:

— Добрый день! Народный депутат Украины Цибуля. Дайте мне вашего руководителя. И побыстрее.

Машина так резко притормозила, что премьера, сидевшего на переднем сиденье, бросило на «торпеду»: Яценко, как обычно, не пристегнулся.

— Смотри на дорогу. — высказал недовольство Владимир Николаевич, и тут же забыл о своём недовольстве. Дороги до кабинета министров не было. Точнее, она оставалась, как проспект, в целости и сохранности. Но проехать по ней не имелось никакой возможности. По всей ширине проезжей части и тротуара, с обеих сторон от входа в здание, стояли пикеты, состоящие из сотен, если не тысяч людей. Над дверями с табличкой «Кабинет министров Украины» развевался на ветру оранжевый флаг с эмблемой оппозиции.

— Что будем делать, Владимир Николаевич? — поинтересовался личный водитель премьера, работавший с ним уже не первый год, и приехавший в Киев вслед за патроном из Донецка.

— Тарас. — Яценко обернулся к Коновалюку. — Выйди, скажи, что нам нужно проехать.

Депутат покинул автомобиль, и подошёл к митингующим.

— Что здесь происходит? — спросил он у одного из протестующих, но тот только кивнул головой в сторону мужика в «камуфляже».

— Спроси у «бригадира». - и тут же сам первым крикнул, — Федосеевич, к тебе народный депутат пожаловал. Видимо, хочет, чтобы его хозяина пропустили в кабинет.

Мужик в «камуфляже» прошествовал к Коновалюку, и, не здороваясь, произнёс:

— Сегодня в Кабмине санитарный день.

— Какой санитарный день? — не понял юмора депутат.

— Тараканов травим. Грызунов. И прочую дрянь. И ещё будем травить. Сколько, не знаю. Как начальство скажет.

Пикетчики, собравшиеся вокруг беседующих, ответили на шутку «бригадира» весёлым смехом. Тарас Гнатович молча вынес насмешку, и произнёс:

— Вы нарушаете законодательство Украины, не пропуская премьера на его рабочее место.

— А чего ж он сам не вышел? Пусть хотя бы стекло приоткроет. Тогда мы ему лично расскажем, где и в каком месте мы видели его законы.

Новый взрыв смеха обрушился на Коновалюка.

Развернувшись, Тарас Гнатович вернулся к машине.

— Они ничего не боятся. — признался он премьеру, впрочем промолчав про нанесённое оскорбление. — Судя по всему, их на подобную беседу давно настроили.

— Дьявол. — Владимир Николаевич выругался, и повернулся к водителю. — К президенту. На дачу.

Премьер ещё раз бросил взгляд на пикет и, беспомощно, по детски, погрозил кулаком сквозь тонированное стекло автомобиля, но его жеста со стороны улицы никто не заметил. А потому, никто и не испугался.

Машины проскочили пост ГАИ, и водитель ведущего авто собирался, было, увеличить скорость до ста шестидесяти километров в час, как Яценко неожиданно тронул его за рукав.

— Притормози возле щита.

Машина приняла влево, и вскоре остановилась напротив большого бигборда, установленного на бетонной основе, на котором был изображён кандидат в президенты от оппозиции, в двадцатилетнем возрасте, в военной форме, с погонами сержанта на плечах. Вихрастый чуб, и расстёгнутый ворот говорили о том, что на тот момент Андрей Николаевич заканчивал второй год службы. Внизу, под фотографией, большими буквами бросалась в глаза надпись: «Пока он защищал Родину, другой сидел в тюрьме!».

Желваки заиграли на скулах второго лица в государстве.

Часто, слишком часто, в последнее время, премьеру стали напоминать его прошлое. Да, он не служил в армии. Хотя просился. Сам ходил в военкомат, писал заявление, но ответ получал один, неизменный: судимые не имеют права на священный долг советского гражданина — Родину защищать. Это потом, позже, когда ему исполнится тридцать, и у него будет подрастать сын, в армию начнут «забривать» всех подряд. А тогда, в конце шестидесятых, уход в армию являлся единственным выходом расстаться с безденежьем, со своими пьяными дружками, и с тем беспросветным будущим, которое обещала жизнь предыдущих поколений шахтёров. И если бы не Люся, кто знает, как бы сложилась судьба.

Яценко дал себе некоторое время успокоиться. Не тебе, — усмехнулся премьер, — половинчатый тёзка, меня осуждать. Если уж на то пошло, то и мы можем поместить рядом бигборд с фотографией «прогоревшего» банка и надписью: «Пока одни жируют, другие подыхают с голоду!». А что, может так и сделать?

Нервная улыбка скользнула по каменному лицу премьера. Спустя несколько минут, машина стартанула с места и устремилась в сторону села Чапаевка, которое находилось на пути в Конче — Заспу, вотчину президента Украины.

Велер сидел на заднем сиденье посольского авто, и, раскрыв дипломат, рассматривал последние документы. Итак, в ближайшее время ему следует провести несколько встреч с украинскими политиками и бизнесменами разного уровня. Официальная версия встреч: разработка информационного поля для западных средств массовой информации.

Основная цель приезда эксперта заключалась в другом. Шлоссер поручил Велеру провести контроль на месте. Пока, всё шло так, как было спланировано. Однако, после экстренного заседания Верховной Рады, в Мюнхен поступило сообщение о том, что «Апостол» в любой момент может стать неуправляемым. Такого прокола Шлоссер допустить не мог. Козаченко должен, нет, просто обязан был стать президентом. К тому же, депутат Бундестага собирался сам, лично в скором времени посетить Киев. А потому, для него следовало провести зондаж.

Велер откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Если всё пройдёт так, как он спланировал, а именно так оно и должно пройти, то через три месяца можно будет приобрести двухэтажный дом в пригороде Аугсбурга, который эксперт присмотрел себе ещё полгода назад.

«Немец» присел на деревянный поддон, которыми в избытке снабжали палаточный городок на Хрещатике супермаркеты Киева. Для обогрева, и приготовления горячей пищи. Игорь Юрьевич развернул пакет, достал нехитрую снедь: колбасу, хлеб, плавленый сырок.

— Чай будешь? — раздался голос за спиной. «Немец» обернулся. Перед ним стоял совершенно незнакомый мужик, в ватнике, валенках и меховой шапке на голове. Густая щетина скрывала скулы и часть щёк незнакомца. Тот, видимо, приглядевшись, смутился. — Простите. Обознался.

— Ну, и что? — Игорь Юрьевич кивнул на еду. — От чая не откажусь, а вы присоединяйтесь, как говорил Владимир Ильич, к нашему шалашу.

Бородача долго уговаривать не пришлось. После утоления первого голода, язык у соседа по трапезе развязался сам собой.

— Сидим здесь с самого начала. Жена звонила. Требует, чтобы возвращался.

— С двадцать первого? — поинтересовался «немец».

— Если бы! Недели три в Киеве кукуем. Харч закупали, палатки у вояк. «Часовщикам» поручили, блин, купить оборудование. Так они все туристические магазины отбомбили. Одна двухместная палатка двести баксов! Можешь себе такое представить? А я за сто купил десятиместную. Да, не шик, брезент, совдепия. Так ведь проверена армией! Мной, можно сказать. Ни ветер не продует, ни дождь не намочит. Во внутрь «буржуйку» поставить можно. Классика!

Игорь Юрьевич согласно кивнул головой. Что верно, то верно. Сейчас на Хрещатике с туристическим оборудованием можно было только ноги протянуть.

— А они мне выговор! — продолжал свою мысль бородатый.

— Кто они? «Часовщики», что ли?

— Нет. — отмахнулся собеседник. — Тем бы я ответил. Борисович с Тарасюком. — бородач расстроено хлопнул себя ладонью по колену. — Да и Тарасюк мне никто. Всю жизнь прожил в Штатах, жизнь нашу только по книжкам да Интернету знает. А вот за Литовченко обидно. Я ведь с ним два года, что говорится, рука об руку. И тут такое.

— А что ему не понравилось?

— Эстетичный вид, видите ли, не соответствует сложившейся обстановке. Смотрится, понимаешь, убого. Мол, по телевизору показывать стыдно.

— Ничего. — протянул «немец». — Через день — два он сам тебе благодарен будет за это, — Игорь Юрьевич кивнул головой в сторону городка, — убожество. В наши задачи что входит? Сохранить здоровье людей. Иначе, всему делу крышка. Верно? Верно. Так что успокойся. Борисович сам тебе ещё грамоту выпишет. Или пропишет!

С последней фразой «немец» громко рассмеялся. Бородатый его поддержал:

— Вижу, и ты близко знаком с Борисовичем. Он ведь и верно, сначала пропишет по первое число, а только после разбираться станет, что к чему.

Игорь Юрьевич отрезал новому товарищу второй большой кусок колбасы и ломоть серого, ржаного хлеба.

— Да, — произнёс «немец», откусив от своего бутерброда. — Мы с Борисовичем начали работать в начале двухтысячного.

— Это сразу, как он из тюрьмы вышел? — уточнил бородатый.

— Точно. С тех пор он Кучерука терпеть не может. Да и кому понравится: ты на нарах, ни за что паришься, а твоё дело уже по шмоткам разбирают.

— А чем занимался?

— Как и сейчас, охрана. Только я теперь по «периметру» работаю. Что называется, и наших, и ваших охраняю.

— Ну, тогда тебе ещё стоять и стоять. Борисович собирается уезжать только часа через четыре.

— Знаю. Опять придётся бегать: снова машину поставили в неусловленном месте.

— Да это всё Кривошеенко, кум нашего Николаевича. Сам слышал, как он говорил, мол, перед издательством будем ставить машину президента. А Борисовичу выделили площадку перед Домом художника, на Гринченка. Чтобы никто не путался.

Так, подумал «немец», всё, что не идёт, то к лучшему. Выехать из переулка, где располагалась теперь автостоянка будущего премьера, можно было только через основную арку, которая вела к Прорезной. Литовченко всегда ездил на переднем сиденье, рядом с водителем. Старая привычка советских, голодных бизнесменов, долгие годы мечтавших о собственной «тачке». За «бугром» чётко знают: главный пассажир должен находиться на заднем сиденье, за тонированными стёклами, чтобы киллер не смог определить в оптику прицела место его расположения. А наши чуть ли на лобовое стекло не вылезают: посмотрите и позавидуйте, кто едет в дорогом «мерсе».

Вторая деталь: Литовченко всегда катается с приоткрытым стеклом. Идиотская привычка курить в салоне, и стряхивать пепел сигареты за боковое стекло дверцы машины.

Третья деталь: его автомобиль всегда лидирует в кортеже при передвижении по городу. А значит, выезжать он будет первым.

Итак, с аркой вариантов «отработки объекта» может быть два. Первый, выстрел в голову и пассажиру, и водителю. Неуправляемая машина блокирует автомобиль охраны. Секунд десять тем понадобится, чтобы понять, что произошло. Вполне достаточно. К тому моменту, «немец» дворами уйдёт к Малоподвальной улице, через которую выскочит на Владимирскую, где сядет в маршрутку, проедет одну остановку, и пересядет в свою «ауди», оставленную на Леонтовича. Но, такой способ устранения не устраивал самого «немца». Слишком много шума. Опять же, могут проявиться любознательные с улицы. Либо начнут кричать в машине, сидящие за спиной убитых. Либо, Литовченко может передумать, и сесть на заднее сиденье. Нет, подобный ход событий совсем не устраивал Игоря Юрьевича. Осечки ни в коем случае не могло произойти. А потому, более приемлемым вариантом он посчитал второй: работа с газом. Нужно проверить, как освещается арка в вечернее время. И немного поработать электриком. Полностью тёмное пространство и всего три секунды, чтобы заполнить автомобиль отравляющим веществом, ликвидировать Литовченко, и его спутников. Тупоголовая охрана не секунды, а минуты будет себе чесать затылки, в поисках ответа: что же всё-таки произошло в машине? И небольшая авария на перекрёстке, который находится прямо напротив арки, очень бы даже была кстати.

«Немец» откусил новый кусок колбасы. Но, это только в том случае, если «заказчик» решит срочно ликвидировать «клиента», и если ему будут выделены три часа времени на подготовку. Тайники здесь, в людном месте, он делать не станет: Опасно.

— Слушай, друг, — бородатый потёр большой, крепкой ладонью небритый подбородок, — А у тебя, случаем, ничего не найдётся?

— Нет, брат, — поняв о чём идёт речь, с наигранным сожалением ответил Игорь Юрьевич. — Сам знаешь, что будет, если учуют запах. Тем более, на морозе его ничем не перебьёшь.

— Это точно. — бородатый поднялся, — Бывай, брат. Чуть что, заходи в городок. Спроси Пашу — геолога. Меня и позовут.

— За бороду геологом прозвали?

— За неё, родимую. Ну, бывай, кореш!

Сразу, как только авто проехало базу подготовки футбольной команды «Динамо», Владимир Николаевич приказал водителю:

— Проезжай дальше. И не тормози перед воротами.

— Так, может, через санаторий рванём? — высказал предложение шофёр, но премьер отрицательно замотал головой.

— Доедешь до Казина, свернёшь в село, а там по дамбе вернёмся.

— А если они и дамбу перекрыли?

— Не посмеют. Тогда к ним можно сразу статью шить.

Коновалюк поначалу не понял, о чём идёт речь между водителем и премьером, но когда пригляделся, то заметил: все деревья, стоящие вдоль дороги, были обвязаны ленточками лимонового цвета. Под некоторыми из них стояли на треногах стенды, с указателем: «Президент — там!».

Машина проскочила въезд к санаторию Кабмина, через внутренний двор которого можно было проехать к даче Кучерука, и который оказался, как и предположил премьер, в блокаде сторонников Козаченко. Автомобили выскочили на возвышенность, и Тарас Гнатович увидел, что и ворота дачи президента закрыты телами нескольких десятков стоящих на морозе людей. Митингующие топтались по обе стороны дороги, криками и улюлюканьем провожая каждую машину.

— Остановят, Владимир Николаевич. — громко произнёс Коновалюк, как будто они ехали не в современном «Мерседесе», а в старой развалюхе, в которой общаться можно было только при помощи крика.

— Не волнуйся. — спокойно ответил Яценко. — Не посмеют.

Коновалюк не расслышал, что произнёс премьер, но ему показалось, будто тот проговорил: «не успеют». И точно. Никто из стоящих на морозе людей не смог во время сориентироваться, и все три машины с правительственными номерами прошелестели мимо них своими покрышками, обдав митингующих клубами выхлопных газов.

Дамба действительно оказалась свободной. И то, судя по всему, по причине того, что на ней дежурил усиленный пост «омона». Милиционеры придирчиво проверили документы премьера и его людей, однако, шлагбаум подняли только после того, как получили по телефону «добро» от главы государства.

Яценко скинул пальто на улице и бросил его на заднее сиденье машины. Упругим шагом он проследовал в дом, перед тем кивнув головой своим людям: мол, ждите.

Президент ожидал премьера в своей любимой комнате: кабинете с часами. У Кучерука в Конче имелось три кабинета. Первый — рабочий. В нём он принимал журналистов. Второй — для приближенных людей. Точнее, тех, кому он безраздельно доверял. А таковых у него было всего несколько человек. И третий, самый любимый кабинет, он отдал под коллекции часов и оружия. Здесь он любил проводить всё своё свободное время.

Яценко бывал в коллекционном зале всего два раза. И то, по несколько минут. Сейчас выдалась редкая возможность осмотреться, и оценить по достоинству редкостной красоты, ювелирные изделия, но Владимиру Николаевичу было не до того.

— Вы видели, что творится у вас, под носом? — с ходу начал неприятный разговор премьер-министр.

— Сядь. — Даниил Леонидович указал рукой на дорогое кресло, покрытое шкурой незнакомого Владимиру Николаевичу, животного. Яценко провёл рукой по короткой шерсти убитого зверя. — Садись, не бойся. Чистое руно.

Премьер углубился в мех. Приятно. Нужно нечто подобное и себе заказать. И где же, интересно, «папа», бывший советский инженеришка, научился таким радостям жизни? Премьер тряхнул головой: прочь ненужные мысли. Не для того приехал.

— Что ты головой, словно лошадь мотаешь? — президент сел напротив. — Здесь тебе не конюшня.

В углу мерцал широкий экран лазерного телевизора, по которому шла трансляция Майдана, по каналу «Свобода».

— Что? И твой Кабмин блокировали? Ты смотри, — президент усмехнулся. — А ведь шустрые ребятки.

— Ничего смешного не вижу.

— А я и не смеюсь. — тон Даниила Леонидовича действительно оставался серьёзным. — Приехал требовать ареста Козаченко?

— А что, смотреть на его выкрутасы? Перед Администрацией президента палаточный городок разбили. Возле Верховной Рады пикет. Возле Кабмина тоже. К ЦИК нельзя проехать: дороги перекрыты. Это же бунт!

— Согласен, бунт. Но в тоже время, и не бунт. Во время бунта что творится? Драки, погромы, убийства. Ты слышал о чём-нибудь подобном? Лично я, нет. Вот и задумайся. За что будем их арестовывать? За то, что не пустили на место работы? И что? Не домой же не пустили. Захватили здания, разбили мебель, покрошили компьютеры, как в Тбилиси? Снова нет. За что арестовывать? Нет, премьер, пока они не выдохлись, нужно ждать. Сидеть и ждать.

— Чего ждать? — Яценко чуть не выпрыгнул из кресла.

— Сиди! — неожиданно властно приказал президент. — Нервы следует беречь. Они не восполняются. Особенно в нашей ситуации. — подождав, пока премьер не нашёл в себе силы сдержаться и успокоиться, Даниил Леонидович продолжил. — Будем ждать, пока они первыми сломаются. Только что перед тобой у меня были «силовики». Так вот что мы решили. Для того, чтобы применить силу, необходимо действие с их стороны, чтобы они первыми, слышишь, первыми начали физически нарушать закон. Я повторю: физически. И вот, как только прольётся кровь, то и начнётся работа наших ребят. А до той поры, ждать.

Кучерук откинулся на мех.

— У тебя ничего в кабинете, компрометирующего не осталось?

— А какой компромат у меня может быть? Я же не вы. — схитрил Яценко.

— Это точно.

У премьера компромат имелся. Но лежал он не в Кабинете министров, а в месте, далёком от Киева. И касался убитого журналиста, имя которого теперь всё чаще и чаще вспоминалось на Майдане. Сам премьер к ликвидации молодого человека никакого отношения не имел. Но, его люди из СБУ сумели вовремя перекинуть «патрону» материал, в котором светились все первые лица государства. И светились в неожиданном ракурсе. Впрочем, как и всё дело.

— На завтра я собираюсь назначить расширенное заседание Кабинета министров. — произнёс президент. — Здесь. В Конче. Позвони всем. Пусть приедут на одиннадцать. И обзвони всех Голов областей. Передай губернаторам, что мы их тоже ждём. Практически, ты уже президент. И жизнь продолжается. Нечего им сидеть по своих городишкам и смотреть эту пакость. — Кучерук кивнул на телевизор. — Пусть почувствуют, что власть на месте, и ничего не изменилось. А Киев? Да что Киев… Побузит и успокоится. Долго, на морозе они не выдержат. Сорвутся. Вот тогда мы их и прижмём.

— А может, — сделал предположение Владимир Николаевич, — мы бы инаугурацию сейчас провели? Именно в данный момент.

— Не терпится? Всё вам не терпится. Что тебе, что ему. — президент сделал ещё один кивок головой в сторону экрана. — А придётся потерпеть. — Даниил Леонидович встал, оправил халат, давая тем самым понять гостю, что аудиенция окончена. — Инаугурация должна пройти в соответствии с Конституцией. То есть, на ней обязаны присутствовать все депутаты. Абсолютно все. Иначе, нам припишут нарушение законодательства.

— Они вообще объявили Козаченко президентом в меньшинстве!

— Но, тем не менее, Администрацию на Банковской захватить не решились. Козаченко не дурак. И если бы не Литовченко, то всё давно бы закончилось. Наш «газовщик», вот кто центральная фигура процесса. И, к тому же, нервная. Потому и ждём, когда он сорвётся.

— И сколько, интересно, придётся ждать? — Яценко не понравилось, что беседа не была столь откровенной, на что он рассчитывал, и к тому же, короткой.

— Сколько нужно. — твёрдо ответил президент и протянул руку для прощания.

Уже сидя в машине, и возвращаясь в Киев, премьер ещё раз перебрал в уме все фразы, которые произнёс президент, и понял, что тот имел в виду.

— Тарас. — Владимир Николаевич повернулся всем телом к Коновалюку. — Звони в Донецк, Луганск, Харьков. Пусть присылают сюда людей.

— Сколько?

— Чем больше, тем лучше. И пусть не жлобятся на командировочные. Потеряем гривну, получим доллар. И лучше всего по железной дороге.

— Чтобы жили в вагонах? — догадался Тарас Гнатович.

— Именно. — подтвердил премьер, — После поезжай в штаб Кузьмичёва. Попробуй его перекинуть на нашу сторону. Торгуйся. Обещай. Чёрт с ним, дадим ему, что он хочет. Он нам сейчас во как нужен.

Премьер резко провёл ребром ладони по горлу, высадил Коновалюка, и дал указание водителю ехать к министерству транспорта, на проспект Победы.

Егор Федорович скинул пальто на любимый кожаный диван, и жестом указал Тарасу Гнатовичу на стул: мол, располагайся. Сам прошёл к барной стойке, извлёк на свет божий бутылку мартини и два бокала.

— А, может, что покрепче? — тут же поинтересовался он, кивнув на бутылки, оставшиеся стоять за стеклом.

— Нет. — депутат поднял в знак протеста обе руки. — Сегодня много работы. Нужно, чтобы голова оставалась свежей.

— Согласен.

Жидкость заполнила хрусталь, и, через минуту перетекла в депутатские желудки.

— Давай, уговаривай меня. — сказал Кузьмичёв, поморщившись от ломтика лимона.

— А что вас уговаривать? Вы не девушка. — Коновалюк закусывать не стал. — Мы подумали над вашим предложением.

— Точнее.

— Мы предлагаем вам место спикера в парламенте, и два портфеля в кабинете министров.

— Голова Рады? Заманчиво. — Кузьмичев обсосал внутреннюю часть кожуры фрукта и бросил её на блюдце. — Только следует учесть два момента. Первый: сначала вы должны победить.

— Потому я к вам и приехал.

— Во-вторых, победить должен я. — Кузьмичёв вновь наполнил бокалы. — На следующих выборах. В парламент. Сам должен понимать, Тарас Гнатович. Без определённого количества голосов, мне место спикера не видать, как собственных ушей. А где гарантия, что я одержу победу? Нет таких гарантий.

Кузьмичёв чокнулся со стоявшим на столе бокалом Коновалюка и одним глотком осушил посуду.

— Мы вам поможем. С выборами.

— Да нет, Тарас Гнатович. — Егор Фёдорович покачал головой. — Так не пойдёт. Каждый из нас должен сам тянуть свою лямку. И твой отец, Тарас Гнатович, прекрасно это понимал.

— Признаюсь, мне неприятно слышать от вас о моём отце. — Коновалюк и не пытался скрывать свои чувства. Он приехал с деловым предложением. И хотел, чтобы оно было рассмотрено в самое кратчайшее время. Без всяких уходов на отвлечённые темы.

— Твоё право. — пожал плечами первый коммунист Украины. — Только мы с твоим батькой врагами не были. Конкурентами — да. А вот врагами — никогда. — Кузьмичев заметил, как собеседник поморщился. — Что? Не нравится слово конкурентами? Пусть будет противниками. Однако, повторюсь, не врагами. — рука Кузьмичева приподнялась и опустилась на подлокотник кресла, как бы ставя точку в предложении. — Твой отец понимал: Украина исторически уже сложилась. Стала такой, какая есть. И стала такой не из воздуха. И у неё есть свои истоки. В том числе и коммунистические. Как-то он, помнится, высказался, что если бы не коммунист Хрущёв, то не бывать Крыму украинским.

— Предположим, он говорил несколько иначе. — Тарас Гнатович приподнял руку и посмотрел на часы. Специально так, чтобы на это обратил внимание собеседник. — К сожалению, у меня недостаточно времени, чтобы обсуждать с вами прошлое.

— И напрасно. — Кузьмичев поднялся и принёс бутылку коньяка. — От мартини только изжога в желудке. — налил себе и выпил. — В общем, передай Николаевичу следующее. Место спикера мы сейчас обсуждать не будем. Не время. А вот по поводу кресел в кабмине стоит поговорить. Ты ведь привёз мне, так сказать, облегчённый вариант. Место министра культуры? Образования?

— Образования и министерства труда.

— Почти угадал. — Кузьмичёв улыбнулся, и Тарас Гнатович опустил глаза: зубы коммуниста напоминали тёмно-грязный старинный фарфор. Табак медленно делал своё дело. — Но нас подобный вариант мало интересует. Ну, сам посуди, Тарас Гнатович, что собой представляет кандидатура министра труда? Опять же, встаёт вопрос, какого труда, если мы живём, как все утверждают, в капиталистическом обществе? Чем будет заниматься такой министр? Пенсиями? А министр образования? Притом, что, две трети вузов перешли на западную, так называемую «болонскую» систему получения образования? Само название какое-то собачье. И, практически, все стали коммерческими. Вот ответь мне, какое может быть министерство при коммерческом, собачьем образовании?

Кузьмичёв потряс головой, явно выжимая из себя весёлость, однако собеседник никак не отреагировал на его реплики.

— Ваше предложение, Егор Фёдорович.

— Министерство внутренних дел. — тут же ответил коммунист.

— А почему не министерство обороны? Или СБУ?

Кузьмичёв поднял указательный палец:

— В детстве мне говорили, если смотришь на палец и смеёшься, то ты дурак. Я — не дурак! И мы оба понимаем, что означает пост министра МВД от предложенных тобой вариантов. Как видишь, я не претендую на кресло премьера. Но и не собираюсь сидеть на задворках нашего политического двора. Подумайте, обсудите, и сообщите мне о своём решении. А от себя добавлю: долго не думайте. Теперь время работает против вас.

Роман Здольник махнул, в знак приветствия рукой, и уже собирался, было, пройти в кабинет Киевского мэра, как голос секретаря его остановил:

— Простите, Роман Петрович, но Родиона Дмитриевича в данный момент на рабочем месте нет.

Депутат обернулся в сторону сорокалетней дамы, которая сидела за письменным столом, перед входом в кабинет, и произнёс:

— А когда будет? Мне он срочно нужен.

— К сожалению, Родион Дмитриевич не сообщил конкретно о месте своего пребывания, и о времени возвращения. Если у вас есть к нему неотложное дело, оставьте мне сообщение. Я его в обязательном порядке передам.

Как же, разогнался. — чуть не сорвалось с языка помощника Яценко. Ничего, он естественно, писать, а тем более оставлять, не собирался. Не хватало, чтобы эта мымра получила в руки компромат.

Владимир Николаевич, в категорическом тоне, приказал Здольнику, чтобы тот пригласил на предстоящее совещание Киевского градоначальника. Однако, тут же отметил премьер, пригласть приехать таким образом, чтобы тот не смог отказаться. Яценко знал, кого посылать с подобным заданием. У Здольника и Сахно, нынешнего мэра Киева, имелся общий интерес в деревоперерабатывающем бизнесе ещё с середины девяностых годов. Когда в девяносто восьмом Роман Дмитриевич смог пробиться на первый столичный пост, то совместное предприятие обоих народных депутатов второго созыва моментально превратилось в акционерное общество с ограниченной ответственностью, и приличным уставным капиталом.

Секретарь молча смотрела на депутата, как бы говоря: в чём проблемы, Роман Петрович? Достаньте мобильный телефон, нажмите на кнопку быстрого набора, и знакомый голос вам моментально ответит. Но Здольник как раз и не мог этого сделать. Точнее, он делал данное телодвижение за сегодняшний день неоднократно, однако результат оставался один и тот же. Женский голос постоянно, и без устали противно отвечал: ваш абонент находится вне зоны досягаемости, перезвоните позже. Какое позже, когда Яценко ждёт его с положительным результатом. Так и было сказано: чтобы приехал, и никаких гвоздей!

Роман Петрович потоптался несколько минут перед столом непробиваемой секретарши, но та ничем не могла помочь народному избраннику. Да и чем бы она ему помогла? Если мэр приказал ей никому, в том числе и Здольнику, ни в коем случае не говорить где он. И связываться с ним, по новому, только им двоим известному, номеру телефона. Президенты приходят и уходят, а престижная работа на дороге не валяется.

Уже стоя перед машиной, Здольник громко выругался: вот ведь, чёрт, хочет на две стороны отыграть. Старый пердун! Всегда выбирал нечто средненькое, да так, чтобы и ни вашим, и ни нашим. На этот раз, видимо, тоже решил перестраховаться, выждать удобного момента, чтобы после полезть под новую власть. И ведь у него это получится, чёрт побери.

Телефонный звонок заставил отложить в сторону столовые приборы, и поднять трубку. За обеденным столом, помимо главы государства, сидели дочь Людмила, с мужем, Леонидом Сергеевичем Пупко, жена Оксана, и внучка, Мария. Взрослые, как только раздался тревожный перезвон, прекратили, есть и настороженно посмотрели на хозяина дома. С некоторых пор в этом доме каждый звонок, будь то по телефону, или в ворота, приносил одни неприятности.

— Деда, а кто тебе звонит? — поинтересовалась любопытная, четырёхлетняя девчушка.

— Пока не знаю. — стараясь придать бодрость голосу, проговорил президент. — Но сейчас выясним.

Даниил Леонидович поднял трубку.

— Я вас слушаю.

— Добрый день, господин президент. — голос Кучеруку не был знаком. По крайней мере, раньше он его не слышал. Это точно. Память на голоса у Даниила Леонидовича была просто потрясающей. Мужчина говорил с акцентом, но на довольно сносном русском языке. — Разрешите представиться. Гюнтер Шлоссер. Мы не знакомы, хотя во время ваших поездок по Германии неоднократно встречались. Я был в составе сопровождающих вас лиц. От Бундестага.

Президент быстро мысленно перелистал картинки с последней поездки по Германии.

— Отчего же, — память и на этот раз не подвела. Он вспомнил высокого, полного немца, с редкими рыжими волосами. — Насколько мне помнится, вы, помимо того, что член Бундестага, ещё являетесь одним из уполномоченных по правам человека в Европарламенте.

— Совершенно верно. — чувствовалось, мужчина на том конце провода остался доволен началом беседы. — И, как вы правильно заметили, я вам звоню в качестве члена комиссии по правам человека. Даниил Леонидович. Наша комиссия, по требованию парламента, провела собственное тщательное расследование по поводу сложившейся обстановки в Украине. Выводы, к сожалению, неутешительны. По ним выходит, Украине грозит не много, ни мало, как диктатура со стороны кандидата в президенты от власти. Который, как говорят наши эксперты, стремится к полной и бесконтрольной власти Конечно, данные выводы, как бы так выразиться… предварительны. Требуют дополнительной доработки. А потому, мы их ещё не донесли до представителей Европарламента. Но, в целом, они обоснованны, и достаточно аргументированы. Естественно, как вы сами понимаете, в такой обстановке может встать вопрос об инвестициях, вложенных в экономику Украины со стороны европейских деловых кругов, и о государственном долге вашей страны.

— Я вас понимаю. — странно, подумал Даниил Леонидович, и до каких ещё пор я буду пресмыкаться перед всяким сбродом, у которого есть только одно достоинство: «лохматая лапа» в правительственных кругах. Однако, пока следовало терпеть. — Но, народ Украины уже выбрал своего президента. Голосование прошло по всем областям, хотя и с замечаниями. Однако, не столь значительными, чтобы повлиять на результат голосования… Что, кстати, отметили и представители Евросоюза, присутствовавшие в качестве наблюдателей, на втором туре голосований.

— Мы прекрасно знаем, что написали в своих отчётах наши представители. Вопрос в другом. Мы ожидали, что вы, как гарант Конституции, вмешаетесь в тот беспредел, который творился на избирательных участках. Однако, наши надежды не оправдались. А потому, комиссия сделала следующий вывод: президент Украины Даниил Леонидович Кучерук поддерживает власть будущей диктатуры, и делает всё для того, чтобы узаконить её. Господин президент. — Гюнтер Шлоссер перешёл с делового тона на официальный. — Вы знакомы с правилами и законами Европейских держав. И знаете, что мы не поддерживаем диктатуру в любом виде, какие бы великие цели она не преследовала. Европа только за то, чтобы все государства развивались по пути демократии и свободы. А потому, исходя из выводов нашей комиссии, которые мы в ближайшем времени, собираемся опубликовать, следующим нашим шагом будет внесение предложения от имени комиссии по правам человека в парламент Евросоюза о прекращении с вами каких-либо отношений и о блокировании ваших личных банковских счетов, находящихся на территории Евросоюза, включая счета членов вашей семьи. Также, у некоторых членов комиссии есть мнение, запретить вам и вашей семье въезд на территорию Евросоюза. Опять же, по причине вашей поддержки будущей диктатуры. Оба предложения пока только рассматривается, а потому, мне бы очень не хотелось, во время моего ближайшего прибытия в Киев, лично вам сообщить столь нелицеприятную новость официально. — голос на противоположном конце провода вновь стал более тёплым, не столь административным. — Повторяю, пока данные вопросы находятся в стадии обсуждения. Но конкретные выводы по ним будут сделаны в самое ближайшее время. Пожалуйста, запишите мой номер телефона. В случае, если у вас появится возможность связаться со мной, я с радостью отвечу на все ваши вопросы и рассмотрю все ваши предложения.

Даниил Леонидович автоматически записал в тиснёный золотом, в сафьяновой обложке блокнот, номер телефона депутата Бундестага, положил трубку на аппарат, и повернулся в сторону зятя:

— Лёня. — из горла президента донёсся хрип. — Позвони своему… — левая рука мелко затряслась. Жена с ужасом смотрела на мужа. В таком состоянии она его видела впервые. — Этому… Как его… Финансовому директору. Пусть проверит счета в Цюрихе, и Лондоне.

— Зачем? — зять подбежал к тестю и помог тому опуститься в кресло. — Что произошло?

— Быстро делай, что говорю. И если деньги ещё на счету, немедленно переведи их в Грецию. А лучше на канадские счета.

— Да что происходит? — жена вскочила с места. Дочь сжала лицо руками, в страхе глядя на отца.

— Потом. Всё потом. Принеси валидол. Или что там дают от сердца.

Валидол, которым никогда раньше не пользовались, в доме нашёлся. Он то и спас жизнь Даниила Леонидовича, когда тому сообщили, что все счета, на восемьдесят шесть миллионов евро, «временно заморожены», по особому распоряжению международного валютного фонда, с подачи специальной комиссии при Европарламенте по расследованию преступных финансовых операций в особо крупных размерах.

Медведев с «Грачом» вторую встречу устроили снова на набережной, только на этот раз Русановской, в двадцати минутах ходьбы от станции метро «Левобережная». «Грач» прибыл на место на полчаса раньше, проверился. Проследил за тем, как пришёл Медведев. «Топтуна» с ним не было.

— Сам от тебя отцепился, или «сбросил» его? — поинтересовался «Грач», доставая из пакета батон.

— Сам. Хлеб то тебе зачем? Оголодал?

— Для голубей. — «Грач» принялся крошить хлебобулочное изделие, и разбрасывать крошки по асфальту. Птицы тут же слетелись на кормёжку.

— Самое глупое создание, из их пернатого мира. — неожиданно заметил полковник. — И напрасно воспетое Пикассо.

— Отчего? — несколько обиделся «Грач». — У меня когда-то, в детстве была голубятня. Так они очень даже преданные птицы.

— А перед тем, как стать преданным, нужно стать доверчивым. Кроме голубя, ни одна птица не променяет корм на волю. Говоришь, голубятня была? Так и взял бы позывной «Голубь». А лучше «Голубок».

Полковник хрипло рассмеялся. «Грач» не обиделся. Эту шутку, в разных интерпретациях, он слышал в десятый, если не в сотый раз.

— Рассказывай, — Медведев достал термос и два пластиковых стаканчика.

— Нашёл я нашего «немца». Кстати, почему у него такой псевдоним?

— Придёт время, расскажу.

— А сейчас, выходит, ещё не пришло?

— Не цепляйся к словам. Он обожает немецкую музыку. Ты его видел на Майдане?

— Да. Трётся там каждый день. Правда, следует заметить, в строго определённое время.

— По часам? У него что, распорядок дня?

— Нет. Только в связи с появлением определённой фигуры. Литовченко. Причём, наш клиент чётко знает, когда тот должен приехать. Судя по всему, ему скидывают информацию из штаба Козаченко.

Медведев налил горячий чай по стаканчикам.

— Значит, цель — Литовченко.

— Я бы так определённо не сказал, но на данный момент у меня сложилось именно такое впечатление.

— Проследить за «немцем» пробовал?

— Да. — «Грач» почесал ладонь левой руки. — К деньгам, что ли? Опытный он, гад. Проверяется так ловко, что можно инструктором в нашу спецшколу брать, на самую высокую ставку.

— Транспорт у него имеется?

— Да. Это единственное, что я смог установить. «Ауди», 1986 года выпуска. Номера Киевские. — «Грач» поднял палочку, и написал цифры с буквами на снегу. Когда Медведев их прочитал, стёр ногой. — Проверить будет возможность?

— Найдём. Ставит её в одном месте?

— Вряд ли. Я же говорю, опытный. В последний раз оставлял машину возле Дома художников.

— Я и сам знаю, что опытный. — полковник не сообщил сотруднику всей информации. Посчитал, пока рано. Впрочем, подумал Медведев, как бы не стало поздно.

— Ты вот что, «Грач», будь с ним осторожным. Самостоятельно против него не работать. К тому же, он может быть не один. Однажды, по крайней мере, этот кадр использовал помощников.

— Восемь лет назад? — поинтересовался «Грач».

— Угу. — кивнул полковник.

— Ты знаешь, Герман, у меня сложилось впечатление, что он ждёт приказа.

— Обоснуй.

— Вот как ты думаешь, для чего нужно приезжать каждый день и просто топтаться? Для чего вообще торчать на Майдане, когда он и так знает, время появления и отъезда «объекта»?

— А если ты ошибся, и «объект» вовсе не Литовченко?

— Сомнительно. Он покидает пост сразу, вслед за Литовченко. Всё сходится.

— В таком случае, думаешь, они ещё не определились со временем?

— Скорее всего, так. Больше того: думаю, они пока сами находятся в сомнении: стоит ли вообще его ликвидировать? А если парламент примет сторону Яценко? То несчастный случай с Литовченко может не подстегнуть Майдан на дальнейшие действия, а наоборот, свернуть всю его деятельность. Ты видел Козаченко, когда он давал клятву в Верховной Раде? — Медведев утвердительно кивнул головой. — Нет, не по своей воле он тогда вышел к трибуне. Его заставили. Дожали, так сказать. И без давления Литовченко вряд ли Козаченко решится на открытое противостояние с Кучеруком. Только он его постоянно подталкивает на какие-то действия.

Медведев отхлебнул кипяток.

— Литовченко, конечно, фигура игровая. Но не центральная. Шлоссер и без него найдёт возможности, как «дожать Казачка». Слишком много денег вложено в данный проект.

— Два года назад они тоже спонсировали попытку переворота. Однако, Козаченко дал задний ход. Потому, как союзника, способного привести его к победе, на тот момент рядом не оказалось. Вспомни, где был Литовченко? В тюрьме. Под следствием. Так что, если «цель» действительно Литовченко, и его ликвидируют, то, вполне возможно, Козаченко играть дальше самостоятельно просто побоится. Станет, вроде, телёнка. А вот тогда из него можно будет верёвки вить. Согласен?

— Очень может быть. А может и наоборот. Если они не подготовили операцию заранее, ещё до начала Майдана. И Козаченко о ней знал.

Щетинин включил телевизор и настроил его на первый канал. В руке генерал держал слабый чай с лимоном, любимое питьё последние двадцать лет. Чай обязательно должен был быть горячим, с парком. И на блюдечке.

— Лев Николаевич, — голос журналиста, назвавший хорошо знакомое имя, заставил Вилена Ивановича отвлечься от долгожданного чревоугодия и сконцентрировать своё внимание на телеэкране. — Как вы оцениваете нынешнюю ситуацию в Киеве?

Лев Николаевич Луговой посмотрел в линзу монитора несколько выпуклыми, усталыми глазами, и произнёс следующую фразу:

— На данный момент в Киеве ситуация стабильна и подконтрольна. Оппозиция, выведя такую массу людей на площадь, фактически лишила себя манёвра. Теперь у неё, то есть оппозиции есть только один выход из того тупика, в который они сами себя загнали. Начать переговорный процесс с властью, где оппозиция будет вынуждена сдаться на волю победителя. В противном случае, любое обострение ситуации может привести к непредсказуемым результатам. А такое обострение может произойти со дня на день. С минуты на минуту. И команда Козаченко находится в более сложных условиях, нежели правительство. Потому, как им гораздо сложнее контролировать дисциплину в своих рядах.

Генерал отставил стакан в сторону. Рука потянулась, было, к телефону, но тут же приостановила движение. Никто не мог дать гарантии, что его не прослушивают. И звонок, который он хотел сделать Медведеву, в лучшем случае, лишил бы его служебного поста. О худшем и думать не хотелось.

Герман, мысленно проговаривал генерал, смотри Первый канал. Смотри! Он проговорился, Гера! Им нужно обострение ситуации. Они готовы к ликвидации. По-другому подобное заявление расценить нельзя. Луговой прекрасно разбирается в ситуации в Украине. А потому он знает, Козаченко, фактически, выиграл лидирующую позицию в мировых СМИ. И не на какие переговоры он не пойдёт. Точнее, ему не дадут пойти. Им нужен резонанс. Они ждут взрыва. Луговой проговорился, Гера!

Медведев снял с себя куртку, и тут же кинулся в ванную комнату, к умывальнику, мыть руки. Из кухни доносились будоражащие запахи жареной яичницы с салом, и курицы — гриль, приобретённой в соседнем магазине, и подогретой на плите.

— Что нового? — задал вопрос Евдоким Семёнович, как только дождался того момента, когда полковник немного насытился и перестал жадно хватать ртом горячие куски со сковородки.

— Первое. — Герман Иванович запил еду светлым, бутылочным пивом, и теперь его речь стала несколько внятней. — «Грач» определил цель.

— Кто?

— Литовченко.

— Чем обосновывает свои умозаключения?

Медведев пересказал дневной разговор на Русановке.

Генерал налил себе полстакана хмельного напитка, слегка его пригубил.

— «Топтуна» видел? — Евдоким Семёнович думал явно о чём-то другом, и вопрос задал только для того, чтобы дать себе возможность ещё несколько минут поразмышлять.

— Да. Странный он какой-то, тот мужик. То, что не из наших, точно. Ходил за мной часа два. Причём, откровенно открыто. Как-то по идиотски. Ходил, ходил, а потом сел в такси и уехал. Кретин.

— А может, он специально хотел, чтобы ты его увидел?

— Я думал об этом. В следующий раз вплотную поинтересуюсь.

— Только поторопись. Судя по всему, события начинают набирать обороты. Час назад по, Первому российскому показали интервью с Луговым. Наш любимчик президента «дал отмашку». Естественно, в завуалированной форме. — генерал хлопнул ладонью руки по столу. — А у нас только догадки. А если Литовченко — совпадение? И удар должен быть нанесён по другой кандидатуре?

— В таком случае, выход один: спеленать «немца» и вывезти его за пределы Украины. Синчук поможет.

— Какой ты шустрый. А если он работает не один?

— Это против его правил.

— Заплатят хорошие деньги, он правила и поменяет. — Евдоким Семёнович повертел стакан в руке, и допил его. — Нет, Герман Иванович, пока не уверены на все сто процентов, что наши действия принесут только положительный результат, мы «немца» трогать не станем.

— «Грач» самостоятельно постоянно его вести не сможет.

— Поговори с Синчуком. А лучше, привези его сюда. И «Грача» тоже.

Полковник даже перестал жевать.

— Открыть нашего человека? Да вы что, Евдоким Семёнович? Да меня потом за это…

— Привези «Грача». - генерал снова присел и налил себе пива. — Скорее всего, для всех нас эта операция станет последней. Луговой, через Щетинина, нам не простит самодеятельности. А потому, нечего играть в кошки — мышки. Тем более, времени и так нет. Глядишь, может мы в четыре головы нашу головоломку то и решим. А потому, вези и того, и другого.

Ранним утром Евдоким Семёнович вышел из дома и направился, было, через железнодорожные пути за традиционными двумя литрами свежего коровьего молока, и маленьким бруском домашнего творога, как его путешествие неожиданно пришлось прекратить, практически в самом начале. Дополнительные рельсы, которые тянулись в оба направления от станционного строения, загородили проход в сторону небольшого продуктового рынка, на котором в последнее время скупался генерал в отставке.

— Что за ерунда…

Евдоким Семёнович прикинул на глаз, сколько ему понадобится времени, чтобы обойти составы. Вышло, минут пятнадцать. Многовато.

Дверь одного из вагонов приоткрылась. Из дверного проёма выглянула патлатая, нечесаная голова с заспанными глазами.

— Отец, магазин далеко?

— Нет, рядом. — генерал указал рукой в сторону одноэтажного строения с двойной надписью: «Вавилон. Продукты».

— А пиво там продают?

— И пиво тоже. А вы откуда, хлопцы?

Патлатый спрыгнул на землю, и, закурив, подошёл к старику.

— Из Луганска. Приехали наводить демократию.

— Это как? — сделал удивлённый вид генерал.

— А то, дед, не знаешь? — парень хмыкнул, сплюнул сквозь широкую щель в зубах. — Натворили тут, в Киеве, чёрт знает что, а нам расхлёбывай.

— Насчёт того, что натворили, спорить не буду. — согласно кивнул Евдоким Семёнович. — Только как вы расхлёбывать собираетесь?

— Да как обычно. — парень курил нечто термоядерное, от запаха чего у старика даже голова закружилась. — Встанем стенка на стенку, и посмотрим, у кого жила слаба.

— А если окажется, что у вас?

— У нас? Такого быть не может. Нас, Луганских, ещё никто не унижал и на колени не ставил.

Евдоким Семёнович посмотрел на пять гривен в кулаке, и спрятал их в карман. Судя по всему, на сегодня он остался без завтрака.

— Что-то я не слышал, чтобы вас кто-то собирался на колени ставить.

— А те, что на Майдане?

— Вот от них я этого и не слышал.

Патлатый прищурился:

— Это что ж, выходит, мы глухие и слепые. Не слышим, как по телику на улицах кричат о нашем Николаевиче: Козаченко — ТАК! Яценко — МУДАК!

— Так то такие же мудаки и кричат.

— А надписи на плакатах? Видел я один. «Все нормальные люди с нами! А быдло уркаганное с ними!». Скажешь, и это мудаки написали?

— А кто же ещё? Они многое что писали. И кричали. И будут писать и кричать.

— А нам что же, — патлатый раскинул длинные руки, — спокойно стоять и слушать, да? Они тебя поносят, а ты утирайся, и благодари, что, хотя бы ещё не бьют.

Евдоким Семёнович согласно кивнул головой.

— Представь себе. Ты же рабочий класс. Гордость страны, как бы сказали двадцать лет назад. И, что самое интересное, — палец старика упёрся в грудную клетку патлатого. — В тебе та гордость осталась. Несмотря на то, что тебя уже сто раз унизили за последние годы. А иначе ты бы сюда не приехал. Дам тебе один совет. Сходи на Майдан. Сам посмотри на всё. Поговори с людьми. И выводы тоже сделай сам.

— Ну да, — скептически протянул луганчанин, — чтобы мне там, в морду дали?

— За правое дело не грех и получить.

— Так то ж за правое.

— А ты, видимо, по левому делу приехал. — патлатый рассмеялся шутке старика. — Пойди не один.

— Дадут всем.

— Логично. Но волков бояться — в лес не ходить. Сам убедишься, никто тебя там не тронет. И твоих друзей тоже.

— Это что же, надеть их повязки, и вроде Штирлица, в стан врага залезть?

— Что-то вроде того. — усмехнулся старик. — я бы с тобой пошёл, да ноги, понимаешь, слабы.

Евдоким Семёнович развернулся и побрёл к своему дому.

— Эй, дед. — раздалось за спиной, — А что ты на той стороне хотел делать?

Генерал обернулся:

— А с чего ты взял, что я хотел перейти на ту сторону?

— Так видел, как ты оглядывался. «Хавчик», что ли, хотел купить? Так подожди.

Патлатый вскочил в вагон, и не успел Евдоким Семёнович крикнуть, что, мол, не стоит беспокоиться, как тот выскочил снова на мёрзлую землю, держа в руках пакет:

— Вот, держи. Как говорится, чем богаты.

— Да ты что? Я подачки не беру. — генерал попытался, было, отказаться, но молодые руки буквально всунули снедь в руки старика.

— Не обижай, дед. Какие подачки? Считай, гостинец с земли донецкой жителям Киева. Да там особого ничего и нет. Всё как у всех. Единственное, яблоки хорошие. Из сада матери. А твоё предложение… — патлатый провёл рукой по непослушным волосам. — А почему бы и нет?

Яценко обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. На совещание, на дачу президента, прибыли, практически все. Но в первую очередь премьера волновали «силовики». Министр МВД Сташенко сидел в трёх креслах от своего патрона.

«Костя свой человек. — размышлял Владимир Николаевич. — И, наверняка, поддержит предложение о применении силы. А вот руководитель СБУ…»

Олег Анатольевич Тимощук изрядно волновал премьера. Последнее выступление пресс-центра службы безопасности по телеканалу «Свобода» настораживало. Может, Тимощук просто хотел прикрыть свой зад, но так откровенно выступать против генпрокуратуры… «Нет, — пришёл к выводу Яценко. — За просто так Олег на такой шаг бы не пошёл. Скорее всего, сильно испугался обвинения его в отравлении Козаченко. Такие вещи не прощают. Но, в таком случае, он то, как раз, должен первым быть заинтересованным в том, чтобы тот не прошёл в президенты. В противном случае, ему точно, конец. А, значит, тоже, по идее, должен проголосовать за силовой вариант».

Министр транспорта сел рядом с главой кабинета министров. Наклонился к уху «патрона»:

— А где Киевский мэр?

Яценко ответил также тихо:

— Прячется, мерзавец. Даже дома не ночует.

— Понятно.

И с последним словом министра странное ощущение неожиданно нахлынуло на премьера. Он, по непонятной причине, неожиданно понял, что сегодня не его день. И завтра тоже будет не его день. И послезавтра. И то, что он сегодня предложит, обязательно отвергнут. И придумают массу отговорок, лишь бы «силовое» предложение не прошло.

— Владимир Николаевич. — премьер вздрогнул. Над ним склонился Тарас Коновалюк.

— Нашли Сахно?

— Нет. Хотел доложить: под Киевом скопилось более пятидесяти составов с людьми. Им долго не высидеть.

— Это в тепле то? — премьер резко поднял взгляд на помощника, — А те стоят, а не сидят. Причём, на морозе. Так что, пусть терпят. И позвони начальникам составов: в город никого не пускать. Ни под каким предлогом.

Двери резко распахнулись, и в импровизированный зал совещаний вошёл хозяин дачи и места проведения «подпольного» заседания Кабинета министров, президент Украины Даниил Леонидович Кучерук. Он со всеми поздоровался за руку, после чего сел в кресло, рядом с премьером.

— Не будем тратить попусту время. — сразу взял вступительное слово президент. — В стране сложилась неблагоприятная обстановка. Часть населения, причём, существенная часть, не согласны с решением Центральной избирательной комиссии, и, потому, в знак протеста, вышли на санкционированные митинги в Киеве и ряде областных центров страны.

Яценко оторвал взгляд от полированной поверхности стола и посмотрел на министров: неужели он ослышался? Президент говорил верно, но в текст вставлял такие слова, которые превращали его речь в защиту Майдана. «Существенная часть населения», «санкционированные митинги»… Что происходит?

Даниил Леонидович, продолжая говорить, физически ощущал, как нервное напряжение, которого не было ещё минуту назад, постепенно начало скапливаться над участниками совещания. А потому, решил несколько сократить свой спич.

— Нам следует обсудить создавшееся положение, и принять решение по данному поводу. — неожиданно закончил выступление президент, так и не высказав конкретных предложений и не дав свою собственную оценку, в качестве главы государства и гаранта Конституции сложившейся ситуации.

Над круглым столом нависла напряжённая тишина. Никто из министров не желал первым высказаться по поводу происходящего. Раз уж сам Кучерук не захотел этого сделать, то им сам Бог велел молчать.

Уголки рта премьера нервно дёрнулись. Неужели Козаченко нашёл слабое место президента? Если так, дело дрянь. А, может, у того просто снова открылась язва? Но почему все молчат? Будто воды в рот набрали.

Владимир Николаевич поднёс кулак ко рту, прокашлялся, давая тем самым понять, что теперь говорить будет он.

— Обстановка, как верно заметил Даниил Леонидович, действительно сложная. Часть населения, и действительно, существенная часть, отказываются со вчерашнего дня выполнять указания Киева. Некоторые администрации областей и городов, особенно в западной части страны, полностью перешли на сторону мятежников. В некоторых областях руководство, назначенное личным распоряжением президента, снято с постов так называемыми революционными комитетами. Города и сёла западной и части центральной Украины стали, практически, неуправляемы. В целом, обстановку в государстве следует считать такой, что требует введения в Киеве и ряде областных центров чрезвычайного положения.

— Да вы что? — вскинул голову руководитель СБУ, Тимощук. — О чём вы говорите? Люди, в знак несогласия с решением ЦИК, вышли на санкционированные митинги, я подчёркиваю: санкционированные, а вы говорите о чрезвычайном положении! На мой взгляд, следует провести переговоры с представителями противоположного лагеря, найти точки соприкосновения, и вывести, совместно, страну из кризиса.

Премьер сжал кулаки: вот тебе и поддержал.

— Кто ещё хочет высказаться по данному поводу? — донёсся до сознания премьера спокойный голос президента.

Все молчали.

— Олег Анатольевич, — сделал выпад в сторону руководителя СБУ Яценко, — Я понимаю ваше нежелание вводить чрезвычайное положение. Но понимать, ещё не значит разделять. Мы с вами поставлены на государственную службу. А потому, и вы, и я должны ко всему происходящему в стране относиться с государственной позиции. На данный момент Украина находится на грани экономической и политической катастрофы, последствия которой непредсказуемы. Мы и так слишком долго терпели выходки Козаченко и его подельщиков. И, что называется, дотерпелись. Довели страну до того, что местные руководители стали удельными князьками. Хочу — выполняю распоряжения Кабмина. Хочу — не выполняю. А каков будет следующий шаг? Вы знаете, Олег Анатольевич? Кто может дать гарантию, что эти так называемые революционеры не поднимут оружие против руководства страны? Вы можете дать нам такую гарантию?

Все дружно перевели взгляды на Тимощука. Острый ум Олега Анатольевича быстро смекнул: а ведь «бык» хочет меня прижать в угол. Скажу, гарантирую, значит, спелся с Козаченко. Скажу, нет, в таком случае, почему против введения чрезвычайного? Хитёр, бестия.

— Я против чрезвычайного положения только по той причине, что его введение ещё больше настроит протестующую часть населения против правительства. — неожиданно нашёл выход из создавшегося положения Тимощук. — То есть, против нас. И вот тогда действительно, никто не сможет дать никаких гарантий. Вы хотите мирную акцию превратить в вооружённый конфликт? Я нет. И мои люди не будут принимать участие в вооружённом противостоянии со своим народом. Я подобного приказа не отдам.

Глава СБУ посмотрел на министра обороны, как бы передавая эстафету. Тот нерешительно приподнялся с места:

— Простите, но я тоже такого приказа не отдам. — и упал в кресло.

Тимощук повернул голову в сторону Сташенко. Представитель МВД предпочёл отмолчаться.

Владимир Николаевич понял, его прижали его же собственной логикой. Совещание протоколировалось, и записывалось на плёнку. Войти в историю, в качестве премьера, развязавшего войну с собственным народом? Нет, на подобное он не пойдёт.

— Я от вас и не требую отдавать подобные приказы. — Владимир Николаевич сумел найти в себе силы произнести собственный приговор. Премьер прекрасно понимал, после того, что он сейчас произнесёт, он, как премьер, превратится в ничто. Из князей, как говорится, да в грязь… Однако, другого выхода не было. — Но, каким то способом урегулировать обстановку следует. Может, имеются другие, альтернативные предложения?

Даниил Леонидович, практически, не слушал выступающих. Тот, в свою очередь, понимал: со вчерашнего дня его президентство закончилось. Причём, совсем не так, как он ожидал. Правда, глубоко внутри билась, рвалась наружу злость, перемешанная с ненавистью к одному человеку. И мысль: мы ещё поборемся. Козаченко думает, если его друзья решили перекрыть ему, Кучеруку, кислород на Западе, то он и лапки сложит? Нет, малыш, ты ещё сам будешь звонить и уговаривать их, чтобы они отменили своё решение. Восемьдесят шесть миллионов, конечно, сумма. Но он то тоже не пальцем деланный. И не все деньги хранил в Цюрихе. Так что, на прожиточный минимум до конца дней хватит. Единственное, бесило то, как с ним поступят. И не только с ним. И вот этого он допустить не мог. Никак не мог. Это означало разрушить будущее семьи. И ради этого он согласится опустить руки. Но опустить не полностью. «Мы ещё посмотрим, — билась в голове президента злорадная мыслишка. — Как «банкир» задёргается, когда двести «лимончиков баксов» ухнут в пустоту, если только он, Кучерук, приоткроет для прессы и судебных органов некоторые материалы. Как, интересно, Андрейка запляшет? И ведь запляшет». Впрочем, там же, глубоко в душе, Даниил Леонидович прекрасно понимал и другое: никому и ничего он не приоткроет. И никаких материалов в судебные органы не подаст. Потому, как на один компромат всегда найдётся другой компромат.

Президент скосил глаза на премьера. А что если все материалы на «банкира» передать ему? И тут же Даниил Леонидович сам себе сказал: нет. Ведь он такой дурак, тут же ими воспользуется. Тогда точно, нужно будет вводить чрезвычайное положение.

— У меня есть предложение. — президент приподнялся с места. — Завтра, утром, собрать Совет по национальной безопасности, потому, как именно он имеет право на силовое решение в урегулировании подобных вопросов, и уже на нём, с учётом новых обстоятельств, принять единственно правильное решение.

Первым в знак согласия поднял руку Тимощук.

Когда большинство министров и президент покинули зал заседаний, премьер подозвал к себе Коновалюка и министра транспорта.

— Всё слышали?

— Судя по всему, наши конкуренты спелись с президентом. — высказал мысль глава транспорта.

— И не просто спелись. — премьер тяжело опустился на край стола. — Конкретно спелись. Так что, ни черта завтрашний Совет не решит.

— А если ему помочь. — министр достал пачку сигарет и закурил.

— Как?

— Устроить свой Майдан в Киеве. Хотя бы перед вокзалом. Площадка там приличная, тысяч двадцать — тридцать вместит. Свезём людей, а то они и так сидят без дела. Глядишь, «банкир» и зачешется.

— А что, — в глазах премьера проскользнула усмешка, — Это идея. Тарас, звони Резниченко, пусть собирает людей на привокзальной площади. И не просто собирает, а проведёт их по Подолу, потом вверх, к Европейской площади, оттуда на Михайловскую. Так, чтобы рядом с Майданом прошли. Чтобы «банкир» видел, что и мы сила. А если будет небольшой конфликт, так это нам на руку. И, даже, очень, кстати.

Медведев попросил меню, и, едва углубился в его изучение, как стул рядом с ним сдвинулся в сторону, и на него опустилась довольно любопытная, и вот уже как несколько дней, знакомая полковнику личность «топтуна». Мужик, неопределённого возраста, до безобразия худой и высокий, без всякого вступительного слова, предложил:

— А вы не хотите пообедать у меня? В данном заведении кухня не соответствует цене. Поверьте на слово.

— А с какой стати я вам должен верить?

— Не знаю. Наверное, потому, что мне верит Вилен Иванович Щетинин.

Медведев захлопнул папку со списком блюд.

— В таком случае, я в вашем распоряжении.

В «девятке» доверенного лица генерала они ехали молча, не произнеся ни слова за сорок минут езды. Медведев изредка бросал косые взгляды на незнакомца, управлявшего машиной, и думал: интересно, куда он меня доставит? Собственно, куда, значения не имеет. Вот кто его там будет ждать? Вот что любопытно.

Мужик привёз полковника в район Теремки, к дому, который находился в непосредственной близости от Одесской трассы. Они поднялись на третий этаж. Квартира оказалась небольшой, двухкомнатной, но отлично обставленной, и под сигнализацией. И без присутствия каких-либо посторонних личностей.

— Располагайтесь. — хозяин кивнул в сторону большой комнаты. — А я сейчас быстренько сооружу стол.

Медведев оглядел незнакомое жилище. Чисто, прилично. И во всём чувствуется женская рука.

— Вы присядьте. — «Дон Кихот», как уже мысленно окрестил полковник хозяина, внёс на подносе еду, расставил на столе приборы, и выставил на стол из стенного бара бутылку мартини и бутылку коньяка.

— Это в связи с чем? — поинтересовался Герман Иванович. Довольно любопытно, мелькнула мысль в голове Медведева, у меня подобных проверок ещё никогда не было.

— Вы, скорее всего, думаете, будто я работаю на вашу структуру? — «Дон Кихот» откупорил бутылки, себе налил мартини, а полковнику коньяк. Малый подготовленный, мелькнула в голове Медведева вторая мысль. — Сразу вам сообщу: некогда я имел к вам отношение. Теперь, только дружеская помощь товарищу генералу. И не более. За что будем пить?

— За знакомство, естественно.

Чокнулись. Выпили.

— Вы не стесняйтесь, кушайте. Моя жена специально приготовила к вашему приезду.

— Она здесь? — поинтересовался москвич.

— Нет. Гуляет с дочкой.

— Передайте ей, что всё очень вкусно. У меня есть предложение: не терять время. И, если можно, на правах, так сказать, гостя, я начну первым. Вы следовали за мной довольно продолжительное время. Должен сказать, непрофессионально. Вас даже мой друг «высветил».

— В Украинке?

— Совершенно верно. А я вас «срисовал» ещё в аэропорту.

— В таком случае, — «Дон Кихот» поднял рюмку. — За профессионализм.

Чокнулись. Выпили.

— А теперь, — с трудом проговорил Медведев. — Если позволите, вопрос: что вам от меня нужно? Ведь не Щетинин же вас заставил открыться?

— Именно он. — Медведев чуть не поперхнулся. — Вилен Иванович в курсе того, что вы собираетесь делать.

— Интересно, и что же я собираюсь делать? — полковник прокашлялся, и решил вести себя несколько расслабленно, так, чтобы хозяин не почувствовал себя лидером в ходе разговора. Но, то, что произнёс «Дон Кихот» спустя несколько секунд, поразило полковника.

— Мне плевать на Козаченко и на Яценко. — Медведев вспоминал собственные слова в речи хозяина квартиры. — И на всех тех, кто им припевает. Мне плевать на Лугового, который «боссу» разве что носки во рту не стирает. Но мне не плевать на Стаса Синчука, который сейчас подставляет свою голову, и, вполне возможно, её лишится, если я не вмешаюсь. Даже ради него одного я пойду на это. Меня многое связывает с Киевом. И если кому-то безразлично, что сейчас здесь происходит, то мне нет. Кажется, так вы сказали молодому человеку на набережной?

— Почти. — Медведев был потрясён, однако, по его внешнему виду понять это было невозможно. — Во-первых, я сказал, что меня с Киевом связывает не просто многое, а очень многое. И, во-вторых, тех, кто припевает, я назвал сбродом.

«Дон Кихот» улыбнулся:

— А я всё думал, какое же слово вы произнесли?

— То есть… — Медведев недоумённо посмотрел на собеседника, — Вы нас не слышали? А что же тогда…

— Я читал по вашим губам. Конечно, метод несколько неусовершенствованный, но, если не хотите ставить подслушивающий аппарат, то я его вполне могу заменить.

Медведев даже жевать перестал. Нет, конечно, о подобном способе получения информации он знал, но встречаться с самим исполнителем ранее не доводилось.

— Браво, ничего не скажешь. И что вы успели прочитать по моим губам и передать товарищу генералу?

— Немного. По одной простой причине, что я ему не звоню. Он сам должен со мной связаться. И ещё: он просил оказать вам помощь.

Вот так номер. Щетинин, который, как считал «Грач», скурвился, неожиданно даёт ему карт-бланш. Любопытный денёк, ничего не скажешь.

— Что он конкретно передал?

— Вам? Ничего.

— А вам?

— Тоже.

— Не понимаю. — Медведев тряхнул головой. — Вы женаты, и живёте в Киеве?

— Да.

— Вы работаете в СБУ? — «Дон Кихот» отрицательно мотнул головой. — МВД? Журналист?

— Нет. Я владелец трёх магазинов. Два занимаются одеждой, а третий продуктами питания.

— И…

— И к вашим структурам никакого отношения не имею. Я уже говорил об этом.

— Тогда какого чёрта вы играете в наши игры?

«Дон Кихот» повёл плечами.

— Когда-то Вилен Иванович спас меня от тюрьмы. И ни разу, слышите, ни разу, не потребовал от меня что-то сверх того, что могло бы растоптать во мне человека. Личность. У меня жена и дочь. Я не знаю, что вы задумали, но, судя по тому, о чём вы говорили на набережной, вы хотите сделать доброе дело. Я не дурак, и понимаю, речь идёт о Майдане. А раз вы вступаете в это дело, то там должны произойти трагические события. Если начнётся война, а вы, насколько я понял, хотите её предотвратить, то я с вами. Простите, может, говорю несколько нескладно, но поверьте, от души. Вы можете использовать меня в своей комбинации.

— Вы хоть понимаете, о чём идёт речь? — полковник наклонился к лицу хозяина квартиры. — Вы соглашаетесь на сотрудничество с представителем службы безопасности чужого, и, по мнению некоторого числа населения Украины, вражеского государства. Вы представляете, что с вами произойдёт, если мы проиграем?

— А вы представляете, что будет с моей женой и дочерью, если в Киеве начнутся военные действия? Как на Балканах? Вы были в Сербии, или Черногории во время бомбардировок?

— Был.

— А я был в начале девяностых в Приднестровье. Так что, не мне вам рассказывать, что будет, если я спрячу голову в задницу!

Медведев расхохотался.

— Над чем смеётесь? — не понял «Дон Кихот».

— Представил нарисованную вами картину. — полковник достал мобильный телефон и набрал сегодняшний номер «Грача», — Ты свободен? Можешь приехать, — Медведев назвал по памяти адрес. — Я, думаю, тебя тут одно предложение заинтересует. — Герман Иванович нажал кнопку отбоя. — Так вы говорите, умеете читать по губам…

Юлька скептически посмотрела на Самойлова и тут же дала оценку:

— Питаетесь одними бутербродами. И спите по два часа в день.

— Сплю по четыре часа. А вот питаюсь точно, в сухомятку. Дома готовить не получается.

— А где ваш оператор? — поинтересовалась девушка.

— Делал съёмки Майдана. Сейчас пошёл попить кофе. И собирался с телеграфа позвонить в Москву. У него там жена и сын.

— А вы не женаты, и вам звонить некому?

— Угадала.

— А где же он аппаратуру хранит? — удивилась Юлька. — Или с собой таскает?

— Зачем. — Михаил кивнул в сторону вагончика с надписью «Телеканал «Эпоха». — С вашими договорились.

— Тогда пошли. — девчонка схватила журналиста за руку и потянула в сторону Европейской площади.

— Зачем?

— Принимать горячую пищу. А то привезёте в Москву язву, будете нас обвинять: мол, пострадали на Майдане.

— Это пицца то горячая пища? — Михаил не сопротивлялся, хотя идти особо не хотелось. — Она у меня знаешь, где сидит…

— Представляю. — Юлька рассмеялась. — Только там действительно нормальная горячая пища. Борщ, суп, картошка. Не деликатесы, но продержаться можно.

— Это где? — поинтересовался Самойлов.

— В Украинском доме.

— В аренду взяли, или в осаду? — неудачно пошутил Михаил и получил в ответ порцию презрения. — Ладно, веди меня в свой дом.

Борщ оказался вкусным. Самойлов съел сначала одну порцию. Потом вторую. Затем попросил третью. Как сам выразился, впрок.

Юлька с сожалением смотрела на него.

— Господи, и до чего мужика жизнь довела.

— Не жизнь, а профессия. — Самойлов отломил кусок ржаного хлеба и смазал его слоем горчицы. — Так что, Юлиана батьковна, не иди работать на телевидение.

— А я и не собираюсь.

— А кем будешь?

— Учусь в педагогическом. А кем буду: понятия не имею.

— Учителем и будешь.

— Ну, да, ещё чего не хватало. Я за свою учёбу сама плачу. В школе пусть работают те, кто на бюджете. Им сам Бог велел.

Самойлов насыпал ложку сахара в чай и тщательно размешал.

— А зачем тогда в педагогический пошла?

— Хотела на юридический, так туда без денег и блата не протолкнёшься. А в «пед» берут, как в «бурсу».

— Куда? — переспросил Самойлов.

— В ПТУ. Свидетельство о среднем образовании принёс, и ты студент. Правда, не на все специальности. Но на физмат точно. Сама так поступала. Физики с математиками сегодня никому не нужны. Кроме школы никуда пристроиться нельзя.

— А почему не в школу? — Самойлов принялся искать платок. Проклятый насморк. — Учитель — престижно.

— Вы что, смеётесь? — Юлька вскинула коротко остриженную головку, и Самойлов потрясённо замер. Господи, а глаза то у неё оказываются, бирюзовые. Потрясающе. Девчонка не поняла улыбки журналиста. — Чего смеётесь? У нас в учителя идут только дебилы, кто не может себе нормально заработать на кусок хлеба.

— Это почему?

— А на ту зарплату пусть Папа Карло пашет. Что можно купить на сто баксов? За квартиру заплати шестьдесят. На хавчик — остаток. А одеться?

— И о каком же куске хлеба ты мечтаешь?

— О нормальном. — Юлька достала из кармана пачку галетного печенья, распечатала её и протянула Михаилу, — Угощайтесь. Нам ребята из спецназа привезли. Классная штука. Только сразу много есть нельзя. Живот вздуется. А о куске хлеба мечтаю самом обычном. Как у всех нормальных людей. Чтобы была крыша над головой. Тепло для ребёнка. Зарплата, позволяющая жить, а не побираться и воровать. Только сегодня такого нет. Жируют те, кто у власти. Остальные тянут лямку, как бурлаки на Волге.

— Ты и о бурлаках знаешь?

— Так у меня ещё то, застойное воспитание. Наших сейчас спроси, кто такой Крылов, так в лучшем случае ответят российский рэпер.

— Да, — протянул Михаил, — хреново в вашем департаменте.

— Так потому на Майдан и вышли. Ой, а что это происходит?

Девушка кивнула в сторону широкого окна, за которым расстилалась небольшая по размеру, покрытая брусчаткой Европейская площадь. В её начале, со стороны Подола, двигалась огромная колонна людей, которая, судя по всему, стремилась пройти к Обсерваторной улице, по которой хотела подняться вверх, в сторону Михайловской площади. В руках лидеров движения развевались на ветру флаги с эмблемами предвыборной кампании премьера. Поднявшись на площадь, первые ряды слегка приубавили шаг, видя перед собой щит из человеческих тел с лимоновой символикой. Именно эту картину и увидела Юлька, выглянув в окно. Она устремилась в двери, и Самойлов едва успел задержать её на крыльце:

— Ты что, с ума сошла? Сейчас бойня будет.

— Пусти! — девчонка вырвалась, слетела по ступенькам на промёрзший камень мостовой, и хотела, было, встать перед колонной, как чьи-то незнакомые руки схватили её и оттащили в сторону.

— Куда лезешь! — крепкая хватка не давала никакой возможности вырваться на свободу.

Колонна с бело — зелёными стягами подошла почти вплотную к «лимоновым», и остановилась. Казалось, столкновение неминуемо. На лицах и тех, и других явно читалось, что каждый из них будет стоять до конца. И не до первой крови, а до последней её капли. Битва была готова произойти. Но в рядах сторонников оппозиции неожиданно раздался звонкий мужской голос, усиленный мегафоном:

— Восток! Юг! Добро пожаловать в Киев! Пропустить гостей! Восток и запад — вместе!

Народ с жёлтыми повязками на рукавах нехотя расступился, образовав проход, метров в пять шириной. В него и направилась человеческая река, направленная народным депутатом Резниченко, который сам личного участия в шествии не принимал, а сидел в любимом «бимере», и наблюдал картину предполагаемого сражения через стекло автомобиля. Когда первая шеренга беспрепятственно прошла на Обсерваторную улицу, он тут же набрал номер телефона премьера:

— Их пропустили. Через час будут у вас.

— Эксцессы были?

— Нет.

— Жаль… Ну, да ладно. Главное — мы показали!

Народный депутат ещё некоторое время наблюдал за передвижением колонны, после чего захлопнул дверцу престижной машины и приказал водителю ехать к вокзалу.

Трудно сказать, о чём подумал пан Резниченко в тот момент, когда откидывался на спинку дорогого авто, и прятал дорогой сотовый телефон в карман кожаной куртки. Но уж явно не о судьбе народа, о котором любил вещать с высоких трибун, и к которому, в принципе, был глубоко, до полного наплевательства, безразличен. По крайней мере, до следующих выборов.

Есть такая профессия: Родину любить! Непыльная. И прибыльная. Вот он и любил. От всей души и во все тяжкие…

Самойлов вырвал Юльку из рук немолодого мужчины, и резко развернул к себе.

— Ты хоть иногда думаешь, что делаешь?

Девушка ударила журналиста по рукам:

— Отстань!

— Ты хоть понимаешь, что могло только что произойти? — Самойлов цепко держал руку девушки, и был готов отхлестать её по щекам за то безрассудство, которое она сотворила.

Юлька окатила журналиста презрительным взглядом, резким движением вырвала ладонь и процедила сквозь зубы:

— Да пошёл ты…

«Грач» протянул «Немому» пачку сигарет.

— Мужика у входа видишь?

— В кожаной куртке, с жёлтым шарфом вокруг шеи?

— Да. Что он делает? — «Грач» стоял спиной к «Немцу», и потому теперь полностью полагался на «Дон Кихота».

— Смотрит на Круглого и Литовченко.

— Те беседуют?

Голова «Немого» слегка сдвинулась влево, в сторону сцены, на которой собрались несколько лидеров оппозиции среднего звена.

— Да.

— О чём?

«Немой» воспроизводил слова медленно, как бы не прочитывал их по губам политиков, а сам придумывал.

— Круглый говорит, люди устали. Нужно подкрепление. Литовченко отвечает: «банкир» выехал к Онойко. Если сегодня договорятся, к вечеру будут новые люди. Круглый говорит, обходили все вузы. Молодняк выходит, но не надолго. Проблема может быть с ночной вахтой. Не хватает людей. Литовченко: воспользуйся старой, проверенной байкой. Какой байкой? — неожиданно спросил «Немой», не отрывая взгляда от беседующих политиков.

— Откуда я знаю. — «Грач» щелчком пальцев отбросил окурок. — У них тут сам чёрт не поймёт, где правда, а где фантастика…

— Литовченко говорит, о завтрашнем дне: решится какой-то Совет, вводить ЧП в стране, или нет? Если введут, то полная жопа.

— Так и сказал?

— Перевожу слово в слово. — «Немой» бросил взгляд вправо. — «Немец» говорит по телефону.

— Что он говорит?

— Подожди.

«Немой» слегка наклонил голову. Как бы спрятал глаза. Так, чтобы издалека не смогли разобрать, куда он смотрит.

Ждать пришлось минуты две.

— Всё. Отбой.

— Что отбой? — не понял «Грач».

— «Немец» сказал, что будет на Майдане в восемь вечера. Сейчас он спрятал телефон в карман и пошёл в сторону Владимирской улицы. Отбой до вечера.

«Грач» медленно, как бы нехотя, повернул голову в сторону площадки. Литовченко стоял перед лестницей и общался с журналистами. Круглый удалялся в сторону издательства, возле которого припарковалась его машина.

— «Немец» поднимается по в верх Софиевской улице.

— Той, что ведёт к Михайловской площади? — «Немой» утвердительно кивнул головой. «Грач» натянул перчатки. — Оставайся здесь. Я прослежу за ним. Если что, звони.

«Грач» вышел к указанному месту через пять минут после звонка. «Немой» его ждал возле входа в консерваторию, спрятавшись от ветра за каменной колонной.

— Что? — особо длинного вопроса задавать не пришлось. Для обоих и так всё было понятно.

— Ликвидация назначена на завтра. Вторая половина дня. Правда, конкретно ещё не решено.

— Точнее.

— «Немцу» приказали быть готовым и ожидать приказа. Сюда явиться к одиннадцати часам. Он переспрашивал дважды, стоит ему ехать, или нет.

— Получается, они только после одиннадцати будут знать, стоит, ликвидировать «объект» или не стоит. А что будет в одиннадцать? — «Грач» посмотрел на «Немого».

— Откуда я знаю. Я умею только переводить, а не мысли читать.

— Одиннадцать часов. — «Грач» потёр рукой небритый подбородок. — Одиннадцать. Что может быть завтра в одиннадцать часов?

Дмитриев поднял два подноса с свежевыпеченной продукцией Макдоналдса, и, хотел было, присоединиться к Самойлову, как заметил, что его стул занят.

— Володя, — Михаил кивнул на гостя, — если не возражаешь, я пообщаюсь с товарищем.

Дмитриев сел за соседний столик, отдав один из подносов журналисту.

— Питаетесь американскими продуктами, а сами ругаете, на чём свет стоит, Америку. — Велер заказал себе сок, и теперь пил его через тоненькую трубочку. — Где логика?

— Ваш сенат утверждает, что не вмешивается во внутренние дела Украины, и тут же выделяет 13 миллионов долларов на организацию демократических выборов. Где логика?

— Данный вопрос не ко мне. — отмахнулся Велер. — Я гражданин Германии. И чту законы своего государства.

— А как же Евросоюз? — ехидно поинтересовался Самойлов. — Его законы чтите?

— А вы нисколько не изменились, Михаил.

— Так всего то прошёл один год. Да и, к тому же, не верю я в то, что люди меняются. Приспосабливаются: верю, и вере этой не изменю. Так что, не ждите от меня перемен. Я не «Горби».

— Вы имеете в виду, Горбачева?

— А кого же ещё?

— Нелестно так говорить о президенте своей страны. — нравоучительным тоном произнёс Велер.

— А где вы видите мою страну? — Самойлов оглянулся по сторонам. — Я, лично, её не наблюдаю.

— А Россия? — послал аргумент немец.

— А что, Горбачев был президентом России?

— Нет.

— Вот потому он и «Горби». Коротко, по-американски. По его нынешнему месту проживания.

— В вас говорит не разум, а злость.

— А в вас прагматизм. Замешанный на паразитизме.

— То есть? — Велер заинтересованно взглянул на собеседника. — Если можно, уточните.

— Без проблем. — Самойлов промокнул рот салфеткой. — Год назад, когда мы с вами встретились в Тбилиси, вы не были столь удовлетворённо спокойны.

— На то имелись причины.

— Согласен. Грузия для вас не представляла особого интереса. Она была, как бы сказать, стартовой площадкой для нынешних событий. Вы виртуально прокручивали на ней свой эксперимент по мирной ликвидации законной власти.

— Любопытно. Вы меня обвиняете в шпионской деятельности?

— Вообще то я говорил о поддержке Западом всякого рода подобных революций. — Самойлов окинул взглядом Велера. — А, впрочем, действительно, почему бы вас и не заподозрить в разведдеятельности? Как и меня? Или моего оператора? Кстати, а вы, я имею в виду ваше руководство, никогда не задумывались над тем, что и ваши правительства могут быть смещены вот таким же мирным путём, как в Киеве? Только представьте себе. Возвращаетесь вы в свою Германию, а там революция. Средний, недовольный класс ходит, как после футбола, с флагами, транспарантами, поёт «Марсельезу», ставит под Триумфальной аркой палатки. Вы заходите в банк, а там говорят, ваш счёт временно закрыт, до выяснения, откуда у вас такие доходы.

Велер рассмеялся:

— У нас, в Германии, подобное невозможно.

— Но ведь Гитлер у вас стал возможен.

— Запрещённый приём.

— Нисколько. У нас был Сталин. И у нас это было возможно. У вас, проигравших войну, после Гитлера произошло объединение страны. У нас, выигравших, после Сталина вышел полный развал.

— Вам жаль, что Горби не стал вторым Сталиным?

— Мне жаль, что Горби не стал вторым Рузвельтом.

— Любопытно. Хотя, логично. — Велер заказал себе ещё один стакан сока. — Дело не в Сталине и Гитлере. Дело в системе Мы, немцы, законопослушны. Даже если закон неправильный, мы его сначала выполняем, а после обсуждаем. Вы же, славяне, и не обсуждаете, и не выполняете. Я не понимаю: зачем вам вообще нужны законы, Конституция, парламент, президент? Вы же в любом случае творите только то, что считаете необходимым. Вот взять, к примеру, ваших журналистов. Они 21 ноября сообщили о том, что Литовченко занимался подготовкой лагеря на Майдане. А на самом то деле ничего подобного не было. Ваш корреспондент произнёс ложь, от чего у простого обывателя сложилось неправильное мнение о происходящих событиях. Конечно, это мелочь. Но любая мелочь, есть кирпичик. А из кирпичей складывается стена. Та самая стена, которую принято называть демократией. К примеру, наш репортёр сначала всё проверяет, так сказать, прощупывает. И только после того, как убедится в подлинности материала, который он желает сообщить, его опубликовывает. И действует он так потому, что несёт ответственность за каждое напечатанное, или произнесённое в эфир слово. А у вас вся пресса превратилась в «жёлтую». Невозможно понять, где официальное издание, а где бульварная газетёнка.

— Так я об этом и говорю — подтвердил Михаил. — На кой ляд вам, законопослушной Европе, нужны Украина, Россия, Белоруссия? Мы же вам там развалим всё, до основания.

Велер развёл руками:

— Убийственная логика. По вашему выходит, ни одна славянская нация не способна стать дисциплинированной единицей мирового сообщества?

— Как это не способна? — Михаил запил картошку «фри» лимонадом. — Мы уже были дисциплинированны. И при Ленине, когда ввели продразвёрстку. И при Сталине. Особенно при последнем. Так что, опыт имеется. А теперь и консультанты появились. Только я бы не советовал спешить. Ну, предположим, сможете вы провести свой план в России….

— У нас нет никакого плана насчёт России. — моментально отреагировал Велер.

— Перестаньте. И у вас план есть насчёт нас. И у ваших друзей, из-за океана. И у азиатов. Вроде, китайцев, он есть. Только одни сумели его претворить, так сказать, в жизнь, а вот у других сорвалось. Так вот, предположим, вы воплотили в жизнь свой план в России, и что дальше? Кто-нибудь из вас ставил перед собой подобный вопрос? Что будет потом, когда вся демократическая Россия рванёт к вам? И не в качестве туристов, как сейчас. А в качестве, мягко сказать, бизнесменов. Со своими понятиями про честь, совесть, финансовый долг? Не боитесь, что Новая Россия сметёт всю Европу к чёртовой матери? Как в это случилось в Америке, когда русская мафия наводила там свои порядки?

— Вы, Михаил, слишком сгущаете краски.

— А на вашем месте, Густав, я бы так и поступал. Человеческий инструмент очень гибок и опасен. Не так выгнули, и…

— Давайте вернёмся к реалиям дня нынешнего. — Велер задумчиво посмотрел на собеседника. Интересно, долго он будет из себя дурачка строить и проповедовать прописные истины? — Напоследок, можно задать вам вопрос. Чем, как вы думаете, закончится противостояние на Майдане?

— Ничем.

— То есть? — не понял Велер.

— Я имею в виду, для нас, как и для вас, всё закончится безрезультатно. Не ждите больших дивидендов из происходящего. Вы их всё равно не получите. Хотите, я вам открою секрет. Сейчас у них, то есть у власти и оппозиции, что, впрочем, в Украине, как и в России, одно и тоже, начались переговоры. Тайные. Секретные. И, судя по всему, процесс переговоров скоро войдёт в переходную стадию, а значит, и волки будут сыты, и овцы целы.

— Такого не бывает.

— У нас? Бывает. В скором времени вы сами в этом убедитесь.

— Может быть. — Велер поднялся. — Приятно было с вами увидеться, Михаил. Надеюсь, мы ещё встретимся.

— Обязательно. Ведь вы же не покинете Украину до конца событий? Вот и мы не собираемся. Так что, до встречи.

Когда немец ушёл, Дмитриев пересел к Володе.

— Говоришь, волки останутся сыты? Демагог, ты, Михаил.

— Это ничего, что я так поздно? — Яценко о своём приезде к Кузьмичеву договорился полчаса назад. Теперь, входя в квартиру главного коммуниста страны, Владимир Николаевич чувствовал себя несколько неуютно. Он терпеть не мог, если в его семейную жизнь врывались среди ночи с разными хозяйственными, либо партийными проблемами. А уж самому ходить по гостям в такую пору, считал верхом неприличия. Потому, он не стал проходить во внутрь жилого помещения, а остановился в прихожей.

— Мне твоё предложение Тарас передал. — премьер говорил спокойно, уверенно. — И я подумал над ним. Будет твоему человеку пост министра МВД. Если хочешь, поставлю свою подпись под соглашением.

— Не нужно. Я и так знаю, что не обманешь. — Кузьмичёв протянул руку. — Будем считать, договорились. Я ещё вот что хотел спросить. Как думаешь, Владимир Николаевич, завтра чрезвычайное положение объявят?

— Сомневаюсь. — честно признался премьер. — Хотя, сделаю всё для того, чтобы оно было введено. Итак оппозиция распоясалась, дальше некуда.

Яценко сделал шаг к двери, но остановился, и нехотя добавил:

— Мне бы, Егор Фёдорович, желательно, чтобы ты пораньше дал всем знать, о том, что ты со мной.

— Сделаем.

— Когда.

— Завтра. После заседания Совета. Если введут «ЧП», то, насколько я понимаю, наш союз будет недлителен. А в противном случае, после обеда сам всё увидишь. И услышишь.

В Беличи каждый добирался своим ходом. Медведев и Евдоким Семёнович ждали гостей дома. «Немой» приехал на электричке. «Грач» прибыл маршруткой. Синчук доехал автобусом до массива Ново-Беличи и пешком, через лесок, явился на встречу с опозданием на десять минут.

Евдоким Семёнович накрыл на небольшом столике нехитрую снедь, в центре которой поставил бутылку водки.

— Садитесь.

— Времени мало. — первым отозвался Станислав Григорьевич, искоса кинув голодный взгляд на еду.

— Времени всегда мало, Стасик. — старик заставил всех сесть, и сначала выпить. Когда немного перекусили, сказал. — Я так думаю, раз уж мы находимся на территории сопредельного государства, то и все наши дальнейшие действия должны сопровождаться указаниями представителя данной страны, — Евдоким Семёнович бросил взгляд на Медведева, — Независимо от того, кто стал инициатором мероприятия. Возражения есть? Возражений нет. Так что, Станислав, тебе и карты в руки.

Синчук усмехнулся: никак не мог он предполагать, что будет руководить столь разношерстной командой.

— Ну, что ж. В таком случае, начнём. Для начала, разберёмся, что мы имеем. «Немой», — рука подполковника указала на соседа справа, — сообщил, что ликвидация «объекта» должна произойти завтра. Во второй половине дня.

— Предположительно. — добавил «Немой».

— Верно. — согласился Синчук. — Итак, у нас стоит ряд вопросов. И первый из них: кто «объект»?

Синчук замолчал, тем самым, давая возможность высказаться всем.

— Я считаю нашу версию правильной. — первым ответил «Грач». — Литовченко наиболее подходящая кандидатура.

— Я тоже придерживаюсь такого мнения. — поддержал «Грача» Синчук.

— Почему? — задал вопрос Медведев.

— Начинать следует с того момента, как был оппозицией подписан закон о взаимодействии. — Станислав Григорьевич прекрасно помнил те дни. Информация «шла» из штаба оппозиции круглосуточным потоком. Тогда ещё Тимощук не вошёл в тесный контакт с Козаченко. Хотя, почву зондировал. — В августе Козаченко рассчитывал на поддержку социалистов, и коммунистов. Однако, Литовченко настоял на том, чтобы подключить данные силы значительно позже. Непосредственно перед основными выборами. Точнее, после первого тура голосований. Андрей Николаевич долго думал над данным предложением, но все-таки согласился.

— И в результате чуть не проиграл. — вставил «Немой».

Синчук согласно кивнул головой.

— На нынешний момент, у Козаченко, кроме как с Литовченко, ни с кем, официально, ни один договор не подписан. Всё только на словах. А потому, ему необходима весомая поддержка. А Александр Борисович является своеобразным буфером, а точнее фильтром, который стоит между Козаченко и другими партиями.

Медведев перестал жевать:

— И это является причиной ликвидации именно Литовченко?

Синчук пригубил водку и закусил ломтиком лимона.

— Вот тут и начинается самое интересное. Литовченко летом прекрасно понимал, поста президента ему на этих выборах никак не видать. По следующим причинам. Он не так крепко связан с западным бизнесом, как Козаченко, а потому его, так, как Андрея Николаевича, никто спонсировать не будет. Второе: с Литовченко до сих пор не снято уголовное дело, которое на него повесили три года назад. И ещё ряд второстепенных фактов, которые не давали ему возможность дать о себе заявку на президентский пост. А тяга к великой власти была, и осталась. И единственный путь к желанному посту: кресло премьера. Теперь возвращаемся к социалистам, и коммунистам. И тех, и других интересует только политреформа, то есть ослабление власти президента. Они пойдут на какой угодно компромисс, лишь бы были внесены поправки в Конституцию. И, соответственно, чтобы произошло…

— Укрепление власти премьер-министра. — добавил генерал в отставке.

— В августовском договоре имеется один пункт, — Станислав Григорьевич несколько секунд помолчал, — о котором пока что нигде не говорилось. Пункт, в котором Козаченко обязуется, при получении власти президента, назначить премьером Литовченко. Независимо от того, какие обещания он будет раздавать будущим союзникам.

— А значит, хорошо отлаженная газотранспортная схема, которую в своё время Кучерук изъял у нашего будущего премьера, снова вернётся к нему. — подытожил Евдоким Семёнович. — Новые условия, новые контракты, новые партнёры. По сведениям, переданным нам господином Петренко, Литовченко рассчитывает сломать полностью старую схему поставок нефти и газа на Украину, и через Украину в Европу. Судя по всему, он хочет создать свою, новую, систему, с новыми людьми. С кем конкретно, «комсомолец» не уточнил.

Генерал посмотрел на Медведева. Но полковнику ничего и не нужно было разжёвывать. Литовченко не устраивал всех. С любым человеком можно было договориться в обеих командах. Кроме Александра Борисовича. Литовченко, со своей непредсказуемостью, патологически ненавидел Кучерука, а с ним и Яценко. И потому, он, словно прыщ на причинном месте, не даст возможности нормально прокручивать любые финансовые дела будущему президенту бесконтрольно. А, не дай Бог, примут политреформу, то кресло под Козаченко не просто зашатается. Рухнет. Нет, Шлоссеру, и тем, кто за ним стоит, Литовченко был нужен только в качестве тарана. Если завтра на Совете безопасности Кучерук даст отмашку на начало переговоров, судьба Литовченко будет решена. А вместе с ней будет решена и судьба всей Украины. Яценко не простит президенту перехода на сторону оппозиции. И смерть Литовченко подхлестнёт на действия не только «лимоновых», но и людей премьера. Но, в таком случае… Медведев сам испугался своего предположения.

— Единственное, как я думаю, почему они до сих пор с ним не… — Синчук замолчал, но все и так поняли его мысль, — Так потому, что именно на нём сконцентрирована деятельность Майдана, и именно он координирует «Часовщиков».

— В таком случае, почему они хотят его ликвидировать завтра? Причём, после одиннадцати? — «Грач» налил себе пива, и теперь тихонько его потягивал.

— Ты что, телевизор не смотришь? — Синчук включил канал «Свобода». — Бегущая строка.

Через минуту «Грач» присвистнул:

— Если Совет по национальной безопасности примет утром решение о введении чрезвычайного положения… — прочитал он.

— То Литовченко проживёт ещё некоторое время. — добавил от себя Медведев некоторую часть только что пришедших на ум мыслей. — Оппозиции нужна провокация со стороны Яценко. Завтрашнее решение может стать такой провокацией. Если в стране объявят «ЧП», то оппозиция с полным правом может обращаться за помощью в Европарламент. А если Совет примет решение за урегулирование проблемы мирным путём, то в дело вступает «Немец». И снова виноваты ныне действующий президент и правительство.

— Причём, убийство должно походить на инспирированный, несчастный случай. — проговорил «Грач» и посмотрел на старика. Евдоким Семёнович поморщился: пальцы рук крутило немилосердно.

— Автокатастрофа, сердечный приступ, неправильное обращение с электричеством…. А рядом незнакомый автомобиль, нерадивый врач, телефонный звонок, неграмотный электрик. И снова телефонный звонок. Что ещё входит в список? — «Грач» повернулся к Синчуку.

— Да всё, что угодно. «Немец» не просто профи. Он плюс ко всему, большой выдумщик.

— За «Немцем» необходимо проследить не только на Майдане. — Медведев тоже повернулся к Синчуку, — Пару машин организовать сможешь?

— Две мало. — «Грач» что-то прикинул в уме. — Хотя бы машин пять. Чтобы одна другую сменяли. Да и то, можно засветиться.

— Две смогу. — прикинул Синчук. — Больше нет.

— А двадцать машин подойдёт? — спросил «Немой». — Правда, ребята не профессионалы, по вашим меркам, но город знают, как свои пять пальцев.

— Такси. — догадался «Грач».

— Совершенно верно. — «Немой» смутился: а вдруг ляпнул что-то не то? Но всё-таки продолжил, — У моего двоюродного брата свой таксопарк. Я с ним переговорю. На сутки, думаю, он нам свои тачки выделит.

— Кажется, наша мозаика складывается? — усмехнулся «Грач».

Если бы. — подумал Медведев.

— Да не совсем. — произнёс вместо него вслух Евдоким Семёнович и прокашлялся. — Несчастный случай выгоден, — старик кивнул в сторону Синчука, — вашим бизнесполитикам. Но в нём абсолютно не просматривается интерес наших денежных кошельков. При том раскладе, который вы расписали, выгоду имеют только Козаченко и компания. А нашим выгодно либо сохранить старые условия, либо играть с новыми людьми, но по наработанным правилам. Литовченко по установленным правилам играть не станет. Именно по этой причине, я думаю, у «Немца» имеется два заказчика на один «объект». И он, к сожалению, выполнит заказ второго. Так что, на несчастный случай рассчитывать не стоит. Будет убийство. Тогда руки развязаны будут у всех.

— Прямое убийство. — вымолвил Синчук. — Но это же гражданская война.

— Не совсем, но где-то рядом. Если помните историю, то первая мировая именно так и начиналась. «Немой», — генерал говорил тихо, но внятно. — А ну-ка, припомни, может «Немец» ещё что-то говорил по телефону?

— Нет, — через несколько секунд произнёс киевлянин, — Не помню. Вроде, всё рассказал.

— Плохо, что не помнишь. Нам теперь любая информация на вес золота. А то и дороже.

«Грач» вышел на крыльцо, достал сигареты, закурил. Медведев последовал его примеру.

— Хорошая погода. — полковник кивнул на снег. — Ранняя зима.

— Какая это зима. — «Грач» выбросил окурок. — Вот у меня на родине зима. Снега, правда, мало, зато мороз, что надо.

— Это где?

— Дальний Восток.

— Где Зея впадает в Амур? Знакомые места. Бывал.

— По службе?

— А как иначе? У нас всё только по службе.

«Грач» повернулся в сторону полковника:

— Думаешь, Луговой работает и на тех, и на других?

— А как иначе расценить его просчёты в предвыборной кампании Яценко? Профессионал, твою мать… Хотя, скорее всего, он работал на самого себя. Точнее, на своего прямого босса, который держит, пока что, в своих руках контрольный пакет акций всего украинского рынка.

— Кажется, догадываюсь, о ком ты говоришь. Но ведь президент, насколько я слышал, хочет его убрать из нефтяного бизнеса?

— Правильно слышал. Вот потому, они сейчас с Луговым свою карту и разыгрывают.

«Немой» приоткрыл дверь, и, глотнув свежего, морозного воздуха, выдохнул:

— Вспомнил. Но «Немец» это говорил днём. Не знаю, может, он не себя имел в виду. Но сказал, чтобы его предупредили за три часа до работы. Он так и сказал: «Предупредите меня, как минимум за три часа до работы».

Сидя на заднем сиденье такси, вызванном Синчуком в районе станции метро «Академгородок», подполковник, поглядывая на спину «Немого», севшего спереди, думал о прощальных словах «Грача».

На ближайшие сутки Станислав Григорьевич распределил роли следующим образом. «Грач» и «Немой» постоянно находятся на Майдане, сообщая по мобильной связи о передвижениях «немца». Медведев, в одном из такси, с хозяином автопарка он сейчас ехал договариваться с «Немым», ожидает в районе Михайловской площади: наиболее лучшая автомобильная развязка в данном районе и в данной ситуации. Как только «немец» покидает Майдан, полковник берёт его под наблюдение. Синчук, на своей машине, пристраивается к слежению несколько позже, на конечном этапе. Для того, чтобы не дать «немцу» вернуться на Хрещатик. Как он собирался это сделать, Станислав Григорьевич мог только догадываться. Но, дать приказ выполнить вероятную ликвидацию «немца» кому-то другому подполковник не мог. Правильно сказал старик: это его земля, ему и карты в руки. Теперь, главное не ошибиться. Никому. Ни «Немому», на которого ложилась, наверное, самая главная часть работы. Ни «Грачу», который должен будет провести «немца» по Майдану. Ни Медведеву, которому придётся работать с таксистами, людьми в такой ситуации никогда ранее не бывавшими. Да и самому нельзя ни в коем случае «проколоться». Генералу Синчук приказал оставаться на месте, как координатору всех действий. Перед уходом Станислав Григорьевич порылся в портфеле и достал с полтора десятка стартовых пакетов для мобильных телефонов. Раздал каждому по несколько штук. На пакетах стояли пометки, сделанные рукой подполковника.

— Менять карточки в телефоне через каждые три часа. Конечно, желательно поменять и сами телефоны, но тут уж…

У «Немого», как говорят в народе, при последних словах Синчука, челюсть отвисла.

— Нас что, прослушивают?

— И, причём, постоянно. — «Грач» достал ручку и, взяв пакет из рук киевлянина, дописал в нём ещё один ряд цифр. — На этом номере я буду с восьми до десяти.

— Не может быть. — «Немой» никак не мог прийти в себя. — Но ведь это миллионы людей?

— Перестань удивляться. — «Грач» тронул Синчука за рукав костюма, мол, нужно выйти, поговорить. — И в Европе, и в Америке слушают. Только никто об этом не подозревает.

На улице «Грач», бросив взгляд на пустую привокзальную площадь, тихо произнёс:

— Кто-то из «ваших» работает на Запад. Причём, конкретно работает.

— Нашёл чем удивить. После того, как над нами поставили Тимощука, то, по-моему, у нас только дурак не сотрудничает с их бизнесменами. Впрочем, как и у вас.

— Согласен. Но он, судя по всему, сотрудничает не только с бизнесом, но и с разведкой. А это, как ты сам понимаешь, Станислав Григорьевич, две большие разницы. Не спорю, и то и другое всегда шли рядом. Но одно дело «скачивать информацию» по инвестиционному рынку, и другое дело продавать данные, связанные с обороной и безопасностью страны.

— Есть доказательства?

— Да. — «Грач» вынул из кармана кассету от диктофона, — Здесь запись одного разговора. Беседа никакой информации не несёт. Но в ней имеется любопытный момент. Человек, разговаривающий с русским, использовал информацию, которая не проходила ни в одном информационном сообщении. Её озвучили только по телефону. Здесь, на Майдане. Ошибочно. Но, благодаря вашей службе «прослушки», она попала «за бугор». Можешь сам убедиться.

Синчук засунул кассету в карман, и произнёс:

— Послушаю. Только, на хрена мне твоя информация? В скором времени, как «банкир» займёт кабинет на Банковой, нам «забугорье» станет ближе вас.

— Ну, это ещё бабушка надвое сказала. А вот для твоей собственной защиты кое-что может и пригодится. Особенно, в ближайшие дни. Где гарантия, что ваш человек и не есть тот самый «заказчик»? Как говорится, лучше быть во всеоружии, чем разбивать рисовые чашки.

— Причём здесь чашки?

«Грач» подмигнул собеседнику:

— Когда китайца лишают работы, и ему становится нечем кормить семью, он разбивает рисовую чашку. И умирает от голода.

Синчук усмехнулся и посмотрел на часы: пора идти.

— Спасибо за предупреждение, «Грач». Только рис я не люблю. У меня от него запор.

В машине подполковник вставил кассету в диктофон и прослушал её. Ту часть разговора, о которой говорил «Грач», он отметил сразу. И первая мысль, кто мог передать запись, пришла сама собой: капитан Князев.

Владимир Николаевич скинул с плеч пальто, бросил его на тумбочку под вешалкой, с трудом стянул с опухших ног туфли, и прошёл в столовую, в которой горел свет.

Лариса Анатольевна, жена премьера, не спала. Ждала возвращения мужа. Одна: прислуга отдыхала.

— Почему не спишь? — Яценко подошёл к газовой плите, поднял крышку со сковородки. Так, для проформы. Есть не хотелось. Вечером с Пупко и Резниченко заскочили в грузинский ресторан. Перекусили, за триста баксов. Теперь от супа — харчо в желудке творилось Бог весть что. Проклятая изжога.

Лариса Анатольевна положила на стол, поверх газеты, очки, и, не глядя на мужа, произнесла:

— Напрасно мы с тобой сюда приехали, Володя.

— Опять брехни всякой начиталась? — Владимир Николаевич сел напротив супруги, и взглянул на заголовок статьи. — Ну, конечно, «Майдан защищает свободу!». Тебе больше нечего читать, что ли? Возьми Дюма. Или этого… Ну, того что недавно читала. Фамилия у него ещё такая смешная…

— Гоголя.

— Точно!

Премьер тихонько рассмеялся, но жена не поддержала старую, семейную шутку.

— Тебе следовало здесь находиться одному. А нам остаться в Донецке. Так было бы лучше.

— Кому лучше? — Владимир Николаевич устало провёл ладонями руки по лицу, стирая с него улыбку. — Мне — нет. Вам, думаю, тоже. И что значит, я один здесь, а вы остаётесь в Донецке? Ты представляешь, что бы говорили об о мне? Какие бы сплетни ходили по Киеву? Хватает того, что меня постоянно мордой в грязь кидают: бандит! Зек! Уголовщина! — Владимир Николаевич говорил тихо, устало, не выдавая в голосе никаких эмоций. Подобные разговоры для него, в последнее время, стали не в диковинку. — И ведь, самое интересное, никому в голову не пришло узнать, что же было на самом деле?

— И не нужно, чтобы узнали. — Лариса Анатольевна встала с места, обошла стол, наклонилась над мужем, обняв его мягкими, тёплыми руками. — Пусть это останется с нами. Не хочу, чтобы кто-то копался в наших, наверное, самых лучших годах. Даже дети.

Премьер прижался щекой к руке супруги. Первый срок Владимир Николаевич получил за ограбление продуктового магазина. В шестьдесят восьмом. В возрасте четырнадцати лет. Именно тогда мальчишка разуверился в правоохранительной системе великой, советской державы. И больше никогда своему убеждению не изменял. Вдвоём с таким же, как и он, голодным одноклассником они разбили витрину и украли продукты, на десять рублей. А им приплюсовали взломанную кассу, три ящика водки, и золотые часы, которые, якобы, старший товаровед забыла на работе. Но, самое страшное, никто не захотел разобраться, а почему мальчишки полезли в продуктовую лавку? Никто не захотел поверить в то, что кто-то просто не доедает при развивающемся социализме и строящемся коммунизме. А он, Вовка Яценко, в том, шестьдесят восьмом, будучи четвёртым ребенком, в семье инвалида — алкоголика просто хотел жрать. Именно так, по животному, досыта, всё, что угодно. Лишь бы набить желудок. Лишь бы там не было ноющей, постоянно сосущей пустоты.

Дали три года.

Второй срок Яценко получил за Ларису. Которую двое шахтёров — передовиков, ударников социалистического труда, пытались затащить в подворотню, и там «поиграть» с пацанкой. Но день выбрали неудачный. На их пути попался широкоплечий, мощный в кости, развившийся не по годам, паренёк, которого на «малолетке» многому чему научили. В том числе, и как справиться с двумя тридцатилетними членами Коммунистической партии. Да так, чтобы один из них оказался в реанимации.

Дали пять лет. Однако, спасённая девчонка оказалась настойчивой, и к тому же дочерью руководителя той самой шахты, на которой работали пострадавшие любители развлечений. Состоялось заседание обкома партии. Которое вынесло решение, о прошении в прокуратуру по поводу пересмотра дела В. Н. Яценко. Естественно, после такого письма, и после вмешательства ещё более вышестоящих партийных органов из Москвы, дело пересмотрели. И Владимира Николаевича, спустя пять месяцев, освободили. А ещё спустя год, он и Лариса поженились. Родился сын. Потом дочь. Дочь Владимир Николаевич любил больше сына, хотя пытался свои чувства тщательно скрывать.

А Лариса Анатольевна взялась за мужа основательно. Сначала заставила его окончить автотранспортный техникум. По окончании среднего, технического заведения Владимир Николаевич поступил на заочное отделение Донецкого государственного университета. Вступил в партию. Стал начальником автоколонны. После перестройки занялся личным бизнесом. Ещё через четыре года взял на себя руководство городом. Затем областью. И вот, три года назад президент ему предложил стать премьер-министром. Лариса Анатольевна ещё тогда сказала, мол, не нужно ей с детьми ехать в столицу на полгода. Тогда будущий премьер удивился: почему на шесть месяцев? Но женская логика оказалась мудра и основательна: ни один премьер у Кучерука не продержался более полугода. И, к тому же, все они были людьми президента, взращёнными президентом. А Владимир Николаевич, словно придорожный лопух в букете роз, будет выделяться среди новоявленных бизнесменов, политиков, журналистов, выходцев из «золотой молодёжи». Нет, больше, чем полгода ему не продержаться. А падать ох как будет больно…

Премьер усмехнулся: тогда он ответил жене, что специально будет как можно дольше портить настроение столь экзальтированной публике своим присутствием. И, судя по всему, действительно, попортил.

Лариса Анатольевна провела рукой по жёсткому ёжику седых волос на голове мужа.

— Нам нужно уехать, Володя. Пока у тебя не решатся все проблемы.

— Почему?

— Сегодня Надя ушла с уроков. Не выдержала.

— Что случилось? — голос чуть не сорвался.

Надя, дочь премьера, ходила в выпускной класс специализированной школы, для элитных подростков. Сын учился в донецком университете, на том же факультете, что и когда-то отец, только на стационаре.

— Ей объявили бойкот. Никто с ней не хочет разговаривать. А перед дверью в класс повесили надпись: «Козаченко — на Канары. А Яценко — на нары!».

— А куда смотрят учителя?

— А куда они могут смотреть, если большинство детей из…

Женщина отвернулась. Владимир Николаевич посмотрел на её сгорбленную фигуру, которая сжалась, так плотно, что, казалось, ничто в мире теперь не в состоянии до неё достучаться.

Яценко стиснул руками виски.

— Переведём в другую школу.

Лариса Анатольевна с трудом подняла голову.

— Перевести не проблема. Только сможет ли она дальше учиться в Киеве? Думаешь, в другой школе её не будут дразнить? Не повесят ещё что-нибудь более гадкое? — жена развернулась и присела напротив мужа. — Не наш это город, Володя. Чужой. Не принял он нас.

— Города не принимают. Города завоёвывают. — отрезал Владимир Николаевич.

— Завоёвывают мужчины. А что делать женщинам?

Яценко промолчал. Не смог найти слов. Простых, но таких надёжных слов.

Лариса Анатольевна медленно поднялась и ушла в спальню. Премьер ещё долго сидел, сложив руки перед собой на столе.

Всякое бывало в их семейной жизни. И ссоры, и дни тяжёлого молчания, когда казалось, что натянутая струна вот-вот лопнет, нервы не выдержат, и всё полетит в тартарары. Однако, находились силы, слова, жесты, и семья дальше шла своим, индивидуальным, неповторимым путём в будущее.

Нет, не для того он приехал в Киев, чтобы кто-то, мелкой, пакостной ножкой, с едкой ухмылочкой, растоптал его семью, его надежду. Нет, господа дерьмократы, — Владимир Николаевич налил в стакан водки и залпом выпил. — Я вам такого не позволю. Пусть не сейчас, не сегодня, но вы ещё пожалеете, о том, что встали на пути Яценко. Однако. Лариса права, хотя и сама не поняла в чём. На девочку начали давить специально. Есть такая форма работы с противником: ввести разлад в семью. Сволочной приём, но действенный. А потому, семью действительно следует отправить в Донецк. Перед тем произведя запись в той школе, где Надюшка училась. Именно училась. И куда больше и шага не сделает.

Владимир Николаевич позвонил охране.

— Мне нужна машина. Срочно.

Владимир Николаевич тихонько приоткрыл дверь, стянул с ног туфли, и осторожно, на цыпочках, прошёл сначала в комнату дочери. Потом к жене. После премьер, так же тихонько, на цыпочках, вернулся в свой кабинет, снял костюм, и, удовлетворённый, лёг спать на диван.

Утром жена и дочь обнаружат на кровати, рядом с собой, огромные букеты роз, которые Владимир Николаевич, с помощью охраны и водителя, искал полночи, поднимая на ноги сторожей в оранжереях, и их директоров из постелей.

— Он прибыл. — «Немой» говорил в трубку улыбаясь, будто общался с другом, или подругой. «Грач» его специально поставил возле входа в подземный переход, рядом с продавцом хот-догов, чтобы тот мог издали видеть все передвижения «немца».

На данный момент объект стоял перед проезжей частью Майдана, и смотрел на многотысячное скопление людей, столпившееся перед сценой. Литовченко и Козаченко ещё не было. С революционного помоста объявили, что, как только закончится заседание Совета национальной безопасности, лидеры оппозиции незамедлительно прибудут на Майдан и предоставят революционерам последнюю информацию.

«Немец» пил кофе. В его движениях не ощущалось никакого напряжения.

— У него в руках что-нибудь есть? — поинтересовался подошедший «Грач».

— Нет. Только пластиковый стаканчик с кофе.

— Раньше этот гад оружие не применял. Будем надеяться, и на этот раз не изменит своим принципам. Я двинулся дальше. Верти головой во все стороны. Бывай.

Яценко первым покинул дачу президента, на которой, по новой, вынужденной традиции, проходило заседание Совета по национальной безопасности. Водитель сразу отметил: премьер явно не в духе. Сам открыл дверцу автомобиля, а когда сел в него, по привычке на переднее сиденье, закрыл её с сильным, резким хлопком.

Зять президента, Леонид Пупко, разместился сзади.

— Что скажешь? — произнёс Владимир Николаевич, когда машина тронулась с места.

— В принципе, этого следовало ожидать. — Леонид Сергеевич аккуратным движением поправил дорогой галстук, после чего посмотрел на часы: он ещё успевал на новую встречу. — Военное положение никому не нужно. Европа нас бы не поняла, прими мы «ЧП». И Россия не поддержала. А так глядишь, мирным путём возьмём ситуацию под контроль.

— Хрен мы уже что возьмём, а не контроль. — отрезал премьер. — И не нужно мне тут демагогию разводить. Европа, Россия… Неделю назад народ проголосовал за меня. ЦИК это подтвердил. А твой тесть побоялся, струсил. Хотя, что может быть проще: провести инаугурацию, дать мне всю полноту власти, а там я бы сам разобрался, что к чему. Так нет, не прошло моё предложение. И не просто не прошло. Тесть твой вовсе отказался говорить о нём. — Владимир Николаевич резко повернулся всем телом к собеседнику. — А может, папе Козаченко кое-что пообещал? А?

Леонид Сергеевич отвернулся. Всё именно в том и заключалось, что Козаченко, как высказался премьер, ещё ничего Даниилу Леонидовичу не пообещал.

Ночью Козаченко сам позвонил президенту и договорился с ним о встрече. Кучерук прекрасно понимал, что «банкир» проявляет инициативу по приказу тех людей, которые блокировали его счета. И первым желанием президента было послать оппозиционера куда подальше. Но, чувства хороши только в постели, как всегда приговаривал Даниил Леонидович. А там, где бизнес, эмоции уходят на задний план. А потому, когда Андрей Николаевич заговорил о неких предложениях, то Даниил Леонидович ответил просто, и без всяких недомолвок.

— Завтра, на совете, военного положения никто не объявит. Пока. Но, если вечером ты не приедешь, то я оставляю за собой право поступать так, как мне будет удобно и выгодно. И ещё, Андрюша, Желательно, чтобы ты приехал действительно с конкретными предложениями, а не с общими фразами. Надеюсь я в тебе не разочаруюсь в очередной раз.

Премьер развернулся всем телом и внимательно окинул взглядом фигуру Пупко. Владимир Николаевич нутром чувствовал: им крутят, но ничего поделать не мог. На заседание Совета он прибыл во время, даже раньше минут на двадцать. Однако, присмотревшись, убедился в том, что приехал последним. Все остальные члены Совета прибыли в Кончу раньше него, кто на час, кто на два. И, практически, как понял премьер из закулисных недомолвок и недоговорённостей, все, по одиночке, побывали во втором кабинете президента. О чём они беседовали с главой державы, для Яценко тайной оставалось не долго. На заседании, как только Владимир Николаевич поднял вопрос об инаугурации, все члены Совета дружно высказались против «дальнейшего разрастания накала страстей» и предложили повременить, на неопределённый срок, с «коронованием» премьера. Владимир Николаевич, в тот момент чуть не вышел из себя. Однако, это было только началом спектакля, как он вскоре смог убедиться. После, когда вопрос о будущем президенте был отложен, секретарь Совета, бывший министр обороны, которого Яценко снял с поста полгода назад, выдвинул свой вариант решения проблемы: провести круглый стол между представителями конкурирующих штабов, в присутствии представителей от Евросоюза и послов ведущих мировых держав.

Яценко, конечно, предполагал, что вопрос о мирном урегулировании проблемы будет поставлен, но что таким способом…

— Послов, каких государств вы хотите видеть за круглым столом? — поинтересовался премьер, когда ему, наконец-то дали слово. И когда получил ответ, то понял: его хотят, как говорят конюхи, стреножить. — У меня вопрос, — тут же отреагировал он, как только секретарь огласил список. — Почему вы не хотите пригласить послов России, Белоруссии, Казахстана?

— Зимбабве. — добавил президент, и все рассмеялись. Яценко шутку понял, но не принял. Желваки заиграли на крепких скулах премьера. — Простите, Владимир Николаевич, но право слово, несерьёзно приглашать на столь значимое мероприятие представителя из Минска. Вы что, хотите сорвать переговорный процесс?

Какой процесс? О чём мы будем вести переговоры? Как только сядем рядом с Козаченко за один стол, всем станет ясно, что мы проиграли! — хотел, было, выкрикнуть премьер, но промолчал. Понял, то будет глас, вопиющего в пустыне. Недавнее заседание Кабмина перетекло в Совет. Всё. Конец. Здесь, в этом кабинете, ему уже не с кем советоваться, спорить, доказывать. Промолчал он и тогда, когда секретарь Совета безопасности высказал идею по поводу того, что по закону, во время предвыборной компании, государственный служащий не имеет права находиться на государственном посту, а так, как срок отпуска Владимира Николаевича истёк, то имеется предложение к президенту Украины временно освободить пана Яценко от занимаемой должности.

Премьер молча поднялся со своего кресла и, не прощаясь, покинул зал заседаний. Президент посмотрел ему вслед, но промолчал. Слова были излишни. Инициатива высказать подобное предложение принадлежало ему. Хотя окончательного решения Кучерук, пока, не принял. Он ждал результата встречи с «банкиром».

Яценко зятя Кучерука пригласил в свой автомобиль специально, чтобы тот, хоть как-то прояснил ситуацию. Но, Леонид Сергеевич молчал, а выжимать из него информацию Владимир Николаевич посчитал ниже своего достоинства. И одна только мысль крутилась в голове: продали, суки. С потрохами продали! Ну, ничего, — кулаки бывшего премьера то сжимались, то разжимались. — Я просто так не сдамся! Вы ещё услышите обо мне! Думаете всё, спёкся Яценко? Как бы не так! Юг и Восток за мной. Вот этим я и ударю. И тогда посмотрим, что запоёт ваш Совет…

— Алло, — Медведев, чтобы поговорить с «Грачом», покинул машину, оставив в салоне одного водителя. Говоря в трубку, он широко улыбался на все оставшиеся тридцать зубов, будто общался с самым лучшим другом. — Литовченко прибыл. Тачку оставил на прежнем месте.

— Вход охраняют?

— Да. Двое. — Герман Иванович посмотрел на арку, соединяющую два дома по адресу: улица Бориса Гринченко,12. Для «немца» охрана проблемы не составляла. Тем более, люди несли службу до крайности бестолково. Топтались возле машины депутата, при этом не контролируя существенную часть маршрута. Как автоматически отметил полковник, он бы расставил их с двух сторон: со стороны спуска, той части дороги, что ведёт к Майдану, а также на верху, под аркой. И подходы хорошо видны, и машина, если к ней кто-то приблизится. — Клиент минуту назад направился к вам.

— Вижу, спускается к площади. Всё.

Медведев нажал кнопку «отбой», быстрыми движениями разобрал телефон и поменял карточку.

Игорь Юрьевич не услышал звонка, но почувствовал в кармане куртки вибрацию мобильного телефона. Повернувшись в сторону сцены, на которой в этот момент выступал Литовченко, он приложил аппарат к уху и произнёс:

— Я слушаю.

— Мы приняли утвердительное решение. — послышался хорошо знакомый по прежним звонкам голос.

— Когда нужно выполнить поручение?

— Сегодня. Через четыре часа он покинет площадь, и поедет на телеканал «Свобода», для дачи интервью. После…..

— Достаточно. Думаю, к этому времени мы с ним встретимся. Если, по каким-то причинам встреча не состоится, перезвоните мне в 17.30. Внесём некоторые корректировки, хотя, думаю, этого не понадобится.

«Немец» засунул «трубу» во внутренний карман куртки, и, проскользнув сквозь двойной ряд людей, быстрым шагом направился в сторону переулка Шевченко, в котором оставил свою машину.

— Алло, — «Грач», прижав мобильник к уху, провожал взглядом уходящего «немца», — «Немой» сообщил, наш друг получил задание. Двигается в направлении переулка Тараса Шевченко. Поднимается. Нет, перестал идти вверх. Вошёл во двор третьего дома.

Водитель, слышавший разговор по громкой связи, утвердительно кивнул головой, и завёл двигатель. Медведев тут же отреагировал:

— Можешь дальше не говорить. Мы знаем, где его тачка. Отбой.

Полковник мысленно похвалил «Немого». Таксисты действительно знали город, как свои пять пальцев.

Через минуту Герман Иванович видел, как мужчина, имевший сходство с присланной ему фотографии, с меховой шапкой на голове, в кожаной куртке, ботинках на толстой платформе, подошёл к интересующей их «ауди», снял машину с сигнализации. Перед тем, как сесть в неё, «немец» профессионально, практически незаметно, бросил взгляд по сторонам, после чего открыл дверцу, сел во внутрь авто, завёл двигатель.

— Куда он поедет? — размышляя, вслух произнёс Медведев, но водитель тут же ответил:

— А сейчас отсюда выезд один: на Владимирскую. По-другому никак, всё перекрыто. А вот с перекрёстка будем смотреть, куда он двинет.

С перекрёстка «немец» «двинул» направо, по проспекту Шевченко, мимо педуниверситета, и железнодорожных касс, вниз, к городскому цирку. Водитель, управляя машиной правой рукой, в левую взял рацию:

— Лёха? Ты возле цирка? Перед ним, или после? Перед. — удовлетворённо кивнул Медведеву таксист. — Понял. Теперь слушай. «Авдюха. Цвет «металлик». Восемьдесят шестого года. Номера…. Топит» к тебе. Водила один. Судя по всему, будет гнать дальше, по проспекту. Набрал под девяносто. Серёга, — прокричал водитель второму таксисту. — Слышал меня?

— Да. — раздался громкий голос в динамике. — Спускаюсь по Воровского. Буду перед Воздухофлотским мостом через пять минут. Перехвачу.

— Ладненько. — водитель Медведева «спрятался» за «Тойотой». — Когда его заберёшь, я уйду на Дмитриевскую. Рома, ты где?

— Иду по Дегтярёвской. Только что проскочил метро. Буду в районе Берестейской через десять минут.

— Серёга, слышал?

— Слышал.

Водила подмигнул Медведеву:

— Классная это штука, корпоративная связь.

Игорь Юрьевич посмотрел в зеркало заднего вида. «БМВ», с двумя пассажирами, выскочила вслед за ним с Владимирской на проспект. Может совпадение. А, может, и нет. Следует проверить. «Немец» сделал попытку перестроиться, но у него ничего не получилось. Слишком узкая улица и чрезмерно большое скопление машин не давали возможности для манёвра. Что ж, решил Игорь Юрьевич, перед цирком посмотрим, что вы за птицы.

Синчук бросил мобильник на сиденье и переключил всё внимание на дорогу. «Немец» направляется в сторону Святошино. Но, у него остаётся множество вариантов на то, чтобы свернуть. Подполковник заранее выбрал себе место на Севастопольской площади. Теперь, когда первая информация прошла, он тут же развернул машину в сторону Борщаговки. Если предполагаемый убийца Литовченко свернёт до Нивок, то Станислав Григорьевич направит машину в сторону Шулявки. Если же «немец» проедет дальше, то подполковник выдавит всё, что возможно, из своего «опеля» вдоль трассы скоростного трамвая.

Машина Медведева выскочила на площадь перед цирком и приняла вправо, в переулок, который вёл к магазину компьютерной техники. Полковник оглянулся. За «ауди» «немца» пристроился «Пежо», светло-голубого цвета, с жёлтыми шашечками по бокам..

— Алло, гараж. — раздался в динамике весёлый голос Серёги. — Если «авдюшка» не свернёт на Шулявке, или перед Берестейской, то Лёха пусть уходит на мост, я приму её за ним.

Полковник развернул карту. Прикинул, куда может заехать гость столицы, и спросил:

— А если он повернёт на Софье Перовской или Шпака?

— Ничего страшного. — водитель хитро подмигнул правым глазом. — А мы на что? Сейчас рванём по Дмитриевской на Дегтярёвскую, и если ваш приятель решит свернуть, то мы его там перехватим.

Педаль газа ушла в пол.

— Лёха, не молчи. Куда он «топит»?

— Проскочил зоопарк. Скорость не снижает, и со второго ряда не перестраивается. — после минутной паузы водитель «Пежо» произнёс. — Серёга, готовься его принять.

Андрей Николаевич всплеснул руками, и, под восторженный рёв стоящих на Майдане людей, отошёл в сторону, к Литовченко и Петренко, уступая место ведущему.

— Первую партию мы выиграли. — произнёс Козаченко, явно довольный собой, и хлопнул Богдана Васильевича по плечу.

Ещё бы, — подумал не разделявший радостных эмоций лидера оппозиции Александр Борисович. — Если бы не я, стоял бы ты сегодня здесь. Лизал бы задницы Кучеруку и Яценко, да в ногах у них валялся. А меня бы в грязь втоптал и по стене с говном размазал. Я ведь тебя, родной, как облупленного знаю.

— Мы не выиграли первую партию. Просто сделали правильный ход. — веско произнёс вслух Литовченко. — Теперь следует сделать второй правильный ход.

Козаченко недовольно поморщился. Если бы не обстоятельства, он бы никогда не взял в союзники этого высокого, худого, самовлюблённого мужика. Как говорит молодёжь, достал тот его со своими нравоучениями.

Между тем, Александр Борисович нудно продолжал:

— Коммунистов мы потеряли. Теперь, ни в коем случае нельзя потерять Онойко. С ним необходимо встретиться. Срочно! Сегодня. Поедем, потолкуем. — Литовченко бросил взгляд на толпу, и снова вернулся к кандидату в президенты. — Вечером. Пока «бык» не начал активные действия.

— Хорошо. — был вынужден согласиться Козаченко, — С Онойко встретиться нужно. Только мне одному. Он мужик далеко не глупый. Если нас увидит вместе, сразу поймёт, что мы уже все кресла расписали заранее. А мне ему, как ослу, нужно морковку показать. И после, пока не дойдём до конечного этапа, дурень должен оставаться в колпаке. Так что, Саша, ты лучше побудь здесь. К пяти вечера, как договаривались, поезжай на «Свободу», дай интервью, а после возвращайся на Майдан. К тому времени я буду знать, на каком свете мы находимся. А ты, Богдан, — Козаченко повернулся к Петренко. — Будь здесь постоянно. Мне нужно, чтобы вся ситуация находилась под контролем.

«Немец» несколько успокоился. «БМВ» свернул перед цирком, и больше не появлялся. После его исчезновения никаких подозрительных объектов Игорь Юрьевич за собой не наблюдал. Три грузовых «фуры», «Пежо» — такси, пара «Жигулей». Нет, вроде всё спокойно. Итак, вернулся к изначальным мыслям бывший спецназовец, Литовченко будет уезжать с Майдана в районе с четырёх до половины пятого. Водитель под аркой приличную скорость набрать не сможет: сразу за ней, буквально через два десятка метров, перекрёсток. Света под кирпичным строением не будет: об этом вчера «немец» позаботился. Главное, чтобы Александр Борисович не изменил своей дурной привычке курить в автомобиле. А там дело техники: сорвать пломбу, швырнуть небольшой газовый баллончик в салон, и исчезнуть. Смерть всех сидящих внутри машины наступит мгновенно, поможет практически закрытое, изолированное пространство. И ДТП будет кстати. Такую аварию, со смертельным исходом, не замнёшь. И, самое главное, оба «заказчика» будут удовлетворены. Погибнут все насильственной смертью, но по собственной халатности. На баллончике не останется никаких отпечатков пальцев. А там доказывайте, что газ не привёз кто-то из окружения Литовченко, если не он сам. И назад, в Москву. «Немец» ещё раз бросил взгляд в зеркало заднего вида. Нет, всё спокойно. Вон, и такси свернуло в сторону, на мост. Ещё четыре часа небольшой эмоциональной нагрузки, и домой. Как говаривал дед, на полати.

Игорь Юрьевич чуть опустил окно, сплюнул на мостовую: достал его этот Киев.

— Я его принял. — Серёга, обладатель такой же, как у преследуемой модели, «авдюшки», только бежевого цвета, несколько мгновений молчал, а после произнёс. — Мужики, будете смеяться, но я знаю, куда он едет.

Медведев чуть не поперхнулся «Колой», которую пил из бутылки.

— И куда?

— В Новобеличи. — послышался уверенный молодой голос. — Я этого мужика туда доставлял неделю назад. Как раз перед выборами. У меня последняя ходка была. Он ещё с какой-то смазливой бабёнкой ехал. Я тогда чуть в аварию не попал, из-за «фокса».

— Из-за чего? — переспросил полковник.

— У нас так «Фольксвагены» называют. — пояснил водитель. — И куда ты его отвёз? Поточнее сказать можешь?

— На Подлесную. Дом, рядом со школой. Там ещё памятник, в виде танковой башни.

Медведев покачал головой: ничего себе, совпадение. Они вчера, он и старик, ходили в продуктовый магазин на Новобеличи. Через лес из Коцюбинского ходьбой минут десять. Именно к той самой школе. Полковник достал мобильник, быстро набрал номер:

— Семёнович? Прогуляйтесь в то место, где мы вчера были.

— У него там «берлога»? — с ходу догадался старик.

— Судя по всему, да.

— Он уже там?

— Пока нет. Если мы не ошиблись, то приедет…

Медведев посмотрел на шофёра.

— Минут через двадцать. — тут же ответил тот. — Если его не притормозят на Святошинском мосту. У нас там постоянно пробки.

— Буду на месте через пятнадцать минут. — произнёс генерал, и отключил связь.

— Алло, Стас, он едет на Новобеличи. Улица Подлесная. Памятник в виде башни танка.

— Понял, Герман — голос Синчука был бодрым, нервным. — А где сейчас?

— Спустился с проспекта Победы на окружную.

— Значит, будет на Подлесной минут через пятнадцать. Успеваю. Даже буду раньше его. Отбой.

«Немец» оставил «ауди» в квартале от дома. Ставя машину на сигнализацию, он незаметно проверился, убедился, что всё спокойно, и устремился к подъезду. Лифт не работал, потому пришлось поработать ногами. Перед дверью остановился, прислушался. Никто вслед за ним не поднимался, и сверху не спускался. После проверил дверь. Нет, её никто в его отсутствие не вскрывал. Вставил ключ в замок, дважды провернул. Дверь тихонько отошла в сторону, и квартира приняла убийцу хозяйки.

Евдоким Семёнович и Синчук встретили авто Медведева на въезде во двор.

— Вон его машина. — кивнул Станислав Григорьевич на «ауди».

— Ясно. А в какой он подъезд пошёл?

— Ты что, хочешь его в квартире… — Синчук не договорил. Понял, Герман именно так и думал поступить. — Не дури. Не хватало, чтобы началось расследование, и мы всплыли на нём. Нет, брат.

Станислав Григорьевич подошёл к водителю такси, отпустил его и вернулся к Медведеву и генералу.

— Мы поступим точно так же, как и он.

Подполковник прошёл к своей машине, открыл багажник и извлёк свёрток со специальным инструментом, который заранее, на всякий случай, захватил из дому. После чего Станислав Григорьевич скинул куртку на скамейку, и, приказав Медведеву и старику следить за подъездами близстоящих домов, направился к машине «немца»:

— Ну, что, родная, — пробормотал Станислав Григорьевич, разворачивая пакет, — Давай поговорим. «Тет-а-тет»…

Игорь Юрьевич выскочил из подъезда на улицу, бросил взгляд по сторонам, и, не заметив опасности, направился к машине.

— Стас, он идёт. — Медведев, приложив к уху мобильник, сидел на скамейке, в кустах сквера, расположенного метрах в двадцати от автомобиля. — В руках пусто. Правый карман оттопырен. Садится в машину. Заводит двигатель. Стас, помни, на Окружной, на въезде на мост, на проспект…

— Да помню я. — отозвался Синчук. — Только предупреди ребят, чтобы ДТП устроили прямо перед нашим появлением. Не раньше. Чтобы у него не было возможности свернуть к Дачной. Тогда у него не останется другого выбора, как ехать по трассе ещё двадцать километров, до поворота.

Главное, — думал в тот момент Станислав Григорьевич, — чтобы «немец» набрал скорость, свыше ста километров. Только свыше ста! И он обязательно наберёт, как увидит мою рожу.

— Стас. — донёсся голос Медведева, — Трасса была более-менее свободна. Лёха, таксист, сообщил, на Окружной лёд. Смотри, себе шею не сверни. Ты свои то тормоза давно проверял?

Синчук чертыхнулся:

— Типун тебе на язык.

— Согласен. Готовься, он выезжает.

— Вижу. Всё, пока.

Синчук перекрестился. Хотя, в Бога не верил, и всегда в шутку говорил, мол ещё не дорос до веры, однако, сейчас рука сама сжалась в щепоть. Господи, лишь бы действительно свои тормоза не отказали.

До моста «немец» особо на газ не давил. Время терпело, а попасть на разборки с автоинспекцией для него в такой момент было нежелательно. Скорость он решил развить на проспекте Победы, да и то, небольшую. На восьмидесяти километрах в час можно спокойно добраться до Хрещатика минут за сорок. К тому же, в запасе имелось два часа. Куча времени. Только бы на трассе ничего не произошло. Однако, первую неприятность Игорь Юрьевич получил буквально через несколько минут, после того, как выскочил на Окружную трассу. Въезд на мост, ведущий на проспект Победы, оказался перекрыт двумя легковушками. Авария, судя по всему, произошла только что, потому, как милиция ещё не прибыла. Но объехать ДТП не имелось никакой возможности: машины полностью перекрыли въезд на мост. «Немец» выругался: придётся тащиться до первого поворота, а он аж перед въездом в Боярку. Километров двадцать пилить впустую. Игорь Юрьевич принял влево, и тут же «отсветил» «опель», который, на полкорпуса выскочил из-за автобуса, чтобы вновь спрятаться за него. «Немец» тряхнул головой, и несколько секунд вёл машину «на автопилоте».

Лицо. Он некоторое время вспоминал, где мог раньше видеть лицо водителя «опеля». А когда вспомнил, то руки сжали руль то такой степени, что кожа на костяшках суставов натянулась и побелела. Уж во что, во что, а в случайность Игорь Юрьевич никогда не верил. Особенно в такие моменты.

Синчук ещё раз вывернул из-за автобуса, и увидел, как «ауди» перестроилась в крайний левый ряд и резко начала набирать скорость. Станислав Григорьевич бросил взгляд на спидометр. Девяносто километров. Мало, товарищ киллер, очень мало. С вашей техникой вам сам Бог велел стать королём дорог. Топить на всю катушку! А не хотите сами, мы поможем.

Нога подполковника вдавила педаль газа. Двигатель взревел, и машина Синчука принялся догонять «ауди» противника.

«Немец» прикинул расстояние до «Опеля». Метров двадцать.

— Что ж, придётся поиграть в «догонялки». - пробормотал себе под нос Игорь Юрьевич, и дотронулся до рычага переключения скоростей.

Конечно, от идеи свернуть перед Бояркой придётся отказаться. Не хватало ещё капитана, или кто он там уже, вести за собой в центр города. Нет, мысленно проговорил «немец», поглядывая в зеркало заднего вида, я тебя «сброшу» перед мостом на южной Борщаговке. Или с моста. Простой несчастный случай. Главное, родной, чтобы ты выставился с правой стороны. Я слегка приторможу, и поддену бампером. А лёд сделает всё остальное за меня.

Игорь Юрьевич снова перестроился в левый ряд. Мозг «немца» прокручивал варианты, сколько ещё машин сопровождает сбушника, и, может, есть другой вариант, как «сбросить» капитана. «Немец» кинул взгляд в зеркало заднего вида, потом по сторонам. Судя по всему, хохол был один. Скорее всего, получил задание гнать его, «немца», к месту встречи, а может и ликвидации. Упустить его они не могут, а потому у них остаётся только один вариант: остановить его «ауди» перед Жулянским мостом, в самом узком месте трассы. Он там просто вынужден будет сбросить скорость: на мосту постоянные «пробки». А посему, до моста на Жуляны тянуть «хвост» никак нельзя. Можно, конечно, свернуть на Вишнёвое, а оттуда на Боярку, но, в таком случае, он потеряет время. Он уже выходит из графика. А потому, сбить планы капитана нужно до моста. Естественно, сбросив «опель» с Борщаговского моста.

«Немец» опустил стекло, сплюнул за него, закрыл окно, и переключил скорость. Теперь под колёсами «ауди» трасса шуршала со скоростью сто двадцать километров в час.

До моста на Южной Борщаговке оставалось километров пять. Синчук видел, как «немец» «пристроился» рядом с навороченным «мерсом», перекрывая среднюю и крайнюю левую полосы трассы, оставляя для него правую, боковую. Ту, что в скором времени будет тянуться вдоль крутого, обрывистого склона. Хочет меня столкнуть, гнида, догадался подполковник.

Синчук на долю секунды прикрыл глаза. Говорят, перед смертью человек видит всю свою прошедшую жизнь. Как в кино. Во всех деталях. Может быть. Но умирать подполковник не собирался. По крайней мере, надеялся, что не умрёт. А там…

Станислав Григорьевич открыл глаза, глубоко втянул в лёгкие воздух, и решительно вывернул руль, направляя машину в крайний, правый ряд. Что ж, как говорят, была, не была. Синчук крепко сжал зубы: по крайней мере, не скучное выйдет кино.

«Немец» увидел, как «Опель», не сбавляя скорости, фактически, выполнив его пожелание, перестроился в правый ряд. Усмешка коснулась уголков губ киевского гостя. Ну, вот мы с тобой, капитан, и встретились. Что ж, капитан, сам виноват, что подставился.

Руки «немца» резко крутанули руль вправо, а нога упёрлась в педаль тормоза. Ум Игоря Юрьевича так и не осознал, что произошло, когда физический ужас в момент сковал все члены, суставы, косточки киллера. Металлическая пластина под правой ступнёй не вдавилась в пол, сопротивляясь, как положено, гидравлике, а просто упала. Машина, до последнего момента послушное, живое существо, стала в миг неуправляемой.

Синчук не увидел, а скорее, почувствовал, как «немец» вывернул руль. Руки и ноги подполковника всё делали автоматически, в соответствии с расчётом. Газ, тормоз, снова газ. Руки крутанули руль влево, и тяжёлый «Опель» начало раскручивать, как в детской карусели. Неуправляемая «ауди» «немца» пролетела в нескольких сантиметрах от Синчука, едва не коснувшись его машины боком. На короткий миг подполковник успел заметить перекошенное от страха лицо наёмника. Через долю секунды, взятая «немцем» напрокат машина слетела с трассы и, переворачиваясь, вырывая из склона холма промёрзшую землю, болезненно преодолела десятиметровое расстояние, и врезалась в бетонное заграждение, отделяющее небольшое строительство от любопытных взоров водителей и пешеходов.

Синчук, едва не прокусив от напряжения губу, еле сумел справиться со своей машиной, которая стремилась повторить пируэты «ауди». «Опель» ещё несколько раз крутануло на обледенелой трассе, но, слава Богу, на том дело и закончилось. «Мерс», видя, что творится у него под боком, тут же «дал по газам», и, спустя несколько секунд, скрылся из вида.

Машина успокоилась, встала, замерла. Станислав Григорьевич огляделся. Как ни странно, трасса была пуста. На стройке тоже никакого движения не наблюдалось. Либо, в связи с выходным, там действительно никого не было. Либо побоялись высунуться из своей берлоги. А если и так, то правильно делают. Синчук мелко перекрестился, бросив взгляд на лежащую внизу, изувеченную машину, и завёл двигатель.

«Немец» жил ещё три минуты. Ещё три минуты пальцы судорожно сжимались в непонятные фигуры. Ещё три минуты из его груди, вместе с кровью, вырывалось слово «сука». Ещё три минуты ненависть боролась с болью. А когда окровавленная рука потянулась в правый карман куртки за баллончиком, чтобы выбросить опасную улику, то так до него дотянуться и не смогла.

«Грач» проследил, как Александр Борисович Литовченко, в окружении соратников и охраны, поднялся вверх, к Дому художников.

— Алло, Герман, как у нас дела?

— Всё в порядке. — отозвалось в трубке. — Оставайся на месте…

Майдан взорвался аплодисментами. На сцену вышла популярная рок-группа.

— Ну, что? — «Немой», спрятав руки в карманы, притоптывая по асфальту ботиночками, с нетерпением ждал ответа, кивая на телефон. — Что нам дальше делать?

«Грач» достал носовой платок и высморкался. Скоро зима, будь она неладна. Новый Год.

— Слушай, «Немой», а как хоть тебя зовут?

— Анатолием. А что?

— Да ничего. — «Грач» хлопнул товарища по плечу. — всё здорово, Толик. Просто здорово.

Синчук притормозил возле продуктового магазина. Купив бутылку водки и нехитрую еду в виде плавленого сырка и хлеба, он, снова сел за руль, но заводить двигатель не стал. Тут же скрутил винтовую крышку с бутылки, и прямо из горлышка сделал несколько глубоких глотков. Руки тряслись, как будто с перепоя, и даже алкоголь не смог остановить их дрожь. Пришлось сделать ещё пару глотков. Внутри всё напряглось. Подполковник едва успел открыть дверцу машины, и вывалиться из неё, как содержимое желудка, обжигая носоглотку непереработанным спиртом, вырвалось из него. Опершись о капот «Опеля», Станислав Григорьевич несколько минут вдыхал морозный воздух, стараясь успокоиться и прийти в себя. Потом снова взял бутылку и влил в себя водку. На этот раз полегчало. Вставив ключ в замок зажигания, Синчук мысленно перекрестился: упокой, Господи, душу умершего. Двигатель завёлся, и машина помчалась в сторону центра Киева.

В областное управление СБУ информация поступала ежеминутно. Семь отделов теперь только тем и занимались, что постоянно её анализировали, и проработанный материал подавали «наверх». Подавали его и сейчас. Клали на стол. Только вот никто с ней, то есть информацией, знакомиться не желал.

Артём Федорович Новокшенов, руководитель управления, сидел перед монитором телевизора и смотрел на спокойно выступавшего по каналу «Свобода» Литовченко. Сам Артём Фёдорович, в отличие от выступавшего, спокоен не был. Покушение на второго человека в оппозиции должно было произойти час назад. Конечно, бывают непредвиденные обстоятельства. О них и шла речь в последнем телефонном разговоре. Однако, «торговец» обязался, в случае именно такого обстоятельства, перезвонить. Звонка не было. Артём Фёдорович лично дважды набрал номер телефона «торговца». Но постоянно слышал в ответ: абонент вне зоны досягаемости. Самое тяжёлое в нашей профессии, ждать, — любил повторять сам себе фразу из знаменитого кинофильма полковник Новокшёнов. Но сегодня был не тот случай. На кону стояли ни много, ни мало: два миллиона евро. За подготовку и координацию операции. И вот теперь и то, и другое катилось к чёртовой матери.

Шариковая ручка, с лёгким щелчком переломилась в пальцах Артёма Федоровича. Неужели, «торговец» сбежал? Нет, отпадает. Перекупили? Так быстро, в течение нескольких часов? Бред. Тогда что? С аппендицитом в больницу угодил?

Телефонный звонок заставил полковника оторваться от телевизора и пройти к аппарату.

— Артём Федорович? — голос Новокшёнов узнал моментально.

— Да. Я вас слушаю.

— Я по поводу заказа. Что-то произошло? Его не принесли?

Вот гад, подумал Артём Федорович, разговаривает со мной, как будто я в лавке приказчиком работаю.

— Нет. Всё в порядке. Просто во время не укладываемся.

— Но, вы же сами понимаете, до вечера заказ должен быть выполнен. Иначе, его приобретение теряет всякий смысл.

— Можете не беспокоиться. К 22.00 ваш заказ будет у вас.

Трубку положили. Артём Федорович ударил кулаком по столу и выматерился: ну, «торговец», только объявись!

Медведев протолкался к «Грачу» и «Немому».

— Как тут дела?

— Пока всё нормально.

— Вот и хорошо. «Грач», ты иди, пройдись, а мне нужно потолковать с нашим человеком.

«Немой» с недоумением смотрел на полковника российской внешней разведки. Тот достал из кармана маленькую бутылку коньяка и налил прямо в чай собеседника.

— Молодец. — Медведев спрятал бутылку и оглянулся по сторонам. — В былые времена за подобное орден бы получил, а теперь разве что слова добрые из уст соратников.

— Так и за то спасибо.

Выпили из одного стаканчика. По очереди.

— А теперь, «Немой», вспоминай, что ещё сегодня говорили о Литовченко. С Литовченко. Одним словом, мне нужна такая информация, которая бы убедила господина Литовченко в том, что ему не врут.

— Вы хотите…

— Да. Я хочу по телефону сообщить кое-кому о покушении. Пусть, ребятки, почешутся. И чтобы у них в дальнейшем не появилось новое желание кого-то грохнуть на этом празднике жизни.

Медведев кивнул в сторону веселящейся перед сценой молодёжи. «Немой» некоторое время молчал, вспоминая моменты бесед, увиденные на Майдане.

— Говорили, — наконец, он кое-что вспомнил. — о том, будто Литовченко должен завтра утром выступить перед Майданом.

— Причина?

— Какой-то съезд где-то собирается. Какой, где, я так и не понял.

— Дальше.

— Да, вроде всё. — «немой» неуверенно пожал плечами. — Да, Герман Иванович. Сегодня Козаченко встречается с Онойко.

— И…

— Я просто вспомнил. Андрей Николаевич разговаривал с Литовченко. Вон в том углу, — «Немой» указал рукой в сторону стены из звуковых колонок. — По поводу поездки к Онойко. Тот тоже хотел поехать, но Козаченко ему ответил…

— Что он ему ответил? — полковник с нетерпением ждал ответа.

— Он, сказал… Да, кажется так. — «Немой» приподнял голову. — Он сказал, что, мол, не следует им вдвоём у того появляться. Потому, как тот, то есть, как я понял, Онойко, может догадаться о том, что у них уже расписаны все места. Нет, не места. Кресла. Да, он так и сказал: кресла. И ещё добавил: дурня следует держать в колпаке.

— Как? — переспросил Медведев и расхохотался. — Дурня следует держать в колпаке! Вот это номер!

Козаченко устроился поудобнее в кресле, закинув ногу на ногу, и скрестив перед собой руки. Кирилл Викторович Онойко с любопытством смотрел на своего гостя. Интересно, что произошло? Что так в корне повлияло на поведение нашего трусливого атамана?

Лидер социалистов внимательно следил за всеми событиями, происходящими в стране, в том числе, и в Верховной Раде. И, зная Козаченко не первый год, тут же отметил животный страх, сковавший вышедшего на трибуну для принятия присяги лидера оппозиции. Ещё бы, отметил тогда Кирилл Викторович, ведь это насильственная смена власти. Статья уголовного кодекса. Дай Бог памяти, от восьми до двенадцати лет строгого режима. Сам Андрей Николаевич на подобное бы никогда самостоятельно не решился. За всеми действиями кандидата стояла сильная, и безрассудная личность. Которая носила имя Александр Борисович.

О том, что президент настоял на том, чтобы «ЧП» не было введено в стране, Кирилл Викторович узнал одним из первых. И ничему не удивился. У Кучерука имелось несколько мотивов, чтобы не вводить военное положение. Какой из них оказался доминирующим, Онойко не интересовало. Главное, что соотношение сил на политическом олимпе кардинально поменялось. Если бы Козаченко приехал к Кириллу Викторовичу именно в тот момент, сразу после окончания заседания Совета по национальной безопасности, то он бы дал согласие на сотрудничество, практически не задумываясь. Но, днём Кузьмичёв официально выступил в поддержку премьера. А фракция коммунистов в парламенте была одной из самых мощных. И силы Козаченко и Яценко вновь сравнялись. Так что, теперь у Онойко появился шанс «пробить» свой интерес. И уж на этот раз он им воспользуется. И никуда Андрей Николаевич не денется.

— Кирилл Викторович, — Козаченко говорил несколько раскованно, и, даже, начальственно. — Как вам известно, президент, практически принял сторону Майдана, сторону народа. В ближайшие дни начнутся переговоры, между нами, то есть оппозицией, и правительственными силами. И, в данной ситуации, мне бы хотелось определить, с кем вы, Кирилл Викторович?

Онойко поднялся со своего кресла, прошёл к секретеру, приоткрыл его, извлёк миниатюрную, серебряную леечку, и принялся поливать расставленные вдоль стен кабинета цветы.

— Андрей Николаевич, вас интересует, с кем я буду на переговорах, или в парламенте?

Козаченко решил сделать пробный выпад:

— А что, имеется разница?

— К тому же, существенная. На переговорах, если нас, социалистов, туда, конечно, пустят, мы примем наблюдательную позицию. Нам будет интересно познакомиться как с вашей точкой зрения на создавшуюся проблему, так и с позицией вашего оппонента. Но, Андрей Николаевич, вы прекрасно понимаете, в законодательном органе, то есть в парламенте, всё может выглядеть совершенно иначе. Вы знакомы с сегодняшним выступлением Кузьмичева?

— Да. И я с ним категорически не согласен.

— Согласны, или нет, второй вопрос. Но то, что он принял сторону Яценко понятно и так. В таком случае, даже если мы, то есть социалисты, просто не проголосуем, то ваше требование о признании второго тура выборов нелегитимными, будет провалено. И Яценко, автоматически, станет президентом.

— Мы поднимем народ на борьбу!

— Вы сядете в тюрьму. Причём, вам припишут именно то, в чём вы сейчас обвиняете Смелякова: сепаратизм. Это в первых. Во-вторых, ваши «спонсоры». И не нужно качать головой, Андрей Николаевич, мол, их у вас нет. Они у вас есть, и силовой захват власти им не нужен. Любое силовое действие ведёт к дальнейшим расследованиям. По нашему законодательству, о чём вы, Андрей Николаевич, прекрасно осведомлены, запрещено использование иностранных средств в предвыборной кампании. А потому, вы должны стать президентом только мирным путём. Что вам может обеспечить только Верховная Рада. Исходя из выше сказанного, я вторично предлагаю вам свои условия.

— Политическую реформу?

— Её самую.

— И никаких других вариантов?

Кирилл Викторович отрицательно покачал головой.

— А если я вам, лично, предложу высокий пост? — кинул пробный шар Козаченко. — К примеру, Головы парламента? Или, премьера?

— Бросьте шутить, Андрей Николаевич. — старик прищурился. — Я не первый год в политике. И знаю, как подобные дела делаются. У вас уже всё расставлено. И менять планы вы, в ближайшее время, не собираетесь.

— Но ради вас я бы это сделал.

Щенок, мелькнула мысль в голове социалиста, и кого ты хочешь обвести вокруг пальца?

— Ради меня ничего менять не стоит. А вот ради Украины, подумайте над моим предложением. И поторопитесь. Не думаю, что премьер будет ждать продолжения ваших активных действий пассивно, как он поступал до сих пор. Не случайно он объявил сбор депутатов в Южнодонецке. Как бы этот съезд не переиначил всё с ног на голову.

— Алло, Богдан Васильевич? — Медведев смотрел на часы. Времени на разговор он себе выделил сорок секунд. За такой срок смогут только определить место пребывания абонента, а потом, попробуй, найди его среди многотысячного скопления на Майдане. Вот где было сегодня самое идеальное место для вещания секретной информации.

— Да. — голос депутата Петренко дрогнул. Неужели они никогда от него не отстанут? — Кто вы? Откуда у вас мой номер?

— Отвечать я не буду. А вы только слушайте.

Полковник выложил некоторую часть информации о покушении. Богдан Васильевич почувствовал, как у него всё тело покрылось холодным, липким потом.

— Откуда вам об о всём этом известно? — Петренко терял рассудок от перенапряжения.

— Чтобы подтвердить достоверность фактов, я приведу один, косвенный пример. Сегодня господин Литовченко вёл беседу с Андреем Николаевичем. По поводу поездки к социалисту Онойко, Кириллу Викторовичу. В чём ему было отказано. Как вы видите, нам многое известно. А потому, сделайте всё для того, чтобы дальнейшие подобные попытки по отношению к личности будущего премьера, прекратились.

— Мы с вами можем встретиться? — неожиданно произнёс Петренко.

— Может быть. Но не сейчас. И не в ближайшее время. Как недавно говорил Андрей Николаевич: дурня следует держать в колпаке.

Герман Иванович отключил мобильник. Посмотрел на часы. Тридцать девять секунд. Быстро взломал телефон. Сим-карта полетела в одну сторону. Батарея в другую. Корпус телефона нашёл конец своей жизни в мусорной корзине. Затем Медведев взял у одной из девушек пирожок с чаем, и, спустя пять минут, с удовольствием наблюдал, как трое молодых людей, из службы безопасности, безрезультатно метались по Майдану, в надежде ещё раз запеленговать незнакомый телефон.

— Друзья мои! — Козаченко приложил правую руку к груди, в области сердца. — Сегодня наступает самый тяжёлый, самый ответственный момент в нашей борьбе. Власть не желает просто так отдать нам свои полномочия. И она сделает всё для того….

Козаченко говорил долго. Очень долго. Наиболее грамотные, и жизненно подкованные люди сразу определили, что кроется за словесным фасадом по сути пустого выступления лидера оппозиции. Он не договорился с Онойко. И таких, грамотных и подкованных стояло на Майдане немало. Литовченко сразу отметил, как поменялось настроение толпы. Единственное, что верно заметил Андрей Николаевич, так это то, что завтра действительно наступает самый главный день.

Сегодня они выиграли у президента. Не без помощи «друзей», но на то они и друзья. Кучерук сделал реверанс перед оппозицией. И все это поняли. Только каждый по-своему. Коммунисты тут же приняли сторону Яценко. Онойко ушёл в тень. Выжидает. А вот сам премьер на завтра собирает съезд депутатов всех уровней, в Южнодонецке. В свою защиту. Харьков уже поднялся на дыбы. За ним очередь Луганска. А там, глядишь, на дыбы встанут Николаев, Одесса, Севастополя… Раскол. Раскол в стране. Вот о чём нужно говорить, Андрей Николаевич, а не зарываться в двадцатиминутные воспоминания из своего голожопого детства. Кому оно нужно, твоё детство? — мысленно возмущался Литовченко. — А вот Криворожсталь нужна. И «Укрнефтегаз» нужен. И Никопольский ферросплавный… И газ! Только об этом тоже нельзя говорить. Об этом следует договариваться.

Александр Борисович поправил лимоновый шарф. Нужно что-то придумать, чтобы сорвать южнодонецкое событие. Но что? Единственное, что может поставить последнюю точку в переломе событий, так это встреча с делегацией ОБСЕ. Но она запланирована на понедельник. За это время «бык» сможет полностью перекроить карту Украины. А потому, круглый стол следует перенести с понедельника на завтра, на первую половину дня. Однако, подобное может сделать только Кучерук, и он один. Александр Борисович выдохнул клуб пара: когда же «банкир», наконец, выговорится? Нужно ехать до президента. И чем быстрее, тем лучше.

Богдан Васильевич с трудом дождался, когда выступление Козаченко закончилось, выскочил на сцену, перед микрофоном. Выкрикнул несколько ничего не значащих фраз о сепаратизме Харькова, и о том, что Украина никогда не допустит того, чтобы была разделена, несмотря на таких людей, как Смеляков, принял свою дозу аплодисментов и, предоставив место другому выступающему, быстро спустился по лестнице вниз, к замороженному фонтану. Оглянувшись по сторонам, не следит ли кто за ним, Богдан Васильевич достал из кармана мобильный телефон. Луговой у Петренко стоял под номером «7» быстрого набора.

— Лев Николаевич?

— Слушаю.

— «Торговец» не справился со своей задачей.

— Точнее.

— «Товар» на месте. В целости и сохранности.

Луговой прокашлялся.

— Так перенесите работу на завтра. На утро. На ночь.

— Невозможно. Произошла утечка информации. Кто-то прекрасно знает о том, что должно было произойти. И помешал этому. Теперь «торговец» может стать свидетелем. Меня предупредили, если будет продолжение «спектакля», то «товар» об о всём узнает. И говорили люди серьёзные. Им скачивают информацию прямо из штаба.

Петренко успел услышать только начало матерщины, и телефон прекратил работу. Богдан Васильевич постоял некоторое время, с недоумением поглядывая по сторонам. Потом ещё раз набрал номер. Но в телефоне стояли короткие гудки, которые с третьей попытки превратились во фразу: Ваш абонент временно недоступен.

Артём Фёдорович отключил мобильник, и принялся искать таблетки. Голова раскалывалась немилосердно. В правом кармане спасительного средства не оказалось. В левом тоже. Пришлось подняться, и прошествовать к шкафу с верхней одеждой. Во внутреннем кармане пальто они, наконец, нашлись. Новокшёнов выдавил сразу три пилюли, и бросил их в рот.

Всё, отрешённо зудело в мозгу, пропали мои «бабки». Все мечты, все надежды, псу под хвост! И всё из-за того, что «торговец», падла, не захотел выполнить контракта.

Начальник областного управления СБУ упал в кресло и судорожно сжал руки. Полгода работы к чертям собачьим! И именно в тот момент, когда до заветной черты оставалось каких-то пару шагов. Кривая улыбка промелькнула на лице полковника: раскатал губу, товарищ «Шон». А не тут то было. Хотя, может, ещё не всё потеряно? Может, ещё имеется возможность найти «торговца» и заставить его выполнить задание?

Артём Федорович резко наклонился над столом, поднял трубку внутреннего, служебного телефона:

— Борисов? Бери своего напарника, и мухой на дом того мужика, что получил посылку. Если он дома, привезти ко мне. Если нет, выяснить, куда выехал. Всё понял?

Даниил Леонидович принимал лидера оппозиции в холле, в обстановке, далеко не соответствующей их совместному статусу. Козаченко сразу отметил данный факт, но промолчал. Сегодня было не до обид.

— Даниил Леонидович, необходима ваша помощь.

— Насколько я помню, Андрей Николаевич, я сегодня уже оказал некоторую услугу вашему движению. Или вам этого показалось мало?

Злится «папа», — понял Козаченко, — ничего, перегорит.

— Я бы хотел, чтобы встреча на высшем уровне состоялась не в понедельник, а завтра. В первую половину дня.

— То есть, — президент тронул мочку уха. Вот он, тот миг, когда из нашего мальчика можно будет крутить верёвки. — Вы хотите начать переговорный процесс до начала съезда в Южнодонецке. Я правильно понял? Можете не отвечать. Андрей Николаевич, а что вам бояться? — Кучерук улыбнулся. Легко. Расслабленно. — За вами стоит такая тяжёлая артиллерия, которая даже не постеснялась поставить мне, президенту, ультиматум. А что им какой-то Яценко, со своим нежеланием смириться с вашим Майданом? Пусть себе собираются в Южнодонецке. Выносят решения. Их же всё равно никто не примет во внимание.

Козаченко промолчал. Он прекрасно понимал, куда клонит Кучерук. Президент хотел уйти в сторону от происходящих процессов. Мол, разбирайтесь сами. Деритесь. Рвите друг другу чубы. Вставайте стенка на стенку. Но и ответственность за последствия тоже будете нести самостоятельно. А вот последнего Андрей Николаевич как раз и не жаждал. Съезд премьера мог сломать многое. Если не всё.

За последние десять лет имелось множество примеров, когда после «бархатных революций» единство страны, пережившей данный феномен, не выдерживало, и государство разваливалось на несколько мелких, самостоятельных держав. Достаточно вспомнить Югославию и Чехословакию. Шлоссер ещё тогда, в Вене, намекал на то, что недопустимо, чтобы Украина разделилась на две территории. По одной простой причине: Шлоссера и его компаньонов интересовала именно «премьерская» земля, со всеми вытекающими из неё последствиями. Съезд в Южнодонецке мог не просто дать трещину в развале страны. Принятые на нём решения могли толкнуть Шлоссера на контакт с Яценко. И тогда он, Козаченко, становился бы проигравшей фигурой. А с проигравшей стороны за всё и воздаётся.

— Тем не менее, было бы желательно, чтобы наши переговоры начались раньше. — упрямо высказался Андрей Николаевич.

Кучерук плотнее запахнул на груди халат, в котором он вышел к гостю. Даниил Леонидович сделал паузу. Потом ответил:

— Нужно подумать. Сам понимаешь, ночью заставлять людей лететь к нам, только потому, что пан Козаченко хочет перенести встречу с понедельника, на выходной день… Необходимы аргументы. Причём, весомые аргументы.

— И какие аргументы вы хотите от меня услышать?

— Ну, хотя бы, в каком свете вы видите моё дальнейшее будущее. Личное, и семьи. Я вот внимательно смотрю наше телевидение, и такое о себе слышу, что мороз по коже. Ведь до чего ваши товарищи по борьбе договорились: Кучерук — преступник номер один в Украине. За такими словами, Андрей Николаевич, всегда должно следовать действие. Неужели, вы хотите меня посадить?

— Ну, что вы, Даниил Леонидович. — Козаченко вымученно улыбнулся. — Ни в коем случае. Просто, эмоции иногда перехлёстывают через край.

— Да ты не оправдывайся, Андрюша, — неожиданно перешёл на «ты» глава государства. — Я всё равно твоим словам не верю. Я знаю их цену, копеечную. А потому, Андрей, предупреждаю: только дело зайдёт дальше слов, берегись. Сам должен понимать, какой материал у меня имеется против тебя. И напрасно ты Администрацию блокировал. Там ничего нет. Пусть твои ребята перестанут втихаря, по ночам лазить по кабинетам. Ничего не найдут. А, вот если, твои недоумки решат, что они сломали «папу», то и в Европе, и в твоей любимой Америке появятся очень интересные фотографии, и ещё более любопытные записи разговоров. — Кучерук ткнул указательным пальцем в грудь гостя. — А также подлинники документов, по которым сидеть тебе лет двадцать. Ты знаешь, о чём я говорю.

Козаченко сглотнул набежавшую слюну. Он давно ждал подобного разговора. И был готов к нему.

— Я понял. И даже добавлю. У вас против Яценко подобного материала нет. А он вам не простит того, что произошло сегодня утром.

— Верно. — согласно кивнул головой президент. — Хотя, договориться можно с кем угодно.

— Но не с ним. — Козаченко упрямо смотрел на президента.

Вот ведь, шельма. — подумал Даниил Леонидович. — И, что самое интересное, прав. В нынешней ситуации нет никакого смысла договариваться с «быком». Он слишком злопамятен, а потому при нём спокойной жизни мне не видать. Яценко действительно действует более осмотрительно, чем все его предшественники. Сказывается жизненный опыт. «Быку» постоянно приходится оглядываться на звучное и ёмкое слово «рецидив». А потому, заметать следы своей финансовой деятельности он может, как никто другой в его команде. И, кто его знает, может «бык» действительно захочет ему, Кучеруку, переломить хребет.

— Я подумаю, Андрей, над твоим предложением. Перезвони. Через час. Если решу его в твою пользу, то утром жду тебя в Верховной Раде. Прикажи, чтобы подъездные пути к ней разблокировали. Будем круглый стол проводить там. Либо в Мариинском дворце. А сейчас ступай, мне нужно подумать.

В двадцать один час, сорок восемь минут по киевскому времени, лейтенант Борисов доложил полковнику Новокшёнову о том, что объект, который они проследили от продавца хот догами, до самой квартиры, действительно проживает, вместе с матерью, по адресу: проспект Паладина, 162, квартира 70. Является гражданином Украины. Работает наладчиком на авиазаводе «Антонова», и во вторник, 22-го числа, уехал в командировку в город Харьков, где и находится, по сей день. Никакой посылки в доме подозреваемого группой Борисова обнаружено не было.

В двадцать три, двадцать восемь Борисов сообщил Новокшёнову о том, что, через директора «Троицкого» рынка, он вышел на продавца хот — догов, работающего у центрального входа, в десяти метрах от метро. Продавец сообщил, что хорошо помнил ту посылку, но передал он её не мужчине, а девчонке, лет четырнадцати. Естественно, никто за девчонкой наблюдения не устанавливал.

А ещё через час Новокшёнов, до безобразия пьяный, упал на диван, и забылся тяжёлым, хмельным сном.

Геннадий Сергеевич не помнил, как добрался домой. Журналист пришёл в себя только после того, как ввалился в прихожую, и упал на пол, сильно ударившись головой о дверной косяк. Именно боль привела его в чувство.

Молчуненко стянул с ног туфли, с трудом присел на пуф, специально стоящий для этих целей в коридоре, и, вытянув ноги, приложил руку к голове. Крови, кажется, не было. Господи, как он надрался. Геннадий Сергеевич провёл по сухим губам языком, и понял, что если сейчас не найдёт в себе силы, не поднимется, и не дойдёт до раковины, то в скором времени умрёт от жажды. Но понять, одно дело, а вот выполнить…

Дойти до раковины не получилось. Получилось доползти. Потом он минут десять держал голову под холодной струёй, надеясь на облегчение.

Сегодня, после сумасшедшего марафона, который Геннадий Сергеевич выдержал, практически не покидая студии, приводя в себя и свой внешний вид в общественном туалете, питаясь чёрт зная чем в буфете, и тем самым основательно посадив желудок, ему, после всего пережитого, вдруг сообщили, что Г. С. Молчуненко, то есть он, уволен из телекомпании «СТВ» по причине непрофессионализма. Вот так. Не больше, не меньше. Сначала бойкот. Потом увольнение. Конечно, можно было поспорить, поднять шум, взять голосом на арапа. Да что толку.

Геннадий Сергеевич, несмотря на последний диагноз руководителя телекомпании, всё-таки был настоящим профессионалом. И прекрасно осознавал: с некоторого времени, во всех средствах массовой информации основополагающую роль будут играть не профессиональные качества людей, а их принадлежность к определённой партии. Близость к кормушке. Конечно, потом, рано или поздно, всё начнёт возвращаться на круги своя. И он тоже вернётся. Может быть. Но, не на «СТВ». И не в том качестве, в котором жил последнее время.

Молчуненко снова опустил голову под кран. Твою мать… — мужчина выматерился. В голос. С обидой и жалостью к себе. — Только бы не упасть, раскроив голову о край ванны. Не хватало ещё, чтобы его труп нашли в таком месте. Господи, о чём он думает?

Геннадий Сергеевич нашёл в себе силы выключить воду, и добраться до постели. Не раздеваясь, Молчуненко рухнул на кровать, и в таком положении отключился почти на сутки.

В самолёте Генрих Хольм, верховный комиссар Евросоюза по вопросам внешней политики и безопасности, как только машина набрала высоту, пригласил к своему откидному столику Гюнтера Шлоссера. Тот, тяжело поднявшись с места, прошёл через весь салон и расположился в кресле напротив главы долгосрочной миссии от Европейского Союза в Украине.

— Гюнтер, — Хольм был хорошо знаком с депутатом Бундестага, и членом парламента Евросоюза, что позволяло ему вести себя со Шлоссером несколько непринуждённо, — вы знакомы с доктором Ричардом Ирвингом?

— Директором Центра Демократии?

— С ним. — рука верховного комиссара полезла во внутренний карман костюма и извлекла сложенный вчетверо лист. — Вот, прочитайте.

Шлоссер развернул бумагу. В тексте говорилось следующее:

Шлоссер встряхнул статьёй:

— Что это?

— Читайте дальше, Гюнтер. Там есть не только об Украине.

— Ого. — воскликнул Шлоссер. — Хлёстко. Особенно, последнее предложение. И куда наш доктор собирается это отправить?

— Сначала он думает опубликовать сей трактат в одном из Лондонских изданий. После, отправить письмо в Европарламент и Верховный Суд Украины.

«Предположим, последний потеряет данный документ. — смекнул Шлоссер. — А вот с первыми придётся попотеть».

— А кто те четверо, подписавших этот…

Шлоссер не смог найти подходящего слова для документа, который держал в руках.

— Один историк, второй из Палаты представителей конгресса США…

— Бодански? — тут же уточнил Шлоссер.

— Он самый.

«С ним мы пообщаемся». - тут же решил Шлоссер.

— Кто ещё?

— Два представителя от британской Хельсинской Группы по правам человека.

«Ну, этим то рот заткнуть проще простого». - еле сдержался от усмешки политик. — Это хорошо, что Хольм успел показать письмо до прилёта в Киев. Данный материал ни в коем случае не должен просочиться в ближайшие дни. Это бомба. Козырь, который может появиться в руках Яценко, если во время переговоров ему на стол положат газету с подобной статьёй».

— Данное письмо ещё не есть факт. — уверенно произнёс Шлоссер. — Всё, что здесь написано, следует проверить и перепроверить.

— Но, данный документ может повлиять на ход переговорного процесса.

— Я так не думаю.

Шлоссер откинулся на спинку кресла. Хольм последовал его примеру.

— Наша задача помочь обеим сторонам провести переговоры. В рамках закона и традиций европейской дипломатии. И, я вам признаюсь, господин Шлоссер, мне несколько непонятна позиция вашего комитета. Исходя из сути данного письма, в Украине ещё точно никем не определено: выборы прошли с нарушением закона со стороны премьера, или нет? И второй момент, который мне непонятен: к чему такая спешка? Почему, по инициативе вашего комитета, переговоры перенесены на более сжатое время?

Хольм взглянул за борт самолёта через толстое стекло иллюминатора. Чёрт бы побрал этого старика с его железной логикой.

— Дело в том, господин Хольм, — начал плести словесные кружева более молодой политик. — что в Украине намечается раскол страны на две составляющие. А этого допустить никак нельзя.

— От чего? — Хольм удивлённо посмотрел на собеседника. — Украина — демократическая страна. И имеет право на самоопределение. Как та же самая Чехословакия.

— Но Чехословакия, пусть и разделённая, полностью вошла в состав Евросоюза. — вынужден был отреагировать Шлоссер.

— Исходя из вашего ответа, Украина…

— Да. — жёстко отреагировал Шлоссер. — И даже не будет рассматриваться как кандидат. В свете последних закулисных решений. Просто вы не имели времени с ними ознакомиться.

«И я костьми лягу, — мысленно добавил политик, — чтобы она не вошла в состав Евросоюза ещё лет, эдак, с двадцать. Пока мы из неё не выкачаем всё, что нам нужно».

— Так что, сами понимаете: нестабильный сосед не нужен никому.

— Что ж, это многое меняет. Хотя, признаться, я бы, всё-таки, рассматривал Украину как будущего члена ЕС.

— Знаете, Хольм, — Шлоссер немного наклонился вперёд. — А я бы на вашем месте…

— Вы не на моём месте. — спокойно и уверенно перебил собеседника верховный комиссар Евросоюза. — И давайте кое-что уточним. Несмотря на то, что вы и я давно знакомы, мы с вами находимся в разных весовых категориях. И то, что я дал согласие оказывать посильную помощь в данном переговорном процессе, к которому, судя по всему, вы приложили свою руку, ещё не говорит о том, что я придерживаюсь ваших позиций. А потому, ни о каком панибратстве не может быть и речи. Как говорят русские: каждый сверчок знай свой шесток. А потому, господин Шлоссер, давайте каждый будет оставаться на своих местах. Я — вести переговоры. Вы — собирать информацию, своевременно её обрабатывать и создавать самые комфортабельные условия для ведения переговоров. Ведь так были распределены наши обязанности? Насколько я помню, именно так. И, при этом, заметьте, ответственность за их срыв будет лежать полностью на вас, как на организаторе данного мероприятия. И только на вас.

Синчук показал охране удостоверение, получил ключи от кабинета и хотел, было, подняться к себе, на второй этаж. Но передумал, и направился к Князеву. Мысль о том, что капитан «крот» никак не хотела покидать и без того переполненную информацией голову подполковника. Если бы сейчас кто-нибудь спросил Станислава Григорьевича, для чего он идёт на третий этаж, к капитану, то он бы не смог дать вразумительный ответ.

Станислав Григорьевич постучал в дверь, и, не дождавшись ответа, приоткрыл её:

— Можно?

Князев в кабинете находился не один. В небольшом помещении, общей сложностью шестнадцать квадратных метров, разместилось пять столов, за которыми сидело восемь человек. В комнате стояла удушающая жара. Подполковник поморщился:

— Как вы тут работаете?

— Привыкли. — отмахнулся капитан. — Пойдём, покурим.

В коридоре Князев сунул мятую купюру в кофейный автомат, и через минуту получил пластиковый стаканчик с горячим напитком.

— Представляешь, в день пью по десять чашек этой бурды.

— Много работы? — Синчук старался не смотреть на Князева. Двойственное чувство испытывал этим утром подполковник Синчук. С одной стороны, у него имелось веское доказательство измены капитана. С другой стороны, Станислав Григорьевич не верил, что тот смог стать «кротом». Вот не верил, и всё. Чтобы на подобное пойти, нужно иметь серьёзные основания. Ненависть, жадность, неудовлетворённость. Жажду славы, хоть такой, в конце концов. Но Князев ни единым данным качеством не обладал. Безумно любил жену и двух маленьких дочек. На низкую зарплату никогда не жаловался. Перед начальством не заискивал. А потому получил в управлении прозвище «вечный капитан». Синчук ещё раз внимательно посмотрел на товарища по работе. Нет, не может капитан быть «кротом», в который раз пришёл к мысли Синчук. Разве что, толстого, низкорослого Князева могли использовать «в тёмную». Тогда встаёт вопрос: кто? Ну, что, капитан, может ты мне дашь ответ? Подумал Синчук, а вслух произнёс. — Я смотрю, тебе штат увеличили.

— Да, какое там увеличили. Сам себе их перевёл. Час назад. У нас тут такой дурдом творится. Вчера, — Князев перешёл на шёпот. — Новокшёнов напился. Прямо здесь. У себя в кабинете.

— Ну и что?

— Ничего. — капитан пожал плечами, — Конечно, всякое бывает, но с ним такое впервые.

— Со всеми нами такое бывает впервые. Потом ничего, привыкаем. А этих то зачем к себе приволок? — Станислав Григорьевич кивнул на дверь.

— Да вот по той самой причине. У меня приказ: докладывать через каждый час обо всём, что наиболее интересно. Видео, аудио… А бегать по четырём этажам, чтобы всё свести в одну купу, сам понимаешь, возраст. Говорю ему, то есть Новокшёнову вчера, мол, дайте мне помощников. Он отвечает, завтра зайдёшь. Ну, зашёл я утром. А он наорал на меня. Говорит, мол, безмозглый идиот, раз не можешь сам такие вещи решать. Вот я и решил. Взял по одному человеку с каждого отдела. Теперь только координирую их работу.

— Видать, — усмехнулся Синчук. — крепко шеф к водочке приложился, если у него с утра так голова трещит.

— Да там не только похмелье. — отмахнулся Князев. — Перед о мной он с Борисовым общался. Из оперативного отдела. Так, как мне показалось, это лейтенант его возбудил.

Князев тихонько рассмеялся собственной шутке. Синчук снова подумал о том, кто и как мог использовать капитана. Вариантов имелось несколько. Либо, информация ушла ещё из «нижних рядов». То есть, «крот» работает в одном из отделов, связанных с «прослушкой». Либо «наверху», куда Князев отдавал материалы. Хотя, как это не противно, нельзя и с него снимать подозрения.

— Слушай, Стас, — капитан поднял подслеповатые глаза на заместителя начальника управления. — Когда ты, наконец, сядешь на место Новокшёнова? Сам же понимаешь, он настолько туп, что дальше своей дачи ничего не видит.

— Вот только про дачу не надо. — Станислав Григорьевич поморщился, как от зубной боли. — Слава Богу, хоть в последние дни он о ней не вспоминает. Лучше скажи, что-нибудь любопытное было?

— Пока нет. Тишина. Все ждут сегодняшних новостей.

— Южнодонецк?

— И его тоже.

— Так. — протянул Синчук. — Кажется, я что-то пропустил.

— А что ты можешь пропустить? У тебя сейчас одна забота — Майдан. Это мы тут, как савраски, носимся. Переговоры сегодня. В час дня.

— Не понял. — Синчук отбросил окурок. — Они же назначены на понедельник?

— Проспал ты все последние события. Сделали перенос. По просьбе «папы». Наши только что встретили в Борисполе делегацию от ОБСЕ. Так что, судя по всему, «Майдан» скоро закончится.

— Дай Бог нашему теляти, волка споймати. Ладно, бывай. Я к себе. Если что — звони.

И Синчук направился к лестнице.

— А ты чего заходил то? — крикнул ему вдогонку Князев.

— Соскучился.

В кабинете подполковник заварил мелкомолотого крепкого кофе, сделал бутерброд из белого хлеба с сыром, перекусил, и только после упал в кресло, закрыл глаза. Этой ночью он спал не просто плохо, отвратительно. Даже выпитая бутылка водки не помогла. Снился «Камаз» с прицепом, и вбитая в него немецкая легковушка. Несколько раз Станислав Григорьевич просыпался, шёл на кухню, пить холодную воду из-под крана. Потом снова падал в кровать, и снова «Камаз» в ночи пытался сделать бестолковый разворот.

Теперь глаза слипались сами собой. Хотелось упасть на диван, и забыться. Звонок телефона внутренней связи прервал его слабые поползновения.

— Синчук. — подполковник с трудом узнал голос начальства. — Почему на месте? Кто дежурит на Майдане?

— Майор Смешко. По графику.

— По какому, на хрен, графику? Совсем нюх потеряли! — голос Новокшёнова сорвался. Полковник закашлялся, и несколько секунд не мог произнести ни слова.

— Вы же сами его утвердили, Артём Федорович. — вставил реплику Синчук.

— Когда? Впрочем, какая разница. Ты вот что. Возьми под свой контроль старшего лейтенанта Борисова. Пусть поработает на Майдане. А то засиделся он тут, в тепле. И построже с ним. Понял меня, Синчук?

— Так точно.

— В таком случае, прямо сейчас его туда и отправь.

Связь отключилась. Подполковник устало провёл руками по лицу: и ничего то в нашем «совке» не поменялось. Вот и Борисов попал в немилость. Дурашка. Всё стелился перед начальством. А теперь извольте сутки постоять на морозе. Впрочем, лейтенанту это только пойдёт на пользу.

Щетинин положил трубку на стол. Не смог дотянуться до аппарата.

Сердце схватило неожиданно. Как-то сразу. Сжав маленький внутренний комочек мышц в стальные тиски. Сил хватило на то, чтобы опустить руку под стол и нажать на кнопку вызова. Секретарь, несколько минут назад соединивший генерала с руководителем внешней разведки, вошёл в кабинет, и, увидев, как обессилившее тело генерала медленно начало заваливаться на бок, пулей вылетел в коридор, и со всех ног помчался за врачом.

На этот раз Проклов был немногословен. В коротком пояснении по поводу своего звонка он сообщил, что в край недоволен действиями генерала Щетинина. Из всего вышесказанного Васильевичем, Вилен Иванович сделал один вывод: судя по всему, Проклов получил хороший нагоняй. А потому, вынужден найти козла отпущения. Теперь все неудачи, связанные с Украиной, естественно, свалят на него. А на кого же ещё? Конечно, можно было сделать попытку оправдаться, а смысл? Кто поверит его доводам, что у Кучерука может меняться мнение на прямо противоположное в течении нескольких часов? Кто мог знать, что ночью Даниил Леонидович будет вызванивать комиссара Евросоюза и просить того приехать срочно, в воскресенье, сместив встречу во времени ровно на сутки? Кстати, можно было напомнить о том, что не следовало «первому» посещать Украину перед выборами, как он тогда советовал. Впрочем, всё это так, слова. Президент потому и прав, что он президент.

Вилен Иванович прижал руку к сердцу. Лишь бы только протянуть ещё, хоть немного. И следует вызвать Медведева. Его нужно ввести в курс дела. Немедленно! Пока Луговой не напел «первому» ещё что-нибудь. Пока сердце ещё стучит, а голова соображает. Хоть что-то.

Щетинин прикрыл глаза. Вся левая сторона онемела. А если и правая тоже онемеет? Следует поторопиться. Генерал с трудом достал мобильный телефон, медленно набрал номер:

— Герман? Приезжай. Срочно. И ещё. Просмотри прессу. Всё, что связано с десятыми числами ноября. Будь осторожен. Тебя могут… — Голос Вилена Ивановича сорвался на хрип. Обессилившая рука разведчика упала на ковровую дорожку, выронив трубку телефона.

Машины с представителями Европарламента въехали на территорию Мариинского дворца. Синчук проследил за своими людьми. Всё находились на местах, прикрывая подходы к воротам правительственного учреждения. Как только делегация вошла в здание дворца, Станислав Григорьевич подошёл к лейтенанту Борисову, из оперативного отдела.

— Как дела?

— Нормально, пан подполковник.

— Нормально будешь говорить тёще, по телефону. Куришь? — лейтенант отрицательно покачал головой. — Молодец. Здоровье — превыше всего. А чем ты Новокшёнова достал? — как бы вскользь поинтересовался подполковник у Борисова, при этом наблюдая за тем, как закрылись двери дворца за группой сопровождения Еврокомиссии. Так, их миссия на ближайшее время закончена. Теперь большая часть работы ложилась на службу безопасности президента, которая находилась внутри помещения.

— С чего вы это взяли, Станислав Григорьевич?

— Что взял?

— Ну, что Новокшёнов на меня рассердился.

— Так, домыслы. Впрочем, не хочешь говорить, молчи.

Синчук порылся в карманах, но сигареты от этого там не появились. Борисов несколько минут потоптался на месте, рядом с начальством. Потом, всё-таки, немного открылся:

— Утром к нам принесли информацию о ДТП.

— А нас что, в МВД перевели? — пошутил Станислав Григорьевич, хотя почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Нет, конечно. Но там действительно, наша работа. Вчера, на Окружной, в районе Южной Борщаговки, с моста свалилась «ауди». Водитель погиб. По документам, гражданин России. Машину взял напрокат. Разбил вдребезги. А в кармане у него нашли баллончик с быстродействующим отравляющим веществом. Газ. Маркировку точно не помню. Но как мне сказали, достаточно одного пшика, чтобы в течении доли секунды убить всё живое в помещении пять на пять квадратных метров. Немецкая разработка. А упаковка российская. Для травли тараканов. Новокшёнов как увидел фотографии, так прямо из себя вышел.

— Какие фотографии?

— Трупа. Баллончика. Паспорта. Разбитой машины. В общем, как обычно.

— И что? — Синчук спрашивал как бы, между прочим, смотря по сторонам, создавая у лейтенанта впечатление, будто подполковник ведёт беседу от безделья. От нечего делать. В конце концов, он, после выполнения задачи, и так познакомится с данными материалами.

— Начал расспрашивать, что да как? Мол, почему именно нам перекинули дело. А я ему объясняю. Говорю, две детали насторожили ментов. Первая: баллончик с газом. А вторая, то, что кто-то поработал над тормозами «ауди». Почему водитель и разбился. Вот тут Новокшёнов и сорвался.

— Сильно?

— Да не очень. Правда, меня назвал тупой скотиной.

— Бывает. — усмехнулся Синчук.

— Так то оно так, только мы уже вторые сутки на ногах. То какого-то мужика ищем, по приказу генерала, и не находим. То гоняли за продавцом хот — догов…

— Свидетели есть? — задал вопрос Синчук, как бы пропустив мимо ушей спич лейтенанта.

— Какие свидетели? — поначалу не понял Борисов. — А, по делу? Нет. На стройке, в забор которой врезалась машина, был выходной. Сторож ходил в магазин. Когда вернулся, нашёл разбитую машину и труп. А из водителей никто не остановился. С трассы, если ехать не по кромке дороги, практически ничего не видно.

— Так говоришь, покойный был русским?

— Ну, да. — согласился Борисов. — Мы утром проверили. Прибыл в Киев 20-го, поездом. Из Москвы. Цель визита, где жил, не известно.

— Понятно. — протянул подполковник, — А Новокшёнову то что не понравилось?

Лейтенант пожал плечами. У него, как и у Синчука, тоже раскалывалась голова. Правда, по другой причине. Он, вместе с помощником, полночи безрезультатно рыскал по Киеву, в поисках какого какого-то мужика. Но сопоставить смерть автомобилиста с искомым объектом, лейтенант не догадался.

А вот у Синчука подозрение зародилось.

Он, вместе с лейтенантом, проверил людей, и, оставив Борисова за старшого, удалился, сказав, что пойдёт перекусить. Областное управление СБУ находилось в двадцати минутах ходьбы от Мариинского парка. Но Синчук не стал ждать, когда Князев подойдёт к нему. Он вскочил в машину, вывернул в районе Дома офицеров, и, оставив за собой китайское посольство, притормозил возле метро «Арсенальная», где и перехватил капитана.

Володя выключил камеру и кивнул в сторону дворца:

— Как думаешь, может пора собирать чемоданы?

— Посмотрим. Если Яценко сегодня не рванёт в Южнодонецк, то значит, договорились.

— А если рванёт, то мы следом за ним?

— Да нет. Думаю, здесь будет намного веселее.

Владимира Николаевича буквально всего трясло от негодования.

— Уроды! На посмешище захотели меня выставить. Козлы! — премьер широким шагом пересёк расстояние от машины до трапа самолёта. Ветер развевал полы пальто, но премьер совершенно не обращал внимания на то, что ему холодно. — Тарас!

Коновалюк, услышав зычный голос Яценко, заложил руки за спину, и, не спеша, подошёл к премьеру.

— Вот что, Тарас Гнатович. — Владимир Николаевич говорил громко, так, чтобы всем окружающим было слышно. — Готовься взять на себя командование штабом.

— А как же Леонид Сергеевич? — Коновалюк предполагал, что с Пупко они расстанутся в ближайшее время, но чтобы так скоро… Впрочем, причины для столь стремительных решений имелись.

Встреча за круглым столом для Яценко началась с болезненного момента. Во-первых, Козаченко разместили между Кучеруком и Хольмом, тем самым, откровенно показав премьеру его будущее в предстоящих переговорах. Во-вторых, организаторами стола не было учтено ни одно из замечаний от штаба Владимира Николаевича. В частности, на встрече не присутствовали представители от СНГ. И не только среди первых персон. Весь экспертный состав состоял исключительно из представителей Европейских стран. Коновалюк, знавший вспыльчивый характер премьера, ожидал, что тот сорвётся. Однако, Яценко нашёл силы сдержать свои порывы. Впрочем, не на долго.

Весь дальнейший ход беседы, тон которой задавал верховный комиссар Евросоюза по вопросам внешней политики и безопасности, особой многосложностью не отличался. Всё крутилось вокруг оппозиции, и договорённостей с ней по поводу дальнейшего поведения Майдана. Яценко в основном молчал. Если ему и предоставляли возможность говорить, то только в форме ответов на поставленные вопросы. Впрочем, и таковых было мало. А потому, Козаченко автоматически становился фигурой номер один. Премьеру постоянно вспоминалась последняя встреча с Онойко. Прав, — приходил к мысли Владимир Николаевич, — сто раз был прав хренов социалист, когда говорил: раз Европа настояла на переговорах, то она примет только правительство Козаченко. И никакое другое. Яценко постоянно терял нить переговоров, которая хитроумно сплеталась вокруг лидера оппозиции. Его волновал один вопрос: почему он, премьер-министр Украины сидит за одним столом с нарушителями правопорядка? Почему никто никак не реагирует на то, что практически захвачены Администрация президента, Кабинет министров? В осаде круглосуточно находятся Верховная Рада, ЦИК, Генеральная прокуратура, Верховный Суд. Власть парализована! Почему об этом никто из присутствующих не сказал ни слова? И не только не сказали ни слова. Едва он сам попытался поднять данный вопрос, ему просто заткнули рот. Деликатно. Вежливо. Но заткнули. Потому, что Европа по-другому не поймёт? Да хрен с ней, с Европой. Когда нужно будет, сама приползёт.

Владимир Николаевич дышал тяжело, прерывисто, и Коновалюк, не без оснований, побаивался, как бы у того не случился сердечный приступ. Потому Тарас Гнатович пропустил момент, когда президент Польши, неожиданно, поднял вопрос о том, что решил президент Украины по поводу дальнейшего пребывания Яценко на посту премьера после вчерашнего заседания Совета по национальной безопасности? Хольм моментально отреагировал на поставленный в риторической форме вопрос, и также высказал недоумение по поводу явного нарушения законодательства Украины. Но, как он тут же заметил, данный вопрос может решать только президент Украины. Козаченко хмыкнул в кулак: ай, да Хольм. И свою позицию не сдаёт, и с «быком» портить отношения не хочет. А Даниил Леонидович, вяло улыбаясь, что-то промямлил, по поводу того, что мол, Владимир Николаевич справляется с работой, и что действительно, данный вопрос поднимался вчера на заседании совета безопасности. Однако, его, временно, оставили открытым, в связи с тем, что не имелось подходящей кандидатуры. Но, президент, как гарант Конституции, прекрасно понимает, что происходит элементарное нарушение основного закона страны. И потому, в ближайшее время сделает соответствующие выводы.

Яценко, наклонив голову, глядя в столешницу стола, молча слушал диалог, в духе монолога, направленный против него.

В ту минуту Тарас Гнатович внимательно всматривался в своего «патрона» и неожиданно пришёл к выводу: а ведь он будет драться до конца. До крови. Сжатые кулаки бывшего премьера, желваки на лице выдавали с головой всё недовольство теперь уже явно бывшего главы Кабинета министров. А в том, что бывшего, сомневаться не приходилось.

Когда протокольная часть была завершена, и встал вопрос о новых моментах встречи, Владимир Николаевич медленно поднялся и произнёс:

— Благодарю за столь интересную встречу. Признателен господину Хольму, за его приезд к нам, на Украину. Благодарен господину президенту Польши. Но, вынужден откланяться. К сожалению, у меня имеются ещё некоторые дела.

Верховный комиссар Евросоюза по вопросам внешней политики и безопасности несколько растерялся. Подобного хода событий он никак не предполагал. Протокол требовал, чтобы премьер-министр находился при продолжении круглого стола. Однако, президент однозначно дал понять, что Яценко недолго будет занимать данный пост. А потому… Хольм сокрушённо покачал головой: всё провалилось. А Шлоссер едва сдержал себя, чтобы не выругаться: и далась Хольму эта должность премьера… Законник… Теперь Яценко поедет на свой съезд, в Южнодонецк. Это и так понятно. Там будет создана новая коалиция, в противовес Майдану. Подобное противостояние может привести только к одному: военному конфликту. А значит, он не справился с поставленной задачей. Детали переговорного процесса будут тщательно изучены. И эксперты, которые подчиняются Хольму, придут к однозначному выводу, что именно его поведение стало той отправной точкой, которое нарушило, хоть и зыбкое, но всё-таки мирное существование двух противоположных лагерей.

Глава прибывшей комиссии быстро поднялся и прошествовал вслед за командой Яценко.

— Владимир Николаевич, — комиссар остановил Яценко возле дверей, и потому их обоих было прекрасно видно всей журналисткой братии, которая ожидала в холле результатов круглого стола. — Я бы не хотел, чтобы эта встреча стала последней. — Хольм широко улыбнулся, как бы давая понять тем, кто стоял за дверью, что у него с премьером состоялся конструктивный и продуктивный диалог. Яценко поддержал игру. И про его улыбку трудно было сказать, что она вымученная, а широкая рука крепко сжала узкую ладонь комиссара.

— Я бы тоже этого не хотел, господин Хольм. — оба повернулись в сторону камер и на несколько секунд замерли, улыбаясь и пожимая друг другу руки. — Вы поговорите со своими людьми, господин комиссар. Вы понимаете, о ком я веду речь. Придите к общему соглашению. А я буду ждать вашего звонка.

Яценко стремительно покинул дворец, не отвечая ни на один вопрос журналистов. А потом всю дорогу молчал, нервно покусывая ногти, и иногда, в порыве несдержанности, хлопая ладонью по коже сиденья. А в аэропорту его прорвало.

Коновалюк повторил вопрос:

— Так как же с Пупко, Владимир Николаевич?

Яценко нервно сплюнул на взлётную дорожку.

— Понял, как? Они со своим тестем прокатили меня по полной программе. Так что, в штабе ему теперь делать нечего. Возьми под свой контроль всё. Продумай план дальнейших действий. Мне нужно нечто такое, чтобы выбило почву из-под ног «банкира».

— Что конкретно?

— Не знаю. — Яценко отвечал нервно, резко, проглатывая слова, и брызжа слюной. Тарас Гнатович морщился, но терпеливо ждал продолжения фразы. — Придумай, что-нибудь. Найди людей. Подключи мозги. Только наши мозги. Местные. А этих москвичей сраных, что Луговой прислал, гони в три шеи.

— Конфликт с Луговым может привести к критическим последствиям.

— У нас уже, благодаря ему, наступили критические последствия. — отмахнулся Яценко. — «Бабки» брать все мастера. А где результат? Я тебя спрашиваю, где результат? — Владимир Николаевич встал напротив Тараса Гнатовича и скрутил перед его лицом кукиш. — Вот он, результат. Во всём полном объёме. В общем так. — Владимир Николаевич попытался несколько успокоиться. — Все обязательства с Луговым порвать. И не смотри на меня, как на дегенерата. Нам теперь связь с ним только мешает. Пусть его люди возвращаются домой. Неустойку выплати. Чтобы всё было честь по чести. Начинаем с нуля. Как теперь говорят, в новом формате. Первое: всех наших людей, что сейчас сидят в поездах под Киевом, верни назад. Нечего им тут делать. Итак, треть из них переагитировали. На месте от них пользы будет больше. Второе: сам оставайся в Киеве и будь постоянно на связи. У «банкира», после провала с Кузьмичёвым остаётся только один выход: Онойко. А потому, мне нужно, чтобы ты тоже установил с ним контакт. Он хочет политреформу? Будет ему политреформа. Козаченко, как только начнётся съезд, и он поймёт, куда склоняется восток и юг, наверняка, предложит социалистам принять их условия. И, естественно, будет договариваться с учётом того, что он своё предложение не сдержит. А вот мы ему, как раз, этого и не позволим сделать.

Яценко отвёл Коновалюка в сторону. Тарас Гнатович с удивлением смотрел на патрона. Нет, зря про него говорят, мол, недалёк умом. Далёк — недалёк, а смотри, какой новый план продумал. Загодя. Да такой, к какому и не придерёшься.

— Как только узнаешь о том, что «банкир» вступил в контакт с Онойко, — продолжал мысль Яценко, — тут же организуй с ним встречу. Детали продумай сам. Действуй по обстановке. Главное, чтобы старик согласился тебя выслушать. Твоя задача, убедить его пойти на соглашение со всеми. И с ними, и с нами. И не бойся обещать от моего имени. Онойко знает, я своё слово держу.

— Но, в таком случае, мы теряем полномочия президента.

— А мы уже проиграли. Это разве что дураку не понятно. А потому, плевать я хотел на президентские полномочия. Пусть «банкир» их берёт себе. После принятия политреформы главной фигурой станет премьер. Вот на это нам теперь и следует делать упор.

— Зачем же тогда съезд в Южнодонецке?

— Для того, чтобы требования Онойко прошли без сучка и задоринки, мне следует хорошенько напугать наших оппонентов. Чем и займусь в Южнодонецке. Как мне сказали грамотные люди, господин Козаченко использовал любопытную вещь, под названием «манипуляция массовым сознанием». Почему бы и нам не взять на вооружение эту штуку? Создать иллюзию, будто кто-то хочет повторить Чехословакию и Сербию. — Яценко запахнул полы пальто. А всё-таки, минусовая температура воздуха, плюс сильный ветер пробирали до костей. — И ведь поверят. Ещё как поверят. Даже в штаны наложат. И вот тогда они кинутся в ноги Онойко. Если не раньше. — Владимир Николаевич тронул рукав Коновалюка. — А тут ты, с точно таким же предложением, о поддержании политреформы. Пусть старик переходит на сторону Козаченко. Главное, чтобы Рада приняла решение о принятии нового закона именно в трактовке Онойко. Мы, конечно, для проформы, ещё поборемся, для того, чтобы все видели, что без боя не сдаёмся. А основные силы, Тарас Гнатович, следует поберечь. — Владимир Николаевич посмотрел на дальнюю рулёжку. По ней разбегался авиалайнер. Набрав нужную скорость, он задрал нос и медленно, тяжело взмыл в воздух. — А ты знаешь, Тарас, я даже благодарен тому, что произошло. Теперь, по крайней мере, вижу, кто со мной, а кто против меня. Исходя из последнего, я и буду решать в дальнейшем, кто, что да как. Такие то вот дела, друг мой, Тарас.

Даниил Леонидович сидел, скрестив перед собой руки, и тупо смотрел в центр стола. Ну, вот, кажется, и всё. С Яценко все связи оборваны. Окончательно и бесповоротно. «Банкир» уединился с Хольмом и Шлоссером. Теперь, понятно, им не до него. Теперь остаётся главное: сдать полномочия, и свалить из этой проклятой страны.

Сразу, после окончания круглого стола ему позвонили, и сообщили, что все счета разблокированы. Так что, теперь он может спокойно валить на все четыре стороны. Вот только куда? Где бы он не находился, везде к нему будут относиться как к преступнику. Здесь черте, что могут нагородить с его именем. Нет, никуда уезжать нельзя, хоть и хочется. Пока следует оставаться в Украине. И отслеживать весь процесс, связанный со становлением новой власти. И держать всё под незримым контролем.

Конечно, Яценко продолжит борьбу, но то будут бесплодные, и безрезультатные потуги. Нет, «бык» не интриган. И закулисными играми ему никогда не овладеть. Так что, посмотрим на его ужимки, и выкинем в мусор. Ну, а «банкиру» чуть что, напомним кое-какие моменты из его «честной и прозрачной» жизни.

Леонид Сергеевич Пупко подошёл к тестю.

— Как там наш бывший премьер? — Даниил Леонидович поднял голову на зятя.

— Злой. Как чёрт. Матерился. Правда, смог перед камерами себя сдержать.

— Вот и слава Богу. В общем так, Лёня. Подавай официальное заявление об уходе от «быка». Нечего тебе у него в команде оставаться. Итак, замарали имя через эту бестолочь. Господи, каким нужно быть идиотом, чтобы иметь в руках власть, деньги, связи, команду, прессу, и всё просрать!

Даниил Леонидович тяжело поднялся и тронул зятя за рукав:

— Завтра же развяжись с ним. Прямо на заседании парламента. Всё.

— Алло, Тарас Гнатович? Простите за беспокойство, но вы сами приказали докладывать, если…

— Продолжай. — оборвал вступительное слово подчинённого Коновалюк.

— К дому «красного барона» подъехал «мерс». Навороченный.

— Точнее. Кто в машине? Один? С людьми?

— Один, Тарас Гнатович. Выходит. Сейчас должен вступить в полосу света. Есть, вижу его. Это Литовченко, Тарас Гнатович.

— Отлично. Можете уезжать.

— Так может…

— Я сказал, уезжать. — Коновалюк бросил трубку. А ведь прав был «бык». Ещё не успели они приступить к активным действиям, как те начали перестраховываться. Даже до начала съезда. Что ж, в таком случае, с господином Онойко и нам не грех встретиться. Но только поздно вечером. Когда по всем телеканалам пройдёт информация о том, что на востоке страны идёт объединение разных политических сил в одну коалицию. Вот тогда Кирилл Викторович станет намного сговорчивее. А если не станет? Тарас Гнатович тряхнул головой, как бы отгоняя последнюю мысль от себя: должен стать. Потому, как другого выхода у него теперь нет. Либо с ними, либо с нами. Либо тот, третий вариант, который устроит Онойко на все сто процентов. И с ними, и с нами.

Александр Борисович Литвиненко приехал к лидеру социалистов сам. Без охраны и водителя. Он их отпустил, как только вошёл в подъезд своего дома. Затем выждал двадцать минут, чтобы убедиться, что все уехали. И только после позволил себе сесть за руль. Перед тем, как припарковать машину возле небольших хоромов лидера социалистов, который жил на довольно скромные доходы, и потому имел всего три этажа собственного дома, и немного земли, чуть больше ста гектар под Киевом, общей стоимостью в полтора миллиона долларов, Александр Борисович ещё раз прикинул: а стоит ли вести переговоры с Онойко? И снова получил положительный результат. Да, стоит. Судя по всему, «банкир» выиграл забег. А потому, следовало позаботиться о себе. Александр Борисович набрал номер телефона. Через несколько минут охрана впустила его в шикарные апартаменты представителя угнетённых и обездоленных. Литвиненко не в первый раз бывал в гостях у главного социалиста Украины, и в который раз удивлялся тому, как тот мог вот уже на протяжении второго десятка лет водить за нос многотысячную армию своих соратников по политической борьбе, и при этом, ни разу не «облажаться». Да, было чему поучиться у старой гвардии. Сначала «кинули» КПСС, при чём так, что до сих пор никто не может найти следы финансов партии. Или не ищет. Потом смогли себя и своих людей провести во все структуры власти. И по вертикали, и по горизонтали. И при этом сохранить доверие масс. Нет, всё-таки умели готовить кадры в советское время университеты марксизма — ленинизма. Основной предмет — психология масс, правда поданная под другим названием и соусом. Но суть то от этого не менялась. Умение управлять толпой, вот то знание, которое и сегодня и завтра будет пользоваться спросом. А потому, люди, подобные Онойко, всегда будут в цене.

Кирилл Викторович встретил одного из лидеров оппозиции в своём кабинете. На третьем этаже. Стильная, дорогая обстановка, в углу камин, мягкая мебель, и окна. Везде окна. По стенам, в потолке, точнее в крыше. Так, чтобы хозяин помещения, находясь в раздумьях о сущном и вечном, мог созерцать небосвод. Приятная штука, особенно в ночное время. И не нужно ложиться на землю. Прилёг на супермодный диван, за полторы «штуки баксов», чтобы бока не болели, и созерцай себе звёзды, в болезненной тревоге о будущем: а что же с тобой завтра будет, Родина?

Лидер социалистов принял Литвиненко в любимом кресле, укрытом шкурой бурого медведя, которого Кирилл Викторович пристрелил сам, по осени, в заповеднике. Теперь трофей самки-медведицы грел тело политического активиста.

— С чем пришёл? — без о всякого вступления начал Онойко.

— Имеется предложение.

— Знаю я ваши предложения. — отмахнулся социалист. — Можешь не продолжать.

— Да нет, Кирилл Викторович. — Литвиненко присел на соседнее кресло. — То, с чем я к вам пришёл, вам незнакомо. Хотя, не исключаю, вы про это думали. Причём, подозреваю, неоднократно.

Александр Борисович расположился по удобнее, закинув ногу на ногу. Спешить не стоило. Не то время, и не тот человек, чтобы с ним решать вопросы второпях.

А Кирилл Викторович прекрасно знал, зачем к нему приехал Литовченко. Но, следовало, как говорят японцы, сохранить лицо. Или, хотя бы его видимость.

— Итак, молодой человек, с чем вы ко мне пожаловали?

— Кирилл Викторович, вы, я так думаю, уже знаете о том, что произошло несколько часов назад.

— Вы имеете в виду встречу с представителями Евросоюза?

— Да, именно это я и имею в виду.

— Что ж, — Онойко сделал паузу. Он пока не знал, как себя вести с гостем. Если тот пришёл в качестве официального лица, то одно дело. Но, если от себя лично, то следовало быть с ним несколько сдержаннее. Конечно, Литовченко фигура серьёзная. Но не настолько, чтобы подменять Козаченко. И тут вставал ещё один вопрос: а знает ли «банкир» о том, что его человек пришёл к нему? Причём сам, без какого-либо принуждения. По собственной воле. — Я ознакомлен с тем, что произошло. Собственно, нечто подобного и следовало ожидать. Яценко — личность вспыльчивая, неуравновешенная. Я бы даже сказал, непредсказуемая. В данный момент, как я понимаю, он ведёт серьёзные переговоры с разноуровневым депутатским корпусом. Именно по этой причине, Александр Борисович, вы ко мне и приехали. Я прав?

— Да. — Литвиненко утвердительно кивнул головой. — Сегодня и завтра будет решаться будущее страны. Я приехал к вам по собственной инициативе. «Банкир» даже не подозревает о моём визите.

— Я попрошу вас, Александр Борисович, всё называть своими именами. Я не в том возрасте, когда радуются удачному пришпиливанию кличек и прозвищ. Итак, Козаченко не знает о том, что вы у меня?

— Да, не знает.

— Это плохо, Александр Борисович. — Онойко скептически покачал головой. — Очень плохо, когда за спиной лидера мелкие фигуры начинают проводить личные комбинации.

— Я не мелкая фигура. — Литовченко не обиделся. Но показать характер следовало.

— Перестаньте. — Онойко вяло махнул рукой. — Вся игра построена вокруг Козаченко. А потому не следует становиться в позу. Вы должны отыграть на него так, чтобы результат превзошёл ожидания. А вы, вместо того, чтобы работать на результат, начинаете строить интриги. Помяните моё слово: все подобного рода заигрывания приведут вас в тупик.

— А если вы ошибаетесь? — Литовченко решил идти «ва-банк». — Если основная фигура не «банкир»?

— То кто? — Кирилл Викторович прищурился, — Вы? Или кто-то из вашей команды?

— Может быть, и я.

— Это не разговор, Александр Борисович. — Онойко несколько расслабился. Мальчик играет в те игры, в которых он ещё новичок. — Вы мне даёте конкретную информацию. Я отвечаю конкретным действием. Иначе диалога у нас не получится.

— Хорошо. — согласился Литовченко. — Козаченко фигура номер один. Но это временно. Поверьте мне. После того, как он станет президентом, расклад со стороны спонсоров моментально изменится.

— Слова. Пустые, ничем не подтверждённые слова. Мне нужны факты, Александр Борисович. И только факты. Всё остальное оставьте для истории. Если, конечно, она вами заинтересуется.

Литовченко скрестил руки перед грудью:

— А вы уверены, что история заинтересуется вами? Разве, если, вы рассчитываете попасть в её страницы благодаря истории с журналистом. В таком случае, я могу вам только пожелать удачи. И везения. Если оно уместно в данной ситуации.

— На что вы намекаете?

— А я и не думал ни на что намекать. Раскройте уголовный кодекс и прочтите сами. Чем занимался ваш человек в Администрации президента? Незаконным прослушиванием. И мало того, он сбыл данную информацию за рубеж. Статья 284. До двадцати пяти лет тюрьмы. В том числе и вам. За сокрытие информации.

— Вы приехали мне угрожать?

— Нет. Я пришёл к вам, чтобы наладить мосты. Будем продолжать беседу в том же духе, или сменим тональность?

— Что вы хотите предложить?

— Немного. Я становлюсь премьер-министром, вы занимаете пост Головы Верховной Рады. И мы, вместе с вами, руководим государством.

— А Козаченко?

— А для чего политреформа?

Онойко задумался. Этот борзый молодняк знает, как вести себя. Ты посмотри, диктуют условия, как будто по писанному читают. Да, сопляк прав в одном: Козаченко партнёр временный. Но партнёр.

Кирилл Викторович долго думал, кому он отдаст свои голоса в парламенте. Если бы Кузьмичев принял решение в пользу оппозиции, чего, собственно и ожидал лидер социалистов, то он бы сыграл нейтральную роль в дальнейшей истории парламентского выбора. Но коммунист, по непонятной причине, принял сторону Яценко. И вот тут встал вопрос: как быть дальше? Извечная славянская неопределённость: куда идти? С кем идти? И, опять, в который раз, что делать? Остаться с премьером — сохранить шкуру. Но, потерять электорат на предстоящих выборах. Принять позицию Козаченко тоже страшно. А вдруг тот проиграет? Нет, Кирилл Викторович своей политической карьерой рисковать не хотел. Да, сегодняшнее событие давало точно понять, кого хочет видеть Европа в кресле президента Украины. И не только Европа. Но, Яценко без боя не сдастся. А потому, основная масса избирателей, которая голосовала за Онойко, будет продолжать проживать на территории востока и юга страны, где сейчас развернулась прямая агитация против «лимоновых». То есть, если он примет сторону «банкира», и против него. Надеяться на западную часть страны не приходилось: она не воспринимала социалистические замашки Кирилла Викторовича. Да и центр особой симпатии к нему не питал. А потому то так остро и стоял вопрос о том, кому господин Онойко отдаст свои голоса в парламенте? А теперь ещё добавилось головной боли: можно ли доверять Литовченко?

— Предположим, — Кирилл Викторович с задумчивостью посмотрел на камин. — Я соглашусь на тандем.

— А если без предположений?

— Можно и так. — согласился лидер социалистов. — Но, перед тем, как дать вам ответ, я бы хотел спрогнозировать дальнейший ход событий. После вас ко мне приедет Яценко. Или кто-то из его окружения. Скорее всего, Коновалюк. И, вполне может быть, сделает подобное предложение. То есть, они согласятся поддержать политреформу. Но, в несколько иной интерпретации. В обмен на мои голоса.

— И что? — Литовченко жутко мучила жажда, и запотевший стакан с минералкой буквально маячил перед глазами. Но попросить хозяина о подобной услуге политик не решился. Точнее, не захотел. — Вы поверите криминалу?

— Бросьте свою предвыборную патетику. Лично я делаю следующий вывод: вы с Козаченко давно договорились о том, что займёте пост премьера. Вот именно потому вас не беспокоит будущее. Оно для вас расписано. А как быть со мной? С моими людьми? Что вы нам оставляете?

— Пост Головы Верховной Рады.

— Мало.

— Третье лицо в государстве и мало? При том, что будет проведена в жизнь ваша идея?

— Которую вы, при первом удобном случае, попытаетесь аннулировать через Конституционный суд? Нет, Александр Борисович. — Онойко взял в руки блокнот, что-то на нём написал и вырвал страницу, — Вот то, что меня устроит.

Литовченко быстро пробежал взглядом написанное.

— Пост министра внутренних дел? Пост руководителя СБУ? Пост вице-премьера? Вы думаете «банкир» на подобное согласится?

— А это уже ваши проблемы. — Кирилл Викторович развёл руками. — Мне же нужна подстраховка. И данные люди её обеспечат. Итак, подведём черту. Я жду ответа до двадцати трёх ноль-ноль. По той информации, что я владею, именно к этому часу закончится первое заседание съезда в Южнодонецке. Вот о него и пляшите.

— Южноднецкий «сходняк» может полностью перекроить карту Украины. И вы это прекрасно понимаете. Простите, но я считаю, обстоятельства требуют принятия более быстрых решений. — Литовченко явно проигрывал пред столь искусным виртуозом закулисных политических игр, каковым являлся Кирилл Викторович. Онойко прекрасно видел, что его оппонент находится явно не на уровне того диалога, который взялся вести.

— Во-первых, молодой человек, выбирайте выражения. Назвать съезд народных депутатов всех уровней «сходняком», по меньшей мере, легкомысленно. Во-вторых, вы не учитываете тот факт, что за Яценко проголосовала половина населения. На той, как вы выразились, «сходке» будут представители именно данной части населения. Она, кстати, тоже может диктовать свои условия. И эти требования мы увидим завтра. Теперь я снова возвращаюсь к тому, о чём говорил ранее. — Онойко кивнул на листок из блокнота. — Подумайте над моим предложением. И примите быстрое решение.

Владимир Николаевич окинул тяжёлым взглядом манеж спортивного комплекса, заполненный людьми с бело — зелёной символикой. Многие лица ему были знакомы. И по прежней работе, в Донецкой областной администрации. И по нынешней службе в Киеве. Яценко с трудом сглотнул горькую слюну, напоминавшую пилюлю: вот он, в скором времени, и бывший премьер-министр. Ничего, не в первый раз на колени пытаются поставить. И не в первый раз приходится сопротивляться и подниматься. Поднимемся и на этот раз.

Резниченко вбежал на импровизированную сцену, на которой разместили президиум, и наклонился над крупным, мощным телом шефа:

— Практически, всё готово.

— Какие области не приехали на съезд?

— Как и предполагалось. Львов, Тернополь, Ивано-Франковск, Киев, Чернигов, Сумы…

— Понятно. — остановил доклад помощника Владимир Николаевич. Его взгляд упёрся в фигуру лысоватого мужчины, который пробирался в президиум, здороваясь со всеми за руку. — А этот зачем припёрся?

Речь шла о мэре столицы России. Резниченко, увидев столь эпатажную фигуру, замер, раскрыв от удивления рот.

— Понятия не имею, Владимир Николаевич. Мы его не приглашали.

Мэр Москвы, Бондарев Олег Васильевич, взобрался на помост, лёгкими шажками прошёл к Яценко. Крепкое рукопожатие с полуобъятиями тут же было зафиксировано фото и видеокамерами журналистов различных телеканалов и изданий.

— Готов к борьбе, Николаевич? — широко улыбаясь, Бондарев окинул зал долгим взглядом. Красуется перед камерами. — понял Владимир Николаевич. — Вот только на кой хрен ты мне сегодня здесь нужен? Если сейчас, не дай Боже, начнёшь «валать» по поводу независимости востока и юга, а там коснешься Севастополя, Крыма, борьбы наших предков, то все мои расчёты накроются белым саваном.

Олег Васильевич присел на стул, который стоял рядом со стулом бывшего главы Кабинета министров, несколько секунд помолчал, и когда Яценко присел рядом, произнёс:

— Ты, Николаевич, не думай, я в делах всяких правительственных интриг себе плешь заработал. А потому, ты мне дашь слово тогда, когда посчитаешь нужным. Сегодня, так сегодня. Завтра, значит завтра. Совсем не дашь, будем считать, дела пошли на лад. Я ведь к тебе в роли союзника приехал. Причём, не в качестве мэра. А как простой гражданин России, которому не безразлична судьба Украины. И за свой счёт, на простом самолёте. Пусть твои оппоненты проверяют. На чём сегодня остановились за круглым столом? Всю информацию я получить не успел: летел сюда.

Яценко с трудом выдохнул:

— «Папа» снимает меня с поста премьера.

— Ну, это у нас традиционно. — отмахнулся мэр. — Я бы удивился, если бы этого не произошло. А что Хольм?

— Предложил провести новую встречу. Завтра. Сразу, после заседания Верховной Рады.

— Соглашайся. Сегодня здесь будет прикидка сил, я правильно понял?

— Да.

— Но кого играем?

— На социалистов. Есть одна задумка.

— По поводу политреформы? — Олег Васильевич внимательно отслеживал всё, что происходило в Украине. На то он имел свои, чисто экономические причины.

— По ней самой. — Яценко с трудом, сквозь зубы, выталкивал слова. Господи, лишь бы только социалисты согласились. Только бы столкнуть Козаченко. Расшатать его позиции. А после «кинуть» временных партнёров — святое дело. В политике иначе никак нельзя. — Если сегодня мой человек не найдёт с ним точек соприкосновения, то, — Яценко, прищурившись, посмотрел на мэра Москвы, — мы тебя и выставим. С тебя то, как с гуся вода, а нам стимул.

— Только ведь я тему Севастополя стороной не обойду. — рассмеялся московский мэр.

— И хрен с тобой. Мне тогда уже будет всё равно. Лишь бы юг и восток полностью поддержали меня. И не на словах, а на деле. Устроим свой Майдан. Да такой, что тому свет с овчинку покажется.

— Съезд народных депутатов Украины всех уровней, — торжественно провозгласил зычный молодой голос, усиленный аппаратурой. — Объявляется открытым!

Гимн Украины поднял с мест всех присутствующих, несколько тысяч человек. Вместе с телами, над стульями вознеслись флаги и транспаранты, с надписями в поддержку премьера.

Владимир Николаевич, прижав правую руку к левой стороне груди, прищурившись, смотрел на происходящее, и думал: вот с чего нужно было начинать. С масс. И сто, тысячу раз прав «банкир», что оттолкнулся не от СМИ, а от вот таких фанатиков. Именно они могут поднять тебя на высшую ступеньку власти. Причём, без особого капиталовложения. Лугового — к чёртовой матери. Пупко — в след за ним. Столько денег вбухать ни во что! А тут, без всякого напряга, собралась такая толпа! Вот на чём следует дальше играть.

Гимн закончился. И Владимир Николаевич, сжимая в руке текст речи, которую ему составил Резниченко, направился к микрофонной стойке.

Тарас Гнатович рассчитал точно. Как только включили по телеканалу «Восток» прямую трансляцию со съезда в Южнодонецке, он вошёл в дом Кирилла Викторовича Онойко. Тот сидел в своём кабинете и смотрел происходящее по широкоформатному «Панасонику» с плазменным экраном. Увидев депутата, Кирилл Викторович кивнул на кресло:

— Садись. Так и думал, что ты приедешь именно сейчас.

— Вообще-то, я хотел приехать на час позже.

— Почему передумал?

— Не увидел смысла ждать. — Тарас Гнатович кивнул на экран, в котором показывали выступление Яценко. — То, что сейчас происходит, следует остановить. И чем быстрее, тем лучше.

— Есть предложение?

— Есть. Мы согласны поддержать ваш вариант изменений в Конституции. Мало того. Я предлагаю сделать это на завтрашнем заседании парламента. На котором, вы примите сторону Майдана.

Онойко удивлённо посмотрел на Коновалюка.

— И подобное предлагает человек премьера. А, может, мне почудилось?

— Вам не почудилось, Кирилл Викторович. Если вы примите нашу сторону, события примут ещё более агрессивный характер. Майдан перейдёт в новую фазу. Более деструктивную. А потому, с переходом на нашу сторону, вы ничем не спасёте положения. Если же примите сторону Козаченко, то, с принятием политреформы, съезд в Южнодонецке свернёт свою работу.

— Яценко знает о ваших предложениях?

— Нет. — врёт, тут же решил Онойко. Они за спиной у «быка» никогда ничего не делают. Тарас Гнатович продолжал говорить. — Но Владимир Николаевич далеко не глупый человек. И понимает, противостояние, особенно военное, никому не нужно. Президент военной республики не будет иметь никакого авторитета в мировой политике. Кому нужно место президента, с которым никто не считается? Убедить его согласиться с данными доводами, моё дело. Ваше — остановить революционный бум в стране.

На телеэкране появилось лицо мэра Харькова.

— А вот вам и ещё один аргумент. — Коновалюк кивнул в сторону телевизора. — Если съезд примет решение, аналогичное Харьковскому, то мы можем потерять суверенитет Украины.

— Но они могут принять подобное решение и сегодня вечером.

— Нет. — уверенно покачал головой Коновалюк. — Сегодня пристрелка. Для завтрашнего круглого стола. И для Верховной Рады. Восток и юг, так сказать, показывают зубы. Но прямого решения сегодня никто не примет.

— Яценко метит на пост премьер-министра?

— Да. Речь идёт, как вы понимаете, о дальней перспективе.

— Выборы в парламент, которые состоятся через год. — высказал мысль Онойко.

— Совершенно верно.

— А если вы проиграете парламентские выборы?

Коновалюк покачал головой:

— Мы победим. И тогда выполним все наши соглашения. В новых условиях. При расшатанной власти президента, и усиленной власти премьера.

Как они все убеждены. И «козаченковские», и «яценковские»… Онойко поморщился. Его бы хлопцам такую убеждённость, а то привыкли в рот смотреть, да прожёванное глотать.

— А вы не думали над тем, что, к примеру, Козаченко, после того, как я приму его сторону, предложит мне пост премьера?

— Премьером станет Литовченко. — Тарас Гнатович потянулся. Тело, от долгого сидения, затекло, и требовало движений. — И к лучшему. По крайней мере, все увидят, кто есть кто.

— Но, у нас будут осложнения с Россией.

— А вот тут, Кирилл Викторович, вам и карты в руки. В конце концов, коалиция будет состоять не только из Козаченко и Литовченко. Но и из вас.

Онойко ещё раз бросил взгляд на экран и произнёс:

— Любопытное предложение вы мне привезли.

— Но не говорите, что оно было неожиданным для вас. Думаю, Литовченко вам предлагал почти тоже самое.

— Вам и об этом известно?

— Таковы времена, Кирилл Викторович. — Коновалюк поднялся на ноги.

— Хорошо. — Онойко встал рядом с ним. — Я согласен. Только давайте договоримся. Этого разговора между нами не было. А ваш приезд ко мне носил исключительно личный характер. Договорились?

— Естественно.

— В таком случае, я бы на вашем месте не торопился, а остался обсудить кое-какие детали.

Вибрация мобильного телефона отвлекла Владимира Николаевича от выступления Головы Харьковской администрации.

— Слушаю. — Яценко несколько отклонился в сторону от зала, и плотнее прижал трубку к уху.

— Всё в порядке, Владимир Николаевич. — говорил Коновалюк. — Онойко согласен. Завтра, как и планировали, проводим акцию неповиновения перед трибуной парламента.

— Коммунисты выступят в нашу поддержку?

— Да. Затем, с начала заседания, когда мы выставим пикет, социалисты официально займут выжидательную позицию с двумя требованиями: суд и политреформа. Если, Козаченко всё-таки не пойдёт на выставленное условие, они встанут на нашу сторону. Однако, сами понимаете, чем это может закончиться.

— Много текста, Тарас. То, что завтра будем делать, то будем. Надеюсь, ты ему немного пообещал? — Яценко вскинул левую руку и посмотрел на циферблат часов. — Встречаемся в восемь утра. По дороге в Раду детально обсудим положение. Всё, отбой.

Тарас Гнатович с недоумением посмотрел на трубку. Что произошло на съезде такого, что перекроило настроение премьера? Коновалюк огляделся по сторонам. Он стоял на перекрёстке, перед своей машиной, и рядом не было ни одного монитора, который бы ему прояснил ситуацию.

А произошло следующее.

Зал поднял не Яценко, и не Бондарев, как того боялся бывший премьер. Эмоции среди делегатов съезда вспыхнули с самого начала выступления мэра Харькова. Тот, как головастый политик, тоже прекрасно понимал, что сегодня, на съезде, будет сделана прикидка для завтрашнего парламентского заседания. А потому, утром пойдёт речь о том, кто и по какой цене будет сдавать свои позиции. Те самые позиции, ради которых он вышел на Харьковский Майдан, и выступил против власти действующей, и власти предполагаемой. И он знал о том, что в стане «лимоновых» ему уже «приготовили петлю». А так, как депутатом он не являлся, то в скором времени, если завтра Яценко слишком уж лояльно поведёт себя с оппозицией, он поменяет тридцать квадратных метров своего кабинета на шесть метров камеры в сизо. С подобной перспективой Смеляков, естественно, согласиться не мог. И потому, буквально, спустя минуты две с начала выступления, пронеслась формула, которая взорвала зал:

— Нас называли бандитами и предателями Родины. В то время, как первыми отказались выполнять Конституцию Украины, то есть подчиняться законной власти представители западной и центральной областей страны. Но, почему-то, именно нам, и только нам, приписывают измену Родине. В случае победы «лимонового шабаша» нас всех, присутствующих в этом зале, будут снимать с работы, сажать в сизо, арестовывать только за то, что мы имеем свои мысли, свои идеи и свои идеалы. Нас будут арестовывать только за то, что мы не Киевские, а Луганские. Не Тернопольские, а Донецкие. И если мы им позволим стать у власти, то завтра изменится всё в нашей стране. А потому, мы не позволим командовать нами так, как того хочет человек, который всю свою сознательную жизнь тёрся на Банковой, и которого нынешний президент постоянно держал возле себя. Я, Смеляков, мэр Харькова, объявляю о создании политического объединения «Свободный выбор», и призываю вступать в него всех, кто хочет до конца бороться с «лимоновой чумой»!

Зал взорвался. Яценко нервно постучал костяшками пальцев по столу. Ну, вот и первый сюрприз. Смелякова поддержали все, в том числе присутствующие в зале депутаты Верховной Рады. В количестве, ни много, ни мало, почти восьмидесяти человек. Сила. Фанатики, конечно, здорово. Вот только они, то есть, фанатики, не любят, когда их кидают. И мстят. Смеляков не дурак. Сразу просчитал будущие шаги премьера. И теперь, если Яценко, завтра, за просто так отдаст свои позиции, то новообразовавшаяся сила сможет диктовать свои условия парламенту. А ситуация тому сопутствует. Сегодня никто не отдаст приказ о разгоне массовки на востоке, в то время, как в Киеве никого не трогают. На этом и сыграет Смеляков. И ведь, как, сукин сын, смог овладеть залом! И подвести под статью. Теперь все, кто сидит в манеже, чувствуют на себе объективы телекамер. Вот он, обвиняющий материал. А значит, обратного пути нет, как, либо воевать, либо торговаться с Козаченко, но по полной программе.

Владимир Николаевич посмотрел в спину удаляющемуся со сцены оратору и усмехнулся. А может и хорошо, что тот так выступил? Показал зубы. Не просто зубы. Клыки. А если ещё их покажет и завтра, перед Верховной Радой, то глядишь, и битва выиграна. Пусть оппозиция аппетиты свои поумерит. Главное, теперь есть, чем попугать.

Яценко легонько прихлопнул по столу ладонью: нет, завтрашним днём всё не закончится. А Смелякова следует взять в команду. Причём, сегодня. Сразу по окончании съезда. И в Киев вернуться вместе с ним. Но без Резниченко и его людей. Пусть те останутся здесь, на Востоке. Для подстраховки.

Литовченко прибыл к Кириллу Викторовичу под конец трансляции из Южнодонецка.

— И как вам сей цирк? — с ходу поинтересовался мнением лидера социалистов Александр Борисович.

— Всё в духе застойных, советских времён. Только с оттенком страха. Своеобразное перекручивание сталинских «спектаклей». — Онойко несколько покоробило поведение Литовченко. Молодой человек напоминал наркомана, принявшего дозу, и которому теперь было море по колено. А может он не смотрел репортаж? Или же, кое-кто свыше, дал ему понять, что игра продолжается в любом случае? Нет, Коновалюк — игрок, намного интереснее данного субъекта, пришёл к выводу Онойко. По крайней мере, Тарас смог просчитать шаги противника. Этот же прёт напролом. И снова прав Коновалюк: такие, как Литовченко, ни перед чем не остановятся. «Зелень» вложена, а потому назад пути не существует. Либо победа, либо смерть. Пусть даже страны. А собственно, что им страна? Они могут осуществить свои амбициозные планы, и свалить за бугор. Как некогда сделал Горбачев. Читать лекции в престижных вузах, получать нобелевские премии, жрать лангустов. В то время, когда те, кто останутся здесь, в высосанной, в выдоенной ими стране, даже понятия не имеют, что такое лангуст: то ли рыба, то ли зверь. Да и зачем им это знать? Их жизненная задача: обслуживать. Выращивать. Выкармливать. Выслуживаться. Можно, иногда, говорить. Но, желательно, тихо. И дома.

— Александр Борисович, а что будет, если я не соглашусь с вашим предложением? — Онойко спросил так, на всякий случай.

— Будем бороться до конца. До нашего победного конца.

— А если этот конец будет омыт кровью?

— А революций без жертв не бывает, Кирилл Викторович. — молодой человек усмехнулся. — На счастье, данную формулу вывел не я.

— Что ж. Передайте Андрею Николаевичу, завтра на заседании парламента я, вполне возможно, приму вашу сторону. В обмен на политреформу.

— И…

— И всё.

Евдоким Семёнович встретился с Петром Степановичем Цибулей на Нивках, в парке. После крепкого рукопожатия, они некоторое время смотрели друг на друга. Много, очень много времени прошло с тех пор, как они познакомились, в декабре сорок четвёртого. Старики редко встречались. Последний раз виделись шестнадцать лет назад. Когда Петро Степанович организовывал «Патриотический Союз Украины», который после вошёл в состав «Украинского сопротивления». Тогда, в Москве, было принято секретное решение о насильственном запрете «ПСУ», и выполнить данное поручение приказали команде Евдокима Семёновича. Но старый, готовящийся уйти на пенсию генерал, понимал: страна под названием СССР доживает последние дни. А потому, приехав в Киев, он сделал всё для того, чтобы «спустить на тормозах» вышеуказанную инструкцию. Впрочем, особенных сил прилагать не пришлось. Ему в этом помог первый секретарь КПУ Виталий Сергеевич Онопенко. Ставший после первым президентом независимой Украины, и Головой объединения социал — демократических сил. Именно он встал на защиту «ПСУ», тем самым противопоставив себя политбюро ЦК КПСС, и отведя удар от генерала. Вот такие любопытные катаклизмы происходили при их последней встрече.

— А ты постарел. — Петро Степанович похлопал по руке генерала. — Видимо, жизнь на пенсии плохо влияет на физическую форму. Я вот потому и не хочу сидеть в тиши. Пока двигаюсь, живу.

— Да я тоже, вроде как существую.

— Слушай, Москва. — Петро Степанович присел на скамейку. — Может, пойдём в ресторан. Примем по сто грамм. В тепле… А то сидеть на холоде…

— Да нет, Петро. — Евдоким Семёнович примостился рядом. — Разговор у нас с тобой будет недолгий. А мне ещё к себе возвращаться.

— Так я тебя подвезу.

— Нет, Петро. Как-нибудь, в другой раз.

— Не хочешь показать свою берлогу. — усмехнулся Петро Степанович. — Мне всё время, после нашего последнего разговора не даёт покоя мысль: а зачем «Москва» приехал в Киев? Я ведь прошёлся по твоим бывшим Киевским контактам. Дали мне и финансовую информацию. И вывод, который был мною сделан, один: никаких интересов у тебя в Украине нет. Абсолютно никаких. От всех предложений, которые тебе когда-то делали, ты отказался. Денег ни во что не вкладывал, в отличие от твоих соратников по борьбе. — последняя фраза была Петром Степановичем произнесена с сарказмом. — А потому, я не увидел логики между твоим приездом и Майданом. Но приехал ты, судя по всему, именно из-за Майдана.

Евдоким Семёнович достал баллончик с нитроглицерином, положил одну таблетку на язык. Петро Степанович с сочувствием покачал головой:

— Хреновы твои дела, «Москва», если уже валидол не помогает.

— Так что ты хочешь. Возраст. — старик достал из кармана маленькую, пластиковую бутылочку с минеральной водой. — К тому же приболел. Глотать больно, в горле першит. Но, дело не в этом. Позвал я тебя Петро, чтобы поделиться некоторыми личными соображениями. И начну с недалёкого прошлого. Представь себе такую картину. Некто, проживающий в России, и имеющий приличный капитал, положил глаз на газотранспортную систему в Украине. Но, этот некто прекрасно понимает: без поддержки президента Украины контрольный пакет акций он никогда не получит. А получить его хочется. Ну, просто очень хочется. И вот тогда этот некто производит зондаж: кто и на кого на Западе и в России делает ставку, и кого ещё может заинтересовать транспортировка газа? И узнаёт довольно любопытную вещь. В случае победы кандидата, скажем, номер один, его мечты никогда не сбудутся. Потому, как на трубу уже претендуют люди, стоящие у руля в России. То есть в данной ситуации, как говорит молодёжь, у него полный облом. И вот тогда он решает вступить в игру на стороне кандидата номер два. Но вступить довольно оригинальным способом. Дело в том, что ему необходим полный контроль над будущим президентом. И он прекрасно понимает, что при наличии такого заместителя, как у кандидата номер два, у него может произойти второй облом. И вот тогда этот некто в России принимает решение о ликвидации зама кандидата номер два.

— Что-то я тебя не пойму. Кандидат номер один, кандидат номер два… Говори нормальными словами.

— Петро, — вторая таблетка легла на язык. — Ты всё прекрасно понял. И, конечно, догадался, кто мешал этому некто. Однако, у хлопцев ничего не получилось.

— У каких хлопцев?

— Во-первых, у человека, проживающего в России. Во-вторых, у наёмника, приехавшего из Москвы. В третьих, у вашего сотрудника спецслужб. Впрочем, он может заниматься и другим родом деятельности, но обязательно плотно связанной с «конторой». Либо с «органами».

— Так. — протянул Петро Степанович, давая себе возможность собраться с мыслями. — Вы, выходит, снова об о всём знаете, а мы ни сном, ни духом. Ходим, как слепые котята. Занимаемся демократией. В то время, как Россия снова спасает Украину! И, конечно, вы сейчас начнёте трубить во все лёгкие о своей спасительной миссии.

— Да брось ты. — Евдоким Семёнович запахнул шарф поплотнее, так, чтобы полностью скрыть худую шею. Генерал понял: Цибуля пытается уйти от главного вопроса. — Оставь словесный понос для парламентской трибуны.

— Да пошёл ты со своими нравоучениями. — украинский политик с трудом поднялся со скамьи. — Сколько я знаю вас, кацапов, вы на словах ратовали за всех на земле, а делали только для себя. И там действительно, национальное не имело никакого значения. Главное, урвать побольше.

— А у вас не так? Вы все чистые, пушистые. И ратуете за долю народа. А Закон о голодоморе, как геноциде, почему хотите принять?

— Потому, что так оно и было.

— Было, Петро. — неожиданно согласился генерал в отставке. — Но мы то с тобой прекрасно знаем, что такое геноцид. И как оно было. Не по наслышке. И не со слов историков — проститутов. — Евдоким Семёнович тоже поднялся. — Народ не может делать геноцид против себя самого. А в голодоморе принимали участие все: и русские, и украинцы, и евреи, и грузины. Но ты знаешь и другое: почему необходим вам такой закон. За геноцид кто-то должен ответить, так как это преступление. И, если отвечать, как вы утверждаете, будет не Россия, то кто? А ответ прост. Отвечать будут коммунисты. И отвечать будут тем, что по принятии данного закона, следующим шагом будет официальное закрытие КПУ. Таким образом, вы сбросите конкурента на следующих парламентских выборах. То есть, произведёте политический «кидок». Вот и весь ответ. Так что, и вы хотите побольше урвать.

— Коммуняки это заслужили.

Петро Степанович посмотрел на часы:

— Прости, Евдоким Семёнович, но мне пора ехать. Если тебе больше нечего сказать, то прощай.

— Главное я тебе уже сказал. А вот что делать с этой информацией, Петро, решай сам. Надеюсь, ты меня понял. Правильно понял. — уточнил генерал. — И ещё, на всякий случай, напомню об исписанных лично тобой бумажках. Со списками. Тех самых, по которым производились аресты.

Политик сжал руки в кулаки.

— А я и не сомневался, что ты о них вспомнишь. Какой ты был, Москва, такой и остался.

— Так и ты, Петро, не поменялся. — генерал приподнял воротник пальто и не прощаясь, направился к выходу.

Цибуля несколько минут постоял в ожидании, что генерал хоть что-то добавит на прощание. Но старик молча удалился. Депутат тихо выругался, решительной, широкой походкой вернулся к стоящей у кромки проспекта машине. Он шёл не оборачиваясь. А потому не мог видеть, как Евдоким Семёнович, спрятавшись за кустом, внимательно провожал его цепким, пронзительным взглядом. Главное, Петро, — мысленно проговорил старик, — я тебе сказал. И если я не ошибся в тебе, и если подозрения Синчука верны, и Новокшёнов действительно причастен к покушению, то в скором времени вы, ребятки, пойдёте на всё, чтобы свернуть акцию. И как можно быстрее.

Петро Степанович, остановив машину невдалеке от гостиницы «Украина», и выгнав водителя из авто, заставив того стоять на холоде, безрезультатно пытался набрать московский, телефонный номер. Абонент молчал. Даже автоответчик был выключен. После пятой неудачной попытки связаться с российской столицей, народный депутат Украины Петро Степанович Цибуля загнул народный трёхэтажный мат, и грохнул кулаком по торпеде. После, несколько успокоившись, политик пролистал записную книжку и набрал номер следующего абонента. Там ответили сразу.

— Алло, Артём Федорович? — Петро Степанович перехватил трубку левой рукой, а правой достал из кармана валидол.

— Вы кто? — ответил сонный голос.

— Конь в драпированном пальто. — Цибуля, со злости, едва не выронил таблетки.

— Пётр Степанович… — абонент наконец-то узнал голос народного трибуна.

— Он самый! — Господи, до чего же безмозглыми бывают люди. — Встретиться нужно. И немедленно.

— Но…

— Никаких но! Немедленно!

Лев Николаевич запил. По чёрному. Так, что еле выходил из дома, чтобы скупиться новым запасом хмельного пойла. Продавщицы в небольшом местном супермаркете неожиданно познакомились с общительным, обаятельным старым ловеласом с другой стороны. Седовласый настырный почитатель слабого пола вдруг перестал интересоваться прелестями женщин, и отдал предпочтение водке.

В воскресенье, начиная с полудня, Лев Николаевич заходил в магазин дважды. Молча ставил на прилавок пакет, наполненный спиртным, также молча, без какого-либо намёка на интригу, расплачивался, и уходил в свой бункер. Потом пил. Молча. Практически не закусывая. Тупо глядя в экран телевизора, либо в окно. Когда организм, не выдерживая подобной нагрузки, отключался, то Лев Николаевич забывался тяжёлым, дурманным сном. Когда политолог с трудом просыпался, со стоном отрывал грязное, немытое, потное тело от дивана, находил новую бутылку водки и снова пил. Глубокими глотками. Стаканами. Проливая спиртное за ворот рубашки.

Операция по устранению Литовченко сорвалась. Полностью. «Игорёк» сдох. В машине. Так и не выполнив задания. Шлоссер, позвонивший в начале двенадцатого, передал, что его ликвидировали. По крайней мере, так показала экспертиза. Дублёра никто не подумал подготовить. «Игорёк» всегда выполнял работу чисто и в срок. А потому, в подстраховке не нуждался.

Тёзка великого писателя дрожащей рукой наполнил стакан.

Они, враги, знали о том, что придумал он, Луговой. Просчитали все его шаги. Сорвали самую перспективную задумку всей его жизни. И теперь судьба политолога висела на волоске. В самом прямом смысле слова. Потому, как только один человек мог дать «добро» на подобную акцию. Президент. А значит, «босс», или, как говорят кгбешники, «первый», знает о том, что Луговой его предал. С потрохами. Месть первого лица в государстве могла быть самой непредсказуемой.

Рука дрогнула и опрокинула стакан. Нет. Так нельзя. Как же? Почему он один должен расхлёбывать, то, что натворили все вместе? Но, тогда придётся всех сдать. А месть этих людей может быть страшнее мести «босса». Луговой в пьяной истерике кусал руки. Они его убьют. Просто убьют, и всё. Не на свободе, так в камере. Сволочи! Все сволочи!

Горлышко бутылки ударило по зубам. Мелкими, дрожащими глотками Лев Николаевич влил в себя водку и затрясся в удушающем плаче. И всё-таки, кто? Кто его подставил? Щетинин? Нет, тот не мог этого сделать. Он сам сейчас лежит с сердечным приступом в реанимации. Тогда кто?

Медведева в аэропорту встречали. Как только он покинул терминал, к нему подплыли двое мужчин, в отлично сидящих дорогих костюмах, с военной выправкой. Одного из них Медведев знал очень хорошо. Вместе закончили одно училище, после десять лет служили в одном подразделении. Теперь полковник Андреев состоял вторым помощником руководителя СВР генерала Проклова. Именно он и обратился к Медведеву.

— Привет, Герман. С прибытием.

Полковник посмотрел сначала на бывшего сослуживца, потом перекинул взгляд на другого, незнакомого ему офицера.

— Спасибо. Я так понимаю, домой не поеду.

Медведев не спросил. Он просто констатировал факт. Андреев утвердительно кивнул головой.

— Тебя ждут.

Герман Иванович поморщился. И попробуй отказаться.

— Прямо сейчас? — единственное, что смог он придумать в ответ, что и развеселило встречающих.

— Сейчас. Если ты, конечно, не против.

Медведев пожал плечами: сейчас, так сейчас.

— Только мне необходимо проявить плёнки. И сделать фото.

— Без проблем.

Андреев набрал по телефону номер, отдал необходимые распоряжения.

В машине Медведева посадили на заднее сиденье. С правого края. Как бы тем самым показывая, что он свободен в своих действиях. Полковник нажал на кнопку блокировки двери, как только авто вырулило на скоростную трассу, закрыл глаза. Ну, вот, кажется, и конец.

Коновалюк ждал Владимира Николаевича в машине. Тот вернулся из Южнодонецка под утро, как сказал водитель, в половину шестого. Практически не спал, ни в самолёте, ни в машине. И потому, когда Яценко вышел из подъезда элитного пентхауза, то Тарас Гнатович удивлённо присвистнул. Бывший премьер никак не выглядел утомлённым и уставшим. Даже наоборот. Он светился силой и бодростью.

— Ну, что, Тарас? — Владимир Николаевич упал на заднее сиденье, рядом с помощником. — Как сегодня поведём дело?

— Как и планировали.

— Алексеев в курсе твоих планов?

— Зачем? Наши ребята уже всё блокировали. И трибуну, и место спикера. Ещё с пяти утра. Так, что когда Юрий Витальевич придёт к своему креслу, то оно, временно, будет занято.

— Дальше.

— Литовченко вчера встречался с Онойко. Они договорились о политреформе.

— Замечательно. — Яценко удовлетворённо потёр руки.

Тарас Гнатович раскрыл блокнот, перелистал его.

— Козаченко сегодня собирается вынести законопроект о пересмотре результатов второго тура голосования.

— Отдельно?

— Да.

— Ни в коем случае. Только в «пакете» с политреформой. Так и передай Онойко. — Яценко хлопнул коллегу по плечу. — Я ведь, Тарас Гнатович, приехал не один. Захватил с собой Смелякова. Довольно толковый мужичок. Мы с ним в самолёте имели очень даже интересную беседу. Так что моим оппонентам просто, за здорово живёшь, протянуть законопроект не получится.

— У нас появились изменения в планах? — удивлению Тараса Гнатовича не было границ.

— Не совсем. Ты Конституцию давно читал?

— А что?

— А то, что если результаты второго тура голосований признаны недействительными, то…

Яценко сделал паузу. Коновалюк мысленно ухватился за произнесённую фразу, и тут же вспомнил текст соответствующей статьи в главном законе Украины:

— Назначаются перевыборы.

Яценко прищёлкнул пальцами правой руки.

— Вот именно. Через полгода. А потому, у нас появляется дополнительный шанс: ещё есть шесть месяцев. На подготовку к новым выборам. Премьером поставят моего зама, естественно, временно. Кучерук не захочет что-то кардинально менять в правительстве, до новых выборов. А там, мы своего уже не упустим. Как тебе?

— А Майдан?

— Что Майдан? — вскинулся Владимир Николаевич. — Майдан, Майдан… Мы принимаем всё по Конституции Украины. Ни на йоту не отступая от неё. Пусть и они чтят законы Украины. Есть такое положение? Есть. Будьте добры, выполнять. Майдан… Да пусть себе стоит хоть все предстоящие полгода.

— А если не получится? По разным причинам?

— А оно и не получится. Козаченко не дурак. Прекрасно понимает, что полгода ему не выдержать. А потому и согласится принять политреформу. В полном объёме, именно так, как она прописана у Онойко. А это значит, место премьера после следующих парламентских выборов мне гарантировано.

Яценко несколько развернулся в сторону собеседника.

— Как тебе моя мысль?

— Умно. По закону. Хотя…

— Но ты же в неё поверил? Вот и Козаченко должен поверить. А иначе за «пакет» он ни в жизнь не проголосует. Будет тянуть время. Заводить массы. А нам ни в коем случае нельзя потерять свои территории. А ещё лучше, и центр приплюсовать. Мне очень нужна поддержка Киева. Кровь из носу. Так, чтобы, когда стану премьером, я мог вообще к чёртовой матери ликвидировать институт президентства. А потому, пан Коновалюк, готовься к новой борьбе.

Генерал-лейтенант Виктор Васильевич Проклов стоял у окна, спиной к сидящим. От чего у Медведева сложилось впечатление, что глава СВР далеко не в духе. К тому же, за столом, напротив, по хозяйски расположился полноватый и лысоватый Леонид Семёнович Шульга, первый зам. Проклова. Щетинин отсутствовал. А потому, рассудил Медведев, следует находить наиболее дипломатические выражения. К тому же, Медведев постоянно помнил о той информации, которую сумел «скачать» из различного рода изданий, связанных с десятыми числами текущего месяца. 12 ноября «первый» имел встречу с канцлером ФРГ, о чём было освещено в прессе. Также глава российской федерации виделся с рядом крупных западных бизнесменов, о чём в российской печати сообщено не было. Но, информация прошла по Украине, переданная в Киев из европейских СМИ. И речь, во время «встречи без галстуков» шла о строительстве нового транзитного газопровода, альтернативе подобного сооружения, проходящего через Украину и Беларусь. Теперь Медведев ощущал себя минёром. Вилен Иванович, который мог его прикрыть, отсутствовал. А потому, каждая неосторожная, непродуманная фраза могла привести к катастрофе.

— К сожалению, генерал Щетинин в больнице. — первым начал руководитель службы внешней разведки, заметив несколько недоумённый взгляд подчинённого. — Он должен был лично проинформировать меня. Но, как вы, полковник, понимаете, дать более полный анализ произошедших событий в Украине теперь предстоит вам. Вы готовы сообщить нам всё? Детально и подробно.

Как же, промелькнула мыслишка в голове Медведева, так я вам всё детально и расскажу…

— Так точно, товарищ генерал. — полковник вытянулся по стойке «смирно». — С чего прикажете начать?

— А с начала и начните. — Проклов устроился в своём кресле и кивнул на соседний стул. — И садитесь, полковник. Разговор, думаю, будет долгим. И, надеюсь, содержательным. Начинайте.

— В таком случае, товарищ генерал, разрешите выкладывать как факты, так и собственные домыслы.

— Прошу.

Медведев раскрыл папку, и принялся извлекать из неё документы, в вперемешку с какими-то рисунками и графиками.

— Начало активной работы по Украине было положено с дела по отравлению Козаченко. Нас, за несколько дней, предупредили, что кандидата от оппозиции собираются отравить небольшой дозой специально изготовленного яда, для того, чтобы полностью перевести на него всё информационное пространство.

— Какого яда? — тут же перебил полковника Леонид Семёнович Шульга.

— Точной информацией, к сожалению, не владею. Но в кулуарах киевского политического бомонда упорно оговаривается версия, что Козаченко отравили диоксином.

— Не слишком ли дорогое удовольствие? — разрешил себе высказать недоумение заместитель Проклова.

— В данном случае, нет, товарищ генерал. — тут же отреагировал Медведев. — Диоксин изготовляется всего в четырёх странах мира. В том числе, и у нас. Трое из этих стран открыто поддерживают украинскую оппозицию. Так что, по версии организаторов покушения, подозрение должно было упасть в первую очередь на нашу державу. Не исключаю тот факт, что использовался диоксин именно нашей, отечественной разработки.

— Подозреваете, кто-то из учёных вывез отравляющее вещество в Киев? — спросил Шульга.

— Вполне возможно, и не учёные. — ответил заму полковник, однако его взгляд упрямо смотрел на Проклова. — И вполне возможно, не в Киев. Доза, которой должны были отравить Козаченко, предполагалась быть таковой, чтобы повредить только некоторые части тела кандидата.

— Такое возможно? — Проклов обратился к Шульге. Тот неопределённо пожал плечами: проверим. — Продолжайте.

— Таким образом, Козаченко, через болезнь, по их прогнозам, должен был превратиться в своеобразное знамя, символ будущих событий. Однако, то ли с дозой перемудрили, то ли организм пострадавшего оказался слишком слабым, но факт остаётся фактом: он чуть не умер.

— Достаточно сантиментов. — отмахнулся Виктор Васильевич. — Мы помним доклад Щетинина.

— Я просто напомнил, о происшедшем, товарищ генерал. Теперь по сути. Нами был подан рапорт о происходящем, ещё до того, как…

— Мы и это помним. — Шульга резко оборвал Медведева. — Ближе к цели доклада.

— Слушаюсь. — Медведев подтянулся: вот оно, минное поле. — Миссию по обеспечению информацией об отравлении в Украине возложили на политолога Лугового. — полковник специально не отметил тот факт, что кандидатуру Лугового предложили Щетинину из окружения Проклова. Если, не он сам. Но сейчас вспоминать данные обстоятельство не следовало. — Однако, информация не дошла до Козаченко. Мы пытались разобраться, в чём причина. — Медведев разложив перед собой недавно сделанные фотографии и бумаги, бросил быстрый взгляд на генерала. Тот, как отметил полковник, спокойно смотрел на предложенные снимки. Первая мина, прошептал про себя Герман Иванович, и продолжил доклад. — И мы её обнаружили. Перед поездкой в Киев, Лев Николаевич Луговой имел три встречи с следующими господами. Депутатом Бундестага Гюнтером Шлоссером, — фотоснимок лёг перед руководителем разведки. — Шлоссер недавно прибыл в Киев, в составе Еврокомиссии по урегулированию проблемы. Далее. Луговой встречался с нашим первым олигархом, Старовицким. — вторая фотография, с изображением бизнесмена, легла напротив генерала. — А также с Густавом Велером, сотрудником института политических стратегий в Бонне, который, по странному стечению обстоятельств, сейчас тоже находится в Киеве. Именно Велер имел несколько встреч с Козаченко, в момент лечения последнего а Вене. Вот фото. К сожалению, о встрече Велера с Луговым нам стало известно буквально на днях. К тому же, имеются веские основания предполагать, что именно Велер являлся организатором отравления Козаченко. А потому, вывод нами был сделан следующий: либо Лев Николаевич Луговой передал информацию с опозданием. Либо он её передал такому человеку из команды Козаченко, которой не вхож в ближайшее окружение «Казачка». Второй, или третий состав. Либо, третий вариант: он её вообще никому не передавал. И ещё. Предполагаю, точнее, не исключаю вероятность того, что именно Луговой доставил российский диоксин за границу. У него для этого имелись все возможности.

Медведев не стал «открывать» роль Петренко в данном деле. Богдан Васильевич мог ещё пригодиться. Если, конечно, «верхушка конторы» оставит полковника на службе. Опустив глаза, Медведев ждал. Если, покушение на Литовченко — тщательно спланированная операция вышестоящих, в которую он, «Грач» и Щетинин вмешались, не имея на то указаний, то головы ему не сносить. Если же Луговой работал на свой страх и риск, то ещё можно было побороться за будущее. Что же вы никак не реагируете, товарищ генерал?

Проклов молчал несколько минут.

— Информация проверена? — наконец, произнёс он.

— Так точно, товарищ генерал. За исключением моих домыслов.

— Что скажешь, Леонид Семёнович? — Проклов неожиданно обернулся в сторону зама.

— В нашем окружении завёлся засланный казачок. — усмехнулся Шульга. — Что, к сожалению, не редкость. Особенно в последние годы. — зам повернулся в сторону Медведева. — Каковы ваши предположения по поводу причины столь нехорошего поведения граждан российской Федерации?

— Судя по всему, — осторожно продолжил Медведев. — у Лугового, или, скорее всего, у Старовицкого появилась идея воспользоваться транзитным газопроводом, что идёт через Украину в своих собственных, корыстных целях. Идея не нова. Некогда её использовал член команды Козаченко Александр Борисович Литовченко, в середине девяностых. — на этот раз глава разведки никак не отреагировал. Полковник отметил данный факт. Судя по всему в том скользком процессе Проклов участия не принимал. — Но, к этому человеку мы ещё вернёмся. Дальше я могу делать только предположения. Оба, и Луговой, и Старовицкий прекрасно понимали: руководство России будет против подобного рода сделки. И этот план у них бы действительно сорвался, если бы Яценко стал президентом. А потому, в противовес, естественно, возник альтернативный план вхождения российского бизнеса в команду Козаченко. Мало того, с их стороны имелась попытка ликвидировать Литовченко, второго человека в команде оппозиции, о котором я только что упоминал.

Медведев сжался внутри. Вторая мина. Вот и настал, как любят говорить в детективном жанре, момент истины. Итак, товарищ генерал, с кем вы?

— Давно пора. — снова усмехнулся Шульга. — Сколько этот Литовченко нам крови попортил, лет десять назад, не дай Бог. Кстати, Виктор Васильевич, дело на него в московской прокуратуре до сиз пор не закрыто. Может, подать материалы в Интерпол? Как считаете, товарищ генерал?

Проклов молчал. Долго молчал. Герман Иванович решил, что его опасения оправдались. Липкий, противный пот прошёл по позвоночнику вниз, явный признак животного страха.

— Не торопись. — генерал обвёл тяжёлым взглядом присутствующих. — Ещё успеем.

Медведев о многом, слишком многом догадывался. И первая фамилия, которая сейчас крутилась у него в голове, принадлежала «первому». Ни для кого не было секретом, что президент постоянно отслеживал конкурентов. Как в политике, так и в бизнесе. И в данном вопросе, в вопросе поставок энергоносителей, он никому уступать не собирался. У «первого» имелись свои, долгосрочные планы по поводу созданных в советское время обоих газопроводов. И в Украине, и в Белоруссии.

Проклову тоже не особо было по душе то, что в последнее время президент всё чаще и больше уделял внимание интересам именно бизнеса. Хотя, чисто по человечески, его понимал. Заканчивался второй срок президентства, и по Конституции тот был обязан освободить место главы государства. Тут по неволе задумаешься о будущем. Однако, сам факт, что частные бизнес — структуры, прочувствовав «первого», стали вот так, по наглому, без его ведома, шарить по чужой, стратегически важной для него, президента, а значит и для России, территории, настораживал. Припомнилось, ФСБ в конце лета сообщало о встречах Лугового с представителями западных финансовых элит. И о встречах со Старовицким сообщали. Но чтобы пойти на убийство…

— Ваши выводы, полковник. — Проклов произнёс фразу не потому, что думал, а потому, что следовало хоть что-то сказать.

— Вы имеете в виду Лугового?

— Нет Меня интересует Киев.

Кажется, пронесло. Хотя…

— На данном этапе, — начал Герман Иванович, — Яценко проиграл. Единственное, что он правильно сделал: пошёл на уступку социалистам. Сегодня, на заседании парламента, будет объявлено об изменениях в Конституции Украины.

Генерал поднял правую руку.

— Можете не продолжать. Я знаком с проектом Онойко. Для его ввода понадобится время.

— Естественно, товарищ генерал. Фактически, он должен сработать на будущие выборы. Однако, возвращусь к тому, о чём говорил ранее. Литовченко хотели ликвидировать. Причём, в организации покушения принимала участие и та часть политиков, которые находятся в руководстве команды Козаченко. Обладая полученным материалом против них, который у нас уже имеется, мы можем прогнозировать дальнейшие шаги Козаченко. Когда он станет президентом. И, естественно, сможем на него влиять.

— По поводу последнего оставьте возможность делать выводы нам. — резко оборвал полковника генерал. — В деле принимали участие наши люди?

— Да.

— Кто конкретно?

— Если позволите, я вам напишу их фамилии. Но, только вам.

Зам Проклова с недоумением посмотрел на подчинённого:

— Вы что, не доверяете здесь присутствующим?

— Ни в коем случае. Но те люди находятся под моим личным контролем. А потому, я грубо нарушу инструкцию, называя их имена прилюдно.

— Однако…

— Успокойся, Леонид Семёнович. Полковник прав.

Шульга пожал плечами.

— Как я вижу, Медведев, вы уже вынесли вердикт по поводу Яценко? — задал новый вопрос зам, искоса бросив взгляд на «босса». На этот раз тот не отреагировал.

— Это вынес не я. — тихо ответил офицер. — Если сегодня, а так оно и будет, примут решение о принятии политреформы, то, параллельно, в «пакете», будет принято и решение о подаче Верховной Радой в Верховный Суд Украины прошения, о пересмотре второго тура голосований, и разрешения на проведение третьего тура. Подобное решение есть катастрофа для команды Яценко. Что понимают все. — Шульга укола в свою сторону не заметил. Что Медведева особенно не расстроило. — Думаю, Яценко никаких иллюзий по поводу победы не строит. Сейчас для него основная задача: выбить политреформу. Для своего будущего премьерства. Через год. Когда пройдут парламентские выборы.

— Что ж, — Проклов, хлопком ладони по столу, подытожил встречу. — На данный момент, полковник, вы свободны. Пока Щетинин болен, вы, Медведев, будете исполнять его обязанности. Тебе, Леонид Семёнович. — Проклов обернулся к заместителю. — Установить наблюдение за Луговым и Старовицким. Круглосуточно. С прослушиванием. Всё понял?

— Так точно.

— Вам, полковник. — генерал вновь повернулся в сторону Медведева. — Отозвать всех своих людей из Киева. Всех, без исключений. Не нужно, чтобы кто-то из них, по глупой случайности, «засветился». Надеюсь, никто из них ни с людьми Козаченко, ни с Яценко не контактировал?

— Из действующих сотрудников, нет. — Медведев опустил голову.

— То есть, — Проклов насторожился. — Что значит, действующих?

— В контакт с депутатом Цибулей вступал генерал в отставке Рыбак.

— Евдоким Семёнович? А он каким бесом к вам туда попал? — вот тут генерал дал волю эмоциям. — Полковник, вы себе отдаёте отчёт, что творите?

— Извините, товарищ генерал. Но Евдоким Семёнович решение ехать в Киев принял самостоятельно. С депутатом Цибулей товарищ генерал знаком с сорок четвёртого. Более детально он его разрабатывал в пятидесятых. Именно по этой причине мы решили через Цибулю прокачать информацию. Это была идея самого Евдокима Семёновича.

— Какую информацию? Какие, к ядрёной фене, извинения? Что прокачать? Вы должны были настоять на том, чтобы он оставался в Москве. Старику уже за восемьдесят. У него больное сердце, а вы его на оперативную работу тащите. — Проклов с силой ударил кулаком по столу, глубоко втянул в себя воздух. Левая рука принялась нервно перебирать пуговицы на кителе. Что считалось верхом недовольства. — Вот что, полковник. Немедленно вернуть «старика»! И не дай Бог, если с ним что-нибудь в дороге случится! Головой отвечаете!

Медведев тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал состояние Проклова. К Евдокиму Семёновичу генерал, впрочем, как и все, кто с ним работал, относился немного трепетно. И не потому, что тот для многих, в том числе и для него самого, стал первым и настоящим учителем в их будущем профессионализме. Скорее, по причине, что Евдоким Семёнович, после войны, оставался человеком одиноким и бездетным. А потому все, кто у него начинал работать лейтенантами и капитанами, становились для него вроде как сыновья. Одним из таких сыновей был и нынешний руководитель СВР.

Когда Медведев, по окончании беседы, складывал назад бумаги, генерал, несколько успокоившись, спросил:

— Информация то хоть дала результат?

— Так точно. А иначе у «Старика» никогда и не получалось.

Проклов согласно качнул головой:

— Это точно!

Самойлов выхватил бутерброд из кармана куртки, освободил его от целлофана, разломил надвое, одну половину протянул Дмитриеву.

— Интересно. — Михаил кивнул вниз, в зал, где трибуну и места спикера и его заместителей, заполнили люди из лагеря Яценко. — Сегодня хоть что-нибудь начнётся, или так и проторчим, без дела?

Володя пожал плечами. Мол, подождём — увидим.

Голова трещала от простуды. Насморк не давал нормально спать. Тело ломило, словно по нему протопталась стая слонов. Так что, журналисту пока никак не хотелось покидать столь тёплого, во всех отношениях, места, как Верховная Рада Украины.

— Сюда бы Молчуненко. — протянул Самойлов.

— Генка сейчас, наверняка, отсыпается. Да и не поехал бы он.

— После того, что произошло, точно бы не поехал.

Внизу раздался шум. Самойлов снова наклонился. Депутаты от блока Литовченко вновь пытались безрезультатно пробиться к креслу Головы. Сам Алексеев только что вышел из комнаты спикера, и теперь стоял, прижатый к стене, буквально в двух метрах от своего рабочего места. Со стороны депутатов оппозиции раздались выкрики, чтобы пропустили спикера. Блокирующие трибуну ответили свистом и выкриками, мол, тогда откроем, когда ваши с нашими договорятся.

— Вовка, как ты думаешь. — Самойлов вернулся в прежнее положение. — О чём сейчас договариваются оппозиция и Яценко с Онойко?

— Хватит три бутылки. Или взять четыре. — пробубнил Дмитриев.

— В твоей ситуации и пяти будет мало. — Самойлов откинулся на спинку кресла, и прикрыл глаза: поскорей бы всё закончилось, что ли…

Кирилл Викторович Онойко устало прислонился на спинку кресла, закрыв глаза. Как его достали коллеги по парламенту…. Ещё вчера вечером всё было чётко расставлено по местам. Расписано. Понятно. Нет же, сегодня всё изменилось, перекроилось, поменялось.

Яценко, на заседании совещательной комиссии, с ходу предложил внести изменения в действующую Конституцию Украины, то есть предложил его, Онойко, вариант политреформы. Именно тот вариант, с которым были вчера вечером согласны и Коновалюк, и Литовченко. Александр Борисович тут же согласно кивнул головой. Однако, перед тем сказав, что сначала должно быть принято решение Верховной Рады о признании результатов второго тура недействительными, с дальнейшим обращением в Верховный Суд Украины, с жалобой на работу ЦИК, и требованием немедленного проведения судебного разбирательства. Яценко с такой формулировкой, фактически, согласился, только при одном условии. Он предложил, и политреформу, и решение о результатах второго тура проголосовать одновременно. Как он высказался, «одним пакетом». Литовченко такой подход не понравился.

— Подобное отношение к решению проблем неприемлемо. — Александр Борисович вскинул свою вихрастую голову, — Вы нам не доверяете. О чём тогда мы ещё можем говорить?

Яценко нахмурился, слегка опустив голову. А ведь действительно похож на «быка». - промелькнула мысль в голове социалиста.

— А с какой это стати, мы должны вам доверять? — Владимир Николаевич говорил медленно, с расстановкой. Так, чтобы каждое его слово запечатлелось в памяти всех присутствующих на согласительном совете. — Мы и не скрываем: никакого доверия с нашей стороны вы не увидите. Хотите доверия, идите на Майдан. Там вы его в избытке получите. Даже с процентами. А может вы нам доверяете? Тогда, давайте голосовать следующим образом. Сначала закон о политреформе. А после решение по заявлению в Верховный суд. Как? — в зале заседаний наступила тишина. — Вот. Вы нам тоже не доверяете. А потому, мы, со своей стороны, говорим о том, что и первый вопрос, и второй должны быть проголосованы одновременно.

Литовченко встал и решительным шагом покинул зал.

Что интересно, он крутит? — крутилась мысль в голове Александра Борисовича. — Похоже, «бык» прячет козырную карту в рукаве. Иначе бы он так себя не вёл. Но что он может прятать? Вчерашний «сходняк» пока не принял никакого решения. Разве что, кроме выступления Смелякова. Но, того можно в расчёт не брать. А «бык» через чур уверен в себе. Где-то мы сделали просчёт. И он решил им воспользоваться. — Литовченко вошёл в зал Верховной Рады, и посмотрел на картину, которую видел ещё с утра. Она, практически, не изменилась. Те же самые депутаты оккупировали место спикера, трибуну, и места Кабинета министров. Пробиться сквозь плотный ряд депутатских тел не было никакой возможности. По закону, они имеют право блокировать сессионный зал. Потому, как именно Литовченко первым провёл подобный эксперимент, и его не осудили. А раз можно было ему, то позволено и всем. Закон есть… Стоп! Сегодня слишком часто Яценко упоминал одну статью закона. Закона о выборах президента. Раньше за ним такого не наблюдалось. Плюс этот пикет. И ещё толпа перед Верховной Радой. Вот-вот драка начнётся. Только клич кинь. Закон о выборах… Александр Борисович потёр лоб рукой, и резким, судорожным движением потянулся за мобильным телефоном. Кажется, он понял причину спокойствия бывшего премьера.

Дмитриев сделал снимки из окна второго этажа Верховной Рады. Перед зданием скопилось порядка двадцати тысяч человек, приведённых с Майдана «бригадирами». Они заняли не только площадь перед входом в здание, но и всю зону Мариинского парка, который расстилался метров на пятьсот, перед зданием Верховной Рады и Мариинским дворцом. Везде стояли люди. Ждущие. Нетерпеливые. Замёрзшие. Надеющиеся на будущее. И не просто будущее, а светлое будущее. Только, те, кто его обещают, как правило, не поясняют, чьё светлое будущее они имеют ввиду.

Володя сделал десятка два фотографий, вернулся к себе, в ложу журналистов.

— Что-то интересное было? — спросил он у Самойлова, пока прятал в футляр фотоаппарат.

— Конечно было. — Михаил скинул ноги с соседнего стула. — Блондинка из хора показала свои ножки. Довольно, классные.

— Это которая? — Дмитриев бросил взгляд на хор имени Верёвки, ожидающий официального начала заседания парламента, который они должны были открывать Гимном Украины, в живом исполнении.

— Та, что ушла, три минуты назад. — Самойлов потянулся. — А ты ещё не так болен, если интересуешься девочками.

— Чья бы корова мычала… — протянул Володя и осёкся. — А ну-ка, брат Михайло, смотри вниз.

Самойлов слетел с занятой позиции, и наклонился над залом, следуя примеру оператора.

— Что ты увидел?

— Литовченко. — коротко ответил оператор.

Действительно, Александр Борисович в данный момент олицетворял собой фигуру крайнего нетерпения. Он слегка топал ногой по ковровой дорожке, придерживая правой рукой возле уха маленький, мобильный телефон, а левой подзывая к себе членов своей команды, и давая им какие-то, видимо, ценные указания.

— Кажется, скоро начнётся спектакль. — Самойлов кивнул в сторону аппаратуры. — проверь, чтобы ничто не подвело. Либо дело движется к шампанскому, либо к бутылке водки. Третьего варианта не дано.

Как только Литовченко покинул зал совещаний, Кирилл Викторович понял: произошло нечто не входящее в планы оппозиции. Вчера они согласились на предложение социалистов. Но, наверняка думали о том, чтобы «кинуть» его. Козаченко и не собирался голосовать за реформу. А вчерашнее согласование с Литовченко только ширма, чтобы депутаты — социалисты отдали свои голоса за постановление о том, что выборы прошли с нарушениями, и чтобы признать их недействительными. Точнее, не все выборы, а только второй тур. Мол, вы, пан Онойко, проголосуйте за то, чтобы провести третий тур, а мы проголосуем за вашу политреформу. И у них бы это прошло, если бы они поставили свои предложения первыми. Кинуть социалистов, при этом положив на лопатки бывшего премьера. Но, странное поведение Яценко сбило всех с толку. Яценко открыто жаждал продолжения борьбы. Это ощущалось чуть ли не физически. Ай, да артист! Слава Богу, что Тарас во время сообщил о происходящем, а то бы и он повёлся.

Кирилл Викторович посмотрел на сидящего напротив лидера оппозиции. Тот молчал.

В комнате стояла гнетущая тишина. Козаченко несколько раз просмотрел исписанные листы бумаги, час от часу бросая взгляды на двери. Потом, получив по сотовому информацию, Андрей Николаевич покинул зал совещаний. Тишина ещё более сгустилась.

После ухода Козаченко, Онойко налил в стакан воды, поднял его, но до рта не донёс.

А если «бык» сам хочет только использовать его? Никто не учитывает тот факт, что Верховный Суд может вынести и другое решение. Фальсификация голосов шла как с одной, так и с другой стороны. И доказать, что у Козаченко имелся количественный перевес фактически невозможно. А Яценко в состоянии надавить на Суд, и тот примет иное решение. Скажем, формулировка будет такая: выборы состоялись с несущественными нарушениями. Для Козаченко подобное решение Верховного Суда смерти подобно. Вторично он Майдан не поднимет. Особенно, если враг, в лице Яценко, учтёт все минусы прошедшей предвыборной кампании. Денег на повторение акции «банкир» не найдёт. Восток и юг он всё равно не осилит. А вот центр потерять может. А Литовченко раскусил «быка». Потому то оппозиция и загоношилась.

Кирилл Викторович рассмеялся, пригубил из стакана: а, всё-таки, Бог шельму метит.

Козаченко встретился с Литовченко в коридоре, в таком месте, где их не могли достать ни журналисты, ни соратники по борьбе. Практически, то был тупик, ведущий к одной двери, в кабинет бюджетного комитета. Со стороны прохода беседующих прикрыл Олег Круглый.

— Что выяснил? — Козаченко прислонился к стене. Ноги подкашивались, в голове стоял туман.

— Юристы говорят в один голос: мы можем проиграть Верховный Суд. Если на него не будет оказано соответствующее давление. Так что, Андрей, хочешь — не хочешь, а тебе опять придётся общаться с «папой» Только он может повлиять на мужиков в мантиях.

Козаченко поморщился от головной боли, и через несколько минут, прежде чем набрать номер телефона Кучерука, связался с Велером:

— У нас новые проблемы. Срочно нужна ваша помощь.

Владимир Николаевич прошёл в туалет. По-маленькому. Его всегда веселило это слово: по-маленькому. Ещё когда у него родился сын, то он, неожиданно, приучил себя в доме, среди близких людей, говорить на «детском языке». Папа смотрит ТИ. Пальчик бо-бо. Собаку, старого сенбернара все домашние называли никак иначе, как Сеня, хотя у того была кличка Лорд. И именно эти воспоминания, на уровне чувств, спасали его в трудные минуты. Никто и предположить не мог, что буквально вчера, в машине, чтобы успокоиться, бывший глава правительства думал о… Сене. О старом, облезлом псе.

Экс-премьер уже собрался, было, сделать то самое, то есть по… Как его прервал телефонный звонок. Мелодия отыграла «Киевские вечера». Звонил «папа».

— Как твои дела, Володя?

— Вашими молитвами, Даниил Леонидович. Вот, безработный. Правда, пока ещё кандидат. Смешно, правда. И решение ЦИК есть. И ваше согласие было. А всё ещё кандидат.

— Слышал, ты хочешь через Верховный Суд решить свою проблему?

Яценко онемел. О своих мыслях, кроме Коновалюка, он никому не рассказывал. Да и с тем общался буквально несколько часов назад. Всё остальное время тот находился при нём. И никак не мог связаться с президентом. Просто физически не мог. Неужели его просчитали? Что ж, в таком случае молодцы, ничего не скажешь. Главное, чтобы не просчитали его дальнейшие, более дальновидные планы.

— Что замолчал, Володя? — голос президента надтреснуто рассмеялся. — Не считай, Володечка, себя умнее других. Не один ты читал Конституцию. Есть и другие, кто тоже умеет видеть между строк. Так что, прекращай играть в свои игры, и соглашайся на то, что предлагает Литовченко. Это тебе мой совет.

— Странный совет. Особенно, если учесть, ход последних событий.

— А ты их не учитывай. Дело зашло слишком далеко. Пора на нём поставить точку. Я тебя поддержу, в случае чего.

Яценко молчал. Ему жутко, до боли в скулах, хотелось выматериться в трубку, так, чтобы «папа» услышал всё, что он о нём думал. Поддержит… Уже поддержал! Но Владимир Николаевич сдержался. В большой политике эмоции не в почёте. Здесь может быть всё, что угодно. Но не для кого угодно. Внутри всё работало чётко, и скоординировано. Либо ты в упряжке, вместе со всеми. Либо ты вне игры. Что значит быть в упряжке, Яценко знал. Это значило, что во вне Верховной Рады, телевидения, радио, газет и всякой другой галиматьи, которые приносят деньги и власть, ты должен быть со всеми предельно тактичен и спокоен. Эмоции в данном клубе не в цене. В цене игра. Актёрское мастерство. Это Владимир Николаевич усвоил очень хорошо. И теперь он собирался во всю воспользоваться полученным уроком.

— Что молчишь, Володя?

— Думаю. — голос звучал как нужно. Тихо и надтреснуто.

— Над чем?

— Да над тем, насколько меня кинут.

— Я тебя не кину.

— А они? Как только я сдамся, меня по стенке размажут.

— Успокойся. Там тоже не дураки. И им тоже нужны покой и стабильность. В конце-концов, я с ними договорюсь.

— Вы уже с ними один раз договорились. Результат я вчера ощутил на своей шкуре. — всё-таки сорвался. Яценко тряхнул головой, и сжал телефонную трубку ещё крепче. — Лично моё мнение таково. Дело подано в суд. Вот пусть он всё и рассудит.

— Володя, не мне тебе рассказывать, как у нас суды выносят решения. — тон президента теперь был жёстким и твёрдым. — Мы не можем дальше загонять ситуацию в тупик. Иначе будет катастрофа. А потому, ты должен пойти на попятную. И это решение вынес не только я. Твои «спонсоры» меня тоже поддерживают.

Вот сука, Яценко, крепко прижав трубку к щеке, еле сдерживая смех. Уже и с «кошельками» договорился. Молодец, старик. Выполнил часть его работы. Сам того не ведая.

— Что опять замолчал, Володя?

Владимир Николаевич в сердцах, так, чтобы было слышно на другом конце провода, сплюнул в унитаз, помолчал ещё несколько секунд, после чего произнёс:

— Что мне нужно делать?

— Ничего. Не ставь палки в колёса, вот и всё.

— То есть? — продолжал играть в простачка бывший премьер.

— Проголосуй за судебное разбирательство. И не лезь в него, со всякими настоящими и липовыми доказательствами. Не крути своими восточными мускулами. Не затягивай час. То есть, веди себя по — джентельменски.

— И остаться с голым задом?

— Отчего. У тебя появился козырь. Предложение Онойко. Вот им и воспользуйся. Если сумеешь провести закон, через год пост премьера в Украине будет цениться выше, чем пост президента. Тебе, как говорится, и карты в руки.

Яценко явственно почувствовал, как оппонент усмехнулся. И восхищённо покачал головой: вот ведь, пройда, просчитал, таки…

— Володя, ты же должен понимать. У каждой игры есть свои правила.

— Я это давно понял. Боюсь, как бы те карты не оказались краплёными. — а время и нервы потянуть стоит. Авось, что-то и перепадёт.

— Волков бояться, в лес не ходить. Это хорошо, что ты всё понимаешь. А теперь нужно, ещё и осознать. Эта партия тобой проиграна. Но не до конца. Хочешь сохранить позиции — уйди временно в тень.

— Чтобы потом уйти в небытие?

— Ты и в небытие? Не смеши меня. — президент несколько секунд молчал, потом продолжил мысль. — Такие, как ты просто так не уходят. Но сейчас лучше отойди в сторону. Диктатура никому не нужна, потому, как с тобой после никто не станет общаться на равных. А будешь сопротивляться дальше, другого пути у тебя не будет. Так что, лучше прислушайся к совету старика.

Снова наступила пауза. Кучерук ждал.

— Предположим, я согласен. — Яценко оглянулся по сторонам. Хотя, знал, что никого рядом с ним нет. Охрана работала хорошо, и, пока он не покинет общественное заведение, сюда никого не впустят.

— А можно без предположим?

— Можно. Только теперь вы выслушайте меня. Точнее, мои условия. И тогда, может быть, состоится общий диалог. Первое. Козаченко соглашается на реформу. В пакете с решением Рады. В работу Верховного Суда обещаю не лезть. Пусть будет так, как вы говорите. Какое решение он примет, с тем я и соглашусь. Но, вы должны мне дать гарантию, что никто не станет преследовать меня и моих людей после этого бардака.

— Володечка, такого обещания я тебе дать не могу. Сам на волоске вишу. Слышал, небось?

— Слышал. А потому, в моих и ваших интересах, передать мне все материалы на «банкира». И Литовченко. А уж себя и вас я, как-нибудь, защищу. Даю слово.

— А если не дам?

— В таком случае, вы вынуждены будете либо расстаться с идеей о суверенной Украине, и станете первым, и последним президентом, при котором страна потеряла стабильность, и самостоятельность. Либо вам придётся самому применить диктаторские полномочия. Но уже ко всем. И ко мне, и к нему. В таком случае, вы окончательно потеряете Запад. Выбирайте.

После минутных колебаний Кучерук спросил:

— Что тебя конкретно интересует?

— Причины развала банка «Незалежна Україна». Материалы по поездкам Козаченко в США в конце девяностых. Материалы о встречах в начале 2000 года. Его причастность к «Газовым магистралям» Литовченко, в девяносто шестом году. Пока всё.

— Многовато.

— Достаточно, чтобы сохранить свободу и независимость.

В трубке Яценко слышал тяжёлое дыхание: «папа» думал.

— Хорошо. Как ты сказал, предположим, я согласен.

Яценко приспустил галстук, и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Кажется, наша взяла.

— Чёрт с ним. Пусть выигрывает пост президента. Я скажу своё слово после парламентских выборов.

— Уверен, что их выиграешь? Гарантию дашь?

— На все сто процентов. Вот тогда я его и прижму. Когда встанет вопрос о премьер-министре.

— Ну что ж, Бог тебе в помощь.

— Нет, Даниил Леонидович. Просто сказать слово совсем не означает начать действие. Сейчас к вам приедет Коновалюк. Вы передадите ему материалы. Показывать их не стоит. Я всё проверю здесь, на месте. Если всё будет в порядке, мы проголосуем за «пакет».

Президент снова на некоторое время замолчал. Яценко его не торопил. С таким то материалом прощаться, и, фактически, на слово. Но у того уже не было иного выхода.

— Хорошо. Присылай Тараса. Жди его через час.

Яценко спрятал мобильник в карман, и, от всей души, принялся отплясывать в общественно сортире. Плясать так, как его в детстве учил дед: в присядочку, с прихлопываниями ладонями по коленям, притопыванием, и покряхтыванием от удовольствия.

Самойлов заснул. Сидя в кресле. И снилась ему всякая ерунда. То детство, то Майдан, то Юлька, непонятно куда пропавшая, после того дня, когда в Киев прибыли бело-зелёные. То жена, почему-то плачущая над столом. Пустым столом, накрытым старой, рваной скатертью. Ближе к утру приснился попугай Кешка, живший у него на кухне три года, и сдохший за полгода до его отъезда в Киев.

Михаил проснулся от удара по плечу.

— Ты что, совсем сбрендил? — Володя покрутил пальцем у виска. — Тут вот-вот должно заседание начаться, а он храпит на всю Ивановскую.

— Не может быть. — Михаил встрепенулся, и сел. — Я никогда не храплю.

— Это расскажешь кому-нибудь другому.

Володя наклонился над камерой.

— В зале движуха началась. Приготовься. Да, кстати, созвонись с Москвой. Они тебя по мобильному вот уже как полчаса вызванивают. А ты харю давишь.

— Да иди ты… — Самойлов просмотрел на телефоне список не принятых звонков. Точно, так и есть, звонили с «Московского кабельного».

— Я вас слушаю, Сан Саныч. — пропел в трубку Михаил, когда главный менеджер канала ответил на его вызов. — Вы меня искали?

— Вы куда пропали, чёрт вас дери? — Сан Саныч находился явно не в лучшем духовном расположении.

— Так мы на месте. В Верховной Раде. А что случилось?

— Ничего хорошего. Возвращайтесь в Москву.

— То есть как? — Самойлов недоверчиво кивнул Володе, мол, «Санька» какую-то галиматью несёт. — У нас ещё не весь материал собран. К тому же, только сейчас начинается переговорный процесс. Нелогично.

— Вот когда на «бабках» будешь сидеть, тогда и станешь решать за всех, логично, или нелогично. Понял? В общем так, завтра, максимум послезавтра жду вас с отчётом. Всё.

Михаил положил трубку в карман, и упал на спинку кресла.

— Как всё меня достало.

— Что ещё случилось? — Володя снимал происходящее внизу, отключив микрофон. Звук, решил он, наложу после. Во время монтажа.

— Нас отзывают.

— И слава Богу. — пробурчал оператор. — Хоть нормальной, человеческой жизнью поживу. А ты что, расстроился?

— Так дело то ещё не сделано.

— Ну и…. с ним. — Володя ещё раз прошёлся по залу объективом. — Посмотри, может мы, как раз, и во время уедем. Кажется, начинается.

— Алло, Тарас Гнатович?

Коновалюк с недоумением вслушивался в уверенный голос незнакомца.

— Да, я. А кто вы такой?

— Это не имеет значения. — странно, но Тарасу Гнатовичу показалось, будто он где-то уже слышал этот голос. Раньше. Не вчера. И не недавно. Давно. Очень давно. И этот голос вызывал чувство тревоги.

— Что вам нужно?

— От вас ничего. Я звоню, чтобы сообщить новость, которую вы давно ожидаете. Тот человек, который убил вашего отца, мёртв.

Тарас Гнатович медленно опустился на корточки. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли разноцветные круги. Рука с мобильным телефоном опустилась. На дисплее высветилось, что номер телефона, по которому звонили, скрыт. Тарас Гнатович долго смотрел на дисплей, с трудом соображая, что же ему делать дальше. Абонент терпеливо продолжал находиться на связи. Коновалюк сделал попытку успокоиться, но у него ничего не вышло. Тело обмякло, будто провалилось в глубокую яму. Хорошо, что несколько минут назад успел передать Яценко пакет. Тарас Гнатович с трудом поднялся, медленно поднёс трубку к уху:

— Кто это был?

— Наёмник. Ему сделали заказ на вашего отца.

— Я понимаю, что наёмник. Кто его нанял?

— На этот вопрос я вам ответить не могу. И не потому, что не хочу. Я не знаю ответа. Ищите. Хотя, думаю это дело безнадёжное. Теперь найти заказчиков вам будет значительно сложнее.

Тарас Гнатович с трудом стоял на ногах:

— Но ведь вы нашли убийцу. Что вам стоит найти и заказчика?

— Я заплачу!

— Я не работаю на заказ.

— Но почему вы не хотите найти того, кто заказал смерть папы?

— Это не входит в мои обязанности. Обратитесь в прокуратуру.

— Подождите, не выключайте трубку. Мне знаком ваш голос. Мы встречались раньше?

— Лично я не припомню.

Он помнит. — рука Коновалюка, прижимая трубку плотно к ушной раковине, мелко дрожала. Тарас Гнатович каким-то восьмым, или десятым чутьём чувствовал, что его собеседник о многом не договаривает. О самом главном. Коновалюк с трудом напряг память. И вспомнил этот голос, в деталях, даже в самых мелких. Он даже вспомнил, как выглядит этот человек. — Мы с вами встречались. Сразу после смерти отца. Вы следователь. Из службы безопасности. Вы тогда вели дело папы.

— Как видите, довёл, до половины. Остальное не в моей компетенции.

Тарас Гнатович глубоко втянул в себя воздух, и выдохнул:

— С чего мне посоветуете начать?

— А почему вы решили, что я вам стану помогать?

— Иначе, зачем вам звонить? Просто, сообщить новость?

— Логично. Но я действительно позвонил вам, только для того, чтобы сообщить эту новость. А по поводу заказчика… Вариантов для дальнейших поисков не так уж и много. Вспомните. Ваш отец собирался выставить свою кандидатуру на пост президента.

— Причина в выборах? — тут же перебил Тарас Гнатович.

— Не знаю. Это только первая версия. Наиболее проработанная, и в которую верит большинство. Вторая. Задайте себе вопрос: почему ваш отец колесил в те дни по всей Украине?

Тарас Гнатович прикрыл глаза нервно трясущейся ладонью. Отец ездил по Украине, потому что движение «Украинское сопротивление», созданное им с таким трудом в конце восьмидесятых, раскололось на несколько партий, которые в тот год решили стать независимыми политическими единицами. И самостоятельно идти в дальнейшую жизнь. И не под руководством Коновалюка. У них появились свои лидеры. Которым его отец, своим авторитетом, своими взглядами, своими решениями мешал подняться на высшую ступень политического олимпа.

— И ещё, Тарас Гнатович. — Коновалюк почувствовал, что телефонный разговор приближается к завершению. — Не пытайтесь меня найти. Это был мой первый и последний звонок. Прощайте.

Синчук отключил телефон. Тут же, на месте, разобрал его, вынул сим-карту, батарею, и всё сбросил с моста в Днепр. После, сев в машину, подполковник несколько секунд сидел неподвижно. Напрасно, конечно, решился он на этот звонок, но иначе поступить не мог. По крайней мере, теперь совесть хоть частично чиста.

Дверца авто с силой захлопнулась. И машина стартанула с места.

Дай Бог силы, справиться с самим собой. А с врагами разделаться силёнки найдутся.

Андрей Николаевич, прочитав записку, попросил всех покинуть комнату совещаний. В том числе, и Литовченко. Александр Борисович сделал, было, попытку, остаться, но Козаченко настоял на своём. Через минуту в комнату вошёл Яценко.

Теперь они остались одни. С глазу на глаз. Впервые, с начала избирательной гонки. Оба одинакового роста. Только оппозиционер более стройный, и подтянутый. Оба уставшие. Вымотанные последними сутками противостояния. И ненавидящие друг друга. Слишком, чрезмерно слишком было вылито грязи с обоих позиций. И пройти через образовавшуюся лужу теперь предстояло обоим. Но как это сделать пока не знал ни один, ни второй.

Яценко прокашлялся. В конце концов, он попросил о встрече, а потому ему и начинать разговор.

— Андрей Николаевич, — рука бывшего премьера легла на папку, которую десять минут назад доставил Коновалюк, — У меня к вам имеется предложение.

— Ни на какое сотрудничество с вами я не пойду. — тихо и устало произнёс оппозиционер.

— Речь идёт не о сотрудничестве. А о согласии с обеих сторон прекратить конфликт. Я предлагаю, проголосовать предложенные Онойко и ваши инициативы одновременно. В «пакете».

Козаченко вскинул на политического врага взгляд, полный презрения. Началось… Что, почувствовал, как земля из под ног уходит?

А Яценко монументально возвышался в двух шагах от Андрея Николаевича, слегка раскачиваясь с пятки на носок. Видимо, нервничал.

— В каком «пакете»? — стали первыми слова, что смог выдавить из себя Козаченко.

— Вы проголосуете за конституционную реформу. Точнее, чтобы реформа набрала силу после избрания будущего парламента.

— Хотите сделать пост премьера выше поста президента? И думаете, я за это проголосую?

— И не только вы. — голос Яценко звучал глухо, надтреснуто. — Но и вся ваша команда.

— Это что? Угроза?

— Ни в коем случае. Простой здравый смысл. Как вы понимаете, нам, и лично мне, терять нечего. А вот вам…

Козаченко проследил за взглядом оппонента, и тоже посмотрел на папку, сжатую крепкой пятернёй левой руки бывшего премьера.

«Папа» подстраховал, — догадался Козаченко. — Наверняка, в ней находится нечто такое, что может поменять всю ситуацию в корне, и прямо сейчас. Немедленно. Потому, как гриф на коже, в правом углу, стоял президентский. А после вчерашнего сие могло означать только одно: «папа», после его звонка Велеру, решил кое-что поменять в дислокации сил.

Козаченко понял: своими последними действиями они перегнули палку. Не следовало подключать немца. Нужно было самому упасть в ножки президенту. Побрезговал. Не захотел пачкаться. Вот и получил. Что могли передать на него? Да многое что. У «папы» всегда хранился секретный материал на своих подчинённых, который тянул не на один десяток лет.

— Я пока обойдусь тем, что в стране, наконец, наступит порядок. — Яценко отметил взгляд Андрея Николаевича. И понял: тот согласится. По другому не сможет. А там глядишь, мы на него, в другое время надавим. Но уже фактами. Главное, не торопиться. Не спешить. Пусть думает, всё, что угодно. Пусть боится. Пусть пробует завладеть документами. Пусть применит криминал. Вот тут мы его и подденем. Найдём способ, и возможности. Вот тогда и поговорим, кто связан с бандитами, а кто нет. — За вами ответ.

— Мне нужно подумать.

— Думать некогда, Андрей Николаевич. — Яценко поморщился. — Люди с десяти утра ждут. И не только в стенах Верховной Рады.

Козаченко вяло кивнул головой, провёл рукой по голове, поправляя причёску, или просто от нервов, и выдохнул:

— Хорошо. Я согласен. В «пакете».

И, не подавая руки, покинул комнату. Владимир Николаевич приблизил свою ладонь к лицу, внимательно посмотрел на неё, и крепко сжал в кулак.

«Ничего, аристократ, ты мне её ещё пожмёшь. И не один раз. Ещё, быть может, и в уста сахарные целовать будешь. Всему своё время. Всему свой срок».

Глава СБУ, Олег Анатольевич Тимощук томился в приёмной Козаченко долго. Часа три с половиной. Тот всё никак не мог найти время для встречи с руководителем спецслужб, хотя сам, лично, попросил о встрече.

Как только Олег Анатольевич вошёл в кабинет, Андрей Николаевич, приподняв голову от бумаг на столе, кивнул в сторону стула, по другую сторону стола.

— Присядь. Дел накопилось столь много, что не успеваю.

— К заседанию Верховного Суда готовитесь? — поинтересовался руководитель СБУ.

— К нему.

— И как общий настрой?

— Выиграем. Теперь точно. Ни одного шанса не дадим врагу. — Козаченко потянулся в кресле и запел, — Чужой земли мы не хотим не пяди, но и своей клочка не отдадим! Ты вот что, Олег, — Андрей Николаевич резко изменил ход беседы. — Не обижайся. Я действительно признателен тебе за то, что ты сдержал слово. Но пойми и меня. Как мои партнёры отнесутся к тому, что я тебя, ставленника Кучерука, оставлю Головой СБУ? К тому же тот скандал в прессе, по поводу моего отравления… Конфликты нам, особенно на начальном этапе, не нужны. А потому, у меня имеется к тебе предложение. Как только я стану президентом, ты, по собственному желанию, пишешь заявление про отставку. А я тебе нахожу приличное место. В довольно крупной, финансовой структуре. Идёт?

— Нет. — Тимощук отрицательно покачал головой. — Не пойдёт. Хотя, с одной частью условия, согласен. Как только ты становишься президентом, я действительно пишу рапорт на увольнение. И всё.

— То есть, как всё? — Козаченко с неподдельным удивлением смотрел на собеседника.

— А вот так, Андрей Николаевич. Помнишь, как мы договаривались в парилке? Про два условия? Я тебе помог. Своё обещание выполнил. Но ты моего первого условия не выполнил. Так что, со вторым будет проще. За свою помощь, Андрей Николаевич, я хочу одного: простого, бытового спокойствия. Хотя мне до пенсии далековато, но, думаю, применение себе и своим силам найду самостоятельно. — Тимощук приподнялся со стула. — Да, и ещё, Андрей Николаевич. Чтобы у тебя не появилось желания в недалёком будущем вновь использовать меня, будь в каком-либо качестве, я оставлю у себя некоторые документы. И записи. Так, на всякий случай.

Козаченко не ожидал подобного окончания беседы.

— И что там за записи? — господи, ещё один шантажист.

— Мелочь. — Тимощук поднялся с места, и достал из кармана кассету. — Хотя, копию одной я тебе подарю. В знак завершения нашего сотрудничества.

Андрей Николаевич протянул руку:

— Что на ней?

— Один из твоих человечков практически сознаётся в участии в твоём отравлении. Ну, а тебе самому решать, что с ним делать. Казнить, как говорят, или помиловать.

Тимощук направился к дверям, но возле выхода задержался, обернулся:

— И ещё, Андрей Николаевич. Мой совет. Не вздумай мстить. Месть, она как топор. Может и обратно обухом вернуться.

— Кому? — вскинулся Козаченко, но за Тимощуком уже закрылась дверь.

Сидя в машине Олег Анатольевич прикинул: правильно ли он повёл себя с будущим президентом? Проанализировал все «за» и «против». И с удовлетворением хлопнул ладонью по коже сиденья: правильно. Теперь Козаченко был предупреждён. Если в будущем надумает нацелиться на него, Тимощука, получит в ответ пилюлю, похуже пистолетной. Компромата у генерала хватало. С избытком. И хранил он его, естественно, в таком укромном месте, что и с собаками не найдёшь. Правда, Олег Анатольевич имел и некоторые сомнения. В частности, не давала покоя мысль: а правильно ли он сделал, что сдал Новокшёнова? И снова, ещё раз всё взвесив, ответил себе: нет, и здесь я поступил верно. Генерала снимут с поста главы областного управления. А вот в системе оставят. Снимать Новокшёнова равносильно снятию Тарасюка. На что «банкир» не пойдёт. А ему, Тимощуку, в будущем, в «конторе» будут нужны свои люди. Оригиналом плёнки можно придавить Новокшёнова. Он, за эту плёнку, из шкуры вывернется.

Олег Анатольевич вывернул на проспект и прибавил газу.

Любой долг платежом красен. — пробормотал Тимощук, перестраиваясь в левый ряд. — И вы, Андрей Николаевич, ещё ко мне придёте. Не сейчас. И не завтра. Позже. Значительно позже. Когда мои ставки вырастут в глазах Яценко. А то, что «бык» ещё вернётся «на верх», я не сомневаюсь.

Козаченко проводил взглядом автомобиль руководителя СБУ, после чего резким движением распахнул окно и вдохнул свежий, морозный воздух.

— Ничего. Ничего. — Андрей Николаевич дышал глубоко, с наслаждением. — Я с вами поиграю в демократию! Только не рассчитывайте, что долго. Всем шеи посворачиваю. Уроды! Что надумали? Угрожать! И кому? Мне!

Козаченко отошёл от окна, прошёл через весь кабинет ко вторым дверям, что вели в комнату отдыха. Через минуту рука кандидата в президенты нашла в баре бутылку с мартини. Винт слетел с сосуда, и исчез где-то в углу, под диваном. Дорогой напиток, через горло бутылки устремился в горло лидера оппозиции. Неожиданно дверь приоткрылась, и в образовавшемся проёме проявилась голова брата.

Андрей Николаевич оторвался от сосуда:

— Ты слышал, Серёга? Нет, ты такое слышал, чтобы мне, выигравшему, угрожали проигравшие? Ничего, — бутылка вновь коснулась губ Козаченко. — Мы с ними разберёмся…

— Андрей… — начал, было, говорить Сергей, но старший брат его перебил.

— И всё-таки, мы победили. Всё! Теперь вот где они у меня будут. — Андрей Николаевич показал сжатый кулак. — Первое, что сделаем: сместим с постов всех, кого поставили «папа» с «быком». Только наши люди! Везде! На всех постах! А как посадим повсюду своих, то и политреформу отменим. Найдём причину. Как ты думаешь…

Сергей, явно не слушая брата, подошёл к вплотную к нему, и взял того за руку:

— Андрей, мама умерла.

— «Грач», срочно приезжай. — говорил Синчук. Тревожно. Нервно.

— Куда приезжать?

— В Беличи. Старику плохо. Очень плохо. Сердце.

«Грач» выбежал на проезжую часть, остановил такси.

— В Коцюбинское.

Водитель бросил взгляд на пассажира.

— Двадцать.

— Согласен. Поехали.

— Двадцать «баксов»! — назвал хозяин машины, по его мнению, астрономическую сумму.

— Если доставишь за двадцать минут, дам сорок. А за пятнадцать — пятьдесят.

— А если за десять?

«Грач» посмотрел за окно. Они находились в районе Лукьяновки.

— Не реально.

— А если успею?

«Грач» вынул из кармана мятую сотню долларов.

— Тогда твоё.

Машина рванула с места. Какими огородами вёз пассажира водила, тот так и не понял. Но, в Беличах они были через двенадцать минут.

«Грач» протянул сотню. Водитель покачал головой:

— Не пойдёт, брат. Не заработал. Опоздал.

— В таком случае, бери деньги и постой минут десять. — «Грач» открыл дверцу машины. — Не бойся. У меня там друг с сердечным приступом. Ты не знаешь, где есть круглосуточная неотложка?

— На Святошино. Беги, парень. Будь спок, дождусь.

«Грач» перебежал через железнодорожное полотно, проскочил привокзальную площадь, и ворвался в двери дома:

— Как он?

Синчук, державший в руках шприц, спокойно произнёс:

— Плохо. До утра не дотянет.

— У меня там такси. Может, его в больницу.

— Нельзя. Умрёт в пути. Отпусти машину, и возвращайся. Он очень хотел тебя видеть.

Пока «Грач» выполнял распоряжение, подполковник ввёл генералу внутривенное лекарство. Евдоким Семёнович слабо приподнял руку, и попытался что-то показать на пальцах. Говорить он не мог. Не хватало сил. Голос не подчинялся воле военного. Синчук, присев рядом на стул, молча наблюдал за рукой больного. Когда «Грач» вошёл, та, слабой, избитой лозой, упала на край постели.

— Я здесь, дед. — «Грач» взял слабую кисть генерала в свою, и нежно погладил морщинистую кожу руки.

— Он что, твой дедушка? — Синчук привык в этой жизни ничему не удивляться, но чтобы у Рыбака был внук, такого себе и представить не мог.

— Да. — «Грач» поправил одеяло, укрывавшее тело генерала. — Он во время войны любил одну девушку. Она погибла. У неё была сестра. Я её внук. Он, — «Грач» кивнул в сторону кровати. — Всё время нам помогал. Чем мог. И, естественно, когда мог. Вот потому я и пошёл работать в разведку. Ради него.

— Весело девки наши пляшут.

Станислав Григорьевич прошёл на кухню, почистил картошку, сварил её, достал из холодильника селёдку, бутылку водки, и со всем этим добром, с трудом уместившемся на пластиковом поносе, прошёл в комнату. Из динамиков тихонько неслась классическая музыка. «Грач» настроил приёмник на местную волну.

— Вообще-то дед любит джаз. — «Грач» отвернулся в сторону, чтобы Синчук не увидел слёзы в его глазах. — В Америке пристрастился. Армстронг, Мюллер, Эмма Фицджеральд. Но это из последнего. А так, он больше по классическому направлению.

Синчук наполнил рюмки. «Грач» опрокинул стопку, но закусывать не стал. Всё время держал руку старика, будто боялся, что тот уйдёт из жизни без него. — Помню, как-то ему наших купил. Козлова. Так он долго к нему привыкал. А потом всё на его концерты ездил.

— У тебя дети есть, «Грач»?

— Есть.

— Сколько?

— Один.

— Большой?

— Скоро будет семнадцать..

— И кем станет?

«Грач» повёл плечом:

— Надеюсь, человеком. А там, кто знает. По моему пути точно не пойдёт. Я для него неудачник. В связи с «легендой».

— А в управление не хотел перейти?

— Врать не буду, мысли были. Только кто станет тащить мою лямку? Романтика в нашей работе пропала ещё в начале девяностых. Когда стали продавать вся и всё. Мы, как-то, в одночасье стали… Даже не знаю, как определить словами. Скурвившимися, что ли… Понимаю, без денег никуда не деться. Но, ведь не всё продаётся. — «Грач» кивнул на старика. — Ему что, легко было? Однако, он не продался.

Синчук налил по второй, но водка так и осталась стоять на столе нетронутой.

«Грач», что-то почувствовав, сжал ладонь старика. И во время. Лёгкие генерала захрипели, тело вытянулось. Сердце разведчика перестало биться.

«Грач» замер, как бы впитывая в себя смерть близкого человека, а потом, когда худое, побитое жизнью тело безжизненно обмякло, тяжело опустился на пол, свернувшись калачиком, словно спрятался.

— Тебе помочь? — Синчук тронул товарища за плечо.

— Нет. — «Грач» тряхнул головой. — Я завтра должен вернуться в Москву. Если сможешь, похорони его здесь, в Киеве.

— А как же… — подполковник с трудом подыскивал слова. — Может, их разом? А?

«Грач» снова тряхнул головой.

— Никто не знает, где её могила. Она погибла в сорок четвёртом. В Сибири. Пятьдесят восьмая статья. Он в это время находился здесь, на Украине. А потому, ему всё едино, где…. Конечно, если это возможно.

Синчук опустился рядом.

— Сделаю. В лучшем виде. Не тревожься.

— Спасибо. — «Грач» опустил голову, и неожиданно заплакал, тихо поскуливая, и по бабьи тряся плечами.

Самойлов с Дмитриевым сели в самолёт утром. Михаил хотел покинуть Киев поездом, но Володя настоял на авиатранспорте. Всё равно платила «фирма». Как только машина оторвалась от земли, Самойлов откинул спинку кресла и заснул. Володя некоторое время смотрел в иллюминатор, потом тоже откинулся, прикрыл глаза. Они возвращались домой.

Никто из них, и это естественно, не мог тогда знать, как дальше разовьются события. Но спрогнозировать их они могли. Впрочем, как после выяснится, их прогнозы будут иметь небольшое отличие от будущей реальности.

Через несколько дней, Верховный Суд Украины вынесет постановление, в котором признает: Центральная избирательная комиссия виновна в том, что второй тур выборов президента Украины был полностью сфабрикован. А потому результаты голосования второго тура недействительны. Председателя комиссии отстранят от занимаемой должности. А население страны неожиданно узнает об объявлении третьего тура голосований. Так что, ждать нового президента пришлось не полгода, как того требовала Конституция, а меньше месяца.

Владимир Николаевич проиграет третий тур. Впрочем, он на него особенно рассчитывать и не будет. Спонсорская помощь от украинского бизнеса, который, в бытность Владимира Николаевича премьером, полностью находился под контролем, в момент прекратится. Все СМИ встанут на сторону практически выигравшей оппозиции, лишь изредка показывая клипы с экс-премьером. К тому же, от него откажется часть депутатского корпуса. Яценко в один миг попадёт в опалу. Впрочем, результаты третьего тура шокируют многих. За Яценко снова проголосуют восток и юг страны. И разница в результатах между двумя кандидатами снова будет невелика, всего два процента, только теперь в пользу кандидата от оппозиции.

Сразу, после проигрыша, бывший премьер уедет на отдых куда-то на юг. И не покажется в столице аж до самого лета, избегая всяких контактов с журналистами и телевидением. Это входило в тот план, который он разработал совместно с Коновалюком.

Президент Кучерук больше с ним общаться не будет, переключив всё внимание на господина Хольма, который ещё дважды проведёт круглые столы в Мариинском дворце. Впрочем, того эпатажа, как во время первой встречи, они иметь не будут. После инаугурации Козаченко Даниил Леонидович вынужден будет расстаться с президентской дачей. Революционный пикет возле неё простоит ещё несколько лет, как символ того, что проблемы страны так и не будут решены новым правительством.

Андрей Николаевич принесёт клятву народу Украины в конце января. Он выйдет на Майдан, в чёрном, цвета воронова крыла, пальто, и произнесёт ещё одну «Майдановскую» речь. В конце которой выпустит на волю голубей из небольшой позолоченной голубятни, которую установят рядом с микрофонной стойкой. Вот и всё, что запомнится слушателям. Пальто нараспашку. И голуби. В самой речи ничего нового никто не услышит. Те же призывы. И те же обещания. Которые, так и не будут выполнены. Никем.

Александр Борисович Литовченко станет премьер-министром. На полгода. В июне московская прокуратура снимет с нового украинского премьер-министра обвинение в хищениях, проведённых на территории России. Однако, отношений между Москвой и Киевом этот факт не наладит. Впрочем, вторым человеком в державе Александр Борисович пробудет, как было отмечено выше, не так долго, как рассчитывал. В сентябре Козаченко его снимет с поста, по «наводке» Олега Круглого и Богдана Петренко. Литовченко уйдёт в глухую оппозицию, ко всем. И начнёт готовиться к новым выборам. Только не в президенты, а в парламент, с конечной целью — стать премьер-министром. Потому, как принятая реформа сделает данную должность наиболее весомой в государстве.

Тимощука и Синчука снимут с занимаемых должностей. Первого, по собственному желанию, хотя в прессе прозвучит формулировка, как ставленника Даниила Леонидовича. Кстати, тему «Кучерук — враг народа» будут муссировать ещё долго. Но безрезультатно. Тимощук уедет в Польшу, где проведёт год, с небольшим. А после вернётся в Украину, и займётся финансовыми делами одной фирмы, на которую у него имелся некоторый материал. Синчука уволят, как «члена команды донецкого», но с терминологией «по собственному желанию». Станислав Григорьевич устроится на службу в частное охранное агентство. В октябре на него начнутся странные «наезды», за которыми, как просчитал подполковник, будет стоять Петренко. Синчуку придётся обратиться за помощью к Медведеву. Герман Иванович вылетит в Киев, встретится с Богданом Васильевичем, после чего тот прекратит даже мечтать о мщении. Впрочем, с «конторой» Синчук ещё столкнётся. По делу погибшего журналиста.

Прогнозы Тимощука не сбудутся. Новокшёнов останется при своей должности. Именно он «подставит» Синчука под увольнение, тем самым прикрыв себя. Генерал внутренне чувствовал, что подполковник, каким-то образом, был связан со странной гибелью «торговца», однако никаких веских доказательств у него не было. А ощущения, как известно, к протоколу не пришьёшь. Однако, в кресле руководителя областного управления СБУ и он долго не усидит. «Поможет» ему уйти в отставку ни кто иной, как тот же самый Синчук. Впрочем, это другая история.

В этот день, когда самолёт с журналистами поднимался в воздух, подполковник выполнял своё обещание. Старого генерала похоронили на Киевском городском кладбище. Без воинских почестей. Без салютов и оркестра. Через два месяца, на его могиле установят мраморную плиту, на которой будет надпись, под выбитой солдатской звездой: «Честь и долг. И ничего, кроме этого».

Тарас Гнатович Коновалюк станет народным депутатом. В третий раз. Он учтёт все отрицательные моменты предвыборной кампании президента, и партия Яценко, под его руководством, пройдёт в парламент с наибольшим количеством голосов.

Год спустя, после выборов президента, Тарас Гнатович подаст заявление о повторном возбуждении уголовного дела по поводу гибели отца. Расследование ничего не даст. Как впрочем, ничего не даст и расследование покушения на президента.

Андрей Николаевич прослушает плёнку, подаренную Тимощуком. Но выводы сделает свои. Раз отравлением занимался Тарасюк, значит концы следует искать в Штатах. Или в Европе. Скандал и с теми, и с другими ему был не нужен. А потому, дело «спустят на тормозах».

Журналист Молчуненко возвратится в эфир. Но не надолго. Он снова впадёт в немилость со «своей точкой зрения», и потому вынужден будет перепрофилироваться на издательскую деятельность.

Щетинин вернётся в строй.

Медведев будет работать под его руководством ещё два года. Проклов полковнику так и не простит смерти «старика». Очередное звание Медведеву придержат. А вскоре Герман Иванович погибнет в авиакатастрофе. По крайней мере, так сообщат в СМИ.

Лев Николаевич Луговой будет продолжать заниматься любимой работой. В одном провинциальном издательстве. Потихоньку спиваясь. Впрочем, он ещё не один раз перекрестится, что так легко отделался. В отличии от его финансового друга, Всеволода Старовицкого, которого обвинили в утаивании налогов, и крупных хищениях. После полугодичных следственных действий, олигарха определят в места лишения свободы, сроком на пятнадцать лет. С конфискацией всего, почти десятимиллиардного имущества.

Шасси самолёта коснулись бетонного покрытия. Самойлов вздрогнул:

— Мы где?

— В Караганде. — Дмитриев всматривался в здание аэропорта, который они покинули три месяца назад. Вроде, как и короткий срок. И, одновременно столько событий.

Самойлов зевнул:

— Кстати, тоже не плохой вариант.

В Москве стояла на удивление тёплая погода. Журналист, покинув здание аэропорта, сжал в руке шапку. На душе было как-то тяжело, неспокойно.

— Слушай, Вовка. Поехали ко мне. Я один. Посидим, на последок. Потом поедешь домой. Куда торопиться?

— К жене, брат Михаил. И к детям. — Володя протянул руку для прощания. — Соскучился я по ним. А посидеть мы ещё посидим. Обязательно.

— Так может, — Самойлов кивнул в сторону микроавтобуса, с надписью на боку: «Кабельное телевидение «ТВ Москва». — Подбросим до дому?

— Спасибо. — Володя посмотрел на «Опель», стоявший на противоположной стороне автостоянки. — Тут за мной уже приехали. Так что, бывай.

Товарищи обнялись, и Дмитриев направился к иномарке. Самойлов смотрел ему вслед, и чувство досады, с некоторой долей обречённости заполнило его. Вот и всё. Закончен ещё один этап. И кто его знает, может, он больше никогда не будет работать вместе с этим мужиком, к которому привык за последние месяцы.

— Вовка. — Дмитриев остановился перед дверцей авто. Михаил, почесав затылок, продолжил фразу. — Я тут книгу решил написать. Про Майдан. Не поможешь?

Володя открыл заднюю дверцу, забросил сумки и, посмотрев на друга, согласно кивнул головой:

— Завтра созвонимся.

Самойлов облегчённо выдохнул, и забрался внутрь автобуса.

Володя сел на переднее сиденье и повернулся к водителю.

— Ну, здорово, Герман Иванович.

Медведев в ответ протянул руку:

— И ты будь здоров, «Грач».

ДАИ — Дорожная автоинспекция.