В настоящее время историческая литература о времени правления Сталина подробно останавливается на роли и масштабах террора, и мнения историков о различных фактах и их интерпретации расходятся, однако особых различий во взглядах по поводу определяющей роли явления, которое мы сейчас называем Большим террором 1937–1938, нет. В течение 15 месяцев было арестовано около 1,5 миллиона человек, почти половина из которых была расстреляна. И главным исполнителем этой гигантской операции стал шеф органов безопасности сталинского государства — Николай Ежов.

Вплоть до недавнего времени об этом человеке было известно очень мало, а то, что было известно, являлось в значительной степени вымыслом. Трудно представить себе, но Ежов был одним из тех шефов «тайной полиции», которые наиболее превозносились советской пропагандой. Необычайный кратковременный культ Ежова в 1937–1938 годах был беспрецедентным по масштабам. В то время Сталин относился к Ежову весьма благожелательно; как свидетельствует Хрущев, он даже придумал ему ласковое прозвище: ежевичка^{3}.

Сталин безгранично доверял Ежову. Он получил персональное право выносить смертные приговоры в так называемых «национальных операциях», а ответственность за вынесение смертных приговоров в таких операциях, как так называемая «кулацкая» (в соответствии с приказом № 00447[1]) возлагалась даже на нижнее звено, то есть на руководителей республиканских и областных управлений НКВД. Со времени «Красного террора» 1918–1921 годов никогда до или после этого в советской истории не было таких примеров. В 20-е и 30-е годы все смертные приговоры утверждались на самом высоком уровне, то есть на уровне Политбюро. Даже предшественники Ежова — Менжинский и Ягода, возглавлявшие Коллегию ОГПУ, выносившую такие приговоры, официально должны были получить предварительное разрешение Политбюро. Таким образом, с начала 1937 и до ноября 1938 годов Ежов стал не только глашатаем, но и символом новой формы террора в Советском Союзе.

Его кратковременное торжество, продолжавшееся лишь полтора года, сменилось внезапным полным и хорошо организованным забвением. Сталин запретил даже упоминать его имя, причем, возможно, не только потому, что оно могло вызывать нежелательные воспоминания, но и потому, что оно просто раздражало его. Например, в 1949 году, поучая Вылко Червенкова и других болгарских руководителей, как лучше организовать работу органов внутренних дел в их стране, Сталин, ссылаясь на советский опыт, упомянул в негативном контексте имя Ягоды, но при этом ничего не сказал о Ежове^{4}. Хотя вскоре после падения Ежова Сталин так отозвался о своем бывшем фаворите: «Ежов мерзавец! Разложившийся человек… Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли»^{5}. Очевидно, Сталин стремился переложить большую часть вины за террор 1937–1938 годов на его непосредственных исполнителей.

Историк, анализирующий жизнь и деятельность Ежова, сталкивается с целым рядом неопределенных и недостаточных сведений. Частично это обусловлено недостатком информации в его официальной биографии, опубликованной в 30-е годы, в которой, как это обычно делалось в биографиях кремлевских вождей, многое замалчивалось или сознательно искажалось с целью создания образа образцового революционера. Факты биографии подгонялись под установленное клише, все, что казалось сомнительным или излишним, удалялось или изменялось. После падения Ежова в конце 30-х годов все изменилось в противоположную сторону: его стали обвинять в том, что он шпион, алкоголик, «педераст» и убийца собственной жены. Сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)», главы которого публиковались в газете «Правда» в сентябре 1938 года, упоминает Ежова трижды — превозносится его роль в событиях 1917 года и гражданской войне, а также он упомянут в связи с кампанией по проверке партийных документов в середине 30-х годов^{6}. Таким образом, Ежов был возведен в ранг «хрестоматийных» советских лидеров. Но ненадолго. Уже во втором издании «Краткого курса» его имя вообще не упоминается^{7}. В конце 30-х годов партийная цензура запретила его произведения^{8}. И с тех пор большинство упоминаний о нем крайне отрицательные. В 50-е годы, во время кампании десталинизации, в широкий обиход был пущен термин «ежовщина», ставший синонимом кровавых чисток 1936–1938 годов, как будто бы это было делом рук лишь одного Ежова[2].

В 1990-е годы двери бывших советских архивов приоткрылись, и стала появляться новая информация о жизни и деятельности Ежова. Авторы настоящей биографии использовали для восполнения существующих пробелов не публиковавшиеся ранее материалы: документы из личного дела Ежова — номенклатурного работника аппарата ЦК в Российском Государственном архиве новейшей истории (РГА-НИ, ранее — Центр хранения современной документации ЦХСД, а до 1991 года — бывший архив общего отдела ЦК КПСС); личный фонд Ежова (Ф. 57) в Архиве Президента Российской Федерации (АП РФ, бывший архив Политбюро ЦК КПСС), позднее перемещенный (как фонд 671) в Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ, ранее имел название Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории — РЦХИДНИ); другие документы из АП РФ и РГАСПИ; материалы допросов Ежова и другие документы из Центрального архива Федеральной службы безопасности (ЦА ФСБ, бывший архив КГБ), а также из архива Управления ФСБ по Московской области; документы Наркомата водного транспорта 1938–1939 годов в Российском государственном архиве экономики (РГАЭ) и документы из государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) — все эти архивы находятся в Москве. Кроме этого, ряд фотографий был предоставлен Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД) в Красногорске.

Пожалуй, необходимо сказать несколько слов об архивно-следственных делах, которые мы изучали в Архиве ФСБ. Они являются уникальными источниками информации и имеют огромное значение. В них действительно содержатся самые фантастические признания людей, подвергавшихся пыткам во время допросов. Например, сотрудники НКВД признавались в участии в несуществующих заговорах, подготовке покушений на жизнь Сталина и других руководителей и т. п. Однако при критическом подходе эти свидетельства могут дать совершенно достоверную информацию об обстановке в НКВД и взаимоотношениях различных кланов внутри него, о характере совещаний в НКВД, на которых обсуждались кампании репрессий, о частных беседах лидеров НКВД и их реакции на замечания Сталина и Молотова — этот список можно продолжать. Более того, достоверность и точность этих сведений может быть проверена и по другим, вполне добротным источникам, например, по журналам регистрации лиц, принятых Сталиным и Ежовым, материалам служебной и личной переписки, приказам и распоряжениям и, наконец, по мемуарам. Другим важным источником являются стенографические отчеты оперативных совещаний НКВД в декабре 1936 и январе 1938. Будучи первыми, кто изучил эти материалы, мы смогли опубликовать собственные слова Ежова, сказанные им в связи с репрессиями.

Необходимо отметить, что в данной книге могут иметь место серьезные расхождения с официальной биографией Ежова, в которой воссоздано его совершенно фиктивное революционное прошлое. Например, в первом издании «Краткого курса истории ВКП(б)» утверждалось, что в октябре 1917 года «на Западном фронте, в Белоруссии, подготовлял к восстанию солдатскую массу т.Ежов»^{9}, хотя вполне очевидно, что до середины 1930-х годов Ежов подвизался на второстепенных должностях, и уж тем более не мог играть какой-либо заметной роли в 1917 году. В то же время мы хотели бы подвергнуть критическому рассмотрению и образ Ежова в части публикаций, представляющий его «кровавым карликом», «нравственным и физическим пигмеем» или просто «кровавым дегенератом»^{10}.

Согласно официальной биографии, Николай Иванович Ежов имел подлинное пролетарское происхождение. Он родился 1 мая (19 апреля по старому стилю) 1895 года в столице России Санкт-Петербурге в бедной семье рабочего (металлиста-литейщика). Однако на допросе после ареста в апреле 1939 года Ежов рассказал, что родился он на самом деле в Мариямполе[3], уездном городе Сувалкской губернии (ныне юго-запад Литвы, недалеко от польской границы), в то время это была часть Российской империи. Он переехал в Петербург только в 1906 году, когда ему было 11 лет. А после революции стал утверждать, что родился именно там. О точности даты его рождения и вовсе говорить не приходится, тем более переводить ее на старый стиль. В личном деле Ежова, которое довольно аккуратно велось до 1930 года и сохранилось в бывшем архиве ЦК КПСС (теперь РГАНИ), она вообще отсутствует. Можно лишь быть уверенным, что он родился в 1895 году, и только.

Ежов также признался, что его отец вообще не был промышленным рабочим. Напротив, после призыва на военную службу Иван Ежов, русский крестьянин из деревни Волхоншино Крапивенского уезда Тульской губернии, поступил в военный оркестр в Мариамполе, где женился на служанке капельмейстера. После демобилизации он стал лесничим, а затем стрелочником на железной дороге. В 1902–1903 годах, как утверждал его сын, он содержал чайную, которая на самом деле была публичным домом. После того как чайная закрылась, с 1905 по 1914 год, Ежов-старший работал маляром. С точки зрения пролетарского происхождения, «отягчающим обстоятельством» было то, что он был мелким подрядчиком и держал двух подмастерьев. Иван Ежов умер в 1919 году, после длившейся несколько лет болезни^{11}.

Мать Николая Ежова также не соответствовала появившимся позднее требованиям к происхождению. Его официальная биография ничего не говорит о том, что мать, Анна Антоновна Ежова (родившаяся около 1864 года), — служанка капельмейстера военного оркестра — была литовкой. Сам Ежов утверждал в анкете в 1924 году, что он понимает по-польски и по-литовски так же, как и по-русски; однако три года спустя такое происхождение уже не годилось, и он стал утверждать, что знает только русский язык^{12}.

У Ежова была сестра Евдокия, которая была на два года старше его, и брат Иван, родившийся в 1897 году в местечке Вейвера Мариямпольского уезда Сувалкской губернии^{13}. Братья не ладили между собой. Позднее Николай Ежов говорил своему племяннику Виктору, сыну Евдокии, что Иван, хотя он и был моложе на два года, систематически избивал его и однажды ударил гитарой в уличной драке, чего Николай никогда не забывал. В 1939 году Николай на допросе показал, что незадолго до призыва в армию в 1916 году Иван был членом шайки преступников^{14}. Осенью 1938 года, в письме, адресованном Сталину, он писал, что его брат был «полукриминальным элементом» и что он с детства не поддерживал с ним никаких связей^{15}.

Николай Ежов проучился в начальной школе (возможно, в церковно-приходской школе) не более года; как было позже написано в его уголовном деле, у него было «неоконченное начальное образование». Как довольно откровенно писал сам Ежов в ранней автобиографии, в школе он проучился только 9 месяцев: «Лично меня школьная учеба тяготила, и я всеми способами от нее увиливал»^{16}. В 1906 году, в возрасте 11 лет, он отдан в ученики к одному из своих родственников, частному портному в Петербурге. Начиная с 1909 года, Ежов был подмастерьем и затем рабочим-металлистом на нескольких заводах в Петербурге. Более года он потратил на поиски работы в Литве и Польше, работал в Ковно (ныне Каунас) подмастерьем на механических заводах Тильманса, а в других городах нанимался в помощники к ремесленникам^{17}.

В 1914–1915 годах он работал в Петрограде на кроватной фабрике и на заводах Недермейера и Путилова. Тогда же он участвовал в стачках и демонстрациях. Несмотря на недостаток образования, он довольно много читал и имел среди рабочих кличку «Колька-книжник»^{18}.[4] В анкете в начале 20-х годов он утверждал, что «самостоятельно обучился грамоте»^{19}. За участие в забастовке на заводе «Треугольник» он был арестован и выслан из Петрограда. В 1915 году, в возрасте 20 лет, был призван в армию, сначала в 76-й пехотный запасной полк, а затем в 172-й Либавский пехотный полк, вскоре в боях с немцами под Алитусом (к западу от Вильнюса) был ранен и получил шестимесячный отпуск по ранению и вернулся на Путиловский завод. В том же году был призван снова и сначала стал рядовым в 3-м пехотном полку в Ново-Петергофе, а затем рабочим-солдатом команды нестроевых Двинского военного округа. С 3 июня 1916 — мастер артиллерийских мастерских № 5 Северного фронта в Витебске^{20}. И если до сих пор в послужном списке Ежова все более или менее понятно и даже типично, то начиная с витебского периода его биография полна неясностей.

Именно в этот период, согласно утверждениям Ежова, и началась его революционная карьера. Хотя позднее один из сослуживцев рассказывал, как однажды Ежов, раздобыв где-то орденскую ленту, выдавал себя за георгиевского кавалера^{21}. В тридцатые годы подобный эпизод, разумеется, не годился для анкет, и эта часть биографии Ежова преподносилась в духе революционного романтизма с непременным подчеркиванием его бунтарского характера^{22}. В конце 30-х годов Александру Фадееву было поручено написать биографию Ежова. Задание было выполнено, и рукопись небольшой книги поступила в издательство. Но Ежов был арестован до того, как биографию успели напечатать^{23}. Часть рукописи Фадеева сохранилась в бумагах Ежова под названием «Николай Иванович Ежов: сын нужды и борьбы» (1937–1938). «Это был маленький чернявый подросток, с лицом открытым и упрямым, с внезапной мальчишеской улыбкой и ловкими точными движениями маленьких рук», — писал Фадеев и продолжал: «Маленький питерский мастеровой, очень сдержанный и скромный, с ясным, спокойным и твердым взглядом из-под черных и красивых бровей, любитель чтения, любитель стихов и сам втайне их пописывающий, вдумчивый и задушевный друг, свой парень, любивший в часы досуга сыграть на гитаре, спеть и поплясать, бесстрашный перед начальством — Ежов пользовался среди своих товарищей большой любовью и влиянием»^{24}.

Примерно то же пишет и А. Дризул, знавший Ежова по работе в артиллерийской мастерской № 5. В интервью с Исааком Минцем из Института истории партии Дризул описывает «Колю» как «юркого, живого парня», «общего любимца» и острого на язык в разговорах с другими рабочими. Как утверждает Дризул, Ежов принял активное участие в деятельности Красной гвардии даже до того, как вступил в партию, но он «не был трибуном». Дризул добавляет: «Ежов мало выступал. Он два — три слова скажет… Он был кропотливым оратором, эта его черта до последнего дня осталась. Он не любил выступать»^{25}. Воспоминания Дризула стали подлинной находкой для партийного историка Минца. Онвсерьез взялся восполнить существенный пробел в биографии Ежова — начало его революционной карьеры. Минц обратился в Институт истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии с просьбой найти в архивах хоть что-нибудь, посетовав, что «никаких документов о политической деятельности тов. Ежова в Витебске за 1917 г. у него нет», за исключением записи беседы с самим Ежовым^{26}. Однако и там ничего существенного, кроме приказов по 5-м артиллерийским мастерским найдено не было.

В 1937 году воспоминания Дризула были профессионально отредактированы и с заголовком «Боевые страницы прошлого» отосланы для публикации в журнал «Партийное строительство». Теперь абзац о Ежове заиграл новыми красками: «Многие рабочие этих мастерских знали Николая Ивановича как веселого, общительного человека, умеющего в беседах ставить перед ними остро жизненные политические вопросы и находить на них убедительные правильные ответы. Это был большевистский массовик-агитатор, умеющий организовывать массы вокруг партии Ленина — Сталина»^{27}.[5]

В вышедшей в том же 1937 году брошюре «Великая Социалистическая Революция в СССР», Минц продолжал превозносить прошлое Ежова: «Крепостью большевиков в Витебске были 5-е артиллерийские мастерские северного фронта. Здесь работал путиловский рабочий Николай Иванович Ежов. Уволенный с завода в числе нескольких сот путиловцев за борьбу против империалистической войны, Ежов был послан в армию, в запасной батальон». «После забастовки, — как пишет Минц, — батальон немедленно расформировали, а зачинщиков забастовки вместе с Ежовым бросили в военно-каторжную тюрьму, в штрафной батальон»^{28}. Хотя в действительности нет никаких достоверных свидетельств того, что Ежов принимал участие в каких-либо выступлениях солдат. Между тем Минц, живописуя революционные подвиги Ежова, добавляет откуда-то взявшиеся подробности: «Живой, порывистый, он с самого начала революции 1917 года с головой ушел в организационную работу. Ежов создавал Красную гвардию, сам подбирал участников, сам обучал их, доставал оружие»^{29}.

Вступление Ежова в коммунистическую партию произошло при столь же неясных обстоятельствах. Сам он утверждал, что 5 мая 1917 года, после Февральской революции, он вступил в РСДРП(б), ленинскую партию большевиков (или коммунистическую партию, как она стала называться позднее); в анкете начала двадцатых годов он сообщает, что стал членом партии именно с того времени^{30}. Однако в материалах Института истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии указывается, что 3 августа 1917 года он вступил в Витебскую организацию РСДРП (интернационалистов), уплатив вступительный взнос и членский взнос за август^{31}. Здесь же напомним, что объединенные интернационалисты, к которым относилась витебская партийная организация, занимали промежуточное положение между большевиками и меньшевиками^{32}.

Согласно изложенной им самим биографии, Ежов стал лидером партийной ячейки артиллерийской мастерской № 5, а с октября 1917 по 4 января 1918 года он был помощником комиссара, а затем и комиссаром станции Витебск и «организовывал новые партийные ячейки». Говоря о Февральской и Октябрьской революциях 1917 года, в анкете начала двадцатых годов он пишет, что «активно участвовал в обеих революциях», а в другой анкете утверждает, что во время Октябрьской революции участвовал в «разоружении казаков и польских легионеров»^{33}. Минц, развивая тему особо подчеркивает: «Витебский военно-революционный комитет после восстания в Петрограде не пропускал ни одного отряда на помощь Временному правительству, 1 ноября в Витебске был разоружен казачий полк, спешивший на помощь Керенскому»^{34}. Однако в 1930-х годах в партийных кругах были и иные мнения о «революционном» прошлом Ежова. Бывший кандидат в члены Политбюро Павел Постышев, будучи арестованным, говорил своим сокамерникам: «Кто же не знал в узких кругах партии, что Ежов в белорусских лесах в 1917–1918 годах занимался тем, чем занимался Сталин в Закавказье после первой русской революции — бандитизмом и грабежами»^{35}. В любом случае активное участие Ежова в революции 1917 года в Петрограде, как об этом иногда пишут, является легендой.^{36}

Так чем же в действительности занимался в Витебске Ежов? Архивные материалы, выявленные Институтом истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии, подтверждают лишь сам факт его службы в 5-х артиллерийских мастерских. Однако приказом по мастерским от 27 мая 1917 года младший мастеровой Ежов был исключен с довольствия по болезни. Следующее упоминание Ежова есть лишь в приказе от 6 ноября 1917 года, где он уже числится на работе в канцелярии в должности писаря и назначается в очередное дежурство по мастерским (вышел ли он на это дежурство — неизвестно). И, наконец, в приказе по 5-м артиллерийским мастерским от 6 января 1918 года по строевой части говорится: возвратившегося по выздоровлении из сводного полевого запасного 708 госпиталя старшего писаря Николая Ежова «зачислить на провиантское, приварочное и чайное довольствие с 7-го сего января», и тут же в параграфе 6 этого же приказа — «уволенного по болезни в отпуск ст. писаря Николая Ежова исключить из списков мастерской, провиантско-приварочного, чайного, мыльного и табачного довольствия с 8-го сего января, а денежного с 1 февраля с. г.»^{37}. Как видим, Ежов лишь один день мелькнул на службе и тут же убыл в отпуск, получив деньги за период до 1 февраля. Больше в мастерских, да и на военной службе его не видели. Сам же Ежов указывает время окончания своей военной службы — май 1917 года, и добавляет, что после этого, «фактически не демобилизованный вел работу в партии и совете»^{38}. Как видим, у Ежова с мая 1917 по январь 1918 года была уйма свободного времени, да и после увольнения в отпуск по болезни еще неизвестно, когда и куда он выехал из Витебска. По крайней мере, даже в анкете, заполненной позднее, Ежов не указал, чем он занимался с января по май 1918 года^{39}. Так что о его участии в «революционных» налетах и о том, что это за «Красная гвардия», в которой он состоял, стоит еще поразмыслить.

В мае 1918 года Ежов встретился со своей семьей в Вышнем Волочке Тверской губернии, где он получил работу на стекольном заводе Болотина. Там он стал членом заводского комитета, а с июня 1918 по апрель 1919 года — членом районного комитета. «Вначале 1919 года, — как пишет в автобиографии Ежов, — мобилизован на колчаковский фронт»^{40}. Однако повоевать «на колчаковских фронтах» ему не довелось, слесарем-механиком его зачислили в батальон особого назначения в городе Зубцове. Затем с мая 1919 года он служил в Саратове в запасном электротехническом батальоне, где возглавил партийную группу и стал секретарем партячейки военного района (городка). Двадцать лет спустя Владимир Константинов, эвакуировавший батальон из Петрограда в Саратов, вспоминал на допросе: «И вот в 1919 году является ко мне такой шпингалет в порванных сапогах и докладывает, что прибыл и назначен ко мне политруком. Я спросил его фамилию, он ответил — Ежов»^{41}. Они стали друзьями и прослужили вместе до 1921 года. В августе 1919 года, после эвакуации в Казань, Ежов был назначен военным комиссаром радиотелеграфной школы РККА второй радиобазы, что означало исключительно политический и агитационный характер его работы. Фадеев и здесь ярко рисует его образ: он активно участвовал в сражениях, например, в атаке на деревню Иващенково, где был ранен тремя осколками снаряда, один из которых попал ему в челюсть. «Тяжелое ранение надолго вывело Ежова из строя. На всю жизнь у него остался шрам правее подбородка». Писатель не скупится, рисуя портрет Ежова того времени: «Очень еще юный, чернявый парень с густыми черными бровями; мечтательное выражение глаз при сильной складке губ, — лицо одухотворенное, волевое»^{42}.

В феврале 1920 года Ежов получил взыскание от военного трибунала Резервной Армии, к которой относилась его база, за недостаточную бдительность, из-за чего в школу было принято несколько дезертиров. Это упущение не повлияло на его карьеру, и в мае он был назначен военным комиссаром радиобазы в Казани^{43}. Хотя его дисциплинированность и усердие в исполнении приказов уже были замечены, политическая репутация все же была запятнана. В 1936 года при обмене партбилета, заполняя регистрационный бланк, Ежов указал, что он принадлежал к «Рабочей оппозиции» внутри коммунистической партии, но порвал с ней перед Десятым съездом партии в марте 1921 года. Четыре года спустя, перед судом, он говорил, что только сочувствовал оппозиции, добавив, что никогда не был ее членом, и что после критических выступлений Ленина в марте 1921 года он осознал свои заблуждения и стал придерживаться ленинской линии^{44}. Однако дружеских связей с лидерами «Рабочей оппозиции» он не порывал. А своими корнями эти настроения уходили в дореволюционное прошлое Ежова. Будучи арестованным, чекист С.Ф. Реденс показал, что Ежов, по крайней мере, один раз в частном разговоре хвастался, что когда-то он пошел против Ленина и участвовал в полуанархистском движении Яна Махайского[6] против интеллигенции — «махаевщине»^{45}.

Удачный этап в карьере наступил, когда в апреле 1921 Ежов стал членом бюро и заведующим отделом агитации и пропаганды одного из районных комитетов партии Казани, а в июле он получил такую же должность в Татарском обкоме партии. Примерно в это же время он был демобилизован из армии^{46} и избран в президиум Центрального Исполнительного комитета (ЦИК) Татарской АССР. В августе, устав от напряженной работы, он получил отпуск и путевку в один из санаториев Москвы для лечения. Затем по рекомендации Центрального комитета (ЦК) партии находился в Кремлевской больнице с 18 января по 13 февраля 1922 года для излечения колита, анемии и катара легких^{47}. Ясно, что тогда он уже был замечен и, по-видимому, в Москве встречался с влиятельными работниками аппарата ЦК Лазарем Каганович и Менделем Хатаевичем, которых, возможно, знал еще с Белоруссии^{48}.[7] В результате он получил руководящий пост: 15 февраля 1922 года секретариат ЦК назначил его ответственным секретарем Марийского обкома партии^{49}. Так как это назначение было довольно значимым, можно предположить, что в это время у него состоялась первая в жизни встреча со Сталиным.

Назначение Ежова в небольшой областной центр — Краснококшайск (в настоящее время — Йошкар-Ола) началось с очень крупных неприятностей для него. В марте бюро обкома избрало его лишь после первоначального отказа, а И.П. Петров, председатель облисполкома, с самого начала занял открыто враждебную позицию, главным образом потому что Ежов относился к местному языку и культуре как к «национальному шовинизму». Биографы Ежова согласны в том, что «проявились худшие черты его характера», отмечая его «жажду власти, высокомерие, грубость». Он продемонстрировал чисто административный подход, отказываясь принимать во внимание национальные особенности этой автономной области. Даже инструктору из центрального аппарата партии не удалось успокоить волнения среди народа^{50}.

С другой стороны, и сам Ежов тяготился пребыванием в глубинке. В письме к своим друзьям по «рабочей оппозиции» 21 сентября 1922 года он жаловался:

В октябре 1922 года Ежов вновь попросил об отпуске, снова жалуясь на чрезмерное напряжение сил: «С февральской революции не пользовался отпуском. В феврале месяце с[его] г[ода] прямо из больницы направлен в Мар[ийскую] область. Измотался вконец. В настоящее время болею чуть ли не 7 видами болезней». Бюро обкома согласилось с этой просьбой, предоставив ему месячный отпуск и отпускные в 300 миллионов рублей (для того времени это была небольшая сумма), «ввиду ряда серьезных болезней». Временно его замещал один из коллег^{52}. Он проработал в Краснококшайске лишь семь месяцев.

Но вместо того, чтобы отправиться прямо на курорт, Ежов вернулся в Казань, написав в письме, что «Татария нравится мне больше Марландии»^{53}. Оттуда он поехал в Москву, где в конце октября присутствовал на заседании ВЦИК. Как утверждают некоторые авторы, на этом заседании Ленин сфотографировался в окружении группы делегатов, и одним из них был Ежов^{54}. Руководство ЦК согласилось не отправлять его обратно в Краснококшайск, а вместо этого, после месячного отдыха, направить на работу в другую область или перевести на другую работу. Дороговизна в Москве времен НЭПа была ошеломляющей, и 6 ноября он написал, что «становится почти нетрудоспособным». Затем он отправился в Кисловодск — город-курорт на Северном Кавказе — для лечения, хотя у него, как он жаловался в письме к другу, «не было и медного гроша в кармане»^{55}. 28 ноября он уже был в Кисловодском санатории, и, скорее всего, обратился с просьбой о продлении отпуска; в телеграмме, отправленной в тот же день, он просит руководство ЦК дать ему знать, если к его просьбе отнесутся положительно^{56}.

Скорее всего, эта просьба была удовлетворена, и его отдых и лечение продолжились. И лишь 1 марта 1923 года на заседании оргбюро и секретариата ЦК в Москве (с участием Сталина) Ежов был назначен ответственным секретарем Семипалатинского губкома партии на северо-востоке Киргизской (позднее Казахской) Республики^{57}. Хотя сам Ежов на заседании не присутствовал, как это было в 1922 году, Сталин, вероятно, разговаривал с ним по поводу столь ответственного назначения. Ежов получил девять дней отпуска для поездки в Краснококшайск для передачи дел^{58}. 9 марта в письме бывшему коллеге по работе в Марийском обкоме партии П.Н. Иванову он писал, что слышал, что «вы убрали Петрова», но к его неудовольствию комиссия оргбюро вновь решила направить Петрова в Марийскую область^{59}. Девять дней спустя он написал, что отправляется в Семипалатинск^{60}.

Так или иначе, Ежов превратил свой месячный отпуск в полугодовой. Создается впечатление, что в это время он был достаточно слабым функционером, болезненным и неспособным к интенсивной работе. Неудивительно, что о его работе в Марийской области были даны отрицательные отзывы: «Отсутствие достаточной теоретической подготовки и разностороннего организационно-практического навыка не дает возможности тов. Е[жову] сразу ориентироваться в особенно сложной обстановке на руководящем месте. Последнее подтверждается его первыми промахами на первых порах в Маробласти» и как особенность характера было отмечено «некоторое упрямство, иногда граничащее со вспыльчивостью», вытекающее из «его тяги к единоличию». Ввиду недостаточной теоретической подготовки и «малого опыта руководящей работы» не рекомендовалось выдвигать его на вышестоящей должности а использовать на второстепенных ролях — заведующего орготделом или отделом агитации губкома, или же секретарем райкома партии^{61}.

Однако к этим рекомендациям явно не прислушались, и 27 марта Ежов подтвердил прибытие в Семипалатинск и приступил к работе в качестве секретаря губкома партии^{62}. Как утверждают его биографы, в своей новой должности он опять «проявлял своеволие» по отношению к секретарям райкомов^{63}. Фадеев говорит о том, что в некоторых районах преобладали антинэповские настроения. Сторонники уравнительного «коммунизма для бедных» провозгласили независимую «Бухтарминскую Республику»[9] в северо-восточном Казахстане, и Ежов вскоре обнаружил, что «среди руководителей губернии немало скрытых и явных врагов, сочувствующих восстанию и поддерживающих его». Он отправился во взбунтовавшиеся сельские районы без какой-либо военной охраны. Фадеев писал, что эта поездка была трудной и опасной, и мятежники покушались на жизнь Ежова. Но в конце концов мятеж удалось подавить мирными средствами^{64}. На фотографии того времени Ежов показан впереди группы солдат, возвращающихся после подавления мятежа.

Примерно через год, в мае 1924 года, Ежов был избран делегатом XIII съезда партии в Москве^{65}. В следующем месяце он переводится в Оренбург и возглавляет орготдел Киргизского обкома партии, что, скорее, выглядит понижением в должности, если бы в ноябре того же года он не стал секретарем Киргизского обкома^{66}. И здесь он также имел отрицательный опыт работы с местными функционерами. Как позже вспоминал один из бывших заключенных ГУЛАГа, Ежов был настолько неспособен справиться с сильной местной троцкистской оппозицией, что прятался от нее на вокзале в салон-вагоне^{67}. В апреле 1925 года Киргизская республика была переименована в Казахскую, а столица перенесена в Кзыл-Орду. Этим же летом Ежов стал заместителем ответственного секретаря Казахстанского крайкома партии и заведующим орготделом. Как указывает Фадеев, он проявил себя непримиримым противником концессий иностранных капиталистов, таких, как британский бизнесмен Лесли Уркарт. Тогда же он самостоятельно изучал марксизм-ленинизм. Фадеев отмечает: «С присущей ему исключительной работоспособностью он ночами сидел над книгами, овладевая теорией Маркса-Ленина-Сталина»^{68}. В 1924 году в анкете Ежов указал, что знает основную марксистскую литературу. Кроме того, имеются свидетельства, что в течение двух месяцев два раза в неделю по вечерам он посещал занятия кружка марксистского самообразования^{69}.

Карьера Ежова продолжалась. В декабре 1925 года он был избран делегатом XIV съезда партии в Москве, завершившего свою работу 31 декабря, а 18 января 1926 года секретариат ЦК известил Казахский обком, что Ежов направляется на годичные курсы марксизма-ленинизма при Коммунистической академии (комакадемии), где готовили профессиональных партийных функционеров. Ежов вернулся в Кзыл-Орду после съезда и 25 января отбыл в Москву, где перед ним открывались новые перспективы для продвижения^{70}. Среди тех, с кем он вместе учился, были его будущий ближайший сотрудник Е.Г. Евдокимов и будущий глава Политического управления Красной Армии Л. 3. Мехлис^{71}. После того как Ежов завершил обучение в начале 1927 года, в наших сведениях о его деятельности в первой половине этого года появляется пробел. Его российские биографы указывают, что в феврале 1927 года он был назначен инструктором орграспредотдела ЦК ВКП(б)^{72}. Возможно и то, что в первой половине 1927 года он продолжил свою учебу, или же, как это было после окончания работы в Марийской области, — пассивно ожидал нового назначения, находясь в распоряжении ЦК ВКП(б).

Но точно известно, что в начале июля 1927 года, когда он проходил курс лечения кумысом в санатории в Шафраново неподалеку от Уфы на Урале, орграспредотдел стал разыскивать его в связи с вопросом о его назначении помощником заведующего^{73}.[10] Только 13 июля он дал о себе знать, объяснив задержку операцией, которую ему сделали в Уфе. Хотя лечение должно было закончиться лишь 1 августа, он уехал в Москву на следующий день — 14 июля^{74}. Оргбюро подтвердило это назначение 15 июля^{75}. Назначение на должность произошло необычно быстро. Как сообщает Лев Разгон, именно Иван Михайлович Москвин, заведующий орграспредотделом ЦК с февраля 1926 года^{76}, «нашел, достал, вырастил и выпестовал» Ежова: он вызвал «скромного и исполнительного секретаря отдаленного окружкома» в Москву и сделал его последовательно инструктором орграспредотдела, а затем своим помощником и, наконец, своим заместителем^{77}. Возможно, Москвин действительно сыграл решающую роль в выдвижении Ежова. Хотя не стоит забывать, что прежде чем получить назначение в орграспредотдел, Ежов был направлен в Москву, как минимум, на годичное обучение. И нет никаких сомнений, что накануне важного назначения он уже был знаком со Сталиным, так как последний считал необходимым хорошо знать своих аппаратчиков, особенно такого уровня.

Ежов стал заместителем заведующего орграспредотделом в ноябре 1927 года^{78}. В этом важном качестве он был посвящен в тонкости кадровой политики партии. Его отдел занимался подбором и расстановкой номенклатурных кадров по всей стране и во всех отраслях (сферах деятельности); более того, он осуществлял проверку деятельности партийных организаций на местах. В новой должности он стал делегатом XV съезда партии (декабрь 1927 г.) и XVI партийной конференции (апрель 1929 г.)^{79}. Авторитет его настолько возрос, что секретарь Татарского обкома партии М.М. Хатаевич летом 1928 года обратился с просьбой, чтобы Ежов заменил его в этой должности: «Есть у вас, в ЦК, крепкий парень Николай Ежов, он наведет порядок у татар…». И хотя в ЦК, вероятно, были согласны с просьбой Хатаевича, по тем или иным причинам новое назначение не состоялось^{80}.

В центральной прессе имя Ежова появилось в августе 1929 года как одного из трех авторов — наряду со Львом Мехлисом и Петром Поспеловым — статьи в теоретическом журнале партии «Большевик» под названием «Правый уклон в практической работе и партийное болото». На примере так называемого «астраханского дела», когда «морально-бытовое разложение» партийной верхушки в Астрахани способствовало «усилению частного капитала в рыбной промышленности» и «капиталистические элементы мирно врастали» в систему советского аппарата, авторы доказывали, что «партийное болото» на данном этапе «больше всего переплетается с правым уклоном». Это означает, что наряду с явными правыми уклонистами в партии имелись и скрытые правые уклонисты — «партийное болото». Авторы статьи призывали вести борьбу с характерными проявлениями «партийного болота» — местничеством, делячеством и аполитичностью^{81}.

В декабре 1929 года Ежов перешел из орграспредотдела на новую должность — заместителя народного комиссара (наркома) земледелия по кадрам^{82}. Наркомом земледелия был Яков Яковлев. Здесь впервые в жизни Ежову пришлось иметь дело с настоящими массовыми репрессиями. Когда в феврале 1930 года служба государственной безопасности — ОГПУ начала аресты и высылки сотен тысяч крестьян, названных «кулаками», то и наркомат земледелия не остался в стороне. В июне-июле 1930 года партийная организация наркомата земледелия выдвинула Ежова делегатом XVI съезда партии^{83}.

В нескольких статьях этого периода Ежов подтвердил свой радикализм. В марте 1930 года он опубликовал статью «Город — на помощь деревне» о мобилизации ноябрьским (1929) пленумом ЦК ВКП(б) 25 тысяч рабочих для коллективизации сельского хозяйства — демонстрации, как он указывал, помощи рабочего класса колхозному движению^{84}. Другая статья, вышедшая осенью того же года, «Кондратьевщина в борьбе за кадры», была выдержана в духе борьбы с «вредительством в земельных органах» и сельскохозяйственной науке. Отметив недавние заслуги ГПУ в разоблачении вредительской организации в сельском хозяйстве, Ежов призвал бороться со старыми специалистами, в большинстве своем, по мнению автора статьи, — реакционерами. И даже привел любопытные выкладки распределения настроений в профессорско-преподавательском составе сельскохозяйственных учебных заведений. «Советски» настроенных среди них насчитывалось около 30%, аполитичных или нейтральных было 25–30% — их Ежов назвал полюбившимся ему словом «болото», остальные принадлежали к «реакционным группировкам, враждебно настроенным, к советской власти». В статье Ежов утверждал, что необходимо принять серьезные меры к усилению пролетарской прослойки путем «социально-классового подбора» кадров в управленческих и земельных органах, в профессорско-преподавательском составе и среди обучающихся в сельскохозяйственных вузах. По его мнению, в этих организациях оставалось еще немало выходцев из «духовенства, купечества и дворянства». Ежов посчитал одним из методов вредительства проводившуюся старыми спецами линию на универсальное сельскохозяйственное образование, отметив, что именно поэтому «реакционная часть профессуры» выступила против «узкой специализации» вузов, их дробления и передачи в различные ведомства^{85}.

В статье, опубликованной в «Правде» в марте 1932 года, «Некоторые вопросы подготовки и расстановки кадров» Ежов продолжал высказывать радикальные взгляды на образование. Он с удовлетворением отмечал, что «ушли в прошлое многофакультетные университеты, оторванные от производства», а их место заняли специализированные высшие учебные заведения, подчиненные хозяйственным наркоматам, неразрывно связанные с производством и способные подготовить инженеров по определенным специальностям за три — четыре года. «Несмотря на сопротивление реакционной части профессуры, — как утверждал Ежов, — 40–45% учебного времени студенты стали проводить на предприятиях и, таким образом, лекционная система все больше и больше уступает место активным методам учебы». Обильно цитируя в этой статье Сталина и Кагановича, Ежов писал: «Наши высшие учебные заведения превращены в своеобразные предприятия, выполняющие заказы народного хозяйства на подготовку необходимых ему специалистов»^{86}.

Ежов вернулся на работу в партийный аппарат в ноябре 1930 года в качестве главы распредотдела, одного из двух отделов, образовавшихся в результате разделения орграспредотдела^{87}.[11] Это была ключевая должность по контролю за подбором и расстановкой партийных кадров. 21 ноября — через неделю после назначения — он был принят Сталиным в Кремле^{88}. Тем самым он явно становился допущенным в ближний круг соратников Сталина. Четыре дня спустя по предложению своего непосредственного начальника в аппарате ЦК Лазаря Кагановича Политбюро разрешило ему присутствовать на своих заседаниях и получать все материалы, рассылаемые членам ЦК^{89}. Другими словами, Ежов, хотя и не был членом ЦК, получал сведения о государственных и партийных делах наравне с членами Политбюро.

9 ноября 1931 года он снова был принят Сталиным вместе с Кагановичем, Молотовым и Ворошиловым; кроме них, также присутствовали заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода, Э.П. Берзин и С.А. Бергавинов^{90}. Два дня спустя Сталин подписал постановление Политбюро о добыче золота на Крайнем Севере. Было решено организовать государственный трест «Дальстрой» под непосредственным руководством Берзина и под контролем Ягоды и установить для треста жесткую программу добычи золота. Бергавинов, в качестве первого секретаря Дальневосточного крайкома партии, должен был изучить возможности использования ледоколов. А Ежов, Ягода и другие должны были «разработать льготы, которыми будут пользоваться как заключенные переселенцы, так и добровольцы за хорошую работу на Колыме (сокращение срока наказаний, восстановление в правах гражданства, обеспечение семей добровольно уехавших, повышение оклада и т.д.)»^{91}. Так было положено начало печально известной системе принудительного труда на Колыме.

После этой встречи произошел характерный инцидент. Когда Ежов выходил из Кремля вместе с Ягодой и Бергавиновым, Ягода предложил сесть в его автомобиль. По пути Ежов, одетый в легкое летнее пальто, очень сильно замерз. Ягода возмутился, что он так легко одет: как он мог так поступить, если на лечение его слабых легких были потрачены такие значительные средства! Ежов отвечал, что зимнего пальто у него нет. Тогда Бергавинов счел, что в таком случае он должен получить мех на зимнее пальто. В течение двух недель-он получил несколько отрезов беличьего меха, причем без всякого счета. По-видимому, Центральная Контрольная комиссия (ЦКК) узнала об этом, и затем Ежов послал объяснительную записку ее председателю Матвею Шкирятову, утверждая, что мех лежит неиспользованным в его квартире, и он готов поделиться им в любое время^{92}.

Этот эпизод следует рассматривать в связи с проблемами со здоровьем Ежова. Еще раньше, в июне 1931 года глава лечебно-санитарного управления (лечсанупра) Кремля доложил Кагановичу и Постышеву, что Ежов страдает туберкулезом легких, мизастенией, неврастенией, вызванной напряженной работой, анемией и недоеданием. Ему требовался немедленный двухмесячный отпуск по болезни в санатории на юге — например, в Абастумани в Грузии или в Кисловодске^{93}. В ноябре следующего года он снова сообщил ЦК, что Ежов болен еще и ангиной, а также страдает ишиасом. Ему требуется срочное обследование в Кремлевской больнице и диета, чтобы он мог поскорее вернуться к работе^{94}.

В Казани, не позже июня 1921 года, Ежов женился на Антонине Титовой, партийной функционерке низшего звена, которая была на несколько лет моложе его. Она поехала с ним в Краснококшайск и Семипалатинск, но летом 1923 года отправилась в Москву для учебы в Тимирязевской сельскохозяйственной академии. В конце 1925 года супруги воссоединились в Москве. С ними жила и мать Ежова, которой в то время было немногим более 60 лет, и двое детей его сестры Евдокии — подростки Людмила и Анатолий Бабулины, учившиеся в Москве. (Сама Евдокия вместе с 4 другими своими детьми жила в деревне недалеко от Вышнего Волочка Тверской области.) После окончания сельскохозяйственной академии в 1928 году Антонина поступила на работу в наркомат земледелия на должность начальника подотдела. При помощи мужа она опубликовала книгу «Коллективизация сельского хозяйства и крестьянская женщина». Однако примерно в 1930 году они развелись, поскольку Ежов, никогда не отличавшейся супружеской верностью, завязал серьезные отношения с другой женщиной^{95}.[12]

Ее звали Евгения Соломоновна (или Залмановна), урожденная Фейгенберг. Она родилась в 1904 году в большой еврейской семье в Гомеле, где ее отец был мелким торговцем. Там же, еще в юном возрасте она вышла замуж за Лазаря Хаютина. Потом она развелась с ним и стала женой журналиста и дипломата Александра Гладуна. С сентября 1926 года они жили в Лондоне, но были высланы из Великобритании в связи с действиями британских властей в мае 1927 года по отношению к советской торговой делегации и последующего разрыва дипломатических отношений между Москвой и Лондоном. Гладун вернулся в Москву, а Евгения стала на некоторое время машинисткой в советском торговом представительстве (торгпредстве) в Берлине, где летом 1927 года она познакомилась с писателем Исааком Бабелем и, возможно, имела роман с ним. По крайней мере, как утверждает вдова Бабеля, писатель знал Евгению еще со времени ее работы в одесском издательстве.

Прошло немного времени, и Евгения вернулась в дом мужа в Москве, а в ноябре 1927 года Ежов, вероятно, впервые появился у нее дома; они могли также встречаться и в санатории на берегу Черного моря. В 1939 году Гладун показал на допросе следующее: «Она называла Ежова восходящей звездой и поэтому ей было выгоднее быть с ним, чем со мной». В 1930 году Ежов женился на Евгении, которая взяла его фамилию. Они жили в центре Москвы. Евгения работала машинисткой в газете «Крестьянская газета», редактором которой был Семен Урицкий, с которым у нее, по-видимому, тоже был роман. Урицкий освободил ее от обязанностей машинистки, желая сделать ее журналисткой. У нее был своего рода салон, где она принимала писателей, артистов и дипломатов. Кроме Бабеля, постоянными гостями салона были писатели Лев Кассиль, Самуил Маршак, а также певец и музыкант Леонид Утесов^{96}.[13]

У Ежова, однако, были не только гетеросексуальные связи. 24 апреля 1939 года он написал признание в следственный отдел НКВД о своей «длительной подверженности пороку педерастии». Разумеется, слово «педерастия» означало гомосексуализм, но именно это признание, по-видимому, было обоснованным, и поэтому его следует процитировать более подробно:

В конце 20-х — начале 30-х годов Ежов пристрастился к пьянству. Позже Зинаида Гликина, давняя подруга Евгении еще по Гомелю и постоянная гостья в ее доме, показала на допросе: «Еще в период 1930–1934 гг. я знала, что Ежов систематически пьет и часто напивается до омерзительного состояния… Ежов не только пьянствовал. Он, наряду с этим, невероятно развратничал и терял облик не только коммуниста, но и человека»^{99}. Одним из его близких друзей, с которым он любил пьянствовать по ночам, был его коллега по наркомату земледелия Федор Михайлович Конар (Полащук); скорее всего, они познакомились в 1927 году. После ареста Ежов утверждал, что «Конар и я всегда пьянствовали в компании проституток, которых он приводил к себе домой»^{100}. Став заместителем наркома земледелия, Конар в январе 1933 был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Польши, два месяца спустя приговорен к смерти за «саботаж в сельском хозяйстве» и расстрелян^{101}.

Другим собутыльником был Лев Ефимович Марьясин, вместе с Ежовым бывший еще одним заместителем заведующего орграспредотделом с ноября 1927 года. В 1930 году он стал членом правления Госбанка СССР, а в следующем году — заместителем председателя; в 1934 году он был уже председателем правления Госбанка и заместителем наркома финансов. Имеются свидетельства о том, как Марьясин и Ежов любили убивать время. Напившись пьяными, они устраивали соревнование, кто из них, сняв штаны и сев на корточки, выпуская газы быстрее, сдует горку папиросного пепла с пятикопеечной монеты^{102}.

Через Марьясина Ежов познакомился с его шефом Георгием Леонидовичем Пятаковым. С 1928 года Пятаков был заместителем председателя, а в следующем году — уже председателем правления Госбанка СССР, а затем в 1932 он стал заместителем наркома тяжелой промышленности. На суде в 1940 году Ежов рассказал о своей обиде на Пятакова: «Обычно Пятаков подвыпив, любил издеваться над своими соучастниками. Был случай, когда Пятаков, будучи выпивши, два раза меня кольнул булавкой. Я вскипел и ударил Пятакова по лицу и рассек ему губу. После этого случая мы поругались и не разговаривали»^{103}. Марьясин пытался помирить обоих, но Ежов отказался и, в конце концов, порвал и с Марьясиным. Все эти и другие знакомые Ежова были впоследствии осуждены как «троцкисты» и т.п., а когда в 1939 году Ежов сам был арестован, его, конечно же, обвинили в контактах с этими «врагами».

В ранние годы начала карьеры Ежов еще не имел репутации жестокого и беспощадного исполнителя. Его вовсе не считали плохим человеком. В провинции он производил впечатление «нервного, но действующего из лучших побуждений и внимательного человека, свободного от высокомерия и бюрократических манер»^{104}. Когда Юрий Домбровский встретился с коллегами Ежова по партийной работе в Казахстане, никто из их не сказал о нем ничего плохого: «Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек… Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах»^{105}. В том же духе говорила о нем Анна Ларина (Бухарина): «Он отзывался на любую малозначительную просьбу, всегда чем мог помогал»^{106}. А Надежда Мандельштам встретила Ежова в воскресном доме отдыха для партийных руководителей в 1930 году, и он показался ей «скромным и довольно покладистым человеком»^{107}. В общем, по отзывам современников, он производил впечатление «хорошего парня» и «хорошего товарища»^{108}.

В конце 20-х годов Лев Разгон, женатый на падчерице Ивана Москвина, часто встречался с Ежовым в семейном кругу: «Ежов совсем не был похож на вурдалака. Он был маленьким, худеньким человеком, всегда одетым в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел за столом тихий, немногословный, слегка застенчивый, мало пил, не влезал в разговор, а только вслушивался, слегка наклонив голову»^{109}. Жена Москвина беспокоилась, почему он так мало ест; ее очень заботило его здоровье (он страдал туберкулезом). У него был приятный голос, и в компании он иногда пел народные песни. Москвин ценил его как безупречного исполнителя. Когда его бывший протеже стал шефом НКВД, он сказал Разгону: «Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным — он все сделает. У Ежова есть только один, правда существенный недостаток: он не умеет останавливаться… И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить»^{110}.[14]

В самом начале 30-х годов известность Ежова перешагнула границы страны. Его беспощадно точный психологический портрет появился на страницах «Социалистического вестника»: «Бывший питерский рабочий-металлист, едва ли не с Путиловского завода, он принадлежит к тому типу рабочих, который хорошо знаком каждому, кто в былые годы вел пропаганду в рабочих кружках Петербурга. Маленькой ростом, — почти карлик, — с тонкими, кривыми ножками, с асиметрическими чертами лица, носящими явный след вырождения (отец — наследственный алкоголик), со злыми глазами, тонким, пискливым голосом и острым, язвительным языком… Типичный представитель того слоя питерской «мастеровщины», определяющей чертой характера которых была озлобленность против всех, кто родился и вырос в лучших условиях, кому судьба дала возможность приобщиться к тем благам жизни, которых так страстно, но безнадежно желал он.

В умелых руках из таких людей вырабатывались незаменимые агитаторы; особенно охочи они были на всевозможные проделки против мастеров, сыщиков. Нередко они являлись инициаторами различного рода актов мелкого саботажа… Но к методической, настойчивой работе они всегда были неспособны, мало-мальски длительная безработица почти неизменно уводила их из рядов рабочего движения, — к анархистам, к махаевцам (анти-интеллигентские настроения им были свойственны едва ли не от рождения)»^{111}.

Помимо прочего, здесь, надо сказать, — поразительное знание некоторых деталей ранней биографии Ежова! Об этом мог знать только человек из «близкого круга». И нелюбовь Ежова к интеллигентам кажется вполне очевидной.

Некоторые современные авторы также пишут о том, что классовые инстинкты Ежова сформировались в сильно политизированной среде, в условиях обострения противоречий между рабочими и предпринимателями. Например, Р.В. Торстон высказывает следующее предположение: «Возможно, именно эта атмосфера сделала Ежова менее терпимым по отношению к управленцам и бюрократам, по которым террор в конце тридцатых годов прошелся особенно сильно»^{112}. Хотя, российский историк О.В. Хлевнюк указывает, что последующая деятельность Ежова не была в первую очередь направлена против так называемых специалистов по экономике, а в некоторых случаях он даже защищал их^{113}. Так, в 1933 году говорили, что он защищал управляющих угольных шахт, которых в некоторых регионах слишком часто снимали с работы, что весьма отрицательно сказывалось на добыче угля^{114}.

Но одно дело политические или экономические интересы текущего момента и совсем другое дело — то, какие чувства действительно испытывал к интеллигенции Ежов. Как отмечалось в цитированной выше статье «Социалистического вестника», он как личность сложился, несомненно, в годы революции: «Анти-интеллигентская закваска в этой обстановке нашла благоприятную почву для развития. Озлобленность против интеллигенции — и партийной, в том числе, — огромная, — надо видеть, каким удовольствием сияют его глазки, когда он объявляет какому-нибудь из таких интеллигентов о командировке его на тяжелую работу в провинцию…»^{115}.

Позднее, став наркомом внутренних дел, Ежов потрудился выяснить, кто же тогда передал материалы о нем за границу. И выяснил! Как заявил Ежов в своем последнем слове на суде: «В этой статье было очень много вылито грязи на меня и других лиц. О том, что эта статья была передана именно Пятаковым, установил я сам»^{116}. Однако существуют и другие объяснения столь глубокой информированности западной прессы о личности и особенностях характера Ежова. Столь точные детали мог передать Исаак Бабель, тесно друживший с женой Ежова и выезжавший за границу приблизительно в то же время^{117}. Коллеги Ежова в партийном руководстве дружно свидетельствовали о его больших организаторских способностях и «железной хватке», говорили о его энергичности и твердой руке^{118}. И, самое главное, он был «беспредельно предан Сталину»^{119}. Как пишет Рой Медведев, «влияние Сталина на Ежова стало полным, неограниченным, почти гипнотическим»^{120}. Вождь партии сделал его ключевой фигурой в борьбе с «врагами народа» — то есть с теми, кто был против его единоличной власти.

В апреле 1933 года ЦК дал поручение, в том числе и распредотделу во главе с Ежовым провести чистку рядов партии, аналогичную тем, которые были организованы в 1921 и 1929 годах[15]. Все члены партии должны были пройти проверку на предмет того, могут ли они и дальше оставаться в ее рядах, во время чистки прием новых членов не производился. В результате чистки многие были изгнаны из партии[16]. Она происходила до мая 1935 года, а за ней последовали еще две кампании под руководством Ежова, которые длились до сентября 1936 года^{121}.[17]

Когда в январе 1934 года открылся XVII съезд партии, Ежов был избран членом секретариата и председателем мандатной комиссии съезда^{122}. На съезде он был избран членом ЦК, а по окончании съезда — заместителем председателя комиссии партийного контроля (КПК)^{123}. Как сообщалось, глава КПК Каганович лично выбрал его на пост заместителя^{124}. На пленуме ЦК, созванном после съезда, он стал и членом оргбюро^{125}. В марте ему было поручено руководить работой промышленного отдела ЦК, а в декабре он сменил Андрея Жданова на посту председателя Комиссии по командировкам за границу^{126}. Его карьерный взлет происходил необычайно быстро, как будто бы Сталин специально выделил его и доверял больше, чем кому-либо еще. С этого же времени Ежов был связан с деятельностью органов государственной безопасности. 20 февраля 1934 года он присутствовал на заседании Политбюро^{127}, когда по инициативе Сталина было принято решение о реорганизации ОГПУ и об образовании союзного Народного Комиссариата Внутренних дел (НКВД)^{128}. Месяц спустя в этой связи Политбюро поручило комиссии под председательством Куйбышева и с участием Ежова подготовить реформу законодательства^{129}. Несколько дней спустя Ежов вместе со Сталиным вошел в состав другой комиссии Политбюро под председательством Кагановича и получил задание разработать положение, регулирующее работу НКВД и Особого совещания^{130}. В результате 10 июля ОГПУ было упразднено, а его функции перешли вновь организованному НКВД под руководством Генриха Ягоды, заместителями которого стали Я.С. Агранов и Г.Е. Прокофьев. В состав НКВД вошло Главное Управление Государственной Безопасности (ГУГБ) в качестве основного подразделения, а также: ГУЛАГ, Главное управление рабоче-крестьянской милиции и другие подразделения. В отличие от ОГПУ, НКВД не получил права выносить смертные приговоры или приговаривать к лишению свободы или ссылке на срок более пяти лет. В отношении лиц «признанных социально опасными» сохранившееся при НКВД Особое совещание (ОСО) имело право выносить приговор до пяти лет (с апреля 1937 года — до восьми лет) ссылки или лагеря. Право вынесения более суровых приговоров по делам об «измене Родине», шпионаже, терроре и другим вариациям 58 статьи Уголовного кодекса РСФСР было делегировано судам (Военной Коллегии Верховного Суда, военным трибуналам, спецколлегиям судов)^{131}. В мае 1935 года внесудебные полномочия, аналогичные ОСО НКВД, появились и у региональных органов НКВД. Был выпущен приказ об организации троек при НКВД республик и УНКВД краев и областей^{132}. Это были так называемые «милицейские тройки», возглавляемые начальниками милиции. В основном они рассматривали дела о нарушении паспортного режима и бродяжничестве. 

Как и прежде, здоровье Ежова оставалось плохим. Однако теперь его положение стало столь высоким, что он получил право лечения за границей. Решением Политбюро от 28 мая 1934 года Ежову был предоставлен отпуск (с 1 июня) на 2 месяца, а место отдыха было предложено определить Кагановичу и самому Ежову^{133}. Ежов отправился отдыхать в Нальчик. Но его здоровье настолько пошатнулось, что вызвало тревогу кремлевских врачей. Два профессора по просьбе Лечсанупра Кремля обследовали Ежова и вынесли заключение «о резком ухудшении состояния его здоровья», повышении температуры, обострении заболевания и общем истощении нервной системы. Было рекомендовано «провести специальный курс лечения в заграничном санатории». 5 июля начальник Лечсанупра информировал об этом Жданова. Политбюро дважды рассматривало вопрос об отдыхе Ежова. Сначала 11 июля было решено направить его за границу с выдачей 1200 рублей в валюте. Но этого было явно мало для хорошего лечения. И 15 июля начальник Лечсанупра Кремля направил, теперь уже всем членам Политбюро, более подробное описание недугов Ежова. В письме говорилось, что он «страдает резко выраженным общим упадком питания с прогрессирующим падением веса, общей слабостью и понижением работоспособности, раздражением нервной системы, катаром желудочно-кишечного тракта, хроническим поражением кожи (чешуйчатый лишай) и хроническим неактивным процессом в легких и бронхиальных железах с постоянной субфебрильной температурой. Все явления усилились в последнее время в результате очень большого переутомления». Далее говорилось о необходимости полного отдыха сроком на 3 месяца, а для начала курса лечения провести некоторое время в клинике Карла фон Ноордена в Вене, а затем курортное лечение на 3 недели (Франценсбад в Чехословакии или Бад-Гаштейн), после чего предлагалось «санаторно-климатическое лечение в очень хороших климатических условиях на умеренной горной высоте (лучше всего Меран в Тироле)». В числе подписавших заключение лечащих Ежова врачей стояла и подпись доктора Левина. В этом же письме говорилось о недостаточности выделенных для лечения средств.

На здоровье столь нужного ему в будущем Ежова Сталин решил не экономить, и наложил на письмо Лечсанупра резолюцию: «Отпустить т. Ежова с женой, дать им пока что 3000 рублей золотом под отчет. Отправить немедля. Срок отпуска три месяца. И. Сталин». Политбюро дружно проголосовало за это предложение и 17 июля 1934 года оно было принято^{134}.

В Москве интересовались ходом лечения Ежова. Начальник Лечсанупра Кремля 25 августа сообщил Кагановичу о том, как обстоят дела. К тому времени Ежов с женой уже находились в Бад-Гаштейне и принимали предписанные Ноорденом радиоактивные ванны и уколы. Их навестил поверенный в делах СССР в Австрии Некунде — проведать и сообщить в Москву новости. Некунде писал, что ванны Ежову помогают: «Появился на редкость большой аппетит, соблюдает строгую диету, но по обыкновению чересчур много курит. Лишаевидные места на локтях и ногах почти совершенно исчезли». Бад-Гаштейн Ежов должен был оставить 25 августа и отправиться в клинику к Ноордену, а затем, вероятно, в Италию на «нахкур», — как писал Некунде, — и тут же с тревогой сообщал, что сам Ежов «начинает поговаривать об отъезде домой на работу». Для поездки в Италию требовались еще деньги, и Политбюро, вняв тревогам Некунде, 26 августа приняло решение: «Выдать т. Ежову Н.И. дополнительно 1000 рублей золотом для окончания лечения. Запретить т. Ежову выезд в СССР до окончания отпуска»^{135}.

В общем, здоровье и работоспособность будущего «железного наркома» обошлось казне в кругленькую сумму. Милость Сталина и лечение в Вене еще аукнется Ежову. После ареста, на следствии его заставят «вспомнить», что там он, якобы, имел интимную связь с медсестрой, а когда врачу стало известно об этом, то он завербовал его самого в качестве «агента германской разведки»^{136}. Кстати, почему германской? Ведь Австрия тогда еще не входила в состав Германии.

В начале октября Ежов вернулся в Москву, сообщив Сталину, который в это время отдыхал в Сочи, что снова приступает к работе. Он писал, что чувствует себя хорошо, однако соблюдает диету, и в течение последующих шести месяцев ему должны удалить аппендикс, чтобы улучшить работу пищеварительного тракта. По-видимому, и за границей он не оставлял вне своего внимания интересы органов госбезопасности. Так, он сообщил Сталину, что наблюдал за работой советских учреждений за границей и желает доложить об этом^{137}.

Вероятно, Сталин персонально опекал Ежова потому что выбрал его в качестве своего главного помощника в реализации планов по осуществлению генеральной чистки. Это стало ясным после убийства главы ленинградской партийной организации Сергея Кирова 1 декабря 1934 года. В соответствии с одной из версий этих событий, в тот же день утром, когда произошло убийство, Ежов был вызван к Сталину и провел в его кабинете достаточно долгое время^{138}. Однако в журнале регистрации посетителей кабинета Сталина Ежов в этот день вообще не упоминается^{139}. Лишь на следующий день, когда Сталин отбыл в Ленинград на специальном поезде, Ежов был среди тех, кто сопровождал его, а по прибытии в Ленинград он присутствовал при допросе Сталиным убийцы Кирова Николаева^{140}. Спустя два дня после убийства Политбюро одобрило чрезвычайное постановление, упрощающее процедуру вынесения обвинительного приговора и приведения его в исполнение для лиц, обвиняемых в терроризме. В последующие годы во время чисток этот закон от 1 декабря 1934 года применялся в широких масштабах^{141}.

Сталин поручил Ежову наблюдение за расследованием вместе с лидером комсомола А.В. Косаревым и заместителем Ягоды по вопросам госбезопасности Аграновым^{142}. Несмотря на отсутствие каких-либо фактов, Сталин приказал сфабриковать дело по обвинению в этом убийстве против Каменева, Зиновьева и других бывших участников партийной оппозиции. Однако руководство НКВД с недоверием отнеслось к такой версии событий и попыталось проигнорировать этот приказ Сталина. И тогда для Ежова пришло время сыграть свою роль. Фактически Сталин назначил его своим представителем в НКВД. Ягода не придал тогда этому значения, а после, уже будучи арестованным, дал показания, что после убийства Кирова «начинается систематическое и настойчивое вползание в дела НКВД Ежова». Не спрашивая Ягоду, он непосредственно связывался с отделами ГУГБ и «влезал сам во все дела»^{143}. На совещании в НКВД в декабре 1936 Ежов подтвердил, что последние два года работал в очень тесном контакте с НКВД[18].

Вмешиваясь во все детали расследования, Ежов придал ему именно то направление, которое хотел Сталин, в своих подробных сообщениях он разоблачал врагов и шпионов. Ягода, действуя по собственному усмотрению, чинил препятствия; как Ежов объяснял позднее, НКВД смотрел в другую сторону и не хотел допускать его к материалам дела, пока не вмешался сам Сталин. Вождь партии стал угрожать Ягоде: «Смотрите, морду набьем…» Он приказал главе НКВД арестовать тех, на кого Ежов собрал материалы. Ягода исполнил это, но явно против своего желания^{144}.

В феврале Ежов доложил Сталину, что завершил подготовку материалов примерно на тысячу бывших ленинградских оппозиционеров, триста из них были арестованы, а остальные сосланы; кроме того, несколько тысяч так называемых «бывших» были высланы из города^{145}. В декабре 1934 убийца Кирова Николаев предстал перед судом и был расстрелян; в следующем месяце состоялся процесс по делу «московского центра» над Зиновьевым, Каменевым и другими, они получили от пяти до десяти лет за «идеологическое соучастие» в убийстве^{146}. С этого времени Ягода направлял Ежову все протоколы допросов главных оппозиционеров и заговорщиков.

Полномочия Ежова не ограничивались расследованием этих дел, постепенно он получил возможность контроля над всем НКВД. В памятной записке Сталину он обращал внимание на «недостатки в работе НКВД», критикуя деятельность последнего по работе с информаторами и агентурой. Методы вербовки агентуры «граничили с контрреволюцией»: «При таких условиях вербовки иностранная разведка без труда может насадить свою агентуру, подсунув своих людей в виде агентов ЧК». НКВД, как писал Ежов, был гораздо меньше компетентен в расследовании, чем в розыске. В целом, квалификация сотрудников НКВД была недостаточной, и чистка, которую он лично провел в ленинградском управлении НКВД, по его мнению, «должна быть расширена». В Ленинграде Ежов проверил 2747 сотрудников НКВД и 3050 сотрудников милиции, в результате 298 сотрудников были сняты с работы, из них 21 заключен в лагерь, а по милиции сняты с работы 590 человек, из которых 7 осуждено^{147}. Ежов просил у Сталина разрешения на созыв совещания руководящего состава НКВД, где он намеревался выступить с резкой критикой этих недостатков^{148}. Сталин дал такое разрешение, и в феврале 1935 года Ежов созвал это совещание^{149}. 31 марта Политбюро приняло решение «передать на распоряжение Ежова» положения об НКВД и ГУГБ^{150}. Прокурор СССР Иван Акулов также предоставил ему свои критические замечания о методах работы НКВД^{151}.

В итоге с декабря 1934 года Ежов стал главным контролером деятельности НКВД. 1 февраля ЦК избрал Ежова секретарем. Он получил кабинет в здании ЦК на Старой площади, на пятом этаже, где также размещались Оргбюро и Секретариат. Для входа на пятый этаж требовались «спецпропуска» даже постоянным работникам ЦК^{152}. Это было очень значимое место, в брежневские времена на этом этаже, помимо самого Генсека, имели кабинеты только двое его самых влиятельных заместителей: секретари ЦК М.А. Суслов и А.П. Кириленко. В бытность заведующего Распредотдела Ежов имел на Старой площади кабинет поскромнее. Кроме Сталина и Ежова, в Секретариат с этого времени также входили Каганович, Жданов и Андреев (с 28 февраля). В качестве секретаря ЦК Ежов имел трех помощников: С.А. Рыжову, В.Е. Цесарского и И.И. Шапиро, причем двое последних работали с ним еще в отделе промышленности и остались с ним и в последующие годы^{153}. Более того, 27 февраля 1935 года Политбюро назначило его председателем Комиссии партийного контроля вместо Кагановича, который стал Наркомом путей сообщения^{154}. Теперь он стал фактическим верховным судьей партии, расследовавшим дела об идеологических отклонениях, нарушениях устава партии и должностных преступлениях и выносившим наказание. С 10 марта 1935 года он стал исполнять основные обязанности главы отдела руководящих партийных организаций (ОРПО). Этот отдел был организован сразу же после XVII съезда партии вместо Распредотдела и занимался подбором и расстановкой номенклатурных кадров. Первым руководителем ОРПО был Д.А. Булатов, однако, с его переходом на другую работу с декабря 1934 года этот пост освободился. С этого времени Ежов подписывал документы ОРПО, а теперь он был и официально назначен его главой^{155}. Руководство промышленным отделом перешло от него к Андрею Андрееву, который также был назначен вести заседания Оргбюро Ц.К. А на Ежова была возложена равная с Андреевым ответственность за подготовку повестки дня заседаний Оргбюро^{156}.

Как утверждает О.В. Хлевнюк, в результате всех этих перестановок в руководстве Каганович утратил свое положение второго человека после Сталина. Формально его сменил Андреев, но влияние последнего было сильно ограничено необходимостью разделять руководящие функции в Оргбюро с Ежовым, Каганович остался секретарем ЦК и членом Оргбюро. Роли и влияние Андреева и Ежова были в той или иной степени сбалансированы. Хотя Ежов не был (как и Андреев) членом Политбюро, он контролировал кадровую политику партии и руководил основными политическими кампаниями, принимал активное участие в работе Политбюро и получил от Сталина поручение контролировать НКВД и организовывать чистки^{157}. Стремительное продвижение Ежова в ЦК, о котором известно довольно мало, объясняется его устойчивым положением и исполнительностью, «огромным нюхом», а также сильной поддержкой со стороны Кагановича и Сталина^{158}.

Как указывают многие авторы, 13 мая 1935 года Политбюро на секретном заседании образовало специальную комиссию «по безопасности» во главе со Сталиным и его заместителем Ежовым и якобы целью комиссии была подготовка предстоящей ликвидации «врагов народа» или — массовых репрессий. Для этого началась подготовка «списка врагов» и тому подобные мероприятия^{159}. А кое-где даже приводится закавыченный текст этого, якобы имевшего место решения^{160}. Однако, как показала проверка протоколов Политбюро и других материалов в партийных архивах, — это фальсификация. В то же время, в январе 1935, согласно инструкции аппарата ЦК, региональные партийные организации начали составлять списки членов партии, ранее исключенных за принадлежность к «троцкистскому и троцкистско-зиновьевскому блоку». Как указывает Хлевнюк, последующие аресты производились именно на основании этих списков^{161}.

В действительности на заседании Политбюро от 13 мая 1935 года было одобрено подготовленное Ежовым письмо ЦК ко всем партийным организациям «О беспорядках в учете, выдаче и хранении партбилетов и о мероприятиях по упорядочению этого дела»^{162}. В письме утверждалось, что партийные организации виновны «в грубейшем произволе в обращении с партийными билетами» и «совершенно недопустимом хаосе в учете коммунистов». В результате этого «враги партии и рабочего класса» получали доступ к партийным документам и «прикрывались ими в своей гнусной работе». В письме приводились конкретные примеры «вражеских действий», хищения и подделки партбилетов и т.п., и содержалось грозное предупреждение: «каждый утерянный и похищенный партбилет позволяет проникнуть в наши ряды заклятым врагам партии, шпионам, предателям рабочего класса». Письмо предписывало искоренить в кратчайшие сроки «организационную распущенность», проявления «ротозейства и благодушия» и «навести большевистский порядок в нашем собственном партийном доме». И не может быть и речи об открытии приема в партию, — говорилось в письме, — пока не будет наведен порядок. В письме был сформулирован ряд мер, которые партийные организации должны были осуществить в течение двух — трех месяцев, чтобы достичь большего контроля и дисциплины. Ответственность за наведение порядка на местах возлагалась на вторых секретарей партийных организаций и заведующих отделами руководящих партийных органов^{163}.

В своем докладе на декабрьском (1935) пленуме ЦК ВКП(б) Ежов пояснил, что это письмо было подготовлено по прямому указанию Сталина. Он сообщил, что в течение 1934 года ЦК принял ряд решений о недостатках в работе с партийными документами в некоторых партийных организациях. Под руководством Ежова ОРПО контролировал выполнение этих решений. Затем на заседании Оргбюро ЦК Сталин указал на факты «хаоса» и «произвола» в работе с партийными документами и потребовал наведения строгого порядка, а до тех пор обмен партбилетов и прием новых членов в партию проводиться не должны. Результатом такой постановки вопроса и стало письмо ЦК от 13 мая 1935 года^{164}.

На заседании Оргбюро ЦК 27 марта 1935 года Сталин пояснил, что он против приема новых членов, пока «хороших ребят иногда вычищают из партии, а мерзавцы в партии остаются, потому что они очень ловко изворачиваются». Сталин посчитал необходимым направить специальное письмо партийным организациям и поручил это Ежову, пояснив: «Завоевали мы власть, взяли ее в свои руки и не знаем, как с нею быть. Так и сяк переворачиваем, как обезьяна нюхала очки, и лижем, и все… Плохие мы наследники — вместо того, чтобы накапливать новый моральный капитал, мы его проживаем»^{165}.

Таким образом, Ежов возглавил кампанию по проверке партийных документов с целью «разоблачения пролезших в партию чуждых людей»^{166}. Она стала логическим продолжением партийной чистки, начатой в апреле 1933 года. Однако теперь, пользуясь своим многократно выросшем влиянием, Ежов смог привлечь органы НКВД непосредственно для проверки коммунистов. Из-под его пера вышел текст оригинального совместного циркуляра ЦК ВКП(б) и НКВД СССР, предписывающего силами чекистов с помощью агентурной и следственной работы проводить «разработку вызывающих сомнение членов ВКП(б)», а также проводить и аресты «выявленных шпионов, белогвардейцев, аферистов»[19]. Наверняка такое новаторство в организации партийной работы вызвало одобрение Сталина.

В начале 1935 года Зиновьев и другие были наказаны относительно мягко, но этим дело не кончилось. По рекомендации Сталина и консультируясь с ним, Ежов стал писать книгу о зиновьевцах под названием «От фракционности к открытой контрреволюции». 17 мая 1935 года он послал Сталину первую главу «Этапы борьбы зиновьевско-каменевской и троцкистской контрреволюционной группы против партии». Четыре следующие запланированные главы были еще не готовы. Он обратился к Сталину за указаниями, так как журнал «Большевик» намеревался опубликовать главу до того, как будет готова вся книга^{167}. Сталин дал свой комментарий, то же сделали Шкирятов и Ярославский, однако ни эта глава, ни сама книга так никогда и не были опубликованы^{168}.

Название книги указывало на то, что, по мнению автора, существовала прямая связь между внутрипартийной фракционностью Зиновьева, Каменева и тех, кто их поддерживал с середины 1920-х годов, с их причастностью к убийству Кирова: логическим развитием этого стал переход зиновьевцев от внутрипартийной оппозиции к открытой контрреволюции. Еще в 1925 году образовался «блок троцкистов и зиновьевцев», «объединивший в борьбе против партии все антипартийные группировки». Не имея никакой поддержки внутри партии, зиновьевцы повторно публично отреклись от своей позиции, обещав отказаться от фракционности, однако это был всего лишь обманный маневр с целью избежать уничтожения, и в конце 1927 года среди них преобладал «явно террористический» настрой по отношению к Сталину. Как писал Ежов, они уже тогда «пытались обезглавить революцию, уничтожив товарища Сталина».

Далее Ежов утверждал, что в конце 1920-х годов зиновьевцы возглавили подпольные центры в Москве и Ленинграде, рассчитывая извлечь пользу из самого факта появления правых уклонистов, чтобы вернуться к власти. Зиновьев и Каменев предприняли определенные шаги к «сговору с правыми» с целью организации «совместного выступления» и «об этом конкретном плане выступления против партии и договаривались по поручению своих групп Бухарин и Каменев» (их встреча состоялась в апреле 1928 года). В 1929 году эти планы были сорваны благодаря ликвидации правой оппозиции, однако в 1932 году активная деятельность зиновьевской организации возобновилась. Проводились переговоры с «левыми уклонистами» (Ломинадзе и другие) и с группой правых Рютина, а также поиски контактов с троцкистским подпольем. Зиновьев, Каменев и их сторонники возлагали надежды на империалистическую агрессию против Советского Союза, чтобы создалась благоприятная ситуация для свержения руководства партии. Когда стала ясна бесперспективность этих надежд, они всерьез рассматривали планы организации террора: «Как один из наиболее реальных способов вызвать затруднения — намечается террор в отношении виднейших руководителей партии и правительства». И в соответствии с этими планами «в составе “Ленинградского центра” образуется подпольная террористическая группа, поставившая своей целью организацию убийства товарищей Кирова и Сталина». Этой группе удалось достичь лишь первой из поставленных целей. Одновременно имело место тесное взаимодействие с троцкистами, которые также были информированы о террористической деятельности зиновьевской организации. Более того, троцкисты «также встали на путь организации террористических групп».

Сталин немного отредактировал этот текст, сделав несколько несущественных замечаний. Можно сделать вывод о том, что он был вполне согласен с написанным^{169}.

В бумагах Ежова можно найти более расширенный (возможно, более поздний) вариант той же самой работы. В нем Ежов приводит подробности, связанные с так называемым «кремлевским делом». Впервые месяцы 1935 года была арестована большая группа сотрудников обслуживающего персонала Кремля, причем среди них был и брат Каменева. Их обвинили в подготовке покушения на жизнь Сталина. На июньском (1935) пленуме ЦК Ежов уже использовал полученные от них показания против секретаря ЦИК Авеля Енукидзе. Как утверждал Ежов, уже было доказано — зиновьевцы и троцкисты перешли к террору, в первую очередь, предприняв попытки покушения на Кирова и Сталина. Зиновьев организовал террор в Ленинграде, а Каменев в Москве, и они действовали в контакте с троцкистами. По убеждению Ежова, убийство Кирова, организованное Зиновьевым и Каменевым, было «лишь одним звеном в цепи террористических планов зиновьевско-каменевской и троцкистской групп»^{170}.

Эта деятельность Ежова инициировала преследование бывшей внутрипартийной оппозиции. Особенность состояла в том, что принадлежность к внутрипартийной оппозиции интерпретировалась как преступление путем связывания ее с конкретной террористической деятельностью. Это делалось по инициативе Сталина. Несколько оппозиционных течений внутри партии тесно увязывались друг с другом и назывались «блоками». Но Ежов явно не указывал на существование некоего общего блока зиновьевцев, троцкистов и правых, а также не связывал правых с террором. Этим, возможно, объясняется то, что его книга не была опубликована: ее текст устаревал на глазах, ведь Сталину требовалось все больше и больше уличающих фактов. В любом случае приписывание террористических планов лидерам бывшей внутрипартийной оппозиции неизбежно означало их физическое уничтожение в будущем. Но проблема была не только в преследовании бывших оппозиционеров. 11 февраля 1935 года комиссии Политбюро под руководством Ежова, в которую входили деятели контрольной комиссии 3. М. Беленький и М.Ф. Шкирятов, было поручено проверить работников аппарата ЦИК СССР, а также и ВЦИК на предмет «элементов разложения»^{171}. В июне 1935 года Каганович проинформировал пленум ЦК о том, что как только Сталин получил новую информацию по «кремлевскому делу», он созвал свое окружение, заявив, что «здесь что-то нечисто», и поднял вопрос о смещении Енукидзе с поста секретаря ЦИК СССР^{172}. 21 марта Политбюро перевело его в ЦИК Закавказья^{173}. Таким образом, информация о кремлевском деле появилась, скорее всего, незадолго до этой даты, и Сталин лично предпринял первый шаг, приведший к смещению Енукидзе.

Ежов получил в свое распоряжение материалы НКВД и, основываясь на них, написал для ЦК предварительный доклад, касавшийся «работы аппарата ЦИК СССР и товарища Енукидзе». 21 марта после правки, которая, возможно, была сделана Сталиным и Молотовым, текст этого документа был одобрен Политбюро. В нем говорилось, что в начале года среди работников персонала Кремля велась контрреволюционная деятельность, направленная против Сталина и руководства партии; а в настоящее время НКВД обнаружил даже несколько связанных между собой контрреволюционных групп, которые совместно пытались организовать покушение на Сталина и других руководителей. Многие члены этих групп пользовались поддержкой и защитой Енукидзе, который назначал их на должности, а с некоторыми из женщин даже сожительствовал. Однако, в докладе признавалось, что Енукидзе не знал о подготовке покушения на Сталина; но классовый враг использовал его как человека, «потерявшего политическую бдительность и проявившего не свойственную коммунисту тягу к бывшим людям»^{174}.

Несколько дней спустя руководство согласилось на просьбу Енукидзе об отправлении его вместо Тифлиса в Кисловодск на лечение. 8 мая Енукидзе даже попросил об освобождении его от обязанностей председателя ЦИК Закавказья по состоянию здоровья и предоставлении ему работы в Москве, а если это невозможно — на Северном Кавказе в качестве местного уполномоченного ЦИК^{175}. Хотя Ежов просил у Сталина разрешения на вызов Енукидзе для допроса, Сталин согласился с просьбой Енукидзе, и 13 мая, по его предложению, Политбюро освободило Енукидзе от прежних обязанностей и назначило его уполномоченным ЦИК СССР в районе Кавказских Минеральных вод^{176}.

Две недели спустя Енукидзе вернулся в Москву на пленум Ц.К. Ежов выступил со своей первой речью на пленуме 6 июня. Предварительно она была одобрена Сталиным^{177}. Ежов сообщил, что хотя следствие по делу об убийстве Кирова не полностью раскрыло роль Зиновьева, Каменева и Троцкого в подготовке террористических актов против руководителей Советского Союза, однако оно обнаружило новые факты в расследовании «кремлевского дела», свидетельствовавшие о том, что они были не только подстрекателями, но и «прямыми организаторами» убийства Кирова, а также «подготавливавшегося в Кремле покушения на товарища Сталина». Далее Ежов сказал, что НКВД вскрыл до пяти террористических групп в Кремле и вне его, которые готовили покушение, и все они были связаны с Зиновьевым, Каменевым и Троцким. Таким образом, «непосредственное участие Каменева и Зиновьева в организации террористических групп» было доказано, равно как и ответственность Троцкого за организацию террора.

Далее Ежов выступил против Енукидзе. Террористические группы использовали недостаток бдительности у многих коммунистов по отношению к врагам, а также «преступное ротозейство, благодушие и разложение». Наиболее явным примером такой «политической слепоты» был секретарь ЦИК Енукидзе, глава аппарата Кремля. В результате потери им бдительности зиновьевцам и троцкистам удалось проникнуть в Кремль и организовать там террористические группы. В результате личных действий Енукидзе аппарат ЦИК стал «крайне засоренным чуждыми и враждебными советской власти элементами», которые смогли беспрепятственно «свить там свое контрреволюционное гнездо». Эти и другие контрреволюционные элементы пользовались покровительством Енукидзе. Таким образом, в Кремле создалась обстановка, «при которой террористы могли безнаказанно готовить покушение на товарища Сталина». Енукидзе, подчеркивал Ежов, являлся «наиболее типичным представителем разложившихся и благодушествующих коммунистов, разыгрывающих из себя, за счет партии и государства, “либеральных” бар, которые не только не видят классового врага, но фактически смыкаются с ним, становятся невольно его пособниками, открывая ворота врагу для его контрреволюционных действий»^{178}. В связи с этим Ежов рекомендовал вывести Енукидзе из состава ЦК.

На пленуме Енукидзе подвергся атакам со всех сторон. В свою защиту он говорил, что персонал Кремля принимался на работу лишь после проверки НКВД, но это тут же было объявлено ложью главой последнего Ягодой. Однако это не избавило Ягоду от необходимости защищать самого себя. Он осознавал, что часть ответственности лежит и на нем: «Я признаю здесь свою вину в том, что я в свое время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь». Ягода потребовал ареста Енукидзе и расследования его действий^{179}.

Ежов в заключительном слове, обращаясь к Енукидзе объяснял, в чем состояла его главная вина: «Всю эту белогвардейскую мразь, которая засела в Кремле, вы изо дня в день поддерживали, всячески защищали, оказывали им материальную помощь, создали обстановку, при которой эти отъявленные контрреволюционеры, террористы, чувствовали себя в Кремле, как дома, чувствовали себя хозяевами положения». В своей речи он выступил в поддержку такого решения, которое «еще больше закалит ряды партии и позволит до конца выкорчевать политическую слепоту, моральное и политическое разложение, гнилой либерализм, которыми, к сожалению, как мы видели на примере Енукидзе, еще страдают некоторые коммунисты»^{180}. ЦК принял решение исключить Енукидзе из партии за «политико-бытовое разложение»^{181}.[20]

Таким образом, в результате действий Ежова, одобренных Сталиным, июньский пленум 1935 года ввел новый элемент в политику партии. С этого времени вне закона оказались не только бывшие оппозиционеры. Коммунисты, которые — в отличие от Сталина и тех, кто его поддерживал, — допускали примиренческое отношение к участникам оппозиции, также обвинялись в недостатке бдительности по отношению к врагам. Дело Енукидзе стало примером. Как это видно из слов Кагановича, и в этом случае, как и с подготовкой письма ЦК от 13 мая 1935 года, инициатива принадлежала Сталину. «Кремлевское дело» завершилось закрытым процессом 27 июля, в котором 30-ым подсудимым и в их числе Каменеву было предъявлено обвинение в подстрекательстве к подготовке террористического акта. Двоим был вынесен смертный приговор, а сам Каменев получил десять лет лишения свободы. Еще 80 человек по этому делу были осуждены ОСО при НКВД^{182}.

Июньский (1935) пленум поставил под сомнение репутацию Ягоды, его обвинили в том, что он упустил «кремлевское дело». Как заявил Ежов: «Вину НКВД, когда она есть, никто и никогда не замазывал»^{183}.

Руководство партии не было удовлетворено ходом проверки партийных документов. Два раза — в июне и августе — оно критиковало «совершенно неудовлетворительное» ее проведение в целом ряде партийных организаций. Оказалось, что предписания, изложенные в письме от 13 мая, выполнялись «формально-бюрократически» и в большинстве случаев никаких недостатков выявлено не было. Бдительность не только не усилилась, но и ослабла. Соответственно некоторые районные и областные партийные руководители получили партийные взыскания или даже смещены со своих постов^{184}.

В июле 1935 года Ежов докладывал Сталину о ходе проверки, подчеркивая, что изначально определенный срок ее окончания — начало августа — нереален и должен быть продлен еще на три месяца, то есть до 1 ноября. Он связывал эту задержку с действиями партийных организаций, которые лишь месяц, а то и два спустя поняли серьезность проводимой кампании, после чего почти все они начали полностью заново проводить эту операцию. Как отмечал Ежов, «засоренность партийных рядов оказалось большей, чем мы предполагали». Иностранные разведки дали своим агентам указания о проникновении в партию, в ней имелись организации, целиком состоявшие из троцкистов. В частности, Ежов отмечал, что беспокойство Сталина по поводу проведения проверки партийных организаций Украины было оправданным, так как новая проверка выявила, насколько в некоторых областях Украины партийные организации были засорены польской, румынской и германской агентурой; так как партия собственными силами не могла «покончить со всей этой сволочью», это должен был сделать НКВД. Однако наркомат до самого недавнего времени «оставался в стороне», и только в последние несколько месяцев, как писал Ежов, его удалось включить в эту работу. Он просил разрешения Сталина организовать небольшое оперативное совещание в НКВД для дачи указаний, как еще лучше выявлять троцкистов и шпионов внутри партии^{185}.

25 сентября 1935 года на совещании региональных представителей ОРПО Ежов выступил с критическими замечаниями по поводу «преступного бездействия и благодушия», первоначально продемонстрированного многими партийными организациями по отношению к проверке^{186}. Он призвал партийные организации к тесному сотрудничеству с НКВД. Если во время проверки они обнаружат мошенников, авантюристов, мерзавцев, шпионов и прочих людей подобного сорта, их следует передать в руки НКВД^{187}.

Ежов опять перетрудился. Сталин 10 сентября в письме потребовал от него «поскорее уходить в отпуск — в один из курортов СССР или за границу, как хотите, или как скажут врачи» и пригрозил: «Как можно скорее в отпуск, если не хотите, чтобы я поднял большой шум»^{188}. Начальник Лечсанупра Кремля 16 сентября направил в Политбюро медицинское заключение:

«Тов. Н.И. Ежов за последние три дня стал ощущать недомогание. При его обследовании констатировано обострение имеющегося у него хронического колита, объяснимое неправильным пищевым режимом. Наряду с этим обнаружена резкая перевозбудимость нервной системы, зависящая от чрезвычайного переутомления.

Общее его состояние и состояние его пищеварительного аппарата таково, что требует прежде всего длительного скорейшего отдыха сроком в два месяца и лечения, лучше всего, под руководством проф. Ноордена в Вене и Бад-Гаштейне»^{189}.

Политбюро 19 сентября предоставило Ежову двухмесячный отпуск с 1 октября с направлением за границу в сопровождении жены и ассигнованием 3 тысяч рублей в валюте^{190}. Однако решением Политбюро от 21 сентября начало отпуска Ежову было сдвинуто на 25 сентября^{191}, вероятно, в связи с необходимостью его присутствия на пленуме ЦК, который должен был открыться 25 декабря. Но Ежов задержался в Москве. В начале октября он оправдывался перед Сталиным, что он уже должен был пойти в отпуск, но заболел гриппом^{192}. Позднее, на допросе в 1939 году Ежов подтвердил, что 1935 году он снова отправился в Вену, чтобы лечиться от пневмонии у доктора Ноордена, и что его при этом сопровождала жена, которая отправилась по магазинам. Как от него и требовали, он признался, что использовал эту поездку для установления контактов с германской разведкой^{193}.

Ежов вернулся в Москву 15 декабря, и в этот же день был принят Сталиным в его кабинете в Кремле^{194}. Десять дней спустя он доложил декабрьскому (1935) пленуму ЦК о результатах кампании проверки партийных документов. В ходе проверки, по словам Ежова, партия должна была «очиститься от мошенников, обманщиков, и примкнувших к ней нежелательных элементов»; должен быть положен конец беспорядку в выдаче и хранении партийных документов, учет коммунистов должен быть приведен в образцовый порядок. Распущенность и безалаберность в партийных организациях должны быть преодолены, а «благодушие и бездействие среди коммунистов» окончательно изжиты. В своем докладе Ежов подчеркивал, насколько значительное внимание Сталин уделял организации кампании проверки: «Он расспрашивал меня по крайней мере пять раз. Кто и как будет проводить проверку. Кто будет ответственным за проверку в обкоме, а кто в горкоме и райкоме. Как организации будут докладывать в ЦК, и как будет контролироваться ход проверки». Ежов отметил, что проверка дала возможность партийным организациям разоблачить немало «врагов», пробравшихся в партию, и они были исключены. По приведенным им данным, на 1 декабря 1935 года — 177 тысяч членов и кандидатов были исключены (9,1% от всего числа членов партии), а 8,7% из этого числа исключенных, то есть 15 218 человек были арестованы. Однако, добавил Ежов, это число неполное — «на самом деле, оно значительно больше». Он связывал проникновение столь значительного числа злостных врагов в партию с субъективными причинами и плохой работой, подчеркивая, что о большевистской бдительности забывать нельзя^{195}.[21]

Во время пленума глава партийной организации Белоруссии Николай Гикало отметил, насколько активно Ежов контролировал ход кампании проверки: по указаниям Ежова аппарат ЦК проводил совещания почти каждый день^{196}.

Резолюция пленума ЦК, предложенная Ежовым, была выдержана в боевом духе. Отмечалось, что в результате проведенной кампании проверки партийные организации разоблачили «чуждые элементы, проникшие в партию», хотя все еще имело место недостаточное понимание необходимости «всестороннего повышения большевистской бдительности и укрепления дисциплины», а классовый враг все еще имел возможность извлекать для себя выгоду из «оппортунистического благодушия и бездействия» коммунистов. Результаты проверки следовало закрепить в ходе еще одной кампании чистки — «обмена партийных документов всех членов партии и кандидатов», которая должна была пройти с 1 февраля до 1 мая 1936 года^{197}.

25 января 1936 года на совещании ОРПО, посвященном результатам кампании проверки, Ежов предупреждал, что проверка еще не закончена, и среди исключенных все еще есть враги, против которых еще не возбуждены уголовные дела. Он настоятельно требовал от региональных партийных руководителей «связаться с органами НКВД и дать нам персональный список кого надо в административном порядке выслать из края немедленно»^{198}. Это было одно из последних выступлений Ежова в должности заведующего ОРПО, 4 февраля он передал эти функции своему заместителю Георгию Маленкову. Позднее Ежов с сожалением говорил, что во время кампании проверки «многие враги и шпионы» были выявлены, но НКВД арестовал их лишь после вмешательства самого Сталина^{199}.

При сборе компрометирующих материалов на Ягоду Ежов использовал настроенных против него некоторых из его подчиненных, например, начальника УНКВД по Воронежской области Семена Дукельского. 13 июля 1936 года он направил Ежову письмо «О состоянии оперативной чекистской работы»^{249}. Как позднее сам Дукельский определил тему своих писем к Ежову: «Об организационной спячке» в НКВД. 11 сентября он направил Ежову очередное письмо и немедленно, возможно, на следующий день был принят им. 14 сентября Ежов написал Сталину, что, согласно информации Дукельского, НКВД имел сведения о троцкистском центре в начале 1933 года, но вместо того чтобы ликвидировать его, они сознательно игнорировали эти данные. Дукельский явно выдвигал «организационный вопрос» о «расстановке сил» в ГУГБ, которая, как он считал, была неудовлетворительной^{250}. Пересылая эту информацию, Ежов, разумеется, метил в Ягоду, которым Сталин недоволен. Ягода отреагировал попыткой смещения Дукельского с должности, о чем информировал 13 сентября Ежова^{251}.

Однако участь самого Ягоды была уже решена. 25 сентября Сталин вместе со Ждановым направили Кагановичу, Молотову и другим членам Политбюро телеграмму из Сочи: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Таким образом, Ягода оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года». Ягода должен был быть назначен на пост наркома связи. Ежов должен был сохранить за собой функции секретаря ЦК и председателя КПК при условии, что «он будет девять десятых своего времени отдавать работе в НКВД». Здесь же говорилось, что «Ежов согласен с нашими предложениями»^{252}. Тезис о четырехлетнем отставании понятен, если учесть, что о троцкистско-зиновьевском «блоке», организованном будто бы в 1932 году, в НКВД стало известно не раньше июня — июля 1936 года, об этом же писал и Дукельский^{253}. На следующий день, 26 сентября, Ежов был назначен наркомом внутренних дел^{254}, а его заместитель Шкирятов стал фактическим главой КПК^{255}.

Безусловно, смещение Ягоды не было результатом действий Дукельского, они стали лишь дополнительным аргументом в пользу этого решения. Ягода не ожидал столь быстрого развития событий, и для него это решение стало полной неожиданностью. Он немедленно отбыл в Сочи, полагая, что имеет место недоразумение, которое можно исправить. Но его теперь уже бывший подчиненный К.В. Паукер, возглавлявший охрану, не пустил его на территорию дачи Сталина[28].

А Ежова Сталин принял^{256}.[29] Не случайно в своей телеграмме Сталин писал, что Ежов согласен со своим новым назначением. Вероятнее всего, он уже прибыл в Сочи и лично информировал Сталина о последних событиях и делах в НКВД. Двумя днями раньше, 23 сентября, Политбюро приняло решение (П3166, без протокола, опросом) «разрешить т. Ежову выехать в Сочи»^{257}. Вернувшись в Москву, Ежов вступил в должность наркома внутренних дел, выпустив 1 октября приказ № 411, извещавший об этом^{258}. В основном здании на Лубянке он занял кабинет № 410 на 4 этаже^{259}. Руководство с одобрением отнеслось к его назначению. 30 сентября член Политбюро Каганович написал своему коллеге Серго Орджоникидзе: «Это замечательное мудрое решение нашего родителя назрело и встретило прекрасное отношение в партии и в стране. Ягода безусловно оказался слабым для такой роли, быть организатором строительства это одно, а быть политически зрелым и вскрывать своевременно врагов это другое… У Ежова наверняка дела пойдут хорошо. По моим сведениям и в среде чекистов, за небольшим исключением, встретили смену руководства хорошо».

Две недели спустя Каганович подтвердил, что у «Ежова дела выходят хорошо! Он крепко, по-сталински, взялся за дело»^{260}.

Назначение Ежова не было внезапным решением; оно вынашивалось в течение долгого времени. Как сказал Е.Г. Евдокимов (на допросе в 1939 году), уже во время июньского (1936) пленума Ежов проявлял интерес к работе в НКВД, «даже в качестве заместителя Ягоды». Некоторое время спустя, когда Евдокимов настойчиво убеждал его принять руководство НКВД, Ежов дал понять, что «вопрос о его назначении на пост Народного комиссара внутренних дел решается»^{261}. Возможно, что Сталин сначала хотел сделать Ежова заместителем Ягоды, чтобы тот выжил последнего с его поста — он так и поступил позже, когда заменил Ежова на Берию. Но, по мере развития ситуации, он принял решение о немедленном назначении Ежова.

Первым, кого Ежов принял по возвращении из Сочи, был его протеже Г.С. Люшков, бывший заместитель начальника секретно-политического отдела ГУГБ НКВД, которого Ягода незадолго до этого назначил начальником УНКВД Азово-Черноморского края. М.И. Литвин, знакомый Ежову со времен работы в Казахстане и бывший затем его заместителем в Распредотделе, стал начальником отдела кадров НКВД. Начальнику УНКВД Московской области С.Ф. Реденсу было также обещано новое назначение. Ежов оказывал особое доверие чекистам с Северного Кавказа, таким как Ефим Евдокимов (с начала 1937 года глава партийной организации Азово-Черноморского края), В.М. Курский, И.Я. Дагин, Н.Г. Николаев-Журид и П.Ф. Булах. 16 октября начальник Управления пограничных и внутренних войск НКВД Михаил Фриновский был назначен заместителем наркома внутренних дел, хотя в то же время Агранов, которого Ежов считал слишком близко связанным с Ягодой, сохранил пост первого заместителя. В декабре 1936 года Агранов даже был назначен начальником ГУГБ. Из КПК и Секретариата ЦК, кроме Литвина, Ежов забрал с собой В.Е. Цесарского (стал Особоуполномоченным НКВД и занимался расследованием должностных преступлений и проступков чекистов, а с ноября 1936 начальник учетно-регистрационного отдела ГУГБ), С.Б. Жуковского (стал начальником АХУ НКВД), и И.И. Шапиро (заместитель, затем начальник секретариата НКВД). Другими знакомыми Ежову людьми, получившими назначения на высокие должности, были С.Г. Гендин, П.А. Коркин, А.Р. Стромин, Г.Н. Лулов, Л.В. Коган, М.С. Алехин и 3. И. Пассов^{262}. Ежов хорошо знал их со времени расследования убийства Кирова, а Фриновского — когда начал курировать НКВД. Он знал, что Фриновский, Евдокимов и Реденс имели разногласия и враждовали с Ягодой.

В глазах общественности назначение Ежова не свидетельствовало об усилении террора. Бухарин, например, был даже доволен этим, как вспоминала его вдова. Его отношения с Ежовым были ровными, и до конца 1936 года он верил, что новый глава НКВД не станет заниматься подлогами и фабрикацией дел^{263}. В отличие от Ягоды, Ежов не был выходцем из «органов», что считалось его достоинством. «Большинство старых чекистов, — как пишет один из них в своих мемуарах, — были убеждены в том, что с приходом в НКВД Ежова мы, наконец, вернемся к традициям Дзержинского, изживем нездоровую атмосферу и карьеристские, разложенческие и липаческие тенденции, насаждаемые в последние годы в органах Ягодой. Ведь Ежов, как секретарь ЦК, был близок к Сталину, в которого мы тогда верили, и мы полагали, что в органах будет теперь твердая и верная рука ЦК»^{264}.

Дагин считал, что с приходом Ежова в НКВД восстановится «дух партийности», но позднее он разочаровался в этой своей идее[30].

Кампания против оппозиции в партии продолжалась. Ежов написал проект решения Политбюро «Об отношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам», который Сталин подписал 29 сентября; «троцкистско-зиновьевских мерзавцев» с этого времени надлежало считать как «разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе», и с ними со всеми следовало покончить^{265}. Сталин удалил один пункт из проекта: требование расстрела нескольких тысяч троцкистов и высылки еще нескольких тысяч в Якутию^{266}. Несколько дней спустя Ежов вместе с Вышинским обратился в Политбюро с просьбой о санкции на осуждение 585 участников троцкистско-зиновьевской контрреволюционной террористической организации «по списку» и 4 октября Политбюро согласилось с этой просьбой^{267}.

7 октября Ежов направил Сталину показание одного из рядовых участников блока правых, который признал существование «террористической организации правых» с планами убийства Сталина, а также сообщил о том, что ему известно от Томского о «правом центре», в состав которого входят Бухарин, Рыков, Томский и другие^{268}. В это время к Бухарину и Рыкову только нащупывался подход через их окружение, и понемногу накапливался против них материал. Хотя совсем недавно в августе Ежов высказывался по отношению к правым достаточно умеренно, интерес к ним после августовского процесса 1936 года продолжал существовать. Полагали, что Сталин снял Ягоду с его поста за недостаточное внимание к правым, тогда как в сентябре 1936 года незадолго до своего смещения Ягода в действительности направил Сталину показания некоторых рядовых правых, которые уже были арестованы. Эти показания содержали обвинительный материал против Бухарина, Рыкова и Томского. Ягода далее писал: «Особый интерес представляют показания Куликова о террористической деятельности контрреволюционной организации правых»^{269}.

Стало ясно, что пониженный интерес Сталина к обвинительному материалу против Бухарина и Рыкова был лишь временным; пока не было собрано достаточно доказательств, смысла в привлечении общественного внимания не было. В то время следующими на очереди были арестованные троцкисты — Пятаков, Сокольников и Радек.

С этой точки зрения Ежов и сам был настроен против подготовки нового публичного процесса и, возможно, он оказал влияние на решение Вышинского о недостаточности материалов для процесса против Бухарина и Рыкова, опубликованное 10 сентября^{270}.

Хотя Ежов не был первым, кто привлек внимание Сталина к правым — Ягода тоже сделал это — у Ежова было преимущество, состоявшее в улавливании настроения Сталина и понимании того, чего тот хочет именно в данный момент, и как именно надо действовать в соответствии с этим. Действия Ягоды против Бухарина и Рыкова не были подкреплены никакими доказательствами, и ему пришлось отступить. Возможно, Сталин объяснил ему, как надо действовать. Позднее, в сентябре, Ягода начал собирать обвинительный материал, получая его на допросах рядовых правых. В нем содержались упоминания о террористических группах правых, а также о Бухарине и Рыкове. Эти материалы он посылал Сталину. Чем больше становилось такого материала от рядовых арестованных, тем труднее было лидерам правых опровергать его, и тем более вероятным становилось их преследование. Такой способ действий не был изобретением Ежова, как это часто предполагают, он просто продолжил это в своей новой должности наркома.

Вскоре обвинения против правых стали достоянием общественности. 4 декабря 1936 года на пленуме ЦК Ежов обвинил их в том, что им было известно о планах троцкистско-зиновьевского блока по покушению на Сталина и других, и что они одобряли эти планы. Они даже «немедленно возглавили террористические группы». Однако Сталин в своем заключительном слове признал, что нет прямых указаний на принадлежность Бухарина и Рыкова к террористический группе. ЦК вынес решение провести проверку и отложить окончательное решение до следующего пленума^{271}.

Пока дело против правых еще не завершилось, состоялся второй большой московский показательный процесс, названный процессом «параллельного антисоветского троцкистского центра» против Пятакова, Радека, Сокольникова и других. На декабрьском (1936) пленуме Ежов доложил, что раскрыт новый «заговор» с их участием, и что ЦК исключил Пятакова и Сокольникова из партии за тесные связи с троцкистскими и зиновьевскими террористическими группами^{272}. Процесс был проведен с 23 по 30 января 1937 года и с момента предъявления обвинения до вынесения смертного приговора был непосредственно срежиссирован Сталиным и Ежовым^{273}. 13 января, когда Радеку была устроена очная ставка с Бухариным, Ежов руководил проведением допроса, в котором участвовали также Сталин и другие члены Политбюро^{274}. За три дня до окончания процесса Ежову было присвоено звание Генерального Комиссара госбезопасности, которое соответствовало званию Маршала Советского Союза в армии^{275}.

Печально известный февральско-мартовский (1937) пленум ЦК ВКП(б) дал мощный импульс репрессиям против партийно-хозяйственного аппарата. Весь смысл и докладов и выступлений в прениях заключался в том, что страна, оказывается, наводнена шпионами, диверсантами и вредителями, пролезшими на самые высокие посты. Пленум начал работу 23 февраля и сразу заслушал доклад Ежова о деле Бухарина и Рыкова. Их и других правых обвинили в том, что с начала 1930-х годов они намеревались силой захватить власть и фактически образовали блок с троцкистами, зиновьевцами и другими антисоветскими партиями. По его словам, они встали на путь террора и сотрудничества с зарубежными фашистами. Когда Бухарин отказался признаться в этом, Ежов потребовал, чтобы его и Рыкова исключили из партии, предали суду и приговорили к высшей мере наказания. Некоторые из участников пленума сочли это слишком суровым, и по предложению Сталина ЦК принял решение о передаче их дела в НКВД. Бухарин и Рыков были тут же арестованы^{276}. Пленум продолжил работу и 2 марта заслушал второй доклад Ежова «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов». Ежов говорил о недостатке бдительности и о том, что даже в НКВД выявляются засевшие там враги^{277}. Накануне пленума был арестован бывший начальник секретно-политического отдела ГУГБ Молчанов, и Ежов немало говорил о его «предательской» роли и о покровительстве ему со стороны Ягоды.

Ежов попросил Секретариат ЦК, чтобы в дополнение к тем, кого пригласили на заседание по должности, на пленум были бы также приглашены еще 19 высокопоставленных сотрудников НКВД. Среди них был и его первый заместитель Агранов, выступивший с речью и использовавший эту возможность для восхваления своего шефа. Как он заявил, с назначением Ежова «у нас повеяло крепким, оздоровляющим партийным ветром» и с этого времени «органы госбезопасности начали быстро скрепляться крепким партийно-большевистским цементом»^{278}. В прениях также выступили чекисты Л.М. Заковский, В.А. Балицкий, С.Ф. Реденс, Е.Г. Евдокимов, Л.Г. Миронов, а кроме них М.М. Литвинов, А.Я. Вышинский и И.А. Акулов. Ягоду обличали все. С покаянной речью обратился к участникам пленума Ягода, его прерывали репликами и едкими комментариями. Особой злобой против Ягоды отличалось выступление Е.Г. Евдокимова, его в свое время Ягода вытеснил с работы в ОГПУ. И вот теперь Евдокимов заявил, что он «горит от стыда и обиды» за сложившееся тяжелое положение в НКВД, и «главным виновником этого является Ягода». «Я думаю, — подытожил Евдокимов, — что дело не кончится одним Молчановым». Ягода воскликнул: «Что вы, с ума сошли?». Евдокимов предложил вывести Ягоду из ЦК, лишить звания Генерального комиссара госбезопасности и привлечь к ответственности^{279}. По окончании прений и заключительного слова Ежова вдруг то ли с вопросом, то ли с предложением выступил И.П. Жуков: «Почему не арестован Ягода?», но в зале зашумели, закричали «не надо ничего принимать», и предложение не прошло^{280}.

В резолюции пленума от 3 марта по докладу Ежова особо говорилось о необходимости удаления из ГУГБ «разложившихся бюрократов, потерявших всякую большевистскую остроту и бдительность в борьбе с классовым врагом». Также констатировалось, что НКВД на четыре года опоздал в разоблачении троцкистско-зиновьевского блока. А бывший начальник секретного политического отдела ГУГБ Молчанов был объявлен одним из главных виновников «позорного провала» органов госбезопасности в борьбе против зиновьевцев и троцкистов. В духе ежовского выступления отмечалось, что «полит-изоляторы находились в особо благоприятных условиях и больше походили на принудительные дома отдыха, чем на тюрьмы». Тезис о том, что политические враги слишком вольготно чувствуют себя в тюрьмах, Ежов стал развивать еще на декабрьском совещании (1936) руководящего состава НКВД[31]. Аппарат ГУГБ, — говорилось в постановлении, — надлежит усилить новыми партийными кадрами, а его реорганизацию, начатую 28 ноября 1936, следует продолжить, чтобы превратить его в «действительно боевой орган», способный обеспечить безопасность советского государства и общества^{281}.

Со своим знаменитым докладом «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» Сталин выступил на пленуме 3 марта. Он представил свое видение разворачивающегося террора. По его мнению, «зиновьевско-троцкистский блок» превратился в «шпионскую и диверсионно-террористическую агентуру германской полицейской охранки» и находился в некоем альянсе с окружающими буржуазными государствами — Финляндией, Балтийскими странами, Польшей, Румынией, Турцией и Японией — при поддержке Франции и Великобритании, который всегда ставил целью сокрушение СССР. В соответствии со своим планом троцкисты подрывали советское государство путем шпионажа, терроризма и диверсий, чтобы создать условия для иностранной военной интервенции. Все это было достаточно ясно, однако некоторые руководящие товарищи в партии оказались слишком «беспечными, благодушными и слепыми», чтобы увидеть это, и помогли иностранным агентам пробраться на высокие посты^{282}. Однако, теперь наступило время покончить с диверсантами без всякой жалости.

Резолюция пленума давала Ежову карт-бланш на разворачивание чистки и арестов в самом НКВД. кое-какие шаги в этом направлении Ежов сделал еще до пленума. Заместитель начальника УНКВД по Саратовской области, Игнатий Сосновский, поляк по происхождению, уже был арестован в ноябре 1936 года, и за его арестом последовала серия арестов других сотрудников НКВД польского и немецкого происхождения, которых Ежов подозревал в том, что они «агенты иностранных разведок» — это делалось широкомасштабно и повсеместно. В феврале 1937 года его заместитель Агранов запросил из региональных управлений списки бывших троцкистов, зиновьевцев и правых, работавших в НКВД^{283}.

19–21 марта 1937 года Ежов созвал актив ГУГБ в главном здании НКВД, чтобы сообщить им об итогах февральско-мартовского пленума. Такие же активы по итогам пленума собрали во всех партийных организациях и наркоматах. Но о своем активе в ГУГБ НКВД Ежов, хвастаясь, говорил: «У меня актив был наиболее острый, потому, что у меня прямо с актива выписывались ордера и садились люди. Едва ли в другом наркомате было такое положение»^{284}.

После актива чистка НКВД и методичные аресты проводились во все возрастающем масштабе. Постепенно «вырисовывался» предательский заговор коварного Ягоды. Дело разрасталось. 29 марта был арестован и сам Ягода вместе с начальником своего секретариата П.П. Булановым. Два дня спустя Сталин сообщил членам ЦК, что выявлены «антигосударственные и уголовные преступления», совершенные Ягодой в бытность главой НКВД и позднее. Ввиду «опасности оставления Ягоды на воле хотя бы на один день» Политбюро оказалось «вынужденным дать распоряжение о немедленном аресте Ягоды», а уже после этого оно попросило ЦК санкционировать его исключение и арест^{285}.

11 апреля настала очередь бывшего заместителя Ягоды (с 29 сентября 1936 года заместитель наркома связи) Г.Е. Прокофьева. Также были арестованы начальники отделов К.В. Паукер (отдел охраны, 17 апреля), A.M. Шанин (транспортный отдел, 22 апреля), Г.И. Бокий (специальный отдел, 16 мая) и М.И. Гай (бывший начальник особого отдела, а с ноября 1936 начальник Восточно-Сибирского УНКВД, 1 апреля). В апреле начальник контрразведывательного отдела Л.Г. Миронов был отправлен в командировку с целью разгрома «шпионов и вредителей» на Сибирской и Дальневосточной железных дорогах. Он даже успел принять участие в допросе Ягоды, но 14 июня был арестован сам.

4 апреля, сразу после сообщений в печати об аресте Ягоды, принадлежавший к его ближайшему окружению начальник УНКВД по Горьковской области М.С. Погребинский застрелился. Весной 1937 года по НКВД прошла волна самоубийств, вызванных страхом. Так, 17 апреля заместитель начальника контрразведывательного отдела И.И. Черток выбросился из окна. В мае Ежов продолжил чистку НКВД от людей Ягоды. 17 мая Агранов был смещен с поста заместителя наркома (ранее, 15 апреля, он. потерял посты первого заместителя и главы ГУГБ — их вместо него получил Фриновский) и назначен начальником УНКВД Саратовской области после того, как его предшественник Р.А. Пилляр был арестован как агент «ПОВ». Агранов был арестован 20 июля, затем осужден и расстрелян 1 августа 1938 года.

Ежов придавал большое значение допросу Ягоды, заботясь о том, чтобы его собственные ставленники не предстали в невыгодном свете. Это было непросто, так как за ходом расследования следил сам Сталин, и Ежов был обязан без промедления отправлять в Кремль протоколы допросов наиболее важных подследственных. Хотя руководить допросами Ягоды было поручено Фриновскому, в них также принимал участие начальник УНКВД по Ленинградской области Л.М. Заковский вместе с В.М. Курским, Л.В. Коганом и Н.М. Лернером. В соответствии с указаниями Ежова и Фриновского, имена некоторых служащих НКВД высокого ранга изымались из материалов следствия — так было, например, с материалами на Люшкова^{286}. Показания Ягоды поначалу давали небогатый материал, вырисовывались лишь «антисоветские разговоры» среди чекистов^{287}. Этого было явно недостаточно, ведь Сталин хотел, чтобы Ягода был представлен настоящим заговорщиком, и планы совершения государственного переворота были приписаны не только ему, но и его ближайшим сотрудникам, таким как Гай, Паукер, Бокий, Артузов, Сосновский, Пилляр, Прокофьев и Шанин[32].

Еще один «ударный» эпизод в деле Ягоды был связан с обвинением его в покушении на убийство Ежова. На допросе он показал, что после своего смещения он пытался отравить нового наркома. 28 или 29 сентября он приказал своему секретарю Буланову распылить в кабинете Ежова ртуть, растворенную в кислоте[33]. Буланов выполнил этот приказ с участием порученца Ягоды Саволайнена, а сам Ягода наблюдал за этим. Распыление, якобы, было продолжено и после отбытия Ягоды в отпуск (1 октября)^{288}. На суде в марте 1938 года Ягода и Буланов подтвердили это показание^{289}. Позднее, когда Ежов оказался под следствием, было установлено, что он сам и организовал эту авантюру. Ежов утверждал, что он принес в свой кабинет ткань с ртутью, и затем покушение было «раскрыто» — был арестован сотрудник НКВД и принужден к даче показаний, что это было сделано по приказу Ягоды и «право-троцкистского блока». Фриновский показал на допросе в апреле 1939, что Ежов жаловался коллегам на то, что как только он вошел в кабинет, «он почувствовал металлический привкус во рту; из его десен стала течь кровь, и зубы стали расшатываться». Он стал постоянно повторять, что был отравлен в своем кабинете и, таким образом, как показал Фриновский, «заставил следствие получить нужные показания»^{290}.

На процессе в феврале 1940 года Ежов отверг обвинения в том, что он приказал устроить эту мошенническую аферу с отравлением ртутью; по его словам, вскоре после начала своей работы в НКВД он плохо себя чувствовал, и у него начали выпадать зубы. Врачи поставили диагноз — грипп, но Ежов выглядел настолько больным, что весной 1937 года Заковский пришел к выводу, что он, возможно, был отравлен. Начальник оперативного отдела ГУГБ Н.Г. Николаев-Журид, получивший приказ проверить кабинет Ежова, обнаружил в воздухе пары ртути и сделал тот же самый вывод^{291}.

В июне 1939 года, после ареста, бывший личный врач Ежова из кремлевской больницы В.М. Поллачек показал, что весной 1937 года он был вызван в кабинет Ежова вместе со своим коллегой Виноградовым. Ежов жаловался на плохое самочувствие и металлический вкус во рту. Анализ мочи Ежова не дал результатов, однако десять или двенадцать дней спустя врачи были вызваны снова и им предъявили результаты анализа мочи Ежова, произведенного в клинике биохимика профессора Б.И. Збарского, при котором были обнаружены следы ртути. Поллачек и Виноградов после этого лечили Ежова до ноября 1937 года^{292}. Много лет спустя сам Збарский рассказывал писателю А.П. Штейну о том, как в 1937 году Ежов предъявил ему показания Ягоды о том, что он (Ягода) давал Збарскому указания отравить Ежова. Персоналу было приказано обработать кабинет Ежова ночью дезинфекционным препаратом, содержащим ртуть (он назывался «бактерицидом Збарского»); занавески на дверях надо было обработать специальным пульверизатором, а окна и двери оставить закрытыми до утра^{293}.

Во время кампании по реабилитации, в конце 80-х годов, было подтверждено, что Ежов сам осуществил инсценировку дела об отравлении ртутью. Николаев втер ртуть в ткани и обивку мебели в кабинете Ежова, а потом инсценировал их обнаружение. Сотрудника НКВД, имевшего доступ в кабинет, избивали на допросах до тех пор, пока он не признался в том, что совершил отравление (это был Саволайнен), а банку с ртутью, которую подбросили ему домой, в нужное время «нашли» и представили как «доказательство»^{294}.

С 1937 года Сталин ожидал войну и готовился к ней. В отличие от своей обычной привычки, он даже не стал отдыхать на юге (вплоть до 1945 года). Возможно, решил, что обстоятельства требуют его постоянного присутствия в Москве. Ввиду существующей угрозы он хотел, чтобы чистка партийного и государственного аппарата совпала с крупномасштабной чисткой общества в целом. Потенциальная «пятая колонна», как считал Сталин, должна быть лишена своей социальной базы. Таким образом, «массовые операции НКВД по репрессированию антисоветских элементов», как они официально именовались, были предопределены. Похожая по методам операция уже проводились в 1930 году, во время кампании по арестам и высылке кулаков.

Можно предположить, что идея об очередном проведении массовых арестов среди тех слоев населения, которые традиционно считались враждебными, возникла у Сталина накануне июньского (1937) пленума Ц.К. Доклад Ежова на пленуме о врагах, разоблаченных НКВД в предшествующие месяцы, положил начало выработке согласованной и последовательной схемы всеохватного «вражеского заговора», однако Ежов зловеще добавлял, что ликвидированы лишь одни руководители заговора, а в то же время целый ряд учреждений и сфер советского общества и экономики охвачен антисоветской деятельностью. Согласно этому постулату требовалось начать крупномасштабную операцию чистки не только среди партийных и хозяйственных работников, что фактически уже и так происходило, но также и на низовом уровне.

То, что такой план был выдвинут Сталиным еще в июне 1937 года, косвенно подтверждается решением Политбюро от 28 июня (то есть до окончания работы пленума) об образовании тройки в Западной Сибири, состоящей из начальника областного управления НКВД (председатель), прокурора и первого секретаря обкома. Она должна была в короткие сроки рассматривать дела «активистов контрреволюционной повстанческой организации сосланных кулаков», которая якобы была раскрыта, и, как это планировалось, приговаривать их к высшей мере наказания^{362}. Более того, еще до открытия пленума, 21 и 23 июня, заместитель Ежова М.Д. Берман, начальник ГУЛАГа, настойчиво потребовал от начальников областных управлений НКВД в короткие сроки очистить следственные тюрьмы от осужденных заключенных и отправить их в лагеря^{363}. Это является дополнительным доказательством того, что кампания массовых арестов готовились тщательно и заранее.

Бывшие кулаки с некоторого времени стали считаться проблемой. Вопреки инструкциям, все больше и больше «спецпереселенцев» покидали места содержания и смешивались с вольнонаемными работниками. Другие бежали и вливались в банды деклассированных элементов, действовавшие вблизи городов. Во многих выступлениях на февральско-мартовском пленуме 1937 года звучал мотив о наличии в стране большого числа «антисоветских элементов» и «преступников». Как утверждал глава партийной организации Западной Сибири Роберт Эйхе, в его области было много сосланных бывших кулаков, включая «немалую группу закоренелых врагов». Партийный лидер Туркмении Попок также указал на явную опасность, исходящую от бывших кулаков, которые вернулись из мест заключения и ссылки и предъявляют всевозможные требования. Другие ораторы поднимали вопрос об опасности существования в стране миллионов верующих^{364}.

В начале 1937 года Ежов вместе с Прокурором СССР Вышинским обратился в советское правительство и ЦК по вопросу о правовом положении переселенцев. Так как новая советская конституция, принятая 5 декабря 1936 года, восстанавливала их избирательные права, то Ежов и Вышинский рекомендовали, чтобы переселенцы, уличенные НКВД в антисоветской деятельности, приговаривались бы Особым совещанием НКВД к заключению в лагере на срок от трех до пяти лет. В то время переселенцам не разрешалось покидать места пребывания. Лишь в 1939 году, если они и получали такое разрешение, то должны были оставаться в пределах области, а с 1940 года могло быть дано разрешение (например, для выезда на учебу) перемещаться в пределах всей страны^{365}. О другой проблеме Ежов писал Сталину 8 апреля 1937 года. Он предупреждал о размахе преступности в стране, указывая на «неисправимых» преступников, «бравирующих своим нежеланием работать»: «Основным контингентом совершающим дерзкие уголовные преступления (грабежи, разбои, убийства, квалифицированные кражи) являются ранее судимые, в большинстве случаев недавно освобожденные из лагерей и мест заключения» (этот абзац Сталин отчеркнул карандашом). Ежов писал, что ежемесячно более 60 тысяч человек освобождаются из заключения и из них лишь 6–7 тысяч распределяются на работу, остальные рассеиваются по стране в поисках работы, им нередко отказывают в приеме и они вновь становятся на преступный путь.

Ежов перечислил меры, которые, по его мнению, были необходимы для борьбы с преступностью. Многие из них были вполне традиционными для советской системы. Например, трудоустройство бывших заключенных через профсоюзы или оказание давления на предприятия, чтобы заставить их принимать на работу преступников, освобожденных из лагерей. Хотя один пункт весьма любопытен, в особенности, в свете будущего решения этого вопроса. В апреле Ежов еще не зашел так далеко в желании покончить с преступным миром. В 4 пункте письма он просто предложил рецидивистов, хулиганов, «отказчиков» или, всех, кто не «встал на путь исправления» — не выпускать из лагерей, а выносить им новые приговоры внутрилагерным судом или тройкой НКВД с дополнительным сроком до 3 лет. Это было максимальное наказание, к которому могли приговорить в то время эти органы^{366}. Ежов указывал, что его предложения посланы для последующего одобрения Вышинскому, за исключением этого 4 пункта. Возможно, он опасался, что «юрист» Вышинский станет критиковать его за произвол — то есть заключенные, которые не совершили больше никаких преступлений, могли получить дополнительный срок лишь за «плохое» поведение в лагере. Вышинский не выступал против репрессий, но предпочитал соблюдать хоть какую-то видимость законности. В июле 1937 года Сталин пошел на более радикальные меры, чем те, что предлагал Ежов. Навязчивая идея о «кулацких саботажниках, проникающих на предприятия», и «кулацких бандитах, шатающихся по городам», является объяснением того, почему именно эта «категория» предназначалась для первой массовой операции Большого террора^{367}.

2 июля, через три дня после завершения июньского пленума, Сталин разослал решение Политбюро «об антисоветских элементах» региональным партийным руководителям и начальникам управлений НКВД. В соответствии с ним «главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений» являлись многие бывшие кулаки и уголовники, подвергшиеся ссылке и вернувшиеся домой после отбытия срока. Региональным партийным руководителям и начальникам управлений НКВД поручалось «взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки»; в течение пяти дней им следовало представить в ЦК состав троек и число тех, кто подлежал расстрелу и высылке в лагеря^{368}. На следующий день Ежов от своего имени разослал всем начальникам региональных НКВД аналогичную шифротелеграмму с требованием сообщить в Москву к 8 июля «учтенных кулаков и уголовников», разбив их на две категории: первую — «подлежащие аресту и расстрелу» и вторую — «подлежащие высылке в районы по указанию НКВД»^{369}.

В Москву поступали сообщения с мест с данными о числе кулаков и уголовников, которых нужно расстрелять или заключить в лагеря. И выяснилось, что никакого более или менее налаженного и достоверного учета этих «контингентов» нет. Большинство шифротелеграмм от региональных партийных руководителей, полученных в ЦК, содержали «примерные» или «ориентировочные» оценки числа учтенных кулаков и уголовников или предусмотрительную фразу о том, что «выявление продолжается» и в дальнейшем цифры могут увеличиться. Другие сетовали на недостаток времени и просили дополнительный срок для предоставления данных. Так, из Казани первый секретарь обкома 4 июля писал: «Проверили, учета сколько-нибудь удовлетворительного указанных категорий кулаков и уголовников НКВД не имеет. Поэтому прошу изменить решение той части, в которой говорится — в пятидневный срок… дав срок месячный»^{370}. Отсутствие на местах точных количественных данных о намеченных к арестам и расстрелам и предопределило появление так называемых «лимитов», когда в Москве на основе полученных с периферии цифр старались заранее определить, сколько в том или ином регионе разрешить расстрелять людей. Конечно, при таком подходе размеры репрессий планировались в Москве с некоторым «запасом».

В последующие дни Политбюро выпустило ряд решений с утверждением составов «троек по проверке антисоветских элементов» и количественных показателей репрессий — «лимитов» для каждой республики и области. С 5 по 31 июля 1937 года было принято 13 таких решений, которые непосредственно предшествовали утверждению Политбюро приказа № 00447.^{371} Вначале августа Политбюро продолжило подтверждение персонального состава региональных троек, которые, как правило, состояли из начальника областного управления НКВД (председатель), прокурора и первого секретаря обкома (либо другого руководителя, например, 2-го секретаря). Тройки передавали требуемую информацию в центр. Так, 8 июля начальник управления НКВД и председатель тройки Западно-Сибирской области С.Н. Миронов доложил Ежову о регистрации 25 944 человек, из них 10 924 — по первой и 15 036 — по второй категории^{372}. Два дня спустя глава партийной организации Москвы Н.С. Хрущев сообщил Сталину, что в Московской области зарегистрировано 41 305 человек: 8500 — по первой и 32 805 — по второй категории^{373}. Вместе со своим заместителем Фриновским Ежов занимался обобщением данных и устанавливал лимиты.

С целью подготовки к предстоящей кампании массовых арестов было проведено совещание начальников региональных управлений НКВД. 12 июля были извещены о вызове в Москву, на «оперативное совещание»^{374}, начальники управлений НКВД республик и областей, где предстояло начать операцию в первую очередь (большинство областей РСФСР и Украины). В Средней Азии, Казахстане и наиболее удаленной части России операция должна была начаться несколько позже — во вторую очередь. Совещание открылось 16 июля 1937 года. Стенограмму этого совещания не удалось найти в архиве, однако мы располагаем отрывочными сведениями о высказываниях Ежова, которые содержатся в показаниях С.Н. Миронова и других арестованных позднее чекистов.

Как рассказал Миронов, совещание проводили Ежов и Фриновский. «Ежов дал общую оперативно-политическую директиву, а Фриновский уже в развитие ее прорабатывал с каждым начальником управления «оперативный лимит». Указания Ежова начались с угроз тем начальникам управлений НКВД, которые проявили «оперативную инертность», тогда как другие «уже взяли полный разбег по вскрытию контрреволюционных формирований внутри партии и вне ее»^{375}. Как вспоминал Миронов, критике подверглись начальники Омского, Куйбышевского и Красноярского управлений. При этом Ежов впервые заявил о предстоящих «национальных» операциях: «Все должны подготовиться к массовым арестам по харбинцам, полякам, немцам, кулацко-белогвардейским группировкам и антисоветским группировкам внутри партии и в советском аппарате». Несколько дней спустя, когда участники совещания еще были в Москве, как вспоминал Миронов, 4 или 6 начальников УНКВД были арестованы: «Это явилось достаточно эффективной формой воздействия на всех присутствующих» и остальные уехали «в очень пониженном настроении»^{376}. Согласно М.П. Шрейдеру, который сам на совещании не присутствовал, но узнал о том, что там было от своего начальника А.П. Радзивиловского, начальник Омского управления НКВД Э.П. Салынь, осмелившийся протестовать против «лимитов», был арестован прямо на совещании^{377}.[43]

Здесь очевидны расхождения. Салынь был арестован не ранее 10 августа, то есть много позже того, как большинство участников совещания уехали, хотя был смещен 23 июля и оставался в Москве. И.П. Попашенко (Куйбышев) и Ф.А. Леонюк (Красноярск), которые якобы подверглись критике, вообще не были арестованы в 1937 году; осенью этого года они даже были повышены в должностях и стали служить в центральном аппарате НКВД. Тем не менее некоторые начальники областных управлений НКВД были арестованы в середине июля: А.Б. Розанов (Воронеж, 11 июля), И.М. Блат (Челябинск, 13 июля), Я.С. Агранов (Саратов, 20 июля), Р.И. Аустрин (Киров, 22 июля), и, возможно, Р.П. Рудь (Татария, незадолго до совещания, так как 12 июля вместо него на совещание был приглашен его заместитель). Как видим, из них лишь Агранов и Аустрин были арестованы вскоре после совещания^{378}.

Эти аресты, несомненно, вызвали беспокойство среди коллег, но представление о том, что начальники областных управлений НКВД были в молчаливой оппозиции по отношению к планам Ежова и что Ежов принуждал их проводить массовые операции под угрозой ареста, опровергается показанием другого участника совещания — начальника Оренбургского управления НКВД А.И. Успенского. По его словам, начальники управлений «пытались превзойти друг друга, рапортуя о гигантском числе арестованных». Успенский, конечно, имеет в виду намеченных к аресту Как он утверждает, указания Ежова свелись к простой формуле — «Бей, громи без разбора», и цитирует слова Ежова о том, что «в связи с разгромом врагов будет уничтожена и некоторая часть невинных людей, но это неизбежно»^{379}. В других источниках приводятся иные формулировки того же самого: Ежов объявил, что «если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей — беды в этом особой нет»^{380}. Стиль такого заявления очень напоминает сталинский. Возможно, именно так Сталин объяснил Ежову некоторую условность «лимитов» и необходимость округлять присылаемые из регионов цифровые показатели намеченных к арестам.

Во время совещания Ежов и Фриновский разговаривали с каждым из присутствовавших начальников управлений НКВД, обсуждая установленные ими лимиты на арест и расстрел и давая указания о необходимых мерах по подготовке и проведению операции. Миронов сообщил Ежову о «право-троцкистском блоке», выявленном в руководстве Западной Сибири, хотя и выразил сомнения относительно показаний, в которых затрагивались партийные секретари райкомов и горкомов, назвав часть из них «неубедительными». Ежов на это ответил: «А почему вы не арестовываете их? Мы за вас работать не будем, посадите их, а потом разбирайтесь — на кого не будет показаний, потом отсеете. Действуйте смелее, я уже вам неоднократно говорил». Здесь же Ежов впервые заявил Миронову, что «в отдельных случаях, если нужно», по его (Миронова) санкции начальники отделов УНКВД «могут применять и физические методы воздействия»^{381}. На совещании Ежов ясно дал понять, что в рамках предстоящей операции «нужно арестовывать по соцпризнаку и прошлой деятельности в конрреволюционных партиях»^{382}. Столь определенная и жесткая установка требовала пояснений о максимальном возрасте людей, попадающих под репрессии. Как вспоминал Успенский: «Тут же, на совещании, я подошел к Ежову и в присутствии Фриновского спросил его, как быть с арестованными 70-летними — 80-летними стариками. Ежов мне на это буквально ответил: «Если держится на ногах — стреляй»^{383}.

Ставшая доступной переписка центра с региональными органами НКВД создает впечатление, как будто бы готовилась крупномасштабная военная операция. Было приказано взять на учет все «враждебные» элементы, вернуть из судебных органов все дела «деревенских, кулацких, повстанческих и церковных контрреволюционеров» с целью их передачи тройкам НКВД для проверки, а также продолжить регистрацию «кулаков, белогвардейцев, карателей, эсеров, меньшевиков». Местное руководство должно было быть вызвано из отпусков. Начальники областных управлений НКВД получили приказ вызвать всех подчиненных им начальников городских и районных отделов НКВД и провести с ними областные совещания, дав на них соответствующие указания.

Примером такого совещания начальников «оперативных пунктов», «оперативных секторов», городских и районных отделов управления НКВД Западной Сибири является «оперативное совещание», проведенное 25 июля в Новосибирске. Глава областного НКВД Миронов объяснил, что операция составляет государственную тайну, и за разглашение любых ее деталей — военный трибунал. Сразу после совещания его участники должны были «первым же поездом» отправиться по местам, чтобы 28 июля приступить к арестам. Западной Сибири был дан «лимит» на расстрел 10 800 человек по первой категории[44], но Миронов заверил участников совещания: «Можно посадить и 20 тысяч, но с тем, чтобы из них отобрать то, что представляет наибольший интерес». Кроме того, каждому начальнику оперативного сектора была поставлена задача: «Найти место, где будут приводиться приговора в исполнение и место, где закапывать трупы». Если это место в лесу, то следовало заранее срезать дерн, чтобы потом замаскировать массовое захоронение. Остальные сотрудники не должны были знать ни о месте захоронения, ни о числе казненных, только очень узкий круг посвященных^{384}.

Начало «операции по первой категории» планировалось на конец июля, что явствует из телеграммы Салыня своему заместителю в Омск 21 июля (через два дня его сменил Г.Ф. Горбач). Он настойчиво требовал подготовить ордера на арест, выделить необходимое число чекистов, подлежавших отправке в районы, и оставить в областном центре лишь 50 человек от всего состава для выполнения текущей работы. Операция должна была начаться 28 июля, добавил Салынь^{385}. Этим объясняется поспешность, с которой некоторые начальники управлений НКВД Северного Кавказа, вернувшись с совещания к местам службы, приступили к операции, не дожидаясь выхода приказа №00447. 29 июля начальник управления НКВД Орджоникидзе Булах сообщил Ежову, что операция против кулаков была начата его управлением заранее; на следующий день главы НКВД Северной Осетии, Чечено-Ингушетии и Дагестана подтвердили и направили свои объяснения по телеграфу^{386}. Все они участвовали в оперативном совещании в Москве и должны были знать, что операцию следовало начинать лишь по получении приказа, однако по некоторым причинам они торопились. По всей видимости, операция первоначально планировалась на 28 июля, и удаленные регионы не получили своевременно информации о задержке, а сам Ежов, полагая, что предстоящий приказ будет скоро подготовлен и утвержден Политбюро, дал участникам совещания указание о более раннем сроке.

Приказ НКВД СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», который Ежов представил Политбюро 30 июля 1937 года, предусматривал наличие в стране значительного числа антисоветских элементов: бывших кулаков, бежавших из лагерей, ссылки или вернувшихся домой после отбытия сроков наказания, церковников, сектантов, эсеров и членов других антисоветских партий, повстанцев, белогвардейцев, уголовников и прочих. Как утверждалось в преамбуле приказа, недостаточность борьбы с ними создала условия для них «безнаказанно» продолжать свою преступную работу, и эти антисоветские элементы были «главными зачинщиками» всех видов антисоветской и саботажнической деятельности, и долгом НКВД было «разгромить всю эту банду» и «раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства». Приказ устанавливал две категории расправы: наиболее враждебные элементы, относящиеся к первой категории, должны быть немедленно арестованы и расстреляны после рассмотрения их дел тройками; другие, относящиеся ко второй категории, должны быть после ареста отправлены в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет, что тоже определялось тройками.

Соответственно приказ указывал число людей, подлежащих репрессиям по первой и второй категории, согласно данным, представленным начальниками региональных управлений НКВД; это было сделано для каждой из 64 перечисленных республик и областей с добавлением ГУЛАГа (где была предусмотрена только 1 категория). В итоге 268 950 человек подлежало аресту, 75 950 из них расстрелу и 193 000 — заключению в лагеря. Указанные данные были предварительными; начальники региональных управлений НКВД, по возникновении надобности увеличения «лимитов», должны были обратиться в центр с обоснованной просьбой. В особых случаях членов семей тоже можно было отправить в лагерь или ссылку. Операция должна была начаться 5 августа и завершиться в течение четырех месяцев. Первой категорией следовало заняться в первую очередь. Ввиду предстоящей операции республики и области были разделены на «оперативные сектора», в каждом из них создавалась «оперативная группа» под руководством уполномоченного НКВД, имевшего в своем распоряжении средства транспорта и связи, а также воинские контингенту. Оперативным группам была поручена регистрация кандидатов на арест наряду со следствием, предъявлением обвинения и исполнением приговоров тройки.

На каждого, подлежащего репрессии, нужно было собрать установочные данные и компрометирующие материалы, на основе которых должны были составляться списки для ареста; последние должен был подписать начальник оперативной группы и направить начальнику регионального управления НКВД для утверждения. На основании этих списков начальник оперативной группы должен был производить аресты. Затем осуществлялось быстрое и упрощенное следствие, во время которого «должны быть выявлены все преступные связи арестованного». В итоге дело вместе с кратким обвинительным заключением должно было быть передано на рассмотрение тройке. В приказе перечислялись персональные составы троек всех республик и областей. Тройка должна была выносить приговоры, подлежавшие исполнению под руководством начальника оперативной группы. Заместителю Ежова Фриновскому было поручено общее руководство операцией с предоставлением в его распоряжение специальной группы для этой задачи. Доклады о ходе и результатах операции запрашивались каждые пять дней.

На следующий день, 31 июля, Политбюро утвердило этот приказ и издало распоряжение о выделении НКВД 75 миллионов рублей из резервного фонда советского правительства для покрытия расходов, связанных с операцией, из которых 25 миллионов рублей надлежало ассигновать на оплату транспортных расходов по железнодорожным перевозкам осужденных в лагеря. Аванс в 10 миллионов рублей из того же фонда был выделен ГУЛАГу на организацию лагерей. Заключенных следовало использовать на стройках и лесоразработках^{387}. 7 августа Прокурор СССР Вышинский дал указания региональным прокурорам принять к сведению приказ № 00447 и присутствовать на заседаниях троек. При этом, писал он: «Соблюдения процессуальных норм и предварительные санкции на арест не требуются», и добавлял: «Требую активного содействия успешному проведению операции»^{388}.

В течение двух недель уже было арестовано более 100 тысяч человек^{389}. Действия по завершению операции в отношении репрессированных по первой категории продолжались не слишком долго. Уже 4 сентября Ежов разрешил региональным управлениям НКВД приступить к работе по второй категории^{390}. Первоначальные цифры подлежащих аресту и расстрелам, приведенные в приказе № 00447, были сочтены неполными, и региональные органы получили право — и даже побуждались к этому — обращаться с запросами об увеличении лимитов. Так, в октябре 1937 года Ежов сказал вновь назначенному главе НКВД Смоленска, А.А. Наседкину, что он может получить любые лимиты, какие только ему требуются: «Вычистите свой аппарат, и арестуйте всех, кого следует» и «лучше перегнуть чем недогнуть»^{391}. Очень скоро многим регионам лимиты были повышены. Например, Западной Сибири был дан лимит в 17 тысяч человек, включая 5 тысяч — по первой категории, но уже в начале октября более 20 тысяч человек было арестовано и почти 14 тысяч из них было приговорено тройками к высшей мере^{392}. Омская область получила квоту в тысячу человек по первой и 2,5 тысячи — по второй категории. 10 декабря глава НКВД Омской области Валухин (преемник Горбача) сообщил Ежову, что 11 050 человек были осуждены по первой категории и 5004 — по второй; он запросил санкцию еще на 50 человек сверх «лимита» по первой категории^{393}.

В ответ на обращения подобного рода в период между 28 августа и 15 декабря 1937 года Политбюро санкционировало увеличение лимитов для разных регионов почти на 22 500 — по первой категории и 16 800 — по второй. 31 января 1938 года оно дало санкцию еще на 57 200 человек, 48 тысяч из них — к высшей мере. Политбюро дало распоряжение, чтобы операция по приказу № 00447 была завершена до 15 марта (на Дальнем Востоке до 1 апреля). Однако, хотя во многих областях операция уже завершилась зимой 1938 года, в других она продолжалась до осени этого года. В период между 1 февраля и 29 августа 1938 года Политбюро санкционировало репрессии в отношении еще почти 90 тысяч человек (включая лимиты в 30 тысяч и 20 тысяч соответственно для Украины и Дальнего Востока, утвержденные 17 февраля и 31 июля). Категории здесь не оговаривались, очевидно, речь шла о приговорах по первой категории^{394}.

Таким образом, операция, изначально запланированная на четыре месяца, растянулась более чем на год. В результате выделения дополнительных лимитов в ходе исполнения приказа № 00447 общее число арестов выросло почти в три раза — до 753 315^{395}. Политбюро дало дополнительные лимиты, составившие 183 750, включая 150 500 — по первой категории. Между тем на местах число расстрелов иногда превосходило разрешенное центром^{396}. В целом эта местная инициатива соответствовала политике центра, который постоянно побуждал местные органы действовать именно так. Более того, часть предоставленных лимитов (около 300 тысяч) была одобрена самим Ежовым без формального решения Политбюро. И в таких случаях всегда имела место просьба к центру с соответствующими аргументами об одобрении дополнительных лимитов от местного партийного руководства или НКВД. Она направлялась непосредственно Сталину или Ежову. Наиболее вероятно, что и в этих случаях санкция поступала не от Политбюро, а была резолюцией Сталина на поступающих запросах с мест или же давалась в виде устных указаний Сталина Ежову^{397}.

Например, в сентябре 1937 года Сталин телеграфировал главе партийной организации Дальнего Востока И.М. Варейкису, который, по-видимому, выражал сомнения по поводу арестов, проводимых НКВД: «Приказы Ежова об арестах в Далькрае проходят обычно с санкции ЦК ВКП(б)»^{398}. Еще пример — разрешение Сталина об увеличение лимита на расстрелы в Омской области с тысячи до 8 тысяч человек, или его разрешение (вместе с Молотовым) дать Красноярскому краю дополнительный лимит по первой категории в 6600 человек^{399}. И вряд ли Ежов брал на себя ответственность и сам, без ведома Сталина, произвольно увеличивал масштаб репрессий. Другое дело — в «национальных операциях». Здесь лимитов не существовало, и руководители местных органов НКВД могли арестовать столько человек, сколько хотели.

Общий итог операции по приказу № 00447 с августа 1937 года по ноябрь 1938 года составил: 767 397 человек были осуждены тройками, из них 386 798 — к расстрелу.

Можно сделать вывод, что расхожий тезис о том, что в 1937–1938 годах органы НКВД вышли из-под контроля партии, не является обоснованным. Напротив, НКВД находился в строгом подчинении у центра. В речи перед руководящими чекистами 3 декабря 1936 года Ежов клялся: «Мы, прежде всего большевики, и все постановления ЦК для нас являются законом, а если наши ведомственные законы идут вразрез с партийными законами, то отсюда ничего хорошего ожидать нельзя»[45]. Если в ходе репрессий против партийно-государственной верхушки и среднего руководящего слоя и были какие-то элементы случайности, то это объясняется, в первую очередь, политикой партии на местах, когда райкомы, обкомы или партийные конференции принимали решения провести аресты исключенных партийных деятелей, в то время как органы НКВД не находили оснований для их ареста.

Типичный подобный пример — жалоба начальника Западно-Сибирского УНКВД Миронова на первого секретаря крайкома Эйхе. В июле 1937 года Миронов пожаловался Ежову, что Эйхе «вмешивался в дела НКВД», приходит в управление, присутствует на допросах. Он приказал начальникам городских органов НКВД арестовывать членов партии, хотя в большинстве случаев оснований для этого не было. Миронов понимал трудность своего положения: либо он должен был освободить часть арестованных и конфликтовать с Эйхе, либо создавать «фиктивные дела». Ежов на это ответил: «Эйхе знает, что делает. За партийную организацию он отвечает, что драться вам с Эйхе незачем, лучше спорные вопросы, которые у вас возникнут, сообщайте мне, я их буду улаживать, — и посоветовал, — не обостряйте отношений с Эйхе и прислушивайтесь к его указаниям»^{400}.

Этот эпизод относится к чистке партийного аппарата, проводившейся с февральско-мартовского пленума (1937), которая весьма существенно отличалась от массовых операций, начавшихся в июле того же года. Во многих случаях эта категория арестованных значится в документах как «право-троцкистская организация», подлежащая суду Военной Коллегии Верховного Суда, но не тройками. Другим примером трений между областными партийными органами и органами НКВД является доклад Андреева Сталину в феврале 1938 года о положении в Куйбышевской области, сложившемся при руководстве Павла Постышева, смещенного со своего поста лишь несколькими неделями раньше. Как указывал Андреев, «в области производилось много произвольных арестов, но органы НКВД оказывали определенное сопротивление произволу, исходившему от обкома и секретарей райкомов, которые в настоящее время разоблачены, как “враги народа”»^{401}.

В определенном смысле местные партийные руководители придавали репрессиям несколько спонтанный характер. Исключение из партии по мотивам «вражеской деятельности» было делом партбюро и партсобраний и неизбежно влекло за собой арест. В результате арест партийного функционера происходил по инициативе самой партии, а НКВД лишь оформлял дело. Было бы неправильным полагать, что в 1937–1938 годах вообще не было никакой внутрипартийной жизни, а были только репрессии против партии, организованные Сталиным с помощью НКВД. Февральско-мартовский пленум 1937 года сделал чистку партии от затаившихся «правых», «троцкистов» и других «врагов» основным элементом внутрипартийной жизни: это означало, что чистку осуществляла сама партия, прибегая к помощи НКВД. Хотя в партийной печати материалы о поисках и разоблачении врагов занимают главенствующее место, наряду с этим сохранились и традиционные элементы партийной жизни: идеологическая работа, вопросы обеспечения агитационных и хозяйственных кампаний и т. п. Просто все вопросы теперь подавались под соусом «обострения классовой борьбы» и «усиления политической бдительности».

Другим аспектом местных инициатив стали некоторые элементы «социалистического соревнования» между областными управлениями НКВД по числу арестов. Так, когда чекистам Западной Сибири было предложено, чтобы в 1937 году их область вышла на второе место в стране по количеству ликвидированных врагов народа, то, как свидетельствует один из них, настроение «дошло до исступленного восторга»^{402}.

Карелия продемонстрировала «своеобразное соревнование» отделов НКВД и периферийных органов за получение «лимитов»^{403}. Однако такая разновидность местной инициативы присутствует в любой массовой кампании. В итоге это не изменило общего направления политики репрессий. В некоторых регионах отмечены случаи превышения пределов квот, установленных Москвой, но это были исключения. В большинстве регионов размах репрессий по приказу № 00447 вполне соответствовал установленным лимитам.

Другой мишенью массовых репрессий были так называемые «национальные контингента». Общая политика советского руководства была направлена на то, чтобы не увеличивать число видов на жительство для иностранцев, живущих в СССР, которые рассматривались как «организующее начало шпионажа и диверсии»^{404}. Считалось, что от посольств и консульств иностранных государств исходит опасность (особенно это касалось Германии, Японии, Италии и Польши), и они находились под «постоянным наблюдением»^{405}. Специфическим аспектом Большого Террора была ликвидация «потенциальной разведывательной базы» вражеских государств, или так называемые «национальные операции» (эти термины использовались в приказах НКВД, а также Ежовым в его докладе к июньскому (1937) пленуму). Главными жертвами этих репрессий стали лица, имевшие национальность «буржуазно-фашистских» государств, граничивших с СССР, например, немцы, финны, эстонцы, латыши и поляки. Принадлежавшие к этим нациям были арестованы, а их дела рассматривались так называемыми двойками. После краткого разбирательства и одобрения в Москве приговоры приводились в исполнение местными органами.

На февральско-мартовском пленуме (1937) и расширенном заседании Военного Совета в июне того же года Сталин подробно остановился на подготовке Германией, Японией и Польшей войны против СССР. Он настаивал на предупредительных мерах против возможной «пятой колонны» и агентов иностранных разведывательных служб. Как говорилось выше, уже в середине июля на совещании в НКВД Ежов говорил о предстоящих арестах «харбинцев», поляков и немцев. По-видимому, национальные операции планировались одновременно с операцией против кулаков. Таким образом, с конца июля в НКВД шла подготовка к репрессиям против «национальных контингентов».

20 июля по требованию Сталина Политбюро дало Ежову указание арестовать всех немцев, работавших в оборонной промышленности, и выслать часть из них^{406}. Пять дней спустя (то есть за несколько дней До выхода приказа № 00447) Ежов подписал оперативный приказ №00439, утверждавший, что гестапо и Германский генеральный штаб используют граждан Германии на главных советских предприятиях, особенно в оборонной промышленности, для шпионажа и саботажа. Ежов потребовал списки граждан Германии, работающих (или работавших ранее) в оборонной промышленности и на железнодорожном транспорте, приказал начать аресты с 29 июля и завершить их в течение пяти дней. Исключение было сделано для немецких политэмигрантов, работавших в оборонной промышленности, которые подлежали аресту только в том случае, если они все еще сохраняли германское гражданство. Далее в приказе предписывалось, чтобы не позднее 5 августа Ежову был представлен подробный меморандум с материалами на каждого из политэмигрантов, принявших советское гражданство для решения вопроса об аресте. Те, кто были разоблачены как шпионы, диверсанты, саботажники или террористы, подлежали немедленному аресту^{407}.

Хотя, изначально этот приказ касался только граждан Германии, начиная с осени 1937 года он толковался более широко. Теперь советские граждане немецкого происхождения также арестовывались, а вместе с ними и представители других национальностей, связанные с Германией и немцами: бывшие немецкие военнопленные, политэмигранты, дезертиры, жители районов с преобладанием немецкого населения, бывшие граждане Германии, работавшие в оборонной промышленности, «лица, имевшие контакты с консульствами», русские, бывшие в немецком плену в Первую мировую войну, бывший персонал немецких фирм и т. п. Это стало настоящей «немецкой операцией», проводившейся согласованно с другими «национальными операциями». Но это не означало, что все немцы должны быть арестованы; например, против немцев в автономной республике немцев Поволжья не принималось каких-либо специальных мер. В итоге во время «немецкой операции» были арестованы 65–68 тысяч человек и 55 тысяч из них были осуждены, включая 42 тысячи приговоренных к смерти. Но лишь немногим более трети от всего числа этих осужденных составляли немцы^{408}.

11 августа 1937 года, спустя два дня после одобрения Политбюро, Ежов подписал приказ № 00485 о ликвидации «польских диверсионных и шпионских групп» и организаций ПОВ (Польской организации войсковой)^{409}. Этот приказ констатировал, что материалы следствия по делу ПОВ «вскрывают картину долголетней и относительно безнаказанной шпионско-диверсионной работы польской разведки на территории Союза». Хотя центр ПОВ в Москве был ликвидирован и многие его активные члены арестованы, как утверждалось в приказе, польская разведывательная служба все еще имела шпионско-диверсионную сеть в советском народном хозяйстве, в частности на объектах оборонной промышленности. Долгом органов госбезопасности было пресечение этой «антисоветский» деятельности и «полная ликвидация незатронутой до сих пор широкой диверсионно-повстанческой низовки ПОВ и основных людских контингентов польской разведки в СССР»^{410}.

В связи с этим было приказано начать с 20 августа «широкую операцию». Ее надлежало провести в течение трех месяцев — до 20ноября. Подлежали аресту военнопленные польской армии, оставшиеся после война 1920 года в СССР, беженцы и политэмигранты из Польши, бывшие члены Польской Социалистической партии и других «антисоветских» политических партий, а также польское население пограничных районов. Следствие должна была вести специальная группа оперативных сотрудников. В этом случае арестованные разделялись на две категории: по первой категории подлежали расстрелу, по второй — заключению в тюрьмах или лагерях на срок от пяти до десяти лет. Для этой цели на местах двойками (состоявшими из главы НКВД и прокурора) должны быть составлены списки (в виде «альбомов») и представлены на утверждение в Москву. После утверждения Н.И. Ежовым и Прокурором СССР А.Я. Вышинским «приговор должен быть приведен в исполнение немедленно»^{411}.

Вместе с приказом начальники областных управлений НКВД получили подробное секретное письмо, также подписанное Ежовым, «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР». Это письмо, одобренное Политбюро, наряду с приказом № 00485 подтверждало выводы доклада Ежова на июньском (1937) пленуме. Оно подытожило различные обвинения против поляков: шпионаж, диверсии, терроризм, вооруженный мятеж, антисоветская агитация. Как указывалось в письме, агенты ПОВ уже давно захватили руководство Польской коммунистической партией и польской секции Коминтерна, а также проникли на все уровни советского государственного аппарата, включая наркомат иностранных дел, НКВД и Красную Армию; деятельность ПОВ на советской территории направлялась «Центром» во главе с Уншлихтом, Муклевичем, Ольским и другими^{412}.

Позднее, во время допроса, сотрудник УНКВД по Московской области А.О. Постель показал, что приказ Ежова ими был понят как приказ на арест «абсолютно всех поляков, польских эмигрантов, бывших военнопленных, членов Польской коммунистической партии и других»^{413}. Затем Ежов добавил «имевших контакты с консульствами» в качестве еще одной категории для репрессий в польской операции^{414}. Он имел в виду лиц, связанных с официальными польскими дипломатическими представителями в СССР. По аналогии с германской операцией и польская операция, изначально направленная почти исключительно против поляков, трансформировалась в операцию по репрессированию всех неблагонадежных и подозрительных лиц, как-либо связанных с поляками и Польшей.

Однако в течение месяца польская операция начала терять темпы, и Ежов настойчиво потребовал от начальников областных управлений НКВД «ускорить завершение дел»^{415}. В связи с этим Политбюро приняло специальное решение 5 сентября 1937 года, позволив Особому совещанию НКВД по делам «о польском шпионаже» выносить приговоры до 10 лет тюремного заключения^{416}. Сталин был весьма удовлетворен ходом операции и 14 сентября наложил следующую резолюцию на рапорте Ежова: «Очень хорошо! Копайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь. Крушите ее в интересах СССР»^{417}. 2 октября НКВД принял решение распространить репрессии против поляков также и на членов семей арестованных, в соответствии с приказом Ежова № 00486 от 15 августа 1937 года^{418}. В итоге их жены также были арестованы, а дети моложе пятнадцать лет отправлены в детские дома.

Приказ Ежова № 00593 от 20 сентября 1937 года, одобренный Политбюро 19 сентября, предписывал «национальную операцию» против вернувшихся из Харбина. В НКВД было зарегистрировано почти 25 тысяч таких лиц — «харбинцев», большую часть из них составлял бывший персонал КВЖД, реэмигрировавший из Манчжурии в СССР после продажи железной дороги. Согласно приказу № 00553, большинство этих людей рассматривалось как агенты японской разведки, засланные в СССР с целью ведения террористической, диверсионной и шпионской работы. Операция по их ликвидации должна была пройти с 1 октября по 25 декабря. Как и в польской операции, с членами семей репрессированных надлежало обращаться согласно приказу № 00486.^{419} Однако число членов семей оказалось столь велико, что в ноябре НКВД принял решение — в проведении польской и харбинской операциях ограничиться высылкой жен^{420}. Кроме немецкой, польской и харбинской операций, были и другие так называемые «национальные операции» против латышей, эстонцев, финнов, румын, греков, афганцев, иранцев и т. д., хотя в этих операциях приказ № 00486 (о репрессиях против родственников) не применялся. Также он не применялся в операции против кулаков, которые осуществлялись по приказу № 00447^{421}.

В национальных операциях использовалась так называемая «альбомная процедура» осуждения. Каждые десять дней местные органы НКВД должны были составлять списки с «кратким изложением материалов следствия и секретных материалов, характеризующих степень вины арестованных» и в виде альбомов отправлять их в Москву на утверждение. Арестованные подразделялись на категории двойками состоявшими из местных главы НКВД и прокурора. В Москве их решение проверялось главой НКВД СССР Н.И. Ежовым (или его заместителем М.П. Фриновским) и Прокурором СССР А.Я. Вышинским (или его заместителем). После утверждения в Москве приговоры приводились в исполнение на местах^{422}. На практике эта процедура приводила к значительным задержкам во времени; во многих случаях решения местных двоек месяцами ожидали утверждения.

В национальных операциях лимиты не устанавливались; начальники областных управлений НКВД получили полную свободу действий. В результате людей арестовывали без разбора и в массовом порядке. При этом получали полную поддержку региональных партийных лидеров. Так, первый секретарь Красноярского крайкома С.М. Соболев, выступая на оперативных совещаниях У НКВД, заявлял: «Довольно играть в интернационализм, надо бить всех этих поляков, корейцев, латышей, немцев и т.д., все это продажные нации, подлежащие истреблению… Всех националов надо ловить, ставить на колени и истреблять как бешеных собак». После падения Ежова, парторганизация УНКВД осудила Соболева, посчитав, что «давая такие указания, Соболев клеветал на ЦК ВКП(б) и тов. Сталина, говоря, что он такие указания имеет от ЦК ВКП(б) и лично от тов. Сталина»^{423}.

Польскую операцию надлежало завершить до 20 ноября, но в начале ноября местные органы НКВД получили приказы ускорить свою работу и завершить ее до 10 декабря^{424}. Когда и с этим не получилось, срок был продлен до 1 января 1938 года^{425}. А 31 января Политбюро разрешило НКВД продлить операцию по уничтожению диверсантов и шпионов среди поляков, а также латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын до 15 апреля, а также приказало распространить операцию на болгар и македонцев^{426}. В этом случае дату окончания пришлось перенести: 26 мая Политбюро разрешило НКВД продлить до 1 августа операцию в отношении всех вышеназванных национальностей, к которым добавились еще и афганцы^{427}. Через два дня НКВД передал это решение своим местным органам, добавив, что дела должны рассматриваться в «упрощенном (альбомном) порядке»^{428}. Таким образом, арест и внесудебный порядок рассмотрения дел по национальным операциям продолжались до 1 августа 1938 года. Альбомная процедура вызвала множество задержек, вызванных неспособностью центрального аппарата НКВД в Москве справиться с потоком дел, и 15 сентября Политбюро приняло решение передать их на рассмотрение особым тройкам^{429}.

Национальные операции были завершены в середине ноября 1938 года. В итоге, почти 350 тысяч человек прошли через эти операции; 247 157 — из них были осуждены к высшей мере, 88 356 — получили тюремные и лагерные сроки^{430}. В ходе одной польской операции 144 тысячи человек были арестованы, более 111 тысяч — из них были осуждены по первой категории и почти 29 тысяч — по второй^{431}. Почти вся польская секция Коминтерна была уничтожена, а в Польской коммунистической партии 46 членов и 24 кандидата в члены ее ЦК были расстреляны^{432}. В августе 1938 Польская коммунистическая партия была даже официально распущена Исполкомом Коминтерна^{433}. В греческой, финской и эстонской операциях процент приговоренных к высшей мере был выше, чем в афганской и иранской операциях, где большинство арестованных было депортировано^{434}.

Между тем годы Большого Террора продемонстрировали распространение практики депортации «неблагонадежных элементов» на все приграничные районы. Уже в апреле 1936 года советское правительство приняло решение о переселении силами НКВД в Казахстан около 45 тысяч поляков и немцев из районов Украины, прилегающих к польской границы, в итоге было депортировано 35 тысяч поляков^{435}. В июле 1937 года эта практика распространилась на территории, граничащие с Ираном и Афганистаном; в результате в 1937–1938 годах были высланы тысяча курдских и 2 тысячи иранских семей. В ноябре 1937 года Одесский обком партии приказал депортировать 5 тысяч немецких хозяйств^{436}.

В августе 1937 года после вторжения Японии в Северный Китай советское правительство депортировало всех корейцев из Дальневосточного края. Постановление ЦК и советского правительства от 21 августа, подписанное Сталиным и Молотовым, приказывало местным территориальным партийным организациям и органам НКВД немедленно начать высылку всех корейцев из приграничных районов Российского Дальнего Востока и закончить ее до 1 января 1938 года. Как потенциальная «пятая колонна» в условиях угрозы войны с Японией, они были высланы в Казахстан и Узбекистан; в пути многие из них умерли. Операция, которую возглавлял лично глава НКВД Дальнего Востока Г.С. Люшков (незадолго до этого сменивший Т.Д. Дерибаса), завершилась в течение нескольких недель. В конце октября Ежов доложил Сталину, что 171 781 корейцев переселены в Среднюю Азию^{437}. Кроме этого, НКВД арестовал свыше 2,5 тысячи корейцев^{438}. Около 11 тысяч китайцев также были высланы^{439}.

5 июля 1937 года Политбюро одобрило предложение НКВД «заключить всех жен осужденных изменников родины членов право-троцкистской шпионско-диверсионной организации» в лагеря сроком на 5–8 лет. С этой целью предстояло организовать специальные лагеря в Нарымском крае и Тургайском районе Казахстана. Дети младше пятнадцати лет должны были поступить под присмотр государства^{440}. Оперативный приказ № 00486 от 15 августа 1937 года «О репрессировании жен изменников из право-троцкистской шпионской и саботажнической организации, осужденных Военной Коллегией и военными трибуналами» гласил, что жены и дети старше 15 лет, которые были названы «социально опасными», должны быть арестованы и отправлены в лагеря по решению Особого Совещания. Детей младше 15 лет надлежало отправить в специальные детские дома (грудные дети в сопровождении матерей)^{441}. Именно этот приказ и был позднее использован в польской операции. Более 18 тысяч жен «врагов народа» были арестованы и примерно 25 тысяч детей были взяты у матерей^{442}.

Во время «массовых операций» продолжались и чистки в партии. Летом 1937 года и позднее руководители партии, включая ближайших соратников Сталина Кагановича, Молотова, Жданова, Андреева, Маленкова, Хрущева, Микояна и самого Ежова, оказывали давление на республики и области, требуя ускорить чистку партийного и государственного аппарата^{443}. Они давали указания об арестах напрямую местным органам НКВД. А когда это было необходимо, Сталин посылал их непосредственно на места для проведения репрессий. Так, во второй половине 1937 года Микоян выезжал в Армению (сентябрь), Андреев в Среднюю Азию, Поволжье и Северный Кавказ, Жданов в Татарию и Башкирию, Каганович в Челябинскую, Ярославскую и Ивановскую области, Маленков в Белоруссию (июль — август). Сталинское Политбюро и партия проводили репрессии, непосредственно опираясь на органы НКВД, и по-другому никак не могло быть. В результате в регионах один слой управленцев и партаппаратчиков подвергался репрессиям вслед за другим. Так, во многих случаях палачи сами становились жертвами, в результате чего состав троек постоянно менялся. Во второй половине 1937 года около 97 тысяч членов партии были исключены из нее, главным образом, старые кадры. В то время исключение часто влекло за собой арест^{444}.

Чистка Коминтерна также продолжалась. В 1937 году, в период между январем и сентябрем, 256 человек были выведены из состава его центрального аппарата, что обычно влекло за собой арест^{445}. В октябре того же года Димитров и Мануильский признали, что НКВД «выявил широкую шпионскую организацию в аппарате Коминтерна»^{446}. В ноябре Сталин сказал Димитрову: «Троцкистов [в Коминтерне] нужно преследовать, расстреливать, уничтожать. Они международные провокаторы, наиболее злостные агенты фашизма»^{447}. Иностранные коммунистические партии, работавшие в Советском Союзе, потеряли множество своих членов и были фактически уничтожены.

Террор не остановился на границах СССР. В 30-е годы Внешняя Монголия, хотя и была суверенным государством, рассматривалась как советская республика. Во второй половине августа 1937 года бывший начальник управления НКВД Западно-Сибирской области С.Н. Миронов стал полномочным представителем СССР в этой стране и в это же время представителем НКВД. Фриновский сопровождал его в Улан-Батор, откуда он 13 сентября телеграфировал Ежову о планах по ликвидации лам^{448}. Через шесть дней Политбюро одобрило предложение Фриновского об организации специальной тройки по рассмотрению дел лам, состоящей из первого заместителя председателя совета министров Чойбалсана, министра юстиции и руководителя партийной организации^{449}. 18 октября Миронов сообщил Фриновскому (который уже вернулся в Москву) о раскрытии «крупной контрреволюционной организации» внутри министерства внутренних дел. Через четыре месяца, 13 февраля 1938 года, он попросил Ежова о санкции на арест новой группы «заговорщиков» и настаивал на присылке новых инструкторов из НКВД^{450}. 3 апреля Миронов доложил Фриновскому, что 10 728 «заговорщиков» арестовано, включая 7814 лам, 322 феодала, 300 служащих министерств, 180 военных руководителей, 1555 бурятов и 408 китайцев. 31 марта 6311 из них уже было расстреляно, что составило 3–4% взрослого мужского населения Монголии. Согласно Миронову, планировалось арестовать еще 7000 человек^{451}.[46] Массовые операции 1937–1938 годов встречали лишь весьма ограниченное сопротивление, в основном на традиционно мятежном Северном Кавказе, где происходили убийства руководящих работников НКВД, освобождение арестованных из-под стражи и т. п. Как указывает Авторханов, тысячи чеченцев и ингушей объединялись в повстанческие группы, убившие нескольких местных руководителей НКВД. В феврале — декабре 1938 года чеченские и ингушские повстанцы произвели 98 вооруженных вылазок, сопровождавшихся убийствами партийных руководителей и государственных служащих и похищением имущества на 617 тысяч рублей^{452}. В этих условиях 13 июля 1938 года первый секретарь Чечено-Ингушского обкома обратился к Сталину и руководству в Москве с просьбой разрешить организацию Особой тройки с чрезвычайными полномочиями на время от четырех до пяти месяцев, чтобы окончательно покончить с повстанческими элементами^{453}.

17 июля 1937 года Центральный исполнительный комитет с одобрения Политбюро наградил Николая Ежова орденом Ленина «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий»^{493}. Через десять дней, в разгар подготовки к массовым операциям, председатель ЦИК Михаил Калинин торжественно вручил ему орден в числе других 120 работников НКВД. Ордена получили Вельский, Берман, Дагин, Фриновский, Гендин, Леплевский, Литвин, Реденс, Цесарский, Заковский и многие другие. Калинин тепло обнял Ежова, отметив, что тот «принес партийность, большевизм в работу Наркомвнудела», и назвал его образцом настоящего чекиста^{494}.

Несколько дней спустя газета «Известия» опубликовала известную карикатуру Бориса Ефимова «ежовы рукавицы». Карикатура изображала утыканную иголками рукавицу, которая сокрушает рептилию, испещренную словами «террор» и «шпионаж»; в углу — Троцкий с сыном, с перепуганными лицами^{495}.[50] Позднее в том же году появился плакат Ефимова с фигурой Ежова в той же рукавице, сжимающей ядовитую змею-олицетворение «врагов народа»^{496}. Влияние Ежова достигло своего апогея. 12 октября 1937 года по предложению Сталина Центральный Комитет на своем пленуме избрал Ежова кандидатом в члены Политбюро (вместо Яна Рудзутака, который был к тому времени арестован, а в следующем году расстрелян)^{497}.

На выборах в Верховный Совет в декабре 1937 года в списке кандидатов имя Ежова стояло сразу за Сталиным, Молотовым и Ворошиловым^{498}. Везде были расклеены плакаты с «ежовыми рукавицами»^{499}. Ежов был зарегистрирован кандидатом в депутаты от города Горького, в котором он за три дня до выборов выступил на встрече с 75-тысячной аудиторией^{500}. В своей речи он высоко оценил успехи, достигнутые в ходе социалистического строительства в области индустриализации, коллективизации сельского хозяйства, ликвидации безработицы, повышения материального благосостояния, обеспечения бесплатного образования, равноправия наций и равных прав для мужчин и женщин. Однако он отметил, что без борьбы этих успехов было не добиться, и борьба эта не закончена:

Разумеется, Ежов был выбран в Верховный Совет вместе с Фриновским, Вельским и еще шестьюдесятью двумя другими функционерами НКВД; кроме того, тридцать два сотрудника НКВД были избраны в Совет Национальностей^{502}.

Двадцатого декабря 1937 года вся страна праздновала двадцатую годовщину основания НКВД. Это событие освещалось в прессе; на заводах, фабриках и в колхозах проводились митинги и собрания^{503}. В Большом театре состоялось торжественное собрание, в президиуме заседали Андреев, Каганович, Хрущев, Микоян, Молотов, Ворошилов, Жданов, Фриновский, Реденс и другие, а во главе, конечно, сам Ежов. В своей речи член Политбюро Анастас Микоян не скупился на восхваления Ежова, который «придя в НКВД, сумел быстро улучшить положение в НКВД, закрепить его и поставить на высшую ступень работу НКВД в кратчайший срок». Назвав Ежова и всех работников НКВД «любимцами советского народа», Микоян призвал «учиться у товарища Ежова сталинскому стилю работы», как он сам «учился и учится у товарища Сталина». Приведя ряд примеров «активности» населения в помощи органам НКВД в разоблачении «врагов народа» и простодушно признавшись, что этими материалами его снабдил Ежов, Микоян провозгласил: «Каждый рабочий, каждый колхозник считает себя обязанным, если видит врага, помочь наркомвнудельцам раскрыть его»^{504}. Ежова и НКВД превозносили всюду. Это был его подлинный триумф. Омрачало лишь то, что на торжественное заседание Сталин почему-то не явился. Печатные издания были просто наводнены публикациями о славном НКВД и его руководителе. Главная газета страны в передовице пропела оду Ежову: «Под руководством сталинского питомца, секретаря ЦК ВКП(б) товарища Н.И. Ежова, посланного партией для укрепления НКВД, советская разведка стала наносить беспощадные и меткие удары троцкистско-рыковско-бухаринским бандитам. Одно за другим были вскрыты шпионские гнезда, враг почувствовал на своей шкуре «ежовы рукавицы»^{505}. В журнале «Партийное строительство», редактором которого был Маленков, в декабре 1937 года отмечалось: «Советский народ любит свою разведку, потому что она защищает насущные интересы народа, является его плотью и кровью»^{506}.

Имя Ежова присваивалось любому объекту, от парохода, треста «Дальстрой», украинской фабрики, стадиона общества «Динамо» в Киеве до района г. Свердловска, школы усовершенствования командного состава пограничных и внутренних войск НКВД, Краснодарского сельскохозяйственного института и сотен других образовательных учреждений, колхозов, пионерских отрядов и т.п. 15 июля 1937 года Политбюро голосовало за переименование города Сулимова, столицы Черкесской автономной области на Северном Кавказе, в Ежово-Черкесск^{507}.[51] Конечно, переименования объектов в честь советских вождей было своего рода модой. Под сенью гигантского культа Сталина расцветали мини-культы вождей рангом поменьше. Никого не удивило, когда в начале 1936 года Ежов предложил переименовать Москву в Сталинодар, правда, Сталин не поддержал эту идею^{508}.

Имя Ежова было воспето и поэтами. Накануне выборов в Верховный Совет в начале декабря 1937 года журнал «Огонек» напечатал длинную хвалебную песнь «народного поэта» Казахстана Джамбула Джабаева — «Песнь о батыре Ежове». Под стать персонажам казахского эпоса Ежов поэту виделся былинным «батыром», то есть настоящим героем, совершавшим подвиги в борьбе с многочисленными врагами:

За неделю до этого, 3 декабря, газета «Правда» разместила отрывки из другой поэмы того же Джамбула — «Нарком Ежов». В течение следующего месяца литературный журнал «Новый мир» опубликовал полный текст этой «Поэмы о наркоме Ежове», вновь в переводе с казахского языка на русский.

В статье «Мое счастье» Джамбул вспоминает свою встречу с Ежовым в Москве 8 января 1938 года, во время которой он пел ему свою песню. Ежов назвал Джамбула «лучшим поэтом страны» и заявил: «Меня воспитал Сталин и партия Ленина и Сталина. Я ей служил, служу и буду служить до конца своих дней»^{511}.

Тогда благодарный Джамбул написал новое произведение, «Уничтожить!», которое было напечатано в газете «Правда» 7 марта 1938 года во время процесса над Бухариным. Поэма призывает учинить «собаке собачью смерть» и в заключение еще раз воздает должное герою:

Вероятно, после избрания секретарем Центрального Комитета в феврале 1935 года Ежов с женой Евгенией переехали из квартиры, расположенной недалеко от Пушкинской площади, в Кремль[53]. Они также владели шикарной дачей в Мещерино, живописном месте на берегу реки Пахра на юго-востоке от Москвы, сразу за Горками Ленинскими, где располагались дачи многих советских руководителей^{512}. В 30-е годы Евгения работала редактором популярного журнала «СССР на стройке»; место главного редактора журнала последовательно занимали Урицкий, Пятаков, Межлаук и Косарев^{513}. Ежов, по всей видимости, мало интересовался литературными, музыкальными и иными пристрастиями своей жены^{514}. По словам Бабеля, он никогда не появлялся в ее салонах, а когда возвращался домой (по слухам, иногда его подвозил сам Сталин), гости сразу начинали расходиться^{515}. После ареста один из помощников Ежова, И.Я. Дагин, показал, что Ежова регулярно получала из-за границы различные посылки, которые оплачивались через секретариат НКВД, где для этих целей находилась иностранная валюта, и «за два года на жену Ежова было израсходовано несколько тысяч долларов»[54].

Своих детей у Ежовых не было, и летом 1936 года они взяли из подмосковного детдома маленькую сироту по имени Наташа. На даче Ежов учил ее играть в теннис, кататься на коньках и велосипеде. По воспоминаниям, он был нежным, любящим отцом, осыпал ее подарками и вечерами, приезжая с Лубянки, играл с ней^{516}. Мать Ежова Анна Антоновна проживала в их городской квартире или, по крайней мере, часто бывала там.

После ареста Ежов показал, что обеспечил городским жильем всех своих родственников. Кроме того, он устроил брата Ивана на один из объектов Отдела оперативной техники ГУГБ^{517}. В ноябре 1938 года в личном письме Сталину Ежов обрисовал свои взаимоотношения с братом в негативных тонах. Он писал, что до недавнего времени брат работал «комендантом на одном из наших объектов». Ежов неоднократно отдавал Фриновскому распоряжение уволить брата, но его заместитель не торопился подчиниться; напротив, Ивану даже дали отдельную квартиру[55]. В 1934 году Иван женился на Зинаиде Ивановой, но в 1937 году они развелись: жена заявила, что он унижает ее, приводя домой проституток^{518}. В январе 1939 года Берия сообщал Сталину, что Иван Ежов «без конца пьянствовал, развратничал, неоднократно задерживался милицией, однажды за то, что в пьяном виде проломил голову милиционеру, но каждый раз его отпускали, выяснив его близкое родство с бывшим Наркомом Внутренних дел тов. Н.И. Ежовым»^{519}. Отношения братьев обросли легендами. Один такой рассказ описывает их встречу у общего знакомого, во время которой оба выпили и начали ссориться. Иван обозвал Ежова «упырем», утопившим страну в крови, и через несколько дней он был арестован и бесследно исчез^{520}. Вполне вероятно, что Иван за глаза и называл Ежова упырем, — в конце концов, они совсем не были дружны, но Иван никуда не исчезал и был арестован лишь после ареста брата.

У сестры Ежова Евдокии было шестеро детей, отцом которых был Николай Бабулин. С начала 30-х годов она проживала в Москве в одной из прежних квартир Ежова, со вторым мужем Егором Пименовым, по всей очевидности, портным, и с кем-то из детей. Ее сын Сергей Бабулин, также бывший портной, работал в НКВД и жил в квартире, хозяйкой которой ранее была сестра Ягоды, но был впоследствии уволен^{521}. Во второй половине 20-х годов, как отмечалось ранее, Людмила и Анатолий Бабулины проживали вместе со своим дядей; в 30-х годах Анатолий, инженер-механик Центрального института авиационного моторостроения, продолжал жить с Ежовыми, у которых проживал и его брат Виктор^{522}. У Ежова и его жены были любовники. Евгения, по некоторым сведениям, продолжала поддерживать отношения с Бабелем; она также состояла в интимной связи со своим начальником Урицким^{523}. Ежов весной 1934 года стал ухаживать за работницей наркомата внешней торговли Татьяной Петровой^{524}. В 1935 году близкая подруга Евгении Зинаида Гликина рассталась с мужем, и Евгения пригласила ее пожить в их городской квартире^{525}.[56] Ежов признал, что состоял в связи с Евгенией Подольской, женой полномочного представителя СССР в Варшаве, с которой близко познакомился в 1931–1933 годах. Они быстро «сошлись», сожительство продолжалось вплоть до ее ареста 1 ноября 1936 года, который был произведен вскоре после назначения Ежова на пост главы НКВД. Ежов отдал распоряжение начальнику Секретно-политического отдела В.М. Курскому лично провести допрос Подольской, чтобы она не дала против него компрометирующих показаний^{526}. Пятнадцатилетняя дочь Подольских осталась одна, так как ее отец находился на работе в Баку и 12 мая 1937 года был арестован. Девушка начала вести распутный образ жизни. Ежов предложил ей покровительство при условии, что она будет тоже «сожительствовать» с ним. По собственным словам Ежова, он «склонял ее к сожительству в активной форме». Вероятно, это означало, что он дал волю рукам. Но девушка ему отказала^{527}. Ее мать — Евгения Подольская — 10 марта 1937 года была приговорена Военной Коллегией к высшей мере наказания за «контрреволюционную и террористическую деятельность» и расстреляна в тот же день.

Ежов продолжал пьянствовать. Его родственники давали показания о его «пьяных загулах» дома и на даче с друзьями и соратниками, многие из которых были впоследствии «разоблачены» как «враги народа». По свидетельствам Анатолия Бабулина, дружеские взаимоотношения поддерживались систематическими пьяными оргиями^{528}. Ежов пьянствовал не только у себя дома. Как показал Василий Ефимов, телохранитель Ежова в 1937–38 годы, Фриновский и Шапиро, возглавлявший Секретариат НКВД, также устраивали «пьянки» в его кабинете, посылая за вином, водкой и другими алкогольными напитками охрану. Ефимов рассказывал, как Ежов и Литвин «напивались до безумия после чего начинали беситься и по 6–7 часов ночью играли в городки», заставляя Ефимова и других помощников бегать за битами и рюхами. Ежов часто напивался в принадлежащем НКВД особняке на Гоголевском бульваре, после чего отправлялся в Лефортовскую тюрьму допрашивать заключенных^{529}. И.Я. Дагин, начальник Отдела охраны в 1937–38 годы, подтвердил на допросе, что «не было ни единого дня, чтобы Ежов не напился», и что он пил также у себя в кабинете, а Шапиро добывал водку. Иногда после сильной попойки Ежов действительно уезжал в Лефортовскую тюрьму. Фриновский и Вельский не имели склонности к продолжительным попойкам, но Ежов силой заставлял их остаться^{530}.

Ежов много работал. В этот период своей карьеры его только насильно можно было вынудить взять отпуск. 1 декабря 1937 года Политбюро приняло решение запретить Ежову появляться на работе и отправило его на недельный отдых за город. Сталину дали личное поручение проследить, чтобы его глава госбезопасности выполнил это предписание^{531}.

На октябрьском 1937 года пленуме ЦК Сталин заявил, что за период с последнего июньского пленума из состава ЦК были выведены и арестованы как «враги народа» восемь членов и шестнадцать кандидатов^{532}. Среди них числились Дерибас, Гикало, Хатаевич, Носов, Пятницкий и Варейкис. В декабре того же года Центральный Комитет в опросном порядке проголосовал за исключение и арест еще десяти членов и кандидатов, также как «врагов народа»^{533}. С 11 по 20 января состоялся еще один пленум ЦК, по времени совпавший с проведением первой сессии Верховного Совета (12–19 января). Об этом пленуме ходило много предположений. кое-кто счел его проведение сигналом к окончанию массовых репрессий, другие усматривали в этом событии просто перерыв в работе троек[57].

На пленуме 14 января прозвучал доклад Маленкова, сменившего в феврале 1936 года Ежова на посту главы отдела руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». По словам докладчика, в 1937 году было исключено из партии около 100 тысяч коммунистов, тогда как за тот же период было подано не менее 65 тысяч апелляций, которые еще не были рассмотрены парторганизациями. «Следует положить конец практике формального и бездушно-бюрократического отношения к членам партии, — как отмечал Маленков, — Центральный Комитет и Сталин уже неоднократно настаивали на этом. Отдельные коммунисты стараются “перестраховаться при помощи репрессий против членов партии”». Их следует разоблачать и клеймить как карьеристов, поскольку они являются «искусно замаскированными врагами, старающимися криками о бдительности замаскировать свою враждебность и сохраниться в рядах партии, стремящимися путем проведения мер репрессий перебить наши большевистские кадры, посеять неуверенность и излишнюю подозрительность в наших рядах»^{534}.

Предположение, что слова Маленкова были выражением умеренности, завуалированной критики «голубем» «ястребов» вроде Ежова, лишено всяких оснований. Сталин и Ежов выступили с похожими замечаниями. В ходе январского пленума 1938 года другие руководители критиковали перегибы при рассмотрении личных дел коммунистов. Кандидат в члены Политбюро Жданов потребовал, чтобы людей не обвиняли безосновательно, чтобы по делу каждого подозреваемого проводилось расследование обвинений. Калинин призывал судить людей по их поступкам, а не за родственные и прочие связи. Даже Молотов придерживался мнения, что следует отличать людей оступившихся от вредителей^{535}.

В первую очередь критиковались некоторые местные партработники, которые, по мнению центрального аппарата, исключили слишком много членов партии. Главным козлом отпущения стал руководитель Куйбышевского обкома Павел Постышев. Еще на февральско-мартовском пленуме 1937 года его критиковали за публичное выражение недоверия к обвинениям в адрес некоторых членов партии, с которыми он был лично знаком. Хотя он и признал свою вину, его сместили с поста второго секретаря ЦК КП(б) Украины и первого секретаря Киевского обкома и назначили первым секретарем Куйбышевского обкома, пока оставив его в числе кандидатов в члены Политбюро. Незадолго до пленума Маленков докладывал Сталину, что за последние несколько месяцев Постышев распустил тридцать райкомов и объявил их руководителей врагами народа. Маленков считал эти действия «политически вредными», а их последствия «явно провокационными»^{536}.

На пленуме не кто иной, как сам Ежов, а также Каганович и Молотов поставили Постышеву в вину роспуск такого большого количества райкомов. Сталин предложил вывести его из состава Центрального Комитета^{537}. Его место кандидата в члены Политбюро занял Хрущев Постышев был освобожден с поста секретаря Куйбышевского обкома и вскоре после пленума исключен из партии; основанием для исключения были названы также его связи с правотроцкистскими контрреволюционерами. Он был арестован 21 февраля 1938 года. Примерно в то же время из состава ЦК был выведен первый заместитель наркома обороны маршал Александр Егоров (его арест состоялся в марте того же года)^{538}.

Первоначально предполагалось разослать в парторганизации шифровку об ошибках, допущенных при исключении членов партии из ее рядов, но после обсуждения этого вопроса на пленуме было решено принять проект шифровки и опубликовать его в качестве решения пленума. Возможно, Сталин остановился на варианте с публикацией, так как хотел положить конец бесконтрольным исключениям из партии и оздоровить обстановку в низовых парторганизациях. Одновременно он рассчитывал продлить массовые операции, направленные в большинстве своем отнюдь не против коммунистов. Как следствие, 18 января пленум ЦК принял постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». В нем указывалось, что при проведении чисток партийные организации допустили «серьезные ошибки и извращения». Во многих случаях они использовали «совершенно неправильный подход» и исключали коммунистов из партии «преступно-легкомысленно». Они практиковали «формальное и бездушно-бюрократическое отношение к вопросу о судьбах отдельных членов партии»; многие члены партии были исключены без каких бы то ни было оснований. Это стало возможным в связи с тем, что среди коммунистов «существуют, еще не вскрыты и не разоблачены отдельные коммунисты-карьеристы, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии». Следует разоблачить таких коммунистов и заклеймить их как «карьеристов, старающихся выслужиться на исключениях из партии, старающихся перестраховаться при помощи репрессий против членов партии». Как исключение из партии, так и восстановление неправильно исключенных членов партии в правах должно проводиться на основе внимательного, индивидуального подхода. Парторганизациям была отдана директива «решительно покончить с массовыми, огульными исключениями из партии и установить на деле индивидуальный, дифференцированный подход при решении вопросов об исключении из партии или о восстановлении исключенных в правах членов партии»^{539}.

Чистка партийного и государственного аппарата имела отрицательные последствия для экономического, культурного и оборонного потенциала страны. Пострадали все отрасли экономики, а аресты специалистов и руководителей разного уровня до известной степени дезорганизовали всю экономическую жизнь. Январский пленум ограничил эту чистку, проведение же «массовых операций» было продолжено.

Сразу после проведения пленума ЦК и сессии Верховного Совета, 24–25 января 1938 года, в Москве состоялось совещание руководства региональных органов НКВД. Большинство руководителей местных органов НКВД являлись депутатами Верховного Совета, а поскольку они вместе с рядом работников центрального аппарата НКВД присутствовали на пленуме ЦК, можно заключить, что почти все участники совещания были ознакомлены с решением партии по вопросу об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов^{540}. Совещание руководящего состава НКВД продолжило курс, взятый на пленуме. Хотя в принятом на пленуме постановлении отмечалась необходимость установления надзора за исключением членов партии, в нем умалчивалось о работе НКВД и проведении репрессий. Во время прений никто не выступил в осуждение репрессивной политики НКВД либо с какими бы то ни было критическими замечаниями в адрес Ежова. Террор против партработников был частично приостановлен и полностью взят под контроль центра, тогда как чистка беспартийных продолжалась.

Сталин четко разграничивал чистку партийных рядов и массовые операции, то есть ликвидацию «национальной базы разведорганов» и «пятой колонны». Впоследствии он умело объединил обе кампании, но из соображений стратегии начал проводить очистку партии примерно за полгода до начала массовых операций — после февральско-мартовского пленума 1937 года. Чистка партийных рядов была необходима в качестве подготовки к массовым операциям, развернутым с июля 1937 года. А к началу 1938 года Сталин уже осознал, что для сохранения полного контроля следует установить надзор за чисткой в партии, что и нашло отражение в решениях январского пленума ЦК. Однако эти решения не имели никакого отношения к проведению массовых операций. К примеру, дальнейшие решения Политбюро от 31 января 1938 года и более поздние — об установлении новых лимитов и продолжении и даже расширении общесоюзных операций^{541}. Все эти решения были приняты по инициативе Сталина. Тем не менее летом 1938 года обстановка внутри партии была уже совсем иной, нежели в конце 1937 года.

За семь месяцев с начала 1938 года из партии были исключены около 37 тысяч человек — вполовину меньше, чем за второе полугодие 1937 года. К концу 1938 года это число еще более сократилось. Как результат политики в отношении рассмотрения жалоб, провозглашенной на пленуме, за 1938 год в рядах партии были восстановлены около 77 тысяч человек, тогда как в 1937 году число восстановленных составило 46 тысяч. Кроме того, началась широкомасштабная кампания по приему в партию новых членов; в 1937 году этот процесс был приостановлен. Если в 1937 году в партию были приняты всего около 32 тысяч членов и 34 тысяч кандидатов, то в 1938 году эти цифры выросли, соответственно, до 148 тысяч и 437 тысяч. Все это свидетельствовало о постепенном возврате к традиционной практике партийной работы и об относительной стабилизации кадрового состава партии^{542}.

Однако парторганизация претерпела существенные изменения: усилилась дисциплина, подчинение центру стало более неукоснительным, и партия была уже управляемой. «Это не было вызвано необходимостью восстановления равновесия сил между партией и НКВД, — как пишет О.В. Хлевнюк, — так как это равновесие на самом деле никогда не нарушалось, а НКВД всегда находился в непосредственном подчинении у центра. Арест какого-либо члена партии требовалось предварительно согласовать с соответствующим парткомом (в случае с номенклатурными работниками это означало получение санкции от ЦК)»^{543}. Другими словами, работники НКВД не могли арестовать члена партии по собственной прихоти, но только после его исключения из партии или с санкции соответствующего партийного комитета. В 1938 году число арестованных коммунистов увеличилось, тогда как количество исключенных сократилось. Здесь можно говорить о нормализации, когда подлежащие аресту (или уже арестованные) преднамеренно исключаются из партийных рядов. Между тем многие из тех, кого исключили из партии в 1937 году, не подверглись аресту.

Открывая совещание руководящего состава НКВД 24 января 1938 года, Ежов призвал присутствующих высказываться, «не стесняться в критике» и принимать критику в свой адрес по-большевистски. «Лучше, если мы сами вскроем свои недостатки, которых у нас огромное количество», — объяснил он. И далее:

Так Ежов затронул вопрос о продолжении чистки аппарата НКВД, отметив, что в 1937 году «мы много поработали, и неплохо». Затем он добавил:

Все это явно свидетельствует о существовавшей атмосфере соперничества между различными советскими ведомствами в отношении числа вычищенных и арестованных работников.

В своих выступлениях после вступительного слова Ежова руководители региональных НКВД подчеркивали необходимость продолжения массовых операций и назначения дополнительных лимитов. Позднее на следствии Алексей Наседкин, бывший начальник управления НКВД по Смоленской области, а с мая 1938 года наркомвнудел БССР, так описал обстановку на конференции: «Характерным в этом отношении было совещание нач. УНКВД в январе м-це 1938 г., на котором Ежов одобряя действие тех нач. УНКВД, которые приводили “астрономические” цифры репрессированных, так например: нач. УНКВД по Западно-Сибирскому Краю привел цифру 55 тысяч арестованных, Дмитриев по Свердловской области — 40 тысяч человек, Берман по Белоруссии 60 тысяч человек, Успенский по Оренбургу 40 тысяч человек, Люшков по Дальнему Востоку 70 тысяч человек, Реденс по Московской области 50 тысяч человек. Украинские начальники НКВД каждый приводил цифры арестованных от 30 до 40 тысяч человек. Ежов, выслушав эти цифры арестованных в заключительном слове “отличившихся”, похвалил и прямо заявил, что безусловно кое-где имели место перегибы, как например: у Журавлева в Куйбышеве, который по указанию Постышева пересадил весь партийный актив области, но тут же сказал, что “при такой операции, при таком размахе ошибки неизбежны. Мы это учитываем и считаемся с этим”»^{546}.

В марте 1938 года в Москве состоялся последний и самый грандиозный из трех больших показательных процессов — процесс «Антисоветского право-троцкистского блока». На скамье подсудимых оказались лидеры так называемого «правого уклона» в ВКП(б) — Бухарин и Рыков, ранее принадлежавшие к троцкистской оппозиции Крестинский и Раковский, несколько видных региональных партийных руководителей, кстати, никогда не принадлежавших к оппозиции и, наконец, бывший нарком внутренних дел Ягода и начальник его секретариата Буланов. Помимо них, этот искусно составленный букет дополняли кремлевские врачи и бывший секретарь «пролетарского писателя» Горького. Обвинения, выдвинутые против них поражали свой фантастичностью: тут и шпионаж, и самое изощренное вредительство, вплоть до подсыпания битого стекла и гвоздей в продукты питания, и убийства, в том числе тайные, осуществленные методом «неправильного лечения», и отравления, а все это в целом преподносилось как наконец-то раскрытый, глобальный заговор «право-троцкистского блока». По своему характеру процесс скорее напоминал грандиозное пропагандистское шоу. Не случайно прославленный мастер советского экрана Эйзенштейн в частной беседе довольно иронично откликнулся на процесс: «Мое собрание детективных романов Понсон дю Терраиля, нужно сжечь. Это детский лепет по сравнению с тем, что я сегодня прочел в газетах. Врачи — отравители, умирающие от таинственного снадобья старики, покушения которые были 20 лет тому назад. Это покрывает старого Рокамболя[60]. Правда, мы все знаем, что Горький умирал много лет подряд, но разве для романа это важно. Или Менжинский, который также медленно умирал. Для романа это опять-таки безразлично»^{569}.

Хотя, были и критические оценки талантам сталинских постановщиков, особенно из уст тех, кто имел отношение к тайнам Лубянки и многое понимал. По мнению помощника прокурора СССР Г.М. Леплевского, высказанного им в частной беседе, Вышинский чуть было не загубил всю постановку: «Вы знаете, Сталин сказал, что Художественный театр может даже из прейскуранта сделать художественную вещь, театральную постановку, — в данном случае НКВД приготовил прейскурант, из которого Прокуратура и суд, — должны сделать настоящую постановку, не в наших интересах делать из этой постановки фарс с помещиком и с гвоздями в яйцах. Нельзя раздражать Раковского и других, а то они могут начать говорить совсем другое»^{570}.

Безусловно, процесс проводился под личным наблюдением Сталина. Ежов, который возглавлял следствие, входил в комиссию по надзору. Он обещал подсудимым, что в случае «правильного» поведения им сохранят жизнь, — и, конечно, не сдержал своего обещания^{571}.

Между тем, Леплевский знал о чем говорил. Подсудимых и до и во время процесса тщательно готовили, уговаривали и всячески ублажали в случае послушания и готовности следовать сценарию. Так, Раковский рассказывал после процесса сокамерникам: «Тезисы моего выступления на суде, моего последнего слова, я согласовывал со следователями… Последнее время все было к моим услугам вплоть до маслин»^{572}. Ягоде перед началом процесса дали свидание с его арестованной женой — Авербах, причем уверяли Ягоду, что она на свободе, для этого ее перед свиданием переодевали и причесывали^{573}. А в самом начале следствия, в 1937 году, когда Ягода еще проявлял несговорчивость, его попросту били. Его следователь Н.М. Лернер поначалу не верил жалобам Ягоды, что его бьют, но вскоре сам убедился в этом: «Однажды, это было в Лефортовской тюрьме, я допрашивал Ягоду. Ко мне в кабинет зашли Ежов, Фриновский и Курский и по предложению Ежова я вышел из кабинета. Когда спустя некоторое время мне разрешили вернуться, я увидел на лице Ягоды синяк под глазом. Ягода, показывая мне синяк, спросил меня: «Теперь вы верите, что меня бьют»^{574}.

Лернер, по-видимому, игравший роль «хорошего следователя», опекал Ягоду вплоть до окончания процесса. В перерывах он играл с ним в шахматы, а Ягода все время его спрашивал, расстреляют его или нет^{575}. Лернеру не пришлось смотреть в глаза Ягоде на расстреле, он там не присутствовал, но о некоторых деталях казни узнал: «Со слов бывшего начальника УНКВД Ленинградской области Литвина мне известно, что Ягоду расстреливали последним, а до этого его и Бухарина посадили на стулья и заставили смотреть, как приводится в исполнение приговор в отношении других осужденных»^{576}.

Скорее всего, автором подобной изощренной затеи был сам Ежов. После своего ареста И.Я. Дагин, в то время начальник 1-го отдела ГУГБ, свидетельствовал, что Ежов присутствовал при этом расстреле. Ежов велел Дагину избить своего предшественника Ягоду перед исполнением приговора: «А ну-ка, дай ему за всех нас». В то же время расстрел собутыльника Буланова расстроил Ежова, и он даже приказал сначала дать ему коньяку^{577}. Этот суд был логическим завершением, равно как и итоговым доказательством существования описанного Ежовым на июньском пленуме 1937 года «Центра центров» — объединения всех враждебных сил и оппозиций, развернувших подрывную и шпионскую работу во всех сферах советской жизни. Наглядно и убедительно подтвердив правоту всех обвинений Ежова, процесс в каком-то смысле поставил точку в этом вопросе. Однако массовые репрессии продолжались, и здесь его миссия по замыслу Сталина еще не была завершена.

8 апреля 1938 года, подвергнувшись суровой критике, был снят нарком водного транспорта Н.И. Пахомов (затем в том же месяце арестован и впоследствии осужден и расстрелян)^{578}. На его место был назначен Ежов, который еще оставался на посту наркома внутренних дел^{579}. Назначив его на еще один пост, Сталин убивал сразу двух зайцев: Ежов мог исправить положение на водном транспорте жесткими чекистскими методами, а перевод его в незнакомую область решения экономических задач оставлял ему меньше времени для работы в НКВД и ослаблял там его позиции, что со временем позволит устранить его от руководства карательным аппаратом и обновить там кадры. После своего падения в личном письме, адресованном Сталину, Ежов признавал, что после назначения на пост наркома водного транспорта он полностью погрузился в новую работу, два месяца почти не появлялся в НКВД, оставив его на попечение своего первого заместителя Фриновского[61].

Возможно, замысел Сталина постепенно вытеснить Ежова из верховного руководства уже обретал ясные очертания. Однако Ежов, казалось, сохранял его расположение. Ни он, ни его соратники не чувствовали никакого подвоха в новом назначении. Напротив, налицо было усиление его влияния: это назначение демонстрировало расширение власти его комиссариата^{580}. Другим демонстративным знаком доверия Сталина к Ежову был тот факт, что в майской кампании по выдвижению кандидатов в депутаты республиканских Верховных Советов он шел третьим после Сталина и Молотова по количеству республик, зарегистрировавших его кандидатом в депутаты. Это был своего рода действительный рейтинг кремлевских вождей. Конечно, Сталина зарегистрировали кандидатом в депутаты почти во всех союзных и автономных республиках (в 29 республиках), Молотова также в 29 республиках, Ежова — в 20, Ворошилова — в 19, Кагановича — в 17, Микояна — в 13, Андреева — в И, Калинина — в 10 и, наконец, Жданова — в 9.^{581} В июне первый секретарь ЦК Компартии Украины Н.С. Хрущев в своей предвыборной речи славил Ежова и Сталина за разоблачение буржуазных националистов: «Спасибо и слава великому Сталину, его лучшему ученику Николаю Ивановичу Ежову и всем тем, кто своими большевистскими действиями раздавил эту гадину»^{582}.

Новый нарком начал с шумной кампании по ликвидации «вредительства» на водном транспорте. Не прошло и недели после его назначения, как в печатном органе наркомата «Водный транспорт» появилась передовица: «До конца выкорчевать вражеское охвостье, ликвидировать последствия вредительства», в которой утверждалось, что «банда троцкистско-бухаринских громил и шпионов, пробравшаяся на руководящие посты в Наркомводе, пыталась развалить водный транспорт»^{583}. С санкции Политбюро Ежов усилил штат наркомата водного транспорта проверенными чекистами, привлекая своих людей из НКВД и выдвигая их на ключевые должности: Я.М. Вейнштока(которыйстал его заместителем), Д.М. Соколинского, Н.Т. Приходько, Р.А. Листенгурта, В.М. Лазебного и А.И. Михельсона^{584}. Всего, по нашим оценкам, на руководящие посты наркомата было переброшено не менее 25–30 чекистов^{585}.4 мая еще одним заместителем наркома был назначен Ефим Евдокимов, освобожденный с поста секретаря Ростовского обкома партии. Сбылась его давняя мечта о работе под руководством Ежова, но теперь он этому уже был не рад.

На новой работе Ежов пользовался привычными для НКВД методами. 23 апреля за организацию «вредительства» был арестован глава Центрального строительного управления Лаписов. Формулировки опубликованного в газете приказа Ежова были совершенно немыслимы для гражданского ведомства:

Были даже введены в употребление специальные бланки для приказов с заголовком «Объединенный Приказ НКВД СССР и Наркомата Водного Транспорта»^{587}. Хотя Ежов и утверждал, что два первых месяца после своего нового назначения заходил в НКВД только урывками, он продолжал серьезно вникать в его дела. Когда в апреле-мае в НКВД проводилась реорганизация структуры центрального аппарата, Ежов не смог остаться в стороне. Так, 28 мая, через две недели после самоубийства В.А. Каруцкого — преемника Заковского на посту главы Московского НКВД, он присутствовал на совещании оперсостава У НКВД по Московской области и представил московским чекистам нового начальника и своего ставленника В.Е. Цесарского. Было много подобных дел, требующих его внимания, тем более что он был недоволен администрированием Фриновского, который, как Ежов писал Сталину, «никогда не был полноценным заместителем». В частности, Фриновский неохотно проводил чистку аппарата НКВД: «Однажды раздраженно в присутствии многих, и Фриновского в том числе, я потребовал личные дела сотрудников тогдашнего 4-го отдела чтобы заняться этим самому. Конечно, из этого ничего не вышло. Опять запарился во множестве текущих дел, а личные дела сотрудников продолжали лежать»[62].

Ежов прилагал много усилий к выдвижению сотрудников НКВД на ключевые позиции в правительственном и партийном аппарате^{588}. Так, например, в середине 1938 года в высшие звенья регионального партийного руководства были переведены главы региональных НКВД, в том числе шеф Омского НКВД К.Н. Валухин (возглавил Свердловский обком 27 апреля) и шеф Кировского НКВД Л.П. Газов (возглавил Краснодарский крайком в мае)^{589}. Другие его ставленники попали в правительственный аппарат. Разумеется, все эти назначения проводились с согласия Сталина и утверждались Политбюро. При определенных условиях такое положение дел могло бы насторожить Сталина, но он закрывал глаза на происходящее и не ставил под сомнение усердие и преданность Ежова. Хотя и тени сомнения достаточно, чтобы вызвать у него подозрения и обвинить Ежова в сознательном продвижении своих людей с целью захватить власть. 

В середине июня Ежов был сражен известием, что начальник Дальневосточного управления НКВД Г.С. Люшков, испугавшись ареста, 13 июня перебежал к японцам, перейдя границу с Манчжурией^{590}. Бывший заместитель главы секретно-политического отдела ГУГБ в августе 1936 года был назначен начальником управления НКВД Азово-Черноморского края, а в конце июля следующего года был перемещен на должность начальника управления НКВД Дальневосточного края (конечно, не без ведома и напутствия Сталина, который принял его за несколько дней до назначения)^{591}. У Ежова, хорошо знавшего Люшкова с 1933–1934 годов, были причины тревожиться, так как его могли заподозрить в потворстве Люшкову. Позднее Фриновский показал, что летом 1937 года из НКВД Грузинской ССР прислали показания Т.И. Лордкипанидзе о принадлежности Люшкова к «заговорщикам Ягоды», о том же сказал на допросе и сам Ягода. Ежов не только скрыл эти улики от Центрального Комитета, но и назначил Люшкова на руководящую должность в НКВД Дальнего Востока. Более того, он поручил Фриновскому еще раз допросить Ягоду, чтобы выгородить Люшкова. Понимая, что от него требуется, Ягода показал, что Люшков в заговоре не участвовал^{592}.

О показаниях Л.Г. Миронова и других свидетелей о заговорщической деятельности Люшкова тоже не было доложено. Правда, сам Люшков был обо всем поставлен в известность, и в январе 1938 года во время приезда в Москву на сессию Верховного Совета он возмущенно жаловался Фриновскому на недоверие и слежку. Фриновский заверил его, что и он, и Ежов «пытаются уберечь его», хотя на самом деле Фриновский хотел арестовать Люшкова. Ежов был не согласен, опасаясь, что выплывет обман с показаниями против Люшкова. Вместо этого он поручил Фриновскому сказать Люшкову, чтобы в крайнем случае тот покончил с собой. Условным знаком должна была быть телеграмма из Москвы о его отставке или назначении в Москву либо повышении в звании^{593}. В марте или апреле 1938 года на повторном допросе Миронова Ежов принудил его отречься от показаний против Люшкова. Приблизительно в это же время, 16 апреля, заместителя Люшкова М.А. Кагана вызвали в Москву и по прибытии арестовали. По словам Фриновского, это было сигналом Люшкову покончить с собой, но тот не отреагировал. Повторным сигналом была телеграмма, посланная Люшкову Ежовым в конце мая 1938 года, в которой сообщалось о его назначении в Москву, в центральный аппарат НКВД. Но Люшков вместо самоубийства сбежал в Японию^{594}. Позднее на суде Ежов утверждал, что хотел арестовать Люшкова, но тот вовремя сбежал^{595}.

По показаниям Фриновского, Ежов, докладывая Сталину о предательстве Люшкова, не сказал ни слова о телеграмме и о ранее поступивших показаниях против Люшкова^{596}. В результате Ежов после побега Люшкова беспокоился, как бы не обнаружился его обман. Поступок Люшкова был для Сталина большим ударом, так как предателя такого высокого уровня еще не бывало. Кроме того, Люшков много знал и мог выдать государственные тайны. Еще Ежов боялся, что, узнав о телеграмме, ее могут воспринять как сигнал Люшкову к бегству, что сделает его соучастником. После своей отставки в личном письме Сталину Ежов утверждал, что после побега Люшкова он «буквально сходил с ума»:

Вечером 15 июня, через три дня после побега Люшкова, Фриновский в кабинете Ежова встретил командующего Дальневосточной армией маршала В.К. Блюхера. Блюхер хотел разузнать о массовых операциях и о Люшкове. Он также пытался выяснить, как к нему относятся, поскольку существовало подозрение, что он связан с «военно-фашистским заговором». Ежов не успел с ним побеседовать, он был вызван в Центральный Комитет. Фриновский и Блюхер немного его подождали, а потом им было сказано, что Ежов будет не скоро. Фриновский тем временем сказал Блюхеру, что через два дня сам собирается на Дальний Восток^{597}. Так совпало, что накануне было вынесено решение о поездке Фриновского. Ежов либо улучил момент и виделся со Сталиным в промежутке с побега Люшкова до встречи с Блюхером вечером 15 июня, либо решение было принято во время его телефонного разговора со Сталиным. Как бы то ни было, 17 июня по поручению Политбюро Фриновский уехал на Дальний Восток вместе с начальником Главного политического управления Красной Армии Львом Мехлисом. Они получили широкие полномочия разобраться в подробностях побега Люшкова и провести широкомасштабные аресты. Перед отъездом Фриновский и Мехлис отослали директиву краевому НКВД и спецотделам армии и флота, чтобы в течение недели была проведена подготовка к «массовой операции по устранению право-троцкистских военно-фашистских элементов, агентов японской и других разведслужб, бывших белогвардейцев, антисоветских элементов из бывших партизан, попов и раскольников, всех немцев, поляков, корейцев, латышей, финнов и эстонцев, подозреваемых в шпионаже». По прибытии Фриновский провел массовые аресты. Кроме того он установил скрытое наблюдение за Блюхером и посылал в Москву отчеты о слежке. 22 октября 1938 года по приказу Ежова, согласованному с Берией, Блюхер был арестован. Фриновский вернулся в Москву только после 22 августа, к этому времени Берию уже назначили первым заместителем Ежова^{598}.

Авторитет Ежова перестал быть неоспоримым. 12 июня председатель Госплана Николай Вознесенский в кулуарной беседе поставил под сомнение административное рвение Ежова при массовом раскрытии заговоров^{599}. Чуть позже, 30 июня, заместитель наркома обороны Ворошилова Иван Федько обратился к шефу с просьбой устроить ему встречу с Ежовым, чтобы доказать свою невиновность. Ворошилов отговаривал его со словами: «Не надо ходить к Ежову… Вас там заставят написать на себя всякую небылицу… Там все признаются». И действительно, через неделю Федько арестовали^{600}. После своего ареста Ежов показал, что где-то в июле 1938 года Сталин и Молотов стали вдруг интересоваться его подозрительными связями с Ф.М. Конаром, с которым он когда-то работал в наркомате земледелия, пока в 1933 году Конара не казнили как «польского шпиона». В 1937–1938 годах Польша и «польский шпионаж» в глазах Сталина представляли очень серьезную угрозу, и связь с разоблаченным польским шпионом считалась непростительной. Так, позднее Ежов опишет свои ощущения: «Я почувствовал к себе недоверие Сталина. Он несколько раз ставил передо мной вопрос о моих связях с Конаром»^{601}.

Ощущая недовольство Сталина, Ежов сознавал, что его положение становится шатким. А потому, когда 14 июля резидент НКВД в Испании Александр Орлов был вызван на встречу в Антверпен и не появился, он не сразу доложил об этом Сталину, опасаясь, что этот факт потом тоже поставят ему в вину. Ежов чувствовал, что вождь начал догадываться, кто предупредил Люшкова об опасности. Умолчание о побеге Орлова завершало картину. У Сталина появлялось все больше оснований не доверять ему.

В начале августа глава НКВД Украины А.И. Успенский прибыл в Москву на сессию Верховного Совета, которая должна была начаться 10 августа. Как он потом показал после своего ареста, на Лубянке начальник секретариата НКВД И.И. Шапиро встревожено сказал ему что, «у Ежова большие неприятности, так как ему в ЦК не доверяют». И он слышал, что в заместители к «Ежову придет человек которого надо бояться». Его имени Шапиро не назвал и еще заявил, что «нужно заметать следы» — в течение следующих пяти дней расстрелять тысячу человек^{602}. Когда Успенский вместе с начальником УНКВД по Ленинградской области М.Н. Литвиным встретились с Ежовым у него на даче, он подтвердил: «Нужно прятать концы в воду. Нужно в ускоренном порядке закончить все следственные дела чтобы нельзя было разобраться». А Литвин добавил, что «если не удастся все скрыть придется перестреляться. Если я увижу, что дела плохи — застрелюсь». Самому же Успенскому, как он признал позднее, именно в тот момент пришла в голову мысль о побеге^{603}.

Решение назначить к Ежову нового первого заместителя созрело уже к концу июля 1938 года. Возможно, Сталин был просто недоволен состоянием дел в НКВД: следственные процедуры отнимали слишком много времени, в результате тюрьмы были переполнены, а массовые операции затягивались. Возможно, выражением недовольства этой задержкой стало безотлагательное утверждение Сталиным расстрельного списка большой группы видных правительственных, военных и партийных функционеров с приведением в исполнение 29 июля. Аресты людей из окружения Ежова, Булаха, Леплевского и Заковского в апреле, Дмитриева в июне, наверное, тоже были следствием постепенной утраты доверия Сталина к Ежову. Знаменательно, что к 10 августа разнесся слух о грядущем назначении нового заместителя Ежова, которое ничего хорошего ему не предвещало. Поспешный расстрел большой группы заключенных 29 июля не был случайностью; через месяц, 26 и 29 августа, была расстреляна еще одна группа, в том числе Заковский, Салынь и Миронов[64]. Ежов явно торопился избавиться от людей, которые могли дать на него показания.

В связи с обсуждением в Верховном Совете нового закона «О судоустройстве СССР» в августе в чекистской среде пошел и другой слух, что массовые операции прекратятся и вернется «советская законность». Чекистская верхушка верила этим слухам, но в целом разницы никакой не было. Массовые репрессии шли полным ходом и достигли апогея после 15 сентября, когда для рассмотрения дел по остаткам национальных контингентов были созданы Особые тройки^{604}. А в регионах, где продолжалась так называемая «кулацкая операция», проводимая согласно приказу НКВД № 00447 по выделяемым «лимитам», наряду с Особыми тройками сохранились и действовали тройки старого образца, члены которых были персонально назначены решениями Политбюро^{605}.

В начале августа, еще до возвращения Фриновского с Дальнего Востока, Сталин выдвинул его кандидатуру на пост наркома Военно-морского Флота, с повышением, и одновременно пресек попытку Ежова назначить своего протеже Литвина на место Фриновского^{606}. О чем, между прочим, Литвин только и мечтал. Вот почему Шапиро был встревожен предстоящим назначением нового первого заместителя, хотя в то время даже не догадывался, кто бы это мог быть. В любом случае выдвиженец Сталина не мог прийтись по вкусу Ежову.

22 августа 1938 года первым заместителем наркома внутренних дел стал первый секретарь ЦК КП(б) Грузинской ССР Лаврентий Берия. Похоже, к этому времени Ежов уже начал собирать на него компромат в связи с усилением его авторитета. Об этом свидетельствуют бумаги, сохранившиеся в личном фонде Ежова^{607}. Более того, по распоряжению Ежова начальник 4-го отдела 1-го управления НКВД Д.С. Журбенко 1 июля 1938 года затребовал из ЦГАОР (ныне ГАРФ) ряд дел из фонда меньшевистского правительства Грузии, в которых мог упоминаться Берия «как агент контрразведки» меньшевиков. Ему были выданы дела из фонда 1865 (дела 17, 24, 29, 34) и из фонда 1005 (дела 240 и 1021). Причем позднее, 16 ноября 1938 года, дела 240 и 1021 были возвращены в архив, а остальные вплоть до 1953 года в архив так и не возвращались^{608}.

По одной из версий, Ежов даже давал санкцию на арест Берии, но тот узнал об этом от главы НКВД Грузии Гоглидзе и сразу приехал в Москву, чтобы увидеться со Сталиным. Состоялся их продолжительный разговор, закончившийся назначением Берии первым замом Ежова^{609}. В этом рассказе не учтена малость — без ведома Сталина Ежов не стал бы ничего предпринимать против члена ЦК и члена Президиума Верховного Совета СССР Берии, а уж тем более подписывать ордер на его арест. А если же Сталин давал такую санкцию, то он наверняка не принял бы Берию, и его арест последовал бы незамедлительно. Вероятно, что Сталин говорил с Берией о переводе в НКВД на должность первого заместителя на сессии Верховного Совета, которая открылась 10 августа; как члены президиума Верховного Совета они регулярно встречались. И хотя в период между 11 марта и 13 сентября 1938 года не зарегистрировано ни одного визита Берии в кремлевский кабинет Сталина, следует учесть, что в журнале посетителей не отражались все его встречи^{610}.

Согласно записи в журнале регистрации посетителей кабинета наркома внутренних дел (сохранившегося в архиве ФСБ), Берия был принят Ежовым в тот же вечер 22 августа^{611}. Вскоре после этого Берия на несколько дней вернулся в Грузию для сдачи дел и проведения пленума ЦК КП(б) Грузии, на котором должны были пройти выборы нового первого секретаря. Пленум состоялся 31 августа в Тбилиси. Во время пребывания в Грузии Берия вполне мог выбрать преданных ему людей, переговорив с В.Н. Меркуловым, Б.З. Кобуловым и другими. И действительно, в течение ближайших недель они объявились в Москве, претендуя на ключевые посты в центральном аппарате НКВД. В начале сентября Берия вернулся в Москву и приступил к работе в НКВД. 4 сентября во второй половине дня они с Ежовым совещались в его кабинете в НКВД и пробыли там до вечера^{612}.

Позднее, в личном письме Сталину, Ежов заметил, что был расстроен назначением Берии, усмотрев «элемент недоверия к себе» и приняв этот факт как «подготовку моего освобождения», справедливо полагая, что Берия «может занять пост наркома»[65]. Вскоре после назначения Берии, вероятно, в конце августа, Ежов собрал некоторых своих выдвиженцев у себя на даче и предупредил их, что скоро от них избавятся^{613}. Как он и предвидел, его ближайших соратников сняли с постов и арестовали, заменив их людьми Берии, прибывшими из Грузии. Легкость, с которой это было проделано, указывала на полное бессилие Ежова. Но, подбадриваемый Фриновским, он не собирался сдаваться без боя.

По ряду свидетельств, после назначения Берии Ежов стал еще сильнее пьянствовать, появляясь на работе после трех-четырех часов дня^{614}. Тем не менее, он несколько раз попытался изолировать своего нового первого заместителя на уровне руководящего состава НКВД. Он планировал назначить главу НКВД Казахской ССР С.Ф. Реденса своим вторым заместителем — в качестве противовеса, но когда Реденс, имевший опыт работы с Берией в Закавказье, заявил, что «слишком поздно и что ничего путного из этого не выйдет», Ежов попытался ограничить влияние Берии, возродив коллегию НКВД^{615}. Эта затея тоже не имела шансов на успех[66]. Компромат на Берию собирался с еще большим усердием, и по совету Фриновского Ежов передал подшивку Сталину, но толку и от этого не было^{616}.[67] Берия получил широкие полномочия от Сталина и не желал ни с кем ими делиться; он укрепил свои позиции, введя порядок, согласно которому вся исходящая из НКВД документация считалась действительной только при наличии его подписи в дополнение к подписи Ежова^{617}. 29 сентября Берию назначили начальником ГУГБ, а Меркулова — его заместителем^{618}.

Фриновский вернулся в Москву 25 августа, сразу после назначения Берии, и был немедленно вызван в НКВД Ежовым; их беседа продолжалась больше часа. После своего ареста он показал: «Я Ежова вообще никогда в таком удрученном состоянии не видел. Он говорил: «Дело дрянь» — и сразу же перешел к вопросу о том, что Берия назначен в НКВД вопреки его желанию». 27 или 28 августа Фриновский встретился с Евдокимовым, который настоятельно советовал до приезда Берии позаботиться о недоделках, которые могли бы их дискредитировать. Он сказал Фриновскому: «Ты проверь — расстреляли ли Заковского и расстреляны ли все люди Ягоды, потому что по приезде Берия следствие по этим делам может быть восстановлено и эти дела повернутся против нас». Тогда Фриновский удостоверился, что группу чекистов, включая Заковского и Миронова, расстреляли 26–27 августа (на самом деле они были расстреляны 29 августа)^{619}. Ежов, Фриновский и Евдокимов не зря беспокоились, что чекисты, арестованные по обвинению в заговоре, могут под нажимом Берии дать показания против окружения Ежова или даже против самого Ежова. Не напрасно торопились они привести приговоры в исполнение до конца августа, пока Берия был в Грузии. 

Фриновскому не требовалось объяснений: Берия, очевидно, был назначен с прицелом на его дальнейшее выдвижение на пост наркома внутренних дел. Фриновский понимал, что грядет новая чистка^{620}. Он формально оставался заместителем Ежова до 8 сентября, а потом получил назначение на пост наркома ВМФ. Берия сразу же приступил к исполнению обязанностей в должности начальника первого управления (госбезопасности) НКВД. С этого момента документы НКВД стали оформляться за двойной подписью — его и Ежова. Одновременно Берия приступил к реорганизации центрального аппарата НКВД; предварительный план был рассмотрен на Политбюро 13 сентября, и в течение десяти дней новая структура была утверждена. Официально Берия вступил в должность начальника ГУГБ 29 сентября, но можно с уверенностью заключить, что с начала сентября, после ухода Фриновского, Берия стал полновластным хозяином в НКВД. Тут же последовали аресты и отставки высокопоставленных сотрудников НКВД: 13сентября были арестованы А.П. Радзивиловский и М.С. Алехин, 15 сентября начальник УНКВД по Московской области В.Е. Цесарский был с понижением переведен на должность начальника Управления Ухто-Ижемского ИТЛ, а 24 сентября был арестован бывший шеф НКВД БССР (с мая 1938 года Глава 3-го управления НКВД) Б.Д. Берман.

Можно только догадываться, почему был назначен именно Берия, а не кто-нибудь другой. Выбор Сталина, вероятно, был обусловлен тем фактором, что Берия находился под угрозой преследования со стороны Ежова. В 1938 году их былая дружба распалась, когда Ежов расследовал ряд сигналов, полученных в Москве относительно Берии. Сталин понял, что в этой ситуации Берия и Ежов стали противниками, что он мог назначить Берию преемником Ежова, не опасаясь совместной интриги с их стороны. Новый нарком внутренних дел должен был быть партийным функционером, членом Центрального Комитета с солидным опытом чекистской работы. Единственным претендентом с таким послужным списком, способным составить Берии конкуренцию, был М.Д. Багиров.

За несколько лет до этого Берии удалось произвести хорошее впечатление на Сталина, что подтверждает письмо Сталина, посланное Кагановичу в 1932 году. Берия «хороший организатор, деловой, способный работник», тогда как С.А. Мамулия, кандидатуру которого предлагал на пост первого секретаря ЦК КП(б) Грузинской ССР Орджоникидзе, — «не стоит левой ноги Берии»^{621}.[68] Сталин ценил Берию не только как секретаря-партийца, который к тому же принял активное участие в работе февральско-мартовского пленума 1937 года, он также знал его как человека жесткой чекистской закалки. В 1937–1938 годах, когда Берия еще возглавлял грузинский ЦК, он принимал личное участие в допросах и избиении заключенных^{622}.[69] Но в планы Сталина не входило сразу назначить Берию наркомом внутренних дел, он задумал назначить его сначала первым заместителем, постепенно расчищая путь к устранению Ежова. Это было проявлением свойственного Сталину коварства — подкрадываться шаг за шагом, нагоняя страх на Ежова, заставляя его метаться и вынуждая его раскрывать слабые места.

Можно предположить, что Ежов все же дал ход компромату против Берии, попытавшись его дискредитировать как служившего в «муссаватистской контрразведке». По крайней мере, в начале октября 1938 года Сталин попросил Берию предоставить объяснение и документы, подтверждающие ложность подобных обвинений. Так как это обвинение следовало за Берией по пятам всю его жизнь, у него всегда наготове были соответствующие документы. Еще в начале 30-х Берия предусмотрительно снарядил в Баку Меркулова с просьбой изъять эти документы из архива и привезти ему. При этом Берия сказал, что враги распространяют о нем слухи и «могут изъять эти документы из архива и тогда ему нечем будет защищаться»^{623}. С тех пор хранителем этих драгоценных папок являлся Меркулов. 7 октября 1938 года Берия вызвал к себе в кабинет Меркулова и сообщил, что «вновь поднимается вопрос о его службе в муссаватистской контрразведке и что он должен написать по этому поводу объяснение И.В. Сталину»^{624}. Берия попросил принести документы, и они вместе составили объяснительную (Берия диктовал, а Меркулов записывал), затем Берия вместе с архивными папками уехал к Сталину. В результате, как пояснил на допросе в 1953 году сам Берия, обвинение против него «не нашло подтверждения»^{625}. Но надо полагать, вся история заставила Берию изрядно понервничать и вывод он мог сделать один — Ежова следует убрать с дороги.

Летом 1938 года уже не было массовых арестов и преследований партийцев, таких как во второй половине 1937 года. После январского пленума ЦК ВКП(б) реп

рессии, проводимые НКВД против партработников, тщательно регламентировались Сталиным и находились под жестким контролем партийных органов^{626}. Летом и осенью 1938 года аресты партийных функционеров верхнего звена, конечно, продолжались, но всегда с санкции Сталина. Региональное партийное руководство с удовлетворением отметило «оздоровление» обстановки. В июне 3-й секретарь Ростовского обкома ВКП(б) М.А. Суслов на партийной конференции доложил, что положение в области за последние полгода улучшилось: «Практика огульного исключения из партии прекращена. Положен конец безнаказанности для разного рода клеветников. Постепенно рассеивается обстановка всеобщей подозрительности. Руководство обкома основательно и внимательно разбирало апелляции исключенных»^{627}.

В 1937 — начале 1938 года Е.Г. Евдокимов работал первым секретарем Ростовского обкома (до сентября 1937 года Азово-Черноморского крайкома), а в мае 1938 года был снят с этой должности и назначен заместителем Ежова в наркомат водного транспорта. В апреле 1939 года, после ареста, он показал, что при переводе в Москву попросил Ежова засвидетельствовать его «политическую благонадежность», так как полагал, что его отставка была связана с последними арестами, в частности, с арестом его помощника Магничкина и с недоверием к нему. Ежов пообещал это сделать. Однако когда позднее Евдокимов интересовался состоянием своего дела, Ежов все время уходил от ответа: «Во всех разговорах Ежова со мной чувствовалось, что он меня прощупывает и изучает»^{628}.

Интересно отметить, что писатель Михаил Шолохов, который жил в станице Вешенской Ростовской области, жаловался лично Сталину на произвол, царивший у него на родине, к которому были причастны коммунисты. Он также критиковал обком партии, в частности, Евдокимова и управление НКВД, которое до июля 1937 года возглавлял Люшков. Выездная комиссия в составе М.Ф. Шкирятова из Комиссии партийного контроля и В.Е. Цесарского, в то время начальника 4-го отдела ГУГБ, рассмотрела дело и 23 мая 1938 года доложила Сталину и Ежову, что обвинения Шолохова не всегда обоснованы и что радикальных мер принимать нет необходимости^{629}. Однако к тому времени Евдокимов был уже уволен. Ежов на суде заявил, что секретаря Ростовского обкома сняли по его донесениям в ЦК^{630}.

Начиная с середины 1938 года активность Ежова как шефа НКВД стала явно спадать. Позднее на следствии бывший начальник секретариата НКВД И.И. Шапиро отметил характерный признак этого изменения. Прежде Ежов сильно интересовался следственной работой: часто посещал Лефортовскую тюрьму, вызывал арестованных к себе, «обходил отделы, где допрашивались арестованные, вызывал к себе работников, непосредственно ведущих следствие». Но с августа «он вовсе отстранился от этого дела» и «все было передоверено непосредственно начальникам отделов без всякого контроля, руководства и наблюдения сверху»^{631}. Дагин показал, что в мае Ежовым овладела тревога; он метался по кабинету и был взвинченным. Его подручные — Шапиро, Литвин и Цесарский — «тоже приуныли, они ходили мрачными, пропала их былая кичливость, они что-то переживали». Дагин полагал, это было связано с тем, что «в ряде краев и областей вскрылись серьезные перегибы и извращения в работе органов НКВД, — в частности, на Украине в бытность там Леплевского, в Свердловской области, где работал Дмитриев, в Ленинграде и в Москве при Заковском, на Северном Кавказе при Булахе, в Ивановской области при Радзивиловском и т.д.». А после побега Люшкова Ежов «совсем пал духом», плача, он сказал Дагину: «Теперь я пропал»[70].

Сотрудники НКВД в один голос утверждают, что после назначения Берии первым заместителем наркома Ежов совершенно пал духом. Приехавший в Москву в конце августа А.И. Успенский, по его словам, стал свидетелем «небывалой паники» среди сотрудников центрального аппарата НКВД, вызванной начавшимися арестами их коллег. Успенский и сам боялся быть арестованным и решил бежать. Согласно Фриновскому, Ежов был в смятении и много пил^{632}. По описанию Дагина, Ежов был совершенно деморализован назначением Берии. На следующий день он занемог, то есть «пьянствовал у себя на даче» и «болел» больше недели. Затем он появился в НКВД «по-прежнему в мрачном настроении, никакими делами не стал заниматься, почти никого у себя не принимал»[71]. Один из его подчиненных, вызванный как-то поздним вечером в кабинет наркома на Лубянке, увидел Ежова «сидящим в одной гимнастерке на диване за столиком, уставленным бутылками с водкой. Волосы у него на голове были всклокочены, глаза распухли и покраснели: он был явно пьян, но вместе с тем возбужден и подавлен». Через несколько дней этого сотрудника арестовали^{633}.

После ареста Ежова обвинили в заговоре против партийного руководства. Он сам показал, что, когда начались аресты в аппарате НКВД, он вместе с Фриновским, Дагиным и Евдокимовым готовился совершить «путч» 7 ноября, в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, во время демонстрации на Красной площади. Они хотели спровоцировать беспорядки, а потом во время паники и замешательства «разбросать бомбы и убить кого-либо из членов правительства». Дагин, который был в НКВД начальником отдела охраны, должен был осуществить теракт, но 5 ноября его арестовали, а через несколько дней — и Евдокимова. Ежов в одиночку не мог противостоять предусмотрительности Берии: «Так все наши планы рухнули»^{634}.

Все это, на самом деле, было лишь пьяной болтовней. Известно, что приятель Ежова В.К. Константинов (по его показаниям) стал свидетелем разговора между Ежовым и Дагиным 3 или 4 ноября, из которого он понял, что Дагин должен организовать что-то «с заговорщическими целями» по поручению Ежова. Дагина несколько смущало присутствие Константинова, а Ежов, который был сильно пьян, не обращал внимания. Когда он спросил Дагина, все ли необходимые меры приняты, Дагин, глядя с непониманием на Константинова, ответил, что не очень понимает, о чем речь. Тогда Ежов повысил голос и сказал: «Ты немедленно, теперь же должен убрать и заменить всех людей которых расставил Л.П. Берия в Кремле. Замени их нашими надежными людьми и не забудь, что время не ждет, чем скорее — тем лучше». Посмотрев с недоумением на Константинова, Дагин ответил, что все будет сделано^{635}.

Эта поразительная сцена могла в действительности иметь место. Во время допроса Дагин подтвердил, что однажды ночью в конце октября или начале ноября, когда он засиделся в Кремле за работой, около шести утра к нему заглянул Ежов, который тоже еще не спал. Начальник Дагина, как выяснилось, был «сильно пьян», с ним был Константинов, который тоже был «изрядно выпивший»^{636}. Представим себе сцену: Ежов абсолютно пьян и дает простор воображению. Дагин понимает, в каком тот состоянии и что присутствует посторонний, но вынужден сказать «да». Конечно, он уже не в том положении, чтобы заменять охрану Кремля, так как этими делами теперь ведает Берия. Показания Евдокимова повторяют эту же схему По его словам, в сентябре он обсуждал угрожающее положение, вызванное назначением Берии, с Ежовым, Фриновским и Вельским. Они якобы договорились организовать покушение на Сталина и Молотова. Ежов будто бы даже планировал убить Берию:

Очевидно, что высказывания Ежова о совершении терактов были не более чем пьяной болтовней, фантазией человека, озлобленного против Сталина и его подручных. После его ареста следователи Берии, не принимая это всерьез, особенно и не вдавались в подробности^{638}. По словам Ю.К. Иванова, сотрудника НКВД из окружения Евдокимова, еще в конце июля, после встречи с Ежовым Евдокимов упоминал о терактах против партийного руководства. В заговоре участвовали в первую очередь люди с Северного Кавказа, где началась его партийная карьера, Дагин, Николаев-Журид и другие. Но акция, якобы назначенная на 7 ноября, не состоялась, так как Дагин был накануне арестован^{639}.

По словам Константинова, где-то в середине ноября Ежов сказал ему, что его песенка спета, спасибо Сталину и верным сталинцам вроде его заместителя Берии: «если бы их убрать все было бы по-иному». Он предложил Константинову убить Сталина, не облекая свои намерения в какую-либо конкретную форму^{640}.

Недовольный результатом расследования Шкирятова и Цесарского, завершенного к маю 1938 года, Шолохов вновь обратился к Сталину относительно произвола в Ростовской области; ему удалось встретиться со Сталиным 23 октября, беседа продолжалась около часа; во время разговора в кабинет был приглашен Ежов^{646}. Очевидно, его присутствие было связано с заданием И.С. Погорелову, который по приказу НКВД собирал компромат на Шолохова для обоснования ареста. Вероятно, Сталин дал Ежову указание немедленно разобраться и доложить^{647}.

Через неделю, 31 октября, в кабинете Сталина состоялось заседание, которое продолжалось больше двух часов; на нем присутствовали Сталин, Молотов, Маленков, Ежов, Шолохов, Луговой (секретарь Вешенского райкома партии, освобожденный из-под ареста благодаря ходатайству Шолохова), Погорелов и четыре сотрудника местного НКВД^{648}. По воспоминаниям Лугового, Шолохов жаловался на преследования со стороны НКВД, который стряпает ложные свидетельства, «доказывающие», что он враг народа. Сталин спросил у одного из работников НКВД, давали ли ему указание оклеветать Шолохова и давал ли он какие-либо поручения Погорелову. Тот ответил, что такие указания он действительно получал и что они были согласованы с Ежовым. Ежов, однако, возразил, что он подобных распоряжений не делал^{649}. По воспоминаниям Погорелова, Сталин добавил, что Евдокимов дважды запрашивал его санкцию на арест Шолохова, но Сталин отклонил прошение как необоснованное^{650}.

Были и другие признаки приближения развязки. Во-первых, был установлен порядок партийной проверки и утверждения в должностях кадров НКВД. 14 ноября 1938 года Сталин дал директиву региональным партийным комитетам провести проверку в органах НКВД и очистить их от всех «чуждых» людей, «не заслуживающих политического доверия»; вместо них должны быть назначены кандидаты, утвержденные соответствующими партийными инстанциями^{651}. Во-вторых, был положен конец все еще продолжающимся «массовым операциям». На следующий день Политбюро утвердило директиву ЦК и СНК о приостановлении с 16 ноября всех дел на «тройках», а также и Военными трибуналами и Военной Коллегий Верховного Суда СССР, «направленных на рассмотрение в порядке особых приказов или в ином, упрощенном порядке»^{652}. Итак, «массовые операции НКВД» по команде сверху были свернуты. 15 сентября Политбюро приняло решение о передаче дел по «национальным контингентам» на рассмотрение «особых троек». Эти меры, действительно, вводились сроком на два месяца. В отличие от обстановки 1937 года, этот срок не продлевался. В составлении вышеупомянутой директивы принимал участие сам Ежов.

Спустя два дня, 17 ноября, Политбюро приняло совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», подготовленное комиссией, в состав которой входили Ежов, Берия, Маленков и другие. Месячная задержка объяснялась тем, что массовые операции следовало завершить до их официального прекращения[73]. В постановлении давалась в целом положительная оценка результатов массовых операций, проведенных НКВД в 1937–1938 годах. Однако отмечалось, что «упрощенное ведение следствия и суда» привело к «крупнейшим недостаткам и извращениям» в работе НКВД и Прокуратуры. Враги народа и шпионы иностранных разведок, внедрившиеся в органы государственной безопасности и систему судопроизводства, «старались всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, производили массовые и необоснованные аресты, в то же время спасая от разгрома своих сообщников». Они «совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и без всяких оснований, создавали с провокационной целью «дела» против невинных людей». Они ограничивались исключительно получением признания вины от обвиняемого. Постановлением запрещалось проведение массовых операций, ликвидировались «тройки» и устанавливался прокурорский надзор за всеми процедурами по задержанию^{653}.

Постановление явилось смертельным ударом для действующей верхушки НКВД. Сталин хотел свалить вину за перегибы в ходе массовых репрессий на НКВД и Ежова — причем именно за перегибы и уклоны, а не за чистку как таковую. Значение и необходимость массовых репрессий даже не ставились под сомнение ни в этом постановлении, ни в каком-либо из последующих решений Сталина. Факт оставался фактом: мало того, что сделано много ошибок, Сталин считал, что не была достигнута основная цель, поскольку не удалось «полностью разоблачить арестованных шпионов и диверсантов иностранных разведок и полностью вскрыть все их преступные связи». Поэтому в постановлении было особо отмечено, что «дело очистки» СССР от «шпионов, террористов и диверсантов» не окончено^{654}. По мнению Сталина, винить в этом следовало работников НКВД, которые проводили массовые репрессии нерадиво.

Еще до окончания работы комиссии стало очевидным, что новым шефом НКВД будет Берия. 7 ноября во время военного парада и демонстрации на Красной площади рядом со Сталиным и другими руководителями на трибуне мавзолея Ленина сначала появился Ежов, но затем его сменил Берия, на голове которого красовалась светло-синяя фуражка с краповым околышем, — другими словами, он был в форме комиссара госбезопасности 1 ранга, то есть в очень высоком звании — на одну ступень ниже звания самого Ежова^{655}. Западные корреспонденты, которые до этого терялись в догадках — на какую работу в Москву был переведен из Тбилиси Берия, пришли к заключению, что теперь на посту главы НКВД именно он сменит Ежова^{656}. д в партийно-чекистской среде циркулировали также имена других возможных претендентов. По сведениям сыновей Маленкова, Чкалова и Микояна, Сталин также предлагал занять пост наркома внутренних дел их отцам. Чекисты называли еще одно имя — Хрущева^{657}. Поскольку все эти слухи были беспочвенными, Сталин мог намеренно запускать пробные шары, чтобы накалить обстановку.

19 ноября, через два дня после принятия совместного постановления, положившего конец практике рассмотрения дел тройками, в кремлевском кабинете Сталина состоялось ключевое заседание. Рассматривалось заявление о нарушениях в НКВД, которое было подано на имя Сталина 13 ноября начальником управления НКВД по Ивановской области В.П. Журавлевым. За два дня до подачи заявления Журавлев встретился с Берией и рассказал ему об этих нарушениях. Именно Берия и побудил его написать Сталину, чтобы спровоцировать отставку Ежова^{658}. В своем заявлении Журавлев критиковал Ежова за покровительство подозрительным ответработникам в центральном аппарате НКВД — Радзивиловскому и в особенности своему приятелю Литвину, в свое время поддерживавшему «враждебные контакты» с Постышевым. Хотя Журавлев, как он утверждал, ранее докладывал об этих фактах Ежову, тот не проявил к этому должного внимания^{659}. По всей видимости, Берия тут же начал действовать, так как 12 ноября Литвина вызвали в Москву. В этот день с утра Литвину позвонил сам Ежов, и, хотя прямо ничего не сказал об опасности, по тону разговора и скрытым намекам Литвин понял, что в Москве его не ждет ничего хорошего, и вечером застрелился в своей квартире.

Безусловно, с точки зрения Сталина, наряду с Люшковым Литвин был еще одним ускользнувшим врагом, и виноват в этом был Ежов. Сталин передал заявление Журавлева ведущим членам Политбюро, среди которых был и Ежов, рекомендуя вынести его на обсуждение^{660}. На следующий день, 14 ноября, исчез другой протеже Ежова, глава НКВД Украины А.И. Успенский, и тоже после вызова в Москву. Как позднее выяснилось, ему тоже позвонил Ежов и прямо сказал: «Тебя вызывают в Москву, дела твои будут разбирать. Плохи твои дела». А в конце разговора намекнул: «А вообще, ты сам посмотри, как тебе ехать и куда ехать…»^{661}. Предвидя неминуемый арест Успенский бежал, оставив записку, будто бы он пошел топиться в Днепр и чтобы его тело искали там. Сталин 22 ноября в крайнем негодовании направил Берии записку:

И хотя в этот момент Ежов еще числился наркомом внутренних дел, он уже полностью был лишен доверия Сталина, который не без основания полагал, что в этом исчезновении он замешан. Как вспоминал впоследствии Хрущев (в то время первый секретарь ЦК Компартии Украины), Сталин сообщил ему по телефону о намечавшемся аресте Успенского, а спустя некоторое время после его исчезновения Сталин сказал Хрущеву, что, видимо, Ежов подслушал их телефонный разговор и предупредил Успенского^{663}.

Заседание в кремлевском кабинете Сталина по поводу заявления Журавлева, состоявшееся 19 ноября, продолжалось с 11 часов вечера до четырех утра следующего дня и превратилось в проработку Ежова. Присутствовали сам Ежов, Сталин и члены Политбюро Андреев, Каганович, Микоян, Молотов, Ворошилов и Жданов, а также Берия, Фриновский, Маленков и Шкирятов^{664}. Ежова обвиняли в засорении следственных органов шпионами иностранных разведок и, что еще важнее, в недосмотре за отделом охраны членов ЦК и Политбюро, где якобы окопались заговорщики^{665}. Бесценный материал для подобного рода обвинений дал арестованный Дагин, отвечавший за охрану руководителей и написавший 15 ноября заявление разоблачающее Ежова[74].

Вечером 23 ноября Ежова вновь вызвали к Сталину, присутствовали Молотов и Ворошилов. Заседание началось в 9 часов 25 минут вечера и продолжилось до часа ночи. Это был последний разговор Ежова со Сталиным. Очевидно, обсуждалось заявление Ежова об отставке с поста наркома внутренних дел и о признании его вины в том, что многие «враги народа» ушли от возмездия^{666}. Позднее в личном письме к Сталину Ежов писал, что после встречи 23 ноября он ушел еще более расстроенным: «Мне не удалось в сколь-нибудь связной форме изложить и мои настроения и мои грехи перед ЦК, перед Вами. Получилось нескладно. Вместо облегчения еще более тяжелый осадок недосказанного, недоговоренного. Чувство, что недоверие, которое совершенно законно возникло у Вас против меня, не рассеялось, а может быть стало даже большим»[75].

Через несколько часов Политбюро удовлетворило просьбу об отставке, принимая во внимание также «болезненное состояние» Ежова, «не дающее ему возможности руководить одновременно двумя большими наркоматами». За ним сохранялись должности секретаря ЦК, председателя КПК и наркома водного транспорта, но положение его как одного из пяти ведущих партийных лидеров было утрачено. Это нашло косвенное отражение в постановлении Политбюро от 27 ноября, распределившем обязанности между секретарями ЦК, в котором были упомянуты только Жданов и Андреев. Через день после принятия Политбюро отставки Ежова, 25 ноября, Указом Президиума Верховного Совета СССР новым наркомом внутренних дел был назначен Берия^{667}. В тот же день Сталин проинформировал секретарей региональных парторганизаций о замене. В объяснение этого шага он указал на предоставленные Журавлевым улики и новые факты, свидетельствующие, что в НКВД после разгрома шайки Ягоды появилась новая шайка предателей, в том числе Люшков и Успенский, которые намеренно запутывали следственные дела и укрывали злейших врагов народа, а Ежов и не думал им препятствовать[76]. Однако в прессе смена наркома пока не оглашалась. Только через две недели в «Правде» появилась заметка из шести строк в рубрике «хроника», размещенная в нижнем уголке последней страницы номера^{668}.

На следующий день, 26 ноября, новый шеф НКВД отдал приказ № 00762 о порядке осуществления постановления от 17 ноября. Органам НКВД предписывалось немедленно свернуть массовые операции, а все регламентировавшие их прежние приказы и распоряжения признавались недействительными. Совещания сотрудников НКВД на региональном и местном уровне надлежало организовать таким образом, чтобы постановление можно было зачитать и разъяснить^{669}. Некоторые главы региональных НКВД не сразу поняли значительность перемен. Крымский нарком внутренних дел Л.Т. Якушев-Бабкин, например, в декабре 1938 года был арестован по обвинению в продолжении массовых операций после ликвидации троек: 28–29 ноября были расстреляны 770 человек, причем 553 из них расстреляны лично главою Крымского НКВД^{670}.

По инициативе Берии по центральному аппарату НКВД прокатились аресты. Были «взяты» многие люди Ежова, в том числе: С.Г. Гендин и 3.И. Пассов (22 октября), С.Б. Жуковский (23 октября), Н.Г. Николаев-Журид и М.А. Листенгурт (25 октября), С.М. Шпигельглаз (2 ноября), И.Я. Дагин (5 ноября), Е.Г. Евдокимов (9 ноября), Я.И. Серебрянский (10 ноября), И.И. Шапиро (13 ноября), Н.Н. Федоров (20 ноября), С.Ф. Реденс (22 ноября), М.А. Трилиссер (23 ноября) и Г.Ф. Горбач (28 ноября). А руководителей региональных НКВД Берия арестовывал партиями. О том, как это происходило, рассказал на допросе в 1953 году Меркулов. В Москву была вызвана группа руководителей региональных НКВД (от 15 до 20 человек), «все они по одному вызывались из приемной в кабинет наркома и здесь же арестовывались». Как пояснил Меркулов, «операция эта была проведена Берия»^{671}. А Дагин был арестован Берией в кабинете Ежова, причем при аресте Дагин оказал сопротивление. Меркулов добавил, что он тоже участвовал в этом аресте и спешка была вызвана необходимостью устранить Дагина от участия в охране предстоящего 7 ноября парада и торжеств. Его тут же доставили в карцер Лефортовской тюрьмы, где он находился «в одном белье в тяжелом состоянии»^{672}.

Не забыл Берия и А.С. Журбенко, который летом 1938 года затребовал из архива материалы по Грузии. Теперь он работал начальником УНКВД по Московской области. Журбенко был арестован 29 ноября, а через неделю на его место, в качестве поощрения за разоблачение Ежова, был назначен В.П. Журавлев. Будучи арестованным, Журбенко направил 4 декабря заявление Сталину. В нем он рассказал немало любопытного. Например, о том, как во время сессии Верховного Совета РСФСР в Москве (июль 1938 года) он услышал, как Ежов предложил Успенскому перейти на руководящую работу в Москву. Присутствующий при этом разговоре Литвин возмутился: «Как же так, вчера на даче за ужином Н.И. Ежов поднимал тост за меня, как за будущего первого заместителя наркома, а сегодня предлагает этому «липачу» руководящую работу в наркомате?!»^{673} Журбенко пытался оправдаться и разжалобить Сталина, просил справедливо разобраться в его деле, вспоминая, что дома у него остался сын 2,5 лет, а жена вот-вот должна родить. Он писал и о своих заслугах в «очистке» аппарата УНКВД по Московской области, и о проведенных арестах за недолгий 2-месячный срок пребывания в должности. И наконец, о своей многолетней преданной работе чекиста, которая началась в комендатуре Крымской ЧК где он под руководством И.Д. Папанина своей «еще юношеской рукой непосредственно уничтожал врагов»^{674}.

Как уже говорилось, некоторые главы региональных НКВД пытались упредить опасность. 12 ноября застрелился Литвин, на его место был назначен ставленник Берии — С.А. Гоглидзе. Через два дня исчез Успенский. Берия, разумеется, не поверил в его инсценировку «самоубийства» и распорядился усилить охрану границ и выследить беглеца. Успенского искали долго, но все же обнаружили, и он был арестован 16 апреля 1939 года^{675} (по другим данным 15 апреля).

Теперь в кабинетах Лубянки воцарились бериевцы. Когда в сентябре 1938 года на Лубянке появились первые из них, они одним своим видом внушали Ежову ужас. «Особенно бросался в глаза 130-киллограмовый Богдан Кобулов». Своих жертв он «избивал кулаками. Он прыгал на них и наваливался своим огромным весом. Его любимым орудием пыток была дубинка». За широкие плечи Берия прозвал его «самовар»^{676}.

Прибывший из Грузии и назначенный в первых числах декабря Берией на должность начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД (иностранного отдела — ИНО) В.Г. Деканозов не скрывал своего рвения и заявлял сослуживцам, что «работников ИНО он всех пересажает, так как они все изменники»^{677}. Берия ценил свои лучшие кадры. Он даже придумал ласковые клички для своих ближайших соратников: «Меркулич» (В.Н. Меркулов), «Кобулич» (Б.З. Кобулов) и «Мамулич» (С.С. Мамулов).

Завершение массовых репрессий, как и их начало в июле 1937 года, произошло в полном соответствии с планом. В обоих случаях инициатива исходила из центра — от Сталина. Тем не менее, следственные методы 1937 года прочно укоренились в системе госбезопасности. И прибывшее на смену ежовским кадрам новое чекистское поколение приняло их как эстафету. Как показывал на следствии Меркулов: «В Лефортовской тюрьме было жутко проходить, слыша крики избиваемых. Я не мог заснуть ночами, вспоминая эти картины. Избиение арестованных имело место и в кабинетах следователей в наркомате. Так продолжалось, примерно, до середины 1939 года, когда бить в помещении наркомата было запрещено и били арестованных только в Лефортовской и Сухановской тюрьмах, на перевод куда требовалось отдельное разрешение Берия, мое или Кобулова, а возможно это также делалось с разрешения начальников следственных частей»^{678}.

На вопрос, а бил ли арестованных сам Берия в тот период, Меркулов ответил: «В моем присутствии Берия несколько раз бил арестованных, в своем кабинете и в тюрьме — рукой и резиновой палкой»^{679}.

Судя по всему, дни Ежова были сочтены, но он продолжал работать. По словам Роя Медведева, «во время заседаний наркомата водного транспорта он не произносил ни слова, только складывал и запускал бумажных голубей, а потом ползал под столами и стульями, отыскивая их»^{728}. Эта история вряд ли имеет основания. Без сомнения, Ежов был расстроен и подавлен, но не впал в маразм. Об этом свидетельствуют приказы и распоряжения за его подписью, которые он отдавал до своего последнего рабочего дня[83]. Не нашли мы и каких-либо обрывков бумажных голубей или характерных сгибов на документах наркомата водного транспорта. Рассказ Медведева — не более чем приукрашенная выдумка о полоумии наркома.

9 апреля 1939 года Ежов подписал три последних приказа^{729}. Это был его последний рабочий день. Как сообщила на следующий день газета «Водный транспорт», в наркомате было проведено партсобрание с «критикой не взирая на лица» и вполне понятно, кто оказался под огнем этой критики. Ежов не был освобожден от должности. Возглавляемый им наркомат был просто упразднен, разделившись на наркомат речного флота и наркомат морского флота, во главе которых были поставлены новые наркомы — З. А. Шашков и С.С. Дукельский^{730}. А уже на следующий день, 10 апреля, Ежова арестовали. По некоторым сведениям, его вызвали в ЦК в кабинет Маленкова, где и был произведен арест, не исключено, что это сделал грузный Богдан Кобулов, для которого скрутить мелкого Ежова не представляло сложности, да и один вид «Кобулича» гарантированно парализовал его волю^{731}. Хотя поговаривали, что он был арестован и самим Берией. В тот же день у него дома, на даче и в рабочем кабинете был произведен обыск^{732}. На квартире как невольные свидетели были арестованы его племянники Анатолий и Виктор Бабулины^{733}. Обыск квартиры и служебного кабинета выявил следы пьянства и депрессии. В письменном столе и книжных шкафах (заполненных по большей части работами его жертв) были обнаружены спрятанные в разных местах заряженные пистолеты и бутылки водки. В ящике стола лежал пакет с пулями, которыми были расстреляны Зиновьев, Каменев, Смирнов, причем каждая пуля была завернута в отдельную бумажку с фамилией казненного^{734}.

Арест Ежова тщательно скрывали не только от простого народа, но и от большинства сотрудников НКВД. Однако внимательный читатель в середине апреля мог отметить, что в газетах стадион «Динамо» имени Ежова в Киеве теперь упоминался просто как стадион «Динамо»[84]. Чуть ли не сразу после ареста Ежова Свердловский обком партии «обратился с просьбой» о переименовании Ежовского района города Свердловска в Молотовский и 17 апреля Политбюро удовлетворило эту просьбу^{735}. Постепенно, без огласки имя Ежова исчезло из названий различных учреждений. Тем не менее город Ежово-Черкесск был переименован в Черкесск только в середине июня, а арест Ежова получил официальное подтверждение с появлением ордера, датированного 10 июня, из чего можно заключить, что два месяца Ежова негласно держали в тюрьме[85]. После легализации прокуратурой ареста тайные покровы были сняты, но сообщений в печати об этом, конечно же, не было. Сталин не желал привлекать интерес общественности к деятельности НКВД и обстоятельствам проведения политики Большого террора, так что не стоило поднимать шум вокруг ареста бывшего «любимца вождя»^{736}.

Ежова поместили в Сухановскую тюрьму — спецтюрьму НКВД для «особо опасных врагов народа» под Москвой близ поселка и станции Расторгуево (г. Видное), кстати, недалеко от дачи Ежова в Мещерино, которая вскоре была передана в распоряжение лидера Коминтерна Георгия Димитрова^{737}. Тюрьма располагалась недалеко от печально знаменитого Бутова — места, где в основном и приводились в исполнение приговоры, вынесенные по делам, проведенным УНКВД по Московской области. По замыслу Берии, тюрьма имела статус «особо изолированной следственной тюрьмы специального назначения при ГУГБ» и была введена в строй в самом конце 1938 года^{738}. По описанию очевидца, Сухановская тюрьма производила весьма мрачное впечатление: «Это был ряд каменных мешков по обе стороны коридора, без естественного освещения, с тусклыми лампочками под зачехленными решетками у высокого потолка. В камере железная койка, стул, стол, приклепанные к полу, и унитаз. Железная дверь с «очком» для наблюдения за арестованным и небольшим отверстием для передачи пищи, тоже с задвижкой снаружи. Арестованные могли пользоваться койкой только в «положенное» время, днем койка поднималась к стене и закрывалась на замок»^{739}.

По прошествии двух недель Ежов передал Берии записку, в которой заявлял о своей безграничной преданности делу партии и Сталину. 10 июня 1939 года ему было официально предъявлено обвинение в многолетних шпионских связях с кругами Польши, Германии, Англии и Японии; в руководстве заговором в НКВД, в подготовке государственного переворота, организации ряда убийств, в половом сношении с мужчинами («содомии»). Его допрашивали пользовавшиеся недоброй славой палачей и садистов сотрудники следственного отдела НКВД А.А. Эсаулов и Б.В. Родос. Как это было принято, допросы проводились преимущественно по ночам. Ежов не смог вынести пыток и подписался под всеми показаниями^{740}.

Он признался, что был завербован в качестве шпиона германской разведки в 1930 году, когда по приказу наркомата земледелия ездил в Кенигсберг для закупки сельскохозяйственной техники; что вел шпионскую деятельность в пользу разведслужб Польши, Японии и Англии, руководил заговором в системе НКВД и замышлял теракты против Сталина и других руководителей^{741}. Но и этого мало, 24 апреля Ежов написал признание о «своем давнем пороке — педерастии», что должно было ясно свидетельствовать о его «морально-бытовом разложении»[86]. Однако для сотрудников следственного отдела эти факты имели лишь второстепенное значение. Когда через пару дней партнер Ежова И.Н. Дементьев собрался давать показания об их гомосексуальных взаимоотношениях, следователь заявил: «Это нас мало интересует. Вы скрываете основную свою вражескую работу, к которой вас привлек Ежов»^{742}. В подшивке дела нелепые признания чередуются с интересными фактами массовых репрессий и подробностями механизма их проведения, хотя здесь Ежов тоже говорит о своем сознательном искажении партийных директив и вредительстве при проведении политики массового террора. Он понимал, что таковы были правила. Теперь он был врагом и должен был взять все на себя и признаться во всем^{743}.

В своем падении он многих потянул за собой. Вслед за племянниками Ежова Анатолием и Виктором Бабулиными, в Москве спустя пару недель, 28 апреля, был арестован его брат Иван, который к тому времени лишился работы; его обвинили в подготовке убийства Сталина и контрреволюционных и антисемитских высказываниях^{744}. Кроме того, сам Ежов признался, что завербовал брата Ивана для работы на польскую разведку еще в 1935 году^{745}.[87] За несколько дней до ареста Ежова, 6 апреля, был арестован его бывший первый заместитель, Михаил Фриновский; вскоре за этим последовал арест жены Фриновского Нины и семнадцатилетнего сына Олега[88]. Фриновский тоже попал в Сухановскую тюрьму. Спустя пять дней после своего ареста он написал заявление на имя Берии, в котором на сорока трех страницах признавался в содеянных преступлениях: «Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца…»^{746}. Через два дня, 13 апреля, Берия направил его заявление Сталину, который сделал в нем несколько пометок^{747}. Похоже, допросы Ежова проводились одновременно с допросами Фриновского, а также еще одного его ближайшего соратника, Ефима Евдокимова, который был арестован в ноябре 1938 года (вместе с женой Мариной и сыном Юрием), но отрицал свою вину в течение пяти месяцев^{748}. Все же его сопротивление было сломлено и 14 апреля Евдокимов изменил свою позицию, пообещав дать правдивые показания о своей контрреволюционной деятельности, но упорно отказывался признать собственную вину, пока на очной ставке 6 июня Ежов и Фриновский не объявили его соучастником своего заговора. Вот только после этого Евдокимов пообещал дать подробные показания^{749}.

Из приближенных Ежова были также арестованы Сергей Шварц, помощник Ежова в ЦК, — 20 ноября 1938 года; личный секретарь Серафима Рыжова — 17 декабря; телохранитель Василий Ефимов — 13 января 1939 года. Его сексуальные партнеры Иван Дементьев и Владимир Константинов были арестованы не позднее апреля 1939 года, их предшественник Яков Боярский — 5 июля 1939 года, а брат Евгении — Илья Фейгенберг — 18 июня 1939 года. Первый муж Евгении, Гладун, к этому времени уже был казнен; ее второй муж Хаютин также был репрессирован^{750}. Общение с Евгенией также могло навлечь нежелательные последствия. Говоря на допросах о подозрительных лицах, с которыми поддерживала отношения его жена, Ежов упомянул Исаака Бабеля, Михаила Кольцова, наркома иностранных дел (до мая 1939 года) Максима Литвинова, писателя Ивана Катаева (который был расстрелян еще 19 августа 1937 года), актера Топчанова и полярного исследователя Отто Шмидта, причем Бабеля и Шмидта он назвал ее любовниками^{751}. Виктор Бабулин дополнил список лиц, с которыми Евгения была в интимных отношениях, назвав Александра Косарева и студента промакадемии Николая Барышникова^{752}. Бывший комсомольский вожак Косарев (он был главным редактором журнала «СССР на стройке», в котором работала Евгения) был арестован еще 28 ноября 1938 года и 23 февраля 1939 года — расстрелян. Однако его арестовали как участника так называемого комсомольского заговора, и нет свидетельств, что его дело было как-то связано с делом Ежова^{753}.

Как мы уже убедились, у Исаака Бабеля действительно мог быть роман с женой Ежова. Как бы то ни было, он часто посещал квартиру Ежовых. Его, казалось, притягивала зловещая фигура Ежова — распорядителя жизни и смерти других людей, являвшего противоположность его интеллектуальному окружению. Кроме того, Бабель работал над романом о чекистах и органах госбезопасности. По словам Ильи Эренбурга, Бабель знал жену Ежова еще до того времени, когда она вышла замуж. Он иногда ходил к ней в гости, понимал, что это опасно, но ему хотелось, как он говорил, «разгадать загадку». Однажды, покачав головой, он сказал мне: «Дело не в Ежове. Конечно, Ежов старается, но дело не в нем…»^{754}. В мае 1939 года Ежов признал, что Бабель вместе с Евгенией занимался шпионажем. Не прошло и недели, как писатель был арестован, и на допросе он дал показания против Ежовых^{755}. Другой писатель, Михаил Кольцов, был арестован еще до этих событий — 14 декабря 1938 года. Ежов показал, что после возвращения Кольцова из Испании в 1937 году дружба последнего с Евгенией стала еще теснее. На вопрос мужа, что их так сильно связывает, Евгения сослалась на свою работу, как литературную, так и другого характера: «Жена вначале отделалась общими фразами, а потом сказала, что эта близость связана с ее работой. Я спросил, с какой работой — литературной или другой? Она ответила: и той и другой. Я понял, что Ежова связана с Кольцовым по шпионской работе в пользу Англии»^{756}.

Физическое состояние Ежова в течение многих лет было неважным. В конце ноября 1938 года в своем письме к Сталину он жаловался: «За два последних года напряженной, нервной работы, в сильной степени напрягли всю нервную систему. Обострились все восприятия, появилась мнительность»[89]. В тюрьме его здоровье только ухудшилось. 10 января 1940 года Берия доложил Сталину, что днем раньше заключенный заболел. Ежов жаловался на боль в районе левой лопатки, и врачи диагностировали крупозное воспаление легких, с пульсом 140 при температуре 39°С. Его поместили под тщательное медицинское наблюдение^{757}. Через три дня Берия доложил Сталину, что состояние Ежова ухудшается и сообщил о диагнозе и принятых мерах: «Установленная ползучая форма воспаления легких, вследствие прежнего заболевания Ежова Н.И. туберкулезом легких, принимает острый характер. Воспалительный процесс распространяется также на почки; ожидается ухудшение сердечной деятельности. Для обеспечения лучшего ухода, арестованный Ежов Н.И. сегодня переводится в больницу Бутырской тюрьмы НКВД СССР»^{758}. По всей вероятности, Берия забеспокоился, что Ежов не доживет до суда и приговора.

А процесс неотвратимо приближался. Еще через три дня, 16 января, Берия, используя методы Ежова, представил Сталину на утверждение список имен 457 «врагов ВКП(б) и Советской власти, активных участников контрреволюционной, право-троцкистской заговорщической и шпионской организации», дела которых предлагалось передать на рассмотрение в Военную Коллегию Верховного Суда. Из них 346, по мнению Берии, следовало приговорить к высшей мере наказания, в том числе: Ежова, его брата Ивана и племянников Анатолия и Виктора Бабулиных; Евдокимова, его жену и сына; Фриновского, тоже с женой и сыном; Зинаиду Гликину, Зинаиду Кориман, Владимира Константинова, Серафиму Рыжову, Сергея Шварца, Семена Урицкого, Исаака Бабеля и Михаила Кольцова. В список были также включены имена не менее шестидесяти сотрудников высшего эшелона НКВД^{759}.

На следующий день выдвинутое Берией предложение было принято Политбюро без изменений^{760}. Вскоре Ежова стали допрашивать непосредственно в Сухановской тюрьме. Допросы вел заместитель Главного военного прокурора Н.П. Афанасьев. В своих мемуарах Афанасьев пишет, что у Ежова под глазами были мешки, он выглядел жалким и измученным. Он спрашивал, действительно ли Сталин решил предать его суду, ведь он направил ему заявление. В отношении обвинения Ежов сказал: «Ну, пил я, это верно, но ведь и работа была чертовская». Когда Афанасьев напомнил показания, полученные на предварительном следствии, Ежов вдруг взорвался: «А скажите, товарищ прокурор, а где эта меньшевистская сука и б…, почему за него я должен отвечать?» На вопрос ошарашенного Афанасьева: «о ком это он», Ежов выпалил: «Я об этой суке — Вышинском… я ведь не юрист, ведь это он всегда советовал и мне, и Иосифу Виссарионовичу, а теперь что, Ежов в изоляторе, а он в кусты? Мои пьянки и занавески в кабинете — все это пустяки, я знаю, что мне теперь «привесит» и Берия, и другие…»^{761}. И дальше Ежов рассказал, что именно Вышинский в мае 1937 года у Сталина в присутствии Ежова намекал на необходимость применения насилия, чтобы заставить Тухачевского признаться, и развивал «теорию» о непригодности гуманного обращения с врагами, дескать, царские жандармы с революционерами не церемонились… Сталин, по словам Ежова, своего мнения не высказал, а лишь бросил: «Ну вы смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить…», что и было воспринято как применение «санкций», то есть пыток к Тухачевскому. Причем Вышинский заверил Ежова, что «органы прокуратуры не будут принимать во внимание заявления арестованных о побоях и истязаниях», а круг прокуроров, допущенных к делам НКВД, будет минимальным. «Впрочем, — добавил Ежов, — товарищу Сталину все известно»^{762}.

Через несколько дней после принятия решения Политбюро от 17 января начались судебные процессы, которые продолжались и в феврале. Что касается дела Ежова, то его следствие завершилось 1 февраля вынесением обвинения, разоблачающего его как главу заговора в системе НКВД; шпиона, работавшего на разведслужбы Польши, Германии, Англии и Японии; заговорщика, готовившего государственный переворот; виновника покушений на жизнь Сталина, Молотова и Берии и вредителя. Ежов был обвинен в фальсификации дела о ртутном отравлении и в организации убийств ряда лиц, включая собственную жену, которая якобы была английской шпионкой с середины 20-х годов^{763}. Ему не вынесли обвинения в педерастии или грубых нарушениях законности^{764}.[90] На следующий день Ежова привели в кабинет Берии в Сухановской тюрьме, и там он услышал то, что сам много раз говорил другим обреченным. Берия обещал сохранение жизни в обмен на признание в суде: «Не думай, что тебя обязательно расстреляют. Если ты сознаешься и расскажешь все по честному, тебе жизнь будет сохранена»^{765}.

Закрытое судебное заседание Военной Коллегии Верховного Суда под председательством Василия Ульриха по делу Ежова состоялось 3 февраля. Согласно закону от 1 декабря 1934 года, оно проходило в «упрощенном порядке» — без участия обвинителя, защитника и свидетелей[91]. По долгу службы на процессе присутствовал заместитель Главного военного прокурора Н.П. Афанасьев. Заседание проводилось в тюрьме, в кабинете начальника тюрьмы. На суде Ульрих запретил Ежову упоминать имя Вышинского^{766}. Ежову позволили сделать заявление, в котором он отрицал, что является шпионом, террористом или заговорщиком, говоря, что его признания были вырваны сильнейшими избиениями. Упомянув об обещании, данном Берией накануне, он заявил, что предпочитает смерть вранью. Однако Ежов признался в других своих преступлениях: «Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил…. Кругом меня были враги народа, мои враги». Он не ждал, что ему сохранят жизнь, но просил, чтобы его расстреляли «спокойно, без мучений» и чтобы не репрессировали его племянников; он также попросил позаботиться о его матери (если она все еще была жива) и его дочери. Последние слова Ежова предназначались Сталину: «Прошу передать Сталину, что все то, что случилось со мною, является просто стечением обстоятельств и не исключена возможность, что и враги приложили свои руки, которых я проглядел. Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»^{767}. Вероятнее всего, приговор по делу Ежова был вынесен после полуночи и, следовательно, датирован 4 февраля 1940 года.

О том, что случилось после вынесения Ежову приговора, рассказал в своих мемуарах присутствовавший на судебном заседании и при исполнении приговора заместитель Главного военного прокурора Н.П. Афанасьев. По его словам, после заседания Ежова вернули в камеру, а через полчаса его вновь вызвали для оглашения смертного приговора. «Услышав это, Ежов сразу же как-то обмяк и стал валиться на бок, но конвой его удержал и под руки вывел за дверь». Через несколько минут к Ежову в камеру вошел Афанасьев и заявил, что он имеет право подать в Верховный Совет СССР прошение о помиловании и замене смертной казни. По словам Афанасьева, Ежов «лежал на койке, как-то глухо мычал», потом вскочил, быстро заговорил: «Да, да, товарищ прокурор, я хочу и буду просить о помиловании. Может быть, товарищ Сталин сделает это». Поскольку в камере было слишком темно, они перешли в следственный кабинет, где Ежов размашистыми каракулями (у него дрожали руки) написал короткое заявление. Афанасьев передал заявление Ульриху, который из кабинета начальника тюрьмы связался по телефону с Кремлем. Через полчаса он вернулся и объявил, что в помиловании отказано^{768}.

Относительно процедуры вынесения приговора, описанной Афанасьевым, возникают некоторые сомнения и вопросы. Особенно если вспомнить о нормах закона от 1 декабря 1934 года, согласно которым не допускалось кассационного обжалования приговоров и подачи ходатайств о помиловании, а приговор приводился в исполнение «немедленно по вынесении приговора»^{769}. Именно поэтому осужденным по этому закону, как правило, не объявляли о вынесенном смертном приговоре. О том, что их расстреляют, они узнавали непосредственно на месте казни. Конечно, на практике бывало, что приговор приводили в исполнение не в тот же день, а позднее. Ну, уж кто-кто, а Ежов должен был знать, что ходатайство ему подавать не положено. И если в деле Ежова были сделаны такие отступления от нормы, то совершенно непонятно — почему? По крайней мере, Афанасьев этого не объясняет.

Как пишет Афанасьев, Ежова расстреляли той же ночью[92], в особом помещении для расстрелов, которое когда-то приказал оборудовать сам Ежов. Вероятнее всего — на специальном объекте НКВД в Варсонофьевском переулке, недалеко от основного здания на Лубянке. По свидетельству заместителя Главного военного прокурора Афанасьева, присутствовавшего при исполнении приговора, это было старое приземистое здание в глубине двора, с толстыми стенами. Афанасьев должен был удостоверить личность расстрелянного. Приговор приводился в исполнение в большом помещении с покатым цементным полом. Дальняя стена была забрана бревнами; в помещении были водяные шланги. Расстрел производился непосредственно перед бревенчатой стеной. По словам Афанасьева, перед расстрелом Ежов повел себя трусливо. Когда он объявил Ежову, что его прошение было отклонено, «с ним случилась истерика. Он начал икать, плакать, а когда был доставлен на «место», то его вынуждены были волочить за руки по полу. Он отбивался и страшно визжал»^{770}.[93] Приговор приводил в исполнение, по всей видимости, самолично комендант НКВД В.М. Блохин. Кроме Афанасьева и Блохина, при расстреле присутствовал начальник 1-го спецотдела НКВД Л.Ф. Баштаков. Именно их подписями скреплен акт о приведении приговора в исполнение. Согласно этому акту казнь Ежова состоялась 6 февраля 1940 г.[94] Причем в этот день помимо Ежова был расстрелян еще только один человек — Николаев-Журид. В предыдущие и последующие дни лубянский конвейер смерти работал более производительно.

После приведения приговора в исполнение тело Ежова было положено в металлический ящик и отвезено в крематорий; при кремации присутствовал Афанасьев^{771}. Кремированные останки Ежова были сброшены в общую могилу на Донском кладбище в Москве. В ней же ранее был захоронен прах расстрелянного Бабеля. Евгения Ежова покоится на том же кладбище, рядом с тремя своими братьями^{772}. В печати и по радио о процессе над Ежовым и его казни ничего не сообщалось.

После ареста Ежова его приемную дочь лет семи, Наталью, забрали у няни Марфы Григорьевны, которая после смерти Евгении Соломоновны присматривала за ней на даче Ежовых, и поместили в Пензенский детский дом. Ее заставили забыть свою фамилию и взять прежнюю фамилию ее матери — Хаютина. По окончании школы в 1958 году она добровольно уехала жить в далекий Колымский край — один из самых печально известных районов ГУЛАГа, — и стала учителем игры на аккордеоне в местной школе. По свидетельствам очевидцев, на рубеже тысячелетия она живет на нищенскую пенсию в однокомнатной квартире в поселке Ола в припортовой зоне Магадана; у нее дочь Евгения (названная в честь приемной матери Натальи) и семеро внуков. Жизнь у Натальи была очень тяжелой. Всю жизнь я жила в страхе, — призналась она в своем интервью. Несмотря на это, Ежова она вспоминает как нежного и любящего отца; даже теперь, когда всплывают все новые и новые подробности его кровавых злодеяний, отречься от него она не готова^{773}.

В 1995 году Наталья обратилась в Прокуратуру с ходатайством о применении к ее отцу Закона «О реабилитации жертв политических репрессий», принятого в октябре 1991 года. Она выдвинула следующие аргументы: «Ежов — продукт господствующей тогда системы кровавого диктаторства. Вина Ежова в том, что он не нашел в себе сил отказаться от рабского служения Сталину, но его вина перед советским народом ничуть не больше, чем вина самого Сталина, Молотова, Кагановича, Вышинского, Ульриха, Ворошилова и многих других руководителей партии и правительства»^{774}.

Рассмотрев дело Ежова, Главная военная прокуратура пришла к заключению, что за отсутствием доказательств из приговора следует исключить обвинения в шпионаже в пользу иностранных разведывательных служб и в организации убийства его жены. Но безосновательно было бы исключать из приговора другие обвинения, то есть «вредительство, покушение на совершение терактов и участие в организации исполнения этих преступлений». Прокуратура апеллировала к серьезным последствиям деятельности Ежова на посту наркома НКВД и истреблению населения страны, в котором он был повинен, будучи ответственным за организацию массовых репрессий. Таким образом, по мнению Прокуратуры, на Ежова реабилитация распространяться не может^{775}.

4 июня 1998 года Военная Коллегия Верховного Суда вынесла решение: Ежов реабилитации не подлежит. Председатель Коллегии Николай Петухов заявил, что таким образом будет соблюдено правосудие. По его убеждению, принятый в октябре 1991 года закон не предназначен для таких людей, как Ежов. Бывший член Политбюро ЦК КПСС Александр Яковлев, в то время занимавший пост председателя Комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий, считал возобновление дела Ежова «недемократичным» и «опасным сигналом» возвращения к прежним временам и реабилитацией преступлений сталинского режима^{776}. Несмотря на это, Наталья Хаютина намерена продолжать борьбу за пересмотр этого дела^{777}.

Суд над Фриновским состоялся 4 февраля 1940 года. Он был приговорен к высшей мере наказания за участие в заговоре под руководством Ежова и 8 февраля расстрелян[95]. Его родственники также делали безуспешные попытки добиться его реабилитации^{778}. 2 февраля Военная Коллегия вынесла смертный приговор Евдокимову, на следующий день его расстреляли. В отличие от Ежова и Фриновского, он был реабилитирован (17 марта 1956 года).

Что касается прочих лиц из окружения Ежова, его телохранитель Василий Ефимов и племянник Виктор Бабулин были осуждены Военной Коллегией 19 января и получили высшую меру; приговор был приведен в исполнение через два дня^{779}. 20 января приговорен к смерти брат Ежова — Иван и другой племянник Анатолий Бабулин, обоих расстреляли на следующий день. Другими словами, когда 3 февраля на Военной Коллегии Ежов просил не трогать его родственников, Ульрих уже отправил их на смерть. Семен Урицкий был приговорен к высшей мере 21 января и расстрелян на следующий день. Зинаида Кориман и Зинаида Гликина получили высшую меру 24 января; приговор приведен в исполнение на следующий день. 26 января к смерти приговорены Исаак Бабель и секретарь Ежова Серафима Рыжова; расстреляны на следующий день. Смертный приговор Кольцову вынесен 1 февраля; расстрел состоялся на следующий день. Боярский тоже приговорен Военной Коллегией к высшей мере 1 февраля и расстрелян на следующий день. 2 февраля тот же состав вынес смертный приговор Илье Фейгенбергу; на следующий день его расстреляли. В числе обвинений были терроризм, шпионаж, участие в заговоре, контрреволюционная деятельность. 15 октября 1939 года арестовали Филиппа Голощекина, а потом расстреляли в Куйбышеве 28 октября 1941 года^{780}. Владимир Константинов был расстрелян в январе 1940 года. Что стало с другим гомосексуальным партнером Ежова, Иваном Дементьевым, не известно. Первая жена Ежова Антонина Титова не подвергалась судебному преследованию и скончалась в 1988 году в Москве^{781}. Его сестра Евдокия также пережила сталинский террор и умерла в Москве в 1958 году^{782}. Имени матери Ежова тоже не оказалось в списках лиц, представленных Берией к расстрелу. Осталась в живых и няня Марфа Григорьевна Смирягина[96].

За падением Ежова последовали сотни арестов его прямых пособников и других сотрудников НКВД. Арестованы были все его заместители и начальники отделов. Почти все бывшие руководители НКВД союзных и автономных республик и подавляющее большинство начальников областных НКВД, а также другие руководящие работники были освобождены от должностей и осуждены. Уже осенью 1938 года, с сентября по декабрь, было арестовано 332 руководителя НКВД, 140 из них работали в центральном аппарате, 192 — в областных структурах^{783}. Аресты продолжались и в следующем году. За 1939 год было арестовано 1364 работника НКВД, 937 из них были сотрудниками госбезопасности^{784}.

После отстранения Ежова от должности наркома внутренних дел многие дела были пересмотрены^{785}. Несколько десятков тысяч людей, находившихся под следствием, были освобождены, а обвинения сняты. Произошла некоторая разгрузка ГУЛАГа: в течение 1939 года из лагерей и колоний выпустили на свободу 327 400 заключенных. Такого раньше не бывало. Хотя многие из них были политзаключенными, среди них почти не было заметных партийных или правительственных функционеров^{786}. В то же время 28 октября 1939 года работники Прокуратуры СССР обратились к Жданову (члену Политбюро, курировавшему следствие по делу Ежова и его команды в НКВД) с жалобой по поводу фактов несоблюдения постановления от 17 ноября 1938 года, принятого с целью «восстановления законности». По их свидетельствам, Берия и его соратники саботировали прокурорские расследования с целью реабилитации, и небезуспешно^{787}. Так, в течение 1939 года в прокуратуру Новосибирской области поступило 31473 жалобы от людей, осужденных тройками и Особым совещанием при НКВД, но областные чекисты чинили препятствия рассмотрению этих жалоб, утаивая большую часть документации от прокуратуры и чрезмерно затягивая ее передачу^{788}.

Насколько удалось организаторам Большого террора приблизиться к намеченной цели? В любом случае идея Сталина навсегда покончить с криминальным миром с помощью приказа № 00447 потерпела крах. За год с небольшим Москву вновь наводнили уголовники. И 21 февраля 1940 года Берия писал главе правительства Молотову, что за 1939 год и первые два месяца 1940 года московская милиция арестовала 28921 человека за различные преступления (разбой, кражи, убийства, хулиганство, нарушение паспортного режима). Кроме того, в Московском отделе уголовного розыска числились 7032 человека, ранее судимых за воровство, хулиганство, грабежи и другие уголовно наказуемые проступки. «Московская милиция, — писал Берия, — ежедневно задерживала в среднем 300–400 человек и около половины из них составляли «люди без определенных занятий и постоянного места жительства». Берия считал необходимым очистить Москву от бандитов, профессиональных воров и других криминальных элементов и просил санкционировать арест 5–7 тысяч уголовников, нелегально проживающих в Москве (в городе и области), с последующим лишением свободы решением Особого совещания на сроки до восьми лет. Кроме того, предлагал осудить 300 «профессиональных бандитов и грабителей», уже неоднократно судимых, на Военной Коллегии к расстрелу. Члены Политбюро Молотов, Ворошилов и Каганович согласились с этими предложениями, а Сталин, более того, начертал резолюцию: «За. Расстреляйте человек 600. Ст[алин]»^{789}.

Таким образом, в 1940 году, как и в 1937 году, советское руководство в сиюминутных целях было готово не обращать внимание на «мелочную законность». По установленному законодательству такого рода преступления были подсудны народным судам и уголовным коллегиям областных и республиканских судов, а вовсе не Военной Коллегии, призванной рассматривать в качестве суда первой инстанции лишь важнейшие государственные преступления.

Каким человеком был Ежов? Ростом 151 см, он был очень невысок^{790}. Вероятно, чтобы казаться выше, он носил сапоги на высоком каблуке^{791}. По некоторым свидетельствам, он также прихрамывал. Ежов был худ и тщедушен. Лицо маленькое, без особого выражения, с нездоровой желтоватой кожей и оттопыренными ушами^{792}. Волосы темные (каштановые), торчат неправильным бобриком и лоснятся. На правой щеке рубец, оставшийся с времен гражданской войны. Плохие, с желтизной зубы, подтверждающие правдоподобность рассказа о том, что якобы после ртутного отравления зубы начали выпадать. Больше всего запоминались глаза; они, как вспоминал Дмитрий Шепилов, были «серо-зелёные, впивающиеся в собеседника буравчиками, умные, как у кобры»^{793}. Абдурахман Авторханов называет их «алчными глазами гиены»^{794}. Что же касается внешнего облика Ежова в целом, Шепилов, беседуя с ним в его кабинете осенью 1937 года, нашел его «плюгавым» и «щупленьким». Одевался Ежов просто, в военные галифе и гимнастерку; его простые, грубоватые сапоги имели рыжеватый оттенок из-за того что их редко чистили^{795}. По отзывам, у него был «тихий ровный голос»^{796}, баритон; Ежов изредка довольно чисто пел романсы и народные русские песни^{797}. По словам Фадеева, в свободное время он любил играть на гитаре, петь и танцевать.

Завидным здоровьем Ежов не отличался. В начале 30-х годов у него нашли туберкулез легких, миастению, неврастению, анемию, истощение, ангину и ишиас. Кроме того, по некоторым сведениям, он страдал от псориаза^{798}. Болеть он начал рано. В 1916 году был ранен и получил полугодовой отпуск. Аналогичный случай произошел во время гражданской войны. В 1922 году, заболев от переутомления, он лечился в Кремлевской больнице по поводу колита, анемии и катарального воспаления легких. Позднее в том же году Ежову дали отпуск на основании его «переутомления» и наличия «без малого семи заболеваний»; он отбыл лечиться в Кисловодск. Летом 1927 года прошел курс лечения кумысом на Урале. С июля 1934 года Политбюро направило Ежова на лечение за границу, он провел несколько недель в санатории в Вене. В сентябре 1935 года он опять свалился от переутомления. По настоянию Сталина Политбюро предоставило ему двухмесячный отпуск и послало на лечение за границу (после 1936 года подобные заграничные поездки не повторялись). Вскоре после его назначения главой НКВД в сентябре 1936 года Ежов почувствовал себя плохо якобы из-за ртутного отравления, и когда в ноябре 1938 года он был смещен, основанием послужило его «болезненное состояние». После отставки он действительно писал, что за последние два года его нервная система была перенапряжена и он начал страдать от ипохондрии. Под арестом в январе 1940 года Ежов опять серьезно заболел; врачи поставили пневмонию, он был переведен в тюремную больницу. Чахоточное состояние не красило его поведение. Во время разговора с Шепиловым он «тяжело и натужно» кашлял: «Он кашлял и сплевывал прямо на роскошную ковровую дорожку тяжелые жирные ошметки слизи»^{799}.

На здоровье Ежова, вероятно, отразилось его пристрастие к алкоголю. По свидетельствам очевидцев, после августа 1938 года оно превзошло все границы, даже в сравнении с пьянками конца 20-х в компании Конара и Пятакова. К 1933–1935 годам он систематически напивался^{800}. По свидетельству Серафимы Рыжовой, его личного секретаря в течение десяти лет, пьянки с подручными из аппарата НКВД занимали большую часть рабочего дня Ежова^{801}. В начале 1939 года Андреев, Берия и Маленков докладывали, что удостоверились в «постоянном пьянстве» Ежова. Он систематически появлялся на работе не раньше четырех или пяти часов, приучив к этому весь аппарат НКВД[97]. На судебном процессе он не отрицал, что «пьянствовал», но добавил, что «работал как вол». «Где же мое разложение?» — не соглашался Ежов^{802}. Несмотря на колоссальное трудолюбие, из-за слабого здоровья и алкоголизма он временами производил впечатление довольно неважного функционера. Достаточно вспомнить неблагоприятные отзывы о его работе в Марийском обкоме и большие периоды бездеятельности в последующие годы службы.

По имеющимся сведениям Ежов был бисексуалом. Он был дважды женат: первый брак оказался неудачным, второй также не был безоблачным. Не имея собственных детей, зарегистрированных на его имя, он удочерил девочку, которая в своем дневнике описывает его как любящего отца, хотя виделись они нечасто. Кроме интимных связей с другими женщинами, с пятнадцатилетнего возраста Ежов вступал в сексуальные взаимоотношения с мужчинами. Безусловно, к подобной информации надо подходить с осторожностью, потому что она получена в ходе сталинских дознаний, но Ежов так и не опроверг свои признания по этому вопросу — в отличие от ряда других обвинений.

Некоторые авторы указывают на его низкий интеллектуальный уровень, подчеркивая, что он даже не закончил начальное образование. Не желая утверждать обратное, мы должны добавить, что перед революцией Ежов в кругу своих соратников был известен как «Колька-книжник» и пользовался репутацией начитанного человека. По словам Фадеева, он любил читать, любил поэзию, даже иногда сам сочинял несколько строк. В начале 20-х годов он в анкете указал: «образован (самоучка)»^{803}. Марксизм-ленинизм он тоже освоил самостоятельно. Фадеев описывает, как в середине 20-х Ежов ночи проводил над книгами, «чтобы овладеть теорией Маркса-Ленина-Сталина». В1926–1927 годах он был слушателем годичного курса по марксизму-ленинизму при Центральном Комитете. Тем не менее, по отзывам его знакомых, даже занимая высокие посты, он оставался неучем^{804}. Шепилов, например, описывает Ежова как «малокультурного и в теоретическом отношении совершенно невежественного человека»^{805}. Писал он неуклюже, с большим числом синтаксических и грамматических ошибок, оратором тоже был неважным и не любил выступать с речами.

В 30-е годы у Ежова были служебные помещения в здании ЦК на Старой площади (на пятом этаже), в административном здании центрального аппарата НКВД на Лубянке, а с апреля 1938 года — в наркомате водного транспорта. У него была квартира в Кремле плюс шикарная дача в Мещерино, на окраине Москвы, с кинозалом, теннисным кортом, нянькой и т. п. По имеющимся сведениям, на почтовые отправления из-за границы жена Ежова потратила несколько тысяч долларов. Все это свидетельствует, что, испытав нужду в юности и в начале своей карьеры, Ежов не отказывал себе в «буржуйских» удовольствиях. Кроме того, по некоторым сведениям, он был еще и коллекционером. По словам Льва Кассиля, Ежов однажды показал ему многочисленные модели яхт и кораблей, которые сделал сам или собрал в уникальную коллекцию^{806}. С другой стороны, у него была довольно жуткая мания коллекционировать пули, которыми были расстреляны наиболее заметные фигуры из числа его жертв.

В идеологическом плане Ежов был радикалом, и до такой степени въедливым, что иногда даже отходил от официального курса. В начале 1920-х годов он, по меньшей мере, симпатизировал группе «рабочая оппозиция», а впоследствии поддерживал знакомство с различными оппозиционерами, такими как Пятаков, Марьясин и Конар. В период работы Ежова в Марийском обкоме его невзлюбили за борьбу с «национал-шовинизмом». В Казахстане он горячо возражал против предоставления концессий иностранным капиталистам. В конце 1920-х годов он выступил не только против «правых», но и против «партийного болота». Его называли «большевистский Марат», фанатичный и кровожадный палач, который не знал, как остановить «чистки», на совести которого было бесчисленное множество жертв, который никого не щадил, даже своих знакомых и близких[98]. Однако свидетельства 20-х годов единодушно дают ему совсем другую характеристику. В то время Ежов, похоже, был полной противоположностью — доброжелательным, внимательным, отзывчивым, гуманным, мягким, тактичным, свободным от чванства и бюрократизма, готовым на любую помощь, скромным, довольно приятным, тихим, слегка застенчивым.

1895

1 мая — родился в г. Мариямполе Сувалкской губернии (ныне Литва).

1906 — поступил в частную мастерскую учеником портного в Петербурге.

1909–1915 — ученик, затем рабочий на заводах в Ковно и Петрограде.

1915 — призван в армию рядовым 76-го запасного пехотного полка, затем рядовой в 172-м Либавском пехотном полку, был ранен под г. Олитой (Алитус), получил 6-месячный отпуск.

1916

3 июня — в составе команды «нестроевых» солдат прибыл из Двинского военного округа в Витебск и зачислен младшим мастеровым в 5-е артиллерийские мастерские.

1917

27 мая — приказом по 5 артиллерийским мастерским младший мастеровой Николай Ежов исключен с довольствия и числился больным с 27 мая.

3 августа — вступил в Витебскую организацию РСДРП (интернационалистов).

1918

6 января — приказом по 5-м артиллерийским мастерским зачислен на довольствие по должности старший писарь с 7 января как «возвратившийся по выздоровлению из сводного полевого запасного 708 госпиталя»; этим же приказом уволен по болезни в отпуск с 8 января.

июнь — поступил рабочим на стекольный завод Болотина в Вышнем Волочке, затем работал секретарем и председателем завкома этого завода, заведующим партийным клубом, членом райкома партии в Вышнем Волочке.

1919

апрель — призван в РККА, слесарь-механик электротехнического батальона ОСНАЗ в г. Зубцове, затем секретарь ячейки РКП(б) военного района в Саратове.

июль — назначен военным комиссаром радиошколы 2-й Базы радиотелеграфных формирований РККА в Казани.

январь — арестован «за прием в радиошколу двух дезертиров». 5 февраля — осужден военным трибуналом Запасной армии на 1 год условно (с оставлением в должности) за прием в школу дезертиров.

1921

январь — назначен военным комиссаром 2-й радиобазы в Казани.

апрель — назначен заведующим агитационно-пропагандистским отделом Кремлевского райкома РКП(б) Казани. 15 мая — демобилизован из РККА.

июль — назначен заведующим агитационно-пропагандистским отделом Татарского обкома РКП(б), избран членом Казанского горисполкома.

20 августа — бюро Татарского обкома РКП(б) приняло решение предоставить Ежову отпуск в связи с болезнью и направить в санаторий в Москву.

22 августа — выписано командировочное удостоверение Ежову о направлении в распоряжение ЦК РКП(б) для лечения. 18 октября — направлен ЦК РКП(б) в Московский отдел здравоохранения для санаторного лечения.

1922

18 января — 13 февраля — находился на лечении в Кремлевской больнице.

15 февраля — решением Секретариата ЦК РКП(б) направлен в Марийский обком с рекомендацией на должность секретаря обкома.

13 октября — решением бюро Марийского обкома Ежову предоставлен месячный отпуск для лечения и денежное пособие.

октябрь — находился в Москве.

24 октября — приехал в Казань.

ноябрь — декабрь — находился на отдыхе в Кисловодске в санатории Ганешина.

1923

1 марта — решением Оргбюро ЦК РКП(б) направлен на работу в Семипалатинск и рекомендован на должность секретаря губкома.

9 марта — находился в Казани.

27 марта — прибыл в Семипалатинск и вступил в должность секретаря губкома.

1924

23–31 мая — в качестве делегата с решающим голосом принимал участие в работе XIII съезда РКП(б).

28 июня — решением президиума Семипалатинского губкома РКП(б) направлен на работу в Киргизский обком РКП(б).

24 ноября — решением Оргбюро ЦК РКП(б) назначен секретарем Киргизского обкома РКП(б).

27 ноября — решением Политбюро ЦК РКП(б) (П38/ 24) утвержден членом бюро Киргизского обкома.

1925

11 мая — избран кандидатом в члены ВЦИК 12-го созыва.

20 мая — избран кандидатом в члены ЦИК 3-го созыва.

12 октября — решением Оргбюро ЦК РКП(б) утвержден заместителем ответственного секретаря Казахстанского крайкома.

18–31 декабря — в качестве делегата с совещательным голосом принимал участие в работе XIV съезда ВКП(б).

1926

25 января — выехал из Кзыл-Орды в Москву на учебу в Коммунистическую академию.

1927 14 июля — прервав лечение, выехал из санатория Шафраново в Москву.

15 июля — решением Оргбюро ЦК РКП(б) утвержден помощником заведующего организационно-распределительным отделом ЦК ВКП(б).

15 ноября — утвержден заместителем заведующего организационно-распределительным отделом ЦК ВКП(б).

2–19 декабря — в качестве делегата с совещательным голосом принимал участие в работе XV съезда ВКП(б).

1928

25 июня — 8 августа — находился в очередном отпуске.

1929

23–29 апреля — в качестве делегата с совещательным голосом принимал участие в работе XVI конференции ВКП(б).

10 мая — 9 июня — находился в очередном отпуске.

31 августа — в соавторстве Л. Мехлисом и П. Поспеловым опубликовал в журнале «Большевик» (№ 16) статью «Правый уклон в практической работе и партийное болото».

16 декабря — назначен заместителем наркома земледелия СССР «с поручением ему работы по кадрам».

28 декабря — решением Оргбюро ЦК РКП(б) освобожден от должности заместителя заведующего организационно-распределительным отделом ЦК ВКП(б).

1930

март — в журнале «Спутник агитатора» (№ 8) опубликована статья Ежова «Город на помощь деревне».

26 июня — 13 июля — в качестве делегата с совещательным голосом принимал участие в работе XVI съезда ВКП(б).

15 октября 1930 — решением Оргбюро ЦК ВКП(б) назначен лектором по курсу партийного строительства в Высшей школе партийных организаторов при ЦК ВКП(б).

октябрь — в журнале «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» (№ 9–10) опубликована статья Ежова «Кондратьевщина в борьбе за кадры».

14 ноября — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П15/39) утвержден заведующим Распределительным отделом ЦК ВКП(б).

16 ноября — освобожден от должности заместителя наркома земледелия СССР.

25 ноября — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П16/63) Ежову разрешено присутствовать на заседаниях Политбюро и получать все материалы, рассылаемые членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б).

1931

10 января — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П23/28)утвержден членом «комиссии исполнения при СНК РСФСР».

5 марта — избран членом ВЦИК 15 созыва.

25 июля — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П51/10) Ежову предоставлен отпуск на 2 месяца в санатории Абастумани.

9 декабря — утвержден членом президиума Всесоюзного совета по коммунальному хозяйству при ЦИК СССР.

1932

30 января — 4 февраля — в качестве делегата с совещательным голосом принимал участие в работе XVII конференции ВКП(б).

17, 20 марта — в «Правде» опубликована статья Ежова «Некоторые вопросы подготовки и расстановки кадров».

1933

28 апреля — принято решение ЦК и ЦКК ВКП(б) о чистке партии, Ежов утвержден членом Центральной комиссии по чистке партии.

1934

26 января — на первом заседании XVII съезда ВКП(б) избран в состав секретариата съезда и мандатной комиссии съезда.

1 февраля — на XVII съезде ВКП(б) выступил с отчетом мандатной комиссии съезда (опубл.: XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М, 1934. С. 302–304).

9 февраля — на XVII съезде ВКП(б) избран членом ЦК ВКП(б).

10 февраля — на пленуме ЦК ВКП(б) избран членом Оргбюро ЦК ВКП(б).

11 февраля — утвержден заместителем председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б).

10 марта — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (ПЗ/55) утвержден заведующим Промышленным отделом ЦК ВКП(б). 28 мая — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П7/212) Ежову предоставлен отпуск на 2 месяца с 1 июня.

11 июля — принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) (П10/145) О направлении Ежова для лечения за границу и выделении «до 1200 рублей в валюте».

17 июля — принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) (ПН/3) о направлении Ежова с женой за границу для лечения сроком на 3 месяца с выдачей «3 тысяч рублей золотом под отчет».

26 августа — принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) (П13/6) о дополнительной выдаче Ежову 1000 рублей золотом для окончания лечения и запрещении ему выезда в СССР «до окончания отпуска».

6 октября — Ежов возвратился из отпуска в Москву и приступил к работе.

25 декабря — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П17/ 250) утвержден председателем Комиссии ЦК ВКП(б) по загранкомандировкам (вместо А.А. Жданова).

1935

22 января — избран членом Президиума ВЦИК 16 созыва.

1 февраля — на пленуме ЦК ВКП(б) избран секретарем ЦК ВКП(б).

3–5 февраля — выступил с докладом на совещании руководящего состава НКВД СССР в связи с убийством Кирова. (См.: РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 5; ЦАФСБ. Ф.3. Оп.2. Д. 8.)

6 февраля — избран членом ЦИК СССР 7 созыва.

27 февраля — назначен членом комиссии ЦИК по рассмотрению представлений о награждении орденами СССР.

28 февраля — на пленуме ЦК ВКП(б) назначен председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б).

10 марта — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П23/ 54) утвержден заведующим Отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б).

6 июня — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом «О служебном аппарате секретариата ЦИК Союза ССР и т. А. Енукидзе». (См.: РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 7; ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 37. Л. 84–129.)

20 августа — избран членом Исполкома Коминтерна.

2 сентября — посетил Перервинский узел Южного района Управления строительства канала Москва-Волга (Перековка. 1935. 5 сентября. № 66).

21 сентября — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (ПЗЗ/ 228) Ежову предоставлен отпуск на 2 месяца с 25 сентября.

5 октября — Ежов пишет Сталину письмо о том, что 6 октября уезжает в отпуск — «завтра уезжаю в отпуск, должен был уехать 1 октября, но заболел гриппом». (См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 729. Л. 71.)

11 октября — утвержден ответственным редактором журнала «Партийное строительство».

25 декабря — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом «Об итогах проверки партийных документов». (См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 561. Л. 127–133.)

1936

25 января — выступил на совещании в ЦК ВКП(б) с докладом «Об итогах проверки партийных документов» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 240. Л. 20–34).

март — освобожден от должности ответственного редактора журнала «Партийное строительство».

31 марта — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П38/180) Ежову предоставлен отпуск на 3 недели в Мухалатке (Крым).

3 июня — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом «Об обмене партийных документов». (См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 567. Л. 133–161.)

19 июля — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П41/1Х) организовано Бюро по делам РСФСР при ЦК ВКП(б), Ежов утвержден членом этого бюро.

23 сентября — Политбюро ЦК ВКП(б) (П3166) разрешило Ежову выехать в Сочи к Сталину.

26 сентября — Постановлением ЦИК СССР назначен наркомом внутренних дел СССР.

1 октября — вступил в должность наркома внутренних дел СССР.

22 ноября — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П44/ 301) назначен заместителем председателя Комитета резервов при Совете Труда и Обороны СССР, вместо Г.Г. Ягоды (постановление СНК СССР № 2035 от 23ноября 1936 г.).

3 декабря — выступил с докладом на совещании руководящего состава НКВД СССР (см. док. № 6).

4 декабря — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом «Об антисоветских, троцкистских и правых организациях». (Опубл. частично: Вопросы истории. 1995. № 1. С. 5–7. См. также: РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 15; ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 29.)

1937

23 января — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П45/177) введен в состав Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам.

27 января — Постановлением ЦИК СССР Ежову присвоено специальное звание Генерального комиссара государственной безопасности.

23 февраля — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом о деле Бухарина и Рыкова. (Опубл.: Вопросы истории. 1992. № 3–4. С. 3–24.)

26 февраля — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с заключительным словом по докладу о деле Бухарина и Рыкова. (Опубл.: Вопросы истории. 1993. № 2. С. 26–33.)

2 марта — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов». (Опубл.: Вопросы истории. 1994. № 10. С. 13–27.)

3 марта — выступил с заключительным словом на пленуме ЦК ВКП(б) (опубл.: Вопросы истории. 1995. № 2. С. 16–21).

11 марта — выступил с докладом перед молодыми коммунистами и комсомольцами, мобилизованными на работу в органы НКВД. (Опубл.: Лубянка: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник/ Под. ред. акад. А.Н. Яковлева; авторы-сост.: А.И. Кокурин, Н.В. Петров. М., 2003. С. 569–582.)

19 марта — выступил на собрании актива ГУГБ НКВД СССР с докладом об итогах февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б). (См.: ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 23. Л. 1–80.)

14 апреля — вошел в состав постоянной комиссии (т. н. «пятерки»), созданной при Политбюро ЦК ВКП(б) в целях «подготовки для Политбюро, — а в случае особой срочности — и для разрешения вопросов секретного характера, в том числе и вопросов внешней политики».

22 апреля — сопровождал Сталина, Молотова и Ворошилова при посещении канала Москва — Волга.

27 апреля — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П49/77) утвержден кандидатом в члены Комитета обороны при СНК СССР (постановление СНК СССР №691 от 28 апреля 1937 г.).

23 июня — выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом о раскрытом органами НКВД «объединенном Центре центров» (см. док. № 9).

16 июля — постановлением ВЦИК город Сулимов переименован в Ежово-Черкесск.

16 июля — с участием Ежова в Москве началось оперативное совещание начальников НКВД регионов, где было намечено начать «массовую операцию» репрессий против «бывших кулаков и антисоветского элемента» в первую очередь. 17 июля — постановлением ЦИК СССР награжден орденом Ленина «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий».

27 июля — выступил на церемонии награждения орденами сотрудников НКВД. (Опубл. частично: Правда. 1937. 28 июля. Полностью в: Лубянка: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБМВД-КГБ. 1917–1991. Справочник. М., 2003. С. 586–587.)

12 октября — на пленуме ЦК ВКП(б) избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б)

25 октября — награжден орденом Красного Знамени Монгольской Народной Республики.

1 декабря — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П55/380) Ежову предоставлен отпуск до 7 декабря «с пребыванием за городом и с воспрещением ему появляться в учреждении для работы».

9 декабря — выступил с речью перед избирателями в Горьком. (Опубл.: Правда. 1937. 11 декабря.)

12 декабря — избран депутатом Верховного Совета СССР.

1938

11, 14, 18, 20 января — участвовал в работе январского пленума ЦК ВКП(б).

12–19 января — участвовал в работе Первой сессии Верховного Совета СССР.

24 января — выступил на открытии совещания руководящего состава НКВД СССР. (См. док. № 10.)

25 января — выступил с заключительной речью на совещании руководящего состава НКВД СССР. (См.: ЦАФСБ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 14. Л. 342–391.)

12 февраля — выехал с бригадой работников НКВД на Украину.

17 февраля — выступил в Киеве на совещании руководящего состава НКВД УССР (см. док. № 11).

8 апреля — Указом Президиума Верховного Совета СССР назначен наркомом водного транспорта СССР. 8 апреля — утвержден членом Военно-технического бюро Комитета обороны при СНК СССР.

28 мая — присутствовал на оперативном совещании руководителей подразделений УНКВД по Московской области.

31 мая — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П61/286-оп) утвержден членом военно-промышленной комиссии при Комитете обороны при СНК СССР (постановление Комитета обороны при СНК СССР № 107сс от 1 июня 1938 г.).

24 июня — избран депутатом Верховных Советов АзербССР, КазССР, КиргССР, ТаджССР, ТуркмССР, УзбССР.

26 июня — избран депутатом Верховных Советов РСФСР, УССР, БССР и депутатом Верховных Советов автономных республик: Башкирской, Кабардино-Балкарской, Калмыкской, Карельской, Крымской, Мордовской, Немцев Поволжья, Татарской, Удмуртской, Чечено-Ингушской, Чувашской.

15–20 июля — участвовал в работе Первой сессии Верховного Совета РСФСР.

10–21 августа — участвовал в работе Второй сессии Верховного Совета СССР.

17 ноября — принято постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». (Опубл.: Исторический архив. 1992. № 1. С. 125–128.)

19 ноября — на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) обсуждалось заявление начальника УНКВД по Ивановской области B. П. Журавлева о недостатках в работе НКВД СССР.

23 ноября — Ежов направил в Политбюро ЦК ВКП(б) заявление с просьбой об освобождении от должности наркома внутренних дел СССР. (Опубл.: Исторический архив. 1992. № 1. C. 129–130.)

21 ноября — Е.С. Ежова покончила с собой в больнице.

24 ноября — принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) (П65/3) об освобождении Ежова от обязанностей наркома внутренних дел СССР и назначении на эту должность Берии.

25 ноября — принят Указ Президиума Верховного Совета СССР об освобождении Ежова и назначении Берии на должность наркома внутренних дел.

5 декабря — принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) (П66/47), обязывающее Ежова сдать, а Берию принять дела по НКВД при участии А.А. Андреева и Г.М. Маленкова.

8 декабря — в «Правде» и других газетах опубликовано сообщение об освобождении Ежова и назначении Берии на должность наркома внутренних дел.

1939

10 января — постановлением СНК СССР № 34 Ежову объявлен выговор «за манкирование работой» в наркомате водного транспорта.

19 января — решением Политбюро ЦК ВКП(б) (П67/122) освобожден от обязанностей члена Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам.

29 января — участвовал в заседании Политбюро ЦК ВКП(б).

31 января — участвовал в заседании Оргбюро ЦК ВКП(б).

10–21 марта — в качестве делегата с совещательным голосом посещал заседания XVIII съезда ВКП(б).

21 марта — на состоявшемся XVIII съезде ВКП(б) не избран в состав руководящих партийных органов, т.е. лишился всех своих партийных постов.

29 марта — принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) (П1/99), обязывающее Ежова сдать дела по секретариату ЦК ВКП(б).

9 апреля — наркомат водного транспорта СССР разделен на два наркомата, Ежов лишился своей последней должности.

10 апреля — арест Ежова.

19 апреля — Указом Президиума Верховного Совета СССР Ежовский район города Свердловска переименован в Молотовский.

27 апреля — Указом Президиума Верховного Совета СССР имя Ежова снято со Школы усовершенствования командного состава пограничных и внутренних войск НКВД СССР

10 июня — Ежову предъявлено обвинение по статьям 58–1 «а», 58–5,19–58 п. 2 и 8, 58–7,136 «г», 154 «а» ч. 2 УК РСФСР.

1940

11 января — Берия направил Сталину сообщение о том, что Ежов заболел воспалением легких и о проводимом лечении.

13 января — Ежов переведен в больницу Бутырской тюрьмы.

17 января — принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) (ПП/208-оп) о предании суду Военной Коллегии Верховного Суда с применением закона от 1 декабря 1934 года 457 человек — «врагов ВКП(б) и Советской власти активных участников контрреволюционной, право-троцкистской заговорщической и шпионской организации», из них приговорить к расстрелу 346 человек, в том числе Ежова, Фриновского, Евдокимова и др.

1 февраля — Ежову вручено обвинительное заключение по его делу.

2 февраля — Берия имел беседу с заключенным Ежовым.

3 февраля — Ежов выступил с заявлением на закрытом судебном заседании Военной Коллегии Верховного Суда СССР перед вынесением ему приговора. (Опубл.: Московские новости. 1994. 30 января. №. 5.)

4 февраля — Военная Коллегия Верховного Суда СССР вынесла Ежову приговор к высшей мере наказания.

6 февраля — Ежов казнен. Составлен акт о расстреле и справка об отправке тела на кремацию.

1941

24 января — Указом Президиума Верховного Совета СССР Ежов лишен ордена Ленина «за поступки порочащие звание орденоносца, согласно положению об орденах СССР».

1998

4 июня — Военная Коллегия Верховного Суда Российской Федерации признала Н.И. Ежова не подлежащим реабилитации.

Сборники и публикации документов, справочная литература

Архивы Кремля и Старой Площади: Документы по «делу КПСС». Новосибирск, 1995.

Боль людская. Книга памяти томичей, репрессированных в 30–40-е и начале 50-х годов. Томск, 1999. Т. 5.

ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 6-е. изд. М., 1941. Т. 2.

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б)-ВКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953. М, 1999.

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР; Генеральный комиссар государственной безопасности: Сборник документов. Казань, 1997.

20 лет ВЧК-ОГПУ-НКВД. М, 1938.

Доклад Н.С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС: Документы. М, 2002.

Жертвы политического террора в СССР. CD. 2004. (Издание НИПЦ «Мемориал». Диск 1: База данных о жертвах политического террора в СССР — более 1 340 000 имен. Диск 2: Сталинские расстрельные списки, справочники.)

История сталинского Гулага. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов: Собрание документов в 7 томах. М. 2004.

Конец карьеры Ежова // Исторический архив. 1992. № 1. С. 121–131.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК.Т. 5. М., 1971.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК.Т. 6. М., 1985.

391 Лубянка: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник / Под. ред. акад. А.Н. Яковлева; авторы-сост.: А.И. Кокурин, Н.В. Петров. М. 2003.

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 — декабрь 1936 / Под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М., 2003.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938 / Под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М., 2004.

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР СМЕРШ. 1939-март 1946 / Архив Сталина / Под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М, 2006.

М.Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор» // Военно-исторический архив. М. 1997. Вып. 1. С. 149–225. Вып. 2. С. 3–81.

Молотов, Маленков, Каганович, 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / Под. ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. Н. Ковалева, А. Короткое, С. Мельчин, Ю. Сигачев, А. Степанов. М., 1998.

Невежин В.А. Застольные речи Сталина. Документы и материалы. М., 2003.

О масштабах репрессий в Красной Армии в предвоенные годы// Военно-исторический журнал. 1993. № 3. С. 25–65.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. М., 1995. Т. 1 — Накануне. Кн. 1 (ноябрь 1938 г.-декабрь 1940 г.).

Писатель и вождь. Переписка М.А. Шолохова с И.В. Сталиным. 1931–1950 гг. М. 1997.

Показания Ежова // Воля. 1994. № 2–3. С. 87–100.

Последнее слово Николая Ежова // Московские новости. 1994. № 5.

Расстрельные списки. Выпуск. 2. Ваганьковское кладбище 1926–1936. М., 1995.

Расстрельные списки. Москва, 1937–1941. «Коммунарка», Бутово. М., 2000.

Расстрельные списки. Москва, 1935–1953. Донское кладбище. М., 2005.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Том 1. Март 1953 — февраль 1956/Сост. А.Н. Артизов, Ю.В. Сигачев, В.Г. Хлопов, И.Н. Шевчук М., 2000.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Том 2. Февраль 1956 — начало 80-х годов / Сост. А.Н. Артизов, Ю.В. Сигачев, В.Г. Хлопов, И.Н. Шевчук. М., 2003.

Реабилитация: как это было. Документы Политбюро ЦК КПСС, стенограммы заседаний Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х и начала 50-х гг. и другие материалы. Том 3. Середина 80-х годов — 1991 / Сост. А.Н. Артизов, А.А. Косаковский, В.П. Наумов, И.Н. Шевчук. М., 2004.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов / Под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева. М., 1991.

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий / Сост. Е.А. Зайцев. М., 1993.

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М., 1999.

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. Новосибирск, 1994.

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг./Сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. М. 2001.

Сталинские депортации. 1928–1953 / Под. общ. ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. Н.Л. Поболь, П.М. Полян. М., 2005.

Сталинские расстрельные списки. CD. 2002.

Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов / Сост. О.В. Хлевнюк, А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая. М., 1995.

Getty J.A., Naumov O.V. The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939. New Haven, Conn., 1999.

Hedeler W. Chronik Der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Planung, Inszenierung und Wirkung. Berlin, 2003.

Resolutions and Decisions of the Communist Party of the Soviet Union. Toronto, 1974. Vol. 3.

Revelations from the Russian Archives. Washington, D.C. 1997.

Монографии, статьи, мемуары

Беленкин Б. Хороший, плохой, злой: Ежов, Молотов и Сталин в судьбе А. Шляпникова // Право на имя. Биография вне шаблона. (Третьи чтения памяти Вениамина Иофе 22–24 апреля 2005.) СПб., 2006.

Берия: конец карьеры / Сост. и общ. ред. В.Ф. Некрасова. М., 1991.

Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Ежовые рукавицы тридцатых годов // Молодая гвардия. 1997. № 12. С. 106–33.

Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит: Ежов и ежовщина 1936–1938 гг. СПб., 1998.

Бугай Н.Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». М., 1995.

Бугай Н.Ф. Правда о депортации чеченского и ингушского народов // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 32–44.

Бугай Н. Ф., Гонов А.М. Кавказ: народы в эшелонах (20–60-е годы). М., 1998.

Ватлин А.Ю. Террор районного масштаба: «Массовые операции» НКВД в Кунцевском районе Московской области 1937–1938 гг. М., 2004.

Вихавайнен Т., Такала И.В. семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-западе России в 1920–1950-е годы. Петрозаводск, 1998.

Волкогонов Д.А. Семь вождей. М., 1995. Кн. 1.

Волкогонов Д.А. Сталин. М., 1996. Кн. 1.

Вся наша жизнь: воспоминания Галины Ивановны Левинсон и рассказы, записанные ею. М., 1996.

Гнедин Е. Выход из лабиринта. М., 1994.

Гольдберг Г. Слово и дело по-советски: Последний из НКВД// Родина. 1998. № 9. С. 85–87.

Горбунов Е. Военная разведка в 1934–1939 годах // Свободная мысль. 1998. № 3. С. 54–61.

Джекобсон М., Джекобсон Л. Песенный фольклор ГУЛАГа как исторический источник (1940–1991). М., 2001.

Жаворонков Г.И. снится ночью день // Синтаксис. 1992. №32. С. 46–65.

Жуков Ю.Н. Тайны Кремлевского дела 1935 года и судьба Авеля Енукидзе // Вопросы истории. 2000. № 9. С. 83–113.

Збарский И.Б. Жизнь мумии и судьба человека: Из воспоминаний хранителя тела Ленина // Отечественная история. 1993. №5. С. 158–164.

Земсков В.Н. Заключенные в 1930-е годы: социально-демографические проблемы // Отечественная история. 1997. № 4. С. 54–79.

Золотарьов В.А. Олександр Успенський: особа, час, оточення. Харькiв, 2004.

Ильвес М. Дочь железного наркома // Московские новости. 1999. № 1.

Камов Б. Смерть Николая Ежова // Юность. 1993. № 8. С. 41–43.

Ковалев В. Два сталинских наркома. М., 1995.

Константинов С. Маленький человек // Независимая газета. 2000. 13 апреля.

Кочик В. Советская военная разведка: структура и кадры // Свободная мысль. 1998. № 9–12. С. 98–117.

Куманев Г.А. Две беседы с Л.М. Кагановичем // Новая и новейшая история. 1999. № 2. С. 101–122.

Лиханов Д., Никонов В. «Я почистил ОГПУ» // Совершенно секретно. 1992. № 4.

Луговой П.С. кровью и потом… (из записок секретаря райкома партии)// Дон. 1988. № 8. С. 135–143.

Маленков А.О. моем отце Георгии Маленкове. М., 1992.

Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 32–55.

Микоян А. «Круглый стол» к 100-летию со дня рождения. М., 1996.

Монтефиоре Симон С. Сталин: двор Красного монарха. М., 2005.

Мэннинг Р. Массовая операция против кулаков и преступных элементов: апогей Великой Чистки на Смоленщинее // Сталинизм в российской провинции. Смоленск, 1999.

Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937–1938 гг. // Репрессии против российских немцев. Наказанный народ. М., 1999. С. 35–75.

Охотин Н., Рогинский А. «Латышская операция» 1937–1938 годов: Архивные комментарии // 30 октября. № 4. (2000) С. 5.

Пантелеев М.М. Репрессии в Коминтерне (1937–1938 гг.) // Отечественная история. 1996. № 6. 161–168.

Папков С.А. Сталинский террор в Сибири. 1928–1941. Новосибирск, 1997.

Петров Н. В., Рогинский А.Б. Польская операция НКВД 1937–1938 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 22–43.

Пиляцкин Б. «Враг народа» Ежов остается врагом народа // Известия. 1998. 4 и 5 июня.

Поварцов С. Причина смерти — расстрел. Хроника последних дней Исаака Бабеля. М., 1996. С. 148.

Полянский А. Как ломали «железного наркома» // Секретное досье. 1998. № 2. С. 68–77.

Полянский А. Ежов: История «железного» сталинского наркома. М., 2001.

Попов Б. С, Оппоков В.Г. Бериевщина // Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 81–90.

Пятницкий В. Заговор против Сталина. М., 1998.

Разгон Л. Непридуманное. М., 1991.

Риттершпорн Г. «Вредные элементы», «опасные меньшинства» и большевистские тревоги: массовые операции 1937–1938 гг. и этнический вопрос в СССР // Вихавайнен Т., Такала И.В. семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-западе России в 1920–1950-е годы. Петрозаводск, 1998. С. 109–122.

Роговин В. Партия расстрелянных. М., 1997.

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.) // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Кн. 4. С. 140–228.

Сопельняк Б.Н. Смерть в рассрочку. М., 1998. С. 161.

Степанов А.Ф. Расстрел по лимиту: Из истории политических репрессий в ТАССР в годы «ежовщины». Казань, 1999.

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998.

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль, 1930–1950 годы. М., 1997.

Султанбеков Б. Сталин и «татарский след». Казань, 1995.

Тепляков А.Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД в 1936–1946// Минувшее. М.-СПб., 1997. № 21. С. 240–293.

Тепляков А.Л. Портреты сибирских чекистов (1920–1953 гг.)// Возвращение памяти: Историко-архивный альманах. Вып. 3. Новосибирск, 1997. С. 68–113.

Тополянский В. Вожди в законе. Очерки физиологии власти. М., 1996.

Тополянский В. Ежов: портрет палача // Независимая газета. 1991. 4 декабря.

Ушаков С. Ю., Стукалов А.А. Фронт военных прокуроров. М., 2000.

Федосеев С. Фаворит Ежова // Совершенно секретно. 1996. № 9.

Фирсов Ф.И. Сталин и Коминтерн // Вопросы истории. 1989. №9. С. 13–19.

Хаустов В.Н. Из предыстории массовых репрессий поляков, середина 1930-х гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 10–21.

Хаустов В.Н. Репрессии против советских немцев до начала массовой операции 1937 г. // Репрессии против советских немцев: Наказанный народ. М., 1999. С. 75–83.

Хинштейн А., Гриднева М. Конец хозяина Лубянки // МК в воскресенье. 1998. 7 июня.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М., 1996.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. М., 1999. Т. 1.

Цитриняк Г. Расстрельное дело Ежова: Штрихи к портрету палача // Литературная газета. 1992. № 7.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1991.

Чуев Ф. Чекист // Молодая гвардия. 1996. № 2. С. 82–126.

Чухин И.И. Карелия-37: идеология и практика террора. Петрозаводск, 1999.

Шаповал Ю. I., Золотарьов В.А. Всеволод Балицкий. Особа, час, оточення. Киïв, 2002.

Шенталинский В.А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. М., 1995.

Шенталинский В.А. Донос на Сократа. М., 2001. С. 419.

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. М., 2001.

Шитюк М.М. Масови репрecii на територiï Миколаевщини (30-40 pp. XX ст.) // Украинський iсторичний журнал. 1998. № 1. С.94–98.

Шрейдер М. НКВД изнутри: Записки чекиста. М., 1995.

Шур Е. Реабилитируют ли Ежова? // Совершенно секретно. 1998. № 4. С. 4–6.

Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ №00447 и технология его исполнения. М., 2003.

Яковлев А.С. Цель жизни: Записки авиаконструктора. 5-е изд. М., 1987. Янтемир В. Прелюдия к «ежовщине» // Йошкар-Ола. 1996. 28 ноября.

Benvenuti F. The «Reform» of the NKVD, 1934 // Europe-Asia Studies 1997. № 6. P. 1037–1056.

Berger J. Shipwreck of a Generation. London, 1971.

Chaustow W. N. Repressalien gegen Deutsche in den 30ег Jahren, (доклад на конференции) «Stalinistischer Terror, Massenrepressalien, GULag», (февраль 1998), Hamburger Institut fuer Sozialforschung.

Chentalinski V. La parole ressuscitee: Dans les archives litteraires du K.G.B. Paris, 1993.

Chlewnjuk O. Partei und NKWD: Die Machtsverhaeltnisse in den Jahren des «grossen Terrors». [Доклад на конференции] «Stalinistischer Terror, Massenrepressalien, GULag». [Февраль 1998] Hamburger Institut fur Sozialforschung.

Cohen Y. Des lettres comme action: Stalin au debut des annees 1930 vu depuis le fonds Kaganovic// Cahiers du Monde russe, 1997. n° 3. P. 307–345.

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment, London, 1990.

Courtois S. Panne J.-L., Le Komintern a Taction // Courtois S. et al, Le livre noir du communisme: Crimes, terreur et repression. Paris, 1997. P. 299–364.

Deutscher I. King D. The Great Purges. Oxford, 1984.

Dunlop J.B. Russia Confronts Chechnya. Cambridge, 1998.

Ebon M. Malenkov. London, 1953.

Firsov F.I. Dimitroff, Komintern und Stalinsche Repressalien [Доклад на конференции] «Stalinistischer Terror, Massenrepressalien, GULag». [Февраль 1998] Hamburger Institut fur Sozialforschung.

Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. New York, 1999.

Franchetti M. Daughter Fights to Clear Stalin's Hitman // The Sunday Times. London. 31 January 1999.

Getty J. A. Manning R.T. Stalinist Terror: New Perspectives, Cambridge, 1993.

Geworkjan N. Der KGB lebt. Berlin, 1992.

Hagenloh P. Socially Harmful Elements and the Great Terror // Fitzpatrick S. (ed.) Stalinism: New Directions. London, 2000. P. 286–308.

Hlevniuk O. Les mecanismes de la «Grande Terreur» des annees 1937–1938 au Turkmenistan // Cahiers du Monde russe. 1998. № 1–2. P. 197–207.

Khlevnyuk O. The Objectives of the Great Terror, 1937–1938 // in J. Cooper et al., eds., Soviet History, 1917–53. London, 1995.

Knight A. Beria: Stalin's First Lieutenant. Princeton, N.J., 1993.

Martin T. The Origins of Soviet Ethnic Cleansing // Journal of Modern History. 1998. № 4. P. 813–861.

Medvedev R. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism, rev. ed. Oxford, 1989.

Paczkowski A. Pologne, la «nation-ennemi» // Courtois S. et al., Le livre noir du communisme: Crimes, terreur et repression. Paris, 1997. P. 397–428.

Rigby Т.Н. Communist Party Membership in the U.S.S.R. 1917–1967. Princeton, N.J., 1968.

Sandag S., Kendall H.H. Paisoned Arrows: The Stalin-Choibalsan Mongolian Massacres, 1921–1941. Boulder, Colorado.

Starkov B.A. Narkom Ezhov // Getty J. A., Manning R.T. Stalinist Terror: New Perspectives. Cambridge. 1993. P. 21–39.

Starkov B. Wie Moskau fast zu Stalinodar geworden ware // International Newsletter of Historical Studies on Comintern, Communism and Stalinism. 1996. no. 7–8. P. 42–46.

Sudoplatov R et al. Special Tasks: The Memoirs of an Unwanted Witness — A Soviet Spymaster. Boston, 1994.

Thurston R. W. Life and Terror in Stalin's Russia. New Haven, Conn., 1996.

Tucker R.C. Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928–1941. New York, 1990. P. 482–485.

Vatlin A. Kaderpolitik und Sauberungen in der Komintern // Weber H., Mahlert U. (Hrsg) Terror: Stalinistischer Parteisauberungen 1936–1953. Paderborn, 1998. S. 33–119.

Wehner M. Der Grosse Terror 1937–1938: Bisherige Interpretationen und neue Erkenntnisse [Доклад на конференции] «Stalinistischer Terror, Massenrepressalien, GULag». [Февраль 1998] Hamburger Institut ftir Sozialforschung.

Werth N. Un etat centre son peuple: Violens, repressions, terreurs en Union sovietique // Courtois S., et al, Le livre noir du communisme: Crimes, terreur et repression. Paris, 1997. P. 43–295.

Авербах Ида Леонидовна (1905–1938) — пом. прокурора г. Москвы[168]. Приговорена ОСО НКВД 9 июня 1937 г. к ссылке на 5 лет. Приговорена «в особом порядке» к расстрелу 16 июня 1938 г. Расстреляна 16 июня 1938 г. Реабилитирована в феврале 1990 г. — 155

Авербах Леопольд Леонидович (1903–1937) — секретарь Орджоникидзевского райкома ВКП(б) Свердловской обл., с января 1937г. находился в отпуске для литературной работы. Арестован 4 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Реабилитирован 29 мая 1961 г. — 309, 310

Авторханов Абдурахман (1908–1997) — в 1937 г. окончил Институт красной профессуры в Москве, затем на партийной работе в Чечено-Ингушской АССР, в 1937 г. был арестован органами НКВД, в 1942 г. освобожден. После оккупации немецкими войсками части территории Чечено-Ингушетии эмигрировал на Запад. Автор ряда книг, посвященных истории СССР: «Происхождение партократии» (1973), «Технология власти» (1976), «Сила и бессилие Брежнева» (1979), «Загадка смерти Сталина» (1981) и др. Умер в Мюнхене — 118, 216, 230

Агранов Яков Саулович (1893–1938) — с июля 1934 г. 1-й зам. наркома внутр. дел СССР, с мая 1937 г. нач. УНКВД Саратовской обл. Арестован 20 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 августа 1938 г. Расстрелян 1 августа 1938 г. Не реабилитирован — 35, 39, 59, 60, 68, 72–75, 81, 87, 100, 248, 250

Акулов Иван Алексеевич (1888–1937) — секретарь Президиума ЦИК СССР. Арестован 23 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 18 декабря 1954 г. — 40, 72

Александровский Михаил Константинович (Юкельзон Ф.Л.) (1890—1937) — зам. нач. Разведывательного упр. РККА. Арестован 7 июля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 15 ноября 1937 г. Расстрелян 15 ноября 1937 г. Реабилитирован 24 декабря 1957 г. — 80

Алехин (Смоляров) Михаил Сергеевич (1902–1939) — с июля 1937 г. зам. нач. 12 отдела ГУГБ НКВД СССР, с июня 1938 г. врид нач. 2 спец. отдела НКВД СССР. Арестован 13 сентября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Не реабилитирован -68, 82, 168

Анвельт Ян (Ээссааре Ааду) (1884–1937) — с 1935 г. член и ответственный секретарь Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна. Арестован 5 декабря 1937 г. Умер под следствием 11 декабря 1937 г. Реабилитирован 10 января 1956 г. — 86

Андреев Андрей Андреевич (1895–1971) — с 1932 г. член Политбюро, с 28 февраля 1935 г. секретарь ЦК ВКП(б) — 41, 86, 107, 117, 132, 157, 180, 181, 191, 194, 218, 363, 388

Андреев (Шейнкман) Михаил Львович (1903–1988) — с августа 1937 г. зам. нач. 6 отдела ГУГБ НКВД СССР, с марта 1938 г. нач. 2 отдела 3 упр. НКВД СССР, с 1939 г. на хозяйственной работе в наркоматах танковой промышленности и среднего машиностроения СССР — 325

Антошин — в 1919 г. секретарь военкома 2 базы радиотелеграфных формирований в Казани — 29, 366

Аркадьев Михаил Павлович (1896–1937) — с октября 1924 г. 1-й секретарь полпредства СССР в Варшаве, в декабре 1928 — июне 1929 гг. советник полпредства СССР в Латвии, затем управляющий делами НКИД СССР, с декабря 1931 г. нач. гл. упр. искусства и член коллегии наркомата просвещения, с февраля 1936 г. директор МХАТа им. Горького. Отстранен от работы решением Политбюро ЦК ВКП(б) 15 июня 1937 г. Арестован 11 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 20 сентября 1937 г. Расстрелян 20 сентября 1937 г. Реабилитирован 8 октября 1955 г. — 304

Аркус Григорий Моисеевич (1896–1936) — зам. пред. правления Госбанка СССР. Арестован 10 июля 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 3 сентября 1936 г. Расстрелян 4 сентября 1936 г. Реабилитирован 9 сентября 1958 г. — 353

Артузов (Фраучи) Артур Христианович (1891–1937) — с мая 1934 г. 1-й зам. нач. Развед. упр. РККА. Арестован 13 мая 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 21 августа 1937 г. Расстрелян 21 августа 1937 г. Реабилитирован 7 марта 1956 г. — 75, 77, 80, 299, 302, 303

Аустрин Рудольф Иванович (1891–1937) — с марта 1937 г. нач. УНКВД Кировской обл. Арестован 22 июля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 15 ноября 1937 г. Расстрелян 15 ноября 1937 г. Реабилитирован 19 сентября 1956 г. — 100

Афанасьев Николай Порфирьевич (1902–1979) — с августа 1938 г. военный прокурор Орловского ВО, с ноября 1939 г. зам. Главного военного прокурора, в 1945–1950 гг. Главный военный прокурор, генерал-лейтенант юстиции — 206–210

Афиногенов Александр Николаевич (1904–1941) — драматург. Исключен из ВКП(б) в 1937 г., восстановлен в 1938 г. Погиб во время бомбежки в Москве 29 октября 1941 г. — 309, 310

Бабель Исаак Эммануилович (1894–1940) — писатель. Арестован 16 мая 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 января 1940 г. Расстрелян 27 января 1940 г. Реабилитирован 18 декабря 1954 г. — 28, 33, 137, 138, 186, 204–206, 210, 213

Бабулин Анатолий Николаевич (1911–1940) — племянник Н.И. Ежова, инженер-механик ЦНИИ авиамоторостроения. Арестован 11 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 20 января 1940 г. Расстрелян 21 января 1940 г. Реабилитирован 24 августа 1957 г. — 27, 138, 139, 186, 189–192, 195, 201, 203, 206, 212

Бабулин Виктор Николаевич (1913–1940) — племянник Н.И. Ежова, студент Московской промышленной академии им. Кагановича, инспектор отдела кадров наркомата тяжелой промышленности СССР. Арестован 11 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 января 1940 г. Расстрелян 21 января 1940 г. Реабилитирован 14 сентября 1957 г. — 11, 138, 190, 196, 201, 203, 204, 206, 212

Бабулин Николай — первый муж Евдокии Ежовой — 138

Бабулин Сергей Николаевич — племянник Н.И. Ежова, работник швейной мастерской. Арестован 11 апреля 1939 г. Приговорен ОСО НКВД СССР 23 октября 1939 г. к 8 годам заключения, в январе 1952 г. вторично приговорен ОСО МГБ к ссылке на 5 лет. Реабилитирован в 1956 г. — 138, 357

Бабулина Людмила Николаевна — племянница Н.И. Ежова — 27, 138

Багиров Мир Джафар Аббасович (1895–1956) — в 1933–1953 гг. 1-й секретарь ЦК КП(б) Азербайджана. Арестован 29 ноября 1954 г. Приговорен ВКВС СССР на процессе в Баку к расстрелу 26 апреля 1956 г. Расстрелян 17 мая 1956 г. Не реабилитирован — 168, 193, 358

Балицкий Всеволод Аполлонович (1892–1937) — с июня 1934 г. нарком внутр. дел УССР, с мая 1937 г. нач. УНКВД Дальневосточной обл. Арестован 7 июля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 27 ноября 1937 г. Расстрелян 27 ноября 1937 г. Не реабилитирован — 56, 72, 77, 78, 329, 336

Баранов Михаил Иванович (1888–1938) — нач. санитарного упр. РККА. Арестован 16 августа 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 марта 1938 г. Расстрелян 19 марта 1938 г. Реабилитирован 22 февраля 1956 г. — 127

Барышников Николай — студент Промышленной академии — 206

Бачинский Николай Станиславович (1894–1937) — зам. наркома внутр. дел УССР по милиции. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 28 октября 1937 г. Расстрелян 28 октября 1937 г. Реабилитирован 26 июня 1959 г. — 78

Баштаков Леонид Фокеевич (1900–1970) — с декабря 1938 г. зам. нач. 1 спец. отдела, с марта 1940 г. нач. 1 спец. отдела НКВД СССР — 210

Беленький Захар Моисеевич (1888–1940) — зам. пред. Комиссии советского контроля при СНК СССР. Арестован 23 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 февраля 1940 г. Расстрелян 2 февраля 1940 г. Реабилитирован 5 января 1955 г. — 46

Белоконь Павел Иович (1910-?) — опер, уполн. 4 отдела УГБ УНКВД Орджоникидзевского края. Арестован 22 марта 1938 г., этапирован в Москву. Приговорен ОСО НКВД СССР 21 июля 1938 г. к 8 годам заключения. Отбывал заключение в Северо-Восточном ИТЛ. С 1944 г. — опер, уполн., ст. опер, уполн. 2 отделения оперативно-чекистского отдела «Дальстроя». Не реабилитирован — 347

Бельский Лев Николаевич (Левин Абрам Михайлович) (1889–1941) — с января 1934 г. нач. Гл. упр. рабоче-крестьянской милиции, с ноября 1936 г. зам. наркома внутр. дел СССР, с апреля 1938 г. 1-й зам. наркома путей сообщения СССР, затем нач. строительства ж.д. Карталы-Акмолинск. Арестован 30 июня 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 5 июля 1941 г. Расстрелян 16 октября 1941г. Не реабилитирован — 130, 132, 139, 172, 281, 284, 350, 363, 372

Бергавинов Сергей Адамович (1899–1938) — в 1929–1931 гг. 1-йсекретарь Северного крайкома ВКП(б), затем нач. Политуправления Гл. упр. Северного морского пути при СНК СССР. Арестован 31 октября 1937 г. Умер в заключении. Реабилитирован 7 марта 1956 г. — 26

Берзин Эдуард Петрович (1893–1938) — директор треста «Дальстрой» НКВД СССР. Арестован 19 декабря 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 августа 1938 г. Расстрелян 1 августа 1938 г. Реабилитирован 4 июля 1956 г. — 26

Берзин Ян Карлович (Кюзис Петерис Янович) (1889–1938) — нач. Разведывательного упр. РККА. Арестован 27 ноября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 28 июля 1956 г. — 80, 81

Берзинь Анна Абрамовна (1897–1961) — жена писателя Бруно Ясенского, ответственный секретарь журнала «Интернациональная литература». Арестована в 1938 г. Находилась в заключении и ссылке до 1956 г. — 310

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) — в 1938–1945 гг. нарком внутр. дел СССР, с 1946 г. член Политбюро ЦК ВКП(б), в 1953 г. министр внутр. дел и 1-й зам. председателя СМ СССР, Маршал Советского Союза (09.07.45). Арестован 26 июня 1953 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР к расстрелу 23 декабря 1953 г. Расстрелян 23 декабря 1953 г. Не реабилитирован — 67, 83, 120, 125, 128, 137, 162, 164–169, 171–175, 177–185, 187, 189–195, 201, 202, 204, 206–208, 214,218, 222, 227, 228, 348, 349, 351, 357–359, 363, 388, 389

Берман Борис Давыдович (1901–1939) — с марта 1937 г. нарком внутр. дел БССР, с мая 1938 г. нач. 3 упр. НКВД СССР. Арестован 24 сентября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 146, 148, 168, 371, 378

Берман Матвей Давыдович (1898–1939) — с сентября 1936 г. зам. наркома внутр. дел — нач. ГУЛАГ НКВД СССР, с августа 1937 г. нарком связи СССР. Арестован 24 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 7 марта 1939 г. Расстрелян 7 марта 1939 г. Реабилитирован 17 октября

1957 г. — 95, 130, 275, 290

Благонравов Георгий Иванович (1895–1938) — с марта 1936 г. нач. ГУШОСДОР НКВД СССР. Арестован 25 мая 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 2 декабря 1937 г. Расстрелян 16 июня 1938 г. Реабилитирован 11 июля 1956 г. — 309

Блат Иосиф Михайлович (Иось-Герш Михелевич) (1894–1937) — с сентября 1936 г. нач. УНКВД Челябинской обл. Арестован 13 июля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 15ноября 1937 г. Расстрелян 15 ноября 1937 г. Не реабилитирован — 100

Блохин Василий Михайлович (1895–1955) — с 1926 — комендант ОГПУ, в 1934–1953 гг. комендант, нач. комендантского отдела НКВД—НКГБ—МГБ — 210

Блюхер Василий Константинович (1890–1938) — командующий Дальневосточным фронтом, маршал Советского Союза. Арестован 22 октября 1938 г. Умер во время следствия 9 ноября 1938 г. Реабилитирован 12 марта 1956 г. — 767, 162

Бокий Глеб Иванович (1879–1937) — нач. 9 отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 16 мая 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 15 ноября 1937 г. Расстрелян 15 ноября 1937 г. Реабилитирован 27 июня 1956 г. — 74, 75, 77,299

Боровский Эдуард Вильгельмович (1891–1938) — гл. инженер машиностроительного треста НКПС СССР. Арестован 28 октября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13 февраля 1938 г. Расстрелян 13 февраля 1938 г. Реабилитирован 8 июня 1957 г. — 250

Боярский-Шимшелевич Яков Иосифович (1890–1940) — председатель ЦК профсоюза работников искусств (РАБИС), затем первый зам. пред. Комитета по делам искусств. В июле 1937 г. назначен директором Московского Художественного академического театра. Арестован 5 июля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 февраля 1940 г. Расстрелян 2 февраля 1940 г. Реабилитирован 3 марта 1956 г. — 29, 204, 213, 366

Бредов (Bredow) Xacco фон (1883-?) — контр-адмирал германского военно-морского флота, с марта 1943 в отставке. Арестован органами ГУКР СМЕРШ в Германии 10 мая 1945 г., содержался в Бутырской, Лефортовской и внутренней тюрьмах МГБ. Приговорен ОСО МГБ СССР 3 июля 1948 г. к 25 годам заключения. Отбывал наказание во Владимирской тюрьме. Передан властям ГДР 27 декабря 1953 г. — 302

Бронковский (Бортновский) Бронислав Брониславович (1894–1937) — кандидат в члены Президиума Исполкома Коминтерна. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 3 ноября 1937 г. Расстрелян 3 ноября 1937 г. Реабилитирован — 54

Брюханов Павел Николаевич (1894–1939) — комендант зданий Московского Кремля. Арестован 16 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 23 февраля 1939 г. Реабилитирован 4 февраля 1956 г. — 361

Булатов Дмитрий Александрович (1889–1941) — с февраля 1934г. зав. отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), с декабря 1934 г. 1-й секретарь Омского обкома ВКП(б). Арестован 29 января 1938 г. По заключению наркома внутр. дел и Прокурора СССР от 17 октября 1941 г. расстрелян в Куйбышеве 28 октября 1941 г. Реабилитирован — 41

Буланов Павел Петрович (1895–1938) — с июля 1934 г. секретарь НКВД и секретарь ОСО НКВД СССР. Арестован 29 марта 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13 марта 1938 г. Расстрелян 15 марта 1939 г. Реабилитирован 4 февраля 1988 г. — 74, 75, 154, 156, 299

Булах Петр Федорович (1898–1938)-с апреля 1937 г. нач. УНКВД Орджоникидзевского края. Арестован 25 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 28 июля 1938 г. Не реабилитирован — 68, 102, 147, 151, 152, 163, 171, 345–347, 351

Булганин Николай Александрович (1895–1975) — с июля 1937 г. пред. СНК РСФСР, затем зам. пред. СНК СССР. В 1948–1958 гг. член Политбюро — Президиума ЦК ВКП(б) — КПСС, в феврале 1955 — марте 1958 гг. председатель СМ СССР — 193

Бухарин Николай Иванович (1888–1938) — действительный член АН СССР, гл. редактор газеты «Известия». Арестован 27 февраля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13 марта 1938 г. Расстрелян 15 марта 1938 г. Реабилитирован 4 февраля 1988 г. — 44, 61, 62, 64, 68–71, 89, 136, 154, 156, 222, 224, 225, 251, 297, 297, 386

Валухин Константин Николаевич (1901–1940) — с августа 1937г. нач. УНКВД Омской обл., с апреля 1938 г. 1-й секретарь Свердловского обкома ВКП(б). Арестован 29 мая 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 9 мая 1940 г. Расстрелян 22 июня 1940 г. Не реабилитирован — 105, 148, 159

Варга Йено (Евгений) (1879–1964) — венгерский коммунист, в 1919 г. был народным комиссаром в правительстве Венгерской Советской Республики, после ее падения жил в эмиграции в Советском Союзе — 53, 224

Варейкис Иосиф Михайлович (1894–1938) — 1-й секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б). Арестован 10 октября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован в мае 1956 г. — 106, 140

Васильев Константин Ефимович (1900–1938) — пред. Оренбургского облисполкома. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 января 1938 г. Реабилитирован в июле 1956 г. — 294

Вейншток Яков Маркович (1899–1939) — с ноября 1936 г. нач. тюремного отдела ГУГБ НКВД СССР, с апреля 1938 г. зам. наркома водного транспорта СССР. Арестован 21 сентября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Реабилитирован 19 января 1957 г. — 158, 196

Вербицкий Дмитрий Андреевич (1899–1938) — нач. отделения ДТО ГУГБ НКВД станции Минеральные Воды, ст. лейтенант Г.Б. Арестован 15 марта 1938 г. Приговорен ВК ВС СССР 25 августа 1938 г. к расстрелу. Расстрелян. Не реабилитирован — 347

Венер Маркус — историк — 121

Винецкий Игорь Васильевич (1885–1937) — сотрудник Опер, отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 16 февраля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Реабилитирован 24 июля 1990 г. — 77, 299

Виноградов Владимир Никитич (1882–1964) — терапевт, профессор, действительный член Академии мед. наук СССР, заслуженный деятель науки, Герой Социалистического Труда, в ноябре 1952 г. был арестован по т.н. «делу врачей», освобожден в апреле 1953 г. — 76

Власик Николай Сидорович (1896–1967) — с ноября 1938 г. нач. 1 отдела (отдела охраны) ГУГБ НКВД СССР, в 1946–1952 гг. нач. Гл. упр. охраны МГБ СССР. Арестован 16 декабря 1952 г. Приговорен ВКВС СССР 17 января 1955 г. к 10 годам ссылки. Помилован 15 мая 1956 г. и освобожден из ссылки. Не реабилитирован — 307

Вознесенский Николай Алексеевич (1903–1950) — с 1938 г. пред. Госплана СССР, с апреля 1939 г. зам. пред. СНК-СМ СССР. Расстрелян по т.н. «Ленинградскому делу». Реабилитирован — 162

Волович Захар Ильич (1900–1937) — зам. нач. опер, отдела ГУГБ НКВД СССР. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. — 77, 271, 299, 303, 306–309, 357

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) — в 1926–1960 гг. член Политбюро — Президиума ЦК ВКП(б) — КПСС, Маршал Советского Союза (1935) — 26, 77, 80, 84, 85, 131, 132, 134, 157, 180, 189, 198, 211, 215, 267, 293, 306, 307, 311, 355, 363, 386

Вронский (Гейде) Николай Мартынович (1899-?) — сотр. ДТО ГУГБ НКВД Южно-Донецкой ж.д. Арестован 21 февраля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР 2 февраля 1939 г. на 6 лет лишения свободы. Освобожден из Темниковского лагеря 16 января 1943 г. по директиве № 568 НКВД и Прокуратуры СССР — 328

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) — в 1935–1940 гг. — Прокурор СССР — 67, 62, 64, 69, 70, 72, 83, 85, 93, 95–97, 104, 111, 113, 155, 174, 175, 193, 207, 208, 211, 251, 363, 377–378

Газов Леонид Петрович (1898–1987)-с июля 1937 г. нач. УНКВД Кировской обл., в мае 1938 — январе 1939 гг. 1-й секретарь Краснодарского крайкома, затем на работе в наркомате текстильной промышленности и министерстве среднего машиностроения СССР — 159

Гай (Штоклянд) Марк Исаевич (1898–1937) — с июня 1933 г. нач. ОО ОГПУ-НКВД, с ноября 1936 г. нач. УНКВД Восточно-Сибирской обл. Арестован 1 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 20 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Не реабилитирован — 55, 74, 75, 77, 266, 268, 299, 304, 305, 307, 308

Гамарник Ян Борисович (Яков Пудикович) (1894–1937) — 1-й заместитель наркома обороны СССР, нач. Политуправления РККА. Застрелился 31 мая 1937 г. — 85, 293

Гендин Семен Григорьевич (1902–1939) — с сентября 1937 г. зам. нач. Развед. упр. РККА. Арестован 22 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Реабилитирован 19 сентября 1957 г. — 68, 81, 130, 182

Гикало Николай Федорович (1896–1938) — секретарь Харьковского обкома КП(б)У. Арестован 11 октября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 25 апреля 1938 г. Расстрелян 25 апреля 1938 г. Реабилитирован 10 августа 1955 г. — 52, 140

Гладун Александр Федорович — в 1937 г. нач. строительства з-да в Харькове. Расстрелян 29 июля 1938 г. — 27, 28, 186, 204

Гликина Зинаида Фридриховна (1901–1940) — референт по США в иностранной комиссии Союза советских писателей. Арестована 15 ноября 1938 г. Приговорена ВКВС СССР к расстрелу 24 января 1940 г. Расстреляна 25 января 1940 г. Реабилитирована 1 июня 1993 г. — 29, 138, 184–188, 206, 213, 352

Гоглидзе Сергей Арсентьевич (1901–1953) — в 1934–1938 гг. нарком внутр. дел ГрузССР, с ноября 1938 г. нач. УНКВД Ленинградской обл.

В 1953 г. нач. 3 упр. МВД СССР. Арестован 3 июля 1953 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР по «делу Берии» к расстрелу 23 декабря 1953 г. Расстрелян 23 декабря 1953 г. Не реабилитирован — 128, 165, 183, 358

Голодед Николай Матвеевич (1894–1937) — пред. СНК БССР. Арестован 15 июня 1937 г. Покончил с собой в заключении — во время допроса 21 июня 1937 г. выбросился из окна с 5-го этажа здания НКВД в Минске. Реабилитирован в марте 1956 г. — 294

Голощекин Филипп Исаевич (Шая Исаакович) (1876–1941) — в 1925–1933 гг. 1-й секретарь Казахстанского крайкома ВКП(б), с 1933 г. гл. государственный арбитр при СНК СССР. Арестован 15 октября 1939 г. По заключению наркома внутр. дел и Прокурора СССР от 17 октября 1941 г. расстрелян в Куйбышеве 28 октября 1941 г. Реабилитирован в марте 1956 г. — 29, 213, 366

Горбач Григорий Федорович (1898–1939) — в июле — августе 1937 г. нач. УНКВД Омской обл., с августа 1937 г. нач. УНКВД Западно-Сибирского края — Новосибирской обл., с июня 1938 г. нач. УНКВД Дальневосточного края. Арестован 28 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 7 марта 1939 г. Расстрелян 7 марта 1939 г. Не реабилитирован — 102, 105, 182

Горбунов Кузьма Яковлевич (1903–1986) — советский писатель — 310

Горький Максим (Пешков Алексей Максимович) (1868–1936) — писатель- 154, 220, 309, 310

Горячев Михаил Ефремович — бывший работник ЧК-ГПУ Грузии. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) 26 июля 1937 г. утвержден нач. ГЭС на реке Храми в Грузии. Позднее арестован. Руководители НКВД ГрузССР включили его в список на расстрел, поданный на утверждение Сталину. Однако в утвержденном 19 апреля 1938 г. списке фамилия Горячева была вычеркнута (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 416. Л. 45), а сам он затребован в Москву. Здесь от него стали добиваться показаний на Л.П. Берию — 358

Губин Александр Антонович — нач. опер, отдела УГБ УНКВД Ленинградской обл. Приговорен ВКВС СССР 23 января 1935 г. «за преступную халатность» к 3 годам заключения. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Реабилитирован. — 312

Гулько Борис Яковлевич (1897–1939) — зам. нач. отдела охраны ГУГБ НКВД СССР. Арестован 2 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 23 февраля 1939 г. Реабилитирован 5 сентября 1956 г. — 270, 351

Дагин Израиль Яковлевич (1895–1940) — с июня 1937 г. нач. 1 отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 5 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 января 1940 г. Расстрелян 22 января 1940 г. Не реабилитирован — 68, 130, 137, 139, 152, 156, 171–173, 180, 182, 186, 190, 192, 194, 221, 349, 361

Дейч Яков Абрамович (1898–1938) — с ноября 1936 г. нач. секретариата НКВД СССР, с августа 1937 г. нач. УНКВД Азово-Черноморского края — Ростовской обл. Арестован 29 марта 1938 г. Умер во время следствия 27 сентября 1938 г. Не реабилитирован — 151, 352

Деканозов Владимир Георгиевич (1898–1953) — с 1937 г. пред. Госплана ГрузССР, с декабря 1938 г. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР, с мая 1939 г. зам. наркома иностранных дел СССР. В 1953 г. министр внутр. дел ГрузССР. Арестован 30 июня 1953 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР «поделу Берии» к расстрелу 23 декабря 1953 г. Расстрелян 23 декабря 1953 г. Не реабилитирован — 83, 184

Дементьев Иван Николаевич — пом. нач. охраны Ленинградской ф-ки «Светоч» — 29, 188–190, 203, 204, 213, 366

Деникин Антон Иванович (1872–1947) — Главнокомандующий вооруженными силами Юга России — 323

Дерибас Терентий Дмитриевич (1883–1938) — нач. УНКВД Дальневосточного края. Арестован 12 августа 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 28 июля 1938 г. Реабилитирован 31 декабря 1957 г. — 78, 116, 140

Джабаев Джамбул (1846–1945) — казахский народный певец (акын)«0, 133, 134, 136

Дзержинский Феликс Эдмундович(1877–1926) — с 1917 г. председатель ВЧК — 56, 68

Димитров Георгий (1882–1949) — в 1935–1943 гг. генеральный секретарь Исполкома Коминтерна, в 1943–1946 гг. сотрудник аппарата ЦК ВКП(б), с 1946 г. председатель Совета министров Болгарии, с 1948 г. генеральный секретарь ЦК Болгарской компартии — 57, 86, 117, 128, 202

Дмитриев (Плоткин) Дмитрий Матвеевич (1901–1939) — нач. УНКВД Свердловской обл., с мая 1938 г. нач. ГУШОСДОР НКВД. Арестован 28 июня 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 7 марта 1939 г. Расстрелян 7 марта 1939 г. Реабилитирован 9 декабря 1994 г. — 146, 148, 151, 152, 163, 171, 351, 376, 378

Днепрова — арестована в 1935 г. по обвинению в «шпионаже» — 247

Долецкий (Фенигштейн) Яков Генрихович (1888–1937) — с 1925 г. ответственный руководитель ТАСС. Санкцию на его арест Н.И. Ежов запросил у Сталина 9 июня 1937 г. Застрелился в своей квартире утром 11 июня 1937 г. — 253

Домброверов Владимир Захарович (1900–1938) — нач. 3 отдела УГБ УНКВД Орджоникидзевского края, ст. лейтенант Г.Б. Арестован 20 марта 1938 г., этапирован в Москву. Приговорен ВК ВС СССР 25 августа 1938 г. к расстрелу. Расстрелян. Не реабилитирован — 347

Домбровский — 304

Домбровский Юрий Осипович (1909–1978) — советский писатель — 31

Дрейцер Ефим Александрович (1894–1936) — зам. директора завода «Магнезит» в Челябинской обл. Арестован 18 апреля 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 августа 1936 г. Расстрелян 25 августа 1936 г. Реабилитирован 13 июля 1988 г. — 251, 258–260

Дризул А. — 13

Дубовой Иван Наумович (1896–1938) — командующий войсками Харьковского ВО, командарм 2 ранга. Арестован 20 августа 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 14 июля 1956 г. — 336

Дудоров Николай Павлович (1906–1977) — в 1956–1960 гг. министр внутр. дел СССР — 174

Дукельский Семен Семенович (1892–1960) — в 1934–1937 гг. нач. УНКВД Воронежской обл., с июля 1937 г. сотрудник для особых поручений при наркоме внутр. дел СССР, с марта 1938 г. пред. Комитета по кинематографии при СНК СССР, с апреля 1939 г. нарком морского флота СССР — 65, 66, 200

Евдокимов Григорий Еремеевич (1884–1936) — нач. Гл. упр. молочной промышленности Наркомата пищевой промышленности. Арестован 8 декабря 1934 г. Приговорен ВКВС СССР 16 января 1935 г. к 8 годам заключения. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 августа 1936 г. Расстрелян 25 августа 1936 г. Реабилитирован 13 июня 1988 г. — 247, 273

Евдокимов Ефим Георгиевич (1891–1940) — зам. наркома водного транспорта СССР. Арестован 9 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 2 февраля 1940 г. Расстрелян 3 февраля 1940 г. Реабилитирован 17 марта 1956 г. — 22, 67, 72, 158, 167, 170–173, 177, 182, 192, 196,204, 206, 212, 350, 389

Евдокимов Юрий Ефимович (1920–1940) — учащийся московской школы № 204. Арестован 12 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 января 1940 г. Расстрелян 27 января 1940 г. Реабилитирован 25 августа 1956 г. — 204, 206

Евдокимова Марина Карловна (1895–1940) — домашняя хозяйка. Арестована 9 ноября 1938 г. Приговорена ВКВС СССР к расстрелу 26 января 1940 г. Расстреляна 27 января 1940 г. Реабилитирована 25 августа 1956 г. — 204, 206

Егоров Александр Ильич (1883–1939) — 1-й зам. наркома обороны СССР, затем командующий войсками Закавказского ВО, маршал Советского Союза. Арестован 28 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 23 февраля 1939 г. Реабилитирован 14 марта 1956 г. — 142

Егоров Андрей Иванович (1904–1941) — с февраля 1938 г. нач. УНКВД Черниговской обл. Арестован 2 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 8 июля 1941 г. Расстрелян 27 июля 1941 г. Не реабилитирован — 364

Ежов Иван (?-1919) — отец Н.И. Ежова — 10

Ежов Иван Иванович (1897–1940) — брат Н.И. Ежова, на момент ареста — без определенного места работы. Арестован 28 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 20 января 1940 г. Расстрелян 21 января 1940 г. Реабилитирован 26 марта 1992 г. — 11, 137, 138, 203, 206, 212, 357

Ежов Николай Иванович

— алкоголизм — 25, 30, 139, 148, 149, 166, 171, 172, 186, 189–192, 196, 201, 217, 218, 230, 349–351, 356, 362

— болезни- 18, 19, 23, 27, 36–38, 51, 59, 60, 205, 206, 217

— внешность- 13, 17,31, 32, 216, 228

— гомосексуальные связи — 29, 30, 189–191, 202, 203, 218, 365, 366

— домашний адрес — 28, 136

— лечение за границей — 36–38, 51, 59, 217

— нарком водного транспорта — 156–158, 195, 196, 198, 200, 355

— поездка на Украину — 148, 149, 364, 365

— обстановка в семье — 28, 136–139, 184–189, 204, 205, 352, 353

— «ртутное отравление» — 75–77, 217, 356

— родственники — 10, 11,27, 28, 137, 138

— участие в расстрелах — 156, 221

— участие в допросах и избиениях — 83, 84, 127, 139,155, 170, 171, 221

— характер и привычки — 11–13, 18–21, 30–32, 137, 216–220, 231, 232

Ежова Анна Антоновна (1864-?)-мать Н.И. Ежова- 11, 27, 137, 213

Ежова (Фейгенберг) Евгения Соломоновна (1904–1938) — жена Н.И. Ежова — 27, 28, 136–138, 184–189, 204, 205, 211, 219, 352, 353

Ежова Евдокия Ивановна (1893–1958) — сестра Н.И. Ежова (по мужу — Бабулина), репрессиям не подвергалась, умерла в Москве в 1958 г. — 11, 27, 138, 186, 213

Ежова (Хаютина) Наталья Николаевна (р. 1932) — приемная дочь Н.И. Ежова и Е.С. Ежовой — 137, 211, 212, 353

Енукидзе Авель Сафронович (1877–1937) — секретарь Президиума ЦИК СССР, затем директор Харьковского обл. автотранспортного треста. Арестован 11 февраля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 3 октября 1959 г. — 45–49, 89, 224, 293, 295, 310, 384

Ефимов (Фридлянд) Борис Ефимович (р. 1900) — художник-карикатурист, брат М.Е. Кольцова — 130, 131

Ефимов Василий Николаевич (1898–1940) — нач. группы 1 отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 13 января 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 января 1940 г. Расстрелян 21 января 1940 г. Реабилитирован 10 октября 1956 г. — 139, 191, 204, 212

Жданов Андрей Александрович (1896–1948) — в 1934–1948 гг. секретарь ЦК ВКП(б), с 1939 г. член Политбюро ЦК ВКП(б) — 35, 36, 41, 66, 85, 117, 132, 141, 157, 180, 181, 214, 363, 384

Жуков Иван Павлович (1889–1937) — зам. наркома связи СССР. Арестован 21 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 14 марта 1956 г. — 72

Жуковский Семен Борисович (1896–1940) — с октября 1936 г. нач. АХУ НКВД СССР, с июля 1937 г. нач. 12 отдела ГУГБ НКВД СССР, с января 1938 г. зам. наркома внутр. дел СССР. Арестован 23 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 января 1940 г. Расстрелян 25 января 1940 г. Реабилитирован 2 июля 1955 г. — 68, 182, 354

Журавлев Виктор Павлович (1902–1946) — с сентября 1937 г. нач. УНКВД Куйбышевской обл., с февраля 1938 г. нач. УНКВД Ивановской обл., с декабря 1938 г. нач. УНКВД Московской обл., в июня 1939 — марте 1944 гг. нач. Карагандинского ИТЛ — 146, 148, 179–183, 348, 349, 354, 388

Журбенко Александр Спиридонович (1903–1940) — в мае — сентябре 1938 г. нач. 4 отдела 1 упр. НКВД СССР, с сентября 1938 г. нач. УНКВД Московской обл. Арестован 29 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 15 февраля 1940 г. Расстрелян 26 февраля 1940 г. Не реабилитирован — 182, 183,364

Зайднер Альфред Морисович (1899–1939) — пробирист в Московском пробирном управлении наркомата финансов РСФСР. Арестован 26 февраля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 10 марта 1939 г. Расстрелян 10 марта 1939 г. Реабилитирован 29 октября 1957 г. — 186

Зазулин Василий Яковлевич (1902-?) — зам. нач. УНКВД Тульской обл., с мая 1938 г. нач. УНКВД Смоленской обл. Арестован 22января 1939 г. Приговорен ВКВС СССР 4 мая 1939 г. к 20 годам заключения. Освобожден 20 сентября 1954 г. из Норильского ИТЛ, находился в ссылке. Не реабилитирован. — 148

Заковский Леонид Михайлович (Штубис Генрих Эрнестович) (1894–1938) — нач. УНКВД Ленинградской обл., с января 1938 г. зам. наркома внутр. дел и нач. УНКВД Московской обл. Арестован 30 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 августа 1938 г. Расстрелян 29 августа 1938 г. Не реабилитирован — 72, 75, 76, 82, 128, 130, 151, 158, 163, 167, 171, 351, 357, 377, 378

Запорожец Иван Васильевич (1898–1937) — зам. нач. УНКВД Ленинградской обл. Приговорен ВКВС СССР 23 января 1935 г. «за преступную халатность» к 3 годам заключения. Арестован в местах лишения свободы 1 мая 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Реабилитирован. — 77, 300, 311, 312

Зафран — информатор ОГПУ-НКВД, освещал деятельность троцкистской оппозиции — 252, 258–261

Збарский Борис Ильич (1885–1954) — биохимик, академик АМН СССР — 76, 228

Звездов Василий Иванович (1902–1934) — студент. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 декабря 1934 г. Реабилитирован 30 ноября 1990 г. — 247

Зильберман Александр-Исаак Ильич (1900–1937) — пом. управляющего трестом «Союзхиммонтаж» в Москве. Приговорен ОСО НКВД 16 января 1935 г. к 5 годам заключения. Арестован в местах заключения 3 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 20 сентября 1937 г. Расстрелян 20 сентября 1937 г. Реабилитирован 13 мая 1958 г. — 258–260

Зиновьев (Радомысльский) Григорий Евсеевич (1883–1936) — сотр. наркомата просвещения РСФСР Арестован 16 декабря 1934 г. Приговорен ВКВС СССР 16 января 1935 г. к 10 годам заключения. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 августа 1936 г. Расстрелян 25 августа 1936 г. Реабилитирован 13 июля 1988 г. — 39, 44, 45, 47, 59–61, 201, 224

Зюк Михаил Осипович (1895–1937) — командир и военный комиссар 25 Чапаевской див., комбриг. Арестован 15 августа 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Реабилитирован 10 октября 1957 г. — 251

Иванов Николай Иванович (1896-?) — в сентябре 1937 — июне 1938 гг. 1-й секретарь Карельского обкома ВКП(б) — 229

Иванов Петр Н. — 20

Иванов-Бородин Юрий Константинович(1896–1940) — пом. нач. 13 отделения 3 спец. отдела НКВД СССР, а на момент ареста безработный. Арестован 3 мая 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 20 января 1940 г. Расстрелян 21 января 1940 г. Реабилитирован 19 марта 1957 г. — 173

Иванова Зинаида — жена И.И. Ежова — 137

Идеи (Eden) Антони (1897–1977) — в 1935–1938 министр иностранных дел Великобритании — 309

Илинич (Ильинич) Виктор Антонович — член компартии Польши, сотрудничал с советской разведкой, в 1928 г. прибыл в СССР, с 1930 г. на нелегальной работе в Берлине. В 1936 г. отозван в СССР и арестован. Приговорен к расстрелу и расстрелян 21 августа 1937 г. Не реабилитирован — 287, 304

Иост — гражданин Германии — 303

Исаев Ураз Джанзакович (1899–1938) — пред. СНК КазССР. Арестован 31 мая 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 августа 1938 г. Расстрелян 29 августа 1938 г. Реабилитирован 19 мая 1956 г. — 124

Кабаков Иван Дмитриевич (1891–1937) — 1-й секретарь Свердловского обкома ВКП(б). Арестован 24 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 3 октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 17 марта 1956 г. — 90, 294

Каган Моисей Аронович (1904–1940) — зам. нач. УНКВД Дальневосточного края. Арестован в апреле 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 февраля 1940 г. Расстрелян 26 февраля 1940 г. Не реабилитирован — 160

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) — в 1928–1939 гг. секретарь ЦК, в 1930–1957 гг. член Политбюро — Президиума ЦК ВКП(б) — КПСС — 18, 25, 26, 35–37, 41, 42, 46, 49, 61, 62, 63, 66, 67, 80, 85, 117, 122, 132, 141, 157, 168, 180, 211, 215, 230, 249, 250, 252, 259, 363

Каганович Михаил Моисеевич (1888–1941) — в 1939–1940 гг. нарком авиационной промышленности СССР, затем директор авиационного завода. Брат Л.М. Кагановича. Покончил с собой — 193

Калинин Михаил Иванович (1875–1946) — пред. ЦИК СССР, с января 1938 г. пред. Президиума Верховного Совета СССР — 129, 141, 157

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) — директор Института мировой литературы им. Горького. Арестован 16 декабря 1934 г. Приговорен ВКВС СССР 16 января 1935 г. к 5 годам заключения, затем 27 июля 1935 г. — к 10 годам. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 августа 1936 г. Расстрелян 25 августа 1936 г. Реабилитирован 13 июля 1988 г. — 39, 44, 45, 46, 47, 49, 59–61, 89, 201, 295

Каменский Евгений Дмитриевич (1900–1939) — нач. ДТО НКВД ж. д. им. Кагановича. Арестован 26 сентября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 февраля 1939 г. Расстрелян 21 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 349, 354

Каминский Григорий Наумович (1895–1938) — нарком здравоохранения РСФСР. Арестован 25 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 8 февраля 1938 г. Расстрелян 10 февраля 1938 г. Реабилитирован 2 марта 1955 г. — 91

Карахан Лев Михайлович (1889–1937) — зам. наркома иностранных дел СССР. Арестован 3 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 20 сентября 1937 г. Расстрелян 20 сентября 1937 г. Реабилитирован 12 декабря 1956 г. — 306

Каруцкий Василий Абрамович (1900–1938) — с ноября 1937 г. зам. нач. 4 отдела ГУГБ НКВД СССР, с апреля 1938 г. нач. УНКВД Московской обл. Стрелялся в ночь на 13 мая 1938 г., умер в Боткинской больнице 13 мая 1938 г. — 151, 158

Кассиль Лев Абрамович (1905–1970) — советский писатель — 28, 219

Катаев Иван Иванович (1902–1937) — писатель. Арестован 18марта 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 августа 1937 г. Расстрелян 19 августа 1937 г. Реабилитирован 18 апреля 1956 г. — 204

Каширин Петр Дмитриевич (1892–1938) — пред. Оренбургского горисполкома, управляющий Оренбургским обл. коммунальным банком. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 4 февраля 1938 г. Реабилитирован в ноябре 1957 г. — 294

Керенский Александр Федорович (1881–1970) — в 1917 г. возглавлял Временное правительство России — 15

Кириленко Андрей Павлович (1906–1990)-в 1962–1982 гг. член Президиума — Политбюро ЦК КПСС, одновременно с 1966 г. секретарь ЦК КПСС — 40

Киров (Костриков) Сергей Миронович (1986–1934) — член Политбюро ЦК ВКП(б), 1-й секретарь Ленинградского горкома и обкома ВКП(б), с февраля 1934 г. секретарь ЦК ВКП(б). Убит 1 декабря 1934 г. — 38, 39, 44, 45, 47, 62, 68, 134, 225, 251, 256, 257, 261, 296, 306, 311, 384

Киршон Владимир Михайлович (1902–1938) — драматург. Арестован 29 августа 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 апреля 1938 г. Расстрелян 28 июля 1938 г. Реабилитирован в ноябре 1955 г. — 309, 310

Кобулов Богдан Захарович (1904–1953) — с декабря 1937 г. зам. наркома внутр. дел ГрузССР, с сентября 1938 г. нач. 4 отдела 1 упр. НКВД СССР. В 1953 г. 1-й зам. министра внутр. дел СССР. Арестован 27 июня 1953 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР по «делу Берии» к расстрелу 23 декабря 1953 г. Расстрелян 23 декабря 1953 г. Не реабилитирован — 165, 183, 184, 200

Кобызев Григорий Михайлович (1902–1941) — с февраля 1938 г. нач. отдела кадров НКВД УССР, с мая 1938 г. нач. УНКВД Харьковской обл. Арестован в январе 1939 г. Приговорен ВКВС СССР 15 марта 1939 г. к 15 годам заключения. Умер в Северо-Восточном ИТЛ 7 декабря 1941 г. Не реабилитирован — 327 364

Коган Лазарь Вениаминович (1902–1939) — пом. нач. секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 14 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 7 февраля 1939 г. Расстрелян 7 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 68, 75

Колмаков Александр Иванович (1889–1939) — нач. финансового отдела Упр. коменданта Московского Кремля. Арестован 16 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 23 февраля 1939 г. Реабилитирован 4 февраля 1956 г. — 361

Кольцов (Фридлянд) Михаил Ефимович (1898–1940) — журналист, член редколлегии газеты «Правда». Арестован 14 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 февраля 1940 г. Расстрелян 2 февраля 1940 г. Реабилитирован 18 декабря 1954 г. — 204–206, 213

Конар (Полащук) Федор Михайлович (1895–1933) — зам. наркома земледелия СССР. Арестован 9 января 1933 г. Приговорен Коллегией ОГПУ СССР к расстрелу 11 марта 1933 г. Расстрелян 12 марта 1933 г. Реабилитирован 12 марта 1957 г. — 30, 162, 217, 219

Коновалец Евгений Алексеевич (1892–1938) — лидер украинского национального движения. Убит сотрудником НКВД П.А. Судоплатовым в Роттердаме 23 мая 1938 г. — 338

Константинов Владимир Константинович (?-1940) — ответственный секретарь парткомиссии при Политуправлении РККА, нач. военторга Ленинградского ВО, дивизионный комиссар. Арестован 17 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 января 1940 г. Расстрелян 22 января 1940 г. — 16, 172, 173, 188–191, 204, 206, 213, 350, 366

Корабельников Григорий Маркович (1904-?) — писатель, в 1937 г. исключен из Союза Советских писателей, в 1949 восстановлен — 310

Кориман Зинаида Авельевна (1899–1940) — технический секретарь редакции журнала «СССР на стройке». Арестована 15 ноября 1938 г. Приговорена ВКВС СССР к расстрелу 24 января 1940 г. Расстреляна 25 января 1940 г. Реабилитирована 22 ноября 1991 г. — 187, 188, 206, 213, 352

Корк Август Иванович (1887–1937) — нач. Военной академии им. Фрунзе, командарм 2 ранга. Арестован 12 мая 1937 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР к расстрелу 11 июня 1937 г. Расстрелян 12 июня 1937 г. Реабилитирован 31 января 1957 г. — 293, 297

Коркин Петр Андреевич (1900–1940) — с декабря 1934 г. нач. секретно-политического отдела УНКВД Ленинградской обл., с июля 1937 нач. УНКВД Воронежской обл. Арестован в январе 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 января 1940 г. Расстрелян 29 января 1940 г. Не реабилитирован — 68

Косарев Александр Васильевич (1903–1939) — 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ. Арестован 28 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 23 февраля 1939 г. Реабилитирован 24 августа 1954 г. — 38, 136, 193, 204, 205

Косиор Станислав Викентьевич (1889–1939) — пред. Комиссии советского контроля и зам. пред. СНК СССР. Арестован 3 мая 1938г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 февраля 1939 г. Расстрелян 26 февраля 1939 г. Реабилитирован 14 марта 1956 г. — 119

Котолынов Иван Иванович (1905–1934) — студент Ленинградского физико-механического ин-та. Арестован 5 декабря 1934 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 декабря 1934 г. Реабилитирован 30 ноября 1990 г. — 247

Кравцов Борис Константинович (1897–1937) — командир отдельного кавалерийского отряда на строительстве канала Москва-Волга. Арестован в июне 1937 г. Приговорен Комиссией НКВД, Прокурора и ВКВС СССР к расстрелу 5 июня 1937 г. Расстрелян 6 июня 1937 г. Реабилитирован 6 марта 1957 г. — 307

Крауклис Ян Кришьянович (1895–1938) — с 1935 г. нач. упр. мест заключения НКВД УССР, с августа 1937 г. нач. Кулойского ИТЛ. Арестован 1 января 1938 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 22 апреля 1938 г. Расстрелян 22 апреля 1938 г. — 78

Крестинский Николай Николаевич (1883–1938) — 1-й зам. наркома иностранных дел СССР. Арестован 29 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13 марта 1938 г. Расстрелян 15 марта 1938 г. Реабилитирован 8 июня 1963 г. — 154

Кривей, Ефим Фомич (1897–1940)-с января 1937 г. нач. УНКВД Днепропетровской обл., с марта 1938 нач. УНКВД Орджоникидзевского края. Арестован в январе 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 25 января 1940 г. Расстрелян 26января 1940 г. Не реабилитирован — 348

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939) — деятель РСДРП(б) — ВКП(б), жена В.И. Ульянова (Ленина) — 244

Кругов Григорий Максимович (1894–1938) — пред. Дальневосточного крайисполкома. Арестован 4 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 мая 1938 г. Расстрелян 26 мая 1938 г. Реабилитирован 20 октября 1956 г. — 254

Крыленко Николай Васильевич (1885–1938) — нарком юстиции СССР. Арестован 1 февраля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 10 августа 1955 г. — 85

Крылов Иван Андреевич (1768–1844) — русский писатель, баснописец — 344

Крючков Петр Петрович (1889–1940) — секретарь Горького, затем директор музея A.M. Горького. Арестован 5 октября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13 марта 1938 г. Расстрелян 15 марта 1938 г. Реабилитирован 4 февраля 1988 г. — 309

Кузнецов Николай Герасимович (1902–1974) — в 1939–1946 гг. нарком Военно-Морского Флота СССР, в 1951–1953 гг. военно-морской министр СССР, Адмирал Флота Советского Союза — 197, 198

Кузьмичев Борис Иванович (1900–1937) — нач. штаба 18 авиабригады, майор. Арестован 7 июля 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Реабилитирован 14 мая 1957 г. — 251

Куйбышев Валериан Владимирович (1888–1935) — член Политбюро ЦК ВКП(б), в 1934–1935 гг. 1-й зам. пред. СНК СССР. Умер 25 января 1935 г. в Москве — 365

Куликов Егор Федорович (1891–1943) — с 1933 г. управляющий Уральским кожевенным трестом, Свердловск. Арестован в декабре 1935. Приговорен к 10 годам заключения. Умер в лагере 11 сентября 1943 г. — 69, 251

Курский Владимир Михайлович (1897–1937) — с ноября 1936 г. нач. секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР, с апреля 1937 г. нач. 1 отдела ГУГБ, зам. нач. ГУГБ и исполняющий обязанности заместителя наркома внутр. дел СССР. Застрелился 8 июля 1937 г. — 67, 75, 139, 155, 194, 361

Лаваль (Laval) Пьер (1883–1945) — в 1935–1936 гг. премьер-министр, с 1936 г. министр иностранных дел Франции. Казнен по приговору Верховного суда Франции 15 октября 1945 г. — 309

Лазебный Владимир Михайлович (1902–1940) — нач. Центрального упр. морского пассажирского и сухогрузного флота наркомата водного транспорта СССР. Арестован 29 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 января 1940 г. Расстрелян 22 января 1940 г. Реабилитирован 8 декабря 1956 г. — 158

Лапин Василий Константинович (1894–1937) — зам. пред. Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта при СНК СССР, комдив. Арестован 24 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 19 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Реабилитирован 10 октября 1957 г. — 303, 304

Лаписов Григорий Павлович (1895–1938) — нач. Центрального строительного упр. наркомата водного транспорта СССР. Арестован 24 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 сентября 1938 г. Расстрелян 1 сентября 1938 г. Реабилитирован в сентябре 1956 г. — 158

Ларин В.Ф. (1895–1937) — пред. Азово-Черноморского крайисполкома. Расстрелян — 294

Ларина (Бухарина) Анна Михайловна (1914–1996) — жена Н.И. Бухарина, долгие годы находилась в заключении — 31

Лебедев Сергей Иванович (1900–1939) — с сентября 1937 г. нач. УНКВД Тульской обл. Арестован 18 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 4 марта 1939 г. Расстрелян 4 марта 1939 г. Не реабилитирован — 148

Левин Лев Григорьевич (1870–1938) — доктор медицинских наук, консультант Лечсанупра Кремля. Арестован 2 декабря 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13 марта 1938 г. Расстрелян 15 марта 1938 г. Реабилитирован 4 февраля 1988 г. — 37, 220, 221

Ленин Николай (Ульянов Владимир Ильич) (1870–1924) — лидер большевистского крыла в РСДРП, с 1917 г. председатель Совета Народных Комиссаров Российской республики (РСФСР), с 1923 г. председатель Совета Народных Комиссаров СССР — 13, 17, 19, 134, 136, 195, 265

Леонюк Фома Акимович (1892–1967) — в апреле — сентябре 1937 г. нач. УНКВД Красноярского края., затем на руководящей работе в системе ГУЛАГ НКВД-МВД СССР — 99

Леплевский Григорий Моисеевич (1889–1938) — зам. Прокурора СССР. Арестован 10 марта 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 3 декабря 1957 г. — 155

Леплевский Израиль Моисеевич (1896–1938) — с июня 1937 г. нарком внутр. дел УССР, с января 1938 г. нач. 6 отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 26 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 28 июля 1938 г. Не реабилитирован — 78, 130, 148, 150, 163, 171, 351, 369, 370

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) — русский поэт — 282

Лернер Наум Моисеевич — зам. нач. 1 отделения 4 отдела ГУГБ НКВД СССР, с 26 марта 1938 г. пом. нач. 3 отдела УГБ УНКВД Ленинградской обл., с 9 мая 1938 г. нач. 11 отдела УГБ УНКВД Ленинградской обл., затем зам. нач. 3 отдела УГБ УНКВД Ленинградской обл., капитан Г.Б. Уволен из НКВД 20 апреля 1940 г. — 76, 155, 156

Листенгурт Михаил Александрович (1903–1939) — с мая 1938 г. зам. нач. 3 отдела 1 упр. НКВД СССР. Арестован 25 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 182

Листенгурт Рафаил Александрович (1902–1939) — с октября 1937 г. зам. нач. УНКВД Горьковской обл., с апреля 1938 г. нач. Верхне-Волжского пароходства. Арестован 17 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 158, 196

Литвин Михаил Иосифович (1892–1938) — с октября 1936 г. нач. отдела кадров НКВД СССР, с мая 1937 г. нач. 4 отдела ГУГБ НКВД СССР, с января 1938 г. нач. УНКВД Ленинградской обл. Застрелился 12 ноября 1938 г. — 67, 68, 128, 130, 139, 156, 163, 164, 171, 179, 183, 351, 354

Литвинов (Баллах) Максим Максимович (1876–1951) — в 1930–1939 гг. нарком иностранных дел СССР — 72, 193, 204

Логановский Мечислав Антонович (1895–1938) — зам. наркома пищевой промышленности СССР. Арестован 16 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 12 декабря 1956 г. — 293

Ломинадзе Виссарион Виссарионович (1897–1935) — в 1933–1935 гг. секретарь Магнитогорского горкома ВКП(б). Покончил жизнь самоубийством — 45

Лордкипанидзе Тите Илларионович (1896–1937) — с января 1935 г. нач. УНКВД — нарком внутр. дел Крымской АССР. Арестован 22 июня 1937 г. Приговорен к расстрелу 14 сентября 1937 г. Расстрелян 29 сентября 1937 г. Реабилитирован в 1958 г. — 160

Луговой Александр Васильевич (Левенштейн) (1893–1937) — управляющий конторой топливно-энергетического сектора и нач. «Оргтепло» наркомата пищевой промышленности СССР. Арестован 1 апреля 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 мая 1937 г. Расстрелян 26 мая 1937 г. Реабилитирован 22 августа 1956 г. — 251

Луговой П.К. — секретарь Вешенского райкома ВКП(б) — 176

Лузгин Михаил Васильевич (1899–1942) — советский писатель, погиб на фронте под Сталинградом 28 сентября 1942 г. В 1936 г. опубликовал повесть «Вор». Герой этой повести — вор-рецидивист — проходит «перековку» в трудовой коммуне НКВД № 1, где работает на обувной фабрике, и туда приезжает Генрих Ягода и произносит перед заключенными большую речь. Этот эпизод послужил основанием для изъятия книги из библиотек и торговли в 1937 г. — 310

Лулов Георгий Николаевич (1899–1940) — пом. нач. секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 1 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 января 1940 г. Расстрелян 22 января 1940 г. Не реабилитирован — 68

Лурье Александр Яковлевич (1898–1937) — нач. инженерно-строительного отдела НКВД СССР. Арестован 22 марта 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 19 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Реабилитирован 22 декабря 1961 г. — 77, 299, 303

Люшков Генрих Самойлович (1900–1945) — в 1937–1938 гг. нач. УНКВД Дальневосточного края, комиссар ГБ 3 ранга (29.11.35), 13 июня 1938 г. бежал в Маньчжурию — 67, 75, 78, 116, 146, 159–163, 170, 171, 179, 181, 193, 226, 282, 351, 354, 356

Магабели Илья Васильевич — приговорен «в особом порядке» к расстрелу 5 сентября 1938 г. Расстрелян 7 сентября 1938 г. в Москве — 358

Магничкин Павел Иссидорович (1891–1981) — в начале 1920-х годов сотрудник Всеукраинской ЧК, в 1935–1936 гг. помощник 1-го секретаря Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) (Е.Г. Евдокимова), затем зав. с.-х. отделом Ростовского обкома ВКП(б). Арестован в мае 1938 г. Находился в заключении до мая 1953 г., затем до 1957 в ссылке. Реабилитирован — 170

Маковский Юрий Игнатьевич (1890–1937) — нач. ОО УГБ УНКВД Омской обл. Арестован 28 декабря 1935 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 4 ноября 1937 г. Расстрелян 4 ноября 1937 г. Реабилитирован в октябре 1967 г. — 56

Маленков Георгий Максимилианович (1902–1988) — в 1936–1939 гг. зав. отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), в 1939–1946 и 1948–1953 гг. секретарь ЦК, в 1946–1957 гг. член Политбюро — Президиума ЦК ВКП(б) — КПСС. В марте 1953 — феврале 1955 гг. председатель СМ СССР-53, 117, 133, 140–141, 174–177, 180, 191, 193, 194, 198, 200, 218, 230, 350, 356, 359, 363

Мальцев Иван Александрович (1898–1940) — с октября 1937 г. зам., а с июня 1938 г. нач. УНКВД Новосибирской обл. Арестован в январе 1939 г. Приговорен ВКВС СССР 15 мая 1940 г. к 8 годам заключения. Умер 24 августа 1940 г. в Котласском ИТЛ. Не реабилитирован — 229

Мамулия Самсон Андреевич (1892–1937) — в ноябре 1930 — сентябре 1931 гг. секретарь ЦК КП(б) Грузии, затем на учебе в Ин-те красной профессуры. Зам. зав. сектором Ин-та Маркса-Энгельса-Ленина. Арестован в сентябре 1937 г. Приговорен тройкой НКВД ГрузССР к расстрелу 13 ноября 1937 г. Реабилитирован в январе 1956 г. — 168

Мамулов Степан Соломонович (1902–1976) — с 1937 г. 3-й секретарь Тбилисского горкома, затем зав. с-х. отделом ЦК КП(б) Грузии, с января 1939 г. 1-й зам. нач., затем нач. секретариата НКВД СССР. В 1953 г. нач. секретариата МВД СССР. Арестован 30 июня 1953 г. Приговорен ВКВС СССР 28 сентября 1954 г. к 15 годам заключения. Освобожден из Владимирской тюрьмы 28 июня 1968 г. Не реабилитирован — 184

Мандельштам (Хазина) Надежда Яковлевна (1899–1980) — жена О.Э. Мандельштама — 31

Мануильский Дмитрий Захарович (1883–1959) — в 1928–1943 гг. секретарь исполкома Коминтерна, с 1944 г. нарком иностранных дел УССР — 55, 56, 87, 118

Марат Жан Поль (1743–1793) — деятель французской революции, ярый сторонник террора. Убит Шарлоттой Кордэ — 219

Маркарян Сергей Николаевич (1898–1937) — зам. нач. УНКВД Саратовской обл. Арестован 13 июня 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 8 октября 1937 г. Расстрелян 8 октября 1937 г. Реабилитирован в июне 1956 г. — 299

Маршак Самуил Яковлевич (1887–1964) — советский поэт — 28

Марьясин Лев Ефимович (1894–1938) — пред. правления Госбанка СССР. Арестован 20 декабря 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 10 сентября 1937 г. Расстрелян 22 августа 1938 г. Реабилитирован в мае 1956 г. — 30, 31, 219, 221, 222, 350

Махайский (Вольский) Ян (1867–1926) — революционный деятель, идеолог «всемирного рабочего заговора» — движения, сочетавшего элементы анархизма и марксизма и ориентированного на низкоквалифицированных рабочих, деклассированные элементы и уличных хулиганов — 17

Мдивани Буду (Поликарп Гургенович) (1877–1937) — приговорен в 1928 г. к 3 годам ссылки, в 1929 наказание изменено на 3 года лишения свободы. Освобожден. В 1931–1936 гг. пред. ВСНХ, нарком легкой промышленности, 1-й зам. пред. СНК ГрузССР. Арестован в 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу. Расстрелян 10 июля 1937 г. в Тбилиси. Реабилитирован — 358

Медведев Михаил Евгеньевич (1898–1937) — нач. упр. ПВО РККА, с 1935 в запасе. Арестован 6 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 16 июня 1937 г. Расстрелян 17 июня 1937 г. Реабилитирован 28 июля 1956 г. — 83

Медведев Р.А. — историк — 33, 200

Медведь Филипп Демьянович (1889–1937) — нач. УНКВД Ленинградской обл., отстранен от должности 3 декабря 1934 г. Арестован в декабре 1934 г. Приговорен ВКВС СССР 23 января 1935 г. «за преступную халатность» к 3 годам заключения. Направлен на работу в «Дальстрой». В мае 1937 г. вызван в Москву. Арестован 7 сентября 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 27 ноября 1937 г. Расстрелян 27 ноября 1937 г. Реабилитирован 17 декабря 1957 г. — 77

Межлаук Валерий Иванович (1893–1938) — пред. Госплана и зам. пред. СНК СССР. Арестован 2 декабря 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован в марте 1956 г. — 85, 136

Менжинский Вячеслав Рудольфович (1874–1934) — в 1926–1934 гг. пред. ОГПУ СССР — 6, 56, 155

Меркулов Всеволод Николаевич (1895–1953) — с сентября 1938г. зам. нач. ГУГБ НКВД СССР, с октября 1938 г. нач. 3 отдела ГУГБ НКВД СССР. В 1950–1953 гг. министр госконтроля СССР. Арестован 18 сентября 1953 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР по «делу Берии» к расстрелу 23 декабря 1953 г. Расстрелян 23 декабря 1953 г. Не реабилитирован — 165, 167, 169, 182, 184

Мессинг Станислав Адамович (1890–1937) — пред. объединения «Совмонгтувторг» наркомата внешней торговли СССР. Арестован 15 июня 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 2 сентября 1937 г. Расстрелян 2 сентября 1937 г. Реабилитирован 6 октября 1956 г. — 77

Мехлис Лев Захарович (1889–1953) — в 1937–1940 гг. нач. Политуправления РККА и зам. наркома обороны СССР, в 1940–1950 гг. министр государственного контроля СССР — 22, 23, 161, 162, 193

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) — в 1935–1966 гг. член Политбюро-Президиума ЦК ВКП(б)-КПСС — 85, 117, 132, 157, 179, 180, 193, 363

Минц Исаак Израилевич (1896–1976) — советский историк, академик АН СССР — 75

Миронов (Каган) Лев Григорьевич (1895–1938) — с ноября 1936 г. нач. 3 отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 14 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 августа 1938 г. Расстрелян 29 августа 1938 г. Не реабилитирован — 72, 74, 81, 160, 164, 167

Миронов Сергей Наумович (Король Мирон Иосифович) (1894–1940) — с декабря 1936 г. нач. УНКВД Западно-Сибирского края, с августа 1939 г. полпред СССР в Монголии, затем зав. 2 восточным отделом НКИД СССР. Арестован 6 января 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 февраля 1940 г. Расстрелян 22 февраля 1940 г. Не реабилитирован — 99–102, 107, 118

Михельсон Артур Иванович (1898–1939) — с октября 1937 г. нарком внутр. дел Крымской АССР, с августа 1938 г. нач. Московско-Окского пароходства. Арестован в декабре 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 20 февраля 1939 г. Расстрелян 21 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 158, 196

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986) — в 1930–1941 гг. председатель СНК СССР, в 1939–1949 гг. нарком — министр иностранных дел СССР, в 1926–1957 гг. член Политбюро — Президиума ЦК ВКП(б)-КПСС — 26, 46, 63, 66, 77, 80, 85, 92, 93, 106, 117, 122, 131, 132, 141, 157, 162, 173, 176, 180, 189, 195, 207, 211, 214, 215, 227, 230, 252, 290, 306, 307, 355, 356, 363, 386

Молчанов Георгий Андреевич (1897–1937) — с ноября 1931 г. нач. секретно-политического отдела ОГПУ-НКВД СССР, с декабря 1936 г. нарком внутр. дел БССР. Арестован 3 февраля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 9 октября 1937 г. Расстрелян 9 октября 1937 г. Реабилитирован в 1998 г. — 59, 61, 71, 72, 77, 249, 250, 298, 301, 302, 305, 306, 311

Монаков Сергей Фирсович (1897–1939) — с января 1938 г. нарком внутр. дел ТуркмССР. Арестован 10 сентября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 372

Москвин Иван Михайлович (1890–1937) — член бюро Комиссии советского контроля при СНК СССР. Арестован 14 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 27 ноября 1937 г. Расстрелян 27 ноября 1937 г. Реабилитирован 11 июля 1956 г. — 5, 23, 31, 220, 223, 229

Мрачковский Сергей Витальевич (1888–1936) — начальник строительства ж.д. Караганда-Балхаш. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 августа 1936 г. Расстрелян 25 августа 1936 г. Реабилитирован 13 июля 1988 г. — 251

Муклевич Ромуальд Адамович (1890–1938) — зам. наркома оборонной промышленности СССР. Арестован 25 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 8 февраля 1938 г. Расстрелян 10 февраля 1938 г. Реабилитирован в мае 1956 г. — 90, 112

Наседкин Алексей Алексеевич (1897–1940) — с октября 1937 г. нач. УНКВД Смоленской обл., с мая 1938 г. нарком внутр. дел БССР. Арестован 20 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 25 января 1940 г. Расстрелян 26 января 1940 г. Не реабилитирован — 105, 146

Невский Владимир Иванович (1876–1937) — директор Всесоюзной библиотеки им. Ленина. Арестован 19 февраля 1935 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 25 мая 1937 г. Расстрелян 26 мая 1937 г. Реабилитирован 1 июня 1955 г. — 257

Некундэ Павел Карлович — в 1934 г. поверенный в делах СССР в Австрии. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу в феврале 1938 г. Расстрелян 8 февраля 1938 г. — 37

Николаев Леонид Васильевич (1904–1934) — инструктор Ленинградского обкома ВКП(б), затем сотр. Ленинградского ин-та истории ВКП(б), уволен в апреле 1934 г. Арестован 1 декабря 1934 г. за убийство С.М. Кирова. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 декабря 1934 г. Не реабилитирован — 38, 39, 311

Николаев-Журид Николай Галактионович (1897–1940) — с ноября 1936 г. нач. оперативного отдела ГУГБ, с июня 1937 г. нач. 5 отдела ГУГБ, с марта 1938 г. нач. 3 отдела 1 упр. НКВД СССР. Арестован 25 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 4 февраля 1940 г. Расстрелян 6 февраля 1940 г. Не реабилитирован — 68, 76, 77, 173, 182, 210, 350, 354

Николаевский Борис Иванович (1887–1966) — в 1917 г. член ЦК РСДРП (меньшевиков), в 1922 выслан из России, жил в эмиграции, занимался историей русского революционного движения — 312

Никонов Александр Матвеевич (1893–1937) — зам. нач. Разведывательного упр. РККА. Арестован 5 августа 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 октября 1937 г. Расстрелян 26 октября 1937 г. Реабилитирован 19 мая 1956 г. — 80, 81

Ноорден (Noorden) Карл фон (1858–1944) — врач, заведующий клиникой, умер 26 октября в Вене — 37, 51

Носов Иван Павлович (1888–1937) — 1-й секретарь Ивановского обкома ВКП(б). Арестован 26 августа 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 27 ноября 1937 г. Расстрелян 27 ноября 1937 г. Реабилитирован в январе

1956 г. — 92, 140

Ольский (Куликовский) Ян Калистович (1898–1937) — нач. Гл. упр. столовых, ресторанов и кафе наркомата внутренней торговли СССР. Арестован 31 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 27 ноября 1937 г. Расстрелян 27 ноября 1937 г. Реабилитирован 19 ноября 1955 г. — 90, 112

Орджоникидзе (Павлуцкая) Зинаида Гаврильевна (1894–1960) — жена Серго Орджоникидзе — 189

Орджоникидзе Серго (Григорий Константинович) (1886–1937) — с 1930 член Политбюро ЦК ВКП(б), с 1932 г. нарком тяжелой промышленности СССР. Застрелился 18 февраля 1937 г. — 61, 62, 67, 134, 168, 249, 250

Орлов Александр Григорьевич (1898–1940) — зам. нач. Разведывательного упр. РККА, затем нач. кафедры иностранных языков Военной артиллерийской академии им. Дзержинского. Арестован 30 июня 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 января 1940 г. Расстрелян 25 января 1940 г. Реабилитирован 21 мая 1955 г. — 81

Орлов Александр (Фельдбин Лев Лазаревич) (1895–1973) — в органах О ГПУ — НКВД числился как Никольский Лев Лазаревич. С 1936 г. резидент НКВД в Испании, в июле отказался возвратиться в СССР, переехал на жительство в США. Автор нашумевшей книги «Тайная история сталинских преступлений» — 82, 163, 226

Островский Иосиф Маркович (1895–1937) — нач. АХУ НКВД СССР, с октября 1936 г. нач. УШОСДОР НКВД УССР. Арестован 29 марта 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 20 июня 1937 г. Расстрелян 21 июня 1937 г. Реабилитирован — 299

Папанин Иван Дмитриевич (1894–1986) — в начале 1920-х сотрудник ВЧК в Крыму, с 1932 г. полярный исследователь, руководитель ряда северных экспедиций, с 1939 г. нач. Главсевморпути — 183

Папков С.А. — историк — 229

Парфененко Григорий Агеевич (1896–1938) — нач. Ново-Александровского райотдела НКВД Орджоникидзевского края, лейтенант Г.Б. Арестован 20 марта 1938 г., этапирован в Москву. Приговорен ВК ВС СССР 25 августа 1938 г. к расстрелу. Расстрелян. Не реабилитирован — 347

Пассов Зальман Исаевич (1905–1940) — нач. 5 отдела 1 упр. НКВД СССР. Арестован 22 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 14 февраля 1940 г. Расстрелян 15 февраля 1940 г. Не реабилитирован — 68, 83, 182, 354

Паукер Карл Викторович (1893–1937)-нач. 1 отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 17 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Не реабилитирован — 66, 74, 75, 77, 299, 306, 307, 309

Пахомов Николай Иванович (1893–1938) — нарком водного транспорта СССР. Арестован 9 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 августа 1938 г. Расстрелян 19 августа 1938 г. Реабилитирован 11 августа 1955 г. — 156,290

Перерва Василий Степанович (1904–1938) — пом. нач. 4 отдела УГБ УНКВД Орджоникидзевского края, лейтенант Г.Б. Арестован 3 мая 1938 г. Приговорен ВК ВС СССР 26 августа 1938 г. к расстрелу. Расстрелян. Не реабилитирован — 345, 347

Петлюра Симон Васильевич (1879–1926) — гл. атаман войск Украинской Народной Республики — 323

Петров Иван Петрович (1893–1938) — в 1934–1937 гг. председатель Марийского облисполкома. Арестован 1 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 11 мая 1938 г. Расстрелян. Реабилитирован 28 сентября 1957 г. — 18, 20,220

Петрова Татьяна — сотрудница наркомата водного транспорта СССР — 138, 191

Петухов Николай Александрович (р. 1938) — с 1989 г. пред. ВКВС СССР, с 1992 г. пред. ВКВС РФ — 212

Пивоваров Иван Никифорович (1892–1937) — пред. Орджоникидзевского крайисполкома. Арестован 9 апреля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 14 сентября 1937 г. Расстрелян 14 сентября 1937 г. Реабилитирован 12 декабря 1956 г. — 294

Пилляр Роман Александрович (Ромуальд фон Пильхау) (1894–1937) — нач. УНКВД Саратовской обл. Арестован 16 мая 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 2 сентября 1937 г. Расстрелян 2 сентября 1937 г. Реабилитирован 4 июля 1957 г. — 74, 75, 77, 90, 300

Пилсудский Юзеф Клеменс (1867–1935) — с 1926 г. премьер-министр и военный министр Польши — 54, 248

Пименов Егор — второй муж Евдокии Ежовой — 138

Писаренко Леонтий Тимофеевич (Захарович) (1899-?) — нач. Старо-Марьинского райотдела НКВД, мл. лейтенант Г.Б. Арестован 20 марта 1938 г., этапирован в Москву. Приговорен ОСО НКВД СССР 21 июля 1938 г. к 8 годам заключения. Отбывал заключение в Северо-Восточном ИТЛ-345, 347

Погорелов И.С. — 176

Погребинский Матвей Самойловым (1895–1937) — нач. УНКВД Горьковской обл. Застрелился 4 апреля 1937 г. — 74, 299, 309

Подольская Евгения Георгиевна (1903–1937) — нач. группы стахановского движения Политуправления наркомата водного транспорта СССР. Арестована 1 ноября 1936 г. Приговорена ВКВС СССР к расстрелу 10 марта 1937 г. Расстреляна 16 марта 1937 г. Реабилитирована 10 ноября 1956 г. — 138, 139, 220

Подольский Яков Борисович (1894–1937) — дипломатический агент НКИД СССР в Баку. Арестован 12 мая 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 14 сентября 1937 г. Расстрелян 14 сентября 1937 г. Реабилитирован 22 сентября 1956 г. — 138, 139

Позаннер Курт — австриец, барон. Член НСДАП, сотрудник германской разведки. В ноябре 1931 г. предложил свои услуги советской разведке, был завербован и получил псевдоним «А-270». В марте 1933 г. был арестован немецкой полицией, но вскоре освобожден. Через несколько дней его сильно обезображенный труп с несколькими огнестрельными и ножевыми ранениями был найден в лесу около Потсдама — 303

Поллачек Владислав Маркович (1892–1941?) — зав. ушным отделением Кремлевской больницы, с 1928 г. лечащий врач Н.И. Ежова. Арестован 29 апреля 1939 г. — 76

Понсон дю Террайль, Пьер Алексис (1829–1871) — французский писатель, работал в жанре авантюрного романа — 154

Попашенко Иван Петрович (1898–1940) — с октября 1937 г. нач. АХУ НКВД, с марта 1938 г. нач. 2 отдела 1 упр. НКВД, с сентября 1938 г. нач. 1 спец. отдела НКВД СССР. Арестован 4 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 января 1940 г. Расстрелян 21 января 1940 г. Не реабилитирован — 99

Попок Яков Абрамович (1894–1938) — 1-й секретарь ЦК КП(б) Туркмении до апреля 1937, затем 1-й секретарь обкома ВКП(б) АССР Немцев Поволжья. Арестован 21 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 28 июля 1938 г. Реабилитирован в марте 1956 г. — 95

Порецкий Игнатий Станиславович (1899–1937) — сотрудник ИНО ГУГБ НКВД СССР, находясь за границей отказался возвратиться в СССР, выступил с разоблачением сталинского террора. Убит сотрудниками НКВД в Швейцарии под Лозанной 4 сентября 1937 г. — 81

Поскребышев Александр Николаевич (1891–1965) — в 1934–1952 гг. зав. особым сектором ЦК ВКП(б) — 193, 350

Поспелов Петр Николаевич (1898–1979) — в 1930 окончил Ин-т красной профессуры, в 1953–1960 гг. секретарь ЦК КПСС, в 1957–1961 гг. кандидат в члены Президиума ЦК КПСС — 23

Постель Аркадий (Арон) Осипович (1903-?) — сотрудник УНКВД Московской обл. Арестован 16 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР 1 апреля 1940 г. к 15 годам заключения. Освобожден из лагеря в Магадане 8 апреля 1952 г., находился в ссылке. Не реабилитирован — 112, 127

Постышев Павел Петрович (1887–1939) — 1-й секретарь Куйбышевского обкома, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Арестован 21 февраля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 февраля 1939 г. Расстрелян 26 февраля 1939 г. Реабилитирован 1 июня 1955 г. — 15, 78, 107, 119, 141, 142, 146, 179, 193, 230, 248

Приходько Николай Трофимович (1896–1953) — с марта 1938 г. нач. 4 отдела 3 упр. НКВД СССР, с апреля 1938 г. нач. пароходства «Рейдтанкер» в Астрахани. Снят с должности за аварию, отдан под суд и приговорен к 3 годам заключения. С 1942 г. на работе в системе ГУЛАГ НКВД — 158

Прокофьев Георгий Евгеньевич (1895–1937) — с июля 1934 г. зам. наркома внутр. дел СССР, с октября 1936 г. 1-й зам. наркома связи СССР. Арестован 11 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Не реабилитирован — 35, 74, 75, 77, 298, 309, 311

Проскуров Иван Иосифович (1907–1941) — в апреле 1939 — июле 1940 гг. нач. Разведывательного упр. НКО СССР, затем командующий ВВС Дальневосточного фронта. Арестован 27 июня 1941 г. Расстрелян в Куйбышеве 28 октября 1941 г. по указанию Л.П. Берии без приговора суда. Реабилитирован 11 мая 1954 г. — 81

Пузицкий Сергей Васильевич (1895–1937) — с июля 1935 г. зам. нач. Дмитровского ИТЛ. Арестован 28 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 19 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Реабилитирован 2 июня 1956 г. — 77, 307

Путна Витовт Казимирович (1893–1937) — военный атташе СССР в Великобритании, комкор. Арестован 20 августа 1936 г. Приговорен к расстрелу 11 июня 1937 г. специальным судебным присутствием Верховного суда СССР. Расстрелян 12 июня 1937 г. Реабилитирован 31 января 1957 г. — 251

Пятаков Юрий (Георгий) Леонидович (1890–1937) — 1-й зам. наркома тяжелой промышленности СССР. Арестован 14 сентября 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 30 января 1937 г. Расстрелян 1 февраля 1937 г. Реабилитирован 13 июня 1988 г. — 30, 33, 61, 63, 64, 69, 70, 89, 136, 217, 219, 221, 224, 295

Пятницкий Иосиф Аронович (1882–1938) — зав. политико-административным отделом ЦК ВКП(б). Арестован 27 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован в январе 1956 г. — 91, 140

Радек (Собельсон) Карл Бернгардович (1885–1939) — приговорен 30 января 1937 г. на процессе «Антисоветского троцкистского центра» к 10 годам заключения. Убит в тюрьме 19 мая 1939 г. Реабилитирован 13 июня 1988 г. — 61, 63, 69–71, 224

Радзивиловский Александр Павлович (Израиль Моисеевич) (1904—1940) — с марта 1935 г. зам. нач. УНКВД Московской обл., в июле 1937 — феврале 1938 гг. нач. УНКВД Ивановской обл., с марта 1938 г. нач. 3 отдела 3 упр. НКВД СССР. Арестован 13 сентября 1938г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 января 1940 г. Расстрелян 25 января 1940 г. Не реабилитирован — 83, 92, 99, 127, 168, 171, 179, 259, 351, 354

Разгон Лев Эммануилович (1908–1998) — в 1933–1936 гг. сотрудник ОГПУ-НКВД, с 1938 г. в заключении. В 1955 г. освобожден и реабилитирован. Писатель — 22, 31, 220

Разумов Михаил Осипович (Арханцев Арон Иосифович) (1894–1937) — 1-й секретарь Восточно-Сибирского обкома ВКП(б). Арестован 1 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 19 мая 1956 г. — 90, 294

Раковский Христиан Георгиевич (1873–1941) — пред. Всесоюзного общества Красного Креста. Арестован 27 января 1937 г. Приговорен ВКВС СССР 13 марта 1938 г. к 20 годам заключения. Расстрелян 11 сентября 1941 г. Реабилитирован 4 февраля 1988 г. — 154, 155, 222

Реденс Станислав Францевич (1892–1940) — нач. УНКВД Московской обл., с января 1938 г. нарком внутр. дел КазССР. Арестован 22 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 января 1940 г. Расстрелян 12 февраля 1940 г. Реабилитирован 16 ноября 1961 г. — 17, 67, 68, 72, 130, 132, 146, 150, 166, 182, 259, 320

Рейсе Игнатий — см. Порецкий Игнатий Станиславович

Рогинский Григорий Константинович (1895-?) — родился в Бобруйске в семье провизора. С 27 апреля 1935 по 7 августа 1939 г. зам. Прокурора СССР, снят с работы «за преступное отношение к жалобам и заявлениям, поступающим в прокуратуру СССР». Арестован 5сентября 1939 г. Приговорен ВКВС СССР 29 июля 1941 г. к 15 годам заключения. Умер в лагере. Реабилитирован в ноябре 1992 г. — 363

Родос Борис Вениаминович (1905–1956) — в 1921 г. окончил Высшее начальное училище в Мелитополе, работал упаковщиком во фруктовом магазине, торговал папиросами с рук, конторщик в райпотребсоюзе, счетовод в заповеднике «Аскания-Нова», секретарь бюро жалоб и рабочкома, с 1931 г. в органах ОГПУ, с 1939 г. зам. нач. Следчасти ГУГБ НКВД СССР, капитан ГБ, майор ГБ (12.07.41), с августа 1941 г. зам. нач. Следчасти НКВД-НКГБ-МГБ СССР, полковник ГБ (14.02.43). В 1946–1947 гг. нач. следственного отдела УМГБ Крымской обл., в 1952 г. уволен из МГБ. Арестован 5 октября 1953 г. «за тяжкое преступление против КПСС». Приговорен ВК ВС СССР к расстрелу 26 февраля 1956 г. по ст. 58–1«б», 58–8, 58–11 УК РСФСР. Расстрелян 20 апреля 1956 г. Не реабилитирован — 202

Розанов Александр Борисович (Розенбардт Абрам) (1896–1937) — нач. УНКВД Одесской обл., в июне 1937 г. назначен нач. УНКВД Воронежской обл., но к месту назначения прибыть не успел. Арестован 11 июля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 7 сентября 1937 г. Расстрелян 8 сентября 1937 г. Не реабилитирован — 100

Роллан (Holland) Ромен (1866–1944) — французский писатель — 310, 376

Рудзутак Ян Эрнестович (1887–1938) — зам. пред. СНК СССР. Арестован 25 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован в январе 1956 г. — 129, 131

Рудь Петр Гаврилович (1896–1937) — с июля 1934 г. нач. УНКВД Азово-Черноморского края, с ноября 1936 г. нач. УНКВД — нарком внутр. дел Татарской АССР. Арестован в июле 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 15 ноября 1937 г. Расстрелян 15 ноября 1937 г. Не реабилитирован — 100, 283

Рутковский Анатолий Федорович (1894–1943) — пом. нач. секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 7 марта 1937 г. за «преступно-халатное отношение к своим обязанностям», освобожден из-под стражи 25 мая 1937 г. и уволен из НКВД 31 августа 1937 г. Работал начальником цеха тары макаронной ф-ки «Пролетарка» в Воронеже. Арестован 26 октября 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 7 июля 1941 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 июля 1941 г. расстрел заменен 10 годами заключения. Умер 29 декабря 1943 г. в Приволжском ИТЛ. Реабилитирован 26 октября 1955 г. — 259

Румянцев Владимир Васильевич (1902–1934) — секретарь Выборгского райсовета. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 декабря 1934 г. Реабилитирован 30 ноября 1990 г. — 240

Румянцев Иван Петрович (1886–1937) — 1-й секретарь Западного обкома ВКП(б). Арестован 17 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 17 марта 1956 г. — 90, 294

Рухимович Моисей Львович (1889–1938) — нарком оборонной промышленности СССР. Арестован 18 октября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован в март 1956 г. — 85

Рыжова Серафима Александровна (1898–1940) — референт секретаря ЦК ВКП(б) Н.И. Ежова. Арестована 17 декабря 1938 г. Приговорена ВКВС СССР к расстрелу 26 января 1940 г. Расстреляна 27 января 1940 г. Реабилитирована 15 сентября 1956 г. — 41, 204, 206, 213, 217, 356

Рыков Алексей Иванович (1881–1938) — нарком связи СССР. Арестован 27 февраля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13 марта 1938 г. Расстрелян 15 марта 1938 г. Реабилитирован 4 февраля 1988 г. — 62, 64, 69–71, 89, 154, 251, 295, 297, 298, 310, 312, 386

Рынков Николай Михайлович (1897–1959) — в 1938–1948 гг. нарком — министр юстиции СССР — 174, 176

Рютин Мартемьян Никитич (1890–1937) — экономист на предприятии «Союзэлектро». Арестован 27 сентября 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 10 января 1937 г. Расстрелян 10 января 1937 г. Реабилитирован 13 июня 1988 г. — 45, 251, 306

Рясной Василий Степанович (1904–1995) — в 1935–1937 гг. 1-йсекретарь Лемешкинского райкома ВКП(б) Сталинградской обл., в 1937 г. направлен на работу в НКВД, с апреля 1937 г. пом. нач. 4 отделения 3 отдела ГУГБ НКВД СССР- 174

Саволайнен Иван Михайлович (1878–1937) — курьер-вахтер НКВД. Арестован 8 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 13 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Реабилитирован 8 июня 1959 г. — 75, 77

Салынь Эдуард Петрович (1894–1938) — нач. УНКВД Омской обл., освобожден от должности 23 июля 1937 г. Арестован 10 августа 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 августа 1938 г. Расстрелян 26 августа 1937 г. Реабилитирован — 102, 164

Светличный Александр Прохорович (Прокофьевич) (1900-?) — в годы гражданской войны красноармеец конной батареи бригады Котовского, награжден орденом Красного Знамени (приказом РВС № 202 от 31 декабря 1923 г.). С 1935 г. нач. Солдато-Александровского райотдела НКВД, мл. лейтенант Г.Б. Арестован 23 марта 1938 г., этапирован в Москву. Приговорен ОСО НКВД СССР 21 июля 1938 г. к 8 годам заключения. Отбывал заключение в Северо-восточном ИТЛ. Не реабилитирован — 345, 347

Серебрянский (Бергман) Яков Исаакович (1892–1956) — нач. «спецгруппы» секретариата НКВД СССР. Арестован 10 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 7 июля 1941 г. Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 9 августа 1941 г. амнистирован и освобожден. В годы войны сотрудник 4 упр. НКВД-НКГБ, уволен в запас в 1945 г. В мае — июле 1953 г. опер, работник 1 категории 9 отдела МВД СССР. Арестован в октябре 1953 г. Умер под следствием 30 марта 1956 г. Реабилитирован 13 мая 1971 г. — 80, 182

Сеф Семен Ефимович (1900–1938) — с апреля 1937 г. уполн. наркомата легкой промышленности при СНК ГрузССР. Арестован, находился под следствием в Москве, где дал показания на соратника Берии — С.С. Мамулова. Приговорен ВКВС СССР и расстрелян 29 августа 1938 г. В мае 1939 г. его архивно-следственное дело было затребовано Б.З. Кобуловым и с тех пор числится «утраченным» — 358

Слепков Александр Николаевич (1899–1937) — историк, журналист. Арестован 17 декабря 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 мая 1937 г. Расстрелян 26 мая 1937 г. Реабилитирован 17 марта 1959 г. — 251

Слуцкий Абрам Аронович (1898–1938) — нач. 7 отдела ГУГБ НКВД СССР. Отравлен Л.М. Заковским и М.С. Алехиным в кабинете М.П. Фриновского 17 февраля 1938 г. — 80–83

Смирнов Иван Никитич (1881–1936) — нач. упр. новостроек наркомата тяжелой промышленности СССР. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 24 августа 1936 г. Расстрелян 25 августа 1936 г. Реабилитирован 13 июля 1988 г. — 201, 273–275, 306

Смирягина Марфа Григорьевна (?-1969) — няня в семье Ежовых — 211, 213

Соболев Сергей Михайлович (1900–1939) — в июле 1937 — июне 1938 гг. — 1-й секретарь Красноярского обкома, в июне — октябре 1938 г. — 1-й секретарь Дальневосточного крайкома. Арестован 4 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу и расстрелян 25 февраля 1939 г. Реабилитирован в 1956 г. — 114

Соколинский Давид Моисеевич (1902–1940) — с февраля 1938 г. нач. УНКВД Челябинской обл., с апреля 1938 г. нач. Центрального упр. нефтеналивного флота Арестован в 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 января 1940 г. Расстрелян 21 января 1940 г. Не реабилитирован — 158, 196

Сокольников (Бриллиант) Григорий Яковлевич (1888–1939) — приговорен 30 января 1937 г. на процессе «Антисоветского троцкистского центра» к 10 годам заключения. Убит в тюрьме 21 мая 1939 г. Реабилитирован 13 июня 1988 г. — 63, 69, 70, 89, 224, 295

Сорокин Михаил Андрианович (1897-?)-нач. Ессентукского райотдела НКВД, лейтенант Г.Б. Арестован 23 марта 1938 г., этапирован в Москву — 347

Сосновский (Добржинский) Игнатий Игнатьевич (1897–1937) — зам. нач. УНКВД Саратовского края. Арестован 23 ноября 1936 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 15 ноября 1937 г. Расстрелян 15 ноября 1937 г. Реабилитирован 2 января 1958 г. — 73, 75, 77, 90, 307

Спиридович Александр Иванович (1873–1952) — начальник охранного отделения в Киеве, генерал-майор, после 1917 г. в эмиграции, жил во Франции, писал мемуары — 241

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879–1953) — с 1922 г. Генеральный секретарь ЦК РКП(б) — ВКП(б), с 1934 г. секретарь ЦК ВКП(б)-КПСС, одновременно в 1941–1953 гг. председатель СНК-СМ СССР, Герой Советского Союза (26.06.45) — 5, 6, 8, 11, 13, 18, 20, 23, 25, 26, 33, 37–56, 58–71, 73, 75, 77, 80–86, 88, 89, 91–98, 100, 106, 107, 109, 112, 114, 116–120, 122–125, 127–129, 131–137, 140–144, 149, 153, 155–157, 159–166, 168–170, 173–185, 187–189, 192–194, 196–199, 201–209, 211, 214, 215, 217, 222–230, 232, 233, 244, 249, 252, 253, 260, 261, 264, 290,302, 306, 307, 309, 311, 348, 352–355, 358, 359, 384, 386, 389

Стасова Елена Дмитриевна (1873–1966) — в 1927–1937 гг. зам. пред. исполкома Международной организации помощи борцам революции (МОПР)-£7

Стромин (Строев, Геллер) Альберт Робертович (1902–1939) — с июля 1934 г. пом. нач. секретно-политического отдела УНКВД Ленинградской обл., с июня 1935 г. в центральном аппарате НКВД, с августа 1937 г. нач. УНКВД Саратовской обл. Арестован 14 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 22 февраля 1939 г. Расстрелян 22 февраля 1939 г. Не реабилитирован — 68

Суслов Михаил Андреевич (1902–1982) — в 1938–1939 гг. секретарь, 2-й секретарь Ростовского обкома, с 1939 г. 1-й секретарь Орджоникидзевского крайкома ВКП(б), с 1947 г. секретарь ЦК, в 1955–1982 гг. член Президиума-Политбюро ЦК КПСС — 40, 170

Сычева Екатерина — сотрудница наркомата водного транспорта СССР-Ш

Титова Антонина Алексеевна (1897–1988) — в 1921–1930 гг. жена Н.И. Ежова. Родилась в с. Кукмор Казанской губ. Член партии с 1918 г., работала техническим секретарем райкома партии в Казани, в 1928 г. окончила Сельскохозяйственную академию, в 1933 г. — аспирантуру, работала научным сотрудником, зав. отделом Всесоюзного НИИ свекловичного полеводства. С 1946 г. на пенсии по болезни. Умерла в Москве 14 сентября 1988 г. — 27, 213

Томский (Ефремов) Михаил Павлович (1880–1936)-в 1922–1930 гг. член Политбюро ЦК ВКП(б), в 1932–1936 гг. зав. Объединением государственных издательств. Покончил с собой 22 августа 1936 г. — 61, 62, 69, 89, 249, 250, 295, 297, 301

Тополянский Виктор — историк — 223

Топчанов — актер — 204

Торстон (Thurston) Р.В. — историк — 32

Трилиссер (Москвин) Меер Абрамович (1883–1940) — член Президиума Исполкома Коминтерна. Арестован 23 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 февраля 1940 г. Расстрелян 2 февраля 1940 г. Реабилитирован 13 июня 1956 г. — 56, 86, 87, 182

Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) — с 1918 г. нарком по военным и морским делам, в 1919–1926 член Политбюро ЦК РКП(б). В 1929 г. выслан из СССР. Убит в Мексике агентами НКВД по приказу Сталина — 47, 48, 59, 60, 130

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) — 1-й зам. наркома обороны СССР, Маршал Советского Союза. Арестован 22 мая 1937 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР к расстрелу 11 июня 1937 г. Расстрелян 12 июня 1937 г. Реабилитирован 31 января 1957 г. — 83–85, 89–91, 207, 225, 227, 293, 297, 302, 312

Тучков Евгений Александрович (1892–1957) — в 1934–1939 гг. зам. Особоуполномоченного НКВД СССР, в октябре 1939 г. уволен из НКВД, работал ответственным секретарем Центрального совета воинствующих безбожников — 348

Уборевич Иероним Петрович (1896–1937) — командующий войсками Белорусского ВО, командарм 1 ранга. Арестован 29 мая 1937 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР к расстрелу 11 июня 1937 г. Расстрелян 12 июня 1937 г. Реабилитирован 31 января 1957 г. — 293, 297

Угаров Александр Иванович (1900–1939) — 1-й секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б). Арестован 20 октября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 25 февраля 1939 г. Расстрелян 25 февраля 1939 г. Реабилитирован 23 января 1956 г. — 124

Угланов Николай Александрович (1886–1937) — управляющий «Облрыбтрестом» в Тобольске. Арестован 23 августа 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 31 мая 1937 г. Расстрелян 31 мая 1937 г. Реабилитирован 18 июля 1989 г. — 62, 251

Углов Александр Тихонович (1884–1938) — в 1919 г. нач. 2 базы радиотелеграфных формирований в Казани. В 1930 г. научный руководитель Центральной военно-индустриальной радиолаборатории в Нижнем Новгороде. Арестован 24 декабря 1930 г., приговорен к 8 месяцам заключения. В 1937 г. преподаватель радиотехники в Горьковском индустриальном ин-те. Арестован 17 октября 1937 г. Приговорен Комиссией НКВД и Прокурора СССР к расстрелу 12 января 1938 г. Расстрелян 21 февраля 1938 г. Реабилитирован — 220

Ульрих — гражданин Германии, представитель фирмы «Сименс» — 303

Ульрих Василий Васильевич (1889–1951) — в 1926–1948 гг. пред. ВКВС СССР — 123, 208, 209, 211,212

Уманский Михаил Васильевич (Гюнсберг Маврикий Карлович) (1899–1937) — зам. нач. 1 отделения 5 отдела ГУГБ НКВД СССР, затем зам. зав. отделом фотохроники в тресте «Союзфото». Арестован 27 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 21 июня 1937 г. Расстрелян 21 июня 1937 г. Реабилитирован 15 сентября 1961 г. — 309

Уншлихт Иосиф Станиславович (1879–1938) — секретарь Союзного совета ЦИК СССР. Арестован 11 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 10 марта 1956 г. — 90, 112,293

Урицкий Семен Борисович (1893–1940) — редактор «Крестьянской газеты», затем директор Всесоюзной книжной палаты. Арестован 19 июля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 января 1940 г. Расстрелян 22 января 1940 г. Реабилитирован 26 мая 1956 г. — 28, 136, 138, 186, 206, 212

Урицкий Семен Петрович (1898–1938) — зам. командующего войсками МВО. Арестован 1 ноября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 августа 1938 г. Расстрелян 1 августа 1938 г. Реабилитирован 7 марта 1956 г. — 80

Уркарт Лесли (Urquhart Leslie) (1874–1933) — английский финансист и промышленник — 21

Успенский Александр Иванович (1902–1940) — в январе — ноябре 1938 г. нарком внутр. дел УССР. Бежал из Киева и скрылся 14 ноября 1938 г. Арестован 15 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 27 января 1940 г. Расстрелян 28 января 1940 г. Не реабилитирован — 100, 101, 128, 146, 148, 163, 171, 179–181, 183, 320, 335, 344, 354, 364, 370–371, 377, 378

Утесов Леонид Осипович (1895–1982) — певец, дирижер — 28

Фадеев Александр Александрович (1901–1956) — советский писатель, в 1946–1954 гг. генеральный секретарь правления Союза писателей СССР. Застрелился — 12, 16, 21, 185, 217,218

Федоров Николай Николаевич (1900–1940) — с апреля 1938 г. нач. 2 упр. НКВД, с октября 1938 г. нач. 4 отдела ГУ ГБ НКВД СССР. Арестован 20 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 3февраля 1940 г. Расстрелян 4 февраля 1940 г. Не реабилитирован — 148, 182, 342, 354

Федько Иван Федорович (1897–1939) — зам. наркома обороны СССР, командарм 1 ранга. Арестован 7 июля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 февраля 1939 г. Расстрелян 26 февраля 1939 г. Реабилитирован 26 мая 1956 г. — 162

Фейгенберг Илья Соломонович (Элиас Залманович) (1893–1940) — брат Е.С. Ежовой. Родился в Гомеле, из мещан. Зав. торгово-снабженческой частью издательства «Ведомости Верховного Совета РСФСР». Арестован 18 июня 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 2 февраля 1940 г. Расстрелян 3 февраля 1940 г. Реабилитирован 23 мая 1957 г. — 204, 213

Филатов — в 1915–1916 гг. сослуживец Н.И. Ежова, погиб на фронте — 29, 365

Фирин (Пупко) Семен Григорьевич (1898–1937) — нач. Дмитровского ИТЛ и зам. нач. ГУЛАГ НКВД СССР. Арестован 9 мая 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Реабилитирован 2 июня 1956 г. — 77, 299, 304, 307–310

Фитин Павел Михайлович (1907–1971) — с ноября 1938 г. зам., а с мая 1939 г. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР — 83

Фриновская Нина Степановна (1903–1940) — аспирантка Ин-та истории АН СССР. Арестована 12 апреля 1939 г. Приговорена ВКВС СССР к расстрелу 2 февраля 1940 г. Расстреляна 3 февраля 1940 г. Реабилитирована 12 января 1966 г. — 203, 206

Фриновский Михаил Петрович (1898–1940) — с октября 1936 г. зам. наркома, а с апреля 1937 г. 1-й зам. наркома внутр. дел СССР, с сентября 1938 г. нарком военно-морского флота СССР. Арестован 6 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 4 февраля 1940 г. Расстрелян 8 февраля 1940 г. Не реабилитирован — 68, 75, 76, 80–83, 98–101, 104, 113, 118, 126, 127, 130, 132, 137, 139, 150–152, 155, 157, 159–162, 164, 166–168, 171, 172, 180, 186, 193, 197, 198, 203, 204, 206, 212, 221, 287, 320, 350, 355–359, 363–365, 371, 373, 377, 389

Фриновский Олег Михайлович (1922–1940) — учащийся Юкласса 2-й московской спецшколы. Арестован 12 апреля 1939 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 января 1940 г. Расстрелян 22 января 1940 г. Реабилитирован 12 января 1966 г. — 151, 203, 206

Ханик Лев Осипович (1902–1934) — служащий. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 декабря 1934 г. Реабилитирован 30 ноября 1990 г. — 247

Хатаевич Мендель Маркович (1893–1937) — 2-й секретарь ЦК КП(б) Украины. Арестован 9 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 25 января 1956 г. — 18, 23, 140

Хаютин Лазарь — 27, 204

Хаютина Е.С. — см. Ежова Е.С.

Хлевнюк О.В. — историк — 32, 41, 42, 59, 64, 119, 121, 144, 227

Хрусталев Георгий Георгиевич (1888–1937) — ст. консультант «Союзтекстильшвейторга» в Москве. Арестован 8 марта 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Реабилитирован 23 октября 1958 г. — 258–260

Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971) — с 1935 г. 1-й секретарь Московского обкома и горкома ВКП(б), в 1938–1947 гг. 1-й секретарь ЦК КП(б) Украины, с 1939 г. член Политбюро ЦК ВКП(б), в 1953–1964 гг. Первый секретарь ЦК КПСС, одновременно с 1958 г. председатель СМ СССР, Герой Советского Союза (17.04.64) — 5, 83, 98, 117, 119, 127, 132, 142, 149, 157, 174, 179, 180, 193, 326, 328, 329

Цвигун Семен Кузьмич (1917–1982) — с 1967 г. 1-й зам. пред. КГБ при СМ СССР, генерал армии. Застрелился 19 января 1982 г. — 293

Цейтлин Александр Григорьевич (1901–1962) — писатель, литературный критик — 310

Цесарский Владимир Ефимович (1895–1940) — с апреля 1935 г. референт-докладчик Секретаря ЦК ВКП(б) (Ежова), с октября 1936 г. Особоуполномоченный при наркоме внутренних дел СССР, с ноября 1936 г. нач. учетно-регистрационного отдела (8 отдела) ГУГБ НКВД СССР, с марта 1938 г. нач. 4 отдела 1 упр. НКВД СССР, с мая 1938 г. нач. УНКВД Московской обл., с сентября 1938 г. нач. Ухто-Ижемского ИТЛ. Арестован 9 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 21 января 1940 г. Расстрелян 22 января 1940 г. Не реабилитирован — 41, 68, 130, 150, 152, 159, 168, 170, 171, 176, 351, 354, 356

Циклис Савелий Михайлович (1888–1938) — в августе 1934 — июле 1937 гг. нач. АХУНКВД УССР, затем нач. отдела Ивдельского ИТЛ. Арестован 25 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 августа 1938 г. Расстрелян 29 августа 1938 г. Реабилитирован 22 сентября 1956 г. — 78

Чангули Феодосии Иванович — в 1937 г. пом. нач. тюремного отдела УНКВД Ивановской обл. по опер, части, в феврале — апреле 1938 г. пом. нач. Красноярского ИТЛ. Арестован на основании распоряжения НКВД СССР от 4 апреля 1938 г. и направлен для производства следствия в Иваново — 348, 349

Червенков Вылко (1900–1980) — секретарь ЦК, а в 1950–1954 гг. генеральный секретарь ЦК Болгарской компартии — 6

Червяков Александр Григорьевич (1892–1937) — пред. ЦИК БССР. Покончил с собой 16 июня 1937 г. в Минске — 294

Черток Иван Иванович (1877–1937) — пом. нач. 3 отдела ГУГБ НКВД СССР. Покончил с собой 13 апреля 1937 г. — 74, 299

Чкалов Валерий Павлович (1904–1938) — военный летчик. Разбился во время испытательного полета — 179

Чойбалсан Хорлогийн (1895–1952) — в 1935–1939 гг. 1-й зам. премьер-министра Монголии — 118

Чубарь Влас Яковлевич (1891–1939)-член Политбюро ЦК ВКП(б), зам. пред. СНК СССР. Арестован 4 июля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 26 февраля 1939 г. Расстрелян 26 февраля 1939 г. Реабилитирован 24 августа 1955 г. — 85, 119, 193, 249

Шанин Александр Михайлович (1894–1937) — нач. Транспортного отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 22 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 14 августа 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Не реабилитирован — 74, 75, 77, 299

Шапиро Исаак Ильич (1895–1940) — с марта 1935 г. пом. пред. КПК при ЦК ВКП(б), с января 1937 зам. нач. секретариата НКВД СССР, с июля 1937 г. нач. 9 отдела ГУГБ НКВД СССР, одновременно с августа 1937 г. нач. секретариата НКВД СССР, с марта 1938 г. нач. 1 спец. отдела НКВД СССР. Арестован 13 ноября 1938 г. приговорен ВКВС СССР к расстрелу 4 февраля 1940 г. Расстрелян 5 февраля 1940 г. Реабилитирован 28 ноября 1956 г. — 41, 68, 139, 150, 152, 163, 164, 170, 171, 182, 186, 192, 350–352, 354

Шарикова Валентина — работница станкостроительного з-да им. Серго Орджоникидзе — 191

ШашковЗосима Алексеевич (1905–1984) — с 1938 г. зам. наркома водного транспорта СССР, с апреля 1939 г. нарком речного флота СССР — 200

Шварц Сергей Соломонович (1894–1940) — нач. отдела судебной защиты наркомата юстиции СССР. Арестован 20 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 1 февраля 1940 г. Расстрелян 2 февраля 1940 г. Реабилитирован 22 сентября 1956 г. — 204, 206

Шеболдаев Борис Петрович (1895–1937) — 1-й секретарь Курского обкома ВКП(б). Арестован 10 июня 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 3 октября 1937 г. Расстрелян 30 октября 1937 г. Реабилитирован 14 марта 1956 г. — 90, 294

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905–1995) — в 1935–1937 гг. работник аппарата ЦК ВКП(б), в 1956–1957 гг. кандидат в члены Президиума ЦК КПСС — 127, 216, 217,219

Шкирятов Матвей Федорович (1883–1954) — в 1927–1934 член коллегии наркомата РКИ СССР, с 1934 г. член Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), с 1939 г. зам. председателя Комиссии партийного контроля, с 1952 г. председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС — 27, 44, 46, 66, 86, 150, 170, 176, 180

Шмидт Василий Владимирович (1886–1938) — пред. Приморского облплана, Хабаровск. Арестован 4 января 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован в июле 1957 г. — 62, 251, 294

Шмидт Дмитрий Аркадьевич (1896–1937) — командир 8 мех. бригады Киевского В.О. Арестован 2 августа 1936 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 19 июня 1937 г. Расстрелян 20 июня 1937 г. Реабилитирован 6 июля 1957 г. — 251

Шмидт Отто Юльевич (1891–1956) — советский полярный исследователь, директор Арктического ин-та — 204

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984) — советский писатель — 170, 176, 177, 184, 185

Шпигельглаз Сергей Михайлович (1898–1940) — зам. нач. ИНО ГУГБ НКВД СССР. Арестован 2 ноября 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 28 января 1940 г. Расстрелян 12 февраля 1940 г. Реабилитирован 10 ноября 1956 г. — 83, 182

Шрейдер Михаил Павлович (1902–1978) — с 1919 г. в органах ВЧК, в 1938 г. нач. УРКМ и зам. наркома внутр. дел Казахстана. Арестован 16 июня 1938 г. Приговорен Военным трибуналом Московского ВО 3 июля 1940 г. 10 годам заключения. Отбывал наказание в Северном ж.-д. лагере. Освобожден в июле 1942 г. досрочно и направлен на фронт. После войны работал на хозяйственной работе в Моссовете — 99

Штейн (Рубинштейн) Александр Петрович (1906–1993) — советский писатель — 76

Штейнбрюк Отто Оттович (1892–1937) — нач. отдела в Развед. упр. РККА. Арестован 21 апреля 1937 г. Приговорен «в особом порядке» к расстрелу 21 августа 1937 г. Расстрелян 21 августа 1937 г. Реабилитирован 10 сентября 1957 г. — 302

Щаденко Ефим Афанасьевич (1885–1951) — с ноября 1937 г. зам. наркома обороны СССР — 84

Щедрин Н. (Салтыков Михаил Евграфович) (1826–1889) — русский писатель, сатирик — 330

Эйдеман Роберт Петрович (1895–1937) — пред. Центрального совета Осоавиахима, комкор. Арестован 22 мая 1937 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР к расстрелу 11 июня 1937 г. Расстрелян 12 июня 1937 г. Реабилитирован 31 января 1957 г. — 293

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948) — советский кинорежиссер — 154

Эйсмонт Николай Болеславович (1891–1935) — нарком снабжения РСФСР, исключен из партии 24 ноября 1932 г. Приговорен ОСО при Коллегии ОГПУ 16 января 1933 г. к 3 годам заключения. Освобожден в феврале 1935 г. Погиб в автокатастрофе 22 марта 1935 г. Реабилитирован в феврале 1962 г. — 251

Эйхе Роберт Индрикович (1890–1940) — нарком земледелия СССР. Арестован 29 апреля 1938 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 2 февраля 1940 г. Расстрелян 4 февраля 1940 г. Реабилитирован 14 марта 1956 г. — 95, 107, 119, 124

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967) — советский журналист, писатель — 205

Эсаулов Анатолий Александрович (1905–1954) — с января 1939г. ст. следователь следств. части НКВД СССР, с сентября 1939г. зам. нач. следств. части ГУГБ НКВД СССР — 202, 379

Ягода Генрих Григорьевич (1891–1938) — в 1934–1936 гг. нарком внутренних дел СССР, с сентября 1936 г. нарком связи СССР. Арестован 29 марта 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 13марта 1938 г. Расстрелян 15 марта 1938 г. Не реабилитирован — 6, 26, 35, 38, 39, 40, 48, 49, 56, 58–63, 65–72, 74–77, 81, 85, 89, 91, 138, 150, 154–156, 160, 167, 181, 224, 225, 233, 242–243, 250, 251, 272, 293, 297–313, 354, 371, 378, 385

Якир Иона Эммануилович (1896–1937) — командующий войсками Киевского ВО, командарм 1 ранга. Арестован 28 мая 1937 г. Приговорен Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР к расстрелу 11 июня 1937 г. Расстрелян 12 июня 1937 г. Реабилитирован 31 января 1957 г. — 293, 336

Яковлев Александр Иванович (1900–1937)-уполномоченный КПК при ЦК ВКП(б) по Саратовской обл. Арестован 20 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 27 ноября 1937 г. Расстрелян 27 ноября 1937 г. Реабилитирован 25 апреля 1956 г. — 221

Яковлев Александр Николаевич (1923–2005) — с декабря 1992 г. пред. Комисси по реабилитации жертв политических репрессий — 212

Яковлев Александр Сергеевич (1906–1989) — авиаконструктор — 230

Яковлев (Эпштейн) Яков Аркадьевич (1896–1938) — нарком земледелия СССР, затем зав. отделом с.х. ЦК ВКП(б). Арестован 12 октября 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 29 июля 1938 г. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 5 января 1957 г. — 24

Якушев (Бабкин) Лаврентий Трофимович (1903–1986) — с августа 1938 г. нарком внутр. дел Крымской АССР. Арестован 18 декабря 1938 г. Приговорен ВКВС СССР 20 июня 1939 г. к 20 годам заключения. Досрочно освобожден из Северо-восточного ИТЛ по Постановлению Президиума Верховного Совета СССР от 9 октября 1941 г. С октября 1941 г. в отряде ОСНАЗ НКВД и в составе партизанских отрядов в немецком тылу — 182

Янишевский Дионис Юлианович (1898–1938) — зам. нач. ОО УГБ УНКВД Ленинградской обл. Приговорен ВКВС СССР 23 января 1935 г. «за преступную халатность» к 2 годам заключения. Приговорен к расстрелу и расстрелян в январе 1938 г. Реабилитирован — 23 7

Янковский — арестован в 1935 г. по обвинению в «польском шпионаже» — 247

Ярославский Емельян Михайлович (Губельман Миней Израилевич) (1878–1943)-в 1921–1922 гг. член ЦК РКП(б), в 1939–1943гг. член ЦК ВКП(б), с 1931 г. председатель Всесоюзного общества старых большевиков-44, 193

Ясенский Бруно (Виктор Яковлевич) (1901–1938) — писатель. Арестован 31 июля 1937 г. Приговорен ВКВС СССР к расстрелу 17 сентября 1938 г. Расстрелян 17 сентября 1938 г. Реабилитирован в декабре 1955 г. — 310

Имеется в виду приказ НКВД СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Опубликован в: Книга памяти жертв политических репрессий. Ульяновск, 1996. С. 766–780; в сокращении: Труд. 1992.4 июля; а также: Московские новости. 1992. № 25.

Термин появился сразу же после смещения Ежова. Например, о последствиях «ежовщины» В.И. Вернадский писал в своем дневнике 4 января 1939 года (Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М., 2003. С. 77).

В советское время с 1955 по 1989 гг. город носил название Капсукас.

В своих последующих сочинениях Ежов иногда использовал псевдоним «Н. Книжник». См.: Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит: Ежов и ежовщина 1936–1938 гг. СПб., 1998. С. 21.

Правда, тут же Дризул пожалел о том, что не согласовал передачу рукописи в журнал с ЦК ВКП(б) и 20 ноября 1937 г. отослал копию Поскребышеву, приложив покаянную записку.

В 1930-е годы в Малой Советской Энциклопедии утверждалось, что «махаевщина» представляла собой течение в рабочем движении, сочетающее «элементы анархизма» с «извращенным марксизмом», ориентированное на низкоквалифицированных рабочих, деклассированные элементы и уличных хулиганов. Причем интеллигенция, согласно «махаевцам», — «класс по самой своей природе привилегированный и эксплоататорский» и он враждебен рабочему классу, ибо навязывает ему социализм, при котором «власть капиталистов и интеллигенции будет заменена властью одной интеллигенции» (Малая Советская Энциклопедия. М., 1930. Т. 5. С. 43–44).

В 1917 г. Каганович вел партийную работу в Гомельской и Могилевской губерниях Белоруссии, а Хатаевич был партийным функционером в Гомеле. Ежов, по-видимому, встретился с Кагановичем в ноябре 1917 года, когда тот выступал на митинге железнодорожников и солдат в Витебске (Полянский А. Ежов: История «железного» сталинсткого парткома. М., 2001. С. 71).

Орфография и пунктуация письма сохранены.

Фадеев ошибочно пишет «Батурминская республика».

Во время лечения он познакомился с Галиной Егоровой, женой будущего Маршала Советского Союза А.И. Егорова (ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп.6. Д. 1. Л.321).

Этот визит продолжался полчаса. 29 ноября он был принят снова, в этот раз уже на полтора часа.

С 1927 года Ежовы жили в доме № 10/16 по Молочному переулку, кв. 20 (рядом с Остоженкой).

В конце 1920-х и начале 1930-х годов Ежов жил в доме № 1 по улице Остоженка, кв. 21, без Титовой (ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 14. Д. 46). Позднее он, скорее всего, жил в доме № 1 по 1-му Неопалимовскому пер., кв. 3, а затем в Мамоновском пер. (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 375. Л. 63; Д. 376. Л. 82–83).

Ежов перестал посещать квартиру Москвина после того, как он занял его место в ЦК в начале 1934 г., и их отношения испортились.

Во время чистки 1921 г. было исключено 156 900 из 585 000 членов партии (Suny R. G. The Soviet Experiment. New York, 1998. P. 254). С 1921 г. до июня 1928 г. в результате чистки 1921 г. и последующих проверок, а также в результате работы контрольных комиссий из партии было исключено или покинуло ее ряды 435 075 человек (Ежов Н., Мехлис Л., Поспелов П. Правый уклон в практической работе и партийное болото // Большевик. 1929. № 16. С. 56). В результате чистки 1929 г. из партии было исключено 170 тысяч человек, то есть около 11% от ее состава; однако, последующее рассмотрение апелляций и восстановление в партии снизили число исключенных до 133 тысяч (Rigby Т. Н., Communist Party Membership in the U.S.S.R. 1917–1967. Princeton, N.J. 1968. P. 178–179).

Во время чисток 1933–1934 гг. было исключено 22% от всего числа членов партии, а фактически, число членов снизилось на 33% — 1,2 миллиона человек (Rigby Т.Н. Communist Party Membership in the U.S.S.R. 1917–1967. P. 104). Подругам данным исключенные составили 18% от общего числа (2 миллиона членов и 1,2 миллиона кандидатов в члены партии). См.: Getty J. A.,Naumov O.V. The Road to Terror… P. 126.

Примеры деятельности Ежова: исключение в 1933 г. из партии Цейтлина и Шляпникова, см.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 69–70; Там же. 1990. № 1.С. 50.

См. док. № 6.

См. док. № 3.

Интересно отметить, июньский 1936 года пленум решил, что Енукидзе имеет право подать апелляцию на восстановление в партии (Getty J. A., Naumov O. V. The Road to Terror… P. 178).

В другом источнике указано, что во время кампании проверки было исключено 263 885 человек, то есть 11,1% от всего состава партии (Getty J. A., Naumov O.V. The Road to Terror… P. 275).

Два года спустя, в марте 1938, в письме к Сталину Варга осмелился протестовать против массовых арестов политэмигрантов (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 73. Д. 48. Л. 96–99). Тем не менее, он уцелел во время террора 1930-х и лишь в 1940-е годы подвергся критике за свои экономические воззрения и принужден к самокритике.

Сын Маленкова пишет, будто его отец вспоминал о том, что в 1936 году Ежов был направлен в Германию «для лечения от педерастии» (Маленков А.О. моем отце Георгии Маленкове. М., 1992. С. 35). Это совершенная бессмыслица. О своих гомосексуальных наклонностях Ежов заговорил только на следствии, а до того такой проблемы не существовало. Тем более нелепо предположить, что в Третьем рейхе от этого «лечат». Там за это наказывали, как и в СССР. А то, что «попутно в Германии, — как пишет сын Маленкова, — Ежов изучил и заимствовал методы гестапо», — также вымысел. Какого-либо «обмена опытом» в условиях существовавших тогда отношений между СССР и Германией просто не могло быть. Да и кто пустил бы Ежова на «стажировку» в гестапо?

См. док. № 4.

В 1932 году сын Троцкого Седов, с одобрения самого Троцкого, организовал то, что они называли «блоком» с оппозиционерами в СССР. Это не имело большого значения, не было также никаких противозаконных планов, как можно было бы судить; более того, этот блок никогда в действительности не функционировал. В июне-июле 1936 года к Сталину поступили сведения о блоке через советского агента за границей. Среди прочего, эта переписка указывает на то, что Иван Смирнов предложил сыну Троцкого сформировать в Советском Союзе объединенную оппозицию из троцкистов, зиновьевцев и прочих (Broue P. Trotsky et le bloc des oppositions de 1932 // Les Cahiers Leon Trotsky 1980 (January-March). P. 5–37; Thurston R.W. Ufe and Terror in Stalin's Russia… P. 25–26; Gettyj- A., Naumov O. V. The Road to Terror… P. 257).

См. док. № 5.

См. док. № 5.

См. док. № 9.

После ареста на допросе Ягода утверждал, что в сентябре 1936 г. по его указаниям сотрудник НКВД прослушивал телефонные разговоры Сталина с Ежовым, и этот сотрудник доложил Ягоде, что «Сталин вызывает Ежова в свою резиденцию в Сочи» (Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР… С. 147).

См. док. №14.

См. док. № 6.

См. док. № 9.

Для любого, знакомого с химией, показания Ягоды и признания Буланова, подтвержденные на процессе 1938 года, выглядят совершенной бессмыслицей. Ртуть не растворяется в серной кислоте, как это показал Буланов, а лишь в азотной кислоте. И даже если предположить, что использовалась азотная кислота, то получившийся в результате раствор нитрата ртути не является летучим и представляет опасность лишь при непосредственном попадании в организм, то есть чтобы получить отравление, пришлось бы ^лизать пропитанные портьеры и покрывала.

См. док. № 8.

Сотрудник советской разведки Игнатий Рейсе (Порецкий), бежавший в 1937, был убит 4 сентября того же года вблизи Лозанны агентами НКВД, которыми руководил заместитель начальника иностранного отдела ГУГБ Сергей Шпигельглаз. Предположительно Сталин хотел, чтобы демонстративное убийство Рейсса послужило предостережением для других (Петров Н. Убийство Игнатия Рейсса // Московские новости. 1995. № 63). Тогда же, 22 сентября, один из лидеров белогвардейской эмиграции, генерал Евгений Миллер, был похищен в Париже агентами НКВД, которыми также руководил Шпигельглаз. Миллер был переправлен в СССР и осужден (Петров Н., Геворкян Н. Конец агента 13 // Московские новости. 1995. № 86).

См. док. № 6.

Статистика антиармейского террора // Военно-исторический архив. № 2. С. 105-117. Другая цифра в том же источнике — 38 352 командиров уволено, 9900 — из них арестовано (С. 114). По данным О. Сувенирова в 1937–1939 гг. более 11 000 командиров и политработников Красной Армии были арестованы по обвинениям в заговорах, терроризме, контрреволюции, шпионаже, саботаже и т.д. (за исключением тех, кто был арестован НКВД после увольнения). См.: Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. С. 137,301.

Согласно Хлевнюку, эта комиссия из пяти членов первоначально предназначалась для рассмотрения вопросов, относящихся к деятельности НКВД. См.: Khlevnyuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937–1938 // Cooper J. et al., Soviet History, 1917–53: Essays in Honour of R. W. Davies London, 1995. К 166.

В другом источнике упоминается Вильгельм Флорин вместо Мануильского: Courtois S., Panne J.-L. Le Komintern a Taction. P. 327.

См. док. № 6.

Как утверждают родственники Пятницкого, некоторые из членов ЦК намеревались «публично выступить против террора, а, следовательно, и против Сталина». Якобы во время пленума Каминский и Пятницкий протестовали против продления чрезвычайных полномочий НКВД, предлагавшегося Ежовым и Сталиным. Однако документального подтверждения этой версии нет (Пятницкий В. Заговор против Сталина. М., 1998. С. 45, 55, 67, 83, 100–101, 362–63, 365–66). Более того, на этом пленуме и не мог ставиться вопрос о продлении каких-либо чрезвычайных полномочий, так как последние никогда не предоставлялись НКВД.

Согласно одному из источников на Носова уже оказывалось давление со стороны НКВД в апреле 1937 года с целью получения санкции на арест одного из бывших троцкистов, работавших в Иваново; когда он отказался, то его обвинили в протекционизме (Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.). С. 192.) См. также критические статьи о Носове: Правда. 1937.13 мая, 4 июля.

Во время этого совещания Радзивиловский еще не был начальником управления НКВД Ивановской области: до него был приглашен его предшественник В.А. Стырне, а сам Радзивиловский был назначен лишь 20 июля. Возможно, он присутствовал в своей прежней должности заместителя начальника управления НКВД Москвы.

Это число было утверждено решением Политбюро 9 июля, а приказом № 00447 от 30 июля «лимит» по первой категории для Западно-Сибирского края был установлен всего 5 тысяч человек (См. сводную таблицу: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим»… С. 12–150).

См. док. № 6.

По официальным монгольским данным, между 1937–1939 гг. «Монгольская Тройка» из 25 тысяч арестованных приговорила к расстрелу 20 тысяч. (Источник: Sandag S., Kendall H.H. Poisond Arrows: The Stalin — Choilbalsan Mongolian Massacres, 1921–1941. Bondler, Colorado. P. 84–85.)

С июля 1934 года специальные коллегии, составлявшие часть обычных республиканских и областных судов, стали рассматривать дела НКВД. В отличие от двоек, троек и т.п., это были полностью официальные органы. В августе 1938 года они были упразднены новым законом о судопроизводстве.

См. док. №18.

На пленуме ЦК в июне 1957 года Каганович и Молотов подтвердили, что членам ЦК и всех областных комитетов была разослана инструкция, разрешавшая применение пыток к заключенным; ее написал сам Сталин и подписали, по крайней мере, Каганович и Молотов. Хрущев заявил на XX съезде в 1956 году, что исходный документ не смогли найти в архивах, так как оригинал был уничтожен и в наличии была только копия (См.: Исторический архив 1993. № 3.88–89).

30 июля. Ефимов не был оригинален: 27 июня новый начальник спецотдела ГУГБ в официальном документе писал, что в армии появилась новая поговорка: «Это вам, господа, не ягодка, а ежовы рукавицы» (Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. С. 146). За две недели до этого, 13 июня, в частной беседе нарком юстиции Николай Крыленко упомянул те же «ежовы рукавицы» (Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.). С. 194).

Только с мая по октябрь 1937 года имя Ежова было присвоено республиканским курсам партийных активистов, райкому партии, химическому комбинату, погранотряду (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. А-977–978,981,989). См. также: Поспелов Е.М. Имена городов: вчера и сегодня (1917-!992). М., 1993. С. 32.

В полнотекстовом варианте 148 строк. Здесь поэма приводится с небольшими сокращениями.

В январе 1935 г. Ежов жил в Малом Палашевском переулке (д. 4, кв. 8), примыкающем к Тверской улице рядом с Пушкинской площадью (ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 15. Д. 76. Л. 53). Позднее, вероятно с 1935 года, у него была квартира в Кремле, в 1-ом доме правительства кв. 87 (Там же. Оп. 30. Д. 99).

См. док. № 14.

См. док. № 17.

Некоторые авторы полагают, что и с ней и с ее мужем Ежов также имел интимные отношения. (Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 122).

Такала И. отмечает затишье с 5 по 20 января 1938 г.; Чухин И. пишет о бездействии карельской тройки с 31 декабря 1937 г. по 17 января 1938 г. Но уже 14 января центральный аппарат НКВД в Москве спускает в региональные органы приказ о продолжении работы троек. См.: Такала И. Национальные операции ОГПУ-НКВД в Карелии // В семье единой: национальная политика партии большевиков на северо-западе России в 1920–1950-х гг. / Под ред. И. Такала и Т. Вихавайнена. Хельсинки-Петрозаводск, 1998. С. 190–191; Чухин И. Карелия-37: идеология и практика террора. С. 18, 147. См. также: Hlevniuk О. Les mecanismes de la 'Grande Terreur' des annees… P. 201.

При проведении «национальных» операций присылаемые с периферии «альбомы», состоящие из фамилий арестованных и предлагаемого наказания, до подачи на утверждение центральной двойке, т.е. Ежову и Вышинскому, просматривались начальниками основных отделов или хотя бы начальником Учетно-регистрационного отдела В.Е. Цесарским, смененным в конце марта 1938 года И.И. Шапиро.

См. док. № 12.

Имя одаренного и необычайно находчивого разбойника, главаря шайки «Червонных валетов» из цикла романов французского писателя Понсон дю Терраиля «Похождения Рокамболя». Российское издание: Похождения Рокамболя. Парижские драмы. В 15-ти томах. СПб., 1901.

См. док. № 17.

См. док. №17.

См. док. № 17.

Список с именами 134 чекистов был утвержден Сталиным 20 августа (АПРФ. Ф.3. Оп. 24. Д. 417. Л. 248–253), большинство из них были незамедлительно расстреляны — 26 и 29 августа.

См. док. №17.

Коллегия НКВД была создана решением Политбюро ЦК ВКП(б) П60/62 от 5 апреля 1938 г. в следующем составе: Н.И. Ежов, М.П. Фриновский, Л.Н. Вельский, Л.М. Заковский, С.Б. Жуковский, В.В. Чернышев, А.А. Ковалев и В.А. Каруцкий. Однако решение осталось только на бумаге, к работе Коллегия не приступала. А к августу 1938г. из 8 ее членов на работе в НКВД осталось лишь 5. Заковский был арестован, Каруцкий застрелился, Вельский перешел на работу в НКПС.

Вероятно, это было в конце сентября — начале октября 1938 г. См.: Данное издание. С. 169.

До Берии первым секретарем ЦК КП(б) Грузии был Мамулия. Впоследствии его обвинили в «уклонизме», а в 1937 г. он был арестован и расстрелян.

Задолго до этого, в 1922 году, в Баку Берию превозносили за чекистские методы работы — с применением пыток во время допросов, чтобы заставить заключенных признаться. См.: Попов Б. С, Оппоков В.Г. Бериевщина // Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 89; Социалистический вестник. 1922. № 16. С. 12.

См. док. № 14.

См. док. № 14.

См. док. № 17.

Вопреки утверждению Хлевнюка, задержка с принятием постановления не была связана с какими-либо перестановками в аппарате НКВД. Не боялся Сталин и каких-либо сюрпризов «перед решительным ударом». Приостановление террора не явилось ни ударом, ни сюрпризом для регионального руководства (См.: Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 212).

См. док. № 14.

См. док. № 17.

См. док. №16.

См. док. № 15.

По показаниям Дементьева: «Она плохо спит, — сказал Ежов, — я ей пошлю средство чтоб она покрепче уснула и больше не просыпалась». (Там же. Л. 276–277.)

См. док. № 20.

См. документ № 14.

См. док. № 18.

Совсем недолго пароходу оставалось бороздить морские просторы под этим названием. См. док. № 7.

3 приказа — 29 марта, 8 — 1 апреля, 1 — 2 апреля, 2 — 3 апреля, 1 — 4 апреля, 6 — 7 апреля, 1 — 8 апреля, 3 — 9 апреля (РГАЭ. Ф. 7458. Д. 5222–5223).

Вместо имени В.А. Балицкого, незадолго до этого арестованного, стадиону решением Политбюро ЦК КП(б) Украины 13 июля 1937 г. присвоили имя Ежова (Шаповалл Ю. I., Золотарьов В.А. Всеволод Балицкий. Особа, час, оточення. Киïв, 2002. С. 353.)

Видимо поэтому еще недавно датой ареста Ежова считалось 10 июня 1939 г. (См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 94.)

См. док. № 20.

За два месяца до этого, 30 января 1939г., Берия просил санкции Сталина на арест Ивана Ежова, но Сталин не торопился, видимо, не желал вспугнуть главную дичь — Николая Ежова. (См.: Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР СМЕРШ. 1939-март 1946… С. 21–22.)

По словам сына Олега, Фриновский был арестован 5 апреля. (См.: ЦА ФСБ. Ф 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 6.) Но, возможно, арест был произведен в ночь с 5 на 6 апреля.

См. док. №17.

Хотя по сведениям А. Полянского обвинение в педерастии предъявлялось (Полянский А. Ежов: история «железного» сталинского наркома… С. 291). С 1933 года в СССР «педерастия» (мужеложство), действительно, стало наказуемым по закону. Труд. 2000. 24 февраля; В. dejong. An Intolerable Kind of Moral Degeneration: Homosexuality in the Soviet Union// Review of Socialist Law. 1982. P. 342.

Отдельные авторы называют иную дату суда — 2 февраля (См.: Лиханов Д., Никонов В.Я. почистил ОГПУ; Цитриняк Г. Расстрельное дело Ежова…).

О дате расстрела — 4 февраля — пишет большинство авторов. Действительно же акт о приведении приговора в отношении Ежова в исполнение датирован 6 февраля 1940г. (ЦАФСБ. Ф.7.)

В одном источнике в сильно приукрашенной форме и с сомнительной достоверностью описывается, что после вынесения приговора Ежов был в полубессознательном состоянии и парализован страхом. В тюремном коридоре, по дороге от его камеры к месту исполнения приговора (в том же здании) ему приказали раздеться и провели обнаженного через строй его бывших подчиненных. Кто-то ударил первым. Затем удары посыпались градом. Они били его кулаками и ногами, охранники били прикладами. Ежов закричал, упал на каменный пол, его подняли и потащили дальше, продолжая избивать. На место его приволокли еле живого, возможно, почти уже мертвого. Все, кто был, вели себя необузданно и без команды начали разряжать пистолеты и револьверы в залитое кровью тело когда-то всесильного и грозного наркома. (См.: Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 154–155; Камов Б. Смерть Николая Ежова… С. 43.)

В 50-е годы, когда было принято сообщать родственникам расстрелянных вымышленные даты и причины смерти «осужденных без права переписки», о Ежове родственникам сообщили, что он «умер от кровоизлияния в мозг 14 сентября 1942 г.».

Жена и сын Фриновского тоже были приговорены к смертной казни (Отечественная история. 1996. №4. С. 176–177).

Однажды, вскоре после окончания Второй мировой войны, когда Наташе было 14 лет, к ней приехала повидаться ее бывшая няня, которая даже хотела удочерить ее, но отказалась от этой идеи, поняв, что не справится с девочкой (Жаворонков Г.И. снится ночью день… С. 55–57).

См. док. № 18.

«Большевик Марат» — так его величали Александр Безыменский и Александр Фадеев. См. Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 108; РГАСПИ. Ф. 671. Он. 1. Д. 270. Л. 69–86.

См. док. № 14.

На суде Ежов признал, что приказал избивать Марьясина (Московские новости. 1994. № 5).

См. док. № 17.

Вписано от руки.

Опущены разделы «качественный состав агентуры» и второй вариант раздела «агентура».

Имеется ввиду агентурное сообщение.

Имеется ввиду А.И. Спиридович — генерал-майор царской полиции.

В тексте документа отточие.

Документ не подписан.

Датируется по содержанию.

Имеется в виду закрытое письмо ЦК ВКП(б) от 13 мая 1935 г. «О беспорядках в те, выдаче и хранении партбилетов и о мероприятиях по упорядочению этого дела». (См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 963. Л. 38–43.)

Н.К. Крупская обращалась к Сталину с жалобами о недостаточном внимании к школам для взрослых, о музеях, в т.ч. о музее-кабинете Ленина и т.п. Ежов принимал Крупскую и о результатах разговора с ней информировал Сталина письмом от 6 сентября 1935 г. (См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 729. Л. 68–70.)

Приложение в деле отсутствует.

В тексте документа — «президентов».

Так в тексте документа.

Документ не подписан.

На следующем листе дела (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11 Д. 729 Л. 85). 252

О деле Зафрана Ежов также рассказал в своем докладе на февральско-мартовском (1937) пленуме ЦК ВКП(б) и этот эпизод вошел даже в резолюцию пленума. (См.: Вопросы истории. 1994. № 10. С. 23–24; Там же. 1995. № 2. С. 24.)

См. док. № 2.

Имеется в виду аргументация 1930 г., приведшая к слиянию отделов ОО и КРО ОГПУ. Тогда ОО оказался под огнем критики за то, что изрядную часть своих усилий освящал изучению политических настроений в войсках, которые, в свою очередь, были следствием недостатков снабжения Красной Армии продовольствием и всеми необходимыми материалами, вплоть до портянок.

Так в тексте документа.

На февральско-мартовском (1937) пленуме ЦК ВКП(б) Ежов в докладе вновь Упомянул этот эпизод и назвал фамилию — В.А. Илинич. (См.: Вопросы истории. 1994. №10. С. 21.)

Политбюро ЦК ВКП(б) 13 мая 1939 г. утвердило предложение НКВД о переименовании парохода «Николай Ежов» в «Феликс Дзержинский» (Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР СМЕРШ. 1939-март 1946. С. 81).

Заголовок документа.

Заголовок вписан от руки.

Здесь и далее даты показаний не проставлены.

Так в тексте документа.

Под псевдонимом «А-270» на советскую разведку работал австриец Позаннер Курт, которого ОГПУ, в конце концов, посчитало «дезинформатором» (Военно-исторический архив. Вып. 2. М., 1997. С. 12–13).

Фрагмент, заключенный в угловые скобки — зачеркнут.

Дальневосточный край.

Фрагмент, заключенный в угловые скобки — зачеркнут.

Так в тексте документа.

Опущены материалы к разделам доклада о «заговоре правых», «военном заговоре», «контрреволюционной организации в Кремле», «диверсионно-шпионской сети польской разведки в СССР» и о различных региональных «троцкистско-террористических». «правых», «шпионско-диверсионных», «эсеровских» и «монархических» центрах.

Ежов подготовил к этому совещанию письменный доклад, но зачитывать его не стал. (См.: ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 5. Л. 42–66.)

Здесь и далее опущены служебные пометы о смене стенографисток и их фамилии.

В документе — «подсыпают».

Так в тексте документа.

Пропуск в стенограмме.

Так в тексте документа, вероятно правильно «шахрайства», т. е. обмана, жульничества.

Так в тексте документа, вероятно правильно «чохом».

Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 31 января 1938 г. Украине был выделен дополнительный лимит на репрессии против «бывших кулаков, уголовников и активного антисоветского элемента» по первой категории на 6 тысяч человек и по второй — 1 тысяча человек (Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 467).

17 февраля 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло следующее решение: «Дополнительно разрешить НКВД Украины провести аресты кулацкого и прочего антисоветского элемента и рассмотреть их дела на тройках, увеличив лимит для НКВД УССР на тридцать тысяч» (Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 489).

Пропуск в тексте стенограммы.

Так в тексте документа.

Пропуск в тексте стенограммы.

Украинская военная организация.

Текст, заключенный в угловые скобки, зачеркнут.

Так в тексте документа.

Не приводятся.

Речь идет о Зинаиде Кориман и Зинаиде Гликиной.

Датируется по штампу регистрации входящей корреспонденции в ЦК ВКП(б).

Вероятно, имеются в виду Григорий Моисеевич Аркус и его жена.

Заявление Ежова от 23 ноября 1938 г. с просьбой об освобождении от должности наркома внутренних дел СССР. (См.: Исторический архив. 1992. № 1. С. 129–130.)

Датируется по содержанию.

Так в тексте документа.

Дата и подпись в документе отсутствуют. Экземпляр письма, отправленный Сталину, в архивах не обнаружен. Письмо могло быть отправлено 27 ноября 1938 г. — этой датой помечена имеющаяся в деле расписка Поскребышева о получении от Ежова пакета для Сталина (РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1 Д. 265 Л. 71).

Письмо с внесенными в него поправками, перепечатанное набело и подписанное Берией, Андреевым и Маленковым, было послано Сталину 1 февраля 1939 г. за тем же регистрационным номером — № 447/Б. На этом экземпляре имеется рукописная помета Ежова: «свои замечания к настоящему акту прилагаю», однако в деле они отсутствуют (См.: АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 409. Л. 3–9). В то же время в бумагах Ежова отложился черновик его письма Сталину следующего содержания: «Дорогой тов. Сталин! 7-го [февраля] я направляю в ЦК ВКП(б) свои замечания и объяснения к акту приема и сдачи дел, а также заявление по выводам комиссии <которые мне пришлось переписать>» (РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1 Д. 265 Л. 70. Слова, заключенные в угловые скобки, зачеркнуты).

Речь идет о созданных согласно приказу НКВД № 00192 от 27 мая 1935 г. тройках при НКВД союзных республик и УНКВД краев и областей для рассмотрения дел об «уголовных и деклассированных элементах и о злостных нарушителях Положения о паспортах». Эти тройки имели полномочия выносить наказание к ссылке, высылке и заключению в ИТЛ до 5 лет включительно по делам, поступившим из милиции, соответственно, в документах и переписке НКВД эти тройки зачастую назывались «паспортными» или «милицейскими». Порядок работы «милицейских троек» был изменен приказом НКВД № 00319 от 21 мая 1938 г. Была объявлена новая инструкция работы «милицейских троек» и подтверждены их полномочия приговаривать к ссылке, высылке и заключению в лагерях до 5 лет включительно.

Текст, заключенный в угловые скобки, вписан от руки.

Абзац, заключенный в угловые скобки, вычеркнут и не вошел в текст письма, направленного Сталину.

Текст, заключенный в угловые скобки, вписан от руки.

Фамилии в скобках вписаны от руки.

Текст, заключенный в угловые скобки, вписан от руки вместо зачеркнутой фразы: «Необходимо Рогинского снять с работы в прокуратуре и исключить его из партии».

Помета на Л. 8 дела.

В тексте документа ошибочно указан 1939 г.

Опущен фрагмент протокола допроса Ежова, где он говорит о «заговоре» в НКВД и его участниках.

Дальневосточному краю.

См. док. № 11.

Речь идет о наркоме внутренних дел ТуркмССР С.Ф. Монакове.

Как правило, приводится предшествующая аресту должность.

Разгон Л. Непридуманное. М., 1991. С. 15.

ЦА ФСБ. Архивно-следственное дело (АСД) Фриновского. № Н-15301. Т. 5. Л. 110–111.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Воспоминания в 4-х кн. Кн. 1. М., 1999. С 173.

Восточная Европа в документах российских архивов 1944–1953. Т. 2. Москва—Новосибирск, 1998. С. 194.

Яковлев А.С. Цель жизни: Записки авиаконструктора. 5-е изд. М., 1987. С. 212–213.

История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков): Краткий курс. М., 1938. С. 197,234,313.

Роговин В. Партия расстрелянных. М., 1997. С. 274,465.

Revelations from the Russian Archives. Washington, D.C. 1997. P. 176.

История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков): Краткий курс. М, 1938. С. 197.

См., например: Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. London, 1990. P. 14; Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. M., 1998. С. 23; Константинов С. Маленький человек // Независимая газета. 2000.13 апреля; Волкогонов Д.А. Сталин. М., 1996. Кн. 1. С. 484; Шепилов Д.Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 5.

ЦА ФСБ.Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 2. Л. 109–158; РГАНИ.Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732 (личное дело Ежова). Л. 9; Пиляцкин Б. «Враг народа» Ежов остается врагом народа// Известия, 1998.4 и 5 июня.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 2. Л. 109–158; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 7, 9.

Расстрельные списки. Москва, 1935–1953. Донское кладбище. М., 2005. С. 163.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 2. Л. 109–159. См. док. № 17. Высказывание о младшем Ежове в автобиографии Е. Скрябиной, возможно, относится не к Николаю, а к Ивану.

См.: Полянский А. Ежов. История «железного» сталинского наркома. М., 2001. С. 42.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 14.

Там же. Л. 7, 7-об.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 20; Султанбеков Б. Сталин и «татарский след». Казань, 1995. С. 188.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 266. Л. 80.

Там же. Л. 30.

Показания И. Дементьева от 22 апреля 1939 г. (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 375. Л. 118.)

См.: Маршал советской разведки // Советская Белоруссия. 1938. 14 июня.

Иванов В.В. Загадка последних дней Горького // Звезда. 1993. № 1. С. 155.

Фадеев А. Николай Иванович Ежов: Сын нужды и борьбы (РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 69–86. Дальнейшие ссылки приводятся без указания архивной легенды).

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 1–11.

Там же. Л. 34.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 51–65.

Минц И. Великая Социалистическая Революция в СССР. М, 1937. С. 52.

Там же.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 266. Л. 78.

Там же. Д. 270. Л. 33.

Там же. Д. 270. Л. 12,33; Haimson L.H. (ed.) The Mensheviks: From the Revolution of 1917 to the Second World War. Chicago, 1974. P. 11.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 266. Л. 80; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л.7–7-об.

Минц И. Великая Социалистическая Революция в СССР. М., 1937. С. 52.

Авторханов А. Мемуары. Франкфурт-на-Майне, 1983. С. 553.

Ковалев В. Два сталинских наркома. М, 1995. С. 177.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 25–27, 36.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 7.

Там же. Л. 8.

Там же. Л. 14.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 246.

Фадеев А. Николай Иванович Ежов… Л. 73.

Султанбеков Б. Сталин и «татарский след». С. 181; Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 14. См. также: Цитриняк Г. Расстрельное дело Ежова: штрихи к портрету палача // Литературная газета. 1992. № 7.

РГАНИ. Регистрационный бланк Ежова 1936 года; Последнее слово Николая Ежова // Московские новости 1994. № 5. См. также: Показания Ежова в апреле 1939 г.: (ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 1. Л. 317–320).

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 10. Л. 127.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 266. Л. 88–89; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 7, 7-об., 12-об., 60.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 54, 55,59, 62, 63,67.

Султанбеков Б. Сталин и «татарский след». С. 183.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 22.

Там же. Л. 1–2.

Беленкин Б. Хороший, плохой, злой: Ежов, Молотов и Сталин в судьбе А. Шляпникова // Право на имя. Биография вне шаблона. (Третьи чтения памяти Вениамина Иофе 22–24 апреля 2005.) СПб., 2006. С. 16.

Янтемир В. Прелюдия к «ежовщине» // Йошкар-Ола. 1996. 28 ноября; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 65,68.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 267. Л. 7-об., 8–11. Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 24, упоминают об этой фотографии, но, к сожалению, авторы не смогли ее найти.

См.: Ленин. Собрание Фотографий и кинокадров. М., 1970. Т. 1. С. 417–418, показана фотография Ленина во время заседания ЦИК, однако лица в окружении удалены.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 267. Л. 12–14 ,6–6-об.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 30.

Там же. Л. 23; Султанбеков Б. Сталин и «татарский след». С. 184.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 32, 33, 36.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 267. Л. 18–19.

Там же. Л. 20.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 17–17-об.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 64.

Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 26.

Фадеев А. Николай Иванович Ежов… Л.74–75.

Тринадцатый съезд РКП(б): Стенографический отчет. М. 1963. С. 722.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 8.

Гнедин Е. Выход из лабиринта. М., 1994. С. 59.

Фадеев А. Николай Иванович Ежов… Л. 77.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 8.

Там же. Л. 44, 53.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 81; Рубцов Ю. Alter ego Сталина: Страницы политической биографии Л. 3. Мехлиса. М., 1999. С. 53.

Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 160.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 49–50.

Там же. Л. 24.

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М., 1999. С. 31, 477.

Разгон Л. Непридуманное. С. 14.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 69.

Там же. Л. 52.

Пятнадацатый съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1962. Т. 2. С. 1522; Шестнадцатая конференция ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1962. С. 697.

Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 32.

Ежов Н., Мехлис Л., Поспелов П. Правый уклон в практической работе и партийное болото // Большевик. 1929. № 16. С. 39–62.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 25.

XVI съезд Всесоюзной Коммунистической Партии (б): Стенографический отчет. М., 1930. С. 771.

Ежов Н. Город — на помощь деревне // Спутник агитатора (для деревни). 1930. № 8. С. 4–9.

Ежов Н.И. Кондратьевщина в борьбе за кадры // Социалистическая реконструкция сельского хозяйства. 1930. № 9–10. С. 1–12.

Ежов Н. Некоторые вопросы подготовки и расстановки кадров // Правда. 1932. 17,20 марта.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 69.

См.: Исторический архив 1994. № 6. С. 25.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732; Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов / Сост. О.В. Хлевнюк, А.К. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая. М., 1995. С. 20, 178; Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М., 1996. С. 200.

Исторический архив 1994. № 6. С. 39–40.

Возвращение памяти: Историко-архивный альманах. М» 3. Новосибирск, 1997. С. 166.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 267. Л. 22–25.

Там же. Ф. 17. Оп. 120. Д. 45. Л.19.

Там же. Л. 55.

См.: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 148732. Л. 9.

См.: Chentalinski V. La parole ressuscitee: Dans les archives litteraires du K.G.B. Paris, 1993. P. 62–65; Поварцов С. Причина смерти — расстрел. Хроника последних дней Исаака Бабеля. М., 1996. С. 39,149–51; Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 33–34,47,160; Vaksberg A. The Prosecutor and the Prey: Vyshinsky and the 1930s' Moscow Trials. London, 1990. C. 199; Жаворонков Г.И. снится ночью день//Синтаксис. 1992. № 32. С. 47,51–52; Интервью с А.Н. Пирожковой // Независимая газета, 16 января 1998.

О Боярском см.: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б)-ВКП(б)-ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 1999. С. 201, 250, 269, 699, 774.

См. док. № 20.

Шенталинский В.А. Донос на Сократа. М., 2001. С. 419.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 1. Л. 323.

Известия. 1933. 5 марта; Расстрельные списки. Вып. 2. Ваганьковское кладбище 1926–1936. М., 1995. С. 202,211.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 12. Л. 83–84.

Московские новости. 1994. № 5.

Medvedev R. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism. Rev. ed. Oxford, 1989. P. 358–359.

Литературная газета. 1990.22 августа.

Ларина (Бухарина) А. Незабываемое. М., 1989. С. 269–70.

Mandelstam N. Hope Against Hope: A Meiuoir. New York. 1970. P. 113,322–325.

Thurston R. W. Life and Terror in Stalin's Russia. New Haven, Conn., 1996. P. 28; Султанбеков Б. Сталин и «татарский след». С. 216.

Разгон Л. Непридуманное. С. 15.

Там же.

Социалистический вестник. 1933.25 ноября. № 23. С. 8–9.

Thurston R.W. Life and Terror in Stalin's Russia. P. 27. См. также: Ковалев В. Два сталинских наркома. С. 177.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 200–201.

Константинов С. Маленький человек // Независимая газета. 2000.13 апреля.

Социалистический вестник. 1933.25 ноября. № 23. С. 9.

Московские новости. 1994. № 5.

Флейшман Л. От Пушкина к Пастернаку. М., 2006. С. 269–297.

Шепилов Д. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 4 С. 6.

Там же.

Medvedev R. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism. P- 358–359.

Getty J. A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Reconsidered, 1933-1938. Cambridge, 1985. P. 50–51; Tucker R. С Stalin in Power: The Revolution from Above. 1928–1941. New York, 1990. P. 221.

XVII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1934. С. 7, 302–304.

XVII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. С. 652–653.

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.) // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Кн. 4. С. 174.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 20.

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 71.

Там же. С. 232.

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 — декабрь 1936 / Под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотников. М., 2003. С 486.

Getty J. A., Naumov O.V. The Road to Terror. 1934 // Europe-Asia Studies. 1994. №6. P. 159.

Там же. Р. 123; Benvenuti F. The «Reform» of the NKVD: Stalin and the SelfDestruction of the Bolsheviks, 1932–1939. New Haven, Conn., 1999. P. 1041,1043; Свободная мысль. 1998. № 8. С. 109.

Лубянка: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник / Под ред. акад. А.Н. Яковлева; авторы-сост.: А.И. Кокурин, Н.В. Петров. М., 2003. С. 545–548.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 80–82.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 46. Л. 2.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 46. Л. 3–8.

Там же. Л. 9–11.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 280–281.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 51. Л. 13; Д. 729. Л. 19.

Medvedev К. Let History Judge… P. 339; Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Ежовые рукавицы тридцатых годов // Молодая гвардия. 1997. № 12. С. 111.

Исторический архив 1995. № 3. С. 144.

Вестник Верховного Суда СССР. 1991. № 6. С. 21.

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий // Сост. Е.П. Зайцев. М., 1993. С. 33–34.

Показания С.Ф. Реденса от 26 мая 1939 (ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 4. Л. 342).

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР; Генеральный комиссар государственной безопасности: Сборник документов. Казань, 1997. С. 159–160.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. С.201–202; Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 153–154, 184; Вопросы истории. 1995. № 2. С. 16–17.

Getty J.A., Naumov O.V. The Road to Terror… P. 147. См. также: РГАСПИ. Ф.671. Оп.1. Д. 158.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 128; Д. 139.

Там же. Д. 118. Л. 1–2, 25–39, 44–46.

См. док. № 2.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 5.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 5. Л. 139.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 57. См. также: Источник. 1995. № 5. С. 160.

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. М., 2001. С. 45.

Getty J.A., Naumov О. V. The Road to Terror… P. 159–160.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. С. 160.

Ebon M. Malenkov. London, 1953. P. 37–38.

РГАНИ. ф. 5. On. 98. Д. 148732.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 161.

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.) // Неизвестная Россия. XX век. Кн. 4. С. 178.

Uralov A. The Reign of Stalin. Westport, Conn., 1975; repr. original 1953 ed. P. 32, 42; Conquest R. Inside Stalin's Secret Police: NKVD Politics, 1936–39. London, 1985. P. 22; Tucker R.C. Stalin Power. P. 310–11, 647; Vaksberg A. The Prosecutor and the Prey: Vyshinsky and the 1930s' Moscow Trials. London, 1990. P. 70; Брюханов Б. Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит… С. 46–47,55.

Колпакиди А. Валтер Кривицкий: Вокруг правды и вымысла // Кривицкий В.Я. был агентом Сталина. М., 1996. С. 348–49.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 143–44.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 963. Л. 3.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 963. Л. 38–43.

Там же. Оп. 2. Д. 561. Л. 127–133.

Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 130. Л. 29–30.

ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов Ц.К. 6-е изд. М, 1941. Т. 2. С. 635.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 273. Л. 1.

Там же. Л. 80. 798–6.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 273. Л. 2–82.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 273. Л. 798–902.

Жуков Ю.Н. Тайны Кремлевского дела 1935 года и судьба Авеля Енукидзе // Вопросы истории. 2000. № 9. С. 91.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 547. Л. 66.

Там же. Оп. 3. Д. 960. Л. 25.

Жуков Ю.Н. Тайны Кремлевского дела… С. 94–95.

Там же. С. 97.

Там же. С. 98; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 547. Л. 66; Там же. Оп. 3.963. Л. 37.

РГАСПИ Ф. 558. Оп. 11. Д. 729. Л. 20.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 547. Л. 49–56.

Там же. Л. 68.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 547. Л. 68–70.

Там же. Л. 73.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 86–93.

Жуков Ю.И. Тайны Кремлевского дела… С. 104.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 966. Л. 22–26; Д. 970. Л. 152–57.

См. док. № 4.

Партийное строительство 1935. № 17. С. 79–80.

Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror… P. 190–92.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 203.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 46. Л. 14.

Там же. Л. 12.

Там же. Л. 15.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 729. Л. 71–72.

Полянский А. Ежов: История «железного» сталинского наркома. С. 250–255.

Исторический архив. 1995. № 3. С. 177.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 561. Л. 127–133.

Там же. Л. 164.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов в Ц.К. М., 1971. Т. 5. С. 243–252.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 240. Л. 21–22.

Московские новости. 1994. № 5.

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.). С. 178.

Там же. С. 181–82.

Там же. С. 185–186.

Фирсов Ф.И. Сталин и Коминтерн // Вопросы истории. 1989. № 9. С. 14.

Paczkowski A. Pologne, la «nation-ennemi» // Courtois et al., Le livre noir du communisme: Crimes, terreuret répression. Paris, 1997. P. 398–400.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 70. Л. 2–8. К сожалению, авторы не получили доступа к этому документу.

Getty J.A., Naumov O.V. The Road to Terror… P. 200–201.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов в Ц.К. М., 1985. Т. 6. С. 297.

Vatlin A. Kaderpolitik und Sauberungen in der Komintern // Weber H., Mahler U., Terror: Stalinistischen Parteisauberungen 1936–1953. Paderborn, 1998. P. 65,99–101 (здесь указана дата — 3 января); Хаустов В.Н. Из предыстории массовых репрессий поляков, середина 1930-х гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 13.

Firsov F. I. Dimitroff. Komintern und Stalinische Repressalien [Доклад на конференции] «Stalinistischen Terror, Massenrepressalien, GULag». [Февраль 1999] Hamburger Institut fur Sozialforschung. S. 8–24.

Хаустов В.Н. Из предыстории массовых репрессий поляков, середина 1930-х гг. С 13.

Там же. См. также: Firsov F. I. Dimitroff. Komintern und Stalinische Repressalien… S.8.

Хаустов В.Н. Из предыстории массовых репрессий поляков, середина 1930-х гг. С13–14.

Хаустов В.Н. Из предыстории массовых репрессий поляков, середина 1930-х гг. С. 14.

Revelations from the Russian Archives. P. 90.

Хаустов B.H. Из предыстории массовых репрессий поляков, середина 1930-х гг. С. 15; Хаустов В.Н. Репрессии против советских немцев до начала массовой операции 1937 г. // Репрессии против советских немцев: Наказанный народ. М., 1999. С. 83.

Vatlin A. Kaderpolitik und Sauberungen in der Komintern… S. 75.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 70. Л. 62–77.

Vatlin A. Kaderpolitik und Sauberungen in der Komintern… S. 66; Courtois S. Panne J.-L. Le Komintern a Taction… P. 321.

Firsov F. I. Dimitroff. Komintern und Stalinsche Repressalien… S. 8.

Там же.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 572. Л. 67–73.

Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror… P. 231.

Benvenuti F. The «Reform» of the NKVD, 1934. P. 1051.

Resolutions and Decisions of the Communist Party of the Soviet Union. Toronto, 1974. Vol. 3. P. 189.

Сталин И.В. Сочинения. М, 1956. Т. 14. С. 361.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 62. д. 46. Л. 16.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 4. Л. 1–29.

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР… С. 163.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 203.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 216; Вопросы истории. 1994. № 12. С. 16–17; РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 28. Л. 177.

Вопросы истории. 1994. № 10. С. 22–23,26; Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 179–80.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 176.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 83–84.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 218.

Там же. С. 177,186.

Там же. С. 196–210.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 189.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 172. Л. 1–540.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 182–83.

Там же. С. 218–219.

Вопросы истории. 1994. № 12 С. 18.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 70.

Родина. 1996. №2. С. 91.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 205.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 205–206.

Там же. С. 206.

Известия. 1936. 10 сентября.

Джекобсон М., Джекобсон Л. Песенный фольклор ГУЛАГа как исторический источник (1940–1991). М., 2001. С. 171.

РГАСПИ Ф. 671. Оп. 1. Д. 27. Л. 1–14.

Там же. Л. 15–22; Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 729. Л. 86–89.

Там же. ф. 671. Оп. 1. Д. 27. Л. 23–26.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 94. Л. 123.

Вопросы истории. 1994. № 10. С. 22–23; Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 83–84.

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 150. Решение Президиума ВЦИК от 26 сентября 1936 г. «О назначении Ежова Народным комиссаром внутренних дел» (Известия. 1936.27 сентября).

Роговин В. Партия расстрелянных. М., 1997. С. 179.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского Н-15301. Т. 13. Л. 1–27.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 46. Л. 17.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 12. Д. 275. Т. 1. Л. 1.

Там же. Оп. 1а. Д. 15. Л. 242.

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 148,152.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 81–82.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 7. Л. 179–81; Т. 13. Л. 1–27.

Ларина (Бухарина) А. Незабываемое. С. 269–70.

Шрейдер М. НКВД изнутри: Записки чекиста. М., 1995. С. 35.

АП РФ. ф. 3. Оп. 24. Д. 241. Л. 213; Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 39.

Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror… P. 273.

АП РФ. ф. з. Оп. 24. Д. 242. Л. 173–74.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 248.

Там же.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 176. Л. 56–74.

Стенографический отчет о декабрьском 1936 года пленуме ЦК (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 575. Л. 6–68); Фрагменты стенограммы декабрьского пленума ЦК ВКП(б) 1936 года// Вопросы истории. 1995. № 1. С. 3–7, 18–19.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 573. Л. 2.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 225.

Родина 1995. № 10. С. 63–64; Источник. 2001. № 1. С. 63–77.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 983. Л. 50.

Вопросы истории. 1992. № 4–5. С. 3–16; 1993. № 2. 24–33, № 7. С. 23–24; Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 252, 255–257; Исторический архив. 1992. № 1. с. 124; Ларина А. Незабываемое. С. 360; Conquest R. The Great Terror: Reassessment. London, 1990. P. 174.

Вопросы истории. 1994. № 10. C.13–27.

Вопросы истории. 1995. № 1. С. 20.

Там же. № 2. С. 3–7.

Там же. С. 21.

Вопросы истории. 1995. № 1. С. 22–25.

Сталин И.В. Сочинения. М., 1956. Т. 14. С. 190–194.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 147. Л. 34.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 15. Л. 330.

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 48. Д. 2.

Заявление Реденса Берии, 21 декабря 1938 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 84. Л. 147); Заявление Фриновского Берии, 11 апреля 1939 (Там же. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 2. Л. 44).

См. допрос Л.Г. Миронова, 20 июня 1937 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4, Д. 71, Л. 59).

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР… С. 134–35, 163–65.

Tucker R.C., Cohen S.F. The Great Purge Trial. New York, 1965. P. 480, 482, 512, 578.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-1530 Т. 2. Л. 40; Там же. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 374.

Московские новости. 1994. № 5.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 2. Л. 163.

Тополянский В. Вожди в законе. Очерки физиологии власти. М., 1996. С. 314; Збарский И.Б. Жизнь мумии и судьба человека: Из воспоминаний хранителя тела Ленина // Отечественная история. 1993. № 5. С. 163.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 238–39.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 409. Л. 197; Бутовский полигон, 1937–1938 гг.: Книга памяти жертв политических репрессий. Т. 2. М., 1998. С. 39–40; Кокурин А., Петров Н. ЛАГ: Структура и кадры. Статья пятая (Дмитлаг) // Свободная мысль. 2000. № 1. С 114.

Лубянка: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник. С. 586.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 305. Л. 141.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 996. Л. 188–189.

Источник. № 1.С. 121.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 996. Л. 188–192.

Московские новости. 1994. № 5.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 33. Л. 4.

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998. С. 147–48.

ЦА ФСБ. ф. 3-ос. Оп. 4. Д. 6. Л. 53–54.

Лубянка: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник. С. 569–582.

Горбунов Е. Военная разведка в 1934–1939 годах // Свободная мысль. 1998. № 3. 1998. № 3. С. 55–57; Октябрь. 1997. № 2. С. 151.

Исторический архив. 1995. № 4. С. 53.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21.

Свободная мысль. 1998. № 8. С. 93; Военно-исторический журнал. 1993. № 2. С. 79.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21. Л. 133.

Свободная мысль. 1998. № 8. С. 91.

Горбунов Е. Военная разведка в 1934–1939 годах. С. 59.

Там же. С. 60. См. также: ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 77. Исх. №. 107506.

Там же. С. 60.

Кочик В. Советская военная разведка: структура и кадры // Свободная мысль. 1998.№9–12.С.98.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 3. Л. 117–122.

Там же. Л. 122–123.

Хинштейн А. и Гриднева М. Конец хозяина Лубянки // МК в воскресенье. 1998. 7 июня.

Очерки истории советской внешней разведки. Т. 3. М. 1997. С. 17.

М.Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор» // Военно-исторический архив. 1997. Вып. 1. С. 179.

Ушаков С. Ю., Стукалов А.А. Фронт военных прокуроров. М., 2000. С. 71.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 50.

Доклад партийной комиссии во главе с Н. Шверником. Июнь 1964 // Военные архивы России. 1993. № 1. С. 29–113; О масштабах репрессий в Красной Армии в предвоенные годы // Военно-исторический журнал. 1993. № 2. С. 72; Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 1,284,289,291,295,299,308,310; Источник. 1994. № 3. С. 80; Werth N. Un etat centre son peuple: Violence, repressions, jjurs en Union sovetique // S. Courtoes et al., Le livre noir du communisme: Crimes, terreur et repression. Paris. 1997. P. 220; M. H. Тухачевский и «военно-фашистский заговор». Вып. 1. С. 201,43.

Новая и новейшая история. 1988. № 6. С. 4.

О масштабах… // Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 5–63; № 5. С. 63. См. также: Reese R. R. Stalin's Reluctant Soldiers: A Social History of the Red Army. Lawrence, Kansas, 1996. P. 132–34; Источник. 1995. № 1. С. 126; Вопросы истории. 1997. № l.C. 164.

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.). С. 194.

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 58.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 237–39.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 251.

См.: Getty J. A., Naumov O.V. The Road to Terror… P. 358–60, 463; Fitzpatrick S. Every-day Stalinism. New York, 2000. P. 200.

Chlewnjuk O. Partei und NKWD: Die Machtsverhaltnisse in den Jahren des «grossen Terrors» [Доклад на конференции] «Stalinistischer Terror, Massenrepressalien, GULag». [Февраль 1998] Hamburger Institut fur Sozialforschung. S. 9.

Фирсов Ф.И. Сталин и Коминтерн. С. 15.

Vatlin A. Kaderpolitik und Sauberungen in der Komintern… S. 82.

Vatlin A. Kaderpolitik und Sauberungen in der Komintern… S. 110–111.

Firsov F. I. Dimitroff, Komintern und Stalinische Repressalien. S. 12.

Там же. С. 13. См. также: Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 36.

Firsov F.I. Dimitroff, Komintern und Stalinische Repressalien. S. 12.

Директивы ГУГБ НКВД, 14 февраля и 2 апреля 1937 года; Охотин Н., Рогинскии А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937–1938 гг. // Репрессии против Российских немцев. Наказанный народ. М., 1999. С. 40–41.

Там же. С. 45.

Chaustow W. N. Repressalien gegen Deutsche in den 30er Jahren [Доклад на конференции] «Stalinischer Terror, Massenrepressalien, GULag». [Февраль 1998] Hamburger Mitut fur Sozialforschung. S. 2.

Безбережьев С.В. Мария Александровна Спиридонова // Вопросы истории. 1990. №9. С. 81.

Боль людская: Книга памяти томичей, репрессированных в 30–40-е и начале 50-х годов. Томск, 1991. С. 148.

Павлов Д.Б. Большевистская диктатура против социалистов и анархистов. 1917-середина 1950-х годов. М., 1999. С. 96–98.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938 // Под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М, 2004. С. 463.

Степанов А.Ф. Расстрел по лимиту: Из истории политических репрессий в ТАССР в годы «ежовщины». Казань, 1999. С. 154.

О масштабах… // Военно-исторический журнал. 1993, № 5. С. 59–65.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 92. Л. 320–325.

Степанов А.Ф. Расстрел по лимиту: Из истории политических репрессий в ТАССР годы «ежовщины». С. 154.

См. док. № 9.

См. док. № 9. О Румянцеве см.: Мэннинг Р. Массовая операция против кулаков и преступных элементов: апогей Великой Чистки на Смоленщине // Сталинизм в российской провинции. Смоленск, 1999. С. 233, 235–236, 247.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 20. Л. 297.

Там же. Л. 344.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 20. Л. 341,343,347.

РГАСПИ. Ф.17. Оп. 2. Д.614. Л. 1–4; Д. 621. Л. 14. См. также: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12.

Chlewnjuk О. Partei und NKWD… P. 5–6.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 9. Л. 190–191.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 298.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 344.

АП РФ. ф. 3. Оп. 58. Д. 392. Л. 107–108.

Там же. Д. 389. Л. 89–93. См. также: Павлова И.В. Современные западные историки о сталинской России 30-х годов (Критика «ревизионистского» подхода) // Отечественная история. 1998. № 107–121; Папков С.А. Сталинский террор в Сибири. 1У28–1941. Новосибирск, 1997. С. 214–215; Мэннинг Р. Массовая операция против кулаков и преступных элементов… С. 242. Fitzpatrick S. How the Mice Buried the Cat: Scenes of the Great Purges of 1937 in the Russian Provinces // Russian Review 1993. № 3. P. 299–320; Ellman M. The Soviet 1937 Provincial Show Trials: Carnival or Terror? // Europe-Asia Studies 2001. № 8. P. 122–133.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 4. Л. 207. 94

АП РФ. ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 31.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 97. Л. 222–23, 258–59.

Khlevnyuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937–1938 // in J. Cooper et al., Soviet History, 1917–53. London, 1995. P. 160.

Спецпереселенцы в Западной Сибири, 1933–1938 гг. Новосибирск, 1994. С. 70–72.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 166. Л. 151–154.

Werth N. Un etat centre son peuple: Violens, repressions, terreurs en Union sovietique// ourtois S. et al., Le livre noir du communisme: Crimes, terreur et repression. Paris, 1997. ^p-208–209.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21. Л. 89.

Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М., 2003. С. 79.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 575. Л. 72.

Там же. Оп. 162. Д. 21. Л. 94–118.

Труд. 1997. 2 августа. Небольшая ошибка в расчетах сделана, по-видимому, Мироновым.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 38.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 147. Л. 348–149.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. № Н-15301. Т. 7. Л. 33.

Там же. Л. 33–34.

Шрейдер М. НКВД изнутри: Записки чекиста. М., 1995. С. 41–42.

Петров Н.В., Скоркин К.В. Кто руководил НКВД 1934–1941. М., 1999; Об Агранове и причинах ареста см.: Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М, 1999. С. 364–365; Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 234.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 409–410.

Там же. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 4. Л. 207.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 7. Л. 34–36.

Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим»… С. 222.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 3. Л. 409–410.

Тепляков А.Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД в 1936–1946 // Минувшее. М. — СПб., 1997. № 21. С. 254; Юнге М, Биннер Р. Как террор стал «Большим»… С. 81–83.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 147. Л. 377,385.

Там же. Д. 2308, входящая телеграмма № 22641/1303.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21. Л. 116–117.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 2241. Л. 650.

Источник. 1999. № 5. С. 85.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 148.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 5. Л. 110–111 (Ежов и Фриновский приняли Наседкина вместе).

Тепляков А.Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД в 1936–1946. С. 254.

Гольдберг Г. Слово и дело по-советски: Последний из НКВД // Родина. 1998. №9. С. 87.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 22. Л. 113.127; Geworkjan N. Der KGB lebt. Berlin, 1992. 224–236; Московские новости. 1992. № 25; Труд. 1992. 4 июня; Свободная мысль. 1994. № 7–8. С. 126–127; Известия. 1996.3 апреля; Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 189–191.

Эти и последующие цифры сообщены Арсением Рогинским и Олегом Горлановым (Общество «Мемориал», Москва).

Hlevniuk О. Les mecanismes de la 'Grande Terreur' des annees 1937–1938 au Turkmenistan // Cahiers du Mond russe. 1998. № 1–2. P. 201–202, 204; Чухин И.И. Карелия-37: идеология и практика террора. Петрозаводск, 1999. С. 13, 77.

См.: Hlevniuk О. Les mecanismes… С. 200.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 57. Л. 107–108.

Тепляков А.Г. Портреты сибирских чекистов (1920–1953 гг.) // Возвращение памяти: Историко-архивный альманах. Вып. 3. Новосибирск, 1997. С. 96; Папков С.А. Сталинский террор в Сибири 1928–1941. С. 213; Московские новости. 1992. № 25.

ЦА ФСБ. АСД Фриновского. Н-15301. Т. 7. Л. 36–37.

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. М., 1999. С. 388.

Тепляков А.Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД в 1936–1946. С.254.

Показания бывшего заместителя начальника Карельского управления НКВД на следствии. Цит. по: Чухин И.И. Карелия-37: идеология и практика террора. С. 76.

Инструкция НКВД «Об иностранцах» от 22 августа 1937 г., см.: Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937–1938 гг. // Репрессии против Российских немцев. Наказанный народ. М, 1999. С. 46.

Приказ от 28 октября 1937 г. Там же. С. 47.

Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937-1938 гг. С. 35.

Оперативный приказ Народного комиссара внутренних дел СССР № 00439 от 25 июля 1937 г., см.: Бутовский полигон, 1937–1938 гг.: Книга памяти жертв политических репрессий. М., 1997. С. 348.

Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937–1938 гг. С. 54–57,62–63,67, 71.

Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937–1938 гг. С 54–57, 62–63, 67,71.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 301–303.

Там же.

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 6. Л. 8–51. Текст письма опубликован (с некоторыми искажениями) в кн.: Судоплатов А. Тайная жизнь генерала Судоплатова: Правда и вымыслы о моем отце. М., 1998. Т. 1. С. 363–393.

Пятницкий В. Заговор против Сталина. М., 1998. С. 72–73.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 104. Л. 262–274.

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 3. Л. 79.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254. Л. 156–157.

Там же. Л. 173.

Петров Н. В., Рогинский А.Б. Польская операция НКВД 1937–1938 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 26.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД… С. 366–368.

Петров Н.В., Рогинский А.Б. Польская операция НКВД 1937–1938. С. 26.

Охотин Н., Рогинский А. «Латышская операция» 1937–1938 годов: Архивные комментарии // 30 октября. № 4 (2000). С. 5. О финской операции см.: Чухин И.И. Карелия-37: идеология и практика террора. С. 60–61. О депортации иранцев см.: Бугай Н.Ф., Гонов Д. М. Кавказ: народы в эшелонах (20–60-е годы). М., 1998. С. 105.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 40. Л. 3–5.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 6. Д. 93. Л. 6–7.

Там же. Шифровка НКВД № 49721 от 3 ноября 1937 г.

Телеграмма НКВД № 50194 от 11 декабря 1937 г. (РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 3. Л.81.)

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 468–469.

Там же. С. 538.

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 13. Д. 4. Л. 33.

Петров Н.В., Рогинский А.Б. Польская операция НКВД 1937–1938 гг. С.30–31; Московские новости. 1992. № 25.

Петров Н. В., Рогинский А.Б. Польская операция НКВД 1937–1938 гг. С. 33.

Там же. С. 33,40.

Paczkowski A. Pologne, la «nation-ennemi». P. 399–400.

Пантелеев М.М. Репрессии в Коминтерне (1937–1938 гг.) // Отечественная история. 1996. № 6. С. 163.

Петров Н.В., Рогинский А.Б. Польская операция НКВД 1937–1938 гг. С. 33.

Бугай Н.Ф.Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». М, 1995. С. 9, 11.

Martin Т. The Origins of Soviet Ethnic Cleansing //Journal of Modern History. 1998. № 4. P. 852–853.

О выселении корейцев из Дальневосточного края // Отечественная история. 1992. № 6. 140–168; Независимая газета. 1997. 20 сентября.

Политические репрессии на Дальнем Востоке СССР в 1920–1950-е годы. Владивосток, 1997. С. 256.

Martin Т. The Origins of Soviet Ethnic Cleansing. P. 851.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. 1937–1938. С. 238–239.

Мемориал-Аспект. 1993. № 2–3; Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий // Сост. Е.А. Зайцева. М., 1993. С. 88–93.

Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937–1938 гг. С. 56–57.

Werth N. Un etat contre son peuple… P. 212; Роговин В. Партия расстрелянных. М., 1997. С. 164; Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror… P. 454–55.

Chlewnjuk O. Partei und NKWD… S. 9.

Courtois S. Panne J.-L. Le Komintern a Taction. P. 327.

Vatlin A. Kaderpolitik und Sauberungen in der Komintern. S. 84.

Пятницкий В. Заговор против Сталина. С. 339.

Архивы Кремля и Старой площади: Документы по «делу КПСС». Новосибирск, 1995. С. 19.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 22. Л. 7.

Архивы Кремля и Старой площади. С. 20.

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 29. Д. 5. Л. 1; Тепляков А.Г. Портреты сибирских чекистов (1920–1953 гг.). С. 93.

Dunlop J. B. Russia Confronts Chechnya. Cambridge. Eng. 1998. P. 56; Бугай Н.Ф. Правда о депортации чеченского и ингушского народов // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 35.

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 73. Д. 147. Л. 1–8.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 188,192.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 137.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 39; Массовые репрессии оправданы быть не могут// Источник. 1995. № 1. С. 124. Точные цифры см.: АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 409. Л. 3.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 224. Л. 70–74; Коммунист. 1990. № 8. С. 103; Источник. 1999. № 5. С. 81,83–84; Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1991. С. 439–440,463.

Сталинские расстрельные списки. CD. 2002.

ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 11. Л. 41.

Там же. Л. 42.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 4157. Л. 202.

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 2877. Л. 140.

Wehner M. Der Grosse Terror 1937–38: Bisherige Interpretationen und neue Erkenntnisse [Доклад на конференции] «Stalinistische Terror, Massenrepressalien, GULag» [Февраль 1998], Hamburger Institut fur Sozialforschung. S. 3.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 192.

Источник. 1995. № 1. С. 120.

Werth N. Un etat contre son peuple… P. 224–225.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 390, 393–94, 416.

Куманев Г.А. Две беседы с Л.М. Кагановичем // Новая и новейшая история. 1999. №9–12. С. 113–114, 116.

Демократия… под надзором НКВД // Неизвестная Россия. Вып. 2. М. 1992. С 272–281.

См. док. № 6.

Хлевнюк О.В. Политбюро… С. 195.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 617. Л.167.

Там же. Д. 626. Л. 40–41,62.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 14. С. 356–357.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 14. С. 154, 165–166, 170, 179–181.

Гольдберг Г. Слово и дело по-советски: Последний из НКВД. С. 85–87.

Hagenloh P. Socially Harmful Elements and the Great Terror // Fitzpatrick S. Stalinism: New Directions. London, 2000. P. 301.

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР СМЕРШ 1939 — март 1946. Архив Сталина / Под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М, 2006. С. 45–46.

Starkov В. A. Narkom Ezhov // Getty J. A., Manning R.T. Stalinist Terror. New Perspectives. Cambridge, 1993. P. 33; Правда. 1988. 29 апреля.

M. H. Тухачевский и военно-фашистский заговор // Военно-исторический архив. 1997. Вып. 2. С. 55–56.

Там же. С. 50.

Там же. Вып. 1. С. 179.

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. С. 43.

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938 гг. С. 207.

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 258.

АП РФ. ф. 3. Оп. 24. Д. 413. Т. 5. Л. 122.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 466. Л. 162.

Там же. Л. 162–163; Д. 470. Л. 184–185.

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР СМЕРШ. 1939-март 1946. Архив Сталина. С. 14–15.

Невежин В.А. Застольные речи Сталина. М., 2003. С. 148.

Там же. С. 181.

Правда. 1938. 7 марта.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 989. Л. 60; Известия. 1937.18 июля.

Известия. 1937.28 июля; РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 121–124.

Там же.

Deutscher I., King D. The Great Purges. Oxford, 1984. P. 111.

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 159.

Султанбеков Б. Сталин и «татарский след». С. 197–198.

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. С. 146.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 141; Известия. 1937. 10 декабря.

Правда. 1937. 11 декабря.

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. С. 146.

Там же. С. 146–147.

20 лет ВЧК-ОГПУ-НКВД. М, 1938. С. 36, 37, 38.

Правда. 1937. 20 декабря.