Гул мотора нарастал с каждой секундой. Генерал-майор Елисеев посмотрел наверх. Железобетонное перекрытие флагманского командного пункта Береговой обороны Балтийского района, или БОБРа, как сокращенно называли соединение, выдержит любую бомбежку. Даже если будет прямое попадание авиационной бомбы весом более ста килограммов.

— Немецкий разведчик, товарищ генерал, — доложил оперативный дежурный по ФКП.

— С утра до вечера висят над нами, — усмехнулся Елисеев. — Выслеживают…

Из-под седых бровей его взгляд уперся в карту Северной Европы. Балтийское море на ней было похоже на женщину, стоящую на коленях, с ног до головы облаченную в бледно-голубую, цвета весенней лазури, мантию. Ее тонкую талию перетянул пояс из островов Аландского архипелага, Финский залив, как вытянутые вперед руки, длинный шлейф мантии через проливы Большой и Малый Бельт тянулся к Атлантическому океану. Женщина-море, казалось, с надеждой смотрела на восток, ее распростертые руки взывали о помощи. А под руками у нее, словно под защитой, находились острова Моонзундского архипелага, которые теперь требовалось оборонять.

Генерал прикрыл глаза, как бы стряхивая с себя непрошеные видения, и еще зорче стал вглядываться в карту.

Немецко-фашистские войска заняли Латвию и большую часть Эстонии, их армии рвались к Ленинграду. Гарнизон Моонзунда в первые же недели войны оказался отрезанным от Большой земли.

Значение островов Моонзундского архипелага, занимающих стратегическое положение в средней части Балтийского моря, было чрезвычайно велико. Они служили форпостом западного побережья. Мимо них проходили морские пути к Таллину, Ленинграду, Хельсинки, Риге и Лиепае. Поэтому и неудивительно, что в течение многих веков за Моонзунд шла упорная борьба всех прибалтийских государств. Лишь в 1721 году Петру I удалось присоединить острова Моонзундского архипелага к России. Спустя почти двести лет, в октябре 1917 года, они сыграли решающую роль в защите колыбели революции — Петрограда. Гарнизон Моонзунда во взаимодействии с кораблями революционного Балтийского флота сковал германский кайзеровский флот, насчитывающий более 300 боевых кораблей и судов, в том числе новейших линкоров, крейсеров и подводных лодок, закрыв им путь в Финский залив и дальше к Петрограду.

Советское правительство, стремясь обезопасить свои северо-западные границы, дабы не дать возможности фашистской Германии вовлечь прибалтийские государства в свой внутренний блок и тем самым создать удобный плацдарм в Прибалтике для нападения на Советский Союз, предложило правительству буржуазной Эстонии заключить договор о взаимопомощи. Под давлением эстонского рабочего класса и крестьянства, которые всегда стремились жить в дружбе и сотрудничестве с советским народом, 28 сентября 1939 года был подписан пакт о взаимопомощи между СССР и Эстонией. По этому пакту Советский Союз имел право на островах Моонзундского архипелага и в порту Палдиски разместить свои войска численностью до 25 тысяч человек.

Перед Краснознаменным Балтийским флотом встала ответственная задача по организации новых мест базирования кораблей флота и созданию обороны на приморских направлениях. В октябре 1939 года была сформирована Береговая оборона Балтийского района, ее комендантом стал генерал-майор Кабанов. В первую очередь намечалось создание мощной артиллерийской обороны на островах Моонзундского архипелага, где должны были строиться береговые батареи калибра 130—180 миллиметров. Начало работ планом было определено на 1 января 1940 года, практически же строительство береговых батарей началось лишь весной, с началом навигации.

К лету 1940 года внутренняя обстановка в Эстонии резко обострилась. Профашистские правящие круги оказались изолированными от своего народа. Новое демократическое правительство провело выборы в Государственную думу Эстонии, депутаты которой 21 июля 1940 года провозгласили в своей республике власть Советов и приняли Декларацию о вступлении в состав СССР.

Осложнение международной обстановки в начале 1941 года заставило Военный совет флота сократить сроки строительства береговых батарей, однако большинство батарей к началу войны построить не удалось. Сейчас на островах Моонзундского архипелага приходилось в спешном порядке решать эту жизненно важную задачу. Работа продолжалась круглосуточно, в три смены. Вместе с инженерными подразделениями трудился и весь личный состав батарей.

Гораздо хуже обстояло дело с созданием сухопутной обороны островов. В состав Моонзундского архипелага входили четыре больших острова: Сарема (Эзель), Хиума (Даго), Муху (Моон) и Вормси, длина побережья которых составляла более 800 километров.

Весной 1941 года, с открытием навигации, на Сарему прибыло управление строительства Прибалтийского Особого военного округа, для постройки долговременных огневых точек, но к началу войны не было построено ни одного дота. Лишь саперным батальоном 3-й стрелковой бригады было сооружено 40 пулеметных и артиллерийских дзотов на побережье бухты Тагалахт, полуострове Сырве и острове Муху. Эти дзоты располагались в двух километрах один от другого и не могли обеспечить надежную оборону побережья от высадки вражеского морского десанта.

Такое же положение было и на островах Хиума и Вормси. И тут и там сухопутная оборона островов планировалась и строилась из расчета высадки десантов противника с моря. Наступление же противника с материка совершенно не учитывалось. Никто не мог и подумать, что немецкие войска войдут на территорию Эстонии в такое короткое время.

Район островов Моонзундского архипелага Елисееву был хорошо знаком. Еще до революции он начинал службу на Балтике. Сначала был рядовым матросом — комендором на крейсере «Россия», затем артиллерийским унтер-офицером на линейном корабле «Слава». Оттуда за революционную деятельность был списан на береговую батарею, находящуюся на острове Муху. В 1917 году ему довелось участвовать в боях с немецкими войсками на острове Сарема в бухте Тагалахт.

В предвоенные годы Елисеева, как большого специалиста в области использования береговой артиллерии, посылают на Дальний Восток, где он возглавляет Береговую оборону Тихоокеанского флота. Но в 1940 году он опять возвращается на Балтику. Вначале он — командир военно-морской базы Ханко, и буквально за месяц до войны его назначают комендантом Береговой обороны Балтийского района.

Спустя двадцать четыре года Елисеев во второй раз должен был сражаться за Моонзунд.

Генерал долго смотрел на карту островов Моонзундского архипелага. Внизу, на юге, — тридцатипятикилометровый Ирбенский пролив, охраняемый 315-й башенной береговой батареей капитана Стебеля и торпедными катерами капитан-лейтенанта Богданова; справа, на востоке, — семикилометровый пролив Муху-Вяйн, ключ к которому держит 43-я береговая батарея старшего лейтенанта Букоткина. Небольшие силы, для того чтобы задержать проход немецких кораблей в Рижский залив! Да и на самих островах маловато частей для длительной обороны. На Сареме и Муху в его распоряжении имелись два стрелковых и один артиллерийский полк 3-й отдельной стрелковой бригады полковника Гаврилова, шесть береговых батарей, четыре зенитные батареи, два инженерных батальона, саперная рота, авиагруппа и еще несколько мелких подразделений. Всего — чуть больше восемнадцати тысяч человек. Кроме того, на островах Хиума и Вормси находился Северный укрепленный сектор, или СУС, как сокращенно называли соединение полковника Константинова, подчиненный БОБРу. В его состав входили два батальона 16-й стрелковой дивизии, два инженерных батальона, шесть береговых и две зенитные батареи. Общая численность подразделений СУСа составляла около пяти тысяч человек. К тому же на островах ограничены запасы снарядов и патронов, снаряжения и продовольствия.

Наиболее уязвимым местом Елисеев считал Ирбенский пролив. Через него гитлеровское командование будет стараться провести свои конвои в Ригу для снабжения морем группы армий «Север». Одной 315-й башенной береговой батарее капитана Стебеля, находящейся на южной оконечности полуострова Сырве, невозможно будет преградить весь пролив, хотя ее 180-миллиметровые орудия, оснащенные совершенными приборами управления стрельбой, достигали огромной дальности. Штаб флота передал в распоряжение Елисеева дивизион торпедных катеров капитан-лейтенанта Богданова, но генерал не мог представить, на что способна «морская кавалерия».

Большие надежды комендант возлагал на отряд легких сил под командованием контр-адмирала Дрозда. Корабли отряда, в состав которых входили крейсер «Киров», эскадренные миноносцы и тральщики, с первых же дней войны приступили к созданию минной позиции в Ирбенском проливе. Однако вражеские крейсера и миноносцы всякий раз срывали постановку мин.

Так было и днем 6 июля, когда группа эскадренных миноносцев перед входом в пролив пыталась осуществить очередную постановку мин. Неожиданно на горизонте появились немецкий вспомогательный крейсер и два миноносца; они шли курсом на Ирбенский пролив. Советские корабли вступили с ними в бой и оказались победителями. Но немецкие корабли помешали намеченной постановке мин, и теперь Ирбенский пролив остался без минных заграждений.

Надежды на то, что корабли отряда легких сил все же нашпигуют минами Ирбенский пролив, почти не оставалось. Немецкая авиация господствовала в воздухе, К тому же часть кораблей была переведена из Рижского залива в главную базу флота — Таллин.

Капитана Стебеля особо не волновали налеты вражеской авиации. Мощная броня башен, равная калибру орудий — 180 миллиметров, могла обезопасить артиллеристов от авиационных бомб. И все же для отвода фашистских бомбардировщиков от огневой позиции по совету начальника артиллерии БОБРа он решил соорудить ложную батарею. Место под нее как нельзя лучше подходило на Церельском мысу, в четырех старых орудийных двориках бывшей знаменитой русской 43-й береговой батареи. Вместе с командиром первой башни лейтенантом Червяковым, одновременно исполняющим и обязанности помощника командира батареи, старшиной Анисимовым и парторгом младшим сержантом Пушкиным Стебель внимательно осмотрел заросшие травой орудийные дворики, расположенные примерно в сотне метров друг от друга. Дворики хорошо сохранились. Замшелые бетонные брустверы кольцом опоясывали стальные круглые основания. По их краям торчали массивные ржавые болты, с помощью которых намертво крепились тяжелые 12-дюймовые морские орудия.

Стебель взобрался на сравнительно высокий бруствер и осмотрелся. Перед глазами простиралась зеленая равнина Церельского мыса, клином врезавшегося в пустынное Балтийское море. Местность совершенно открытая. Лишь вдалеке находился маяк Сырве, полосатым столбом возвышаясь над морем. За ним начинался Ирбенский пролив, его-то и должна была держать под защитой 315-я башенная береговая батарея, как держала в 1917 году 43-я русская батарея. Тогда, 12 октября, германские линейные корабли предприняли попытку прорваться через Ирбенский пролив в Ригу. Четыре дня дальнобойная Церельская батарея вела неравный бой с немецкими линкорами, не пропуская их в Рижский залив. Почти все герои артиллеристы погибли в неравном бою. Жители близлежащих хуторов похоронили русских богатырей в двух братских могилах на опушке леса.

И сейчас еще возвышаются два деревянных креста над прахом тех, кто во славу русского оружия предпочел смерть в жестоком бою.

Героическую историю русской Церельской береговой батареи знали все краснофлотцы. Кто-то даже сложил песню, и ее охотно распевали на 315-й башенной батарее.

Помнил ее наизусть и капитан Стебель.

Особенно волнующе, мощным аккордом, как клятва верности моряков своей Родине, звучал коллективно сочиненный несколько позже припев:

Никто из краснофлотцев не сомневался, что у полюбившейся всем песни будет свое продолжение после первых же боев батареи с фашистскими кораблями.

— Маскировки никакой, — огляделся Червяков. — Поле ровное. С воздуха видно как на ладони. Вряд ли фашистские летчики поверят, что под ними настоящая батарея.

Стебель усмехнулся:

— А почему бы и нет? Если наша батарея будет стрелять…

— Правильно! — подхватил старшина Анисимов. — Дымовых шашек у нас много. — Он по-хозяйски измерил радиус орудийного дворика, потрогал рукой, крепко ли сидят в основании толстые болты. — Длинный ствол надо ставить. Придется с батареи привозить бревна. А на маскировку леса хватит…

— Выходит, верой и правдой еще нам сослужит добрую службу Церельская батарея, — произнес Червяков.

— Да какую службу! — воскликнул Анисимов, прикидывая в уме, сколько и каких материалов потребуется для полного оборудования ложной позиции.

Стебель улыбнулся. Кто бы предположить мог, что двадцать четыре года спустя легендарной русской Церельской батарее вновь будет суждено сыграть такую важную роль в обороне полуострова Сырве — принять на себя огневой удар немецких самолетов и кораблей, предназначенных для хорошо замаскированной 315-й башенной батареи?!

На бетонный бруствер к командиру батареи взобрался парторг. Он снял фуражку, пригладил рукой черные как смоль волосы и подставил свежему, чуть влажному ветру смуглое, загорелое лицо. Взгляд его задумчиво скользил по извилистому пологому берегу моря, обрамленному белой каймой прибоя.

— Что молчите, парторг? — спросил Стебель. — Не одобряете наш выбор?

— Почему же. Место самое подходящее. Лучше ложной батареи и не сыскать. Просто напомнил мне Церель нашу Серую Лошадь…

До 1940 года младший сержант Пушкин и старшина Анисимов служили под Ленинградом в форту Серая Лошадь вместе с капитаном Харламовым. Когда же Харламова перевели на Сарему начальником артиллерии БОБРа, он взял с собой нескольких специалистов, в том числе командира отделения артиллерийских электриков центрального поста Пушкина и старшину комендоров Анисимова, определив их на 315-ю башенную батарею.

Стебелю самому был хорошо знаком весь южный берег Финского залива. Он прослужил там почти четыре года. Слова парторга невольно заставили вспомнить прожитое, и мысли, тревожные и беспокойные, взбудоражили его. Где-то сейчас жена с детьми? Уезжая с острова, Лида говорила, что поедет на родину, в Киев. Доехала ли? Тяжело ей одной с малыми детьми на руках. Старшая, четырнадцатилетняя Галинка, еще не ахти какая помощница, а о десятилетней Нинель и говорить нечего. Карапузу Шурику всего год и три месяца, недавно ходить начал, а самому младшему, Юрику — «мизинцу», как его назвали в семье, — исполнилось несколько дней. Он даже и разглядеть-то его как следует не мог: Лида уехала на Большую землю прямо из родильного дома. Оба сына были похожи на него. «Копия батько», — любила говорить Лида. Да и дочери, особенно Нинель, походили больше на отца, чем на мать.

Нелегкая складывается судьба у его детей, а так хотелось, чтобы у них все было хорошо в жизни, по крайней мере не как у отца…

Воспитывался Саша Стебель в семье отчима Моисея Руденко, своего родного отца он не помнил. Мать с утра до поздней ночи работала посудомойкой в ресторане, ее маленькой зарплаты едва хватало, чтобы сводить концы с концами, а отчим пил запоем. Семилетнего Сашу мать вынуждена была пристроить к делу. Оборванный, босоногий и горластый, он бегал по Крещатику и бойко торговал газетами. Позднее ему стали доверять и папиросы. Об учебе не думал: надо было зарабатывать на хлеб. В пятнадцать лет он стал дворником. Каждое утро, подметая мостовую, он видел, как его сверстники в замасленных спецовках вместе со старыми рабочими важно шагали на завод «Большевик». Потянуло туда и Сашу.

На заводе Александр встретил черноволосую большеглазую Лиду Степуру и полюбил ее. Через год у них родилась Галинка, а еще через год молодого отца призвали на военную службу в 1-й Конный корпус имени Буденного. Красноармеец 2-го эскадрона 9-го кавалерийского полка Александр Стебель гордо сидел на коне и на скаку лихо рубил шашкой лозу. Командир эскадрона хотел оставить на сверхсрочную службу способного кавалериста, но Александр рвался домой, к жене и дочери. Однако недолго ему пришлось жить в Киеве. Комсомол направил его на учебу в Севастопольское военно-морское артиллерийское училище, которому было только что присвоено имя Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Украины. Через четыре года напряженной учебы молодого лейтенанта назначают на Краснознаменный Балтийский флот командиром огневого взвода береговой батареи. В октябре 1939 года его переводят на остров Сарема командиром строящейся 315-й башенной береговой батареи…

— Итак, через три дня ложная батарея должна войти в строй, — распорядился Стебель. — А ее командиром назначаю старшину Анисимова.

— Есть, товарищ капитан! — ответил Анисимов, понимая, что теперь к его и без того хлопотливым старшинским обязанностям добавится очень сложная и большая работа.

Составленный Навагиным план ускоренного строительства оборонительных сооружений на островах Сарема и Муху был полностью одобрен комендантом БОБРа и командиром 3-й отдельной стрелковой бригады. Елисеев представил его на утверждение Военному совету Краснознаменного Балтийского флота.

— Выходит, будем теперь ждать решения Военного совета флота? — с недоумением спросил Навагин коменданта.

Елисеев отрицательно покачал головой:

— Нет. Приступим к выполнению плана немедленно. Действуйте, начальник инженерной службы.

В этот же день серая от пыли эмка Навагина исколесила почти все побережье острова Сарема. Навагин своими глазами хотел видеть на местности предполагаемый объем инженерных работ. В первую очередь он намеревался укрепить северо-западную и южную части острова — места вероятной высадки противником морского десанта. Предусматривалось также построить оборонительные сооружения в бухтах Тагалахт и Кюдемалахт, в районе поселка Кихельконна, возле города Курессаре и да полуострове Сырве. В дальнейшем намечалось укрепить и юго-восточное побережье Саремы — район от мыса Сари до мыса Касти и бухту Сутулахт. В третью очередь планировалось создать ориссарскую позицию возле дамбы на восточном побережье острова. За Муху Навагин беспокоился меньше всего: там под руководством Ключникова и Охтинского уже шли строительные работы.

Поздно вечером Навагин вернулся в Курессаре. Его машина остановилась возле уездного комитета партии. Окна кабинета первого секретаря укома были плотно завешены. Внимательно приглядевшись, он все же заметил узкую щелочку света в правом окне. Значит, Муй еще на работе. Навагин поднялся на второй этаж, зашел в кабинет. К своему удивлению, вместе с Муем он увидел и нового военкома БОБРа дивизионного комиссара Зайцева, только что прибывшего на острова. Его предшественник дивизионный комиссар Дорофеев неожиданно получил новое назначение и улетел на Большую землю.

— Извините, я не помешал?

— Нет-нет, — ответил Муй. Он поднялся с кресла и через стол протянул Навагину длинную руку с жесткой ладонью. — Садитесь, пожалуйста.

— Я хотел узнать, на какое количество людей мы можем рассчитывать при строительстве оборонительных сооружений, товарищ дивизионный комиссар, — обратился Навагин к Зайцеву.

— Мы с Александром Михайловичем уже обменялись мнениями по этому вопросу, — проговорил Зайцев.

— Сколько вам надо народу всего? — спросил Муй.

— Три тысячи человек ежедневно, — не задумываясь ответил Навагин.

— Не найдем столько, — возразил Муй. — На полевые работы народ нужен — урожай собирать. Иначе без хлеба и картошки на зиму остаться можем. Чем кормиться будем?

Навагин совсем забыл о полевых работах. В самом деле, если не собрать вовремя урожай, можно остаться без продуктов, а это факт немаловажный, особенно для местного населения.

— Так сколько же людей вам требуется, Сергей Сергеевич? — спросил Зайцев.

— Хотя бы две тысячи человек. Меньше никак нельзя.

— Мы так и подсчитали. Завтра можно будет приступать к работе.

— Только своих людей командовать ставьте, — попросил Муй.

— Поставим, Александр Михайлович.

Рано утром Навагин заехал в мастерские, где находилась часть саперов лейтенанта Кабака, переброшенная с бухты Кейгусте.

— Показывайте, что сумели сделать, — потребовал он от Кабака и начальника мастерских.

— Что можно сделать за такое время, товарищ майор! Конструкторы годами разрабатывают новую систему, — пожаловался Кабак.

Его поддержал и Савватеев:

— Даже теоретически обосновать нельзя!

— К черту мне ваше теоретическое обоснование! — разозлился Навагин. — Практически давайте! У вас же богатый опыт. Оба Выборг разминировали.

— То было проще, — не сдавался Кабак. — Уничтожать всегда легче, чем создавать.

— Так ничего и не сделали?! — удивился Навагин, намереваясь обругать саперов.

Кабак неопределенно пожал плечами, ухмыльнулся:

— Шевелим мозгами, зря не ели казенный хлеб. Есть трошки…

— А ну, показывайте свое «трошки».

Начальник мастерских провел Навагина в цех, где рабочие и саперы из взвода старшины Егорычева возились с противотанковыми минами, переделывая их в противопехотные.

— Тут все просто, товарищ майор, — доложил Кабак. — Ослабили верхнюю крышку корпуса, и все.

Потом Навагину показали образец ударной мины натяжного действия, сделанной из канализационной трубы.

— Думаем приспособить и авиабомбы в качестве падающих мин с ослабленным натяжным взрывателем, — показал начальник мастерских на две новенькие авиабомбы, лежащие возле окна на стеллаже. — Потом за глубинки примемся.

Больше всех Навагину понравилась необычная по конструкции и действию мина в деревянном корпусе, изготовленная саперами.

— Лучше заводской, — расхваливал Кабак. — Ни один миноискатель в мире не обнаружит такую мину.

— Хороши «трошки»! — погрозил Навагин улыбающемуся командиру роты. — Начальник мастерских, даю «добро» на серийное производство! — распорядился он. — И забираю от вас саперов!

— Куда же теперь? — спросил Савватеев.

— Будете возглавлять строительство оборонительных сооружений, — ответил Навагин и подробно объяснил саперам задачу. — Вот где только достать колючей проволоки? — задумался он. — Мины вы сделали, а проволоку…

— Я знаю, где имеется колючая проволока, — сказал Егорычев.

— Где?! — удивился Навагин.

— У местного населения. Все огороды опутаны ею.

Навагин припомнил: проезжая на своей эмке, он не раз встречал большие огороды, сады и выгоны для скота, обнесенные колючей проволокой. Пожалуй, не одни десяток тонн можно собрать ее по острову, а это уже существенная помощь при сооружении заградительных полос. Придется сегодня же снова ехать к секретарю укома Мую. Без его вмешательства проволоку с хуторов не получить.

Выход противника на западное побережье Эстонии создавал большую угрозу малочисленному гарнизону островов Моонзундского архипелага. Командование БОБРа ясно понимало теперь замысел гитлеровцев — рядом последовательных ударов из районов Виртсу и Хаапсалу уничтожить моонзундцев. Спешно были приняты все меры к укреплению восточного побережья островов Муху, Хиума и Вормси. На строительстве инженерных сооружений день и ночь работали воинские части и подразделения; им помогали местные жители. Сравнительно за короткий срок вдоль восточного берега протянулись проволочные заграждения, стрелковые окопы, местами противотанковые рвы и дзоты. Это в значительной степени усилило обороноспособность островов, и все же начальник штаба БОБРа понимал, что наспех сделанные земляные укрепления не могут выдержать длительной осады. Ему доносили и сейчас, что на отдельных участках строить укрепления приходилось заново: немецкие бомбардировщики периодически бомбили берег, сравнивая с землей вырытые окопы и ячейки. Охтинский приказывал строить вновь, и так каждый день. Раздумывая над планом обороны островов, он все больше и больше убеждался в целесообразности укреплять восточное побережье. Но для этого нужна ударная огневая сила — дальнобойные батареи. Правда, там строились на временных основаниях две береговые батареи, снятые с северо-западной части Саремы, но этого было недостаточно. Конечно, основную силу в обороне должны составлять людские резервы. А где их взять, Охтинский не знал. Части в гарнизоне не в силах были одни держать оборону такой огромной прибрежной полосы. Ждать помощи гарнизону тоже неоткуда. Фашистские войска рвались к Москве и Ленинграду. Нужно было использовать собственные силы, собрать их в единый кулак. Охтинский вместе с начальником политотдела Копновым и начальником снабжения Фроловым сформировали из личного состава кораблей батальон моряков, из местного населения — эстонский оперативный батальон и инженерную роту, из других частей и воинских учреждений — кавалерийскую группу в 300 сабель и велосипедную роту. Последней была создана отдельная пулеметная рота из краснофлотцев роты аэродромного обслуживания.

Подписав у командира приказ, Охтинский направился в крепость, где находились новые части и подразделения. От здания штаба он не спеша пошел по узкой улочке, с наслаждением подставляя усталое лицо свежему морскому ветру. Улочка уперлась в тенистую липовую аллею городского парка. Около парка полукругом расположились коттеджи, в них когда-то отдыхали туристы многих стран мира. В центре парка — крепость и замок. Сплошные ряды многовековых лип плотным кольцом окружили их, и, только миновав узкий мостик через сухой крепостной ров, можно увидеть сравнительно большую территорию крепости, над которой величественно возвышалась замшелая каменная громада — древний замок.

Охтинский подошел к бойцам, в окружении которых стояли Муй, Копнов и Фролов. Первым его заметил Фролов.

— Все готово, товарищ подполковник. Снаряжение получено полностью, — доложил он.

Охтинский собрал командиров и комиссаров вновь сформированных частей и зачитал им приказ коменданта. Батальон моряков, эстонский оперативный батальон, инженерная рота и отдельная пулеметная рота моряков направлялись на восточное побережье острова Сарема, а кавалерийская группа и велосипедная рота оставались в резерве командования БОБРа.

— Помните, товарищи, вы не должны допустить высадки фашистского десанта на наши советские острова, — наставлял на прощание Копнов. — От вашей решительности будет зависеть надежность нашей круговой обороны. Бейте фашистов на земле, на воде и в воздухе!

Командиры и комиссары разошлись по своим частям. Муй вместе с командиром оперативного батальона капитаном Ковтуном ушел к эстонцам. Остался лишь командир инженерной роты лейтенант Савватеев, явно удрученный новым назначением. Его рота оказалась многонациональной. В ней были эстонцы, латыши, литовцы и даже норвежцы, но никто из них не говорил по-русски. Правда, все они хорошо знали эстонский язык, но Савватеева это мало утешало.

— Я же совершенно не знаю эстонского языка, — пожаловался он Охтинскому.

— Тэрэ, ятайга знаете? — спросил Охтинский.

— Здравствуй, прощай. Всем известно.

— Для начала и два слова по-эстонски неплохо знать, — улыбнулся Охтинский.

— Я серьезно, товарищ подполковник, — обиделся Савватеев.

— Думаете, капитану Ковтуну легче? У него батальон!

— Не кипятитесь, товарищ лейтенант. Завтра политрук Троль к вам придет. Эстонец по национальности. Стоящий парень, — успокоил молодого командира роты Копнов.

Савватеев ушел к своей роте. Копнов, Охтинский и Фролов направились в штаб.

— Большое дело сделали, — облегченно произнес Фролов.

— Да, — согласился Копнов и, помолчав, добавил: — Еще бы десять раз по стольку.

Со смотровой площадки маяка Сырве отчетливо просматривался весь Ирбенский пролив. Простым глазом был виден приплюснутый к воде латвийский берег. Он уходил вправо, к Вентспилсу, и терялся в серо-сизом налете дымки.

— Не зря «юнкерсы» сегодня дважды бомбили нас, — проговорил Стебель. Ему только что позвонил капитал Харламов и сообщил о движении конвоя в Ригу. Управлять огнем батареи он решил с маяка, откуда лучше виден весь Ирбенский пролив.

В бинокль Стебель старался разглядеть немецкие корабли, но ничего не было видно: мешала колеблющаяся полоса марева.

Корабли приближались к Ирбенскому проливу медленно. Нетрудно было догадаться, что среди них есть и громоздкие транспорты, на которых обычно доставляются в Ригу войска и техника. Вскоре в стереотрубу начали проясняться силуэты головного миноносца, огромного транспорта и концевого миноносца. Корабли шли в кильватерной колонне, прижимаясь к латвийскому берегу.

Слева, из-за леса, показались четыре быстро движущиеся точки, сзади которых отчетливо виднелись пенистые буруны.

— Будем действовать совместно с торпедными катерами капитан-лейтенанта Осипова, — передал Стебель по трансляции на все боевые посты.

Катера между тем вышли в Ирбенский пролив и устремились в Балтийское море. 315-я батарея должна была обеспечить атаку «морской кавалерии». Но торпедные катера, не видя фашистских кораблей, уклонились вправо.

— Куда идут! Левее нужно, — не выдержал приехавший на маяк Беляков.

Стебель некоторое время напряженно наблюдал за движением катеров и конвоя противника, потом передал по телефону команду:

— К бою! Стрелять будет только правое орудие первой башни!..

Стебель запросил у дальномерщиков расстояние до торпедных катеров, изменил его на 20 кабельтовых в сторону конвоя и скомандовал:

— Залп!

Бой начала башенная береговая батарея необычной стрельбой по чистому морю. Хрустальный фонтан воды вырос слева от торпедных катеров и, сверкнув на солнце, рассыпался на поверхности воды. Торпедные катера засекли всплеск и повернули на юго-запад. Второй всплеск вырос впереди них, несколько левее курса, третий — совсем близко к вражескому конвою. Стебель наводил катера на корабли. «Молодец», — одобрил про себя Беляков действия командира батареи.

К этому времени конвой уже подходил к Ирбенскому проливу. Тут его наконец заметили торпедные катера Осипова и стремительно пошли на сближение. С маяка были видны лишь четыре пенистых бугорка, которые катились по зеркальной воде, приближаясь к немецким кораблям.

Оба миноносца опоясались огненным кольцом залпов и обрушили всю мощь огня на приближающиеся катера. С маяка была хорошо видна дерзкая атака осиповской четверки, но Стебель боялся, что ей не прорваться через то и дело вырастающую стену всплесков. Переносить огонь на миноносцы сейчас было бессмысленно. К тому же левый катер неожиданно круто развернулся на девяносто градусов, оставляя за собой тягучий шлейф белого дыма, понесся вправо и скрыл от огня атакующую тройку. В следующее мгновение катера юркнули в дымзавесу, а над головным миноносцем поднялся гигантский столб воды, огня и дыма. Эхо донесло до маяка звук взрыва торпеды. Миноносец прекратил огонь и начал неуклюже разворачиваться к транспорту. Из полосы дыма вынырнула тройка катеров и ринулась на подбитый миноносец.

— Что делают катерники, куда стреляют! — разозлился Стебель. — По транспорту надо!..

Беляков недоуменно пожал плечами, понимая тревогу командира батареи: ведь транспорт с войсками и вооружением — главная цель, а не его охрана.

После торпедного залпа тройка катеров развернулась и скрылась в расползавшейся дымзавесе, а катер-дымзавесчик, сделав круг, прорезал свою же завесу и опять — уже во второй раз! — торпедировал миноносец.

— Ослепли, что ли, черти? — выругался Стебель. — Что прилипли к миноносцу! — От волнения его лицо раскраснелось, покрылось каплями пота. Рывком он расстегнул крючки на воротнике кителя и нетерпеливо скомандовал: — К бою! По транспорту…

Но торпедные катера опередили его. Поняв свою оплошность, они снова повернули к конвою. Два из них легли на курс атаки, а третий, вырвавшись вперед, поставил дымзавесу, оградив товарищей от артиллерийского огня концевого миноносца. Над транспортом поднялся долгожданный столб воды. Одна из торпед достигла цели. Корабль окутался дымом.

— То-то же! — радостно воскликнул Стебель. — Видел, комиссар, а?

Улыбаясь, Беляков закивал головой. Теперь основная задача выполнена. Вся четверка торпедных катеров Осипова благополучно возвращалась на базу. Только подбитый транспорт, окутавшись дымом, почему-то никак не хотел тонуть.

— Держится все еще, — показал Беляков командиру батареи.

— Поможем! — весело ухмыльнулся Стебель, и маяк точно колыхнуло от мощного залпа четырех дальнобойных орудий. Два всплеска выросли возле транспорта, остальных не было видно из-за дыма.

— Накрытие!

Вскоре дымное облако начало уменьшаться, редеть, а когда рассеялось совсем, то с маяка Сырве увидели уходящий на запад вражеский миноносец. На буксире он уводил в открытое море своего собрата, торпедированного советскими катерами.

— Не пропустили все же мы их в Ригу! — радовался Беляков. — Знай наших!..

Вечером, когда командир и военком по обычаю обходили боевые посты, до них донесся звук баяна. Играли возле второй башни, и они невольно повернули туда.

— Слышите, Александр Моисеевич, слышите? — насторожился Беляков. — Ведь слова-то новые!

Стебель остановился, прислушался:

— В самом деле…

— Вот оно, продолжение старой песни о Церельской батарее.

Пел негромкий задушевный голос:

К солисту все смелее и смелее стали подключаться голоса краснофлотцев второй башни. Теперь уже пел стройный хор. Песня, казалось, охватила всю батарею, и не было на ней ни одного краснофлотца или командира, которых бы не тронули за душу эти простые и близкие слова:

Стебель и Беляков подошли к группе краснофлотцев и дружно подхватили припев:

…В первые дни службы в дивизионе «Чертова дюжина» старший лейтенант Овсянников пал было духом. То ли дело торпедный катер, куда он должен был пойти, мощное оружие, скорость! А эти маленькие «деревяшки» беззащитны даже от обычного огнестрельного оружия. Скорость — черепашья.. Вооружение слабенькое. Даже нет обыкновенной рации! Связь можно держать лишь визуальную, с помощью сигнальщика.

Однако после того как дивизион приступил к боевому тралению, мнение о катерах Овсянников резко изменил. КМТЩ охраняли рейды и фарватеры от минной опасности, несли патрульную службу, являлись посыльными судами, осуществляли связь с разбросанными по побережью постами СНИС и ВНОС, высаживали десанты. Теперь уже казалось невероятным, что до сих пор ОВР обходился без этих вездесущих маленьких суденышек.

Волновала лишь беззащитность катеров. Один пулемет «максим» на корме! И Овсянников решил вначале увеличить огневую мощь своего звена. На бак он распорядился поставить еще по станковому пулемету, которые снимали с разбитых немецкой авиацией судов. Теперь, когда плотность огня удвоилась, нужно было подумать а о живучести. На складе береговой базы Овсянников раздобыл броневые листы и распорядился укрыть ими палубу над бензобаками и машинным отделением, ходовую рубку и борта. К двум станковым пулеметам были приделаны щиты. Так появилась в ОВРе новая «броневая эскадра».

Поразмыслив, Овсянников приказал своему звену срубить мачты. КМТЩ, осевшие под грузом броневых листов, стали чем-то напоминать торпедные катера. В первые дни посты ВНОС даже принимали их за неизвестные до сих пор катера противника, пока не уяснили, что это «броневая эскадра» из дивизиона «Чертова дюжина». Да и гитлеровцы были немало удивлены появлением у гарнизона Моонзунда новых катеров и потому усиленно искали с ними встречи.

Такая встреча состоялась в конце июля. Головному катеру 1-го звена было приказано выйти из Трииги на остров Хиума к пристани Хальтерма, забрать там флагманских специалистов ОВРа и вернуться.

Вышли во второй половине дня. Кассарский плес был пустынен. В прозрачном небе не видно ни одного вражеского самолета-разведчика, обычно высматривающего советские корабли, идущие из Таллина на Моонзунд. Прошли уже почти половину пути, на горизонте чисто. Овсянников спустился в кубрик, всецело положившись на опытного командира КМТЩ старшину 1-й статьи Агапова. Но его снова попросили наверх. Сигнальщик-рулевой Константин Горбунов заметил справа по борту быстро движущееся маленькое судно. Овсянников поднес к глазам бинокль. Действительно, наперерез курсу КМТЩ на полной скорости шел быстроходный катер. Акватория между островами Сарема, Муху, Хиума и Вормси контролировалась советскими кораблями. Чей же это корабль? По всему видно — немецкий. На всякий случай Овсянников решил запросить позывные.

Константин Горбунов, передав руль Агапову, замахал сигнальными флажками.

— Пулеметы и глубинные бомбы изготовить к бою! — приказал командир звена.

Из машинного отделения выскочил моторист Николай Горбунов и встал у носового пулемета. Кормовой пулемет и глубинные бомбы готовил минер Солодков.

— Не отвечает, товарищ командир! — доложил сигнальщик. — Явно фашистский. И прет на нас.

Овсянникову и самому было ясно, что катер немецкий. Поединок предстоял неравный: на стороне противника огромное преимущество в скорости и вооружении.

С фашистского катера полились огненные струи: открыл огонь крупнокалиберный пулемет. Подставлять борт опасно, уйти невозможно: немцы их просто расстреляют. Оставалось единственное — принять бой.

— Право на борт! — приказал Овсянников.

Агапов резко положил руль вправо, не понимая еще замысла старшего лейтенанта, и, когда катер силой инерции стал заваливаться левым бортом, услышал твердый, уверенный голос командира звена:

— Дадим бой на контркурсах!

Да, это было, пожалуй, единственное правильное решение — идти «рог в рог». У кого быстрее сдадут нервы?! Ведь возможен и таран.

— Ну что, братцы пулеметчики, проверим у фрицев паспорта? — весело, с задором спросил Овсянников.

— Можно отправить их к праотцам, — ответил Николай Горбунов.

— Открыть огонь по пулеметчику и ходовой рубке!

Оба пулемета КМТЩ короткими очередями стали обстреливать вражеский катер, с которого, не переставая, бил крупнокалиберный пулемет. Овсянников наблюдал в бинокль. Собственно, и простым глазом уже хорошо был виден приближающийся фашистский катер. С каждой секундой расстояние сокращалось. «Ну, кто кого?!»

Первыми не выдержали гитлеровцы, их катер вдруг резко сбавил ход, стал разворачиваться.

— Молодцы, пулеметчики! — обрадовался командир звена. — Заставили драпать!.. А теперь давай назад. Все равно не догоним. Лево на борт!

Накренившись, КМТЩ развернулся и стал уходить к острову Хиума. Гитлеровцы, видя отступление советских моряков, вновь осмелели и устремились в погоню. Преимущество хода на их стороне. Главное не дать КМТЩ развернуться.

Овсянников и не думал больше разворачиваться. Повторять маневр уже нельзя, да просто и не успеть уже.

— Ах, черти полосатые, в кошки-мышки поиграть вздумали? — ругался он. — Давай-давай… потягаемся…

Немецкий катер легко догонял тихоходный КМТЩ. Он даже прекратил огонь, должно быть надеясь захватить советское судно в плен. Овсянников, сосредоточившись, внимательно следил за действиями врага. В уме он прикидывал уменьшающееся расстояние.

— Пошел! — махнул он рукой минеру, и тот скатил в бурлящую за кормой воду глубинную бомбу.

Еще два взмаха руки — две другие упали за корму. При первом же взрыве немецкий катер резко сбавил ход, по сила инерции была велика, и его несло вперед. Второй водяной бугор поднялся вблизи форштевня, а третий — возле правого борта, когда катер начал разворачиваться.

— Ага, попался на крючок! — закричал Овсянников. — Хороша щучка!

Взрыв глубинной бомбы, должно быть, погнул винты. Немецкий катер потерял движение и замер. Овсянников не мог упустить такого удобного случая и приказал атаковать противника. КМТЩ вновь развернулся, и пулеметчики обрушили огонь по неподвижной цели. На корме немецкого катера вспыхнул огонь — пули пробили бензобак. Пожар разрастался с небывалой силой, потом в небо взметнулось гигантское пламя огня и черного дыма. КМТЩ лег на первоначальный курс.

— Я же говорил, что отправим фрицев к праотцам! — ликовал Николай Горбунов. — Так оно и получилось.

— Смотри, как бы и сам не пошел за ними, — проговорил его тезка — рулевой-сигнальщик Константин Горбунов, показывая на появившуюся в небе темную точку. — «Лапотник» за нами гонится…

Немецкий катер, очевидно, успел по рации вызвать свой самолет.

— Ну и денек сегодня, — вздохнул Агапов. — Из огня да в полымя…

— Ничего, братцы, не унывать, — спокойно сказал Овсянников. — Нам бы до темноты продержаться.

«Лапотник» на небольшой высоте прошелся над маленьким советским катером. Он полоснул очередями по палубе. Пули взрябили воду впереди по ходу и справа. Самолет встретили огнем два станковых пулемета, и он вынужден был отвалить в сторону. Затем снизился до предела и сбросил четыре бомбы, но ни одна из них не достигла цели. Белые султаны всплесков встали по бортам.

Овсянников пытался маневром сбить прицельный огонь немецкого самолета, но маленькая скорость не давала возможности увернуться. Замолк кормовой пулемет. «Давай стреляй!» — хотел было крикнуть Овсянников, но увидел, что Солодков неподвижно лежит у тумбы — по лицу его текла кровь. Агапов встал за пулемет.

При очередном заходе «лапотника» пули прошили машинное отделение. КМТЩ тут же сбавил и без того маленькую скорость. Из машинного отсека показалась голова командира отделения мотористов старшины 1-й статьи Обухова.

— Вышел из строя правый мотор! Перебит бензопровод, пробит масляный бачок, — доложил он.

— Устранять повреждения! Немедленно! — крикнул Овсянников, понимая, что при потере хода они превратятся в мишень для «лапотника».

Голова Обухова скрылась в машинном отсеке. Над палубой с рокотом пронесся «лапотник». Пули со звоном ударились о броневые щиты и рикошетировали в воду. Ясно было: гитлеровский самолет не отстанет до тех пор, пока не пустит их на дно.

Овсянников прошел на корму и склонился над дымовой шашкой. Николай Горбунов ужаснулся, видя, что командир звена не защищен от пуль шедшего на катер «лапотника». Бросив пулемет, он кинулся к командиру. Подняв с палубы тяжелый броневой лист, выставил его навстречу приближающемуся «лапотнику», прикрыв командира звена. Пулеметная очередь пришлась точно по щиту. Николай почувствовал боль в пальцах левой руки — фашистская пуля задела его.

Овсянников зажег шашку. Белый клубящийся дым повалил за корму, окутывая непроглядной толщей поверхность плеса. Из машинного отсека высунулся Обухов. Глаза его радостно блестели.

— Устранили повреждение, товарищ командир!

— Стоп машины! — скомандовал командир звена. — Скроемся в этом молоке, — показал он на клубы густого дыма, заволакивающие катер.

Самолет низко прошелся над непроницаемым облаком, дал очередь наугад и, решив, что с советским катером покончено, улетел в сторону Виртсу.

— Полный вперед! — скомандовал Овсянников. — Иначе задохнемся.

Взревели моторы, и КМТЩ выскочил на чистую воду. Растроганный командир звена по-братски обнял каждого.

— Молодцы, ребята! — сказал он. — Я верил в вас всегда!

В конце июля Елисеев получил шифровку из штаба флота. В ней командующий вице-адмирал Трибуц приказал немедленно оборудовать аэродром в Кагуле для двадцати дальних бомбардировщиков минно-торпедной авиации, которые должны были со дня на день перебазироваться из-под Ленинграда на Сарему. Ставка Верховного Командования поставила боевую задачу перед авиацией Краснознаменного Балтийского флота — нанести бомбовый удар по столице фашистской Германии Берлину.

Общее руководство возлагалось на командующего авиацией ВМФ генерал-лейтенанта Жаворонкова, а за обеспечение базирования бомбардировщиков и прикрытия их на аэродроме нес ответственность комендант Береговой обороны Балтийского района.

Елисеев понимал, что остров Сарема был выбран не случайно. Отсюда до Берлина самое кратчайшее расстояние: всего 870 километров. Из них 700 километров пути пролегали над водами Балтийского моря, где нет никакой противовоздушной обороны. Но куда посадить дальние бомбардировщики? На острове не было ни одного аэродрома, пригодного для такого типа самолетов. А ведь намечалось перебазировать двадцать бомбардировщиков, потом их число может увеличиться. Вот и попробуй разместить такую махину.

Елисеев вызвал машину.

— Едем с начальником штаба и начальником инженерной службы в Кагул, — передал он оперативному дежурному.

Из Курессаре выехали в направлении поселка Кихельконна. По накатанной гравийной дороге машина быстро доставила их к деревне Кагул, за которой в лесу, на большой зеленой поляне, находился главный островной аэродром. Строительство его было закончено еще весной, однако он предназначался в основном для легких самолетов. Сейчас здесь базировалась 12-я Краснознаменная отдельная истребительная авиационная эскадрилья. Теперь требовалось разместить на нем ДБ-3 конструкции Ильюшина.

Елисеев объехал аэродром на машине. Взлетная полоса занимала примерно половину поляны. Вторая половина была неровной. Машину подбрасывало на бугорках и ямах. Наконец шофер остановился:

— Застрянем здесь, товарищ генерал.

Елисеев, Охтинский и Навагин вылезли из машины, дошли до леса.

— Будем делать взлетную полосу на всю длину поляны, — распорядился Елисеев.

— Успеем ли, товарищ генерал? — задумчиво спросил Охтинский.

— Успеем. Обязаны успеть, — отрезал Елисеев. — Сколько вам потребуется дней, начальник инженерной службы? — повернулся он к Навагину.

— Недели полторы, — подумав, ответил Навагин. — Работа трудоемкая, товарищ генерал.

— Недели полторы?! — повторил Елисеев и внимательно поглядел на Навагина, точно видел его впервые. — Три дня. Точнее — трое суток. Работать днем и ночью. Снимайте хоть все свои строительные части.

— А как же строительство оборонительной полосы на Муху? — спросил Охтинский.

— Аэродром — задача номер один для нас, — ответил Елисеев и зашагал к машине.

Едва немецкие войска вторглись на территорию советских Прибалтийских республик, как в штабе группы армий «Север» началась подготовка к взятию островов Моонзундского архипелага. Тот, кто владел этими островами, занимающими исключительно важное географическое положение, фактически господствовал над всем Балтийским морем. С быстрым продвижением немецких армий на север Моонзунд превратился в передовой опорный пункт русского Балтийского флота, приобрел особое значение. На этих островах базировались советские подводные лодки, эсминцы, торпедные катера, самолеты, мешающие переправлять морем из Германии оружие, технику, боеприпасы и людей для обеспечения войск группы армий «Север». Верховное главнокомандование вооруженных сил Германии при составлении директивы ОКВ № 21, получившей кодовое название план «Барбаросса», исходя из опыта первой мировой войны, учло этот факт. Действующей на левом приморском фланге 18-й армии после занятия Литвы и Латвии предлагалось очистить от противника Эстонию, при этом

На захват русских портов в Прибалтике с суши фюрер отводил всего лишь три-четыре недели. За этот срок войска 18-й армии сумели овладеть лишь Лиепаей, Вентспилсом, Ригой и Пярну. Частям 291-й дивизии удалось занять важный в тактическом отношении порт Виртсу и взять под контроль семикилометровый пролив Муху-Вяйн, отделяющий Моонзундские острова от материка. К этому времени замедлилось продвижение войск 18-й армии. В районе Марьямаа они встретили упорнейшее сопротивление дивизий советской 8-й армии.

В штаб группы армий «Север» поступила подписанная Гитлером директива ОКВ № 33 о дальнейшем ведении войны на Востоке. В ней предписывалось

21 июля фюрер сам приехал в группу армий «Север» и имел беседу с ее командующим — фельдмаршалом фон Леебом. Гитлера всерьез беспокоил советский Балтийский флот, особенно его подводные лодки. Если их лишить баз в Финском заливе и на островах Балтийского моря, то их боеспособность в автономном плавании ограничится до четырех — шести недель, после чего будет бесперебойно осуществляться морем снабжение всем необходимым группы армий «Север».

Фельдмаршал фон Лееб поставил перед 18-й армией задачу нанести решающий удар в стык 10-го и 11-го корпусов 8-й советской армии и в самое ближайшее время выйти к Финскому заливу в районе мыса Юминда. Отрезанную от основных русских войск таллинскую группировку следовало прижать к морю и уничтожить.

Штаб группы армий «Север» представил фельдмаршалу два плана захвата островов Моонзундского архипелага под кодовыми названиями «Беовульф I» и «Беовульф II». По первому из них предполагалось высадку десанта на остров Сарема произвести с Курляндского побережья Латвии через Ирбенский пролив. По второму — десант из района Виртсу через пролив Муху-Вяйн предполагалось перебросить на восточный берег острова Муху. Фон Лееб сразу же отверг план «Беовульф I» как неосуществимый. Слишком широк Ирбенский пролив, да и укреплен полуостров Сырве русскими очень хорошо. Наглядный пример тому — первый неудачный проход немецкого конвоя через Ирбенский пролив 12 июля, когда в результате мощного огня советской дальнобойной береговой батареи, атаки торпедных катеров и ударов авиации было повреждено и потоплено более половины судов конвоя.

План «Беовульф II» являлся наиболее реальным, и фельдмаршал утвердил его. Пролив Муху-Вяйн неширок; по сведениям агентурной разведки, восточный берег острова Муху не укреплен, на нем еще только начиналось строительство земляных укреплений силами саперных батальонов и местного населения.

В операции по взятию островов предусматривалось участие пехотных частей, артиллерии, авиации и, конечно, военно-морского флота, на который особенно рассчитывали в штабе группы армий «Север». Легкие силы немецкого флота довольно быстро сумели закрыть острова Моонзундского архипелага минными заграждениями. Юго-западнее полуострова Сырве были поставлены два минных заграждения под условными названиями «Эйзенах» и «Эрфурт», северо-западнее острова Сарема — «Корбут», севернее острова Хиума — «Апольда» и северо-западнее острова Вормси — «Гота».

О времени начала выполнения плана «Беовульф II» в штабе группы армий «Север» пока никто сказать не мог. Западное побережье Эстонии все еще находилось в руках упорно сопротивлявшегося противника. Ясно было, что лишь со взятием главной базы русского Балтийского флота, города Таллин, можно было начать непосредственные действия против островов Моонзундского архипелага, хотя тщательной подготовкой к этой трудной операции следовало заниматься вплотную уже сейчас, особенно после бомбардировки Берлина советской авиацией. Дополнением к директиве ОКВ № 34, подписанным 12 августа 1941 года начальником штаба верховного главнокомандования вооруженных сил фельдмаршалом Кейтелем, предписывалось:

Штаб группы армий «Север» предложил фельдмаршалу несколько кандидатур, способных осуществить план «Беовульф II». Фон Лееб остановил свой выбор на командире 42-го армейского корпуса — генерале инженерных войск Кунце, с которым был лично знаком еще с памятного января 1933 года — прихода Гитлера к власти в Германии. Его приказом генерал Кунце назначался командующим всеми вооруженными силами, участвующими во взятии островов Моонзундского архипелага.

Не успели строители, руководимые майором Навагиным, разровнять последние метры грунтовой взлетной полосы аэродрома Асте, как в воздухе показалось первое звено ДБ-3 дальней бомбардировочной авиации Главного Командования. Сделав круг, самолеты поочередно пошли на посадку.

Генерал-лейтенант Жаворонков радовался пополнению. Еще бы, в его распоряжение прибыло пятнадцать ДБ-3. Армейскую авиагруппу возглавляли заместитель командира полка майор Щелкунов и командир эскадрильи капитан Тихонов.

— Рад, рад видеть вас, товарищи! — крепко пожал им руки Жаворонков, приехавший на машине из Кагула для встречи летчиков. — Теперь Берлин будет получать двойную порцию «гостинцев». Ну, давайте знакомиться…

Все летчики и их экипажи имели достаточный боевой опыт, принимали активное участие во многих налетах на вражеские тыловые аэродромы и промышленные объекты. Однако над морем им действовать не приходилось, за исключением предвоенных учебных полетов эскадрильи капитана Тихонова.

— Это ничего, — сказал Жаворонков. — Вначале вам моряки помогут. А потом и сами…

Первой заботой генерала было рассредоточение дальних бомбардировщиков и оборудование скрытых стоянок. По опыту авиагруппы Преображенского самолеты вплотную по рулевым дорожкам подогнали к хуторским постройкам и укрыли сверху маскировочной сетью. С Кагула прибыла аэродромная команда моряков и помогла экипажам армейских самолетов надежно укрыть ДБ-3. К вечеру работы были закончены. С «чаек», поднявшихся а воздух, поступил доклад, что аэродром Асте совершенно пуст, признаков базирования каких-либо самолетов не обнаружено.

Экипажи ДБ-3, утомленные длительным перелетом на остров Сарема и тяжелой работой по рассредоточению самолетов, собирались отдохнуть в построенных для них землянках, как над аэродромом показалась тройка «мессершмиттов». Вражеские истребители низко пронеслись над опушкой леса, поливая ее огнем из пулеметов. Их сменила шестерка «юнкерсов». Зайдя по кругу, они начали бомбить границы аэродрома в надежде попасть в замаскированные советские бомбардировщики или хотя бы выявить огневые позиции зенитных батарей.

— Быстро же немцы узнали, что мы прилетели в Асте! — удивился Щелкунов.

Армейскую авиагруппу Жаворонков включил в четвертый по счету налет на Берлин. Щелкунов из своей группы смог послать лишь три самолета, а Тихонов — семь. Моторы остальных бомбардировщиков нуждались в ремонте.

Уточнив порядок следования над морем и территорией врага, Жаворонков сказал:

— Каждое ваше звено поведут летчики полковника. Преображенского. Доверьтесь им — они уже прекрасно изучили весь маршрут от Саремы до Берлина. И будьте особо внимательны над целью. Гитлеровокие истребители: и зенитки ждут вас. Поэтому бомбить следует на высоте шесть тысяч метров.

Взлетали морские и армейские авиагруппы засветло. Чтобы как-то перехитрить вражеские истребители, Жаворонков перенес вылет на час раньше. И вовремя. Когда ДБ-3 уже заняли свои боевые порядки в воздухе, на Кагул и Асте налетели «юнкерсы». Они долго утюжит окаймляющий аэродромы лес, прекратив бомбардировку и обстрел лишь с наступлением темноты.

Командир 43-й береговой батареи старший лейтенант Букоткин получил от начальника артиллерии БОБРа капитана Харламова приказ постоянно держать под обстрелом Виртсу, откуда враг вел артиллерийский огонь по восточному берегу острова Муху.

— Главное для вас — немецкие батареи, склады боеприпасов, скопление пехоты, танков или автомашин, — передал по телефону Харламов. — Как намерены корректировать огонь? — поинтересовался он.

— С армейцами придется договариваться, — неуверенно ответил Букоткин.

— Нет, лучше послать своего корректировщика. Армейцам будет не до нас. У них самих дел по горло. Советую своего помощника послать.

Помощник командира батареи лейтенант Смирнов дежурил на командном пункте — 22-метровой деревянной вышке. Букоткин поднялся в боевую рубку, чтобы сразу же решить все вопросы с предстоящей корректировкой огня батареи по Виртсу. С КП отчетливо просматривался весь клинообразный полуостров Кюбассар. Южная часть его с полосатым маяком на мысу вдавалась в Рижский залив, а северная уходила к Ориссаре, теряясь в зеленой шапке леса. На северо-востоке, на противоположной стороне мелководного пролива Вяйке-Вяйн, виднелся остров Муху, а еще дальше и чуть правее, за проливом Муху-Вяйн, тонул в сизой прозрачной дымке западный берег Эстонии, занятый врагом. Пестрый от ромашек пологий берег полуострова, усеянный серыми валунами, обрамлялся густо-синими водами Рижского залива. Остро ощущался знакомый солоноватый аромат моря и запах йодистой прели.

— Получен приказ на обстрел Виртсу, — сообщил своему помощнику Букоткин. — Давайте-ка согласуем все действия и завтра же в путь…

Рано утром, взяв с собой двух краснофлотцев, Смирнов выехал на пристань Куйвасту. Шофер уверенно вел полуторку по хорошо знакомой дороге и молчал. Смирнов, пригретый теплом от мотора, незаметно задремал. Очнулся он, когда машина стояла в кустах близ дороги. Сзади виднелись крыши домов маленького, потонувшего в зелени Ориссаре.

— В чем дело? Почему встали? — спросил Смирнов, протирая заспанные глаза.

— Лучше обождать немного, товарищ лейтенант, — ответил шофер. — «Юнкерсы» кружат над дамбой.

Только теперь Смирнов услышал отрывистый гул четырех «юнкерсов», которые терпеливо ожидали появления машин или людей на узкой трехкилометровой дамбе, соединяющей через мелководный пролив Вяйке-Вяйн острова Сарема и Муху. Он обошел несколько раз машину и направился к зеленой полянке, где сидели краснофлотцы. Минут через пятнадцать «юнкерсы» улетели, и путь через дамбу стал свободен.

По мере приближения к Куйвасту все чаще и громче слышались разрывы снарядов. Немецкая артиллерия с Виртсу производила очередной обстрел района пристани. Шофер сбавил ход и повел машину медленнее. В просветах между деревьями замелькала сверкающая гладь пролива Муху-Вяйн; вдоль побережья потянулись окопы, в них находились красноармейцы, оборудующие ходы сообщения и ячейки для стрельбы.

Опытным взглядом артиллериста Смирнов сразу же определил, что немцы ведут беспорядочный огонь, обстреливая огромную площадь. Оставив полуторку в прибрежной роще, он вместе с сигнальщиком Кудрявцевым взобрался на песчаный холмик и посмотрел в сторону Виртсу. Приплюснутый противоположный берег, двоясь, колыхался в теплом мареве, и это затрудняло наблюдение. Смирнов подумал было взобраться на крышу одноэтажного домика, но в такую погоду и оттуда вряд ли что можно было увидеть. Он направился к пристани с намерением отыскать коменданта Куйвасту.

Немецкие батареи неожиданно прекратили обстрел побережья, и, как перед грозой, установилась напряженная, гнетущая тишина. Остановив плечистого главстаршину, Смирнов спросил его о коменданте. Главстаршина указал на пирс, по которому о группой краснофлотцев расхаживал пожилой капитан-лейтенант. Смирнов подошел к коменданту, доложил о цели своего приезда.

— Чем помочь вам, не знаю, — ответил капитан-лейтенант, почесывая щетинистый, давно не бритый подбородок. — Катера у меня нет. Могу посоветовать только воспользоваться маяком на Вирелайде. Оттуда Виртсу видно как на ладони. А доставить вас туда не могу. Под рукой, как на грех, ни одной посудины. Что были, так разбили немцы. Ждите до вечера…

Мысль о маяке на острове Вирелайд очень понравилась Смирнову. Он отправил шофера обратно на батарею, а сам вместе с Кудрявцевым и радистом Кучеренко берегом пролива пошел на мыс, откуда было ближе всего до Вирелайда. Сначала хотели соорудить небольшой плотик, но на это потребовалось бы много времени, к тому же немцы принялись снова обстреливать побережье. Смирнов решил добираться вплавь. Оставив на берегу краснофлотцев со снаряжением и продуктами, он разделся, вошел в холодную воду и поплыл к скалистому островку.

Плыть с каждой минутой становилось труднее. Немецкие снаряды все чаще падали поблизости, поднимая белые султаны воды и разбрасывая вокруг мелкие свистящие осколки. При каждом разрыве Смирнов нырял, спасаясь от смертоносного дождя. Потом он понял, что так у него не хватит сил доплыть до маяка, и стал чаще ложиться на спину и отдыхать. Лежать на воде не двигаясь он мог долго. Еще в детстве в своем родном Иванове любил он с ватагой таких же, как он, загорелых и беззаботных ребят заплыть на середину мелководной речки Уводь и, повернувшись на спину, смотреть в небо. Лежал он обычно до тех пор, пока кто-либо из приятелей не подплывал незаметно сзади. Тогда начиналась игра в догонялки. В заключение друзья переплывали Уводь «по-чапаевски». Лихо выкидывая левую руку вперед, Анатолий резал головой теплую воду, представляя себя Чапаевым, переплывающим Урал под градом пуль беляков…

— Врешь, не возьмешь! — возбужденно, но так, чтобы никто не слышал, шептал он.

«Пролив — не Уводь, — с сожалением подумал Смирнов, — а товарищей рядом нет. Зато снаряды падают кругом настоящие, фашистские».

Он повернулся на бок, напрягая силы, выкинул руку вперед и быстро поплыл к острову.

— Врешь, не возьмешь! — со злобой шептал он, захлебываясь горько-соленой водой. — Врешь, не возьмешь!..

Обессиленный, доплыл он наконец до Вирелайда, уцепился руками за камень, покрытый зеленоватой слизью, и, тяжело дыша, в изнеможении повис на нем. Около островка было тихо и безопасно: немецкие снаряды сюда не залетали.

Из-за камня неожиданно вышел грозный старшина. Черные глаза его из-под широких, сросшихся на переносице бровей вопросительно смотрели на незнакомца, выражая тревогу и недоверие.

— Кто такой? Откуда?

От неожиданного окрика руки Смирнова разжали камень.

— Свои, — ответил он, с трудом поднимаясь на одеревеневшие ноги.

— Вы лейтенант Смирнов?

— Он самый.

Старшина привычным движением перекинул винтовку на плечо и помог Смирнову выбраться из воды.

— Мне капитан-лейтенант сообщил о вас, — рассказывал он на ходу. — Только сейчас. А то бы я помог вам.

В небольшой землянке, куда они вошли, было чисто и даже уютно. Свет керосинового фонаря, стоявшего на самодельном столе, тускло освещал потемневшие от времени массивные бетонные стены и потолок. Вдоль стен высились, наспех сбитые двухъярусные нары. На нижних ярусах были аккуратно заправлены три постели — по числу личного состава поста наблюдения. Около входа стояли самодельная пирамидка с оружием, покрытое листом фанеры ведро с водой и посуда. Раньше это был погреб, где хранились баллоны с ацетиленом для маяка. Пришедшие сюда с первого дня войны краснофлотцы превратили его в свое жилье, а на верхней площадке маяка, в высокой белой башне, они устроили пост наблюдения.

Усадив гостя на постель, старшина порылся в углу, достал фляжку, вылил часть ее содержимого в алюминиевую кружку и подал Смирнову:

— Согрейтесь, товарищ лейтенант.

Смирнов выпил. Тепло приятно разлилось по телу, озноб постепенно стал проходить. Старшина между тем извлек из-под нар поношенное рабочее платье, избитые яловые ботинки, тельняшку и совершенно новенький бушлат. Через несколько минут помощника командира 43-й батареи нельзя было узнать. Сидевшая на нем мешком, не по росту сшитая краснофлотская форма делала его смешным и неуклюжим; он стал похож на призывника, который впервые надел военную форму. Не выдержав, старшина улыбнулся.

— Какие-нибудь плавсредства у вас имеются, старшина? — поинтересовался Смирнов.

— «Тузик» есть. А вчера вечером еще лайбу рыбацкую к острову прибило.

— Это же целая флотилия! — обрадовался Смирнов. — Скомандуйте «тузику» сходить за моими краснофлотцами, они на берегу ждут.

— Добро! — согласился старшина и вышел из землянки.

Минут через пять вернулся.

— Все в порядке, товарищ лейтенант. Шлюпку отправил.

— Да, а как ваша фамилия, старшина? — спросил Смирнов. — Мы и не познакомились.

— Старшина второй статьи Сарапин, начальник поста наблюдения.

— А меня вы уже знаете. Прибыл для корректировки огня с береговой батареи. Откуда удобнее всего вести наблюдение? Покажите.

Сарапин повел Смирнова на маяк. Они взбирались по крутому деревянному трапу. Смирнов едва поспевал за юрким и легким старшиной. Но вот наконец Смирнов ступил с последней ступени на круглую площадку. Внизу около маяка виднелась груда камней — замаскированная крыша землянки. С площадки открывался вид на Виртсу. Простым глазом были отчетливо видны пирс, маяк, постройки. Сарапин выслушал доклад вахтенного наблюдателя, потом вынул засунутую за скобу карту района и, разложив ее прямо на досках, не торопясь стал рассказывать обо всем, что успели они засечь на том берегу.

— Вот здесь у них, по-видимому, штаб, — обвел он карандашом кружок вокруг заштрихованного прямоугольника. — Сюда приезжает много машин и мотоциклов.

Смирнов записал координаты указанного здания.

— А вот тут, на опушке этой рощицы, возле железной дороги, стоит четырехорудийная батарея. Это она все время бьет по Куйвасту.

Смирнов снял координаты батареи.

— Сейчас я вам покажу их на местности, товарищ лейтенант, — поднялся Сарапин и подошел к стереотрубе.

Быстро отыскав цели, он показал их Смирнову. В перекрестие нитей Смирнов увидел, как по дороге промчался мотоцикл и скрылся за забором, окружающим серое одноэтажное здание. За мотоциклом проехала легковая машина. Смирнов перевел стереотрубу на зеленую рощицу. Некоторое время ничего, кроме развесистых крон деревьев, не было видно. Потом из-под них блеснула знакомая желтоватая вспышка — выстрел замаскированного орудия.

— Есть! — крикнул он старшине.

— Ровно через тридцать секунд пуляют, — спокойно сказал Сарапин. — Днем и ночью ведут психологический обстрел нашего берега.

Действительно, через тридцать секунд левее первой показалась еще одна вспышка, потом еще. Немецкая батарея вела методический огонь по пристани Куйвасту.

На шлюпке пришли с Муху Кудрявцев и Кучеренко.

— Налаживайте связь с батареей, Кучеренко, — приказал Смирнов, и, пока они поочередно с Кудрявцевым кричали в трубку, называя один позывной за другим, он уточнил цели, еще раз проверил данные, закодировал их.

Минут через пятнадцать с трудом дозвонились до батареи. Смирнов сам взял трубку, но в первое мгновение ничего не мог разобрать: до слуха доносились женский смех и монотонный голос диктора, читающего что-то на эстонском языке. И только потом, напряженно вслушиваясь в непонятный говор, он уловил далекий, точно подземный, голос Букоткина.

— Василий Георгиевич, это я, Смирнов! — прижимая трубку к самому уху, закричал он. — Смирнов, говорю… Смирнов! Принимайте целеуказание. Готовы? Записывай-то… Цель номер один — штаб. Цель номер два — четырехорудийная батарея. Даю координаты…

Передав все данные, он посадил у телефона Кудрявцева, а сам прильнул к стереотрубе.

— Сейчас батарея откроет огонь по цели номер один.

В томительном ожидании проходили минуты, необходимые для подготовки батареи к стрельбе. На маяке с нетерпением ждали первого выстрела.

— Падает! — нарушая напряженную тишину, звонко крикнул Кудрявцев.

Затаив дыхание, Смирнов впился глазами в здание немецкого штаба; прямо перед ним, вздымая облако черного, перемешанного с грязью дыма, разорвался тяжелый снаряд.

— Недолет!

Кудрявцев передал корректуру на батарею. Второй снаряд упал с перелетом примерно на таком же расстоянии от штаба, как и первый. Смирнов смог заметить только быстро рассеивающееся облачко, сам взрыв не был виден — мешало здание штаба.

— Перелет!

Не прошло и пяти минут, как шквал беглого огня береговой батареи обрушился на немецкий штаб. В стереотрубу разгоряченный Смирнов отчетливо видел, как разлетались обломки дома, перевертывались стоящие во дворе автомашины, взлетали в воздух мотоциклы, в панике бежали люди. Штаб был полностью уничтожен. На месте его дымилась бесформенная груда развалин.

— По цели номер два. Поражение! — передал Кудрявцев команду батареи.

Продолжительный налет накрыл немецких артиллеристов. Снаряды рвались точно на опушке рощицы, ломая и уничтожая развесистые деревья. В первое мгновение нельзя было ничего разобрать. Перед Смирновым стояла сплошная завеса из плотной серой пыли и грязного дыма.

Когда после стрельбы завеса постепенно рассеялась, то на месте недавней кудрявой рощицы виднелись лишь обезображенные, одиноко торчащие стволы деревьев. Немецкая батарея замолчала.

Ночью Смирнова разбудил тревожный голос Сарапина.

— Товарищ лейтенант, какие-то тени движутся к острову, — доложил он.

Смирнов быстро вскочил с жестких нар и стал торопливо одеваться.

— Всем в ружье!

Через три минуты маленький гарнизон Вирелайда, готовый отразить нападение, занял оборону на каменистом берегу. Смирнов лег грудью на плоский камень и стал внимательно всматриваться в темноту, но ничего, кроме густой маслянисто-черной воды, не было видно. Тишину теплой летней ночи нарушал лишь тихий плеск мелкой волны, настойчиво бившейся о неподатливые камни…

— Ничего не вижу, старшина, — сознался он.

— Вот сюда смотрите, товарищ лейтенант, — указал рукой направление Сарапин. — Видите два низких силуэта? Идут на веслах…

Действительно, две длинные тени бесшумно приближались к острову. Кто это мог быть? Скорее всего — немецкие разведчики или даже диверсионная группа. А может быть, это первый бросок большого десанта? Если так, то сколько времени шесть человек смогут оборонять слишком большую для них территорию? Что бы это ни было, Смирнов решил действовать осторожно, по возможности дольше не выдавать своего присутствия и потом ударить наверняка.

— Приготовиться, — шепотом передал он команду залегшим в камнях краснофлотцам. — Без моей команды огня не открывать.

Тени между тем уверенно приближались к острову. Теперь уже можно было различить, что идут не шлюпки, а плоты. Стали заметны расплывчатые фигуры людей. Отчетливо послышалась приглушенная русская речь.

— По-русски говорят. Может, наши заблудились? — шепотом спросил Сарапин.

— Не провокация ли тут какая, старшина? — тихо ответил Смирнов. — Да, сейчас убедимся сами.

Он подозвал Кучеренко, приказал ему отойти метров на пятьдесят в сторону и окликнуть шедших на плотах людей. Если это немцы, то они должны открыть огонь; тогда защитники Вирелайда ударят по ним с фланга. Неслышно пробираясь между камнями, Кучеренко скрылся в темноте. Вскоре послышался его окрик:

— Стой! Стрелять будем! Кто плывет?

— Свои мы, красноармейцы! Спасаемся от фашистов. Не стреляйте! — раздались голоса.

— Положить оружие и выходить по одному на берег! — передал Смирнов.

— У нас ни одного патрона нет, — ответил кто-то на плоту, но его тотчас прервал окрик:

— Клади, тебе говорят, и не рассуждай!

Первый плот, не дойдя до берега метров десяти, уткнулся тупым носом в песчаную отмель. Второй подошел к нему. Люди без оружия по одному перешли вброд на остров и, сгрудившись, боязливо смотрели на незнакомую землю, ожидая, когда кто-нибудь приблизится к ним.

— Построиться! — скомандовал Смирнов и подошел к ним поближе. — Кто такие?

— Красноармейцы мы… Свои… От немцев спаслись… — все разом заговорили обрадованные люди.

Чувствовалось, что они немало пережили, прежде чем вернулись к своим.

— Не все сразу, — остановил их Смирнов. — Пусть говорит один, старший. Кто у вас командир?

Красноармейцы замолчали, виновато опустив головы и подталкивая друг друга локтями.

— Нет у нас командира. Убили его немцы. Сержант был… — несмело ответил за всех невысокий красноармеец с широким, почти круглым лицом. — А другого не успели назначить, вот и остались без старшего.

— Теперь старшим этой группы будете вы, — сказал ему Смирнов.

— Так точно, товарищ капитан. Моя фамилия Сычихин… Красноармеец Сычихин, — ответил он, в темноте не разглядев знаков различия стоящего перед ним командира.

Сычихин рассказал, что их строительный батальон производил в начале войны оборонительные работы в Виртсу. При наступлении немцев на поселок их взвод до последнего момента прикрывал отход остальных частей на Муху, но под конец был отрезан от буксира, ожидающего их на пирсе, и отступил в лес. Несколько недель они скитались по незнакомым местам, избегая встреч с неприятелем, потом разобрали сарай, связали веревками сухие трухлявые бревна и на них переправились на Вирелайд. Всех людей плоты выдержать не могли, и человек пятнадцать осталось на противоположном берегу.

— А как же быть с оставшимися? Надо переправить и их. — Смирнов вопросительно посмотрел на оборванных, измученных красноармейцев.

— Трудно это, — тяжело вздохнул Сычихин.

— Вот что, товарищи, у нас есть рыбацкая лайба. На ней можно сходить на тот берег и к утру успеть вернуться. Командиром лайбы назначаю краснофлотца Кучеренко. Кто еще с ним желает пойти? — обратился Смирнов к строю.

Красноармейцы молчали и старались не встречаться взглядами с краснофлотцами.

— Что, нет желающих? — повторил Смирнов.

— Возвращаться туда — все равно что на верную смерть, — ответил Сычихин. — Но мы пойдем. Там наши друзья. Кто пойдет со мной?

Строй зашевелился, подался вперед, и из него вышли несколько человек. Сычихин отобрал троих, остальным приказал оставаться на острове.

— Поесть бы чего красноармейцам, товарищ командир. Три дня в рот крошки не брали. Обессилели совсем… Еле дотянули до вас, — обратился он к Смирнову.

— Старшина, надо поделиться запасами и накормить товарищей, — повернулся Смирнов к Сарапину.

Сарапин, недовольно пробурчав что-то про энзэ, распорядился доставить консервы и хлеб для тех, кто уходит. Остальных обещал накормить в землянке.

Проводив лайбу и убедившись, что красноармейцы накормлены и размещены в землянке и на маяке, Смирнов лег на нары и тут же забылся тревожным сном. Проснулся он рано с беспокойной мыслью об ушедших на вражеский берег. Перед ним стоял Сарапин.

— Не вернулись, товарищ лейтенант. А видимость улучшается с каждой минутой, — шепотом; чтоб не разбудить товарищей, проговорил Сарапин.

Смирнов молча оделся, и они вышли на улицу.

После душной землянки утренняя прохлада приятно освежала. Смирнов расстегнул китель и жадно, с наслаждением, полной грудью вдыхал солоноватый, пахнущий свежей рыбой, чистый морской воздух.

На берегу, стоя на ровном камне, он не торопясь умылся, достал носовой платок и вытер им покрасневшее лицо. Сарапин молча ожидал его у подножия маяка, время от времени посматривая на пролив, покрытый толстым слоем белого тумана. Вражеский берег молчал. Видны были лишь крыши домов Виртсу, маяк и длинная волнистая линия леса, от которой только что оторвалось ярко блестевшее солнце. Под его лучами туман лениво клубился, медленно, с трудом отрываясь от воды, поднимался в безоблачную высь и растворялся в ней. Муху-Вяйн постепенно очищался; обнажалась его ровная, лоснящаяся на солнце отутюженная поверхность.

Смирнов подошел к Сарапину. Старшина недовольно хмурил густые, сросшиеся брови и тяжело вздыхал.

— Не видать?

Сарапин покачал головой.

— Пеленг девяносто пять, дистанция десять кабельтовых… вижу шлюпку. Идет на нас! — радостно крикнул с маяка вахтенный наблюдатель.

Сарапин облегченно вздохнул, сняв бескозырку, взъерошил коротко подстриженные черные волосы.

Первым на берег из лайбы выскочил Сычихин и по-уставному доложил о прибытии Смирнову.

— Всех забрали?

— Так точно, ни одного не оставили.

Подошел Кучеренко.

— Товарищ лейтенант, он знает, где у немцев склад с боеприпасами находится, — кивнул он на Сычихина. — Дорогой мне все рассказывал. Вот бы накрыть.

— Склад, говорите? Интересно, — оживился Смирнов. — Вы карту знаете? Показать на ней сможете, где он примерно находится?

— Немного разбираюсь, — замялся Сычихин.

Кудрявцев принес из землянки карту. Сычихин долго глядел на разбросанные квадратики домов Виртсу, напряженно морщил лоб и, часто шмыгая носом, в раздумье тер рукой небритый подбородок.

— Вот тут, пожалуй, — ткнул он наконец толстым пальцем на южную окраину поселка, — но точно заверить не могу. На местности я бы его сразу нашел, а по карте трудно, товарищ лейтенант.

— Если здесь действительно склад боеприпасов, то его будет видно в стереотрубу с маяка, — определил Смирнов. — Пошли на маяк… сейчас проверим…

На площадке маяка он навел стереотрубу на место предполагаемого склада и показал Сычихину.

— Он, товарищ лейтенант, он самый! — воскликнул Сычихин, отрываясь от окуляров. — В этом лесочке и лежат фашистские снаряды, целые штабеля там…

— Связывайтесь с батареей, — приказал Кудрявцеву Смирнов и, когда связь была налажена, передал Букоткину: — Цель номер три, склад боеприпасов.

Первый шквал огня никаких результатов не дал: ожидаемого взрыва не последовало.

Замерив отклонение, Смирнов передал данные Букоткину. Через минуту огромный столб черного дыма поднялся над леском. Донесся раскатистый звук взрыва. Дым на глазах наблюдателей медленно оседал, обнажая изуродованный, наполовину уничтоженный лесок. Сычихин удивленно смотрел на то место, где только что взорвались немецкие боеприпасы.

— Это да-а! — произнес он. — Силища-то какая! Эх, еще бы что у фашистов уничтожить.

Он повернулся к Кучеренко, с которым успел уже подружиться, и вдруг вспомнил: когда пробирались к берегу пролива, то чуть было не наткнулись на гитлеровцев, разместившихся в четырех домах возле шоссейной дороги. Во дворе стояло много грузовых автомашин. Сказал об этом Смирнову. Тот передал данные на батарею. Но Букоткин временно решил огня не открывать: над батареей кружили фашистские бомбардировщики, взлетевшие сразу же после уничтожения склада с боеприпасами. По-видимому, они были встревожены метким огнем неизвестной батареи, за короткое время причинившей так много вреда. Прокружив над полуостровом Кюбассар около часа, «юнкерсы», сбросив наугад по бомбе, возвратились обратно. Батарея снова открыла огонь по скоплению мотопехоты врага.

Красноармейцы строительного батальона, воспользовавшись гостеприимством краснофлотцев, побрились, почистились, залатали рваную одежду. Днем их переправили в Куйвасту. Со второй лайбой последним уходил Сычихин. Он простился за руку с каждым из краснофлотцев и подошел к Смирнову.

— Спасибо вам, товарищ лейтенант, за все. Выручили вы нас крепко. Не забудем этого никогда.

— Что вы, Сычихин, — возразил Смирнов. — Мы вам благодарны за помощь.

— Ну, какая это помощь! Возможно, еще и встретимся…

Проводив лайбу, Смирнов зашел в землянку перекусить. Он только сейчас вспомнил, что ничего не брал в рот со вчерашнего дня.

После банки тушенки и двух кружек крепкого горячего чая тело сковала усталость, захотелось спать. Но едва он улегся на нары, как с маяка доложили, что к Виртсу подошли три немецких мотобота. Из-за пирса виднелись лишь их мачты и надстройки. После первого же снаряда, упавшего с недолетом в воду, мотоботы поспешно отошли от пирса и укрылись от обстрела за островом.

В течение пяти дней 43-я батарея не подпускала фашистские корабли к пирсу. Когда гитлеровцы наконец поняли, откуда корректируется огонь невидимой батареи, они принялись обстреливать маяк Вирелайд. При первых же разрывах Смирнов забрался на маяк в надежде засечь вспышки вражеских батарей. Но они стреляли откуда-то из-за поселка в лесу, с закрытой позиции, и обнаружить их было невозможно. Пристрелявшись, гитлеровцы накрыли островок и усилили огонь. Снаряды гулко рвались рядом с маяком.

Смирнов приказал всем укрыться в землянке, оставив при себе для связи с батареей Кудрявцева. Он знал, что такой точный огонь фашисты могли вести только с помощью корректировщика. Надо было найти его и уничтожить. Смирнов осмотрел в стереотрубу еще раз весь горизонт, но ничего, кроме маяка Виртсу, не обнаружил.

«На маяке же фашист и сидит», — спохватился он.

— Есть с батареей связь?

— Нет, товарищ лейтенант. Должно быть, линия порвана, — виновато ответил Кудрявцев.

Смирнов посмотрел вниз и ужаснулся: телефонные столбы, по которым шел телефонный провод от маяка к подводному кабелю, были повалены на взрытую снарядами землю.

— Быстрее вниз! — скомандовал он Кудрявцеву. — Берите телефон и присоединяйте его прямо к подводному кабелю.

Схватив телефонный аппарат, Кудрявцев стал торопливо спускаться по трапу. В это время немецкий снаряд угодил в стеклянный колпак маяка, разворотил трап, прошив стену, и, упав около входа в землянку, разорвался, изрешетив осколками дверь. Смирнова обсыпало битым стеклом. Отряхнувшись, он стал спускаться по скобам с внешней стороны — разбитый трап обвалился. Внизу его ждал Кучеренко. Он выскочил из землянки после разрыва снарядов; к берегу, прихрамывая, от воронки к воронке бежал Кудрявцев.

— Кудрявцев ранен? — спросил Смирнов.

— Просто ушибся сильно, и все, — ответил Кучеренко.

Вслед за Кудрявцевым, который успел уже наладить связь и дозвониться до батареи, они добрались до берега и укрылись за огромным камнем. На вызов ответил Букоткин.

— Засекли нас немцы, обстреливают, — передал Смирнов. — Их корректировщик сидит на маяке Виртсу, сбейте его, товарищ старший лейтенант…

Букоткин приказал Смирнову перебираться на остров Муху.

К вечеру, когда обстрел Вирелайда прекратился, корректировщики переправились на пристань Куйвасту, возле которой на ветряной мельнице и устроили свой новый наблюдательный пункт.

Сарапин остался на Вирелайде.

— Читайте! — Елисеев протянул радиограмму командиру 8-й отдельной стрелковой бригады полковнику Гаврилову. — Только получена от комфлота.

В кабинете генерала находились Зайцев, Охтинский и Копнов. Гаврилов не спеша начал читать:

— «Во исполнение приказа Главнокомандующего войсками Северо-Западного направления для облегчения положения Таллина нанести удар во фланг коммуникации противника, действующей из Пярну на Таллин. Удар осуществить с помощью части сил гарнизона Сарема в направлении с Виртсу на Пярну или на Марьямаа. Второй удар нанести частью гарнизона Хиума от Хаапсалу в направлении на Марьямаа…»

Командир бригады удивленно спросил:

— Какие же части имеет в виду комфлота?

— В Виртсу высадить стрелковый полк, усиленный артиллерией, а в Рохукюла — два стрелковых батальона, — ответил за коменданта Охтинский.

Гаврилов невесело усмехнулся:

— У меня на Сареме и Муху всего два стрелковых полка. А на Хиуме еще хуже — два стрелковых батальона! Мы же оголим острова, Алексей Борисович! А если в это время немцы высадят морской десант?

Все сидящие у коменданта были согласны с командиром бригады. Действительно, пользы десант на материк едва ли принесет, у него просто не хватит сил пробиться к Таллину, который штурмуют дивизии 18-й немецкой армии. По докладу начальника разведки бригады капитана Двойных, немцы в Пярну имели дивизию, готовящуюся к отправке на помощь действующим частям. Она сразу же будет повернута против десанта моонзундцев. Оставшийся на Сареме один стрелковый полк не в состоянии отразить вероятные морские и воздушные десанты противника. Едва ли ему помогут и стационарные береговые батареи, сектор стрельбы которых ограничен. К тому же в Таллин из баз Моонзунда приказано перейти эскадренным миноносцам из отряда легких сил и тральщикам. Нельзя было рассчитывать на помощь авиации и зенитных батарей. Они прикрывали авиагруппу дальних бомбардировщиков Преображенского и Щелкунова, летавших на Берлин.

Положение на островах создалось критическое.

— Надо понять, товарищи, что сейчас решается судьба главной базы нашего флота, — сказал Зайцев. — Потому нам и необходимо хоть часть вражеских сил оттянуть на себя.

Охтинский предложил в первую основную группу десанта включить по батальону от каждого стрелкового полка и с пристани Куйвасту высадить ее в Виртсу. Во вторую группу должен войти один из двух стрелковых батальонов Северного укрепленного сектора с задачей высадки в Рохукюла. Севернее станции Лихула обе группы соединятся и в дальнейшем будут вместе наступать в направлении Таллина.

— Правильно! — согласился Гаврилов. — Мы их еще усилим артиллерией, минометами и пулеметами.

— Добро! — сказал Елисеев. — К вечеру представьте мне детальный план. Я согласую его с комфлота. А возглавить десант поручим, — генерал вопросительно посмотрел на Гаврилова, — вашему заместителю. Не возражаете?

— Лучше полковника Ключникова кандидатуры не найти, — заверил Гаврилов.

Возле каменного дома с черепичной крышей, где временно поселился полковник Ключников, остановился мотоцикл. Молоденький лейтенант соскочил с заднего сиденья и, торопясь, вбегал в дом.

— Вам пакет, товарищ полковник! От генерала Елисеева!

Ключников взял пакет, положил его на стол.

— Что передать генералу?

— А вы нетерпеливы, товарищ лейтенант, — сказал Ключников.

— В пакете очень важный приказ!

Ключников разрезал ножичком край конверта, вынул лист, не спеша прочел, задумчиво вложил лист обратно в конверт.

— Передайте генералу — приказ будет выполнен.

Лейтенант, козырнув, вышел из дома.

На крыльце появился Ключников. Шофер быстро подогнал легковую машину и открыл дверцу:

— Куда, товарищ полковник?

— К капитану Огородникову.

Шофер знал, где находится десантный отряд, и выехал на дорогу, идущую от Лихулы на Кирблу. Огородникова догнали в шести километрах от станции.

— Остановите отряд, — приказал Ключников. — Возвращайтесь обратно в Виртсу.

Огородников вначале растерялся. Он уже отдал приказ о штурме поселка Кирбла. И вдруг срочно отступать. Лицо полковника было хмуро и неприветливо, и Огородников не решился его переспросить. Возможно, он ослышался.

— Не совсем понятно, — проговорил он.

— Вчера нашими войсками был оставлен Таллин, — сказал Ключников. — Дальнейшее наступление отряда бессмысленно. Целесообразнее силы держать в одном кулаке — на островах. Тем более что частей у нас мало.

Не дожидаясь отряда, Ключников вернулся в Лихулу, а оттуда проехал прямо в Виртсу. Он послал связного на мотоцикле к капитану Двойных с приказом о немедленном возвращении отряда в Виртсу.

Отряд Огородникова возвратился в Лихулу, а утром, растянувшись по дороге, стал отступать в Виртсу.

В записке Гитлера о дальнейшем ведении войны против СССР, датированной 22 августа 1941 года, требовалось в самое кратчайшее время очистить Эстонию от противника и тем самым обезопасить Берлин от бомбардировки советской авиацией, а плавающие по Балтийскому морю суда — от ударов советского Военно-Морского флота.

В штабе 42-го армейского корпуса, перебазировавшегося в Виртсу, началась подготовка к проведению заключительной операции по овладению островами Моонзундского архипелага. Командующему вооруженными силами по взятию Моонзунда генералу Кунце штаб группы армий «Север» в состав сухопутных сил выделил 61-ю и 217-ю пехотные дивизии, а также группу капитана Бенеша из 800-го полка особого назначения «Бранденбург» и финский егерский батальон. К операции привлекались артиллерия поддержки, бомбардировочная и истребительная авиация, крупные силы немецкого надводного флота на Балтике и почти весь финский военно-морской флот.

Генерал Кунце имел полнейшее превосходство над гарнизоном русских. К тому же в его руках была оперативная и тактическая инициатива, моонзундцы не знали, когда, откуда, с какого места начнется высадка немецкого десанта на острова, где сосредоточить для его отражения подвижные резервы, стянуть в кулак свой главный козырь — артиллерию.

Кунце приказал с воздуха, моря и материка блокировать Моонзундские острова. Эскадрам бомбардировщиков и истребителей с раннего утра и до позднего вечера наносить удары по вражеским объектам. Кораблям флота и тяжелой артиллерии из района Виртсу — Матсальский залив круглосуточно обстреливать побережье противника, не давая ему ни минуты передышки. Каждый клочок земли должен быть подвержен обработке бомбами и снарядами.

Первым должен быть очищен от противника совсем не укрепленный русскими остров Вормси, который явится своеобразным прологом к осуществлению главного плана «Беовульф II». Вормси должна брать 217-я дивизия, и генерал Кунце немедленно выехал в Хаапсалу, где находился ее штаб.

Первый удар по Моонзунду немецкое командование нанесло на острове Вормси. Комендант БОБРа понимал, что это не случайно: Вормси — наименьший из островов архипелага, от материка его отделяет двухкилометровый мелководный пролив Вооси-Курк. К тому же Вормси почти совсем не был укреплен и имел незначительный гарнизон силой до одной стрелковой роты.

Рано утром 7 сентября на катерах и шлюпках гитлеровцы начали высадку десанта на Вормси одновременно с трех направлений.

Комендант Северного укрепленного сектора полковник Константинов срочно прибыл в штаб.

— Начинается горячая пора…

— Надо было этого ожидать, Александр Сильвестрович, — ответил начальник штаба полковник Савельев. — Из-под Таллина добрую половину войск бросил противник на Моонзунд.

— Доложите обстановку на Вормси, — попросил Константинов.

— Высадка десанта противником началась одновременно с трех направлений: с севера, северо-запада и юго-запада, — показал Савельев на карте. — Пока удалось отбить противника в районе бухты Свибю. Я говорю пока, потому что, по предварительным данным, немцы высаживают на Вормси более восьмисот человек. Против одной нашей роты… При таком соотношении сил остров падет к вечеру.

— Что вы предлагаете? — напряженно думая, спросил Константинов начальника штаба.

— Хотя бы стрелковый батальон перебросить на Вормси.

— Сколько батальонов у Фиронова? Два. От одного из них после рейда на материк остались рожки да ножки. А если немцы высадят десант на Хиуму?! Мы ведь не знаем их планов. А Хиума для нас важнее, сами знаете…

Константинов вызвал в штаб начальника артиллерии СУСа майора Бранчевского.

— Срочно сформируйте сводную роту из личного состава береговых батарей и отправьте ее на Вормси, — приказал Константинов. — Двенадцатой батарее выслать своих корректировщиков на остров.

— Целесообразно послать корректировщиков с батареи у пристани Хальтерма, — подсказал Бранчевский, напомнив коменданту о вновь построенной по его инициативе береговой двухорудийной батарее.

— Согласен. Посылайте.

Бранчевский ушел.

— Огонь береговых батарей заменит нам батальон бойцов, — произнес Константинов. — А я сейчас еще свяжусь с комендантом острова Осмуссар. Пусть поможет огнем.

С 12-й береговой батареи вернулся военком СУСа полковой комиссар Биленко. Савельев доложил ему обстановку.

— Надо еще эстонскую строительную роту послать, — предложил Биленко. — Я уже пригласил в штаб Якобсона. Да вот и он!

В кабинет вошел секретарь Ляэнемаского уездного комитета партии Якобсон, неделю назад переправившийся из Хаапсалу на Хиуму. Острова Хиума и Вормси входили в состав Ляэнемаского уезда, составляя по территории примерно пятую его часть.

Предложение военкома несколько озадачило Константинова. Эстонская строительная рота в боях не была, и неизвестно, как она встретит противника.

— Хорошо встретит, как полагается, — сказал Якобсон. — Военком роты — боевой надежный коммунист Прууль. Бывший секретарь Палдисского партийного комитета. Мой друг.

— Отправляйтесь, — разрешил Константинов.

Савельев вызвал свою машину.

Букоткин неожиданно получил первое и, как потом оказалось, последнее письмо от жены. Письмо проделало большой путь. На конверте стояли штемпеля Москвы, Ленинграда и Таллина.

Маша писала, что приехала наконец в Гусь-Хрустальный и сразу же устроилась на работу. В самом конце письма приписала:

Букоткин несколько раз перечитал коротенькое послание. Задумался. Вот здесь, в этой самой комнате, совсем еще недавно была Маша… Подошел к окну. Напротив, около камбуза, кок Дубровский, низко пригнув к земле длинную сутулую фигуру, старательно поливал любовно выращенные цветы. Маша любила эти цветы…

Надев фуражку, Букоткин вышел из дому.

— Поливаете? — одобрительно спросил он.

— А как же, товарищ командир! — улыбнулся Дубровский, поправляя сдвинутый на затылок белый колпак. — Цветы воду ох как любят, особенно вечером. Вот как отличится кто в первом бою, проявит геройство… Ну, там какую посудину потопит или самолет собьет, нарву тогда букет самых лучших цветов и преподнесу от имени батареи.

Букоткин наклонился к маку и слегка подул. Нежные лепестки посыпались на землю, обнажив зеленую выпуклую коробочку. «Вот ведь чем увлекается человек. И война ему не мешает», — подумал он, шагая по извилистой тропе к командному пункту.

Оперативный дежурный лейтенант Мельниченко кратко доложил Букоткину обстановку в районе батареи. Мельниченко ожидал, что Букоткин потребует для проверки бланк с исходными данными для стрельбы. Но командир батареи, усевшись на стул, снял фуражку, устало потер рукой большой лоб.

— Понимаете, получил сегодня письмо от Маши, — сообщил он. — В нашем положении — редкая удача.

Действительно, письма батарейцы получали не часто. В первые дни войны связь с берегом ухудшилась, а с потерей Таллина почти прекратилась совсем.

— Товарищ старший лейтенант, по пеленгу сто двадцать, высота пятьсот, два «юнкерса», курсом на батарею, — доложил вахтенный сигнальщик.

Букоткин подошел к застекленной амбразуре, посмотрел в указанном направлении: две точки быстро росли, приближаясь к батарее со стороны Пярну.

— Воздушная тревога! — скомандовал он.

Раздались тяжелые торопливые шаги, и в рубку вошел военком батареи старший политрук Карпенко. Ни слова не говоря, он схватил со стола бинокль, свободной рукой смахнул со лба капельки пота и, наклонившись к амбразуре, приник к окулярам. Он сразу же поймал в перекрестие нитей «юнкерс», шедший прямо на командный пункт. Гул нарастал с каждой секундой. «Юнкерс» уже занимал всю сетку бинокля. Карпенко инстинктивно сжался и опустил бинокль. Темное змеиное брюхо бомбардировщика мелькнуло в амбразуре и пронеслось над головой. «Юнкерсы» пересекли узкий полуостров, сделали разворот, снизились до двухсот метров и, следуя на небольшом расстоянии друг от друга, снова пошли на батарею, обогнув полуостров с юга, со стороны маяка Кюбассар.

— Сейчас начнут бомбить, — предупредил Мельниченко.

Букоткин не ответил. «Юнкерсы» между тем сделали круг над полуостровом и пошли на второй. Батарея была почти в центре этого огромного круга. Теперь стало ясно, что они не знают ее точного расположения и будут демонстративно кружить над ней в надежде соблазнить батарею легкой добычей, а потом засечь ее огневые точки.

Батарея молчала. Ведущий «юнкерс» сбросил бомбу, но она упала далеко в стороне от огневой позиции. Другой «юнкерс» прошел вдоль восточного побережья и тоже наудачу сбросил бомбу. Вторая бомба упала вблизи командного пункта. От ударной волны деревянная вышка содрогнулась, в боевой рубке попадали со стен вделанные в рамки силуэты кораблей. Сделав над полуостровом по два круга, «юнкерсы» сбросили в стороне от батареи еще по одной бомбе и, взяв обратный курс, вскоре скрылись в синей, сгущающейся дымке.

Дали отбой воздушной тревоги. С последним ударом рынды на батарее воцарилась полная тишина. Возобновились прерванные тревогой занятия.

— С сухопутной обороной у нас дела обстоят неважно, — сказал Карпенко. — Толстых бревен нет. Досок не хватает. А из кустарника путного дзота не сделаешь.

Военком батареи после ухода лейтенанта Смирнова на корректировку огня сам вызвался руководить строительством оборонительных сооружений вокруг батареи на случай высадки морского или воздушного десанта немцев. Решено было возвести первую линию на самом узком месте полуострова Кюбассар, в трех километрах от огневой позиции. Перешеек, в середине которого находилось заросшее камышом и осокой небольшое озеро, был чист от леса и хорошо простреливался. Наметили провести проволочное заграждение по всему рубежу обороны, устроить окопы, стрелковые ячейки и два дзота.

Действительно, строевого леса не хватало, это Букоткин знал и сам. 43-я батарея располагалась в роще, в которой росли тонкая ольха, орешник да молодые дубки. Вырубать их было нельзя: они надежно маскировали огневую позицию от вражеских самолетов-разведчиков.

— Идем к соседу, — посоветовал Букоткин.

Ближе всех к батарее находился хутор эстонского рыбака Кааля. Василий Алексеевич знал все в округе. Поэтому каждый раз, когда на батарее возникали трудности, шли к нему.

Хозяина хутора они застали возле дома за работой — старый рыбак чинил порванные сети. Рядом за кустами сирени его жена и дочь развешивали только что выстиранное белье. Они стирали для батареи.

— Тэрэ[1], Василий Алексеевич, — поздоровался Букоткин. — К вам за советом пришли, за помощью.

— Тэрэ, тэрэ. — Рыбак отодвинул от себя сеть, жестом пригласил моряков в дом.

Когда все уселись за стол, спокойно спросил:

— Какой помощь нужно?

Букоткин рассказал о нехватке леса и досок для строительства дзотов на перешейке. Василий Алексеевич долго думал, тяжело вздыхал, качал головой.

— Немцы идут на Кюбассар?

— Нужно готовиться ко всему.

— Правда, правда, — согласился Василий Алексеевич и торопливо добавил: — Привезти можно. Знаю, много леса за бухтой.

— Так поедемте сейчас, — предложил Букоткин.

— Можно сейчас, — согласился рыбак.

Вошла жена Кааля, поставила на стол глиняный горшок холодного молока и три кружки. Она совсем не умела говорить по-русски и лишь приветливо улыбалась.

В первые месяцы строительства батареи, когда Букоткин и Карпенко с семьями жили у Каалей, Юлия Филипповна каждый день приносила им по горшку молока. Потом они переехали в свой домик, построенный возле камбуза, но молоко по-прежнему получали ежедневно. Его стала приносить Мария — дочь Каалей.

Вместе со старым рыбаком Букоткин и Карпенко направились к батарее, чтобы снарядить машину за лесом.

Вечером грузовая машина вернулась на батарею, свалив бревна на перешейке.

Вечерняя сводка за 13 сентября, составленная штабом, удовлетворила командующего объединенными силами генерала инженерных войск Кунце. Демонстративные маневры силами флота в основном удались. В них участвовали предусмотренные планом «Беовульф II» все корабли и еще дополнительно два легких крейсера.

Потери при демонстративных маневрах кораблей немецкого флота сравнительно невелики. Огнем дальнобойных советских береговых батарей с полуострова Сырве и острова Абрука и торпедными катерами потоплены тральщик и два транспорта. Несколько судов получили повреждения. Значительными оказались лишь потери финского флота. Их флагман, броненосец «Ильмаринен», наскочил на мину, выставленную советскими кораблями, и буквально в считанные минуты затонул. Финская эскадра отказалась от продолжения операции и вернулась в свои спасительные шхеры. Надо полагать, теперь финский военно-морской флот никогда больше не появится в открытом Балтийском море, что вызовет неудовольствие командования военно-морских сил Германии.

Кунце вызвал начальника штаба и приказал ему составить донесение в штаб группы армии «Север» с обобщением действий всех объединенных сил. Результаты самые обнадеживающие. Ведь еще до начала главной операции «Беовульф II» уничтожены советские дальние бомбардировщики на аэродромах Асте и Кагул, бомбившие Берлин, взят четвертый по величине остров Моонзундского архипелага — Вормси.

В завершение надо отметить полную блокаду гарнизона русских с моря и воздуха. Ни один их корабль не сможет выйти из Моонзунда или прийти на острова. Это исключает какую бы то ни было помощь извне, а значит, гарнизон посажен на голодный паек в обеспечении оружием и боеприпасами, в то время как немецкая авиация, корабли и артиллерия будут продолжать расстрел советских островов.

Завтра утром должен пасть к ногам победителей третий по величине остров Моонзундского архипелага — Муху.

…Ночь с 13 на 14 сентября выдалась темная. С материка восточный ветер нагонял на пролив сгустки тумана, поднятые с низин и болот. Лучи прожекторов с Муху периодически прорезали темноту и как бы нехотя ползли по маслянистой поверхности, обшаривая Муху-Вяйн. Иногда луч упирался в причалы порта Виртсу, и полковник Мельцер, командир 151-го пехотного полка, опасался, как бы русские с Муху не заметили посадки его солдат на десантные суда.

Полковник был уверен в успешной высадке десанта. Все рассчитано, проверено, учтено до мелочей. Подписан приказ, в котором поставлена боевая задача каждому подразделению, вплоть до командира мотобота и походной кухни. Составлены графики движения плавсредств, очередность и порядок переправы через пролив.

Разработанный им план боя предусматривал десантирование полка тремя волнами. Первая волна должна была высадиться на наименее укрепленный, по сведениям разведки, участок Муху в районе Канси, Тусти и захватить плацдарм. Вторая волна высаживается на захваченном плацдарме и ведет наступление на юг, чтобы занять хорошо укрепленную русскими пристань Куйвасту. Высадка третьей волны производится в том же районе, после чего развивается наступление на север для соединения с 161-м усиленным разведывательным батальоном, высаженным десантными судами капитана 3 ранга Целариуса в северной части Муху.

С переправой на остров 162-го пехотного полка дивизии и артиллерии поддержки следовало создать мощную ударную группу и пробиться к дамбе, соединяющей Муху с Саремой, и тем самым отрезать путь к отступлению русских, обороняющихся в северной и южной частях острова.

Посадка 1-го батальона на штурмовые боты проходила планомерно, без шума и суеты. Мельцер, стоя на пирсе, терпеливо наблюдал за подготовкой к выходу в пролив первой волны. Русский остров Моонзунд дважды встал на его жизненном пути. 12 октября 1917 года он, тогда еще неопытный офицер, высаживался в составе кайзеровского десантного корпуса на западе острова Сарема, в бухте Тагалахт. 14 сентября 1941 года ему, уже командиру пехотного полка, надлежало брать Моонзунд с востока, с острова Муху.

Отваливали от причалов штурмовые боты в полной темноте. Мельцер посмотрел на часы: ровно четыре. Приказ генерала Кунце выполнен с точностью до минуты. Надо надеяться, что в ходе операции график движения судов будет выполняться.

Постепенно шум моторов десантной флотилии затихал. Полковник уже хотел вернуться в штаб полка, как вдруг слева от пирса раздались пулеметные очереди. «Неужели русские опередили нас и высаживают свой десант на Виртсу?»

Стрельба продолжалась несколько минут. Огонь вели с залива и берега. Наконец все затихло. Оказывается, потеряв в темноте ориентировку, суда прошли по дуге и, уткнувшись в берег, начали высадку десанта на собственной территории. Произошла стычка с охранным взводом, принявшим штурмовые боты за русские корабли. Несколько человек убито и ранено.

Полковник Мельцер был вне себя от гнева. Резко отчитав за беспечность командиров первой роты и штурмовых ботов, он приказал сейчас же выходить в море. Страшно было даже подумать, что первая волна теперь может не выполнить боевую задачу из-за нелепой задержки первой роты. Ведь фактически по огневой мощи она не уступает русскому стрелковому батальону. На вооружении немецкой усиленной стрелковой роты имелись два противотанковых орудия и две горные пушки, три легких и два тяжелых миномета, шесть станковых пулеметов, три огнемета и противотанковое ружье. Требовалось только 65 штурмовых ботов, чтобы переправить эту, роту на вражеский берег.

Мельцер ушел с пирса лишь после того, как затих шум моторов штурмовых ботов, на предельной скорости идущих к вражескому берегу. Сам он со штабом полка намеревался переправиться на Муху со второй волной.

Весь день 13 сентября немецкие самолеты беспрестанно бомбили 43-ю береговую батарею.

Одна из бомб разорвалась возле дома Каалей. Осколками выбило стекла, а взрывной волной снесло с сарая камышовую крышу. Оставаться на хуторе становилось опасно. Букоткин предложил старому рыбаку перебраться в более надежное место, в глубь острова, к дальним родственникам. И Каали стали собираться в дорогу, решив выйти пораньше, до появления фашистских самолетов.

Букоткин намеревался рано утром проводить своих добрых соседей, с которыми, может быть, больше никогда не придется встретиться. На рассвете он постучал в тонкую дощатую перегородку, за которой жил Карпенко, и, сполоснув лицо холодной водой, вышел на улицу.

Когда они подошли к дому Каалей, хозяева были уже наготове. Юлия Филипповна с мешком за плечами держала за веревку корову. За спиной Марии висели два больших узла.

— Уходим. Не будем прятаться. Нельзя прятаться. Вредить немцу будем. Совсем как партизан, — объяснил Василий Алексеевич.

— Одобряю, отец, — сказал Карпенко.

— Бревна надо — бери сарай. Еще надо — дом бери. Лайба — бери тоже.

— Спасибо, спасибо, Василий Алексеевич, — поблагодарил Букоткин. — И вам спасибо, Юлия Филипповна, и тебе, Мария. Никогда вас не забудем. Счастливого пути. До свидания. Ятайга…

От Каалей на батарею Букоткин и Карпенко возвращались молча. Говорить не хотелось. Проводы напомнили им тяжелое расставание со своими семьями. Где они сейчас? Что с ними? Как живут? Карпенко отправил жену с тремя маленькими дочками. А дорога трудная, длинная. Выдержат ли это тяжелое испытание без него, без отца?.. Придется ли им встретиться? Поехали они на Украину, на родину, а там сейчас фашисты…

С командного пункта донеслись тройные удары в рынду: вахтенный отбивал сигнал воздушной тревоги.

— Опять летят, дьяволы, — выругался Карпенко. — С утра начинают. Ну совсем не дают спокойно жить!

Букоткин заторопился на командный пункт. Около зенитной пулеметной установки, расположенной в круглом дворике, покрытом свежим дерном, он на минуту задержался. Раздвигая воткнутые в бруствер зеленые ветки, перед ним появился командир зенитной установки младший сержант Байсулитов.

— Самолет летает совсем низко. Каждый день летает. Сбить надо, товарищ командир. Летать меньше станет.

— Пробьет еще и ваш час, Байсулитов. А пока наберитесь терпения и ждите, — ответил Букоткин.

Он поднялся по трапу в боевую рубку, где дежурил командир взвода управления. Из открытого люка, ведущего на дальномерную площадку, до его слуха донесся знакомый гул немецких бомбардировщиков.

— Ничего не могу понять, товарищ старший лейтенант, посмотрите сами, — торопливо сказал Мельниченко.

Букоткин поднялся на дальномерную площадку. Было раннее утро. Солнце уже оторвалось от горизонта. Розовые пучки лучей с трудом пробивались сквозь пышные грязноватые облака. Земля и залив очищались от тумана, хмуро встречая серый осенний день. Лениво клубясь, седой туман нехотя поднимался от воды и, подхватываемый свежим ветром, уносился на запад, к морю.

— Видите, — показал Мельниченко командиру батареи на движущиеся в воздухе точки, — «юнкерсы» что-то тащат на буксире…

Букоткин сел за дальномер и навел его на самолеты. Немецкие бомбардировщики тащили за собой на буксире длинные планеры. Они направлялись на север. Нетрудно было догадаться, что на планерах находится воздушный десант, но вот куда его хотят выбросить — не было ясно.

Из-за облаков над заливом показалась восьмерка «мессершмиттов». Они шли на большой высоте, прикрывая сверху воздушный десант. Следом за ними появилась вторая восьмерка «юнкерсов». Бомбардировщики летели прямо на батарею. Между тем планеры, отцепившись от буксировщиков, стали один за другим скрываться за рощей, километрах в пяти от батареи. Стало ясно: немецкий воздушный десант хочет отрезать 43-ю батарею от остальных частей, окружить ее и уничтожить.

«Начинается», — подумал Букоткин и посмотрел на часы: было семь утра.

— Объявите тревогу, — приказал он Мельниченко, а сам быстро спустился с вышки на землю.

К командному пункту подъехал на своем стареньком мотоцикле Карпенко. За ним спешили вооруженные пулеметами и винтовками краснофлотцы пулеметного взвода. К этому времени первые «юнкерсы» уже начали сбрасывать бомбы. Раскатистые разрывы слышались в стороне от огневой позиции. Видно было, что и на этот раз бомбардировка не принесет гитлеровцам желаемого результата.

— Где высадился десант? — с тревогой спросил Карпенко.

— За перешейком.

— Это будет мой участок, — твердо сказал Карпенко.

Букоткин не возражал. Командира взвода управления Мельниченко и командира огневого взвода Кухаря снимать с батареи нельзя. Лейтенант Смирнов где-то воюет на Муху, и от него нет никаких вестей. Выходит, кроме комиссара, командовать сухопутной обороной батареи и некому. В помощь ему можно будет дать секретаря комсомольской организации батареи Божко.

Подошла машина. Погрузив пулеметы и патроны в кузов, краснофлотцы отправились на перешеек. Букоткин ехал в кабине. Он спешил опередить немецкий десант и занять оборону у перешейка. Тогда противнику не удастся безнаказанно пройти к батарее: ружейно-пулеметный огонь краснофлотцев задержит его.

Когда полуторка подошла к перешейку, гитлеровцев еще не было видно. Букоткин и Карпенко расставили в дзотах и окопах два станковых и три ручных пулемета, строя оборону с таким расчетом, чтобы пулеметы простреливали весь перешеек. С минуты на минуту ждали появления противника. С батареи от лейтенанта Мельниченко прибежал сигнальщик Кудрявцев.

— Товарищ командир, на горизонте появились фашистские корабли… — не переводя дыхания, выпалил он.

— Морской десант, — повернулся Букоткин к Карпенко. — Хотят зажать нас в клещи. Трудновато придется.

Букоткин испытующе поглядел в спокойное, но хмурое лицо комиссара.

— Людей дополнительно тебе дать не смогу. Рассчитывай на свои силы. Ну… — протянул он руку комиссару и замер: в лощине показалась первая цепь гитлеровских десантников.

Карпенко бросился к дзоту; через несколько минут оттуда застрочил станковый пулемет, прижав цепь врагов к земле. Фашисты залегли и открыли ответный огонь.

Букоткин заторопился на батарею.

— Гони, — сказал он шоферу, влезая в кабину.

Едва машина скрылась в роще, как сзади раздался взрыв. Над дорогой мелькнула тень бомбардировщика.

«Бомбят Карпенко, — догадался Букоткин, посмотрев в заднее окно кабины. — Держись, комиссар…»

По его подсчетам, на планерах высадилось человек сто тридцать, а он оставил с Карпенко в шесть раз меньше. Больше отправить на перешеек он не мог: артиллеристы нужны на батарее, ведь враги делают основную ставку на морской десант. А в том, что будет высадка десанта, он не сомневался.

В боевой рубке Букоткина встретил взволнованный Мельниченко.

— Товарищ старший лейтенант, на горизонте группа вражеских кораблей. Объявлена боевая тревога. Батарея к бою готова, — доложил он. — «Юнкерсы» все еще бомбят нас, но потерь в технике и людях нет.

— Добро! — ответил Букоткин и сел за визир, наведенный на немецкие корабли.

Первыми бросились в глаза стройные миноносцы. Их темные силуэты отчетливо виднелись на белом облачном фоне неба. Миноносцы медленно шли в кильватер, развернув орудия в сторону батареи. Дальше в белесой дымке едва заметно вырисовывались расплывчатые контуры огромных транспортов. Кораблей было столько, что Букоткин затруднялся выбрать для батареи главную цель. На транспортах, без сомнения, находился морской десант. Значит, надо открывать огонь по ним. Но до транспортов большая дистанция, всплесков не увидишь. Чтобы потопить хотя бы один из них, потребуется много снарядов. А боеприпасы надо беречь: половина их была уже израсходована во время стрельбы по Виртсу.

Букоткин решил пока огня не открывать, тем более что «юнкерсы» кружили над полуостровом, терпеливо ожидая, когда батарея откроет огонь и выдаст свои замаскированные орудия. В визир Букоткин увидел, как из дымки выплыли приземистые катера. Их было семь. Они шли в одну линию со стороны транспортов, направляясь к батарее. За ними появилась вторая семерка, потом третья. Почти одновременно блеснули желтые вспышки на палубах миноносцев, корабли поддержки открыли огонь из всех орудий. Первые снаряды легли с небольшим недолетом впереди батареи, около уреза воды. Пристрелявшись, миноносцы перенесли огонь в глубину полуострова; снаряды стали падать сзади батареи, не причиняя ей особого вреда.

«Захватили в вилку, — подумал Букоткин. — Сейчас споловинят ее и накроют нас».

Но миноносцы почему-то перенесли свой огонь еще дальше, к западному побережью полуострова. Букоткин облегченно вздохнул и, не отрываясь от визира, вытер платком вспотевшее лицо. Если противник зацепится за берег, то нескольким десяткам краснофлотцев его не удержать, тем более что еще с севера на перешейке на них наседают десантники. Не подпустить катера к берегу, бить на воде, топить, уничтожать…

Катера с десантом приближались. Они уже миновали строй миноносцев и уверенно направлялись к батарее.

— Дистанция семьдесят кабельтовых, — в переговорную трубу докладывали с дальномера. — Дистанция шестьдесят пять кабельтовых… Дистанция шестьдесят кабельтовых…

«Пора», — твердо решил Букоткин и, сдерживая волнение, подал долгожданную команду:

— К бою! По головным катерам!..

Батарея пришла в движение. Длинные стволы орудий грозно поднялись вверх. Их темные жерла смотрели на приближающиеся катера, готовясь разразиться смертоносным огнем. Тяжелые снаряды со свистом вогнаны в каморы каналов стволов, досланы обшитые шелковой парусиной заряды. Закрылись затворы. Батарея готова.

— Батарея… залп! — подал последнюю команду Букоткин.

Прогремел дружный залп. Букоткин прильнул к окулярам: как упадут снаряды, ведь это первый залп, а от него зависит многое.

Три огромных столба пенистой воды выросли перед первой шеренгой катеров, преградив им путь к берегу. Снаряды упали с небольшим недолетом, как и хотелось Букоткину. Второй залп накрыл катера и рассеял их строй. Они сбились в кучу, стремясь обойти губительные всплески стороной. Это только и нужно было Букоткину. Третий залп попал точно в цель. В визир было отчетливо видно, как один из снарядов прямым попаданием разломил вырвавшийся вперед катер, подняв в воздух вместе с водой его обломки. Второй катер сильно накренился и быстро пошел на дно. Пятерка катеров ошалело заметалась, не решаясь двигаться к берегу.

— Уничтожены два фашистских катера! — громко передали с дальномера.

Эта весть мигом облетела батарею.

— Два катера с десантом пошли на дно! Так держать, орлы! — возбужденно прокричал своим подчиненным командир второго орудия младший сержант Герасимов.

Немецкие бомбардировщики засекли яркие вспышки орудий. Около двух десятков «юнкерсов» со злобным воем ринулись на огневую позицию, густо посыпая землю бомбами.

Байсулитов, до боли сжав зубы, поливал свинцовым дождем вражеские бомбардировщики. «Юнкерсы» сначала обходили зенитную установку, но потом, видя, что огонь во причиняет им вреда, перестали ее опасаться. Байсулитов не понимал, почему так получается. Он ясно видел, как трассы упирались в фюзеляжи самолетов. В чем же причина? Почему он не сбил ни один самолет? Догадка обожгла Байсулитова: ведь он бил в брюхо бомбардировщикам, а оно бронированное! В горячке боя он совсем забыл об этом. Значит, надо взять выше, целиться в кабину летчика.

Поймав в перекрестие прицела кабину спикировавшего на первое орудие «юнкерса», он с силой нажал на гашетку. Бомбардировщик круто взмыл вверх, потом с трудом принял горизонтальное положение и, переваливаясь с крыла на крыло, неуклюже полетел к заливу. Не пролетев и километра, он вошел в штопор и врезался в воду. Не успел Байсулитов прийти в себя, как на него налетели четыре «мессера». Гитлеровцы мстили за свой бомбардировщик.

Лейтенант Мельниченко с командного пункта видел, как сбитый «юнкерс» скрылся под водой.

— Байсулитов сбил «юнкерс», — передал он Букоткину и посмотрел в амбразуру на мыс, отыскивая глазами зенитную установку. На том месте, где стоял пулемет, он увидел лишь сплошные взрывы бомб. Пулемет не стрелял.

«Не буду докладывать пока командиру, — решил он. — Незачем лишний раз волновать его».

Букоткин напряженно следил за падением снарядов, направляя их в самую гущу вражеских кораблей. Еще два катера с десантом были разбиты в щепки. Остальные семнадцать повернули обратно и стали удирать к миноносцам. Букоткин скомандовал корректору в прицел, чтобы накрыть и их, но потерял катера из виду: темная пелена скрыла все.

— Загорелся КП, — доложил Мельниченко.

Букоткин оторвался от визира. В пылу боя он и не заметил, как боевая рубка наполнилась дымом. Запахло гарью. За амбразурой показались длинные языки алого пламени.

— Перенести управление огнем на второе орудие. Быстрее налаживайте связь, — приказал он.

Мельниченко и телефонист юркнули в люк, съехали по трапу на землю и побежали на второе орудие. За ними спустились остальные краснофлотцы и Букоткин.

Едва батарея прекратила огонь, катера с десантом снова повернули к берегу и пошли на приступ. Вспыхнувшая яркой свечкой сухая деревянная вышка командного пункта служила им хорошим ориентиром. Враги были уверены, что с батареей покончено. Но батарея ожила и заговорила вновь. После первого же залпа катера бросились врассыпную. Когда один из них взлетел в воздух, а второй завертелся на месте, погружаясь в воду, остальные полным ходом стали уходить к миноносцам. Видя, что корабли десанта опять отошли, «юнкерсы» яростно набросились на огневую позицию. С небольшой высоты сбрасывали они бомбы на орудия. «Мессершмитты» закружились вокруг полыхающего командного пункта, поливая его из крупнокалиберных пулеметов. Стал точнее и огонь миноносцев, снаряды рвались в районе казарменного городка. Над батареей стоял сплошной гул самолетов, грохот и треск от взрывов бомб и снарядов, сухие раскаты орудийных залпов, назойливый свист летящих пуль и осколков. На маленькую территорию, занимаемую батареей, обрушились сотни снарядов и бомб. Казалось, все живое должно задохнуться и сгореть в этом огненном пекле.

Букоткин управлял огнем из окопчика, у второго орудия. С тревогой всматривался он в дымку, опасаясь появления второго эшелона десанта. Но его пока не было видно. Теперь главную опасность представляли бомбардировщики и истребители. Бомбы все чаще и чаще падали вблизи орудий, обдавая броневые щиты каскадом мелких осколков. На боевых постах было уже несколько убитых и раненых.

Вместе с командиром батареи в окопчике находились командиры взводов Мельниченко и Кухарь.

— Почему прекратила стрельбу зенитная установка? Что с Байсулитовым? — спросил Букоткин у Мельниченко. — Пошлите к нему на помощь кого-нибудь.

— Есть. Разрешите, я сам пойду? — попросил Мельниченко и, не дожидаясь разрешения, побежал.

— Идите к орудиям. Поблагодарите краснофлотцев за стрельбу.

Кухарь быстро скрылся за кустами орешника.

Одна из бомб угодила в зарядный погреб второго орудия. Взрывом разбросало приготовленные заряды и убило двух краснофлотцев. Порох загорелся. Языки огня по зарядам стали перебираться к тонкой дощатой перегородке, за которой находились снаряды. Второе орудие вот-вот могло взлететь в воздух. Не успел Герасимов скомандовать, как откуда-то появился краснофлотец и кинулся в открытую дверь погреба, из которой уже валил густой черный дым. Он выскочил, держа два горящих заряда. По колпаку на голове все узнали кока Дубровского. Бросив заряды на землю, Дубровский опять побежал в погреб. Три краснофлотца поспешили ему на помощь, четвертый схватил ведро с водой и облил дымящуюся спину кока.

Букоткин остановил Дубровского:

— Не нужно тушить заряды. — Он показал на горящий командный пункт, вокруг которого продолжали кружить «юнкерсы». — Поджигайте все, что горит. Пусть думают, что это их работа. Ясно?

— Понял, товарищ командир, — ответил Дубровский и побежал выполнять приказание.

Букоткин заметил, что всплески стали возникать вправо от катеров. Он хотел было передать поправку, как вдруг земля под его ногами качнулась, невидимая сила бросила его на бруствер. Раздался оглушительный взрыв. Тупо заныло правое плечо. Первое, что мелькнуло у него в сознании: надо скорее встать и продолжать управлять огнем, ведь катера с десантом повернули к берегу в третий раз! Упираясь руками о бруствер, Букоткин попытался приподняться, но правая рука подогнулась и повисла как плеть. Он сильнее оперся на левую, но и та плохо слушалась. Перед глазами поплыли мутные круги, в ушах стоял глухой звон. Он почувствовал, что падает в глубокую яму, хотел удержаться, но не хватило сил.

— Товарищ командир… товарищ командир… — теряя сознание, услышал он далекий знакомый голос.

«Кто же это мог быть? Ах да, кок Дубровский… Но почему Дубровский?..»

— Товарищ командир, вы живы? — услышал он голос Дубровского, отряхивающего с него землю.

Букоткин очнулся. Тряхнул головой, открыл глаза и увидел, что сидит на дне окопчика, прислонившись спиной к стене. Перед ним на коленях стоял черный от копоти Дубровский.

— Жив, конечно, — проговорил Букоткин, — не время сейчас умирать…

Дубровский облегченно вздохнул и опустился на землю.

— А я уж думал, что вас… Уж лучше бы меня убило…

— Зачем вас. Нам с вами жить надо, фашистов бить, — ответил Букоткин, а потом вдруг резко спросил: — Где катера?

Дубровский помог ему подняться. Букоткин впился глазами в залив, отыскивая катера. Левой рукой он провел по мокрому лицу и ощутил сгустки крови, перемешанной с грязью.

Прибежали испуганный Кухарь с санинструктором краснофлотцем Песковым.

— Почему батарея прекратила стрельбу? — спросил младшего лейтенанта Букоткин. — Видите, катера снова идут на нас.

— Вышла из строя телефонная связь с орудиями. Я приказал устранить повреждение, — ответил Кухарь. — Я на первом орудии был. Мы уж решили, что вы погибли… Краснофлотцы волнуются…

«Действительно, чудом уцелел», — подумал Букоткин, осматриваясь. Глубокая воронка от бомбы виднелась в десяти шагах. Пять человек из расчета орудия во главе с командиром младшим сержантом Герасимовым были убиты наповал. Тяжело ранило телефониста. Лежа на животе, он тихо стонал, не выпуская из рук телефонную трубку.

«Надо как-то передать краснофлотцам, что я жив…»

Но Букоткина уже опередил Дубровский.

— Жив командир батареи, жив! — радостно закричал он.

Букоткин опустился на землю и, закрыв глаза, терпеливо ждал, когда Песков закончит перевязывать его.

— Нужно перенести КП на другое орудие, безопаснее, — предложил Кухарь.

— Зачем? Думаете, дважды попадут в одно и то же место? Вряд ли, — возразил Букоткин.

Перед Букоткиным появился Дубровский.

— Товарищ командир, разрешите мне на второе орудие. Там никого не осталось, — попросил он.

— Идите, — согласился Букоткин.

Дубровский решил сначала осмотреть, все ли механизмы орудия в исправности. Около затвора уже возился комендор-наводчик, заменивший командира орудия.

Из старого орудийного расчета остались лишь два комендора-наводчика да установщик прицела. Вместе с наводчиком Дубровскому удалось снять разбитое стреляющее приспособление и заменить новым. Подбежали присланные на помощь Кухарем три краснофлотца с соседних орудий.

— К бою! — послышалась команда. — По катерам… Снаряд осколочно-фугасный…

Заряжающий потянулся за снарядом, вынесенным подносчиком из погреба, но Дубровский показал ему на убитого товарища, который лежал возле щита, придавленный снарядом. Краснофлотец разжал руки погибшего товарища, подхватил обрызганный кровью снаряд и вогнал его в камору канала ствола.

— За него первый залп! — приказал Дубровский, вставляя ударную трубку в запальное отверстие.

— Товсь!

— Поставить на залп! — донеслась команда.

Дубровский потянулся к затвору, но так с вытянутой рукой и застыл на месте. Впопыхах он забыл зацепить клевант за спусковой крючок, и теперь нечем было произвести выстрел. Дубровский оглянулся, отыскивая клевант, но нигде его не увидел. Как же теперь быть? Вот-вот последует команда «Залп», а орудие не может стрелять. Нет, он должен вместе со всеми произвести выстрел. Но как это сделать? Можно бы найти какой-нибудь шнурок, по где его найдешь так скоро, да и чтобы зацепить, нужно время.

— Батарея, залп!

«А что, если произвести спуск рукой?» Он понимал: малейшая неточность — и откатом орудия его может убить. Но что же делать? Приложив левую руку к раме затвора вплотную, чтобы ее не переломило откатом, он нажал пальцем на спусковой крючок. Раздался выстрел. Руку с силой отбросило назад. Не устояв, Дубровский упал, но тут же поднялся и снова встал на свое место.

«Теперь не страшно», — успокоился он.

Дружно прогремел второй залп; второе орудие на этот раз не запоздало. Затем-третий, четвертый.

— Есть! Еще один фашист тонет! Седьмой, — сообщил наводчик. — Катера удирают к миноносцам!

К орудию подошел Песков и стал выносить из погреба снаряды.

— Как командир батареи? — спросил Дубровский.

— Изрешетили всего, — ответил Песков. — А с поля боя не уходит. Пытались мы с командиром взвода увести его…

Потеряв семь катеров, гитлеровцы отказались от попытки высадить десант на берег и отвели оставшиеся десантные корабли к транспортам. Но самолеты и миноносцы с прежней силой наносили удары по батарее. Огневая позиция превратилась в гигантский костер. Все, что могло гореть, горело. Над батареей стояла завеса дыма и поднятой пыли. Казалось невероятным, что орудия продолжают стрелять.

Одна из бомб упала около радиорубки. Прекратилась связь со штабом БОБРа. Радист Яценко доложил об этом командиру батареи.

— Связь со штабом нужна. Необходимо восстановить ее. Сейчас это означает жизнь или смерть для батареи, — сказал Букоткин. — Попытайтесь собрать из поврежденных радиостанций одну.

— Есть! Постараюсь, товарищ командир, — ответил удрученный радист, плохо веря, что это возможно.

Теперь стреляло только первое орудие. Так распорядился Букоткин, чтобы враг думал, будто остальные два ему удалось вывести из строя.

Прекратив стрельбу по катерам, Букоткин перенес огонь на головной миноносец. Третьим выстрелом миноносец был накрыт. На корме возник пожар. Оставляя за собой полосу клубящегося дыма, миноносец увеличил ход и повернул в сторону залива. Тогда второй миноносец дал самый полный ход и, обогнув горящий корабль, поставил дымзавесу. Миноносцы прекратили обстрел батареи.

Вести прицельный огонь стало невозможно. Густой белый дым, подхватываемый ветром, быстро расползался по заливу, скрывая уходящие вражеские корабли. Неравный бой был выигран батареей. Букоткин решил прекратить огонь: надо было экономить снаряды, которых осталось не так уж много.

— Дробь! — скомандовал он и, отойдя от стереотрубы, устало опустился на взрыхленную снарядами землю. Не переставая ныло плечо, голова кружилась от слабости, начинало тошнить. Бинты затрудняли дыхание. Хотелось лечь и закрыть глаза…

Оглушительный взрыв бомбы, разорвавшейся впереди орудия, заставил Букоткина очнуться.

— Личному составу уйти в укрытие, — приказал он Кухарю.

Гитлеровские бомбардировщики снова налетели на батарею. «Юнкерсы» кружили в воздухе стаей, поочередно пикируя на орудия.

— Не успокоятся до тех пор, пока не уничтожат батарею, — сказал Кухарь.

— Ну что ж, мы им поможем, — проговорил Букоткин. — Сделаем вид, что действительно разбиты. Разверните первое орудие на юг. Второе — на север. Третье — на восток. Поняли? Не жалейте керосину…

— Понял, товарищ старший лейтенант, — ответил Кухарь.

Гитлеровцы, видя, как ярко вспыхнули орудийные дворики, прекратили бомбардировку. «Юнкерсы» покружили над дымящейся огневой позицией и, взяв курс на залив, вскоре скрылись из виду. Над батареей воцарилась непривычная тишина.

Дубровский подозрительно посмотрел на пропитанные дымом низкие облака: не появятся ли из них новые самолеты? Но бомбардировщики больше не появлялись. В ушах все еще продолжал стоять грохот сражения, болела левая рука, ушибленная откатом ствола.

К орудию подошел Букоткин. Дубровский ужаснулся, увидя перевязанное лицо командира батареи: из-под бинтов виднелись лишь нижняя губа, кончик носа и глаза. Захотелось сделать командиру что-нибудь приятное, обрадовать его, успокоить. Командир часто подходил к клумбе и подолгу простаивал около нее. Может, букет живых цветов обрадует его? Он же был первым героем в этом бою, наш командир батареи!

Оставив за себя наводчика, Дубровский заторопился к камбузу. Но на месте цветущей клумбы он увидел лишь круглую воронку от снаряда. Опустившись на колени, он стал ползать вокруг воронки в надежде найти под землей вырванные цветы. Под руки попадались только обрывки стеблей и корней. «Вот и сделал подарок командиру!» Он нехотя встал и поднял опрокинутую взрывом скамейку, на которой когда-то в свободные часы сидели краснофлотцы, любуясь цветами. Под скамейкой росла одинокая розовая астра, чудом уцелевшая от взрыва. Присыпанная землей шапка цветка отяжелела и склонилась набок, выгнув дугой тонкий стебелек. Ни огонь, ни взрывы, ни смерть не коснулись его. Цветок прошел все испытания боя и остался невредимым.

Через две минуты Дубровский уже находился на огневой позиции.

— Это вам, товарищ командир, — протянул он астру Букоткину.

— Мне?! — растерялся удивленный Букоткин.

— Берите-берите. Это же ваш любимый цветок. Последний…

— Спасибо, Дубровский, — здоровой рукой потрепал по плечу краснофлотца Букоткин и, чтоб не выдать своего волнения, отвернулся. От цветка повеяло близким и таким дорогим его сердцу. «Ведь это любимые цветы Маши! Как там она одна без меня, да еще с сыном?..»

Заметно прихрамывая, Букоткин по лесной тропинке направился с огневой позиции в землянку, где размещалась санитарная часть батареи. С перешейка доносились сухие винтовочные выстрелы и короткие пулеметные очереди: Карпенко вел бой с воздушным десантом. «Что-то у него там?» — вспомнил Букоткин о комиссаре, решив после перевязки сразу же отправиться на перешеек.

Едва он открыл дверь землянки, как в нос ударил терпкий непривычный запах йода и эфира. Букоткин даже закашлялся.

Военфельдшер, за несколько недель до войны призванный на службу из запаса, был чем-то раздражен и обеспокоен.

«Тяжеловато ему приходится», — подумал Букоткин о фельдшере, терпеливо ожидая, когда тот снимет с него пропитанные кровью бинты.

Военфельдшер наклонился к лицу командира батареи, на Букоткина пахнуло спиртом.

— Вы что, пьяны?!

— Разве в этом соль? — хрипло заговорил военфельдшер.

— В чем же?

— Раненых вон сколько. А конца боя и не видно. Батарея же окружена. Немцы гуманные люди. Они…

— За всех немцев говорить не буду, — перебил Букоткин, — но о фашистах… Извольте. На себе испытал. Вот, — приподнял он раненую руку.

Военфельдшер опустил голову, покраснел. Букоткин с трудом дождался конца перевязки и торопливо вышел из душной землянки на улицу. И тут он увидел высокий столб дыма, поднимавшийся из-за рощи с того места, где стоял дом Каалей.

«Подожгли все же дом фашисты. Хорошо, что хозяева ушли».

Высадка немецких войск на восточном побережье острова Муху и воздушного десанта в тыл 43-й береговой батареи заставила коменданта БОБРа спешно перегруппировать части гарнизона и сосредоточить главные силы на ориссарских позициях. Елисеев приказал начальнику инженерной службы майору Навагину с помощью местного населения приступить к сооружению второй линии обороны на Сареме на рубеже бухт Куниста и Трииги. Особые опасения вызывал у генерала десант в юго-восточной части Саремы. Он сразу же понял замысел противника пробиться к Ориссарской дамбе и отрезать Ключникова от остальных частей гарнизона. Надежда его теперь была на 43-ю береговую батарею. Он вызвал майора Шахалова, назначенного вместо Охтинского начальником штаба.

Генерала Шахалов застал в своем кабинете. Заложив руки за спину, Елисеев возбужденно прохаживался по ковровой дорожке. За последнее время он сильно изменился. Под глазами стали набухать мешки, лицо осунулось. Видимо, очень уставал да и переживал гибель начальника штаба подполковника Охтинского. Шахалов понимал беспокойство Елисеева. С утра ему стало известно от авиаразведки о движении двух групп немецких кораблей в Рижском заливе. Первая группа в составе четырех миноносцев и одного сторожевого корабля подошла к острову Абрука и начала обстрел Курессаре. Вторая, более многочисленная группа направлялась к полуострову Кюбассар, к 43-й батарее. Шахалов собрался ехать к Букоткину, но ему сообщили, что связи с батареей нет, а в тылу у нее выброшен воздушный десант.

— Что с сорок третьей батареей, начальник штаба? — спросил Елисеев.

— Жарко там, товарищ генерал. Помощь нужна Букоткину, — ответил Шахалов.

— Сам знаю, что помощь требуется, но где ее взять?! Оголить западный берег — немцы кинутся на нас с тыла.

— Да, трудно, — согласился Шахалов. — У Абруки легче. Миноносцы отошли на юг, сторожевой корабль поврежден батареей.

— Меня сейчас интересует сорок третья батарея! От нее зависит во многом наш успех. Чем дольше она будет держаться, тем прочнее мы закрепимся на ориссарских позициях.

— Батарея продержится до тех пор, пока останется хоть один снаряд, — заверил Шахалов. — Я Букоткина знаю.

— И, как на грех, связи с ними нет. Начальника связи ко мне! — сняв трубку, приказал Елисеев телефонисту.

Начальник связи майор Спица пришел быстро. Вместе с ним в кабинет вошел дивизионный комиссар Зайцев.

— Налажена связь с сорок третьей батареей? — нетерпеливо спросил Елисеев начальника связи.

— Нет связи, товарищ генерал. Мои радисты и телефонисты тут не виноваты. Сам лично проверял: работают они отлично. Причина кроется, по-моему, на батарее. Должно быть, рации разбиты…

— Тогда пошлем самолет. Пилот узнает, что там творится, и сбросит вымпел Букоткину с приказом. Как вы думаете, начальник штаба? — повернулся Елисеев к Шахалову.

— Как я думаю? — повторил Шахалов, не ожидая такого вопроса. — Я думаю… бесполезно посылать самолет на Кюбассар. Над полуостровом кружит до двух десятков «мессеров», они собьют наш самолет на подходе. Потом — самолеты у нас сейчас все на боевых заданиях, а те, что на аэродромах, ремонтируются.

— Я согласен с мнением начальника штаба, — поддержал Зайцев.

Елисеев вынужден был согласиться, хотя ему нужна была связь с 43-й батареей. От нее одной зависело не допустить высадки немецкого морского десанта, а это было жизненно важно для гарнизона Саремы. Хотя бы до завтрашнего утра продержалась батарея.

— Букоткин будет держаться до последнего патрона, в этом я уверен, — повторил Шахалов.

— То же самое могу сказать и о военкоме батареи старшем политруке Карпенко, — подтвердил Зайцев.

Елисеев отпустил начальника связи и, сев в кресло, задумался. Выждав с минуту, Зайцев положил перед ним на стол папку с бумагами:

— Это доклад Главному политическому управлению Военно-Морского Флота.

— Прочтите нам вслух.

Зайцев начал читать. То, что он читал, хотя и было написано им самим, воплощало в себе желание и решение всех защитников Моонзунда.

— «Весь личный состав полон решимости сражаться за каждую пядь земли, не щадя своих сил и жизни. Можете заверить Центральный Комитет ВКП(б), что личный состав островов будет по-большевистски драться и оправдает долг перед Родиной…»

— Хорошо написано. Главное, правильно написано! — поднялся с кресла Елисеев и возбужденно зашагал по ковровой дорожке. — Будем драться до последнего человека!

— Как насчет помощи Букоткину, товарищ генерал? — осторожно спросил Шахалов.

Елисеев подошел к карте островов Моонзундского архипелага. Лицо его помрачнело, седые брови недовольно нахмурились. 43-я батарея является бастионом гарнизона на юге. Сейчас батарея отражает десанты противника. Ей надо помочь, начальник штаба прав, но чем… Все подразделения и части 3-й стрелковой бригады находятся на своих местах. Снять их — значит ослабить круговую оборону, а этого только и ждет противник. Потом — помощи ждет и Ключников. И все же нужно кого-то посылать… Генерал мысленно перебирал в памяти подразделения гарнизона и в конце концов остановился на велосипедной роте, сформированной по инициативе погибшего начальника штаба.

— Велосипедную роту перебросить на Кюбассар против воздушного десанта. Потом послать ее на помощь пулеметной роте моряков, — распорядился Елисеев.

Шахалов торопливо вышел из кабинета. Он спешил в велосипедную роту, дорога была каждая минута.

В точение первого дня боев за Муху немецкие десантные войска в глубь острова проникнуть не смогли. Правда, им удалось захватить важные опорные пункты обороны моонзундцев: в северной части Муху — Каласте и деревню Кымкюля и в юго-восточной — пристань Куйвасту. С материка через пролив Муху-Вяйн к противнику подбрасывались все новые и новые подкрепления. Полковник Ключников знал, что долго его подразделения продержаться не смогут, они и так с трудом сдерживали натиск врага. Он запросил помощи у коменданта БОБРа. Елисеев приказал снять сводный батальон моряков с ориссарских позиций и перебросить его на Муху в распоряжение Ключникова, но форсировать мелководный пролив Вяйке-Вяйн по открытой трехкилометровой дамбе в дневное время не представлялось возможным. Немецкие самолеты беспрерывно кружили над проливом, обстреливая дамбу. Приходилось ждать ночи, а до этого любыми средствами удерживаться на занятых позициях.

Ключников приехал на машине в батальон Абдулхакова. Батальон оборонял юго-западную часть Муху. Абдулхаков выбежал из-за укрытия и доложил заместителю командира бригады о результатах боя. Впервые за всю свою службу капитан не приложил руку в фуражке при встрече начальника: его правая забинтованная рука висела на черной повязке, перекинутой через плечо. Глаза полковника потеплели. Он хотел сказать что-то душевное, по потом вдруг сердито нахмурил брови и обычным голосом сухо проговорил:

— До темноты осталось три часа. Ночью генерал Елисеев обещал прислать подкрепление. Нужно продержаться на старых позициях.

Абдулхаков тяжело вздохнул, нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Что думает об этом командир батальона? Смогут бойцы продержаться до вечера?

— Людей мало, патронов мало, товарищ полковник. Но до темноты постараемся продержаться, — ответил Абдулхаков.

Ключников одобрительно кивнул головой и прошел к только что вырытому окопу, в котором находились красноармейцы.

— А как дела под Каласте? — поинтересовался Абдулхаков.

— Там труднее. Немцы пытаются окружить бойцов. Но они держатся молодцами, — похвалил Ключников. — Где сейчас подполковник Охтинский? — вдруг спросил он.

Абдулхаков наклонил голову и носком запыленного сапога начал рыть землю:

— Начальник штаба БОБРа погиб на Куйвасту.

Лицо Ключникова побледнело. Тонкие губы плотно сжались, глаза, не мигая, глядели в одну точку.

— Хороший был человек… — еле слышно проговорил он. — Где сержант, который вынес его с поля?

Абдулхаков подозвал связного и приказал:

— Сержанта Сычихина к полковнику.

Связной убежал. Ключников молчал, не трогаясь с места. Молчал и командир батальона, понимая состояние полковника. Начался монотонный обстрел позиций батальона. Почти одновременно три мины резко хлопнули позади окопов.

— В укрытие! — кто-то громко крикнул в окопе.

— Товарищ полковник, идемте в окоп. Фашисты будут обстреливать из минометов всю площадь, — предупредил Абдулхаков.

Ключников послушно направился к окопу. За спиной послышались еще три сухих взрыва, потом еще и еще. Одна из мин взорвалась совсем близко. Полковник почувствовал, что кто-то навалился на него и жмет к земле. Не выдержав, он скатился в окоп.

— Товарищ полковник, сержант Сычихин… — хотел было доложить Сычихин, но Ключников перебил его:

— Вы и есть Сычихин?

— Так точно.

— Спасибо, сержант, — поблагодарил Ключников, — Хотите служить при мне? — спросил он.

Сычихин, не ожидавший такого вопроса, растерялся и вопросительно поглядел на командира батальона. На его лице он прочел не меньшее удивление.

— Мне где прикажут. Я везде согласен…

— Значит, ждете приказа?

Абдулхаков закивал головой, давая понять сержанту, чтобы тот соглашался.

От Абдулхакова Ключников вернулся в деревню Лива, куда переместился штаб обороны острова. В штабе ему сообщили о захвате северной группировкой немцев деревни Пенкюля, в результате чего была окружена 202-я зенитная батарея. О наступлении сейчас нечего было и думать. Людей с трудом хватало на то, чтобы препятствовать продвижению немцев на запад по всему фронту. С нетерпением ждал Ключников темноты и, когда совсем стемнело, сам поехал к дамбе встречать сводный батальон, присланный комендантом БОБРа из Ориссаре. Ключников с ходу бросил его на усиление северо-восточной группы, намереваясь с утра развить наступление и попытаться сбросить немецкий десант в Муху-Вяйн.

Ночью гитлеровские солдаты активных действий не предпринимали. Не имея поддержки с воздуха, они отсиживались в окопах и думали за счет численного превосходства огневых средств выстоять до утра. Ключников понимал это и не давал противнику покоя. Подразделения гарнизона навязывали немцам ночной бой на всех участках, и в отдельных местах им удалось выбить противника с занятых позиций. Вновь прибывший сводный батальон потеснил гитлеровцев к востоку и вплотную приблизился к деревне Пенкюля.

В полночь Ключников собрал совещание командиров частей и подразделений. Нужно было совместно выработать план действий из расчета имевшихся в его распоряжении сил. Он понимал, что людей для этого явно недостаточно. Два батальона против целой дивизии. И все-таки у него созрел смелый план. Ключников рассчитывал основными силами сбросить северную группировку немцев в пролив, а батальон капитана Абдулхакова должен был тем временем сдерживать продвижение противника в глубь острова.

— Немцы пытаются расколоть наши части, окружить и уничтожить, — пояснил Ключников и нарисовал на карте толстую стрелу посреди острова. — Мы не должны этого допустить. В этом наша главная задача.

Командиры одобрили план Ключникова. Решено было с рассветом начать наступление и первым делом выбить немцев из деревни Пенкюля.

Абдулхакова Ключников задержал.

— Руку еще можно носить на повязке, а голову нет, — проговорил он. — Не забывайте об этом, командир батальона.

Абдулхаков, тронутый заботой полковника, хотел ответить, но Ключников уже разговаривал с командиром саперного взвода, который только что из Ориссаре привез на двух полуторках противотанковые мины. «Непонятный человек. С виду сухой, резкий, даже грубый. Но большой души командир!» — думал Абдулхаков.

Расчет полковника Мельцера на внезапность не оправдался. Русские обрушили свой огонь очень дружно, и 1-му усиленному батальону пришлось вплавь добираться до берега. К тому же произошла ошибка в ориентации: высадка была произведена на два километра южнее намеченной точки, возле укрепленной пристани Куйвасту. Об этом командир 151-го пехотного полка уже узнал, когда высадился на Муху со второй волной. Из-за этого сорвался график движения судов, вторая волна высадилась на вражеский берег часом позднее. Опоздай они еще хотя бы на полчаса, и русские сбросили бы в воду остатки 1-го батальона. Потери в первой волне велики, и сами моряки уже недосчитались 50 штурмовых ботов, потопленных русскими артиллеристами. Досталось на подходе к берегу и второй волне. Мельцер собственными глазами видел, как шли на дно боты, по которым прямой наводкой били орудия с Муху. Особенно не повезло шедшему с ними на паромах второму дивизиону 151-го артиллерийского полка. Русские артиллеристы буквально расстреляли его, пустив на дно почти все орудия.

Своей артиллерией Мельцер был недоволен: она оказалась слишком пассивной, не сумела, как было намечено, обработать переднюю линию обороны противника. И если бы не бомбардировщики и истребители, которые буквально утюжили позиции русских, трудно было бы рассчитывать на успех.

2-й усиленный батальон повел наступление на пристань Куйвасту и после почти часового штурма взял ее. Дальше расширить плацдарм не хватило сил. Мельцер приказал удерживать занятые рубежи любой ценой. Он запросил командира 61-й дивизии о подкреплении, и генерал Хенеке во второй половине дня переправил в его распоряжение третий батальон 162-го пехотного полка. С его помощью к вечеру 14 сентября удалось закрепиться на плацдарме от Куру до Войкюла длиною всего шесть километров.

В ночь на 15 сентября генерал Хенеке направил на паромах «Зибель» два батальона 162-го пехотного полка. Каково же было его удивление, когда паромы под утро вернулись обратно на Виртсу! Оказывается, в проливе Муху-Вяйн их обстрелял советский сторожевой катер, и они повернули назад.

В полдень два батальона 162-го пехотного полка были высажены наконец на Муху, а утром 16 сентября прибыли 176-й пехотный полк и вся артиллерия поддержки. Имея в кулаке всю дивизию и приданные ей усиленный 161-й разведывательный батальон и артиллерию поддержки, генерал Хенеке бросил против разрозненных подразделений моонзундцев свои войска, которые к вечеру достигли западного побережья Муху. Окружить русских не удалось: они сумели перебраться на восточное побережье Саремы и там закрепиться.

Поздно вечером Хенеке собрал на совещание командиров полков. Выслушав их доклады, он принял решение утром 17 сентября начать форсирование мелководного пролива Вяйке-Вяйн с тем, чтобы не дать возможности русским подразделениям создать укрепления на восточном побережье Саремы и подбросить подкрепления. В дальнейшем, с захватом плацдарма на Сареме, 151-й пехотный полк должен был наступать по центру острова на Курессаре, 162-й — продвигаться по южной части острова, а 176-й полк — действовать вдоль северного берега Саремы в направлении на бухту Трииги и поселок Кихельконна с задачей не допустить переправы русских на соседний остров Хиуму.

Наступление дивизии Хенеке назначил на 7 часов утра.

После проводов командира батареи Карпенко расставил в наиболее опасных местах часовых. Больше всего он опасался за перешеек. Кто знает, не попытаются ли немцы ночью выбросить через пролив новый десант. Пришлось половину личного состава держать в охранении. Остальные отдыхали не раздеваясь. Сам Карпенко не спал уже двое суток. Пошатываясь от усталости, он ходил по постам, боясь остановиться и заснуть. Он понимал, что после ухода Букоткина за батарею отвечает он, комиссар: Мельниченко молод и неопытен. Да и до сна ли, когда фашисты рядом — отголоски ночного боя у Ориссарской дамбы доносились до батареи.

Рассвет застал Карпенко около первого орудия. С Рижского залива тянуло свежестью и прохладой. Неугомонный ветер очищал его от тумана и тревожно шуршал высохшими от пожаров листьями изуродованных деревьев. Розово-желтая полоска на востоке постепенно расширялась, расплавляя темно-синие облака. День обещал быть солнечным и теплым.

К Карпенко бесшумно подошел секретарь комсомольской организации батареи Божко.

— Поспали бы вы, товарищ старший политрук. А я за вас проверю посты.

— До сна ли тут. Того и гляди, фашисты полезут.

— Все равно отдохнуть нужно, — стоял на своем Божко.

— Потом. А теперь, раз вы встали, поговорим. Нам приказано держаться до конца. Комсомольцы должны везде быть первыми, в самых опасных местах. Потолкуйте об этом с комсомольцами.

— Говорили мы вчера, — ответил Божко. — Злы ребята на фашистов. Умрут, но не сдадутся. Вот Байсулитов ранен. Рука висит как плеть, а ехать в тыл отказался. Говорит, что другая рука сможет нажать на гашетку пулемета.

Разговор прервал гул моторов. Он доносился со стороны залива и приближался к батарее.

— Отдохнули, — нахмурился Карпенко. — Уже летят.

На втором орудии Мельниченко в стереотрубу отыскивал вражеские самолеты.

— Летят транспортные, семь штук, — сообщил он. — Наверное, с воздушным десантом. К нам в тыл.

Но предположения нового командира батареи не подтвердились. Немецкие самолеты пролетели на северо-запад.

— Сбросят парашютистов где-нибудь в центре острова, — сказал Карпенко.

Вместе с Мельниченко они прошли к радиостанции и доложили в штаб обстановку за ночь.

— Пожалуй, нам прикажут отходить. Как вы думаете, Григорий Андреевич? — спросил Мельниченко.

— Сейчас узнаем у генерала.

Комендант приказал оставаться на местах и держаться до конца. 43-я береговая батарея по-прежнему оттягивала на себя значительные силы южной группировки противника, что давало возможность окруженному гарнизону выиграть время и закрепиться на новых рубежах. Генерал сообщил, что машина с Букоткиным благополучно прибыла в Курессаре, раненые помещены в госпиталь.

— Что ж, будем готовить краснофлотцев к новому бою, — сказал Карпенко. — Фашисты думают, что с сорок третьей батареей все покончено. Они еще получат от нас! Идемте, командир батареи, на огневую позицию.

Теперь Мельниченко стало ясно, почему велосипедную роту моряков так срочно перебросили к Ориссаре. Батарея тоже должна помочь окруженным. Только вот артиллерийские и стрелковые боеприпасы кончаются, орудия требуют капитального ремонта, мало сжатого воздуха, нечем наполнить накатники.

Во второй половине дня в секторе стрельбы батареи неожиданно появились силуэты двух немецких кораблей. Они шли на север, — должно быть, на Виртсу. Мельниченко изготовил батарею к стрельбе, но огня так и не открывал. Корабли шли на предельной дистанции, не предпринимая агрессивных действий против батареи. Угрозу для нее представляли лишь три «юнкерса», которые настойчиво кружили над огневой позицией. На этот раз немецкие летчики не торопились. Чувствуя себя в безопасности, они производили прицельное бомбометание, рассчитывая прямыми попаданиями уничтожить орудия.

В следующие два дня налет повторился. Несколько бомб разорвалось на втором и третьем орудиях, разворотило приборы и механизмы. Теперь отремонтировать их было невозможно. В строю осталось одно первое орудие.

Мельниченко приказал зенитной установке открыть огонь по бомбардировщикам. Раненый Байсулитов прильнул к пулемету и здоровой рукой нажал на гашетку. Трасса прошла перед носом «юнкерса» и заставила его отклониться от намеченного курса. Один из бомбардировщиков спикировал на зенитную установку и сбросил на нее серию мелких бомб. Взрывной волной пулеметчиков отбросило в сторону, опрокинуло пулемет. Байсулитов потерял сознание: осколками его тяжело ранило в живот, в голову и перебило ноги.

Когда «юнкерсы» улетели, Карпенко пошел к пулеметчикам. Санитар Песков уже перевязывал раны Байсулитову.

— А где военфельдшер?

— В землянке санчасти. Его оттуда трактором не вытащишь, — с усмешкой ответил Песков.

Раздраженный и злой, вернулся от пулеметчиков Карпенко. Прошел в землянку санчасти, резко открыл дверь. В нос ударил терпкий запах йода и спирта. Увидел военфельдшера и начпрода, сидевших за столиком. Начпрод при виде комиссара стремглав вскочил на ноги и вытянулся по стойке «смирно». Военфельдшер только равнодушно покосился на вошедшего старшего политрука и не тронулся с места.

— Потрудитесь встать, когда входит начальник! — вскипел Карпенко.

— А я не военный. Я гражданский, — с дрожью в голосе ответил военфельдшер, но все же встал. Начпрод, воспользовавшись шумом, незаметно выскользнул из землянки.

— К сожалению, военный. И отвечаете мне за всех раненых, — стараясь быть спокойным, сказал Карпенко, — Почему лично не оказали помощь тяжелораненому младшему сержанту Байсулитову? Боитесь нос высунуть из убежища?!

— Я не боюсь. У меня много раненых: более тридцати человек. А я один. Не разорваться же мне. Даже перекурить некогда…

— А спирт пить есть когда? — снова вскипел Карпенко. — Учтите, еще раз замечу, вам несдобровать.

Карпенко вышел. Только на улице он успокоился, решив не спускать глаз с военфельдшера. Рассказал об этом лейтенанту Мельниченко. Лейтенант тут же предложил вместе пойти в землянку санчасти и там разобраться.

— Вечером сходим. Пусть подумает над моими словами, — сказал Карпенко.

К концу дня в проливе Вяйке-Вяйн показалось около десятка шлюпок с немецкими солдатами; они отошли от острова Муху. Две шлюпки направились к батарее, остальные на север, в район Ориссарской дамбы.

— Хотят опять ударить с тыла… — вопросительно глядя на комиссара, проговорил Мельниченко.

— Не допустим, — скорее себе, чем лейтенанту, твердо сказал Карпенко.

Он выделил две группы краснофлотцев, по пятнадцать человек в каждой, и приказал скрытно двигаться к тому месту, где немцы намеревались, видимо, высадить десант. Одну группу он поручил командиру огневого взвода, вторую повел сам.

— Помните, ни один фашист не должен выйти на нашу землю, — наказал Карпенко на прощание Кухарю.

Шлюпки гитлеровцев, очевидно посланные на разведку, подходили к полуострову примерно в полукилометре одна от другой. Одну из них в северной части Кюбассара на берегу залива ждала группа Карпенко, вторую — краснофлотцы младшего лейтенанта Кухаря.

— Человек двадцать будет, — выглядывая из-за кустов, шепотом передал Кудрявцев старшему политруку.

— Огонь открывать только по моему сигналу, — передал краснофлотцам Карпенко. — Подпустим ближе…

Шлюпка с гитлеровцами смело подходила к пологому берегу. На корме сидел офицер и что-то говорил солдатам.

«Наставляет перед боем. Давай наставляй. Сейчас получишь», — думал Кудрявцев, готовый в любую секунду выдернуть чеку и бросить гранату.

Гитлеровцы не ожидали засады и спокойно подходили к берегу. Под шлюпкой зашуршала галька, нос ее мягко коснулся берега. Офицер скомандовал, и два солдата, выскочив на землю, принялись разматывать конец, чтобы закрепить шлюпку за камень. У Кудрявцева от нетерпения горело лицо, граната жгла руку. Почему медлит старший политрук? Уже пора… Стоило больших усилий сдержать себя, чтобы не бросить гранату раньше времени. И тут Кудрявцев увидел, как около шлюпки взметнулся фонтан воды и гальки; немцы в страхе попадали. Это метнул гранату Карпенко, подав сигнал к началу боя. Тотчас же в шлюпку полетело еще несколько гранат; гитлеровцы кинулись в сторону. Они попытались укрыться в прибрежной роще, но из кустов их встретил огонь краснофлотцев. Другая группа солдат во главе с офицером, беспорядочно отстреливаясь из автоматов, пыталась столкнуть шлюпку в воду. Но их настигли осколки гранат; с каждым взрывом солдат становилось все меньше и меньше.

— Вперед, за мной! Ура, товарищи!

Карпенко побежал к шлюпке, увлекая за собой краснофлотцев.

Кудрявцев, помня наказ Букоткина, ни на шаг не отставал от комиссара, оберегая его от опасности. Но, застигнутый врасплох, враг и не думал обороняться. Лишь офицер с перекошенным от бессильной злобы лицом стрелял из пистолета, но Кудрявцев ударом приклада вышиб у него оружие из рук.

Вдалеке послышались частые глухие взрывы; краснофлотцы с тревогой посмотрели на комиссара.

— Это младший лейтенант Кухарь доканчивает вторую шлюпку, — сказал Карпенко. — Пошли, товарищи…

Оставив на перешейке небольшое охранение, Карпенко с краснофлотцами отправился на батарею.

— Хорошая весть, — сказал Мельниченко, когда услышал, что немецкие шлюпки уничтожены. — Но у меня вести не из приятных. Генерал передал: наш полуостров отрезан от остальных частей гарнизона. Мы окружены. Фашисты взяли Ориссаре. Завтра на рассвете на нашу батарею ожидается наступление усиленного немецкого батальона. Задачу мы свою выполнили. Нам приказано взорвать орудия, уничтожить все материальные ценности и пробиваться к своим.

С пристани Талику Харламов вернулся в Курессаре. Елисеев был в кабинете один.

— Как там на ориссарских позициях? — спросил он. — Рассказывайте.

Харламов рассказал о тяжелой обстановке, создавшейся на северо-восточном побережье Саремы: кончались снаряды, поэтому пришлось взорвать береговую батарею.

— Еще вчера майор Навагин приступил к оборудованию второй линии обороны на рубеже бухта Кунисти, мыс Трииги, — Елисеев подошел к карте. — Саперам помогает местное население.

Харламов только сейчас заметил у Елисеева новые нашивки: он стал генерал-лейтенантом.

— А подкрепления взять негде. И флот не обещает. Москва в опасности, Ленинград… Фашистская эскадра постоянно курсирует вдоль западного берега Саремы. Вероятно, попытаются еще раз высадить морской десант.

— Нельзя допустить, чтобы с запада немцы ударили нам в спину, — горячо сказал Харламов.

— В этом случае надежда на вашу артиллерию. А двадцать пятая батарея еще не поставлена на основание.

— Я потороплю строителей, товарищ генерал, — заверил Харламов.

— Полуостров Сырве для нас очень важен, — задумавшись, произнес Елисеев и повторил: — Понимаете, очень!..

В тот же день Харламов выехал в бухту Лыу, где на временных основаниях строилась новая береговая батарея.

Холодная вода приятно освежала воспаленное от длительного перехода лицо. Вольдемар Куйст, удобно разместившись на прибрежных валунах, не торопясь умылся. Хотелось пить, но горьковато-соленая вода пришлась ему не по вкусу. Глаза слезились от огромного ослепительного клина на поверхности Рижского залива, тянувшегося от горизонта к берегу бухты Кейгусте. Вода, переливаясь в солнечных лучах, отливала перламутром. Теперь можно было немного отдохнуть и подкрепиться бутербродами. От Курессаре вдоль побережья Рижского залива, изрезанного бухточками и заливами, он прошел не менее шестидесяти километров. Еще столько примерно осталось, чтобы добраться до конечного пункта — пристани Куйвасту на острове Муху. Там, как показал пленный унтер-офицер, немцы сосредоточили большое количество боеприпасов и горючего, доставленных с Виртсу. Если их удастся поднять в воздух, то это будет неоценимая помощь измотанным в боях моонзундцам. На задание Куйст пошел один, налегке. Группой пробираться через вражеские заслоны было бы труднее. Взрывчатка у него уже имелась. При отходе с острова Муху он оставил ее у старого Ильмара, с которым еще до войны был хорошо знаком: часто они вместе ловили рыбу в проливе.

Слева послышался свист, кто-то выводил незатейливую мелодию веселой песенки. Куйст юркнул в кусты, притаился. Свист приближался. Он осторожно раздвинул ветки и увидел высокого обер-лейтенанта с полотенцем в руке. «Умываться идет», — сообразил Куйст, и вдруг у него мелькнула дерзкая мысль: захватить форму и документы офицера, тогда он быстрее сможет добраться до Куйвасту. По росту они вроде бы одинаковы, правда, обер-лейтенант более плотный и шире его в плечах. Но это ничего. Вольдемар следил за тем, как офицер неторопливо разделся до пояса, аккуратно сложил мундир, начал разминку. Куйст огляделся по сторонам: на берегу больше никого не было. Он переполз к крайнему кусту. В правой руке крепко зажал нож, готовясь к прыжку. Но обер-лейтенант еще был далеко, приходилось терпеливо выжидать. Наконец немец закончил упражнения и, насвистывая, пошел к воде. Куйст сжался в комок. Когда офицер поравнялся с ним, прыгнул ему на спину и ударом ножа свалил на землю… Обер-лейтенант даже не успел вскрикнуть. Вольдемар Куйст торопливо схватил форму и побежал в лес. Там, в самой чаще, отдышавшись от быстрого бега, он переоделся и посмотрел на свои новые документы: кто же теперь он такой? «Обер-лейтенант Генрих Хаммер… Что ж, совсем неплохо. А пока разыщут настоящего Генриха, я уже буду в Куйвасту», — повеселел Куйст. Форма ему была почти впору. Лишь чуть-чуть широковат в плечах мундир. Да кто это может заметить! Он пошел к дороге, насвистывая услышанную им от обер-лейтенанта мелодию незнакомой песенки.

Вот и дорога, идущая от Кейгусте в Ориссаре. Здесь где-то сражались его земляки из эстонского оперативного батальона. Впереди он увидел троих солдат, на груди у них висели автоматы. Первым желанием было немедленно скрыться в кустах, но солдаты его уже заметили. Куйст одернул мундир, поправил фуражку и независимо зашагал навстречу. Правая рука все же невольно тянулась к пистолету. «Вдруг распознают? Одному мне не справиться с троими», — вихрем пронеслось у него в голове. Но солдаты, чеканя шаг, прошли мимо. «Тебе везет, Генрих Хаммер!» — улыбнулся Куйст. Минут через десять его нагнала грузовая машина, в кузове которой сидели пятеро солдат. Он поднял руку, остановил машину.

— Куда? — спросил он сидящего в кабине рядом с шофером молоденького ефрейтора.

— В Куйвасту, господин обер-лейтенант! — охотно ответил ефрейтор. — За боеприпасами едем.

— Документы, — потребовал Куйст.

— Документы в порядке, господин обер-лейтенант, — протянул ефрейтор свое предписание. Куйст внимательно просмотрел предписание и вернул его ефрейтору.

— Быстро наверх! — скомандовал он. — Я с вами поеду до Куйвасту.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! — козырнул ефрейтор и перебрался в кузов.

Куйст удобно уселся в кабине, небрежно махнул рукой шоферу:

— Поехали. Да быстрей…

Он опасался, как бы в Ориссаре машину не задержал патруль, но городок миновали благополучно: на них никто не обратил внимания. Машина выехала на дамбу, восстановленную немецкими саперами. Навстречу то и дело попадались грузовики, кузова их были набиты ящиками с патронами и гранатами. «Весь боезапас фашисты вывезут с Куйвасту, пока я доберусь до него», — подумал Куйст и поторопил шофера:

— Дорога хорошая. Прибавьте скорость.

При въезде на остров Муху он увидел немецкого солдата, тащившего на веревке упиравшегося теленка. Другой солдат сзади бил теленка палкой. Поодаль стояла пожилая женщина и вытирала платком слезы. За ее подол держался белобрысый мальчуган и что-то говорил матери.

Плачущая женщина и босоногий паренек напомнили Куйсту о его безрадостном детстве и тяжелой юности. С малых лет ему пришлось батрачить на хуторах. Сначала он пас коров у богатых хозяев, потом, когда подрос, ухаживал за скотом. Он научился читать и вечерами подолгу просиживал над книгами. Особенно ему нравились стихи. Добрая половина его скудного заработка уходила на покупку книг да свечей, вторую половину он отдавал матери. Многих хозяев сменил Вольдемар, все искал места получше, но потом убедился, что батрачить везде одинаково. Впечатлительного юношу с мечтательными серыми глазами тянуло к поэзии, музыке. Он неплохо пел эстонские народные песни, хорошо играл на гитаре и тайно стал писать стихи. Хозяева с охотой брали к себе молодого батрака, умеющего не только работать, но и веселиться. Его чаще стали приглашать на вечеринки и попойки. За это платили деньги, и Вольдемар скрепя сердце пел и играл для веселившихся богатеев. При Советской власти он работал в Народном доме. Там его приняли в комсомол. Вольдемар стал обучать молодежь города песням. Первым в республике он перевел на эстонский язык полюбившуюся ему русскую «Катюшу». Когда же началась война, Вольдемар пошел добровольцем в эстонский истребительный отряд, где начальник особого отдела предложил ему стать разведчиком. Несколько раз ходил в тыл врага Куйст, и всегда удачно. Теперь он едет на выполнение самого трудного задания.

Куйст приказал шоферу остановить машину на окраине Куйвасту: к самой пристани, где сновало множество немецких солдат и офицеров, он ехать не решался. Ефрейтор, довольный тем, что услужил обер-лейтенанту, перебрался в кабину.

Когда машина скрылась за поворотом, Куйст не спеша, словно прогуливаясь, зашагал к дому Ильмара. Старый рыбак испугался, увидев немецкого офицера.

— Давай риба, давай хлеб, — коверкая эстонские слова, напыщенно потребовал Куйст и, не выдержав, громко рассмеялся.

— Вольдемар?! — наконец узнал Куйста рыбак и устало опустился на табуретку. — А у меня и душа в пятки ушла. Думаю, прознали немцы. Конец теперь. А ты… да где ты офицерскую форму раздобыл?

— Обер-лейтенант подарил. Знакомый… — ответил Куйст, довольный тем, что старик не узнал его.

— Понятно. А зачем к нам пожаловал? Да ты садись, Вольдемар, сейчас поесть хозяйка даст.

Куйст сел за стол, расстегнул пуговицы на мундире. Как бы невзначай спросил:

— Немцы, говорят, боеприпасы с Виртсу перебрасывают? Не слыхал?

Старый Ильмар развел руками:

— Катера их снуют по проливу туда-сюда. Ящики какие-то выгружают. А что в них, узнать трудно. Если надо — проверим.

— Я за этим и пришел в Куйвасту, — сказал Куйст и наклонился к Ильмару: — Взрывчатка моя, надеюсь, цела?

— Беды с ней не оберешься, — махнул рукой старик. — Спрятал я ее в лесу, от греха подальше…

На другой день старый Ильмар с тремя своими приятелями-рыбаками ушел к пристани. Куйст боялся выходить из дому. Вечером рыбаки возвратились.

— Ну как? — насторожился Куйст.

— Разузнали. Штабеля ящиков у них прямо на берегу. Целые горы. А рядом железные бочки накатом, — сообщил Ильмар.

— Склад боеприпасов и склад горючего вместе?! — удивился Куйст.

— Кто их разберет. Только сгружать их там удобно, прямо к берегу подходят катера.

— А как охрана? — спросил Куйст.

— Два автоматчика ходят справа и слева.

— Немного для таких складов! Но нам будет легче…

Ночью Куйст решил действовать. Вместе с Ильмаром они пошли в лес, где была зарыта взрывчатка. В условленном месте их уже ждали три товарища старого рыбака. Куйст объяснил задачу своим добровольным помощникам. Разбившись на пары, они должны были снять сразу обоих часовых и обеспечить ему проход к боеприпасам.

Окружным путем подошли к складам.

— Снимайте часовых, — прошептал Куйст рыбакам, и те быстро скрылись в темноте.

Минут двадцать он напряженно ждал, опасаясь за рыбаков, и особенно за старого Ильмара. Не по годам ему такое занятие. Но вокруг тихо, значит, операция проходит пока успешно. Скорее бы только…

Слева послышался шорох, и возле ног Куйста упал тяжело дышавший Ильмар. Устали и его товарищи.

— Здоровые, собаки, попались. Чуть тревогу не подняли, — переводя дыхание, проговорил Ильмар и поторопил Куйста: — Теперь твоя очередь, Вольдемар. Оба часовых сняты…

Куйст взвалил на спину мешок с взрывчаткой, и пошел по указанному Ильмаром направлению. Метров через сто наткнулся на колючую проволоку. Заграждение немцы сделали в один ряд, и он сравнительно легко преодолел это препятствие. Тут же стояли штабеля ящиков. Хорошо бы подорвать сразу оба склада, но взрывчатки мало. Уж пусть лучше тогда один склад боеприпасов взлетит в воздух. Куйст выбрал самые большие ящики — в них лежали снаряды. Их взрыв разнесет в щепки весь склад, возможно, осколки и на бочки с бензином полетят. Он сбросил с плеча мешок на землю, развязал его, вынул толовые шашки и уложил их под штабель. Для надежности сверху снял два тяжелых ящика и положил их на взрывчатку. Теперь скорее поджечь шнур и бежать. Но ему никак не удавалось зажечь спички. «Отсырели! — в ужасе подумал он. — А запасного коробка нет». И тут только почувствовал, как мелко дрожали пальцы рук. «Не надо торопиться. Ведь опасности пока нет. Спокойнее, Вольдемар…» Он потер кисти рук и, затаив дыхание, чиркнул спичкой. Вспыхнул яркий огонек. Слабый, колышущийся язычок пламени лизнул срезанный наискось бикфордов шнур, и в темноту с шумом ударил снопик искр. Куйст радостно улыбнулся и осторожно положил шнур на землю. В следующее мгновение он уже бежал к ожидавшим его рыбакам.

— Быстрее уходить! — бросил он на ходу. Рыбаки едва поспевали за ним. Вот уже и лес, а в нем и спасение. И тут воздух словно содрогнулся: сзади вспыхнул желтый огонь и раздался страшный грохот. Старый Ильмар от неожиданности упал, а когда поднялся, увидел, как в небо взметнулось ярко-красное пламя. Оно быстро росло, охватывая весь горизонт.

— Загорелось горючее! Ур-а-а! — по-мальчишески прыгая от радости, закричал Куйст. — С победой вас, друзья! — И он крепко пожал руки таким же, как он, счастливым рыбакам.

На второй же день после взятия Курессаре, куда переместился штаб 61-й пехотной дивизии, приехал с Виртсу командующий объединенными силами по взятию Моонзунда генерал Кунце. Он потребовал от командира 61-й дивизии генерала Хенеке как можно быстрее очистить полуостров Сырве от остатков русских подразделений, чтобы бросить войска против последнего острова архипелага — Хиумы. Штаб группы армий «Север» торопил Кунце с завершением затянувшейся операции. Фельдмаршал фон Лееб не смог с ходу взять Ленинград. Для последующего штурма ему будет дорог каждый взвод солдат, каждый самолет, танк, орудие.

Хенеке доложил план боя по освобождению полуострова Сырве. Русские очень сильно закрепились на самом узком перешейке полуострова у Сальме. Первым штурмовал этот рубеж 162-й пехотный полк, он понес тяжелые потери, и его пришлось вывести на переформирование. На штурм позиции противника брошен 151-й пехотный полк во главе с испытанным командиром полковником Мельцером. Однако нет уверенности, что и этот блестящий полк опрокинет оборону русских у Сальме. Поэтому на смену ему готовится 176-й пехотный полк. Так, поочередно сменяя друг друга, полки дивизии будут штурмовать позиции русских.

Хенеке показал на карте, где проходит линия фронта. Он похвалил действия авиации, беспрестанно бомбившей оборонительные полосы моонзундцев, и пожаловался на пассивность флота. Вместо того чтобы вести систематический обстрел оборонительных полос русских изнутри, с тыла, корабли ограничиваются лишь набеговыми операциями. Они боятся русских береговых батарей и при первом же их залпе удирают в море.

Кунце задумался. Действительно, командир дивизии прав. Удары флота с моря намного сократят время сопротивления моонзундцев. Ведь маленький полуостров, расстреливаемый с суши, моря и воздуха, окажется весь в огне, и остаткам гарнизона русских не выдержать такого удара. Он обещал немедленно связаться с командованием военно-морских сил на Балтийском море.

Через два дня Кунце сообщил командиру 61-й дивизии, что против полуострова Сырве в операцию «Западный штурм» включается мощная эскадра немецких военно-морских сил. В состав эскадры, действующей со стороны Балтийского моря, кроме соединений эсминцев и миноносцев входят крейсера «Лейпциг», «Эмден» и «Кельн». Из Рижского залива по Сырве будут вести огонь плавучие батареи испытательного соединения Балтийского моря и тральщики.

Роту, сформированную Букоткиным из артиллеристов батареи, полковник Ключников передал в распоряжение капитана Ковтуна.

Краснофлотцы заняли оборону в полуразвалившихся окопах. Утром ждали появления противника, но немцы за весь день не предприняли ни одной атаки. Зато их самолеты с утра до позднего вечера кружили над перешейком и беспрестанно бомбили передний край обороны моонзундцев. Из района Курессаре била тяжелая немецкая артиллерия, снаряды глухо рвались за поселком у дороги. Ей вторили минометы, обстреливая каждый метр площади от Рижского залива до северной части бухты Лыу.

С большими потерями защитники полуострова отошли к Каймри. Ковтун распределил участки обороны. Он прошел к краснофлотцам и показал, где лучше установить пулеметы, как оборудовать стрелковые ячейки и ходы сообщения.

— Самый трудный участок даю — дорогу! По ней фашисты хотят пройти на Церель. Ваша задача — не пропустить их, — сказал Ковтун Воробьеву. — Вашими соседями будет рота политрука Денисова.

Старшина Воробьев разместил краснофлотцев на вершинах холмов по левую сторону от шоссейной дороги и приказал окапываться. Он связался с начальником артиллерии, наблюдательный пост которого находился недалеко от деревни Каймри. Харламов корректировал огонь 315-й батареи и обещал Воробьеву в случае необходимости оказать огневую поддержку.

Дубровский рыл окоп, когда к нему неожиданно свалился сержант Сычихин.

— Ты с сорок третьей береговой батареи? — спросил он.

— С сорок третьей. А что? — удивился Дубровский.

— Дружки у меня там были. Сигнальщик Кудрявцев и радист Кучеренко.

Дубровский с силой вогнал лопату в каменистый грунт, тяжко вздохнул:

— Не вырвались они с нами. Вышло нас всего четырнадцать человек.

— Слышал я об этом, — тихо проговорил Сычихин.

— Девять человек с батареи нас всего осталось. Одного убило под Сальмой, а четверых ранило. А ты-то откуда? — спросил Дубровский.

— Связной полковника Ключникова.

— Значит, вместе будем бить фашистов…

Все последние дни генерал-лейтенант Елисеев находился на 315-й башенной батарее, куда переместился его штаб. Каждый час к нему поступали тревожные вести с передовой: остатки частей гарнизона с трудом сдерживали упорное наступление немецких войск. Стало ясно, что оборонительный рубеж Каймри, мыс Лыу не удержать. За два дня боев защитники Цереля отбили сорок пять атак гитлеровцев и сами несколько раз ходили в контратаки. Силы гарнизона быстро таяли, резервы были исчерпаны, а фашисты кидали все новые и новые подкрепления.

— Трудно, начпо, очень трудно нам, — пожаловался Елисеев вызванному в штаб Копнову. — Надеяться, судя по обстановке под Ленинградом, ни на кого не приходится. Расчет только на себя, на свои собственные силы.

— Алексей Борисович, политотдел так и ориентирует командиров и политработников, коммунистов и комсомольцев, — ответил Копнов. — Да и люди все это хорошо понимают. Мы ведь обороняем Ленинград.

— Надо послать на боевые позиции всех, кто может держать в руках винтовку, — сказал генерал. — Всех-всех! Независимо от должностей. В том числе и ваших политотдельцев. Собственно, за этим я вас и вызвал, начпо. Вам придется возглавить формирование новых подразделений из тыловиков. Помощниками у вас будут Шахалов и Фролов.

Полдня Копнов с начальником штаба и начальником снабжения БОБРа занимался подбором в отделения, взводы и роты работников штаба, политотдела, особого отдела, трибунала, прокуратуры, хозяйственных и вспомогательных служб. Новоиспеченные подразделения тут же отправлялись на позиции и с ходу вводились в бой. В тылу, оставались только раненые.

Копнов поехал в 3-й пулеметный батальон 79-го стрелкового полка, занимавший оборону на правом фланге, возле самого Рижского залива. Туда как раз направлялся и взвод артистов. Перед боем Копнов намеревался поговорить с актерами, приободрить их, ведь они будут находиться в непривычной для себя обстановке: под разрывами вражеских мин и осколочных бомб. Копнов завернул на 315-ю башенную батарею, забрал газеты и приказал шоферу ехать к пулеметчикам.

Взвод артистов уже прибыл на позиции. Вышедший из машины Копнов застал командира батальона капитана Захарченко за беседой с актерами.

— Я думал, балтийцы к нам с концертиком пожаловали, а они — на пополнение, — сказал он начальнику политотдела БОБРа.

Копнов достал из машины пачку газет и передал комбату. Шофер извлек свежий хлеб и консервы:

— Налетай, братва!

Захарченко развернул газету.

— Пока вы читаете, я побеседую с актерским взводом, — сказал ему Копнов. Он попросил актеров собраться у полуразрушенного сарая. Не успели они разместиться на развалившихся бревнах, как послышался звонкий голос:

— Немцы в атаку пошли!

— Какая по счету-то? — поинтересовался кто-то из бойцов.

— У нас счетовода при пульбате нету…

Подошел Захарченко:

— Нас слишком мало, чтобы выдержать атаку немцев. Поэтому идем в контратаку!

Артисты заволновались, недоуменно глядя на комбата. Не оговорился ли он? При малых силах, наоборот, отбиваться нужно, а он хочет контратаковать.

— От вас требуется для начала одно: погромче кричать «ура!», — как ни в чем не бывало продолжал Захарченко. — Голоса у вас поставлены хорошо. Немец, он ужас как боится нашего «ура!».

Дерзкая по замыслу контратака пулеметного батальона проходила у Копнова на глазах. Когда шедшие во весь рост гитлеровцы приблизились почти вплотную к окопам, Захарченко выскочил из-за бруствера с винтовкой в руке и призывно крикнул:

— Вперед, друзья! Ура-а!

Уже привычные к контратакам пулеметчики стремглав поднялись за своим командиром. Могучее, раскатистое «ура!» заглушило автоматную стрельбу. Копнов пытался наблюдать за актерским взводом, но уследить за ним было невозможно. Актеры вместе с пулеметчиками бежали на дрогнувшие цепи гитлеровцев и, помня наказ комбата, во весь голос беспрерывно кричали «ура!».

Немцы спешно отошли. Пулеметчики не собирались их преследовать, они быстро вернулись на свои позиции.

— Молодцы, артисты! — похвалил раскрасневшийся Захарченко. — Первый раз в бою, а дрались как орлы!

Подошел военфельдшер батальона и доложил о потерях. Девять человек убито и пятнадцать тяжело ранено. Легкие ранения не в счет. Среди убитых оказался один артист.

Захарченко посмотрел на начальника политотдела БОБРа, ожидая услышать от него упрек за актеров, с ходу введенных в бой. Но Копнов угрюмо молчал.

— Хорошие вояки немцы, ничего не скажешь, — произнес Захарченко. — Одного лишь не выносят — рукопашной. Вот мы и пользуемся их ахиллесовой пятой…

— И впредь пользуйтесь, комбат, — согласился Копнов.

От пулеметчиков он поехал по узкому полуострову на левый фланг обороны гарнизона — к берегу Балтийского моря. И где бы он ни появлялся, всюду шли упорные бои. Казалось чудом, что измотанные беспрерывными боями, предельно уставшие моонзундцы все еще сдерживают натиск в десятки раз превосходящего врага.

Комендант БОБРа Елисеев и военком Зайцев доложили шифровкой Военному совету Краснознаменного Балтийского флота о критической обстановке на полуострове Сырве. Остатки обескровленного гарнизона могут продержаться всего лишь три-четыре дня. Ответ пришел быстро. Командующий флотом вице-адмирал Трибуц разрешил Елисееву со штабом и политотделом перебраться на остров Хиума и возглавить его оборону. Предлагалось эвакуировать туда и бойцов, но в распоряжении окруженных моонзундцев имелись всего лишь четыре торпедных катера, один из которых ремонтировался, два буксира да несколько мотоботов и шлюпок. Мотоботы и шлюпки не годились для такого большого перехода.

В ночь на 3 октября Елисеев решил перебросить на Хиуму сначала свой штаб и политотдел, потом переправить оставшихся. Очень беспокоил генерала начинавшийся шторм. К ночи ожидалось усиление ветра. В такую погоду маленьким, перегруженным катерам трудно будет дойти до Хиумы. Надо бы переждать. Но кто знает, сколько времени может продлиться шторм! Ведь уже середина осени, а в такую погоду Балтика особенно коварна.

— Сегодня в ночь я ухожу на Хиуму. Будем там продолжать борьбу за Моонзунд, — сказал Елисеев Стебелю. — Сдадите командование батареей лейтенанту Червякову и пойдете со мной.

Стебелю только что сообщили, что отряд, посланный им на помощь Ключникову, почти весь погиб под деревней Каймри. Семьдесят лучших краснофлотцев, все один к одному.

— Разрешите остаться на батарее до конца, товарищ генерал? — попросил Стебель.

Елисеев посмотрел на командира батареи долгим взглядом, помолчал, держась за клинышек бородки, тихо сказал:

— Ну что же… разрешаю.

Через несколько минут он уехал в Менту.

Вечером в Менту Елисеев созвал к себе на совещание командиров и политработников БОБРа и частей 3-й отдельной стрелковой бригады. Он сообщил о своем решении перебросить на торпедных катерах штаб БОБРа и политотдел на остров Хиума, где ему приказано Военным советом флота руководить обороной. За себя на Сырве он оставлял командира бригады полковника Гаврилова, а представителем от штаба БОБРа — начальника артиллерии капитана Харламова.

— С Хиумы я пришлю за вами все имеющиеся плавсредства, и, думаю, за два-три дня всех вас снимем с Сырве, — пообещал в заключение Елисеев.

К концу совещания на запыленной машине к пирсу подъехал начальник снабжения.

— У вас все сделано? — спросил его Елисеев.

— Да, товарищ генерал, — ответил Фролов. — Все ценности на триста пятнадцатой батарее.

— Останетесь, чтобы уничтожить их, — приказал Елисеев.

— Есть, — ответил Фролов и зашагал к своей машине. Его догнал Харламов.

— Я с вами на триста пятнадцатую…

После совещания командиры и военкомы частей расходились молча. Каждый по-своему оценивал уход генерала со своим штабом и политотделом на Хиуму. Одни — а их было большинство — считали это правильным: Хиума — второй по величине остров архипелага, и Елисееву целесообразнее там организовать по опыту Саремы оборону; другие хотели, чтобы комендант БОБРа и его штаб до конца находились на Сырве и разделяли судьбу гарнизона. Правда, на полуострове осталось все командование бригады. А это знающие свое дело командиры. Два-три дня, как говорил генерал, они продержатся.

Елисеев вызвал к себе Богданова и приказал готовить торпедные катера к переходу на Хиуму.

Богданов отдал распоряжение Осипову и Гуманенко о подготовке катеров к выходу в море. Сам он пошел в штабную землянку и позвонил на 315-ю башенную батарею. На КП Стебеля не было, и лейтенант Червяков послал за ним посыльного на первую башню. Минут через пятнадцать Богданов позвонил снова. Стебель снял трубку.

— Ну и дозвониться до тебя! — вырвалось у Богданова.

— Связь плохая. Где-то замыкает, — отозвался Стебель и спросил: — Ты чего, Саша?

— Уходим сегодня в полночь…

— Знаю.

— Идем с нами. Место для тебя есть.

На противоположном конце телефонного кабеля замолчали. Богданов слышал лишь тяжелое дыхание Стебеля. Наконец Стебель спросил:

— А если бы твой дивизион остался здесь, ты сам ушел бы от него?

Теперь замолчал Богданов. Ему вдруг стало душно и жарко в низкой землянке.

— Нет, Саша…

— Вот и я нет!

Снова длительная пауза. Командир дивизиона торпедных катеров и командир береговой батареи понимали, что больше никогда не встретятся и что это у них последний телефонный разговор.

— Ну так ты… — заговорил Богданов и почувствовал, что спазмы сдавливают ему горло. — В общем, Саша, прощай…

— И ты прощай, — донесся до него голос Стебеля.

Богданов положил трубку на рычаг и до боли сжал виски ладонями…

— Товарищ капитан… Товарищ капитан…

Стебель открыл глаза и увидел краснофлотца Овсянникова.

— Немцы прорвались к батарее? — вмиг поднялся с койки Стебель.

— Торпедный катер подходит к Ирбену.

Стебель торопливо оделся и поднялся на деревянную вышку запасного командного пункта. Наступало хмурое осеннее утро. Внизу ветер раскачивал вершины деревьев. Ирбенский пролив был затянут еще серой предутренней пеленой.

— Где катер?

— В стереотрубу поглядите.

Стебель приник к окулярам и с трудом уловил белесый бурун, точно шар, катящийся по поверхности пролива.

— Быстро связывайтесь с Менту, Овсянников, — приказал Стебель.

Овсянников закрутил ручку полевого телефона.

— Алло, говорит капитан Стебель… Кто ушел на торпедном катере?

— Полковник Гаврилов.

Стебель отдал Овсянникову трубку, снова приник к окулярам. Белый шар катился по центру пролива. Последний корабль с командиром 3-й отдельной стрелковой бригады на борту покидал осажденный Церель. До этого поздно вечером на двух рейдовых буксирах ушли командиры 46-го стрелкового и 39-го артиллерийского полков. Об этом Стебелю доложили выносные посты наблюдения. Теперь с уходом командира бригады обескровленный длительными боями гарнизон Цереля возглавит полковник Ключников.

Торпедный катер между тем миновал Ирбенский пролив и устремился в открытое море. Видимость улучшалась. Стебель заметил над катером три точки. Так и есть, немецкие истребители. Огромный столб дыма поднялся в том месте, где только что был виден бурун. «Подожгли, стервятники», — пожалел идущих на катере людей Стебель.

Дым над торпедным катером постепенно исчезал, а вскоре на фоне темного неба растворился совсем. Истребители сделали победный круг над пустынной поверхностью моря и скрылись за горизонтом.

Стебель отошел от стереотрубы.

— Ну как дела, Овсянников? — спросил он краснофлотца.

— Уходить нам отсюда некуда, это всякий понимает, — ответил Овсянников. — Драться будем, товарищ капитан!

— Будем драться, Овсянников, — повторил Стебель задумчиво. — А сейчас собирайте все секретные документы и лично сожгите их в котельной.

Через час Овсянников с чемоданом секретных документов был уже в котельной батареи, расположенной возле центрального поста. Ярко пылал огонь в топках, кочегары вынимали из мешков пачки денег и кидали их в бушующее пламя. Им помогал интендант 2 ранга Фролов. Овсянников никогда не видел столько денег, с любопытством он рассматривал тугие пачки новеньких хрустящих купюр, не решаясь бросить их в огонь.

— Жгите-жгите, товарищи. Не жалейте. Иначе немцам деньги могут достаться, — торопил Фролов.

Овсянников бросил пачку в огонь.

— Сколько миллионов сожгли-то? — полюбопытствовал он.

— Пятнадцатый миллион заканчиваем, — ответил кочегар с красным от жары лицом.

Вечером Овсянников разыскал командира батареи на центральном командном пункте.

— Все секретные документы уничтожены, товарищ капитан, — доложил он.

Стебель задумавшись сидел перед раскрытым журналом боевых действий батареи. Возле амбразуры стоял военком Беляков.

— Заканчивает батарея свое существование, комиссар, — с трудом выдавил из себя Стебель и тяжело вздохнул: — Последний залп… — Он нажал на педаль электрического звонка: — Боевая тревога!

Беляков удрученно глядел на командира. Он сознавал, что другого выхода нет, и все же не мог примириться с этим решением.

— Снарядов хватит только на один залп, — объяснил ему Стебель.

— Надо было и вам уходить на Хиуму, — сказал Беляков, — вы были бы там нужнее.

— Вместе пришли мы сюда, вместе батарею строили. Вместе топили фашистские корабли, вместе и уйдем отсюда или погибнем в бою, — ответил Стебель.

В боевую рубку с трудом поднялся Букоткин.

— Василий Георгиевич? — удивился Стебель. — Опять из госпиталя ушел?

— Будем батарею взрывать?

— Будем. Таков приказ начальника артиллерии БОБРа.

С центрального поста доложили, что батарея к бою готова, на орудия поданы последние снаряды.

— Раньше срока приготовили батарею, — по привычке посмотрел Беляков на часы.

Стебель не ответил. Он целиком был поглощен расчетом данных для стрельбы: последние снаряды не должны пропасть даром.

— К бою! По фашистской пехоте!.. — скомандовал он.

Приглушенно загудели приборы боевой рубки. С легким перестуком стрелки поползли по шкалам вверх, и все одновременно остановились на заданных отсчетах.

— Батарея, залп!

Командный пункт судорожно вздрогнул, на столике зазвенел пустой графин. Телефонист выпустил из рук телефонную трубку, и та, стукнувшись о бетонную стену, разбилась. Послышался глухой напористый звук залпа, потом донеслось слабое эхо от разрывов снарядов.

— Башни взорвать! — приказал Стебель. — Ничего не должно остаться, товарищи. Это наш последний долг.

— А как ЗКП, товарищ командир? — напомнил о себе Овсянников.

— Дальномер, стереотрубы — в общем, всю оптику уничтожить. Идите на ЗКП, а потом на маяк, — распорядился Стебель. — О выполнении доложите мне лично.

— Есть! — козырнул Овсянников и побежал на запасной командный пункт.

Штаб 42-го армейского корпуса по приказанию генерала Кунце приступил к разработке общего плана штурма последнего из островов Моонзундского архипелага — Хиумы. Предусматривалось через пролив Соэла-Вяйн высадить десанты на юге Хиумы. Одновременно по опыту операции «Беовульф II» намечались демонстративные маневры флота в районе западного и северного побережий острова. Главные удары предполагалось нанести по гарнизону Хиумы с флангов — с юго-востока и юго-запада, для чего создавались ударные группы «Ост» и «Вест». Группа «Центр» должна была форсировать Соэла-Вяйн и высадиться на южной оконечности Хиумы.

Военно-морские силы должны были провести два демонстративных маневра: «Вестпрейссен» — вдоль западного побережья Хиумы и «Остпрейссен» — у северо-западного побережья острова.

Операция по захвату последнего советского острова получила кодовое обозначение «Зигфрид». Руководство операцией было поручено командиру 61-й пехотной дивизии.

Хенеке тут же перевел штаб дивизии в Лейси, где должны были развертываться основные силы для броска на Хиуму. 6 октября он подписал приказ о взятии последнего советского острова. По составленному им плану нужно было подойти к неукрепленным участкам восточного и западного побережий Хиумы и ударом с тыла разгромить южный фронт моонзундцев. Для этого группа «Ост» после захвата плацдарма должна быстро продвинуться на запад — к Сыру, а группа «Вест» идти на восток. После соединения обе группы наступают на север. К этому времени к ним подойдет и третья группа — «Центр».

Огневое обеспечение высадки всех трех групп возлагалось на группу артиллерии поддержки дальнего действия и на бомбардировочную авиацию. Военно-морские силы демонстративными маневрами «Вестпрейссен» и «Остпрейссен» должны были отвлекать огонь советских береговых батарей на себя и имитировать высадку морских десантов с запада и севера с тем, чтобы русские не могли подбрасывать подкрепление на южный участок обороны.

Операция «Зигфрид» генералом Хенеке была назначена на раннее утро 12 октября.

Старый эстонский рыбак Вилли Померанц, числившийся на батарее плотником, в это утро, как и обычно, пришел на работу. В казарме он никого из краснофлотцев не застал и зашел на камбуз. Кок сержант Пустынников, увидев топор в руках старика, невольно рассмеялся.

— Мало задержаться пришлось, — по-своему понял смех кока Померанц. — Самолеты долго-долго кружили.

— Сидел бы дома, отец. Какая сегодня может быть работа! — удивился Пустынников. — Видишь, что творится кругом?

Старик покачал головой:

— Я должен столы ремонт делать. Старшина батареи сам говорил.

К камбузу на повозке подкатил краснофлотец Дуров.

— И вы здесь? — удивился он, встретив старика. — Вам что, жизнь надоела?! Фашисты наступают, а вы…

— Столы ремонтировать пришел! — высунулся из окна камбуза Пустынников.

— Я должен работать, — упрямо стоял на своем Померанц. — Старшина батареи сам говорил.

— Да, говорил. Но вчера была одна обстановка, а сегодня другая, — объяснил Дуров. — У тебя же жена, дети…

Померанц задумался, не зная, что делать. Еще вчера вечером по хуторам прополз слушок, что немцы скоро высадятся на Хиуму, а рано утром загремели взрывы. Жена не пускала его на батарею сегодня, да разве мог он обмануть краснофлотцев.

— Да вот и старшина батареи! — воскликнул Дуров.

— В чем дело? — спросил сержант Антонов.

— Товарищ на работу пришел, — показал Дуров на насупившегося Померанца. — Вы приказывали ему столы ремонтировать.

— Сегодня работы не будет. Не до этого… — устало сказал Антонов.

— Поняли, папаша? — похлопал Дуров по плечу Померанца. — Идите домой.

— А когда на работу можно приходить? — спросил Померанц.

— Да хоть завтра! — выпалил Дуров.

Старик не спеша направился на свой хутор. Пустынников остановил его:

— Постойте, отец! Заберите-ка у меня с собой кое-что…

Он наложил в мешок мяса, масла, сахара, консервов и взвалил его на спину растерявшегося рыбака.

— Несите домой. Пригодится в хозяйстве.

Вилли Померанц ушел.

— Топор свой забыл, — сказал Дуров, поднимая его. — Придет еще за ним.

— Готов завтрак? — спросил Антонов. — Краснофлотцы голодные.

— Готов, товарищ старшина, — ответил Пустынников. — Сейчас погрузим и повезем на огневую позицию.

Вдвоем с Дуровым они вынесли из камбуза белый хлеб, сливочное масло, сахар, консервы, три термоса горячего чая, посуду и погрузили на повозку.

— Боюсь, сегодня обедать нам не придется, — произнес Антонов. — А ужинать тем более. Так что учтите, товарищи.

— На всякий случай я приготовлю сухой паек, — сказал Пустынников.

— Пожалуй, так будет лучше.

Послышались тройные удары в батарейный колокол.

— Опять летят! — заметил Антонов.

Второй налет продолжался около часа. Девять бомбардировщиков беспрестанно кружили над батареей, сбрасывая бомбы. Над огневой позицией стоял сплошной грохот от разрывов бомб. Появились раненые и убитые. Горели казарма и подсобные помещения. Катаев опасался прямого попадания в орудия. К счастью, бомбы рвались рядом, обдавая стальным дождем броневые щиты. Зенитная установка батареи открыла по самолетам огонь, но на нее сразу же налетели три бомбардировщика. Посыпались бомбы, и зенитная установка замолчала навсегда.

Сбросив все бомбы, самолеты улетели. Над батареей воцарилась напряженная тишина, однако длилась она недолго. Минут через десять заговорили полевые батареи с Саремы: начался методичный обстрел огневой позиции. С моря крейсер и четыре миноносца тоже открыли беглый огонь по батарее. В районе орудий вражеские снаряды падали редко и особого вреда батарее не причиняли, но заставляли личный состав держаться все время в укрытии. Этого, очевидно, и добивался противник.

Катаев попытался дозвониться до командира 33-го инженерного батальона, оборонявшего прибрежную полосу в соседнем с батареей районе Эммасте, Теркма. Телефонист долго крутил ручку полевого телефона, но ответа не было.

— Связь прервана, товарищ командир, — доложил он.

Катаев позвонил старшине батареи Антонову:

— Пошлите разведку в сторону Эммасте. Нет связи с соседями, что там у них?

— Есть, — ответил Антонов. — Направлю трех краснофлотцев…

Катаев решил обойти орудия, поговорить с артиллеристами, приободрить их. Он спустился с командного пункта и по знакомой тропинке пошел на первое орудие. Путь ему сразу же преградила огромная воронка от бомбы. Обошел ее лесом — и опять воронка. Принялся было считать, сколько этих воронок понаделали немецкие бомбардировщики, да сбился со счету. Вся огневая позиция усеяна ими.

По пути Катаев завернул в центральный артиллерийский погреб, где хранились основные боеприпасы. Старшина погреба сержант Попов пересчитывал оставшиеся снаряды и заряды.

— Много еще осталось снарядов? — поинтересовался Катаев.

— Мало, товарищ старший лейтенант! Уже меньше половины…

— Если и эти израсходуем с пользой, считайте, задачу мы выполнили.

Зазвенел батарейный колокол. Катаев, прыгая через воронки, побежал обратно на командный пункт. Запыхавшись, он влетел по отвесному трапу в боевую рубку.

— Дальномер, доложите обстановку!

— Десантные суда отвалили от Саремы. Идут на пристань Сыру, — ответили с дальномера.

Катаев приник к окулярам визира. Действительно, от темного берега Саремы, отчетливо выделявшегося на белом фоне облаков, отходило множество судов, направляясь через пролив. Соэла-Вяйн на Хиуму. Можно было разглядеть громоздкие самоходные баржи, катера, мотоботы, шхуны и баркасы.

— Понятно, почему нас дважды бомбила авиация, — догадался Катаев. — Думают, что от батареи уже остались одни рожки да ножки. Ладно, подходите-подходите. Встретим…

В боевую рубку ворвался возбужденный сержант Антонов:

— Немцы наступают от Эммасте на батарею, товарищ командир! Мои разведчики вернулись. Говорят, не меньше двух рот марширует на нас.

— Передайте это политруку Паршаеву. Всех на самооборону. Можно даже взять часть краснофлотцев с орудий, — распорядился Катаев.

Антонов скатился по трапу на землю и побежал в правофланговый дот старшего сержанта Рахманова, где находился и военком батареи.

Катаев снова приник к окулярам визира: флотилия десантных кораблей немцев уже подходила к середине пролива Соэла-Вяйн. Сзади нее, над берегом Саремы, вспыхивали сизые дымки — полевые батареи открыли огонь по району пристани Сыру, обрабатывая прибрежный участок высадки десанта. Заговорили орудия с крейсера и миноносцев. Катаев знал, что артиллерийский обстрел побережья скоро прекратится: противник, опасаясь поражения своих войск, вынужден будет перенести огонь в глубину Хиумы. Так оно и случилось. Едва многочисленная флотилия начала приближаться к пристани Сыру, как батареи с Саремы прекратили огонь совсем, а корабли начали стрелять по маяку Ристна, где находилась 42-я береговая батарея.

«Пора, — решил Катаев. — Ближе подпускать катера опасно».

— К бою! По десантным катерам!..

Командир батареи открыл огонь сразу же на поражение: слишком много было десантных судов, и шли они кучно.

Первые же снаряды угодили в гущу катеров, разломив один из них буквально пополам. Всплески настолько часто и густо вырастали среди флотилии, что трудно было видеть за судами результаты стрельбы. На дальномере едва успевали считать разбитые катера и баржи. Не ожидавшие такого внезапного удара катера нарушили строй. Некоторые даже повернули обратно, но остальные продолжали упорно идти к пристани, за берегом которой надеялись укрыться от губительного огня. Батарея стреляла с предельной скорострельностью. Воздух сотрясали дружные залпы дальнобойных орудий. Катаев то и дело уменьшал прицел, приближая всплески к пристани. Двум катерам удалось проскочить в бухточку, за ними устремились самоходные баржи.

— Меньше один! — скомандовал корректуру на орудия Катаев.

Снаряды вспенили воду у самого пирса. Расстояние было настолько мало, что в визир видны были обломки катеров и баржи, вместе с фонтанами воды взлетавшие в воздух. Оба катера перевернулись вверх килем. Загорелась самоходная баржа, вторая завертелась на месте.

— Вот вам, получайте сполна, — возбужденно шептал Катаев. Лицо его горело. Глаза лихорадочно блестели, руки цепко обхватили визир. — Еще один пошел на дно!

И вдруг пристань Сыру, а вместе с ней и всплески от рвущихся снарядов пропали, точно их задернуло мутной пеленой.

Катаев оторвался от визира.

— Что случилось? — спросил он телефониста, думая, что в объектив визира угодил осколок. Увидел разбитые амбразуры, и все стало понятно: пошел густой снег. Лохматые мокрые хлопья снега, медленно кружась; падали на землю и быстро таяли. Вокруг ничего не было видно — одна завеса беспрестанно движущихся вниз крупных снежинок.

Воспользовавшись снежным зарядом, десантные суда подойдут к пристани и беспрепятственно начнут высадку. Допустить этого нельзя. Хорошо, что пристань пристреляна: можно вести огонь вслепую.

Первый снежный заряд прошел довольно быстро. Стало видно даже пристань Сыру. Но потом снова повалил снег. Катаев перешел на стрельбу поорудийно: кончались снаряды, и нужно было их экономить.

Позвонил Паршаев.

— К проволочному заграждению подходит усиленная рота от Нурсте. А от Эммасте идет еще больше. Окружают нас.

— Держи тылы крепче, Иван. А с моря я их не пущу! — крикнул Катаев в трубку.

Группа немецких автоматчиков приближалась к батарее с северо-запада, от деревни Нурсте. Наблюдатель, выставленный Паршаевым, насчитал их более ста человек. Снег уже прошел, и лишь кое-где еще кружились одинокие белые хлопья. В амбразуры дота были видны десантники. Они осторожно выходили из леса, направляясь к колючей проволоке. От группы отделились несколько человек, в руках они держали саперные ножницы.

— Хотят проход расчистить в проволочном заграждении, — догадался командир дота старший сержант Рахманов.

— Пусть попробуют, — ответил Паршаев.

Он не сводил глаз с немецких саперов, которые бежали к проволочному заграждению. Вот они уже у самой проволоки, один из них приноравливается перекусить ножницами проволоку.

— Огонь! — скомандовал Паршаев.

Разом ожил притаившийся дот. Из амбразур застрекотал станковый пулемет, защелкали винтовочные выстрелы. Три немецких сапера тут же рухнули на землю, остальные побежали назад к лесу.

— Бегать они здорово умеют, — обрадовался Серебрянский.

Но радоваться было рано. Едва саперы добежали до леса, как ударили минометы. Мины рвались так часто и густо, поднимая в воздух взрыхленную землю, что скрыли из виду проволочные заграждения. Когда же обстрел прекратился, то на месте взрывов лежали выброшенные из земли столбы. В образовавшийся проход тут же с криком ринулись вражеские автоматчики. Они стреляли на ходу и бросали вперед гранаты.

— Огонь по фашистам! — крикнул Паршаев.

Дробно застучал пулемет в руках Рахманова. В амбразуре замелькали частые вспышки. Первая цепь фашистов дрогнула, залегла. Но пулемет доставал их и на земле. С задних рядов начали вскакивать и удирать в лес. Их примеру последовали, и остальные. Лишь около десятка трупов осталось на поляне.

— Дробь! — остановил Паршаев разгоряченного Рахманова. — Надо беречь патроны, — предупредил он.

Защитники дота ждали новой атаки, но немцы не выходили больше из леса.

— Никак не опомнятся, — рассмеялся довольный Рахманов. Он вынул пустую ленту, отдал краснофлотцам: — Набивайте быстрее!

Паршаева волновал левый фланг обороны батареи. Там наступало от Эммасте до батальона десантников.

— Пойду к Антонову, — сказал он. — Вижу, вы здесь и без меня справитесь. Только не горячитесь, — предупредил он командира дота. — Знаю я вас.

Он взял с собой краснофлотца, вышел из дота и, укрываясь в воронках, побежал на огневую позицию. Краснофлотец едва поспевал за ним.

— Как же тут не горячиться, когда немцы на батарею лезут! — возбужденно произнес Рахманов. — Да я их…

Серебрянский осуждающе посмотрел на друга, покачал головой.

— Старший политрук прав, — помолчав, произнес Рахманов. — Будем бить фашистов спокойненько…

Минут двадцать немцы не давали о себе знать. Краснофлотцы терялись в догадках: уж не ушли ли они совсем? И тут в стороне, правее их дота, заухали взрывы.

— Фашисты правее пошли! Гранатами проход себе расчищают! — доложил Серебрянский.

В боковую амбразуру он с трудом просматривал местность, которую вражеские десантники выбрали для нового удара. — В атаку пошли!

Рахманов понял: из дота пулемет фашистов не достанет — мешали кусты и высокие края воронок, вырытых снарядами.

— Пулемет наверх! — скомандовал он и, схватив две коробки с лентами, выбежал из дота. Серебрянский с краснофлотцем подхватили станковый пулемет и вынесли его наверх. С крыши дота весь участок был как на ладони. Метрах в двухстах видны были цепи немецких автоматчиков. Они шли во весь рост в только что проделанный гранатами новый проход в проволочном заграждении. Слева из леса высыпало десятка два автоматчиков.

— Фашисты и слева! — предупредил Серебрянский.

Рахманов покосился в сторону, торопливо продернул ленту с патронами.

— Возьми их на себя, — сказал он. — А я тех…

Серебрянский кинулся в дот, краснофлотец остался с командиром.

Рахманов навел пулемет на первую цепь. Несколько человек из цепи плюхнулись на землю, остальные залегли. Пулемет смолк. Через минуту немцы поднялись и опять ринулись на прорыв. И вновь застрочил пулемет Рахманова, не подпуская их к проходу в проволочном заграждении. Из дота вели огонь краснофлотцы во главе с Серебрянский, отжимая вторую группу автоматчиков к лесу.

Рахманов вдруг почувствовал боль в левой ноге. Попробовал пошевелить ею — нога не подчинялась. Подумал обернуться, посмотреть, что с ней, да нельзя разжать пальцы, отпустить пулемет — немцы прорвутся на огневую позицию батареи. Новая резкая боль в ноге, теперь уже в правой. Словно кто-то уколол ее. Попытался приподнять ее — не хватило сил. А пулемет все дергался в его руках, но бил он уже в одну точку, не причиняя вреда фашистам.

Краснофлотец мигом соскочил в дот.

— Командир… старший сержант…

Серебрянский не дослушал, выскочил наверх. Краснофлотец побежал за ним. Рахманов неподвижно лежал за пулеметом.

— Друг, живой?! — приподнял его голову Серебрянский. Рахманов с трудом открыл глаза, сухими, потрескавшимися губами прошептал:

— Командуй сам… Я… немцы… — и потерял сознание.

— В дот его, — приказал Серебрянский испуганному краснофлотцу. Тот подхватил обмякшее тело Рахманова и потащил вниз. Серебрянский лег за пулемет, огляделся. Немецкие автоматчики были уже в проходе проволочного заграждения. Он прильнул к прицелу и нажал гашетку…

После захвата 44-й береговой батареи — главной ударной силы СУСа на юге Хиумы, — утром 13 октября, противник сосредоточил все свои основные силы в районе деревни Теркма и по восточной приморской дороге начал наступление на аэродром Кяйна и дальше на городок Кярдла. У деревни Ойнику к немцам должен был присоединиться десант, высаженный на небольшой островок Кассар, соединенный с Хиумой дамбой. По западной приморской дороге вела наступление вторая группировка противника, которая намеревалась отрезать на полуострове Кыпу две береговые батареи от остальных частей гарнизона и выйти к полуострову Тахкуна. С моря ее поддерживала огнем эскадра в составе легкого крейсера и четырех миноносцев.

В штабе Северного укрепленного сектора сразу же разгадали нехитрый замысел врага, но остановить его не хватало сил. Имея удобный плацдарм на всей южной оконечности острова Хиума, противник беспрепятственно высаживал подкрепление, в том числе минометные и полевые артиллерийские батареи и танкетки. За счет численного перевеса в людях и технике он намеревался быстро сломить сопротивление моонзундцев, прижать их на полуострове Тахкуна к воде и опрокинуть в море.

Полковник Константинов собрал у себя на КП всех работников штаба СУСа, БОБРа, командиров и комиссаров подразделений, представителей Советской власти на Хиуме и уездного комитета партии. Обстановку на острове докладывал начальник штаба полковник Савельев.

— Основной удар противник нанесет нам здесь, у аэродрома Кяйна, — показал он указкой на карту острова, висевшую на стене. — По неполным данным, он подтягивает сюда два усиленных полка. К тому же с острова Кассар к немцам присоединится еще батальон десантников. На западе, — указка начальника штаба поднялась от Нурсте до полуострова Кыпу, — противник нанесет нам второй удар, скорее всего отвлекающий. Немцы сосредоточили там до полка пехоты.

— А чем располагаем мы, Павел Васильевич? — спросил военком СУСа полковой комиссар Биленко.

— У Кяйны противника встретят стрелковый батальон майора Столярова и две инженерные роты лейтенантов Найденова и Сокерина. В районе полуострова Кыпу наступление немцев сдерживают подразделения стрелкового батальона капитана Белинского и инженерная рота лейтенанта Тихомирова, — ответил Савельев.

— Примерно на каждого нашего бойца приходится восемь — десять фашистских солдат, — задумчиво произнес начальник сухопутной обороны СУСа майор Фиронов, — плюс полное количественное превосходство в вооружении. Я не говорю уже о самолетах.

— Каким резервом мы располагаем? — спросил Биленко начальника штаба.

— Почти никаким, если не считать эстонский батальон, — ответил Савельев. — Тридцать шестой инженерный батальон обороняет северную часть Хиумы, и едва ли целесообразно снимать его оттуда.

Константинов внимательно прислушивался к разговору работников штаба, делая в блокноте пометки карандашом. Конкретных предложений по организации обороны никто из присутствовавших на совещании не внес, да он и не ждал их. Все штабом было спланировано заранее, и сейчас, в ходе боев, не имело никакого смысла перегруппировывать подразделения. Совещание комендант созвал для того, чтобы довести сложившуюся обстановку до руководящих работников и поставить каждому из них конкретную боевую задачу. Начальника сухопутной обороны майора Фиронова он послал на аэродром Кяйна.

— Любыми средствами удерживайте аэродром, Павел Степанович, — приказал Константинов. — Сами понимаете, аэродром на острове у нас единственный. Без него прекратится связь с Ленинградом.

— Дня три-четыре, думаю, продержимся, товарищ полковник, — ответил Фиронов.

Константинов повернулся к начальнику артиллерии СУСа майору Бранчевскому.

— Особую надежду я возлагаю на вашу артиллерию, Василий Игнатьевич, — сказал он и подошел к карте. — Береговые батареи должны помочь пехоте майора Фиронова. Вывозите корректировщиков триста шестнадцатой, двадцать шестой и двенадцатой батарей в Кяйну.

— С двенадцатой батареи бесполезно вызывать, товарищ полковник. У нее слишком большое мертвое пространство. Очень высокий лес у огневой позиции с юга, — объяснил Бранчевский. — Но зато ее заменит батарея лейтенанта Титова, — добавил он, напомнив о двухорудийной 130-миллиметровой береговой батарее, по его инициативе установленной на временных основаниях возле пристани Хальтерма. Орудия были сняты с 44-й и 26-й береговых батарей и месяц назад введены в строй.

— Добро! — согласился Константинов. — А батальону капитана Белинского пусть помогут батареи с Кыпу.

— Обе батареи все время обстреливаются с моря немецкими кораблями, — напомнил Бранчевский.

Константинов знал об этом. Но что он мог сделать? Батареям целесообразнее вести огонь по сухопутному противнику. Жаль, что нет торпедных катеров капитан-лейтенанта Богданова. Их пришлось отправить в Ленинград. Они бы отогнали от берегов Хиумы обнаглевшую эскадру.

Последним на совещании выступил полковой комиссар Биленко:

— Нам отступать некуда, товарищи. За нами — Ленинград. Мы же, находясь в глубоком тылу врага, являемся его форпостом. Чем дольше мы продержимся на рубеже Кяйна, полуостров Кыпу, тем меньше фашистских войск будет брошено на Ленинград. Поэтому считайте ваше направление ленинградским направлением, — сказал он.

Совещание кончилось, кабинет быстро опустел. Константинов задержал лишь начальника штаба, военкома, начальника инженерной службы БОБРа майора Навагина и секретаря уездного комитета партии Якобсона.

— А вам особое задание, Сергей Сергеевич, — подошел он к Навагину. — Требуется в три-четыре дня построить последний рубеж обороны на полуострове Тахкуна. Вот здесь, — показал Константинов на карте. — Опыт у вас большой, возглавьте все работы по строительству.

— Какими силами и средствами я буду располагать?

— В основном — местное население. Товарищ Якобсон вам поможет.

— Мы мобилизуем население города Кярдла, — сказал Якобсон.

— Поможет вам и тридцать шестой инженерный батальон, — продолжал Константинов, обращаясь к Навагину. — Ну, а средства… средства в основном подручные.

— Не густо, — улыбнулся Навагин.

— Лес используйте, — подсказал Савельев. — Его на Тахкуне много.

— Да уж придется…

Навагин с Якобсоном ушли. Биленко заторопился на 12-ю береговую батарею.

— Беспокоит меня полуостров Кыпу, Александр Сильвестрович, отрежут немцы две батареи, — сказал Савельев. — А ведь это, считайте, триста краснофлотцев! Для нас большая сила.

Константинов задумался.

— И снимать их оттуда нельзя. Немцы тут же высадят у Ристны десант и ударят в спину капитану Белинскому, — проговорил он. — На месте бы надо посмотреть…

— Вот я и думаю сейчас туда съездить.

— Поезжайте, — разрешил Константинов.

Савельев вызвал своего шофера:

— Через десять минут едем на Кыпу. Готовьте машину.

— Машина готова, товарищ полковник, — ответил Доронин.

Когда через десять минут Савельев подошел к своей легковой машине, то увидел на заднем сиденье троих краснофлотцев из штабного взвода, вооруженных винтовками и гранатами.

— Это зачем?

— Кайтселиты действуют в лесу, товарищ полковник. Там мы их в случае необходимости встретим, — кивнул Доронин на краснофлотцев.

— Ладно, — согласился Савельев, усаживаясь рядом с шофером. — Поехали!

Опасения Доронина оказались излишними: до Кыпу доехали спокойно. Машина запетляла по извилистой дороге полуострова, вскоре послышались глухие взрывы: возле маяка Ристна шел бой. Над лесом кружил самолет-разведчик. «Корректировщик. Огонь своей эскадры корректирует», — определил Савельев. Действительно, когда он поднялся на командный пункт 42-й береговой батареи, расположенной поблизости от маяка Ристна, то в амбразуру простым глазом увидел немецкий легкий крейсер и четыре миноносца. Корабли находились на траверзе маяка и вели методический огонь по огневой позиции батареи.

— Второй день так, — кивнул в сторону эскадры командир батареи старший лейтенант Волков. — Но стоит нам открыть огонь, как самолеты окутывают эскадру дымом и она уходит из сектора стрельбы. Потом опять все повторяется.

Из доклада командира батареи Савельев узнал, что вчера весь день шел бой батареи с эскадрой и бомбардировщиками противника. Боеприпасов в погребах осталась едва ли одна треть, к тому же зажигательный снаряд с вражеского крейсера угодил в ящики с боеприпасами, которые лежали возле второго орудия. Загорелись пороховые заряды, пламя охватило и снаряды. Командир отделения подачи младший сержант Гаффаров с шестью краснофлотцами бросился тушить пожар. Огонь сбить не удалось, тогда батарейцы начали разбрасывать горящие снаряды по сторонам. Взрыв всех боеприпасов был ликвидирован, но два снаряда все же взорвались в руках краснофлотцев. Обоих батарейцев убило.

Крейсер подошел к батарее совсем близко. Чуть мористее держались миноносцы. Савельев видел, как весь борт флагмана периодически окутывался синим дымом; над головой, рассекая воздух, гудели тяжелые снаряды и с грохотом рвались за КП в районе огневой позиции.

— Дистанция до крейсера? — запросил дальномер Волков.

— Семьдесят кабельтовых, — поступил в переговорную трубу доклад с дальномерного поста.

— Ишь какой смелый крейсер! — произнес Савельев и покосился на командира батареи: — Каждый раз он так?

— Нет. Обычно ближе восьмидесяти кабельтовых он к нам не подходил, — ответил Волков и вопросительно поглядел на начальника штаба.

— Напомните ему о себе, — разрешил Савельев.

Через две минуты прогремел залп батареи, в четыре пенистых всплеска выросли у бортов крейсера.

— Хорошо легли! — похвалил Савельев.

Очередных всплесков он не видел: снаряды упали за крейсером.

— Захватили в вилку!

Тут же из-за леса вывалился немецкий гидросамолет. С распущенным белым клубящимся хвостом — дымовой завесой — он пролетел между батареей и крейсером и скрыл эскадру из виду.

— Вот так всегда, — пожаловался Волков и прекратил огонь. — Бесполезно стрелять по площади.

— Правильно. Снаряды надо беречь, — согласился с ним Савельев. — Они потребуются для сухопутного противника.

На дальномерном посту раздались тройные удары в рынду.

— Воздушная тревога!

Шесть бомбардировщиков закружили над огневой позицией, послышались частые взрывы бомб. Волков предложил начальнику штаба спуститься в бомбоубежище. Савельев хотел было уже согласиться, но в это время в рубку поднялся взволнованный помощник командира батареи лейтенант Быстрицкий.

— Бомба угодила в третье орудие! — сообщил он.

Савельев заметил, как плотно сжались губы командира батареи. «Выдержка. Позавидуешь», — отметил он про себя.

— Орудие ввести в строй. И как можно быстрее, — приказал Волков.

Быстрицкий скатился по трапу вниз и помчался на третье орудие. Вернулся он, когда бомбардировка батареи прекратилась.

— Третье орудие восстановить нельзя. Разбиты все механизмы. Замок заклинило. Убиты пять артиллеристов из расчета…

Савельев подошел к амбразуре, посмотрел на море. Дымовая завеса исчезла, легкий крейсер и миноносцы снова шли на сближение с батареей. Ему стало ясно, что эскадра отвлекает огонь батареи на себя, тем самым помогая своим десантникам, высаженным в Нурсте.

— Стрельбу по эскадре прекратить, — приказал он Волкову. — Отныне вести огонь только по немецкому десанту. Пошлите своих корректировщиков в стрелковый батальон капитана Белинского. Будете действовать в его интересах.

— Ясно, товарищ полковник, — ответил Волков. — Придется вам поехать с рацией к пехоте, — сказал он своему помощнику.

— Лучше послать другого, — посоветовал Савельев. — Лейтенанта Быстрицкого с пятьюдесятью краснофлотцами сегодня ночью отправьте на Тахкуну. Две грузовые автомашины за людьми я пришлю к вечеру. Тогда получите и шифровку от коменданта.

К вечеру 17 октября моонзундцы отошли на Тахкуну, городок Кярдлу пришлось отдать противнику. Последний рубеж обороны начинался от деревни Таресте. На шесть километров протянулись окопы и стрелковые ячейки, опоясанные проволочными заграждениями. Усиливали рубеж обороны двенадцать дотов и дзотов. Всей работой руководил майор Навагин. Ему помогали красноармейцы из 36-го инженерного батальона майора Дубровского и эстонцы, возглавляемые секретарем укома Якобсоном. Больше всего Навагин опасался за дороги, по которым противник будет наносить основные удары. Возле них он распорядился поставить доты и сделать запалы. Особенно сильно была укреплена по его указанию центральная дорога, шедшая к командному пункту СУСа. Ее охраняла группа краснофлотцев лейтенанта Быстрицкого, два дня назад прибывшая по распоряжению коменданта с 42-й береговой батареи. На усиление ей дали станковый и ручной пулеметы, заранее снятые с 12-й береговой батареи. Ночью Навагин приказал вывести на дорогу два гусеничных трактора, поставить их поперек и завалить срубленными деревьями.

Константинов остался доволен укреплением последнего рубежа. Да и что еще мог сделать начальник инженерной службы БОБРа, когда в его распоряжении не было ни средств, ни достаточного количества людей, ни времени!

— Дня три ваши редуты выдержат осаду противника, Сергей Сергеевич? — поинтересовался Константинов.

— Все зависит от интенсивности его огня, — неопределенно ответил Навагин. — Мы сделали все возможное, Александр Сильвестрович.

— Знаю, — задумался Константинов. — Ох как нам нужно продержаться хотя бы три дня!

— А дальше?

— Дальше… Пока будем думать о первых трех днях…

— Думаю, выстоим, — произнес Навагин.

Так же думал и Константинов. Три дня он еще надеялся удержаться на полуострове, где теперь было сосредоточено более полутора тысяч краснофлотцев береговых и зенитных батарей, красноармейцев и строителей. За шесть дней непрерывных боев его гарнизон потерял половину личного состава. Полностью уничтожены пять береговых батарей, окруженных противником. Правда, большей части артиллеристов удалось прорваться на Тахкуну. Так, вчера ночью на 16-весельном баркасе пришел на полуостров огневой взвод 42-й береговой батареи во главе со старшим лейтенантом Волковым. Лишь с 12-й береговой батареи не прорвался ни один человек: артиллеристы погибли в неравном бою. Сейчас на полуострове оставались в строю только две береговые батареи, полностью укомплектованные личным составом. Они и составляли главную огневую ударную силу прижатого к морю гарнизона. По опыту прошедших боев на Сареме и Хиуме Константинов знал, что, пока есть снаряды на батареях, противнику не сломить сопротивление моонзундцев.

Всю ночь комендант СУСа с начальником штаба, начальником сухопутной обороны и начальником инженерной службы БОБРа просидели над составлением плана обороны. То и дело с КП уезжали посыльные с приказами командирам подразделений. К утру 18 октября Константинов сам поехал на линию обороны, где находился полковой комиссар Биленко. С собой комендант забрал Фиронова и Навагина.

— Бойцы устали, да и мало их. Слишком неравные силы, — сказал Биленко. — Но дух у бойцов твердый! Драться будут до последнего, я с командирами говорил. Вот с резервом плохо: выйдет боец из строя — заменить некому.

— Знаю, Михаил Семенович, — тихо ответил Константинов. — Хорошо, чтобы люди знали об этом.

— Знают! Нам от них скрывать нечего.

Константинов, Биленко, Фиронов и Навагин обошли окопы стрелкового батальона майора Столярова. Красноармейцы переутомлены беспрерывными боями, молчаливы и угрюмы. Почти никто не спал: знали, едва забрезжит рассвет, противник пойдет в атаку. А до утра осталось не больше получаса.

— Ни одной жалобы! — похвалил комендант. — Истинные балтийцы!

— Пока есть патроны, будем драться до последнего, товарищ полковник, — заверил Столяров. — Только огонька бы нам побольше от береговых батарей, — попросил он.

— Будет вам огонек с триста шестнадцатой батареи, — пообещал Константинов. — Шестипудовыми снарядиками…

С рассветом немецкая артиллерия начала обстрел последнего рубежа обороны моонзундцев по всему фронту. Ей помогали минометные батареи. Снаряды и мины так часто падали в районе окопов и стрелковых ячеек, что защитники полуострова вынуждены были на время отойти назад. В ответ открыли огонь две дальнобойные береговые батареи, стараясь сбить прицельную стрельбу противника. Особенно грозен был огонь 316-й башенной батареи. Ее шестипудовые осколочно-фугасные снаряды выше леса вздымали черные столбы взрывов, с корнем выворачивая самые большие деревья. Там, где рвались снаряды 316-й, сразу же замолкал огонь немецких батарей.

Артиллерийская канонада продолжалась около часа. Над полуостровом стоял сплошной гул от выстрелов сотен орудий и минометов, от разрывов снарядов и мин. Часть стрелковых ячеек была сровнена с землей, в окопах завалены ходы сообщения. В рядах защитников появились убитые и раненые.

Неожиданно немецкие артиллеристы и минометчики прекратили стрельбу. Но в небе появились вражеские самолеты. Пришлось снова отойти, укрываясь в лесу. «Юнкерсы» цепочкой летали над линией обороны, с небольшой высоты поливая огнем из пушек и пулеметов окопы и ячейки. Минут сорок они безнаказанно сравнивали с землей возведенные Навагиным укрепления, потом почти так же неожиданно улетели. Моонзундцы быстро заняли оборону в полуразваленных окопах, и вовремя: на них уже надвигались цепи гитлеровских солдат.

…Пронизывающий осенний ветер гудел в голых ветвях берез. Он поднимал с земли красно-желтые опавшие листья и кидал их в изнуренные и сумрачные лица бойцов, угрюмо стоящих у только что вырытой свежей могилы. Умер лейтенант Тихомиров от тяжелой раны в живот. Хоронили его возле развилки дорог, идущих с Тахкуны на Кярдлу и Кяйну. Этот участок обороны был передан 33-му инженерному батальону. Капитану Морозову удалось собрать лишь третью часть своих красноармейцев; остальные погибли в боях, в том числе и командир роты лейтенант Сокерин. Сейчас они опускали в могилу тело второго командира роты.

Сквозь шум ветра доносились взрывы снарядов и мин. «Артподготовка, — определил Морозов. — Сейчас немцы в атаку пойдут».

— По местам, товарищи!

Он расположил батальон полукругом, далеко вперед и на фланги выдвинув станковые и ручные пулеметы, которые должны были рассекать наступающие цепи гитлеровцев. Расчет его оправдался. Едва закончился артиллерийский и минометный обстрел, как немцы устремились в атаку. Их встретил перекрестный пулеметный огонь, и первая атака тут же захлебнулась. Противник отступил. Особенно метко бил в центре станковый пулемет Артамонова. Сержант находился в дзоте, господствующем над всей близлежащей местностью. С правого фланга вел огонь из ручного пулемета сержант Титов — единственный, кто остался в живых после западни, устроенной немцам пулеметчиками на западной приморской дороге у кладбища.

Когда последняя цепь немецких солдат скрылась в лесу, Морозов решил пробраться в дзот Артамонова. Ему хотелось лично поблагодарить сержанта и заодно с фронта осмотреть позиции своего батальона. Он уже направился к дзоту, взяв с собой двух связных, как из-за леса, чуть ли не задевая за вершины деревьев, вылетели три немецких бомбардировщика. Они закружили над развилкой дорог. Послышались частые взрывы бомб. Морозов вернулся в свой окоп. «Пробомбят наши позиции, и снова атака», — понял он.

До полудня немцы беспрестанно штурмовали позиции 33-го инженерного батальона. К Морозову то и дело поступали доклады о потерях в людях. Ему становилось ясным, что оставшейся горстке бойцов развилку дорог не удержать. К тому же бомба угодила в дзот Артамонова, и головной станковый пулемет замолчал. Морозов хотел послать своего связного к сержанту, но прибежал подносчик патронов Филатов.

— Что с Артамоновым?

— Ранен в руку… Завалило дзот… Еле выбрались из-под земли… Трое нас только осталось… И патронов нету… Кончились…

Морозов показал Филатову на пять коробок с лентами, набитыми патронами.

— Возьмите. И запомните: последние.

— Запомним, товарищ капитан!

— Передайте сержанту: держаться!..

Запыхавшийся Филатов пробежал к дзоту, на развалинах которого наводчик Жуков и Артамонов устанавливали «максим», и бросил к их ногам пять коробок с патронами.

— Последние… Капитан Морозов приказал держаться… Жуков взял коробку, вынул ленту и привычным движением протянул ее в приемник.

Артамонов, морщась от боли, тер пальцами раненую руку, туго перевязанную бинтом.

— Гранат-то сколько у нас? — спросил он.

— Две. — Филатов вынул из-за пояса гранаты. — Засыпало остальные. Может, достать, товарищ сержант? — предложил он, присматриваясь, где начать раскопку.

— Попробуй, — согласился Артамонов. — Я тебе не смогу помочь, — показал он на раненую руку.

Филатов приподнял край торчащего из-под земли бревна и провалился по пояс.

— Ага, близко тут! — воскликнул он, пытаясь выбраться из ямы.

— Фашисты идут, — спокойно сказал Жуков, прилаживаясь к пулемету. — Даже остыть «максиму» не дают…

— Какая по счету атака-то будет? — поинтересовался Филатов.

— У них спроси. Они счет ведут. А нам некогда, — проговорил Жуков, ожидая команды для открытия огня.

— Давай! — подтолкнул его Артамонов, когда немцы приблизились к дзоту метров на сто. Длинная очередь рассекла наступающих гитлеровцев на две половины, и они, оставляя стрелявший пулемет в центре, обошли дзот справа и слева. Артамонов приказал Жукову бить во фланги бежавшим вперед немцам и вскоре понял, что оказался у них в тылу. Бой разгорелся в лесу, на линии окопов, которые занимал батальон. До него доносились частая стрельба, взрывы гранат и крики людей; чувствовалось, что под натиском превосходящего по силам, обозленного врага их боевые товарищи отступали в глубь полуострова. Непонятно лишь одно: почему фашисты оставили пулемет в покое? Очевидно, думают после вернуться и покончить с ним.

Жуков развернул «максим» в тыл.

— Не стрелять! И наших побьем! — предупредил Филатов.

Артамонов раздумывал: что же предпринять? Оставаться на месте нельзя: немцы прикончат их. Но куда идти? Вперед, назад, направо, налево? Везде враги.

— Что же будем делать, товарищ сержант? — спросил его Филатов.

— Пойдем на север. Будем пробиваться к маяку Тахкуна, — решился Артамонов.

Они пересекли дорогу и побежали по обочине в лес. Жуков катил за собой пулемет, Филатов нес оставшиеся две коробки с лентами. Бой гремел где-то впереди. Артамонов намеревался обойти немцев слева и присоединиться к своим. Напрямик, через заросли кустов, они пробирались по лесу. Больше всех доставалось Жукову: «максим» то и дело цеплялся за сучья и корни.

Шедший впереди Филатов неожиданно замер, прижимая палец к губам, Артамонов подошел к Филатову. Тот раздвинул ветви двух елок и показал сержанту на небольшую лесную полянку. Артамонов увидел человек пятнадцать гитлеровцев, возившихся у четырех небольших минометов. «Напоролись, — мелькнула у него мысль. — Куда же теперь? Заметят — конец…»

С полянки раздались резкие выстрелы: четыре миномета, поставленные почти вертикально, выбросили мины. Послышался новый выстрел, за ним второй, третий, четвертый. Немецкие минометчики начали беглый обстрел полуострова Тахкуна. Они так увлеклись стрельбой, что совершенно не оглядывались по сторонам.

Филатов опустил ветки, кивнул сержанту: надо обойти их слева. Артамонов упрямо замотал головой: нет. Он помахал рукой Жукову, подзывая его к себе. Ткнул пальцем в сторону поляны и знаками показал, что надо устанавливать пулемет. Жуков понял командира отделения, развернул пулемет и подкатил его под елку, Артамонов держал гранату в руке, прикрывая подход товарищей. Немцы так ни разу и не оглянулись. Велико было их изумление и страх, когда за спинами застрочил станковый пулемет! Артамонов ликовал, наблюдая, как гитлеровцы валились у своих минометов. Все фашисты до единого распластались на поляне. Здорово бьет Жуков!

— Отходить, друзья! — подал он команду, но Жуков точно прилип к рукоятке пулемета и, пока патроны в ленте не кончились, не разжал затекшие пальцы.

Больше часа пробирались по лесу на север три измученных пулеметчика, ориентируясь по звукам выстрелов и грохоту взрывов. К ним присоединились отбившиеся от своих четыре незнакомых красноармейца и три краснофлотца.

— Ого, да нас теперь целое отделение! — воскликнул Артамонов. — Прорвем любое кольцо… Пошли, товарищи.

Прошло еще минут двадцать. Отряд миновал густой лес и вышел в совершенно голую березовую рощицу. И тут неожиданно ухнул слева снаряд, выворотив три сросшиеся корнями березки. Взрывы посыпались справа, спереди и сзади. «Попали под артогонь немецкой батареи», — догадался Артамонов. Он хотел побыстрее увести свою группу из рощицы, но в этот момент почувствовал страшный удар…

Очнулся Артамонов от легкой качки: два рослых немца несли его на носилках к сараю…

Противнику удалось прорваться на полуостров и по самой восточной дороге, идущей от Кярдлы к пристани Лехтма. Гитлеровцы вклинились в оборону подразделений 36-го инженерного батальона и оттеснили бойцов метров на восемьсот от первоначального рубежа. Полковник Константинов не мог допустить захвата Лехтмы и лишиться единственной пристани на полуострове, к которой еще подходят суда для эвакуации гарнизона. По его приказу на помощь строителям был срочно переброшен с соседнего участка отряд краснофлотцев с береговых батарей под командованием старшего лейтенанта Волкова. Костяком отряда являлись артиллеристы огневого взвода 42-й береговой батареи.

Помощь подоспела вовремя. Немецкие солдаты разбирали лесной завал на дороге, сделанный красноармейцами 36-го инженерного батальона. Бойцы, наскоро окопавшись вдоль дороги, обстреляли их из пулеметов и винтовок. В ответ открыли стрельбу две минометные батареи противника, сбивая прицельный огонь моонзундцев.

Волков подбежал к командиру инженерной роты, который со своими связными укрывался за стволами деревьев от разрывов мин.

— Как в шахматы фашист играет, — пожаловался командир роты. — В каждую клеточку по фигуре ставит. Площадь обстреливает. Здорово это у них отработано.

Волков подозвал к себе стоящего поблизости краснофлотца Панкратова, показал на высокую ветвистую ель:

— Поглядите-ка с вершины, что у фашистов за завалом делается.

Панкратов прислонил к стволу винтовку и ловко забрался наверх.

— Ну? — поторопил его Волков.

— Две машины на дороге вижу… Кажется, бронетранспортеры… Точно, они… И немецких солдат много…

— Ясно. Слезай! — махнул рукой Волков.

«К атаке готовятся, — понял он. — Ликвидируют завал, пустят вперед технику, за ней пехота пойдет».

— Прежняя позиция была лучше? — спросил Волков лейтенанта.

— Никакого сравнения! Дот, дзот, стрелковые ячейки, окопы, ходы сообщения…

— Вот мы и вернемся снова в них.

— Контратаковать?! — удивился лейтенант. — Нас же перебьют, как котят!

— Здесь перебьют, там перебьют. Уж лучше там, — резко сказал Волков. — Это приказ коменданта.

Командир роты не возражал, понимая, что в сложившейся обстановке не пустить противника к пристани Лехтма может только контратака. Лейтенант послал своих связных к командирам взводов с приказом готовиться к атаке.

— Дай бог, как говорится, нашему теляти немецкого волка задрати, — задумчиво сказал он, явно проникаясь симпатией к сердитому и строгому командиру отряда моряков.

Волков послал в лес шестерых батарейцев, назначив старшим краснофлотца Зазулина.

— Ударьте с правого фланга, отвлеките огонь фашистов на себя, — приказал он и поторопил: — Да побыстрее, товарищи!

Минут через пять в лесу раздалась частая стрельба: Зазулин вступил в перестрелку.

— Пора! — сказал Волков командиру инженерной роты и, не оглядываясь, пошел на завал. Краснофлотцы и красноармейцы двинулись за ним. Немцы заметили цепи моонзундцев, открыли автоматный огонь. Кое-кто из бойцов выстрелил в ответ из винтовки, хотя команды и не было: сдали нервы. Внимание всех было приковано к черной шинели и кожаной шапке-ушанке старшего лейтенанта Волкова, шедшего впереди. От него ждали чего-то особенного, ему верили, на него надеялись.

Огонь со стороны немцев усилился, хотя и чувствовалось, что стреляют они беспорядочно. Появились первые убитые и раненые у моонзундцев, а сигнала атаки все не было. Казалось, самообладание вот-вот покинет бойцов и они повернут обратно или — в лучшем случае — лягут на землю, чтобы спастись от свистящего вокруг гигантского роя вражеских пуль. И тут наконец наступила разрядка. Волков метнул в завал гранату, призывно крикнул и бросился вперед. Широкое «ура!» разнеслось по лесу; приминая кусты, моонзундцы бежали к завалу, точно за ним было единственное спасение от пуль.

Первыми врукопашную схватились моряки, стремясь оттеснить гитлеровцев от бронетранспортеров. Слева врезались в гущу врагов строители.

Расчет первого орудия, в котором находился и краснофлотец Панкратов, дрался рядом с командиром батареи. Командир орудия пытался оттеснить Волкова за свой расчет, но старший лейтенант рвался в самую гущу схватки, увлекая за собой краснофлотцев. Панкратов понял замысел своего командира, намеревавшегося сберечь увлеченного боем комбата. Ловко орудуя штыком, он пробрался к сержанту; Волков оказался за их спинами.

Отпор немцев стал заметно ослабевать. Они начали группами откатываться назад.

— Отступают, отступают! Наша взяла! — радостно закричал Панкратов. До его слуха донеслась резкая автоматная очередь. Приподнял голову и метрах в сорока от себя увидел комбата Волкова, уткнувшегося лицом в землю. Его подняли на руки два краснофлотца и понесли в тыл.

— Что у него? — спросил Панкратов.

— Разрывной пулей в живот…

— Живой хоть?!

— Наповал…

Командир орудия стиснул зубы, выругался:

— Эх, не уберегли… Батю нашего не сохранили…

Панкратов перевязал командира орудия.

— Вот и все. Рана пустяковая. Быстро залечат в госпитале. Денька через… — он не договорил, почувствовав, как в спину точно забили гвоздь: до слуха донеслась короткая автоматная очередь. Оглянулся: откуда же стреляют? Ведь, кроме убитых и раненых, на поляне никого нет. Заметил качнувшийся кустик. Хотел выстрелить по кусту из винтовки, но не хватило сил поднять ее. Да и не нужно было уже самому стрелять: туда побежали два санитара, подбиравшие раненых бойцов. — В спину ударили, гады, — произнес Панкратов и замер от неожиданности: командир орудия был мертв, из виска его текла кровь…

Вернулись санитары.

— Добили там одного…

— А как наши? — спросил Панкратов.

— Ликвидировали прорыв.

— Ну и слава богу! — облегченно прошептал Панкратов и, закрыв глаза, стал терпеливо ждать, когда санитары наложат ему повязку на рану.

…Полдня отбивал атаки противника на центральной дороге отряд краснофлотцев лейтенанта Быстрицкого. Немцы ничего не смогли сделать с хорошо укрепленным участком обороны моонзундцев, особенно с двумя бетонированными дотами, из которых били пулеметы. Вместе с майором Навагиным Быстрицкий заранее расчистил от кустарника секторы стрельбы, и теперь противник был виден издалека. Особенно метко вел огонь из своего ручного пулемета краснофлотец Коваленко, за три дня до этого присланный с 12-й береговой батареи на Тахкуну. У себя на батарее Коваленко был в расчете третьего орудия снарядным. Много ему довелось своими руками подносить и класть на лоток для заряжания орудия трехпудовых снарядов. Работа снарядного самая тяжелая на батарее, а он не жаловался на слабость: едва ли кто из артиллеристов мог дольше его подкидывать двухпудовую гирю или выжимать на руках ящик со снарядами. Коваленко не хотелось уходить с орудия: батарея ведет огонь но врагу, а его на грузовой машине отправляют на Тахкуну, в тыл. Три дня Коваленко не находил себе места: его товарищи на 12-й береговой батарее ведут бой, а он спокойно отсиживается в доте и от нечего делать чистит и без того уже чистый ручной пулемет Дегтярева. И только сегодня он оказался в настоящем деле. Ствол его пулемета полыхал от перегрева.

Над дорогой появилась тройка бомбардировщиков. Из амбразуры дзота Быстрицкий отчетливо видел белые кресты на фюзеляжах самолетов.

— Третий налет за полдня! — вырвалось у него. Больше всего он опасался бомбардировки. «Юнкерсы» кружили над самой землей, от них трудно где-либо укрыться. Моряки предпочитали атаку гитлеровцев. Здесь условия почти равные — бой на земле. От бомбардировщиков же, безнаказанно летающих над головой, приходилось лишь прятаться, а надежных укрытий всем не хватало.

Бомбы падали возле дороги. От каждого взрыва сотрясались деревянные стены и потолок дзота, на голову сыпалась земля. «Только бы не прямое попадание», — подумал Быстрицкий, чувствуя себя совершенно беспомощным в этой ловушке.

В дзот ворвался наблюдатель. Глаза его возбужденно сверкали.

— Самолет, товарищ лейтенант! Наш… С красными звездочками! — выпалил он.

— Не может быть, — усомнился Быстрицкий.

— Точно, товарищ лейтенант! Красные звездочки… С севера прилетел…

Быстрицкий знал, что на Тахкуне нет ни одного самолета. Неужели прилетел на помощь с Ханко?! Не обращая внимания на взрывы бомб, он вслед за краснофлотцем выбежал из дзота. Прямо на его глазах краснозвездный истребитель «чайка» пикировал с высоты на немецкий бомбардировщик. Появление и атака «чайки» были настолько неожиданны, что «юнкерс» даже не отстреливался. «Чайка» пронеслась над бомбардировщиком, поливая его огнем из пулеметов. «Юнкерс» задымил, начал тяжело разворачиваться на юг и на развороте врезался в лес. «Чайка» улетела в сторону маяка Тахкуны.

Краснофлотцы ликовали. Радости их не было предела. Наконец-то немецкие бомбардировщики получили по заслугам.

— Ура-а! Наши сбили фашиста! Ура-а! — неслось из дзотов, дотов и траншей.

Крики услышали немцы. Они подумали, что моонзундцы пошли в атаку, и обрушили на них огонь своих артиллерийских и минометных батарей.

В дзоте зазвонил полевой телефон. Быстрицкий схватил трубку и услышал голос начальника артиллерии.

— За тылами смотрите в оба. Немцы могут появиться с ты… — Бранчевский замер на полуслове. Быстрицкий подул в микрофон — никакого звука.

— Обрыв на линии, — подсказал телефонист.

«Выходит, фашисты где-то прорвали оборону и заходят к нам в тыл, — рассуждал про себя Быстрицкий. — А с тыла нас можно взять голыми руками. К тому же по лесу они подойдут незаметно…» Он послал связного в головной дот, и вскоре тот вернулся вместе с пулеметчиком Коваленко.

— Будете прикрывать нас с тыла, — приказал Быстрицкий. — Немцы обходят. В помощь получите еще десять бойцов.

— Ясно, товарищ лейтенант! — понял задачу Коваленко и спросил: — Не знаете, что с нашей батареей?

— Не знаю, Коваленко. Ни о вашей, ни о своей…

Коваленко установил свой пулемет возле дороги, вырубил кусты, мешающие стрельбе. Рядом с ним расположились краснофлотцы. «Действительно, сзади подходики-то не прикрыты, — думал он. — Подходи свободно к дотам и дзотам, открывай дверь и бросай гранату… А может, никто и не подойдет. Неужели фрицы уже прорвались на полуостров?..»

От размышления его отвлекли три человека, шедшие по кустарнику возле дороги. Вначале он принял их за своих, но почему тогда они не идут по дороге, а прячутся в лесу? Показались еще человек семь, потом еще. Сомнений больше нет: группа немцев зашла в тыл и пробирается к дотам. Что ж, встретим! Лейтенант Быстрицкий оказался прав, выставив заслон с тыла.

— Приготовиться, — передал по цепи Коваленко и зарядил пулемет.

Первые три автоматчика, должно быть разведчики, появились на поляне. Не заметив ничего подозрительного, они двинулись вперед. За ними высыпали на поляну человек тридцать солдат. Угловатые, чуть пригнутые к земле фигуры с прижатыми к животам автоматами цепью надвигались на батарейцев. Коваленко поймал в прицел тройку разведчиков и дал короткую очередь. Все три гитлеровца рухнули на траву. В ответ затрещали автоматы, защелкали винтовки. Среди этого шума отчетливо выделялись короткие очереди пулемета Коваленко.

Гитлеровцы отступили. Преследовать их никто не решался. Коваленко послал к Быстрицкому краснофлотца:

— Доложи лейтенанту, что видел. И скажи: патрончиков бы не мешало подбросить. На исходе диски.

Быстрицкому стало ясно, что его отряд окружают. Противник готовится к новой атаке, так ему сообщили из головного дота. Он пошел к пулеметчикам, откуда было удобнее руководить боем.

Полковнику Константинову трудно было следить за боем и особенно руководить им. От командиров подразделений донесения поступали нерегулярно, а телефонная связь отсутствовала. К тому же он совершенно не имел резерва, об этом знали командиры батальонов и надеялись только сами на себя. Единственное, чем помогал комендант, так это огнем береговых батарей, которые громили тылы противника, не давая возможности сосредоточивать силы в единый кулак.

До полудня малочисленный гарнизон еще кое-как сдерживал атаки врага. Потом стало ясно, что рубежи не удержать. То тут, то там немцы прорывали оборону. Ценой огромных жертв моонзундцы все еще сдерживали противника. Приказа отступать не было, да и куда отступать — сзади море. Каждый боец понимал это и стоял насмерть.

В штабную комнату к коменданту вошел капитан Никифоров. По сумрачному лицу расстроенного командира 316-й батареи Константинов понял: что-то случилось. Прислушался: батарея не стреляет. «Неужели башни вышли из строя? — обожгла его догадка. — Тогда конец… На рубеже подразделения не продержатся и часа».

— Докладывайте, Алексей Александрович, — поторопил Константинов.

Никифоров вытер лоб, виновато откашлялся.

— Прошу временно прекратить стрельбу, — сказал он.

— Что?! — Комендант встал, подошел вплотную: — Что вы говорите, товарищ капитан?!

— Стволы орудий накалились, товарищ полковник. Сжатого воздуха в баллонах почти нет, продувание слабое. Нам даже некогда заменить баллоны, — сказал Никифоров и совсем тихо добавил: — Еще несколько залпов — и лейнера выйдут из строя…

Как артиллерист, Константинов понимал, что Никифоров нрав: орудия рассчитаны на определенную продолжительность стрельбы. Но, как командир окруженного гарнизона, он знал, что без методического огня тяжелой батареи по противнику защитникам полуострова не устоять на позициях.

— Приказываю огонь продолжать! — повысил голос комендант. — Обливайте стволы водой, делайте что хотите, товарищ капитан, но стрельбу не прекращать! Выполняйте.

— Есть! — вытянулся Никифоров и, круто развернувшись, вышел.

Вскоре стены подземного блока потряс залп первой башни, потом второй. Константинов устало опустился на стул, потер гудящие от бессонницы виски. Зазвонил телефон. Начальник штаба снял трубку.

— Командир двадцать шестой батареи лейтенант Галанин, Александр Сильвестрович, — сказал Савельев.

— Что у него?

— То же, что и у капитана Никифорова: стволы накалены.

— Пусть принимает все меры, но стрельбы не прекращать! — распорядился Константинов.

Савельев передал слова коменданта. В трубке послышался тяжелый вздох.

В комнату влетел радист. Глаза его возбужденно блестели.

— Срочная радиограмма, товарищ полковник, из штаба флота…

Комендант взял бланк, кивком отпустил радиста. Прочитав радиограмму, свободно вздохнул и, расслабившись, опустился на стул. Начальник штаба нетерпеливо ждал, не решаясь спросить о содержании радиограммы.

— Командующий приказывает оставить Хиуму, эвакуироваться на Ханко, — наконец произнес Константинов.

— Когда? — спросил начальник штаба.

— Сегодня. Корабли с Ханко должны выйти за нами.

Комендант встал, надел фуражку.

— Прошу вас, Павел Васильевич, срочно определить порядок эвакуации. В первую очередь, конечно, раненых, а я постараюсь связаться с Ханко, — сказал он и вышел из комнаты. По бетонированной подземной патерне он прошел в радиорубку и приказал радистам связаться с Ханко. Когда связь была налажена, комендант попросил уточнить количество кораблей, шедших на Хиуму, и примерное время их прибытия. Ответ озадачил его: корабли с Ханко еще не выходили из-за разыгравшегося шторма, поэтому эвакуация перенесена на 19 октября.

Из радиорубки полковник Константинов поднялся на командный пункт батареи, где находился Никифоров. Капитан высчитывал исходные данные для стрельбы, которые устанавливал на приборах краснофлотец Сабельников, и затем передавал их командирам башен. Комендант поглядел в амбразуру на море и ужаснулся: вода стала седой от клубящейся пены. По-осеннему тяжелые шеренги белогривых волн с шумом катились из-за серого горизонта на остров. Свирепый норд-ост кидал их на каменистый берег, с грохотом обрушивая на землю тысячи тонн свинцовой воды. Совсем низко, чуть ли не задевая рваными краями за гребни волн, неслись на остров облака и быстро скрывались за лесом. Тонкие сосны выгибались дугой под напором ветра; казалось, вот-вот их выдернет с корнем и откинет далеко вперед. Даже чайки, эти бесстрашные птицы, не кружили над бушующим морем, предпочитая отсиживаться за скалами.

— Восемь баллов шторм, — пояснил Никифоров.

«Да, в такую погодку нечего и думать об эвакуации, — размышлял Константинов. — Если корабли из Ханко и смогут выйти в море, то к нашему берегу им не пристать. Волны разобьют о прибрежные камни…» Комендант вернулся в штабную комнату. Полковник Савельев протянул ему исписанный лист бумаги:

— Вот план эвакуации. Какой приказ передать обороняющимся подразделениям?

— Только один: держаться! Эвакуация переносится на завтра: может быть, утихнет шторм…

— Шторм не утихнет еще дней десять! Вы знаете не хуже меня осеннюю Балтику…

— Знаю, но… в общем, утро вечера мудренее…

Во второй половине дня противник прорвал оборону по всему перешейку полуострова и начал теснить гарнизон к маяку Тахкуна.

К вечеру моонзундцы вынуждены были с боями отойти к береговым батареям, под прикрытием которых Константинов надеялся задержать наступление врага. Так оно и получилось: едва немцы вышли на прямой выстрел, как ударили береговые и зенитные батареи. Противник вынужден был отступить в лес и там закрепиться.

В ночь на 19 октября никто не спал. Немецкая артиллерия и минометы беспрестанно вели огонь, изматывая и без того обессиленный малочисленный гарнизон. Константинов еще раз связался с Ханко. Оттуда обещали с утра в любую погоду выслать за осажденными корабли. Всю ночь к наиболее удобной пристани Лехтма на машинах или прямо на носилках подвозили и подносили тяжелораненых. Их было так много, что комендант сомневался, заберут ли корабли всех с первого захода.

Утро выдалось серое, хмурое. Шторм не утихал. Монотонный шум прибоя стоял над берегом, заглушая взрывы вражеских снарядов и мин. Все с нетерпением ждали появления кораблей с Ханко, и они вскоре показались на горизонте. К полуострову подходили сторожевики, катера, шхуны, мотоботы. Однако к длинному деревянному пирсу пристани, куда между камней вел узкий фарватер, ни один из них не решался подойти: волны могли выбросить корабль на валуны и разбить его. В нескольких кабельтовых корабли встали на якоря и начали спускать шлюпки за борт.

Комендант вызвал к себе майора Навагина.

— Прошу вас, Сергей Сергеевич, взять на себя руководство по эвакуации гарнизона, — сказал он.

— Добро, Александр Сильвестрович, — согласился Навагин. — Я сейчас же еду на пристань Лехтма.

— Поедем вместе, — предложил Константинов.

Переброска раненых на корабли продвигалась медленно. Переполненные шлюпки с трудом двигались навстречу волнам. Гребцы выбивались из сил, стараясь удержаться на бурлящей воде. К тому же немцы с Кярдлы засекли советские суда и открыли по берегу артиллерийский огонь.

К Константинову подбежал связной от майора Столярова и сообщил о наступлении противника по всему фронту.

— Держаться! Во что бы то ни стало держаться! Передайте командиру батальона, — приказал он.

Связной убежал.

— Только бы до вечера удержаться, — сказал комендант полковому комиссару Биленко, который с двумя краснофлотцами подошел из леса к пристани. — Немцы начали наступление. Эвакуацию не закончим.

— Я к Столярову, — повернул обратно Биленко.

Он разыскал командира батальона, приполз к нему в окоп.

— На ваш батальон вся надежда, — сказал полковой комиссар.

— Какой это батальон, — усмехнулся Столяров. — Одна рота лейтенанта Боданина осталась, да и в той половина покалеченных.

— Так что же теперь, отступать? — в упор спросил Биленко. — А куда отступать?

— Отступать некуда: за спиной — море, — согласился Столяров.

— Нам бы огонька артиллерийского побольше, товарищ полковой комиссар, — попросил Боданин. — Тогда бы фашистам и шагу не шагнуть.

— Будет вам морской огонек, — пообещал Биленко и поспешил на батарею Галанина…

Там он увидел Селиванова, который вместе с краснофлотцами тащил во дворик два пороховых заряда, обшитых серой парусиной.

— Руби! — скомандовал Селиванов.

Один из краснофлотцев взял топор и рассек трубчатый пироксилиновый порох на две равные части.

— Это чтобы поближе снаряд падал, — объяснил младший сержант Биленко. — Фашисты же рядом. Ближе, чем на прямой выстрел… Орудие зарядить! — подал он команду, и краснофлотцы дослали в камору увесистый снаряд и затем половинку отрубленного заряда.

— Поставить на залп!

Галанин приказал стрелять поорудийно. Один за другим выдыхали стволы орудий алые языки пламени. Звуки выстрелов больно били в уши. Рядом в лесу в гуще врагов рвались снаряды.

«Помощь Столярову оказана, — думает Биленко. — Теперь главное — удержать пристань…»

— Пошлите половину краснофлотцев на оборону Лехтмы, — приказал он Галанину.

— Мой помощник лейтенант Федоровский пойдет, — ответил Галанин. — Возьмет все вторые номера.

Биленко собрался уходить.

— Кончатся снаряды — батарею взорвать, — распорядился он.

…Бои за пристань Лехтма не прекращались ни на минуту. Красноармейцы заняли оборону в лесу. Все проселочные дороги и тропы были завалены спиленными соснами, на главных направлениях начальник артиллерии установил зенитные пушки. Противник стремился ликвидировать завалы, чтобы пустить по дорогам к пристани танкетки, но зенитчики всякий раз отбивали атаки врага.

Лейтенант Федоровский прибыл в район пристани с отрядом краснофлотцев 26-й береговой батареи в разгар боя. Противник усиленно обстреливал из минометов и орудий позиции моонзундцев.

Федоровского вызвал к себе Константинов, приехавший на пристань.

— Будете со своим отрядом обеспечивать эвакуацию, товарищ лейтенант, — приказал он. — Ваша главная задача — не допустить прорыва немцев к пристани.

— Понял, товарищ полковник.

— А прорываться они будут, — продолжал Константинов. — Так что глядите в оба. На вашей совести сотни жизней.

— Снаряды кончаются, — сказал Федоровский.

— У Никифорова тоже, — потупился Константинов и заторопился к своей машине. — До ночи держитесь любой ценой!

Краснофлотцы заняли оборону слева от дороги вместе с красноармейцами инженерного батальона.

Возле зенитного орудия Федоровский увидел начальника артиллерии. Вместе с командиром он осматривал раскаленный ствол. Федоровский подошел к зенитчикам.

— Голенький ствол, — показал ему Бранчевский. — Сгорели нарезы, расплавились.

— У нас на батарее то же самое.

— Ни в какие нормы не входит, а стрелять надо, — горестно согласился Бранчевский.

— Комендант приказал до ночи выстоять любой ценой, — передал Федоровский.

Немцы прекратили минометный и артиллерийский обстрел, взрывы слышались лишь сзади, в районе пристани Лехтма.

— Сейчас в атаку попрут, — произнес командир зенитного орудия и скомандовал: — Расчет, к бою!

Действительно, вскоре послышался шум моторов.

— Танкетки идут первыми, а за ними пехота прикрывается, — пояснил Федоровский.

Шум нарастал с каждой секундой. Открыли огонь прямой наводкой. Послышалась ответная стрельба. Застрекотали пулеметы и автоматы. Лес наполнялся гудящим шумом затяжного жаркого боя.

…К вечеру уже больше половины раненых было переправлено на корабли. На самой пристани по указанию майора Навагина погрузкой распоряжался старший лейтенант Катаев. Ему помогали краснофлотцы с 44-й береговой батареи. Противник, видя, что моонзундцы грузятся на суда, усилил прицельный огонь по пристани. Один из снарядов угодил в грузовую машину, та на ходу опрокинулась и загородила узкую лесную дорогу к Лехтме. Создалась пробка. Навагин взял с собой трех краснофлотцев и побежал к месту аварии. Машина горела, ее невозможно было стащить с дороги. Оставалось прорубать объезд лесом.

— Рубите, — приказал Навагин краснофлотцам, а сам пошел к другим машинам, чтобы успокоить тяжелораненых. До машин он не дошел: перед глазами дважды встали земляные смерчи, взрывная волна отбросила его далеко в лес…

— Майор Навагин убит! — прибежал к Катаеву на пирс краснофлотец. — Снарядом его…

Катаева ошеломило это известие. Возле пирса плюхнулся в воду снаряд, брызги залили Катаеву лицо.

— Быстрее, быстрее отходите! — поторопил он шлюпку, до отказа наполненную ранеными.

Шлюпка отвалила от пирса и тяжело пошла по узкому фарватеру в море, к катерам. Вокруг нее выросли всплески от взрывов. Один из снарядов угодил в борт, и шлюпка опрокинулась. Над пенистой волной мелькнуло несколько голов краснофлотцев — и все пропало. Только одному краснофлотцу удалось добраться до берега: волны выбросили его на покатую скалу.

У пирса грузилась еще одна шлюпка. Тяжелораненые, кто мог, сами прыгали в шлюпку. Командир шлюпки, высоченный старшина 2-й статьи, протянул руку Катаеву:

— Скорее, товарищ старший лейтенант! Приказано вас забрать.

Катаев обернулся: рядом стоял военком батареи Паршаев. Он схватил его за руку, подтолкнул к шлюпке:

— Прыгай, Иван! Быстрее…

Паршаев пытался освободиться из цепких рук командира батареи.

— Ты уходи.

— У тебя же дети, жена, — толкнул Катаев военкома на шлюпку. — А я на следующей приду…

Больше шлюпок к пристани не подходило. Немцы открыли огонь по кораблям, и те вынуждены были сняться с якорей и уйти в море на северо-запад, ближе к маяку Тахкуна.

Катаев собрал своих артиллеристов.

— Здесь нам больше делать нечего. Гитлеровцы вот-вот появятся на пристани. Идемте к маяку. Возможно, там удастся добраться до катеров.

Все, кто был на пристани, потянулись на запад. Едва отошли метров двести, как на опушке соснового леса появился Навагин. Майор, пошатываясь, брел к воде, держась руками за голову.

— Вы?! — радостно закричал Катаев, не веря собственным глазам.

— Что ж, пошли вместе к маяку, удивляться будем потом, — сказал Навагин.

…Штаб Северного укрепленного сектора спешно готовился к эвакуации.

— Жгите документы, — приказал Савельев своему шоферу краснофлотцу Доронину.

Доронин схватил в охапку бумаги и вынес их на улицу. Бросил смятые листы возле своей машины, облил их из ведра бензином и поджег.

— Кажется, все отобрано, — проговорил Савельев и вышел на улицу. — Машину тоже сожгите.

— Как?! — не понял Доронин. — Это же наша машина!

— Не фашистам же ее в подарок оставлять!

Доронин вылил через резиновый шланг в ведро весь бензин из бака и облил машину.

— В мотор больше, в мотор! — подсказывал Савельев.

— Хватит и мотору, — вздохнул Доронин. Он зажег спичку, огромное пламя поднялось вверх.

— А теперь живо на берег. Там на отмели шлюпка. Доберитесь до нее вплавь. Она вас доставит на шхуну «Мария», — распорядился Савельев.

— А вы как же, товарищ полковник? Я не пойду без вас, — решительно сказал Доронин.

— Мы ночью уйдем…

К горящей машине подошел раненый краснофлотец. Он опирался на палку и с трудом волочил левую ногу.

— Товарища с собой забери, — кивнул Савельев на подошедшего краснофлотца. — Торопись, Доронин…

Доронин подставил плечо раненому, обхватил его за пояс и потащил к морю:

— Идем, братишка…

Савельев вернулся в штабную комнату, захватил свою планшетку и прошел в кабинет к Константинову.

— Все документы уничтожены, — доложил он.

Комендант вызвал к себе капитана Никифорова.

— Ваша батарея уходит с Хиумы последней. Вы будете прикрывать отход. Когда кончатся снаряды — башни взорвать.

— Есть! — козырнул Никифоров и повернулся, чтобы идти. Комендант положил ему руку на плечо:

— Держитесь, Алексей Александрович…

От коменданта Никифоров прошел на свой командный пункт. Устало опустился на табуретку, задумался. На каждое орудие осталось по несколько снарядов, стрелять приходится прямой наводкой. Немцы не подойдут к батарее, пока в погребах есть хоть один снаряд. А кончатся боеприпасы, противника долго не сдержать: он засыплет батарейцев минами. За ночь надо укрепить полосу обороны вокруг огневой позиции, но людей мало.

— Будем драться, комсорг, — сказал Никифоров вошедшему в боевую рубку секретарю комсомольской организации краснофлотцу Сабельникову. — Уйдем с Хиумы последними…

— За нами еще пришлют катера? — осторожно спросил Сабельников.

— Сейчас надо думать о том, как бы немцев подольше к батарее не подпускать.

— Давайте поговорим с комсомольцами, товарищ командир. Проведем собрание, — предложил Сабельников.

— Поговорим. Только потом, — согласился Никифоров. — А сейчас времени в обрез. Надо укреплять сухопутную оборону. Передайте в башни: оставить на орудиях одни первые номера расчетов, — приказал он. — Всем остальным на сухопутную оборону.

Всю ночь батарейцы восстанавливали дзоты, стрелковые ячейки и окопы. Изредка стреляли орудия. В ответ немцы вели методический обстрел огневой позиции минами и то и дело освещали небо ракетами.

В полночь раздались три взрыва в районе 26-й береговой батареи. «У Галанина что-то случилось. Уж не орудия ли рвет? — подумал Никифоров. — Надо послать к нему на связь. Да и разведку провести необходимо».

— Кто из вас, товарищи, все тропинки знает вокруг батареи? — спросил он краснофлотцев командного пункта.

— Я, товарищ командир, — первым ответил шифровальщик батареи краснофлотец Баранов.

— В разведку пойдете, — просто сказал Никифоров. — Узнайте по возможности, где немцы, какие у них огневые силы. Кого с собой возьмете?

— Один пойду, — подумав, ответил Баранов и, встретив недоуменный взгляд капитана, пояснил: — Удобнее одному прошмыгнуть возле фашистов.

— Добро! — согласился Никифоров. — К Галанину еще загляните. Что там у него?

Баранов ушел. Время потянулось еще медленнее, С нетерпением Никифоров ждал утра, хотя и понимал, что облегчения оно не принесет: немецкие самолеты начнут атаковать огневую позицию.

Утро 20 октября встретило батарейцев неприветливо. Шторм не утихал. Море напоминало гигантский кипящий котел. Временами стеной валил мокрый снег, и тогда в нескольких шагах ничего не было видно.

— Катера в море! — передал Сабельников командиру батареи.

Никифоров поглядел в визир и увидел несколько маленьких суденышек в двух милях от берега. Точно скорлупки, они раскачивались на крутых волнах, подставляя форштевни ветру. Палубы катеров то и дело заливало водой.

— Возможно, за нами, товарищ командир? — с надеждой спросил Сабельников. Никифоров покачал головой: в такую непогоду катера не в состоянии отправить шлюпки на берег. К тому же противник поставил свои пушки у самого уреза воды и открыл огонь по судам.

Вернулся измученный Баранов. По тому, как озорно сияли глаза краснофлотца, Никифоров понял, что разведка прошла удачно.

— Ну, где фашисты? — поторопил он, раскладывая на столике карту.

— Везде, товарищ командир, — ответил Баранов. — Обложили нас со всех сторон. Но главные ударные силы у них, по-моему, на дорогах. Особенно вот на этой, — показал он по карте дорогу, идущую от батареи к Кярдле. Никифоров отметил на карте указанные разведчиком места, затем спросил:

— У Галанина были?

— Был. Но самого комбата не видел. Узнал только, что орудия взорваны…

Никифоров отпустил Баранова:

— Смените-ка бушлат. Весь мокрый.

Он высчитал исходные данные для стрельбы по дорогам, записал их на бланк и подозвал Сабельникова:

— Передайте на орудия.

Сабельников передал прицел и целик для каждого орудия в башни.

— Старшина батареи звонил, — сообщил он. — К огневой позиции отходят группы бойцов. Что с ними делать?

— Как что?! — удивился Никифоров. — Размещать по самообороне вместе с нашими. А командиров ко мне.

Через полчаса на КП, прихрамывая, пришел лейтенант Федоровский.

— Иван Дмитриевич?! — обрадовался Никифоров, протягивая Федоровскому руку. — Вот не ожидал встретить у себя на батарее. Откуда?

— С пристани Лехтма, — ответил Федоровский. — Оставили ее… Как только два торпедных катера забрали штаб СУСа, так мы сюда… Катера нас будут у маяка Тахкуна ждать. Так нам передали.

— Будут, раз передали, — неопределенно ответил Никифоров. — Что с ногой?

— Да так, пустяки. Сосна при взрыве свалилась. Пухнет как на дрожжах. Но пока еще терпимо.

Вошел старшина Суздаль. Никифоров подал ему руку, как старому знакомому. Уже в дни войны учитель математики из Белоруссии был назначен к нему командиром отделения комендоров, но должности в башнях были все заняты, и он послал его на сухопутную оборону командиром стрелкового взвода. Неделю назад Суздаль со своим усиленным взводом был брошен под Кярдлу.

— Сколько с собой привели батарейцев? — спросил Никифоров.

— Ровно половину, товарищ капитан, — смутился Суздаль, точно он был виноват в гибели вверенных ему краснофлотцев. — Зато у меня теперь все стали автоматчиками!

— Где же вы достали столько автоматов? — полюбопытствовал Никифоров.

— У немцев их много… Поделились с нами малость…

— Побольше бы нам такой дележки! — поглядел Никифоров на Федоровского. — Тогда фашисты не скоро бы нас выбили с батареи.

Он поставил Федоровского на левый фланг обороны, автоматчиков Суздаля расположил в центре. Правый фланг поручил военкому. Сам оставался на КП и оттуда управлял огнем и руководил сухопутной обороной.

Как и следовало ожидать, противник обрушил на батарею шквал артиллерийского и минометного огня, потом по всей полосе перешел в наступление. Башни стреляли поорудийно, прямой наводкой. Там, где вздымали каскады взрыхленной земли шестипудовые осколочно-фугасные снаряды, враги не продвинулись ни на метр. К полудню немцы усилили атаки на стык обороны 26-й и 316-й батарей, стремясь расчленить моонзундцев на части. Это им удалось сделать лишь во второй половине дня, когда в башни были поданы последние четыре снаряда. 316-я береговая батарея оказалась отрезанной от остальных подразделений. Катера к этому времени отошли на запад и держались на траверзе маяка Тахкуна.

— Орудия зарядить! — скомандовал Никифоров.

Через минуту Сабельников доложил ему:

— Батарея готова, товарищ командир.

Никифоров сам взял в руки телефонную трубку:

— По фашистским захватчикам… батарея… залп!

Раскаленные стволы выплеснули четыре длинных языка пламени.

— Спасибо, артиллеристы! — Голос командира батареи дрогнул. Но Никифоров быстро овладел собой. — Башни взорвать! — приказал он и передал трубку Сабельникову.

Сабельников растерянно молчал.

— Ну-ну, держись! — Никифоров сжал плечо краснофлотцу. — Понимаю, брат, тяжело…

Сабельников одним из первых прибыл когда-то на место будущей батареи. Вместе с Никифоровым выбирал, где лучше построить огневую позицию, и особенно командный пункт.

Никифоров прошел во вторую башню: хотелось поглядеть, как краснофлотцы готовят к подрыву орудия. Встретил его командир третьего орудия сержант Родин. Вместе с шестью оставшимися артиллеристами он таскал ящики с толом в подбашенное отделение. Остальные батарейцы ушли на сухопутную оборону.

— Хватит ли? — кивнул Никифоров на уложенные в ряд ящики с толом.

— У нас еще столько есть, — ответил Родин. — Разнесет башню на куски от такой махины.

— Уложите всю взрывчатку — тут же и подрывайте. Потом на самооборону, — сказал Никифоров.

— Есть, товарищ командир! — ответил Родин и подхватил ящик с толом.

Никифоров зашел и на первую башню, где тоже забивали взрывчаткой подбашенное отделение, потом вернулся на КП. Баранов сжег документы и ушел на самооборону. Сабельников кувалдой бил приборы управления.

Раздался оглушительный взрыв, потом второй. Казалось, дважды под ногами раскалывалась земля.

— Башни?! — влетел в рубку Сабельников. В руках он держал полупудовую кувалду. Никифоров устало опустил голову. Он не видел, как выбежал краснофлотец, до слуха донесся лишь звон битого стекла. Сабельников с яростью крошил кувалдой хрупкие приборы.

Последняя береговая батарея Моонзунда перестала существовать. У гарнизона нет больше ударной силы, а значит, и часы его сочтены. С винтовками и пулеметами долго не продержишься, да и патроны уже на исходе. К противнику же подходят свежие подкрепления, его минометы не дают бойцам ни минуты покоя.

Возле огневой позиции разгорелся бой, его отголоски доносились и до КП. Гитлеровцы, на глазах которых была взорвана башенная батарея, бросили на артиллеристов мотоциклистов. Батарейцы встретили их дружным огнем, особенно автоматчики старшины Суздаля.

Мотоциклисты вынуждены были развернуться и скрыться в лесу.

Никифоров снова пошел на башни: хотелось узнать, что стало с ними после подрыва. Метрах в сорока от второй башни он увидел распростертое тело сержанта Родина. Наклонился к нему, пощупал пульс: командир орудия был жив. «Очевидно, взрывной волной отбросило его сюда», — подумал Никифоров и поглядел на дымящуюся башню: где же его шестеро помощников?

Его отвлек связной, прибежавший от лейтенанта Федоровского.

— Немцы готовятся к новой атаке, товарищ капитан!

До башни донеслась частая стрельба.

— Уже пошли в атаку, товарищ капитан!

— Раненого перетащите к КП, — показал Никифоров на Родина и, не оглядываясь, побежал к лесу, на опушке которого из окопов отстреливались батарейцы.

…Воспользовавшись относительным затишьем, комитет комсомола 316-й башенной береговой батареи решил провести комсомольское собрание. Весть об этом мигом облетела батарею. От каждого отделения были посланы делегаты-комсомольцы; остальные находились в окопах, готовые в любую минуту отразить очередную атаку врага.

Возле командного пункта батареи уже собралось около ста человек. Подошли краснофлотцы с 507-й зенитной батареи СУСа и несколько человек из инженерного батальона.

Курочкин взобрался на камень-валун, поднял руку.

— Товарищи, есть предложение открыть наше комсомольское собрание. Повестка дня: «Положение на острове», — объявил Курочкин.

Сбоку от него, за двумя сосенками, разорвался снаряд. Ветер разметал над собравшимися мелкие кусочки земли. Курочкин покосился на взрыв и еще громче сказал:

— Мы окружены, товарищи! Отступать нам некуда. Предлагается одно-единственное решение: драться с фашистскими захватчиками до последнего патрона, до последней капли крови. Других мнений нет, товарищи комсомольцы?

— Не-ет! — хором ответили батарейцы.

— Есть предложение принять клятву балтийцев, — воодушевился Курочкин. — Глеб, зачитывай, — повернулся он к Конкину.

Конкин встал на валун, ветер трепал в его руках исписанный корявым почерком лист бумаги. Вблизи опять разорвался вражеский снаряд, потом еще один. Но никто не обращал на них ни малейшего внимания.

— «Товарищи краснофлотцы! — громко читал Конкин. — Мы, моряки Балтийского флота, находившиеся на острове Даго, в этот грозный час клянемся нашему правительству и партии, что мы: лучше все до одного погибнем, чем сдадим наш остров. Мы докажем всему миру, что советские моряки умеют умирать с честью, выполнив свой долг перед Родиной. Прощайте, товарищи! Мстите фашистским извергам за нашу смерть!..»

— Правильно! Не сдадимся! Лучше смерть! Биться до последнего! — неслось со всех сторон.

— Фашисты в атаку пошли! — крикнул один из краснофлотцев. Комсомольцы двинулись было на позиции, но их остановил Курочкин.

— Одну минуту, товарищи! Принимаем клятву балтийцев? — спросил он.

Комсомольцы подняли винтовки над головой:

— Принимаем! Все до единого!..

— Значит, единогласно! А теперь в бой, друзья! — призывно крикнул Курочкин, и комсомольцы тут же разбежались.

— Клятва же не подписана! — воскликнул Конкин. — А без подписи какой же это документ?!

— Мы и подпишемся, — сказал Курочкин.

Конкин вывел под клятвой: «По поручению подписали Курочкин, Орлов, Конкин». Подумав, он дописал: «Полуостров Тахкуна».

— Теперь все как положено, — взял лист Курочкин и сложил его вчетверо. — Вот что, Орлов, найди бутылку, спрячь туда нашу клятву, закупорь ее как следует и бросай в море. Понял?

— Понял, — ответил Орлов. Он хотел спросить, найдут ли когда-нибудь клятву балтийцев, но Курочкин и Конкин уже бежали на огневую позицию. Возле первой башни отстреливалась группа батарейцев. Курочкин и Конкин легли рядом, заряжая винтовки.

— Огонь! — подал команду лейтенант Федоровский, и Курочкин, почти не целясь, выпустил все пять патронов по густой цепи врагов. Набил магазин новыми патронами, и снова пять раз дернулось правое плечо от выстрелов. В третий раз полностью зарядить винтовку он не успел: гитлеровцы ворвались в окопы. Завязалась рукопашная. Курочкин со злостью выкинул вперед винтовку и воткнул штык в живот рослому фашисту. Солдат взвыл от боли и покатился к ногам в окоп. Появились еще три фашиста. Курочкин выскочил наверх и с размаху ударил прикладом ближнего солдата по каске. На помощь ему бросился Конкин и сбил прикладом второго солдата с ног. Но слева подбежали сразу пять гитлеровцев. Перед глазами появился дрожащий ствол немецкого автомата и жидкий сизый дымок над ним… Это было последнее, что промелькнуло в сознании Курочкина.

…К вечеру ценой больших потерь противнику удалось выбить батарейцев из окопов и оттеснить их к башням. С КП Сабельников сообщил командиру батареи, что катера все еще находятся на траверзе маяка. Никифоров приказал военкому батареи со своей группой пробиваться из окружения сначала в район 26-й береговой батареи, а потом к маяку Тахкуна. С собой военком забирал и всех раненых, намереваясь их в первую очередь переправить на катера. Никифоров оставался на батарее и принимал всю тяжесть удара противника на себя. Ему помогали лейтенант Федоровский и старшина Суздаль.

Прорыв удался. Батарейцы во главе с военкомом пробились по берегу моря на 26-ю береговую батарею. С собой они вывели и раненых. Немцы вновь сомкнули кольцо вокруг 316-й батареи. Краснофлотцы вынуждены были уйти в подземные блоки башен. Немецкие солдаты ринулись следом. Завязался бой под землей.

— Отступай в глубину, — скомандовал Никифоров. Он надеялся, что немцы, боясь подземной темноты, не пойдут дальше, но в руках гитлеровцев появились ручные электрические фонари. Колючие лучи ощупывали серые стены, загоняли батарейцев в тупик. Все реже и реже отстреливались краснофлотцы — кончались патроны. Отступать уже было некуда: выход наверх был завален при взрыве башни. Семеро краснофлотцев скрылись в ближнем левом бункере, остальные с капитаном Никифоровым свернули в правый.

— Живыми не сдаваться! — крикнул Никифоров и выстрелил из пистолета в сторону лучей.

Гитлеровцы осторожно подошли к левому бункеру. В лучах света они увидели семерых краснофлотцев, прижавшихся к бетонной стене.

— Бросай винтовка! Сдафайс! — потребовал унтер-офицер. Узкий лучик своего карманного фонаря он переводил с лица одного краснофлотца на другого, точно считал их. — Шнелль-шнелль! Поднимай рука!

Вперед выступил рослый краснофлотец. В руке у него была зажата граната…

Никифоров услышал подземный взрыв. В это время он находился над патерной и отступал к командному пункту. Его бойцам удалось разобрать полузаваленный люк, через который они и выбрались на поверхность.

Возле КП уже шел бой. Федоровский с бойцами отбивали атаки врага. Поодаль держали оборону автоматчики Суздаля. С подходом группы батарейцев Никифорова тяжелое положение защитников КП несколько облегчилось, но ненадолго. Немцы подтянули станковые пулеметы и перекрестным огнем начали обстрел небольшой площади, занятой моонзундцами. Никифоров надеялся, что хоть с темнотой придет облегчение батарейцам, однако противник не давал им покоя и ночью: над КП висели белые ракеты. Лишь далеко за полночь ослаб пулеметный огонь противника. Реже стали гореть в воздухе и ракеты. К этому времени у автоматчиков Суздаля не осталось ни одного патрона. Кончался боезапас и у других бойцов. Никифоров приказал небольшими группами выходить из кольца и пробиваться к маяку Тахкуна.

— Иначе утром они нас все равно возьмут, — сказал он Федоровскому.

— Но всем ведь не удастся выйти! — вырвалось у лейтенанта. — Кто-то должен остаться здесь, Алексей Александрович. Отвлечь на себя немцев.

— Останутся, — согласился Никифоров.

— Разрешите мне? — попросил Федоровский. — У меня нога…

Никифоров недоверчиво покачал головой:

— Не-ет. Это моя батарея. И, как командир, я останусь на ней до конца…

Федоровский уходил одним из последних. В его группу входили восемь краснофлотцев.

— Ишь ведь как получилось, комсорг! Первыми мы с вами пришли на батарею, последними уйдем, — услышал он разговор Никифорова с Сабельниковым. Что ответил командиру комсорг батареи, Федоровский не разобрал — пулеметная очередь заглушила голоса.

…В ночь на 21 октября артиллеристы 26-й береговой батареи уничтожили то, что еще уцелело после подрыва орудий. Они подожгли камбуз, казарму и продовольственный склад. С нетерпением ждали утра, чтобы вновь попытаться переправиться на катера, которые стояли в море. Вечером батарейцы вместе с красноармейцами из 33-го инженерного батальона попробовали на бревнах, досках и наспех сколоченных плотах вплавь добраться до катеров, но волны отбрасывали моонзундцев обратно на берег. Часть бойцов погибла в ледяной воде.

Утро наступило холодное и серое. Грязноватая дымка медленно отступала на север, открывая для взора пустынное штормовое море. До боли в глазах всматривалась в даль группа краснофлотцев и красноармейцев, собравшихся на обрывистом берегу, но катеров нигде не было видно. Лишь бесконечные шеренги тяжелых волн гнал ветер из-за горизонту со стороны Ханко, откуда пришли и куда ушли катера. Рядом, под ногами, в черных валунах грохотал прибой, взбивая бело-желтую пену. Шквальный ветер поднимал ее в воздух, кружил в вихре и, точно снежинки, кидал в хмурые лица бойцов.

К группе подошел капитан Морозов.

— Катера вернутся вечером, — сказал он. — Днем их прямой наводкой могут расстрелять немецкие орудия. Сейчас занять оборону и держаться до ночи! — В голосе командира 33-го инженерного батальона было столько уверенности и твердости, что бойцы сразу же прониклись к нему доверием.

С командирами орудий и отделений Морозов распределил участки обороны. Батарейцы направились на огневую позицию, а строители расположились у бетонного завода, на котором приходилось им работать при сооружении батарей на Хиуме.

— Как орудия? — спросил Морозов у младшего сержанта Селиванова.

— Взорваны.

— Но стволы остались?!

— Остались, — неуверенно ответил Селиванов. — Покалечены они.

— Не имеет значения. Лишь бы глядели в сторону немцев.

— Понял вас, товарищ капитан! — догадался Селиванов.

Его расчет занял оборону в развалинах орудийного дворика. Лишь своего установщика прицела и целика краснофлотца Федорова с ручным пулеметом он выдвинул далеко вперед, дав ему в помощь трех артиллеристов.

— Продержаться до вечера любой ценой, — наказал он краснофлотцам. — А когда придут катера — сообщим.

Федоров занял оборону в старой пулеметной ячейке, возле огневой позиции, где до войны не раз бывал в секрете. Установил на бруствере пулемет, осмотрел небольшую открытую поляну, за которой в сосновом лесу прятались немцы, показал места для боя своим помощникам. Рядом стояла землянка, и батарейцы укрылись от минометного обстрела, оставив в ячейке наблюдателя.

Обстрел противником огневой позиции из минометов и пушек продолжался до полудня. К удивлению моонзундцев, немцы не предпринимали ни одной атаки. Как и рассчитывал Морозов, они боялись огня 26-й береговой батареи, три орудийных ствола которой были направлены на них. Во второй половине дня гитлеровцы наконец догадались, что у моряков не осталось ни одного снаряда. Одновременно с трех сторон они атаковали маленький гарнизон, прижатый к воде.

Федоров первым открыл огонь из своего ручного пулемета по высыпавшим из леса гитлеровцам. На таком небольшом расстоянии трудно было промахнуться; короткие очереди, точно по команде, клали немецких солдат на землю. Послышалась стрельба в районе бетонного завода, где оборонялись строители капитана Морозова. Гитлеровцы, не ожидая такого плотного огня, залегли. Они не хотели рисковать, зная, что окруженному малочисленному гарнизону не вырваться больше из огненного кольца. Стрельба медленно нарастала, временами сливаясь в сплошной дробный гул, и уже не прекращалась до вечера. Федоров стрелял из пулемета не торопясь, тщательно прицеливался, точно был на полигоне, а не в последнем бою. Он берег патроны, да и ствол не выдерживал перегрева. Куча пустых черных дисков валялась на дне ячейки. Набивать их уже было нечем. Его помощник бережно положил на бруствер диск, со вздохом предупредил:

— Последний, Коля…

Федоров оглядел горизонт, закрытый сплошными облаками. «Наступает вечер. До темноты бы продержаться», — думал он. Но на поляне опять показались гитлеровские солдаты. Одна короткая очередь, вторая. Гитлеровцы скрылись в лесу и через минуту появились снова. Еще одна короткая очередь. Увлеченно стреляют из винтовок и трое батарейцев. Федоров давно уже не слышал выстрелов с огневой позиции, замолкли почему-то на бетонном заводе и строители. Лишь из одной его ячейки ведется огонь, да и тот должен скоро прекратиться из-за отсутствия патронов. Отходить же приказа не было. Правда, и отходить-то некуда: за спиной — море. Единственная надежда на темноту, а ночь так медленно приближается. Кажется, и не будет ее сегодня совсем, останутся эти напряженные вечерние сумерки…

Темнота для Федорова наступила мгновенно: он почувствовал тупой удар в затылок…

Метр за метром с боем оставляли обагренную кровью полоску прибрежной земли оставшиеся в живых моонзундцы. Разрозненными группками они отступали к маяку Тахкуна. Кончались патроны, гранаты. Тогда балтийцы шли врукопашную — это было последнее, что могли еще сделать они.

Противник торопился захватить остатки гарнизона. Он бросил в бой все свои резервы, но ему потребовался еще целый день, чтобы разбить обескровленных балтийцев. К удивлению немецкого командования, ни одна из прижатых к морю групп не сложила оружия, предпочитая плену смерть в бою.

К вечеру 22 октября все северное побережье полуострова Тахкуна уже было в руках противника. И только возле самого маяка, расположенного на мысе, у воды отчаянно отбивалась группа краснофлотцев. Гитлеровцы получили приказ: взять живыми хотя бы этих последних моонзундцев. Цепи немецких солдат двинулись на мыс, в стрелковых окопах которого расположились моряки.

Со смотровой площадки маяка Тахкуна краснофлотцам поста ВНОС хорошо было видно, как из окопов застрочил по надвигавшимся вражеским цепям станковый пулемет. Немцы не выдержали, залегли.

— Вахту закрываем, — приказал начальник поста ВНОС старшина 2-й статьи Романенко. — Всем на оборону маяка. А ты, Коля, — обратился он к стоящему на вахте краснофлотцу Чижу, — уничтожай документы и приборы наблюдения и быстро за нами…

Николай Чиж разорвал вахтенный журнал и поджег клочки бумаги. Поднял стереотрубу и бросил ее на землю. Огляделся: не забыл ли в спешке уничтожить еще чего-нибудь? Гитлеровцам ничего не должно оставаться! Схватил телефонный аппарат — и тоже вниз, на камни. Он посмотрел на окопы моонзундцев. Старшина 2-й статьи Романенко с краснофлотцами поста ВНОС подоспел вовремя. Гитлеровцы снова пошли в атаку. С высоты отчетливо просматривались их цепи, волнами накатывавшиеся на горстку моряков.

Моонзундцы сражались с отчаянной храбростью. Отступать им было некуда. И фашистские цепи дрогнули, подались назад и залегли. Видно, гитлеровцы решили больше не рисковать и попытаться заставить замолчать горстку фанатиков минометным огнем.

И тут же заухали за леском минометы. Мины со свистом начали плюхаться на мысу. Они рвались часто, взрыхляя каждый метр земли, занятой моонзундцами. Краснофлотцы пытались укрыться в неглубоких окопах, по мины доставали их и там.

Николай Чиж сунул в карман гранату, схватил винтовку и побежал по винтовому трапу вниз. С ходу открыл дверь. В разгоряченное лицо пахнуло упругим жаром, свет померк от брошенной в глаза тучи измельченной земли, взрывной волной откинуло его назад. «Чуть было сам не напоролся на мину», — догадался Чиж и спрятался за толстые стены маяка. Торопливо протер глаза и заглянул в открытую дверь. Вокруг гудело, грохало, свистело; земля, объятая огнем, пылью и дымом, ходила ходуном. Добежать до окопов при таком обстреле не представлялось возможным, и Чиж решил переждать.

Немецкие минометы били по крошечному мысу долго. Наконец они замолчали, и Чиж побежал к окопам. Распластался он рядом с засыпанным землей начальником поста ВНОС.

— Товарищ старшина, ваше… — Николай хотел доложить о выполнении приказания, но Романенко лежал неподвижно. Чиж повернул его и увидел окровавленное лицо. — Товарищ старшина, товарищ старшина!..

Романенко чуть приоткрыл глаза, узнал Николая.

— Огонь… огонь, Коля… — простонал он.

Чиж приподнялся и увидел надвигавшихся вражеских солдат. Немцы шли не спеша, периодически стреляя на ходу из автоматов.

— Огонь по фашистам! — выкрикнул Николай и со злобой выпустил все пять патронов из винтовки. Но окоп молчал. Лишь станковый пулемет дал короткую очередь и тоже замолк. Только теперь Чиж понял: его боевые товарищи убиты или тяжело ранены. Значит, он остался один. Не раздумывая, бросился к станковому пулемету. Пулеметчик, уткнувшись лицом в землю, лежал рядом. Руки его намертво вцепились в рукоятки, голова с черными кудрявыми волосами была в крови. Чиж оттащил погибшего товарища, лег за пулемет и нажал на гашетку. Пулемет забился в его руках, но тут же умолк — кончились патроны. А немцы уже подходили к окопам. Они больше не стреляли, поняли: у последнего моонзундца не осталось ни одного патрона.

Николай схватил винтовку и выскочил на бруствер. Локтем он нащупал в кармане гранату. Мелькнула мысль: броситься в гущу врагов и подорвать себя. Но едва ли немцы подпустят к себе, пристрелят. Что же делать тогда? Десятки солдат в шинелях мышиного цвета надвигались на него. Оглянулся назад: за спиной — море и непомерно высокая башня маяка. В ней он может еще обороняться один…

Чиж побежал к маяку. Подумал, не добежит: кто-нибудь из немцев пошлет ему пулю в спину.

Но немцы и не помышляли стрелять. Они хотели во что бы то ни стало взять его живым. Чиж едва успел вбежать в башню маяка и запереть за собой дверь, как немцы начали стучать по двери прикладами.

— Рус, сдафайс! Выходи, рус! — кричали они.

В маяке молчали. Массивная дверь из металла не поддавалась напору гитлеровских солдат. Офицер отдал короткое приказание, и через три минуты к маяку принесли длинное толстое бревно. Взвод солдат поднял его на руки и по команде офицера стал бить торцом в дверь. Один таранный удар, второй, третий… Дверь не выдержала а рухнула. Солдаты бросили бревно.

— Шнелль-шнелль! — скомандовал офицер, и человек десять ворвались в башню маяка. Тут же раздался взрыв гранаты. Лишь двое раненых гитлеровцев с трудом выбрались наружу, остальные грудой остались лежать на цементном полу. Офицер задумался: если послать еще в башню солдат, советский моряк перебьет и их. С гранатами он фактически неприступен в этой чугунной вышке.

К офицеру подбежал фельдфебель и показал пальцем на стеклянный купол маяка, возле которого на круглой площадке, на высоте сорока метров, стоял советский моряк. Офицер, а за ним и солдаты отскочили от маяка, боясь, что краснофлотец сейчас бросит в них гранату. Но в руке у моряка была лишь одна винтовка. Офицер указал фельдфебелю на выломанную дверь, и тот с группой солдат кинулся по винтовой железной лестнице наверх.

Перед глазами Николая Чижа широко простиралось бескрайнее, пустынное Балтийское море. Пенистые волны по-прежнему катились с севера на изрезанный бухточками каменистый берег. Широкая белая полоса прибоя узорчато обрамляла полуостров и уходила вдаль, к 316-й береговой батарее, теряясь в белесой предвечерней дымке. Внизу, у маяка, пенясь в черных валунах, рокотала вода. На противоположной стороне, на мысе, стояли немцы. Кое-кто из них пытался стрелять в него, пули со звоном ударялись в стеклянную линзу. Враги что-то кричали, смеясь, подзадоривали друг друга, как будто они были в тире. Они знали, что он уже не опасен, что его все равно сейчас возьмут.

Николай услышал приближающийся топот кованых сапог гитлеровцев. Еще несколько секунд — и они появятся на узкой маячной площадке. Он жадно набрал полные легкие до боли знакомого свежего морского воздуха, с шумом выдохнул. Снова взглянул на гитлеровцев. Вон их сколько собралось под ним! Ждут, когда его схватят и стащат на землю.

И в одно мгновение Николай Чиж легко вскочил на железные перила…

Немцы, запрокинув головы, замерли, глядя на одинокую фигуру моряка на этой головокружительной высоте. Он распрямился, на секунду удерживая равновесие, и вдруг, раскинув руки, как крылья, бросился вниз — на черные валуны. Возгласы ужаса, изумления и невольного восхищения вырвались у многих гитлеровцев, пораженных этой беспримерной храбростью и величием духа советского моряка.

Грохочущая волна нахлынула на распростертое в валунах безжизненное тело последнего моонзундца…

Командир 61-й пехотной немецкой дивизии генерал Хенеке распорядился три дня не убирать тело последнего советского моряка, бросившегося с маяка Тахкуна. Он приказал показывать его солдатам как пример безукоризненного выполнения своего воинского долга.

Тэрэ — здравствуйте (эст.).

Черная смерть (нем.).