Включаю компьютер. Слушаю, как нарастает с каждой секундой вращение кулера-вентилятора, а губы мои трогает легкая улыбка, наконец-то, сегодня, я открыл один из секретов творчества, быть чуточку простым. Просто писать о том, что происходит со мной каждую секунду. Попробую? Или нет?

Я задумчиво смотрю на мелькание приветствия системы и не торопясь создаю новый текстовый документ. Думаю над названием. Сейчас, секунду, миг, и вот наименование готово, оно на обложке, дело за вдохновением. Разворачиваю doc на весь экран и смотрю на девственно белое поле, сейчас. ОНО — Тут. Мысли потекут рекой, и реальность начнет переноситься на него, такое белоснежное, чистое, прекрасное, пока холодное, но я ведь согрею его теплотой слова? То, что еще миллиметр назад было жизнью, вольется в узкую колею букв. Итак…

Сегодня был необыкновенный день, я еще на шаг, миг, приблизился к свободе, еще раз осознал простоту в самом себе.…И понял, как я вроде бы люблю ее. Стоило вчера на два часа расстаться, и я почувствовал это. До этого Мы целую неделю провели в моей квартире, откуда уехали все родственники, но этот отрезок времени не ценился мной и, к тому же, я находился в легкой депрессии, проживая очередное ложное состояние ума, одно из темных покрывал, что скрывают от нас истинное наслаждение каждым мигом. Но наконец-то теперь я сдернул его.

Заметил полностью все, и ее и мир. Мы идем с ней по городу, недавно мы расстались с друзьями, пили «жигуль-пиво» у памятника Матери-Родине, нелепого колоссас указующей рукой-перстом, при взгляде слева рождающем ассоциацию, что это уже не Мать, а Отец, и вот одни. Я думаю о ней, она обо мне, наверное. «Слушай, я хочу еще более глубокого ощущения тебя со мной, мне мало», шепчу ей на ушко, целую шейку. «Да, я люблю тебя», улыбается она, мой Странный Ангел, и прижимается ко мне, ее глаза наполнены мягким светом полдня и сердца наши почти полны им. Это так просто.

Вдруг, я замечаю, что во всем Городе Бледных Теней только ее глаза настолько полны им, пятьсот тысяч других глаз, черных бездн-пропастей огромного Города, «Мега-Центра», «Европы-Сити», «Плазы-Понто-резки», чуть тускловаты, в них не отражается мир и они печальны. А иногда злы. Я говорю об этом. «Да, спасибо, ты знаешь, твои глаза тоже. В них я вижу небо, и море».

«Ты так дорога мне, завтра ты уедешь, и я не увижу тебя целых три дня. Я буду скучать. Но мы ведь будем звонить друг дружке, правда»?

«Правда», мы опять целуемся, нежно переплетая языки, и я смеюсь, потому что щекотно. «Слушай, я хочу написать рассказ о тебе», говорит она, «задай мне тему». Я останавливаюсь напротив вывески с надписью «Мир Детства» и, наклоняясь к ней, шепчу, «О нас…просто о нас. А ты задай мне тоже. Мне как-то не приходит в голову». «Напиши про то, как нам хорошо просыпаться вместе. Ты такой вредный, когда просыпаешься и у тебя губы теплые, а у меня холодные». «Почему у меня теплые губы»? Удивляюсь я. Она хохочет: «дурачок, у всех спящих людей теплые губы, а когда мы встаем, умываемся, делаем себе завтрак и выкуриваем первую сигарету, они чуть холодеют. Это же все знают. Ты опять не в дружбе с реальностью, витаешь в облаках. Спустись на землю и посмотри вокруг, заметишь много прекрасных вещей. Все творчество находится тут, вокруг тебя».

«Да, знаешь, я тоже часто думал об этом. Помнишь ОДНУ Книгу? У автора как раз присутствует эта самая простота, которой мне не хватает. Интересный стиль, все понятно и одновременно просто». Она чуть сердится и игриво грозит пальчиком моему отражению в луже. «Ну, опять ты в книгах все ищешь, не слишком ищи мир там. Поищи в себе. Не забывай, что все гениальное просто». Мы, разжав пальцы, переходим через улицу, в зубах у нас по сигарете и в этом движении мы, может, чуть отдалены от самих себя, хотя, наверное, мне кажется.

Но вот мы опять заглядываем в бездны наших глаз. Слова текут между нами, какие слова? Письменность, тонкая шумерская клинопись нежности, любви. Буквы исчезнут из памяти со временем, они не важны. Главное то, что мы вместе. Ощущаем то, что ощущаем. «Шуньята, у меня что-то в животе болит», жалуется Ангел, и я обнимаю ее, желая забрать всю боль. Автобуса, что отвезет ее в общагу, все нет, да и на остановке никого нет. «Странно», произносит она и гладит меня по щеке. Я опять ощущаю как дорога она мне. Почему? Или? Почему я на прошлой неделе этого не видел?

Сколько же этих черных покрывал в нас, покрывал, которые лишают ЭТОГО, что мы сейчас чувствуем? Хочу сорвать все!

Наконец, мы устали ждать и решили уйти на другую остановку, где тоже бывает автобус, идущий в ее сторону. А в какую сторону идем мы? Наши отношения сегодня стали глубже. Только это я знаю точно. Идем по огромной темной площади к музыкальному магазину, переливающему огни так же красиво как в психоделическом кино, и наши пальцы в крепком замке страсти.

Скоро мы расстанемся и мне грустно. «Ты знаешь, я устала от всего, от мира от людей. Вокруг меня так много людей. Я хочу, чтобы на один день из города все исчезли, и я отдохнула». «И от меня и от этого»? Она сжимает влажные пальцы, «Просто всего этого слишком много, ценность этого стирается, а когда день всего не будет, я снова начну все ценить. Только тогда», (пауза). Мы умолкаем и опять закуриваем, потом делимся сигаретами, ведь деньги кончились, и завтра будет нечего курить. Город кружится вокруг наших вселенных, а мы начинаем детскую игру. Беремся за руки и кружимся, кружимся, до головокружения……Нам очень весело…Действительно весело. А иногда, правда, бывает очень странное состояние, когда тебе плохо, но ты все равно шутишь и смеешься. Кружишься, кружишься. Просто Так, как сегодня, в кругу «друзей», за парочкой бутылок пива и соленым анекдотом. Мне было плохо, но я смеялся и одновременно с депрессией любил ее…Кадры отмотались и стоп.

Автобуса все нет, и она некрасиво хмурится. «Лаки, ну, у меня живот болит. Пусть он будет», и тут же желание исполняется, к остановке медленно подъезжает автобус, и она бежит к нему со всех ног, на прощание, поцеловав в губы. (Долгая пауза, очень долгая).

Автобус быстро испаряется, а я иду домой, в душе у меня ощущение окончившегося праздника, как в детстве, когда день рождения закончился, подарки вручены и на кухне мутно блестит гора немытой посуды. Но, наверное, она права, надо расстаться, чтобы больше ценить!

Прохожу мимо неоновой вывески и вытаскиваю из кармашка моей рыжей кофты-кенгурухи сломанную сигарету. В этом синем трупном свете я вытряхиваю табак из фильтра и втыкаю огрызок никотиновой палки в образовавшееся отверстие. Затягиваюсь и провожаю блудным взглядом ее автобус, на миг, застрявший на повороте. Но вот он исчез в ночи и я один, без нее, наедине с этим городом. Мяууу!!

Мимо идут люди, тени их рубят стены и исчезают, я смотрю на них, некоторые из них тоже курят, некоторые нет, и я думаю как странно, что мы так много видим раздельно друг от друга.

Она сейчас видит людей, которых я никогда не увижу. Она уже далеко. Далеко, пятьсот метров, шестьсот, восемьсот, километр, сигарета искурена, и я кидаю ее в лужу, мерцающую красным светом от фонарей ночного клуба, мимо которого я прохожу. Ангел так далеко от меня, и в тоже время рядом…(легкая грусть). Она едет в автобусе, я думаю о ней, она обо мне, и это успокаивает нас. Все просто. Подхожу к дому и поворачиваю ключ в замке.

Написать об этом? Я улыбаюсь и крадучись захожу внутрь, открываю обшарпанную дверь своей комнаты и сажусь за стол. Света нет, окно открыто и из него в комнату врываются звуки ночного города. Все темно, но на душе у меня теплый июльский полдень и я думаю, как необычно сейчас держать целый кусок жизни у себя в голове. Но вот я включаю компьютер, и комната наполняется белым светом, сейчас я начну писать……

«Йог не должен ожидать понимания от окружающих, ожидать это — безумие! Его задача восходить к высотам Духа, игнорируя боль и одиночество»!

Прежде, чем может быть вернуться к описанию прошлой недели, я хочу остановиться на сегодняшнем дне, он был очень необычным и, по-моему, достоин того, чтобы его запечатлели на этих страницах. Вкус его — чуть — чуть горького миндаля.

(Что-то моя книга получается слишком запутанной, словно составленной или склеенной из разрозненных кусочков. И я сам сегодня составлен из кусочков, довольно плохо склеенных друг с другом, но ладно. Такой Я ).

И так. Сегодня, 17 сентября 2004 года я понял, что кончилось лето. Это стало понятно, когда я вышел на улицу и соприкоснулся с холодным утренним воздухом, настоящим воздухом осени. Из него исчезла теплая расплывчатая мягкость лета, зелено-золотая, солнечно-травяная мягкость, когда ты ощущаешь себя таким ленивым и томным, до изнеможения.

Мое тело рассекали ледяные струи ветра, по воздуху летали, сорванные озорными руками, куски листьев. И прохожие неслись по своим делам, торопясь укрыться в теплых берлогах автобусов. Небо каждую секунду меняло цвет, в основном тасуя оттенки серого и темно-синего. За воротник просачивался мерзкий дождик и тек по телу, отчего мне казалось, что по спине бегает целая толпа муравьев. Вся эта реальность вмиг разрезала меня на миллион отдельных кусочков, вопящих, что им холодно и тут же слепила обратно, забрав последнюю надежду на продолжение бабьего лета. Видимо оно не вернется. Все стало очень резким, и четким, тело наполнилось от холода какой-то легкостью, но я не обратил особого внимания на эти изменившиеся ощущения себя, торопясь как все занырнуть в пасть ближайшего автобуса. Вот еду. И осознаю меланхолию, разлитую в природе. Мне тоже не особо весело, ведь сегодня я впервые за неделю иду на работу, где как всегда вымотаюсь до такого состояния, что перестану замечать самого себя.

И так и происходит, прихожу на работу, где я занимаюсь сборкой сэндвич-панелей, (из них строят офисы и прочие административно-магазинные здания), и там меня ждет громадный заказ сразу на тысячу панелей. Работа на пару месяцев. Я превращаюсь в безликий винтик в коллективе, строго согласованный с другими. Мы все работаем, работаем, работаем, ничего не замечая кроме работы. Время, когда ты винтик, убыстряется. Раз и обед. Первый перекур. Горький вкус никотина. Пауза.

Чуть выпадаю из состояния ни о чем не думающего винтика и впервые с утра гляжу на мир. Он засыпает. Похож на медведя, готовящегося к зиме. Обед тянется медленно. Я смотрю, как ветер крутит по воздуху метель из полистероловой крошки, служащей материалом для приготовления пенопласта, эта метель накрывает меня и мелкие, как жемчуг, белые песчинки бьются об лицо, загрубевшее от постоянного контакта со стекловатой, которой мы изнутри прокладываем панели. Чертыхаюсь, и захожу внутрь цеха.

Обед закончился, звучит визгливый гонг и все начинают крутиться в бешеном темпе, как та же метель на улице. Но вот стрелки замирают на шести и мы, радостные, сбрасываем с себя состояние винтиков, шестеренок, и валиков, в механизме работы. Наконец мы свободны! Впрочем, это не относится ко мне, у меня не бывает выходных. Я всегда в работе, ведь надо осознавать мир и как-то пытаться донести это свое понимание до других людей. Но сил осознавать все почти нет, как нет и желания. Попытаюсь? Может это кому-нибудь нужно?

Единство цеха окончательно покидает меня и одинокой, безликой, грязной тенью бреду по улицам по направлению к кукольному театру, где сегодня проходит спектакль, в котором участвует мой Ангел. Кажется «Мертвые Души».

Захожу в помещение и устало валюсь на рыжий выцветший пуфик у входа, предварительно спросив у билетёрши, когда конец спектакля.

Она что-то сварливо бормочет, сердито разглядывает меня — оборванца, двадцать раз переспрашивает о сути вопроса и наконец, выдает: «В семь». Сижу и кручу в пальцах зажигалку. Лениво зажигаю огонь, гашу, снова зажигаю. Мысли тоже лениво ползают во мне, как черви, прогрызая смутным желанием что-то сделать. Сделать что? Тут с треском вспыхивает лампа в коридоре, до этого полутемном, и появляется подружка Оли…Вика…Или Саша? С ребенком на руках…Она тоже актриса из ее театра, только сегодня не участвует в спектакле. Она идет ко мне, покачивая своими аппетитными бедрами, и с кем-то выясняет отношения по телефону — завидев меня, использует мое присутствие для окончания разговора, резко бросает телефон в сумку из поддельного крокодила. Я немного встряхиваюсь и завожу разговор, а внутри меня кто-то наводит резкость, все сильней и сильней и вот ум опять ясен и спокоен. Только тело зудит от работы.

Мы о чем-то болтаем с ней, тело продолжает болеть, а в голове уже кончили наводить резкость и теперь вкручивают множество электро-лампочек. «Ты смотрел спектакль? Иди, посмотри». «Да, нет, я тут с работы». «Ну. Ты знаешь, ведь ты сам знаешь, что надо просто встать и пойти посмотреть. (Слегка улыбаясь — она). Тогда забудешь об усталости». «Да, я тут примерно о том же думал. Только так трудно заставить себя встать и сделать это». «Попробуй. Ты больше говоришь себе, что не можешь это».

Она холодно улыбнулась мне, явно думая о чем-то своем, и тут же отвлеклась на ребенка, почему-то начавшего плакать. Я даже не успел сказать ей что-то важное, вертевшееся на языке. «Я пойду, поищу ЕЕ. Наверно уже можно». Я встаю и иду к боковой лестнице для артистов, по пути заставив себя изучить во всех подробностях фарфоровые тарелки, висящие над ней. Поднимаюсь по скрипучей деревянной лестнице старой кирхи, теперь использованной для театра, вдыхая в себя соблазнительные, такие странные ароматы — запахи стружки, пыли от портьер, грима, духов и пота. Вместе это составляет неповторимый сексуальный букет, никому кроме заядлого театрала или артиста не приятный. Запах творчества. Навстречу мне попадаются артисты, работники театра и наконец. Выходит ОНА. Лицо ее покрыто толстым слоем белого грима, она с улыбкой целует меня и спускается со мной вниз. «Котенок, ну как спектакль»?

«Я так устала, ЛАКС». «Я тоже». Мы молчим.

Выходим из театра. «Ты не смоешь грим»? «Нет, тут в театре нет воды. Придется так идти по улице». «Стремно», замечаю я, поглаживая бутылку с вином, которую мы вчера так и не открыли. Хочется выпить! Я дотрагиваюсь до ее щеки дрожащим пальцем, и ищу в своем сердце радость от этого, но тело так устало, что радость ощущается очень слабо. Мы идем по аллее, старый асфальт, гипсовые статуи с отбитыми носами — театр находится в парке отдыха, построенном на бывшем немецком кладбище, и теперь мои пальцы совершают замысловатый танец, по исследованию ее тела. Мы тщательно укрываемся между деревьев от взглядов зрителей, проходящих по соседней тропинке.

Куски листьев продолжают, как и утром носиться по воздуху, а мы продолжаем молчать, устало неся тела к скамейке в глубине парка. Мне так много хочется сказать ей, но как всегда я говорю лишь десятую часть из того, что передумал за день. В голове опять ленивая муть, болото, в которое я хочу как можно скорей влить пару сотен грамм алкоголя. Может это как-то взболтает его, поднимет тину со дна?

«ЛАКС, у меня так устали ноги. Вообще не хочу вставать отсюда». «Как люди на спектакле»? «Так…Как обычно. Хорошо, что они нас сейчас не видели. Я тут Томку с Колей пригласила, а они весь спектакль сидели с каменными лицами и даже не улыбались. Странно. Он же интересный». «Вино будешь»? «Давай, тут так холодно, может, согреемся». Я достаю бутылку дешевого вина, плохо приклеенная этикетка, на ней женщина в свободном белом платье на берегу тропического моря. Застыла в вечной улыбке, опьянённая богатой жизнью. Тоже помечтаем. Вот и штопор змейкой. Оля смеется: «Ты этим вчера хотел подкупить врача, чтобы он тебе дал справку на работу, что ты якобы болел? Каким-то дешевым портвейном»? «Ну, у меня же нет денег на коньяк дорогой», обижаюсь я, и мы хохочем. Хлопок.

Пробка улетает и скачет по мокрому асфальту. «Ну, оно же сухое, фу». «Другого не было», меланхолично заявляю я, и мы делаем по глотку, ожидая тепла, но оно не приходит. «Мне холодно, согрей меня», жалуется ОНА, и я прижимаюсь к ней. Она достает из сумочки пластмассовый пакетик, и в нем я вижу странного вида коренья, с тонкими ножками и маленькой круглой шапкой серого цвета. Впрочем, я особенно не вглядываюсь. «Знаешь, что это»? «Что»? «Грибы лсд, то есть галлюциногенные. Один друг дал, когда я ему сказала, что одному употреблять их не интересно». «Вау», оживляюсь я. «А что, он может еще собрать»? «Ну да, пятнадцати мало. Надо каждому по 25, для нужного эффекта. А на троих 75, если ты тоже будешь». «Давно хотел попробовать, а когда он соберет»? «Он сказал в этом году их мало. Пока он там соберет, если соберет. Хорошо бы купить у кого, не пожалела бы и тридцати ре за штуку».

Она кладет их обратно, уничтожив мою мысль употребить их сейчас, и тянется к сигаретам, а я думаю, что, если верить слухам, под ними все ощущения увеличиваются в сто раз. Не совсем хорошее и здоровое желание, конечно. Она курит, а я смотрю в буйное небо и на нее, почему-то такую далекую сейчас, в момент никотиновой затяжки.

«Я тут еще про какой-то кактус слышал, из него вещество добывают. На М что-то». «Да, я тут читала книгу про это, не помню, как писателя зовут. Он там исследовал сознание под этими кактусами. Книга, правда, мутная, почти все время описывает, как он рассматривает какие-то складки на брюках и — Как этот кактус делает возможным осознавать все вокруг. Ум впадает в состояние опознавания, ты замечаешь всякие мелочи и видишь в них смысл. Видишь все, ничего не опускаешь. Но скучно». «Да, знаешь, почему скучно»? Оживился я. «Это как те люди в театре. Как ты про складки. Надо быть в том состоянии, состоянии того кто употребляет и создает, чтобы это было интересным. В состоянии осознавания, и ты поймешь. Увидишь. Б-ы-т-ь в состоянии артиста и автора. А если не в нем, то тебе и скучно. И Тома с Колей сидят с каменными лицами. Потом все говорят, что все эти творения ерунда серая, но если подняться на уровень автора-творца».

«Да, но все равно про складки скучно, все это слишком сложно». «Может просто форма литературная неподходящая? А вообще, представь, вот Будда и его состояние, оно описывается кем-то, оно в тебе даже есть, но ты ему, даже если и замечаешь, не придаешь значения. Оно для тебя ничего не значит, таки муть. Но потому, что тебе так кажется, это не значит, что это муть». «Может быть», задумчиво шепчет ОНА и гасит сигарету в луже под своей остроносой туфлей.

«Конечно, у автора наверно было настоящее состояние, плохо, что извлекалось наркотиком». «Ну. Ладно. Удастся — попробуем. Если захотим. Там все и узнаем».

От этих мыслей неожиданно стало плохо и мерзко. Все-таки наркотик этот слабость, слабость. Попытка легким путем убежать от серости, вместо работы над собой и открытия истинного счастья. Но тогда полгорода жестких быдланов, сидящих, как сказала одна подруга, почти каждый третий на амфетуре, вовсе не сильных, а слабых? Хм? Я помню ее изумленное лицо, когда я сказал, что не употребляю! Такие для нее были нонсенсом! Но ладно, проехали!

Мы замерзли на парковой скамейке, вино совсем не греет, а сигарета оставляет во рту неприятный сухой привкус низкосортного табака. Кругом никого. «Пойдем ЛА, я совсем окоченела. Купим хотя бы по кофе в палатке».

Заходим в дешевую забегаловку, через дорогу от парка, и садимся за качающийся пластмассовый столик, покрытый фиолетовой скатертью. Она очень старая и ветхая и на ней разноцветные пятна от сотен блюд, когда-то ставившихся на нее. «Слушай, у меня всего семьдесят ре». «Может лучше не тратить»? «Но я хочу согреться, ЛА», отвечает ОНА через минуту молчания, и, взяв меня за руку, заглядывает в мои глаза. «Знаешь, ты еще не говорил мне сегодня». «Что»? «Ты знаешь», еще тише говорит она, губы ее вздрагивают. «Котенок, ну ты же знаешь. Я люблю тебя, невзирая ни на какую усталость». «Я тебя люблю», и она целует меня. И вот, стена некоторой отстраненности покрывается трещинами и рушится. Я с нежностью сжимаю ее плечо. «Да, мы такие бедные. Может все-таки духовность иногда лучше на пуховых перинах? По-моему, мы переборщили в жизни с испытаниями. Они, конечно, развивают нас, но моя работа забирает меня. А твоя общага тебя. Ты там все время нервничаешь. И у нас нет денег, чтобы снять квартиру. А если бросить к черту эти панели и уйти снова в бар, пиво разбавлять? Блин, хочу денег». «Ну, делай, как знаешь», произносит она холодно и нам приносят «кофе». «Официантка» в грубом, пожелтевшем от времени соплевике-переднике, упирает руки в бока и хриплым голосом спрашивает, «Что еще будете милки-помелки»? «Ничего». «А», вспоминает Оля, «Я тебе еще не рассказала про общагу. Представляешь, меня сегодня оттуда выкинули и снова вселили». «В смысле»? «Да так, выставили вещи, а потом обратно заселили, но только вдогонку привесили двух самых отстойных дур, которых я всегда не любила. Ксюшку и Ольгу. Они конченые идиотки, смеются без повода и всех обсирают. Всех, кого не лень. У них весь мир — говно и отстой! Все девушки всем дают, а они святые, конечно. Ксюшка, это вообще колхоз, помню, приехал мой брат, так она в халате рваном на постели развалилась и хохотала как истеричка. Он как-то вскользь сказал что-то про то, что жену ищет, так она сказала, «Неээ-давалку ищешь, тут все дааа-валки»».

Потом он вино принес, она вышла, и он разлил там на четверых, она вошла и так бесцеремонно взяла мой стакан и выпила». «Успокойся котенок», глажу я ее по волосам, «У нас все будет хорошо. Обещаю». «Ну, если бы. Черт, кофе здесь отвратительное. Слушай, я есть хочу, пойдем, возьмем что-нибудь».

Вышли, сразу сжались от холода, и тут же скрылись в соседнем маге, где мы на все оставшиеся деньги купили сигарет, местный грузинский лаваш, и четыре «сосиски» по 38 ре за кило. Дрожа от холода, уселись на бетонном парапете позади магазина и стали уплетать эту нехитрую снедь. «Мм, ЛАССЬЬКА вкусно», довольно промычала Оля, пережевывая сосиску с явным вкусом крахмала. «Да, черт. Смотри это же гвоздь», заорал я, чуть не сломав зуб об ржавый металлический предмет, оказавшийся в куске, который я с таким аппетитом пережевывал. Выронив сосиски, мы согнулись пополам от смеха. «Черт», сквозь смех пробормотал я, «Но я сейчас устрою скандал владельцам этого магазина. Понимаю, не они пекли лаваш сей. Но пусть поменяют».

«Не надо Лакс», схватила меня за руку Оля. «Ни к чему». Но я возмутился. «Правда? Ты всегда так делаешь. Как с этими дурами в общаге. Они знают твой мягкий характер и потому и ведут себя так нагло. Ты все всем прощаешь. Правильно! Но иногда некоторых надо аккуратно ставить на место». «Ну, Лась. Лучше поцелуй меня», пробормотала она, глупо хлопая глазами. Через минуту, оторвавшись от моих обветренных губ, она сказала: «Что, лаваш, доедать будешь»? «Да нет, спасибо. Как-то не хочется». Мы идем к остановке и снова прощание, ощущение такое странное, контрасты города, людей, события дня — играют во мне какофоническим амбиентом и……

Я окончательно объединяюсь с ней. Наконец-то, правда для этого понадобился целый вечер, и это случилось тогда, когда до расставания остались считанные минуты. В голову ко мне приходит мысль, что верно очень просто любить друг друга в тепле, когда ты не устал и полон горячей влаги чая. За окном воет вьюга, а ее голова лежит на коленях. Так все могут. А вот этак? Убрать проскальзывающее во мне желание поскорее добраться к себе домой, к горячей ванне, к ужину, ведь в принципе мы все равно голодны. Позабыть о холоде и думать только о ней, об искорках света в ее темных глазах…(Труднее). Пытаюсь делать это и немного, получается, значит не все так плохо. Грею ее своим телом. И вот расставание, грустная нота в мелодии наших душ, но я знаю, что она временная.

До завтра, мой любимый котенок!

«Нет никаких плохих, которые ОНИ. Надо просто чаще смотреться в зеркало»

(Бред старого растамана).

Сегодня я проснулся и, посмотрев в окно, сразу же помрачнел. День обещал быть веселым. Порывы ветра сотрясали ветхое дерево оконной рамы, клен терял свой головной убор и сквозь первые пустоты в кроне дерева я увидел серые тучи, несущиеся по небу. Вставать не хотелось, только что я видел сон, где я лежал на далеком золотом пляже, в стране вечного лета и впитывал загар парящего на высоте солнца. В руках у меня был зажат стакан с ледяным коктейлем. Ох, почему это не реальность? Будильник пискнул и выдал тревожную трель…8.10…Я опаздываю на работу. Вскочив с кровати и угрюмо уставившись на потухшее зеркало компьютера, тихо гудящего под столом (он продолжал качать еще с вчерашнего вечера музыкальные файлы), я выключил его и стал торопливо одеваться. Проглотив сухой бутерброд без масла, я выскочил на улицу и впрыгнул в первый попавшийся автобус.

«ЛАКС, ты надеюсь, объяснишь нам свое столь долгое отсутствие на работе», иронично приветствовал меня начальник производства, когда я вошел в цех. «Я напишу объяснительную», мрачно выдавил я из себя, мучительно придумывая причину, почему я отсутствовал на работе целую неделю. Скажем, болел, забыл справку сделать. Да. Если бы они знали, что всю неделю я провалялся на кровати или провел ее за компьютером, в отличном, кстати, расположении духа. Где ты, волшебная неделя, когда мой АНГЕЛ жил у меня, по причине отсутствия мамы, поехавшей в Москву? Все когда-нибудь кончается, помните?

Напарники по работе неодобрительно смотрят на меня, наверняка им не понравилось, что именно в ту неделю, когда было так много заказов, я отсутствовал, отчего им пришлось делать мою работу. Работаю, и стараюсь не обращать внимания на эти взгляды. «ЛАКСИК, а мы думали, ты совсем не придешь». Раскручивая пресс с панелями, хмуро улыбается Колян, долговязый парень из далекой от Кал-Сити крупной деревни городского типа. «Да, странно, как он вообще вспомнил сюда дорогу», кривится Сергей. Все рабочие странно переглядываются, и как-то не дают мне делать никакой серьезной работы, отчего через полчаса мне совершенно нечего делать, а они загружены по самое никуда. «В чем дело. Ты почему стоишь», опять подходит начальник производства. «Ну, работы нет». «Так поищи», улыбается он и подмигивает рабочим, они улыбаются. Что-то мне не очень уютно.

Я слоняюсь по цеху и наконец, нахожу себе занятие по отскребыванию клея с лопаток, которыми мы пользуемся для проклейки панелей. В обед странное перемигивание не прекращается, сажусь за стол и обедаю вместе со всеми. «Так, я перевожу тебя на полистирол. Будешь варить с Женей пенопластовые кубы», неожиданно говорит начальник, обедающий вместе с нами. «Рабочий день с 9 до 9. Надеюсь, ты не будешь опаздывать. А то мы уже хотели. Ну, ты понимаешь».

Женя, это парень, которого я не очень люблю. Я уже раз помогал ему, он постоянно орет, требуя схватывания рабочих навыков сразу, с полуслова. Отчего у меня все еще больше валится из рук. «Ну, я не знаю. Сможет ли он», в пустоту перед собой говорит Женя. Как будто меня здесь нет. «Не знаю, это какая-то шняга». «Так ты сделай из шняги что-то приличное», улыбнулся начальник цеха. «Вкусное пюре, Лаксик», неожиданно обращается он ко мне. «Если человек идиот, то это надолго», говорит Женя. И украдкой зло смотрит на меня. Он стойко убежден, что я — идиот.

На душе скребут кошки, но я держу удар, улыбаюсь и мысленно посылаю всех их на три буквы. Я очень зол!!! Вокруг же смех.

Хватаю сигареты и выхожу на улицу, закуриваю, не обращая внимания на ледяной дождь. Курю одну, вторую, третью. Ну их, может уйти? Но это значит — я проиграл. Да и потом, кто заплатит за универ?

Можно. Хоть завтра опять в какой-нибудь бар, но нет! Я смогу найти с ними общий язык. Проще всего убежать, поджав хвост, слишком часто я в жизни уклонялся от трудностей, пора взглянуть им в лицо, найти здесь, в этом испытании столь не хватающую мне силу. Я уже почти научился работать с НИМИ. Это полезно. С такими как они мне было всегда трудно, а если смогу с ними, смогу со всеми. Не буду их ненавидеть. Да. А умудриться работать хорошо с ЖЕНЕЙ. Это много даст. Он не прощает малейший промах, а теперь и все не простят мне ни один. Все станут валить на меня. Эх, закурить еще? Трудно, Да, нам тут не Майями во сне. Через такое в жизни надо пройти, чтобы потом оценить что-то типа упомянутого в предыдущем предложении.

Звучит гонг, и я поднимаюсь с бетонного блока, на котором сидел. Мне грустновато как-то, а при мысли о том, что до конца рабочего дня не 4 — а уже семь часов, совсем скверно. И при этом я должен любить работу! Все это тут очищение, приобретение духовных качеств. А ведь еще надо осознавать все, что делаешь, искать вечный, ускользающий творческий образ. Это трудно, когда не просто концентрируешься на работе, не просто сливаешься с делом, а еще и осознаешь его. Время тогда замедляется.

Проще превратиться в винтик, не думать обо всем и тогда время летит как стрела. А сегодня я еще не способен на такой подвиг. В другой раз…Раз. Два. Поворот.

И время исчезает. Семь часов сожжены моим ускоренным сознанием, наконец-то закрываются ворота, и я иду по ночному, неуютному городу на встречу с Олей. В руке у меня бутылка «Эфес Пилснер» кажется. Холодное спокойное пиво разливается по усталому телу и жадно курится сигарета. Да, сейчас это вкус свободы, реклама не врет. "Чувствуешь, как живешь". Я чувствую, пиво вкусное, или состояние, впрочем, к черту пиво. Сбрасываю с себя жесткую концентрацию, что создал сегодня, и наконец-то растворяюсь, расслабляюсь. Это так приятно! Ценится. После чудовищных физических усилий.

«Привет Лася», бежит ко мне Оля, вдалеке у памятника Ленину стоит и улыбается продрогшая от сырости Мирра. «Ты так улыбаешься. Как на работе»? «Так, срезали пол зарплаты. Теперь работаю до девяти». «А-а-а, ты устал»? «Очень», обреченно вздыхаю я. «Пойдем в кофейный клуб. Я хочу сегодня контраста».

Мы заходим в клуб, он недалеко от площади, и я усмехаюсь своему нелепому виду, здесь — в полурабочей одежде, небритый, а в этом месте обычно сидят только «новые партийцы», и кофе тут стоит не меньше 150 рублей. Но ничего. Приносят кофе. Оля разговаривает с Миррой о планах снять квартиру. «Ты знаешь, один парень сказал, что есть комната на лен-проспекте всего за 3500». «Так дешево», удивился я. Устало помешивая загрубевшими пальцами кофе в маленькой фарфоровой чашечке. «Да. Я спрошу у него, может нам достанется». «Подсыпь мне сахара, Зая», заглядывает ко мне в глаза Оля, и я замечаю, что она тоже сегодня устала. Ощущения нас почти нет. Плохо. На секунду я кидаю взгляд на телевизор у стойки, где улыбающийся Дима Билан идет по пляжу в Венеции и что-то там поет, наверное. Официантка в белом переднике и с длинным тонированным носом кидает на его изображение умильные взгляды, а на нас мрачные. «Да, и мы устроим там биттлз-пати, как хотели. Если снимем, конечно. Оденемся в белые рубашки и черные штаны. Надо только найти Битлз на виниле». «Да. Сейчас в Пирамиде винил по пятьсот рублей». «Ой. Я так хочу Боба Марли на пластинке», восклицает Оля. «Надо только иголку достать для граммофона, моя сломалась», вставляю я, затягиваясь Винстоном и грустно смотря на дно пустой чашки, заказать другую уже напряжно. «И вощще, обставить эту квартиру в стиле ретро, что ли. Торшеры, прикрытые желтыми абажурами. Те же пластинки на стенах под стеклом. Автографы в рамочках. Слоники в ряд». Оля прерывает меня.

«Да, представляешь, я с театром как-то ездила в Москву и взяла там автографы почти у всех звезд. Да. Лась, поищи в инете «Джади Вижн», так хочу послушать. Была на его концерте, клевый чувак такой, старый, с седыми дредами. Ой, правда, как я потом его послушаю»?

«Ничего, как-нибудь», вполголоса отвечаю я. «А, Мирра, как там с Женей»? Решил я съехидничать. «Так. Никак. Ничего не будет», в таком же тоне отвечает она. Глаза ее становятся очень маленькими и колючими, впрочем, они и так маленькие, если смыть макияж и убрать отделанные перманентным татуажем брови, делающие ее похожей на лубочную матрешку в сочетании с ярким красным лаком.

И стряхивает пепел со своей длинной сигареты. «О, кстати, я видела такие СУПЕРСКИЕ спортивные сапоги в «Камелоте», ОЧЕНЬ классные. Синие». Неожиданно говорит Мирра и ее глаза веселеют, на экране теперь показывают Сати Казанову и она на секунду отвлекается. Вся ее фигура в розовом выражает теперь, согласно модному журналу, скуку. «Да, да, а я варежки с шарфом в «Маяке». Варежки восемьсот, а шарф пятьсот», поддерживает эту тему Оля, и, целуя меня в щеку, шепотом спрашивает: «Лася, ну хотя бы поцелуешь меня нормально»? Мы целуемся. «А сапоги бы смотрелись на тебе», отвлекшись от ее губ, говорю я. «Да, на мне бы все смотрелось», гордо поправив прическу и сделав строгий вид, отвечает Оля. «Мда, я чувствую, всю следующую зарплату оставим в бутиках». «Но зато выглядеть будем», смеется Оля. Мы говорим дальше о чем-то малозначащем, незаметно пролетают полчаса и наконец, оплачиваем счет и уходим.

«Ну вот, увиделись, полчаса в день и завтра тоже», обиженно надувает губки Оля, стоя со мной на остановке. Короткий поцелуй и ее многообещающий взгляд, нет, завтра, мы должны чувствовать друг друга. Получится? Прохожу сквозь ночные кварталы, слушая свое сердце и вот я дома, на диване, взгляд блуждает по комнате, находит Яркую, дешевую ре-продукцию на стене. Вырезка из журнала "Мир путешествий", золотой закат на море и одинокий парус яхты на горизонте.

Надпись внизу картинки. «Человек может оставаться собой, лишь в том случае, если он неустанно стремится над собой возвыситься». Ж. Лашелье.

Да, согласен. Стараемся, хотя не просто. А не шагнуть ли туда, в этот закат? Но не сейчас, воображение подавлено. Опускаю жалюзи и до утра отгораживаюсь от мира. Пора спать!

«Будучи уже тоньше и чище, чувствовать через вибрации внутри своих чакр тьму людей — тоже, что разгружать состав с углем крошечной детской лопаткой».

Свобода. Видение. Два таких простых слова, но за ними кроется так много. Я тут выше писал о том, что чего-то не вижу в этом мире, не могу затормозить свой ум, для того, чтобы видеть. И быть в настоящем. Теперь я могу это, но сначала было три дня ада…Утро…Постель…Чай…Автобус. И работа. Я чувствую, что сегодня будет какой-то переворот в сознании, он будет здесь, в этом тяжелом испытании, в постоянном перебарывании самого себя, в постоянной работе. Работе без отдыха. Она нужна мне, меня никто не заставляет, и я, в принципе, могу уйти и в каком-то уютном месте получать, не напрягаясь, гораздо больше. Но?

«Ты че. Тормозишь. БлЕать, я же сказал, два ведра в машину засыпь», с ходу, через две минуты после начала работы орет Женя, когда я, еще не отошедший от утреннего сна, слоняюсь около машины. Судорожно насыпаю эти ведра, глядя, как порхают в воздухе мельчайшие крупинки полистирола, потом, после варки, разбухающие и превращающиеся в то, из чего делают пенопласт. Они похожи на маленькие жемчужинки. И я на миг зависаю, заворожено наблюдая, как они сверкают в луче солнца, падающем сквозь мутное стекло цеха. «Че завис. Блин, я же сказал два, а не три», раздается над ухом, и я роняю ведро. «Да еб-те, Женя, что ты так орешь. Все из рук валиться. Нельзя спокойно»? «Да на тебя нельзя не орать. Мудила дубовая. Работать надо. А не думать». Я нервничаю. Собираюсь не думать. И начинаю резать пенопласт. Стараясь не думать и быть в работе!

Он, наверное, прав, и я на него не обижаюсь. Чем больше он орет, тем больше я понимаю, что это жизнь сама заставляет меня концентрироваться на ней. Быть полностью в чем-то одном. Тут это приходиться делать поневоле, чуть отвлечешься и нихромовая дуга, с шипением прожигающая пенопласт, уйдет в сторону. «Криво осел, криво». Взрывается Женя, я опять отвлекся, подумав как раз об этом. Проходит час, два, три. Я становлюсь автоматом, впадаю в транс. Нагибаюсь, беру панель, черный фломастер с хрустом бежит по зернистой белой поверхности, расчерчивая по нужному размеру. Встаю и кладу в резку. Надо нарезать еще 10 кубов. А я всего пять сделал. Нагибаюсь, разгибаюсь, четыре часа. Тело рвет от боли на части. Но я включаю какой-то дополнительный механизм в самом себе.

Зажигание. Осознаю, что делаю, это просто! И поворачиваю ключ в своем сердце, отчего тело наполняется новой энергией.

Через шесть часов работы без перерыва я на миг выкрадываю минутку отдыха и с удивлением замечаю, что ощущения расслабления изменились. Я четче его чувствую, оно обладает другим более выразительным качеством. Чем больше боли, тем больше потом ощущаешь расслабление. Это очень простая мысль, почему я не пришел к ней раньше. Покурить бы, все равно? «Давай, давай ЛАКС. Еще 3 куба. У нас стоит следующий заказ». Подходит ко мне главный технолог. «Да Он тормоз», ржет Женя. «Давай, помоги мне куб в нарезку поставить». Я, шатаясь от боли, разгибаюсь с корточек, сдерживая желание закричать, и подхожу к Жене. «Идиот, ты как ставишь, край поцарапал. Блин. Да, с тобой трудно работать». «Да. Запарился я. Иди нахуй Женя». «Да, я вот везде успеваю и ничего», усмехнулся тот. Я возвращаюсь к панелям и снова работаю, работаю, работаю, и — меня бьет током. Ошарашено уставившись в точку, я сижу и сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Работа. Постоянный рев под ухом, и, океан усталости, заполнивший тело.

«Ты чего присел», орет Дима, незаметно подошедший сзади. Дима это директор производства, его никто не любит. Потому что он мудак. Если так тебе разрешено украдкой покурить раз в четыре часа, когда ты падаешь с ног, то Дима это не понимает, видимо считая, что мы все роботы, машины. Что нас можно включить, заправить горючим, и мы будем работать, пока не сотрутся все шестеренки. Он не понимает, что человек не может работать вообще без остановки. Ему нужно отдыхать раз в полтора часа пару минут, тогда можно и двадцать часов работать.

Крохотные цыплячьи глазки бегают по мне, обшаривают с головы до ног, Дима чешет свои редкие, пучком торчащие пряди волос, оправляет желтый в сетку свитер. «Меня током шибануло». «Ничего, бывает. Отошел? Ну, давай, заказ ждет», улыбаясь, бросает Дима и уходит, напоследок кивнув головой на стопку панелей, черт, опять недоволен нарезкой, придется исправлять.

«Давайте, давайте мужики, работаем. Че сидим, кого ждем», носится по цеху крик Димы. Э-д-д-а.

Уже пять, и эта мысль меня утешает …Немного. По крайней мере, не утро. Я все время делю день на части. Дожить до обеда. После обеда до шести. После шести до девяти. Если с 9 утра думать о ближайших двенадцати часах, можно сойти с ума. Мужики вдали одобрительно поглядывают на меня, и на обеде сегодня травли было чуть меньше. Я стараюсь, мне нужно их уважение. И я сам хочу доказать себе, что все могу. Осознание жизни начинается тут, это опыт, который необходимо прожить для того чтобы видеть себя в мире. Таким вот жестким армейским методом.

Я стараюсь не ненавидеть Женю, который, когда мы носим кубы, намеренно роняет его на пол и орет на весь цех, «Ой, ЛАКСИК. Что ты так косячишь. О, блин, яйца то тебе прижало, да». Это нужно, нужно. Я почти теряю сознание, уже семь, но теперь мне необходимо разложить по размеру гору отрезков, оставшуюся от заказа. Я смотрю наверх, она почти упирается в потолок, а потолок тут на высоте……семи метров. Душновато что-то. Я выдержу! Ведь это я!!

Потом приходит второй день, третий, они мешаются между собой. Я почти ничего не соображаю, в голове еле слышный гул, а сердце тревожно стучит в груди, словно спрашивая, а ты выдержишь это? Выдержу! Меня здесь обтесывают, обстругивают как какого-то буратино, миг за мигом срезая с меня деревянную застывшую стружку лени и отстраненности. И ум оживляется, распрямляется, и начинает видеть все. Мир и меня.

После такой усталости я иду сквозь вечерний город, поливаемый беспощадным ледяным дождем и, улыбаюсь, потому что я вижу и синичку на дереве, и красоту огней машин. Сетчатый свет фар пробегает по мне, из под колес «жигулей» летит тонна грязной воды и — окатывает меня с головы до ног, а я смеюсь. Я вижу! Вижу. Вижу. Хотя это только начало истинного видения. Но дождь кончается. Розовый свет сменяет черный.

Сегодня день города в нашем славном, зелёном прежде, Кал-Сити!

Это незабываемо — толпы пьяных и важных моряков-героев, полупьяные малолетки в очень коротких юбках, готовые отдаться первому встречному, от них пахнет мокрой псиной и животной страстью — а еще ярость стоит в воздухе, готовая сорваться с крючка. Тысячи тел — хотящих ПРАЗДНИКА и радостно вопящих записанному фанерному голосу псевдо звёзд на сцене у развалин замка. ИМ, по сути, наплевать, кто будет петь. «Чили», «Шмили» или там еще кто из когорты «фоновых звезд». Веселье это главное!

Ведь они не понимают, как смеются власть предержащие над ними — быдлом. Охотно хавающим «говно-звезд» под дешевое пиво в нашем славном пантовом городишке, который можно обойти за час. Столь любимого всеми за отвратительную погоду и капиталистический дух, доставшийся видимо от самой вековой торгашеской сути этого типа «города» — всяческих там лавочников, бюргеров и прочих «людей дела», жадно скупавших у рыцарей награбленное добро.

Вот и живем — как они — о душе не думаем — только о мошне тщимся. Крашеных шлюх «псевдо-восток» трахаем, безвкусно одетых как цыганки. Денег много тут в деревне нашей, а вот тонкостей духа не купить то на баксы. Хе! А нельзя так — товарищи. Нельзя. Да-да-да, еще и утверждать с каналов городских, что все вокруг светло и ясно, да и все мы чисты духом и двигаемся к прогрессу незабываемому. Рекламировать всякую пое**нь мерзкую, что в клубах творится, типа спец-программ: «фанк-Емошн-тиви-шоу», (вы бы правду про ЭТО показали, али уже честно и без купюр передачу замутили, вроде пособия по съёму в клубах — типа как склонить малолетку к м**ту за час!), и называть это славным словом НОВАЯ КУЛЬТУРА ГОРОДА.

Уха — ха-ха!!! Да, да, да! К д**му мы движемся. К полной духовной урбанизации. К слиянию денег с плотью. А точнее — когда нам, наконец, внушат, что де**мо, это вкусно. Как сказал один писатель, чем больше совершенствуются коммуникации, тем дальше люди друг от друга. О ла ла!

Меня тянуло блевать, омерзение захлестывало меня, но я выжил в этом водовороте среди тысяч тел один, осознавая все это на третьем этаже торгового центра — где суетился народ, жаждущий вылить из себя тонны пива, чтобы снова накачаться и спариться после салюта в кустах. (Всенепременно!! Миллион бюджетных денег в небеса!) Отлил тоже, и выкатился в бурлящее море яростных тел. Высокие металлические Сетки, установленные около тротуаров перед Днем ГОРОДА, едва сдерживали напор Их. Тьфу. Стойла. Я жадно впитывал все это в себя — идя домой. Кто-то рыгал, кто-то курил траву, кто-то гордо нес плакат с рекламой Великой Партии Света и Единства, так любезно позволяющей всем нам БЕСПЛАТНО радоваться ПРАЗДНИКУ, дальше девушка выползла прямо мне под ноги в задранной юбке, по коленкам ее стекала сп**ма. Диалог: «Молодой человек, вы меня не хотите»? «Нет». «Дурак». Да — я не лучше, я развратен, я не святой, да, я бы с удовольствием воспользовался взглядам толп этих сосок, ищущих партнера на ночь, это так легко, что страшно, но, мне почему-то так противно, что-то во мне мешает присоединиться к ДЕЙСТВУ, какой-то голос, властный и яростный, запрещает ЭТО, и я просто после работы убегаю от НИХ домой, посреди этой вакханалии, холодный и равнодушный, упивающийся своим одиночеством внутреннего бога.

Бог не может снизойти к ним. Он лучше умрет или притворится, что я и делаю на работе, подстраиваясь под других, делая вид, что я тоже тупое ржачное животное — охотно смакующее попки мимо проходящих герл. Одно опасно — если долго подстраиваться и быть зеркалом, можно стать и отражением.

Но — убегаю. Ну да, каждому свое — про культуру, которой в нашем славном городишке нет, не будем. Не поймете. Жрите «Жигуль» и «Очаков» дальше. Наслаждайтесь!!! Шум праздника стихает, и я оказываюсь в тихом переулке. В душе играет «BOC» — инопланетно…Даа! Останавливаюсь на минуту, как и учил старый хитрый Гей ОШО, и слушаю…

Слушаю музыку настоящего, а это так трудно иногда.

……

С удивлением замечаю и тысячу сюжетов во мне, недавно жаловавшемся на отсутствие таковых. Я нашел что-то новое, что-то превзошел в себе. Сквозь тьму ты ищешь себя всегда. Мимо проходит расфуфыренная пьяная «красотка» и с презрением отворачивается от моего помятого оборванного вида. Вида человека возвращающегося с работы. Мне плевать на нее и на ее мнение, мне все равно. Я наслаждаюсь видением, и, тут на меня снисходит дикий экстаз. Я вдруг понимаю, что свободен! У меня будет три дня выходных!

Эта свобода от трехдневного ада ощущается мной четко и ясно. Свобода, как и отсутствие, боли, тоже ценится после ее отсутствия. Это один из законов жизни, чем больше испытание, тем большая радость приходит потом, когда все кончилось. Ты понимаешь, что она, эта радость всегда была с тобой, просто ты ее не замечал. Как и видение. И свободу. Нужны контрасты. Очень нужны. А вот идут другие люди, они мне улыбаются, улыбается продавщица в магазине, контролерша в трамвае, наверное, что-то изменилось.

Не мир, Я изменился. Добавил серьезности? Чуть-чуть. Добавил боли? Чуть-чуть! Добавил радости чуть-чуть. А если глубже в боль, то будет глубже и радость и счастье. Это путь, ведущий к Олимпу богов, достигшими его после океана страдания. Моя боль маленькая. К большей я не готов, но время это придет когда-нибудь, я знаю. Я чувствую и страдание Оли, которую травят в ее общаге. Только изучив боль, можешь потом сострадать. Да.

Я встречаю Олю, она очень печальна сегодня и совсем замерзла, ожидая меня на огромной неуютной площади на другом конце города. «Лася. Мне очень плохо», шепчет она, уткнувшись в мое плечо и, остекленевшим взглядом рассматривая потеки грязи на куртке. «Я хочу умереть». «Нет», кричу я. «Посмотри на мир, посмотри на меня, выбрось это. Ум хочет пострадать, а не ты. Все прекрасно и хорошо. Радуйся, хочешь, я отдам тебе свою радость»? Я раскрыл свое очищенное болью сердце, очищенное этим для счастья и отдал ей свою любовь. Мир раскрылся для нас, рассыпался миллионом радужных осколков и мы заплакали от наслаждения светом между нами. Потом пошли по городу и дождь, ветер, грязь мира не касались нас. Все это стало ерундой.

Люди не все время понимали наши безумные улыбки и горящие глаза, но плевать. Она тоже прошла через порог боли, я так рад за нее, это чудесно. Теперь я осознавал время замедленно, этому, как и осознаванию каждого момента, я научился в трехдневном аду. «Лася, мне так хорошо, а только что я хотела умереть, это странно», сказала вторая половинка моей души, идущая рядом. «Ты прошла», сказало мое Я. И прервало теперь ненужные слова своим поцелуем.

Шатаясь от наслаждения, мы присели на скамейку и начали пить дождь, спускающийся с неба. Потом замедлили его, остановили в воздухе и стали любоваться сверканием тысяч влажных крупинок влаги. Каждая из них была индивидуальна, каждая из них имела свою форму, но вот мы устали от формы и захотели убрать все. Закрыли глаза и начали ощущать свое объединение и такие разные колебания Экстаза в нас. «Я хочу выпить тебя до дна», шепчу я, целуя ее, свою душу рядом. Нас трясет, нам уже жарко и мы расстегиваем куртки, расстегиваем молнии застежек и жадно обнимаемся час или наверно два. Мыслей нет, в уме пустота, и мы пробуем и ее на вкус, она влажная и чуть сладкая, с чем еще ее сравнить? С меняющимся потоком света? Да. Пустота текучая, как и все наши ощущения и здесь уже нет слов. Экстаз нельзя описать-понять, он просто есть. Мы посылаем в мир свой свет, мы отдаем ему себя, нашу радость и знаем, что за это будет награда, ведь в мире все в гармонии…

Она исчезает в автобусе и вот я за мигающим монитором, готовый отдаться наслаждению творчеством. На экране автоматическая заставка. Улыбающийся Киано Ривз и надпись: «Вход в Матрицу». Что делать? Может в сеть? Раствориться во вселенной электронных сигналов? Да! Шипит и хрипит модем, первое соединение срывается, но вот загорается окошечко над бездной, синие буквы пульсируют: «соединение установлено».

Вхожу в чат, где надеюсь встретить свою старую знакомую. Лаки. Есть она тут сегодня? По экрану ползет отфильтрованный системой словесный поток. Мат запрещен и чаще в ругательствах мелькают слова типа «пошел ты» и так далее, (это я смягчил). Я сижу, растворяясь в ощущении сети и анонимного присутствия везде и нигде. Только здесь можно быть настоящим и не играть роль. Парадокс нашего мира. Только здесь без маски. Проходит полчаса созерцания.

Ощущение экстаза сейчас прошло. Нужна новая боль. Но потом, и вообще я отвлекся. Ищу Лаки. Пальцы стучат по клавиатуре слова приветствия, а ум растворяется, раскидываясь в домысленных воображением мирах.

Опять сижу за компом и смотрю, как ползает колонка загрузки нашего секретного чата. Скорей бы, а! В руке у меня бутерброд, а ноги слегка воняют, ведь я так и не успел помыть их. Но все равно. Мы продолжаем наш полет с того места где утро в реальном мире остановило его. Ищу ее в космосе. Жажду ее.

Снова автобус уносит меня на работу. Сегодня я решил взять с собой плеер, и теперь в моих ушах медленно нарастает быстрый, иногда медленный, а иногда смешанный ритм все той же «Энигмы». Как давно я ее не слушал. Я смотрю на мир сквозь эту мелодию и ощущение отупения, преследующее меня последние несколько дней, уходит. Я снова легок и спокоен, ощущая возвращение огня в сердце. Там горячо. Там хорошо. Мир меняет свои краски под воздействием Души. Я в мелодии, а она во мне, тело не ощущается мной, музыка зовет ввысь, в иную реальность, где я свободен, где нет предела полету фантазии. «Энигма», музыка таинственности, музыка ирреальности. Пусть немного и смущают Дух ее иногда земные страсть-нотки! Мое сознание-ум с наслаждением воздвигает и рушит воздушные замки грез. Я там, в поднебесной дали, кружусь в воздухе и почему-то я в образе обнаженной светловолосой девушки. Наверное, это богиня полета или воздуха?

Она танцует. Это танец свободы, танец радости, ее тело изгибается и принимает разнообразные формы. Вот форма лотоса, а вот форма розы. Она демонстрирует то, от чего освободилась, показывая нам новообретенное умение перетекать из одной формы в другую. Танец продолжается, богиня улыбается, взмахивает волосами, украшенными бронзовыми колокольчиками и растворяется в небе. Конец первой композиции.

Я смотрю на мир, на людей, вижу усталые взгляды и понимаю, как я несвободен. Только там, в своей фантазии я могу все. Быть богиней полета. Богиней радости. Душа тревожно мечется в сердце, желая улететь на волнах музыки в небо, но тело шепчет. Не спеши. Почему? Я так устал от несвободы, от пут цивилизации, от экономической выдуманной дряни, от прочих законов мира, связывающих нас. Почему не сейчас? «Так надо». Пролетает мысль…

Другая песня…Слова. Одинокая ночь в моей комнате….Несвобода, одиночество ощущается мной сейчас особенно остро, и мне больно, но в то же время в сердце матовый уютный свет и мне хорошо. Какое странное состояние. Автобус замирает на повороте, картинка на его грязном боку. Вечерний Сидней…Опера. Картинка впечатывается в сознание, так хочется шагнуть туда, а не ехать на автобусе к работе, к двенадцатичасовому рабочему дню с двумя, тремя перекурами…

Выйдя из автобуса, я грустно улыбаюсь и лечу к другому, который подвозит к самой работе. Шел, улыбался, наслаждался иллюзией свободы, даримой Энигмой, и расслаблялся. Но вот наверно закончилась энергия в батарейках, ритм чуть замедлился и я тоже. Еще медленней. Кассета зажевалась, какой-то шум вместо музыки…Но как ни странно в этом что-то есть. В ИЗЖЕВАННОСТИ, в замедленности, в возможности прослушать искаженный бред вместо чистой композиции. Это похоже на наш мир.

Два десятка метров я восхищался тем, что свое тело и сознание делал подобным замедленной музыке. Щелчок, батарейки сели совсем и все кончилось, я замер около киоска с надписью: «Пресса». Энергии, мне нужно немного энергии и можно перевернуть кассету и опять войти в ирреальный мир «Энигмы». Покупаю дешевые батарейки за четыре рубля штука и вставляю их в мой древний плеер, купленный еще на шестнадцатилетие, как и эта кассета. Очень осторожно нажимаю на "плей" и музыка вновь во мне. Сегодня я не хочу быть в мире, хочу быть там. Теперь ритм быстрый и это меняет поведение моего тела, уже гораздо бодрее я пересекаю площадь и, повернув направо, иду до работы пешком. Так лучше! Смотрю на все и не смотрю на все, на глаза попадается плакат буддийского центра: «Приезд духовного ламы. Аламазный путь медитации», и под всем этим два слова черными буквами: «Свобода ума». Да, я знаю, что несвободен, что ум заполняет столько всего, что мне не нравится.

Вот и сейчас он чуть придавливает состояние просветленности, что возникло после того как Энигма открыла сердце.

«Свобода ума. Алмазный путь»…Плакат не зря попался мне на пути, и эта мысль стирает легкую придавленность. Люди идут мимо, я далек от них, очень далек и мое отличие от них в том, что я вижу ненастоящесть мира. А они не видят. Не видят этой матрицы тел, этой пустоты во всем. Виртуальность хорошо отражает идею ненастоящего, там нарисованные картинки держатся, связываются вместе программой. А мир, держится, связывается так же. Только программа в уме, в нашем уме, надо взять и стереть ее. Чтоб не держать мир, и тогда физические предметы рассыплются на осколки. На сотни осколков. Просто поверить, что ничего нет! Но как просто сказать стереть программу, сказать, что все ненастоящее, а вот найти ее в себе эту программу! И как правильно ее стереть? Наверно, все-таки преждевременно не прятаться от мира….

Щелчок. Пауза. Музыки сфер нет, есть мир, сложный, простой, жестокий и добрый. Начнем снизу…И, я начинаю, сегодня решив к концентрации добавить еще и осознавания-медитации. И получается. Я так спокойно делаю работу с любовью к ней, четко отмечая каждое действие. Я ошибся с чрезмерной концентрацией раньше, это помешало мне расслабиться на Вагонке. Сегодня я буду расслабленным, рассеянным, и, в то же время любящим и правильно выполняющим все.

Весь день выношу горы и горы полистирола, сознание охватывает каждый кусочек, обнюхивает, повизгивает и радостно лает. Иногда находя подходящие творческие образы. Вижу: на дворе, под кучей пенопластовых панелей притаилась собака. Желтый глаз испуганно смотрит на меня. Не бойся, не выдам! Я же понимаю, что тебе негде спрятаться от дождя. У меня наверно сейчас правильное состояние. Но, как трудно уму выразить, осознать, даже описать сейчас его. Это подобно красавице, рассматривающей свое лицо в крохотном осколке зеркала. Как ни крути, вверх или вниз, увидишь только кусочек, не более того..

Все мое видение это рассматривание мира с помощью куска зеркала, а хочется же целого! Собрать, склеить, найти все недостающие части. Убирая куски пенопласта, я нахожу среди них мертвых насекомых, вот раздавленный шмель, вот какой-то длинный жук. Спит прекрасным сном смерти большая стрекоза…Везде валяются кусочки крыльев и тел, маленькое кладбище среди искусственного материала панелей. Стряхиваю прозрачные крылышки с кусков и несу на мусорку…

В этот момент в цехе что-то трещит и музыка, до того игравшая в нем, какофоническая поп-музыка, не воспринимаемая моим сознанием, поглощенным созерцанием смерти, стихает. Кратковременная тишина, нарушаемая смехом рабочих, и в этот миг мои глаза замечают у пыльного окна еще один трупик, сложившую навсегда свои цветные крылья, бабочку. Как жаль, что она никуда больше не полетит. Оглянувшись, украдкой прячу ее в карман и несу во двор, где засовываю в стену, в щель между кирпичами. Теперь пусть она спит там вечным сном ушедшего лета и каждый раз, проходя мимо, я буду думать о наполненных горячим светом солнца лугах, где когда-то беспечно резвилось чудесное создание. Ощущение полета, оно просто. Мне это очень понятно, но как передать через слова и как достичь реального полета? Наверно, сначала надо понять его отсутствие?

А как стать Богиней? Всем. Богом. Сначала никем. Отсюда, из этого цеха. Восхождение будет трудным, но как чист и свеж ветер на вершине, разве не стоит он уюта долины, где остались те, кто пренебрег холодом подъема? Распахиваю дверь во двор, и в лицо бьет он, этот ветер, ветер первого испытания. Что-ж, сначала попробуем привыкнуть к этому холоду! Если впустить его в себя, он станет освежающей прохладой…

Нарочно беру себе работу на улице, дождь хлещет по спине, по голове, все мокрое. И я загружаю панели в машину. Когда я наклоняю их, чтобы запихнуть внутрь кузова, на мои штаны течет дополнительная порция влаги. Но, я уже привык к такой степени дискомфорта, это ерунда, по пути к вершине будет и не такое. Во всем смысл, во всем вижу необходимое испытание, и света во мне от этого сейчас становится больше. А любовь к ней? Я ошибся! Я опять ошибся! Она есть сейчас, она есть всегда. Это объединение, оно не прекращалось ни на минуту, ведь она думает обо мне, я, о ней. Но все это не вечно….

Ничего не вечно…

Я иду по городу с работы, и теперь я осень, я облетел, сбросил с себя остатки желтых листьев, я умер, я испарился. Я огромная черная ветка, я миллион черных веток, которые ломает, крутит, рвет на части злой мальчишка-ветер. Меня нет. А еще я кукла, марионетка ума, дергаемая за ниточки, а еще я дух и бог, а еще надвигающаяся зима. Уже дышащая в лицо обжигающими порывами ветра. У меня много Я и все они такие разные, смешные и злые, грустные, и убогие, как хочется собрать их всех вместе и превратиться в нечто, где всегда лето, где нет увядания и рассыпания в прах. Я иду и кусочки меня, почерневшие от дождя листья, топчут прохожие и мне больно от этого. Где Я — лето? Я иду по городу, и мой ум заполняет мелодия рассыпания и увядания. Где я лето? Я иду, и свет исчез из меня, оставив равнодушие. Где я лето? Машины обрызгивают меня, мир несется куда-то, холод, везде холод и лета нет. Там, в солнечных днях осталось все и любовь, и счастье, и радость, и ее загадочный смех. Там остался я, мое настоящее я. Я осколок, я много осколков, хочу собрать их всех в зеркало и посмотреться в него, но что-то мешает, что-то тормозит, состояние такое, будто меня погладили огромным раскаленным утюгом, так я придавлен чем-то нехорошим во мне. Люди? Почему вы не видите, что вы куклы? Вы радуетесь, вы смеетесь и не знаете, что кукловод-ум сейчас дернет за окровавленную ниточку и ваше счастье кончится. Но вы счастливее меня, вы этого не знаете. А я знаю, что я кукла! Я знаю, что запутан и мертв сейчас.

Мертвый Свет ночного города проходит сквозь мои Я, сквозь мои Я, заключенные в сотни тысяч голых деревьев и Я плачу. Потому, что это не свет солнца, это свет мира. Где лето? Я хочу тебя. Я жажду тебя! Вернись ко мне и уничтожь куклу во мне, убери тяжелое и мертвое, покрой мои руки-ветви зеленым бархатом листьев, тело-кору мою обними теплом солнца, золотым светом, золотой радостью солнца. Почему ты ушло лето? Я хочу, чтобы ты было вечным….Но ветер хохочет надо мной, и я падаю в большую лужу, черную и холодную лужу у дороги и я растворяюсь в ней, надо мной колышется мутное грязное небо, а вода медленно проходит сквозь одежду. Прохожие крутят пальцем у виска, наверное, они думают, что я сумасшедший! Нет, Я-осень! Я осень и смерть, равнодушный дождь и сумеречное небо, я жажду уничтожить мир своей властью, весь его укутать в покрывало серости, черноты и тоски…

Рядом в луже валяется бутылка пива, разбитая бутылка. Я беру и осколком зеленого стекла режу по руке. Зачем? Может, я хочу полного растворения? Но разве может быть хуже? Под острой гранью стекла течет алая кровь и, стекая по руке, капает в лужу, смешиваясь с грязной серой водой, в которой почти не отражается небо. Я режу сильней, сильней, я хочу, чтобы кровь фонтаном хлестала из раны. Может, встряхнет? Вернет лето? Но бесполезно и я вскакиваю и становясь на колени посреди лужи, весь покрытый грязью, стекающей по одежде, вою, кричу, пытаясь докричаться до настоящего во мне…

Подъезжает большая милицейская машина, тоже зеленая, свет ее синих фар падает на мое небритое лицо с выпученными глазами и это придает мне сходство с трупом, хотя, Я, в общем, конечно, не вижу себя со стороны. Или нет? Я вхожу в тело подходящего ко мне «мента» с квадратным, улыбающимся лицом, в губах у него зажат косяк с марихуаной. Ощущаю напряжение в его мышцах, злое веселье в сердце, жажду кратковременной забавы. Вижу его глазами себя, страшного и безумного и вот моя ментовская рука обрушивается на меня-якобы-настоящего. Я счастлив, избивать сам себя этой рукой, страшной, толстой, стероидно-мускулистой, я счастлив, позабавиться над собой, сорвать зло. Вот я беру себя, избитого и окровавленного, этой рукой и напоследок дав под дых, засовываю в машину…Везу в участок и бросаю в камеру, на сырой пол, загаженный пометом мышей. Я хохочу и рассказываю сослуживцам о несчастном придурке, воющем в луже посреди города.

Но мне надоело быть собой-ментом, хочу быть собой-якобы-настоящим и почувствовать боль, новую боль, которая наверняка опять приблизит меня к себе-настоящему-самому-в-самом-деле…Я…Вот он я, мое настоящее тело, гора жил и мяса, по которой прошелся сапог мента. Адская боль в голове, в руках, во всем и в душе тоже. Я унижен и растоптан, и вот во мне, катающемся по полу в приступе боли, появляется радость, настоящая радость, еще один порог боли пройден. Сколько их надо пройти в будущем? Если будешь знать — захочешь умереть прямо сейчас……

Мент подходит, его прямоугольная четкая фигура нависает надо мной, и грязный зловонный рот открывается, вылетают какие-то фразы, бестолковые программные слова. «Ты не существуешь, ты марионетка», смеясь, говорю я ему. Марионетка меняется, трясущаяся от бешенства, рука приближается ко мне, избивает меня. Мелькает в воздухе сапог. Удар. Боль. Я смеюсь, для меня это уже не боль. Я смеюсь, смеюсь, смеюсь, и….просыпаюсь…Сон. Сон на ходу! Странный безумный сон. Бред сумасшедшего, или нет?

А если это было на самом деле? Может наша жизнь это сон, а настоящий мир, где мы живем, начинается после того как мы закрываем свои марионеточные глаза. Укладываем свои пластиковые тела? Успокаиваем крик своих мыслей? Уходим туда, где у нас не отрезаны крылья? У меня нет их последнее время, ничего нет, есть состояние белья, поглаженного утюгом. Вот я подхожу к ее общаге, пересекая проспект, я вижу в куче отбросов сломанный телефон с вращающимся диском, ветер шевелит звоночки и по воздуху разносится хриплый звон. А еще ветер набирает какие-то номера на этом диске, он, наверное, тоже одинок и хочет пообщаться. А еще частицы меня продолжают носиться по воздуху, я ловлю одну из этих частиц, разрезанный кем-то пополам желтый кленовый лист и кладу в свой карман. Его я подарю ей. Себя. Часть себя.

Мои усталые ноги волочатся по бетону лестницы, 1, 2, 3, 4…Ее этаж…Мимо несутся вниз ее пошлые «колхозянки-соседки» по комнате. «Ой, а ты к Оле»? «Да». Жалкие куклы Барби мечтающие о Кене, накрашенные красной помадой за двадцать рублей и сильно измазанные белой пудрой. Но к черту их, я несу себя ей. Захожу на этаж, толкаю своим телом дверь. Стучу. Нет ответа. Стучу. Нет ответа. Но вот всхлип дверного замка, и ее сонные глаза смотрят на меня ничего не соображающим взором. «Лася, я заснула, проходи», зевает она и впускает внутрь. Я захожу и шепчу, перед этим осторожно поцеловав. «Давай поспим вместе»? «Давай. Потом встанем и…Ну, покушкаем. Давай Лася», она улыбается. «Да, мой котенок, да, смотри, я принес тебе желтый лист. Он красивый», я достаю лист и протягиваю ей. «Лист, а, спасибо Лася», сонно бормочет она. «Знаешь, это как кусочек лета, кусочек солнечной радости посреди увядания и рассыпания. Когда мы познакомились, он был зеленый. А потом он набрал солнечного цвета, пожелтел и упал на серую землю. В нем лето, в нем то, что ушло. Положи его между страниц какой-то особенно любимой книги, захлопни ее, а зимой, когда за окном будет выть, бесноваться метель, ты откроешь ее и комната осветиться золотым светом. Перед тобой посреди мертвого холода будет ЛЕТО. Лето. Зима отступит, и ты вспомнишь все, что было в наполненных теплом днях. Увидишь июль, ту скамейку на фонтане. Твой день рожденья, когда мы познакомились. Наш свет, объединенный свет. Все. Все, все! Понимаешь»?

«Да, Лася. Давай поспим. Спасибо», пробормотала она, ложась на кровать. Она не восприняла этого сейчас, но потом, когда она проснется, я еще раз расскажу ей про ЭТО. Еще раз. Она поймет! Ложусь рядом, прижимаюсь к ее горячему обнаженному телу, слушаю ее дыхание, слушаю тиканье часов в комнате, слушаю стук капель за окном, за которым нарисовано серое небо. Ее сердце стучит тихо, мое чуть быстрей. Она опять заснула, и я засыпаю тоже. И вот мы спим, каждый в своей сонной вселенной. Вместе под одним одеялом и в разных мирах одновременно. Но где-то внутри нас, под сонным равнодушным оцепенением затаилось радостное светлое лето. Оно ждет! Ведь мы вернем его себе, правда?

Сегодня в моей душе выпал первый снег. Маленькие белые крупинки кружились, кружились, вились в холодном, бесконечно сером небе и засыпали огонь. Смерть. Разрушение. Я даже не осень, я зима. Все исчезло под тоннами льда и весна не наступит никогда. «Будь отважным», надпись на экране монитора. А что еще мне осталось? Меня нет. Ничего не вечно в этом мире, лето, ты так прекрасно, но после тебя всегда следует фальшиво-улыбчивая золотая осень, когда ты еще обманываешь себя, что все вернется. Что все еще будет. Тешишь себя напрасными надеждами…Но…Кукловод не знает жалости, зиму нельзя отсрочить и вот я плачу, плачу, рыдаю. Молю? Он смеется. «Разве ты не знал, что в этом мире все иллюзия»? Ищи настоящее-самое-самое. Все тлен. Все проходит — закон природы.

Сегодня я опять пришел к ней в общагу. Последний день выходных, самый последний день, который я хотел использовать так чудесно. Но…По дороге я споткнулся об груду выброшенных кем-то ненужных теперь кассет, запутавшись в переплетениях рыжих лент. Я лежал на земле, наверное, вечность, и смотрел, как грустный ветер шевелит ржавые полоски, очень медленно шевелит, а потом я бросил взор на голое черное дерево, на которое уселась большая жирная ворона. Она только и оживляла его, но вскоре сорвалась и исчезла в небе, оставив его в окончательном одиночестве…И меня — так любящего быть одному в эгоистичном страдании..

Я зашел в общагу, зашел в комнату, стук, дверь, поцелуй. Свет? Нет! Ничего. Может все-таки, кажется? Ты слышишь мое дыхание? Ты слышишь мое сердце? А оно есть? Пустые разговоры, банальные штампы фраз, обыкновенность, разлитая в воздухе. Кто виноват в этом? Мир? Мы? Запутанность, ненастоящие состояния ума, которые крадут наше истинное объединение? Не знаю…

Зашла Томка и долго болтала на отвлеченные темы. Потом еще соседка по комнате, я тоже изредка вставлял пару слов. «Ой. Лакс, с этой прической ты похож на кого-то из Биттлз…Клево…А, девчонки, знаете, эта Надька из пятой комнаты, такой колхоз». Она болтала, я смотрел на нее и думал. Хорошо, что она этого не делает. Не думает про то, что все вокруг ненастоящее. Лучше не знать, тогда легко. Движение быстро, сигареты пепел, и вот я курю, курю и мечтаю. Оля сидит и говорит с Томой, обнимает меня. Целует, говорит, что любит. Интересно, она точно чувствует это или нет. Может, мы давно притворяемся?

Я встал, прошелся, оглянулся, сел и потом лег. Куча движений просто так. Литературные формы, может о них подумать? «Лакс, ты чай будешь»? «Да». Когда это началось? Хлебаю чай, лежу, ворочаюсь, в комнату входит кто-то еще, вокруг куча девчонок, треп. Нет, я ничего, конечно, не имею против них. Просто я знаю, что все разрушение…Тома говорит, «Колька, прикинь, проверяет все мои звонки по мобильнику». Оля вставляет: «что, не доверяет»? «Да нет, насчет денег беспокоится». И чего я вот беспокоюсь, все вроде нормально, но почему у меня такое чувство, что чего-то не хватает?

Я слушаю свое сердце, что оно мне скажет. Оно молчит, ответа нет, а откуда-то сверху мне чудится какой-то смех. Жестоко! Нет даже боли, я не могу погрузиться как раньше в черную реку депрессии, что очищает на самом деле, не могу. Есть только тупость. Смех. Сигарета. Пепел. Музыка? «Котенок, давай послушаем что-нибудь из 60-х»? «Не хочу, Лакс. Давай послушаем тишину». Из комнаты исчезают все, мы лежим рядом и пытаемся слушать тишину, но мы ее не слышим. Ее нет. Есть отупение. Может она есть в глазах?

«Почему ты называешь меня Лакс, это как-то обыкновенно». «Хорошо, Лась, я люблю тебя». Мы лежим долго, очень долго и она спрашивает очень тихо, «ты любишь меня. Скажи, ты сильно любишь меня»? «Да, я сильно люблю тебя». Отвечаю я, проводя рукой по ее бедру. Верю ли я в то, что сказал? Не знаю. Ветер смеется за окном. Ненавижу этот мир. Я медленно возбуждаюсь, она тоже, объятия все откровенней, руки свободны от всех запретов, языки пляшут в танце вседозволенности. Зубами стискиваю ее сосок. «Давай сегодня так…Без». «Хорошо». И мы издеваемся друг над другом, доводя возбуждение до предела без самого главного. Меня трясет, ее тоже. Но вот она чуть успокаивается, а я нет. Я хочу продолжения, самого главного. Рука в бедро. Плечо в плечо. Какая у нее нежная кожа. Желание открыть, вернуть свет, возжечь угасший огонь исчезло. Осталось другое желание, желание движения, тепла, чисто физического комфорта, чего-то горячего, мокрого и стыдного. Но это потом….

Она говорит, нет. Лежит, свернувшись в клубочек, и смотрит на меня с затаенной грустью. «Тебе грустно котенок, что случилось»? С тревогой спрашиваю я. Может она тоже чувствует, что что-то не так? Я весь в себе, сплошное Я? «Нет, Лась, все в порядке. Мне хорошо». Но я не верю, я чувствую, что ей плохо. «Нет, не обманывай меня, тебе плохо». «Да нет, все нормально».

Я не успеваю вставить очередную фразу участия, как дверь опять распахивается и заходит Ксюшка, ее сокамерница, то есть девчонка, живущая с ней в этой комнате. «Ой, ребята, давайте покурим на кухне»? «Да, давай», соглашается Оля. «Лась, вставай, хватит валяться. Пойдем». На кухне собрались все обитатели этого блока, и обсуждается вопрос по поводу установки бойлера. «Ну, соберем с каждого по 500, хватит, зато, пока здесь жить будем, будем мыться все время». Это Ксюша. «Да, попробуйте, соберите все эти бабки». Это Оля. Тома выплевывает дым, «Главное, не пускать остальных туда, кто деньги не внес». «Ха, и с каждого кто не внес деньги, по сто рублей месячного абонемента, если мыться хотят». Это я.

На кухню заходит одна из завсегдатаев этого блока, Анжела, стремная девушка в вязаном платье до колен и в штопанных синих чулках. Ее черные волосы перекручены на макушке десятком зеленых резинок. Она улыбается, и садиться на покосившийся стул с пятнами от краски, который раньше стоял в комнате у Оли. Она любила рисовать на нем. Анжела игриво взмахивает бровью и говорит, «Слушай, этот парень мне опять звонил. Сказал, что сегодня зайдет». «Ой, Анжела, ты прямо супер-секси, вчера один, сегодня другой». Замечает Тома, а мы с Олей подмигиваем друг другу. Анжела стреляет сигу и уходит в свою комнату. Тут вбегает Надька, интересная в лице чувиха в белой рубашечке и в синих джинсах, красиво обтягивающих ее слегка квадратный задок. «Эй, сигарету давайте, а-ааа-мля». Ее телефон, аккумуляторный блок которого держится на двух кусочках изоленты, неожиданно звонит, услаждая наш слух прекрасной полифонической мелодией…

«Блять. Я же сказала, Сему заберешь. Нет, и Вику тоже. Да нет, урод, Олю не надо и бухла, прихвати долговязый». Она достает из кармана семечки и начинает быстрыми движениями отправлять их в свой маленький рот, она вообще вся маленькая. Докурив, она куда-то испаряется. «Блин, такая дура эта Надька, представь, я ее как-то спрашиваю, ты на кого учишься? А она отвечает, на шлепка»!!! Смеется Ксюшка. Мы все тоже смеемся. «Что, так и сказала? Тогда интересно, кто ее парень должен быть? Ушлепок»? Ржу я. «Неа. Шлепок, это типа она на отделочника учится», говорит Оля. «А еще как-то говорит, уеду я от вас. А я спрашиваю, куда? Она говорит, профессию новую найду, так вот…И лицо такое важное делает…А какую?….Она так тихо…Секретарь-референт». Продолжает издеваться Ксюша. Я замечаю: «Да, мечта босса будет. Ее там явно в любых позах. И на столе и под столом. Скажем, ты нагибайся, нагибайся пониже, там, как раз бумажки по полу рассыпаны». «Прямо как со знанием дела», мрачно улыбнулась моей шутке Оля. «Ну. Я же так, просто».

Шепчу ей на ухо: «Прямо так эта Ксюша издевается над ней, а сама-то. Я помню, что ты про нее рассказывала…Сама не лучше нее». «Да, Лась, она ебнутая. Ты просто не знаешь, долго рассказывать. Это она сейчас вроде нормальная. Может потому, что при тебе».

Мы уходим с кухни, заходим в нашу, а точнее не нашу комнату, и садимся на кровать. Она молчит. Я тоже. Время летит на часах. Я нет. Часики тикают, а снег во мне продолжает засыпать лето, еще больше холода, еще больше льда…Царство снежной королевы, она поставила мат шахматной, а Я? Я проиграл все! «Ты будешь кушать, Лась»? «Да. А чо есть»? «Рис. Я сварю тебе». Она сыпет рис в потрескавшуюся кастрюлю с изображением смеющегося кудрявого ребенка, а я наблюдаю за ее быстрыми движениями.

Помню, когда я три-четыре месяца назад, летом, впервые пришел сюда, я делал все вместе с ней, это доставляло мне удовольствие. Готовить чай вместе. Вместе слушать музыку. Она ставила мне «Ночных Снайперов». И я понимал их вместе с ней. Теперь мы не хотим музыки! А тогда. Еще мы рисовали вместе, на этом полу, вдохновляли друг друга. Я рисовал свой город для первой книги, она свои картины. Она высказывала мысль. Я увековечивал ее. Я предлагал, она рисовала. Все было просто. Теперь как-то сложно….А первое свидание….Самое первое, я шел на него со смешанным чувством боязни и восхищения, как она меня примет. Когда мы познакомились, за день до этого, на ее день рождения, мы слишком много выпили. Было много света, нежности, потом была дорога к ее дому.

Длинный тротуар, освещаемый колоннадой желтых фонарей, тянулся сквозь заброшенные строительные площадки к ее общаге. Туман укутывал все своим призрачным покровом. Дома были не видны за ним, и размазанные контуры окон висли в воздухе. Подсвечивал все это синий неон с тоже невидимого в тумане дома. Восхитительное зрелище. И это все мы видели. Чувствовали. Знали. Шли и слушали стук наших каблучков по асфальту. Во всем видели смысл.

Потом сказка расставания, грусть поцелуя. Глаза, поющие о радости скорой встречи. Не надо было искать свет, его было слишком много. Куда ушло все? Будь ты проклят, кукловод!!! Я ненавижу тебя!!!! Но, нет, вспомню первое свидание….

Мы встретились, боялись обмана алкоголя, но первый поцелуй под козырьком какого-то дома разрушил сомнения. Потом она сказала, что впервые именно тут на самом деле почувствовала ЭТО. Не в первый день. В ТОТ МИГ. Затем был дождь, вселенная дождя. Капли затекали во все места, ей было холодно, а я грел ее своим дыханием. Весь день, как этот дождь, был выпит нами до капли, весь, он был весь ОЩУЩЕНИЕ. А со временем, уже не весь день был — ощущением. Полдня. Треть. Три часа. Два. А теперь пару минут в день…

Может от того, что я ее мало вижу? Но ответы скрыты от меня. Конец того дня, это была площадь. Площадь, посвященная павшим героям, мы стояли и погружались в ощущение. Глубже. Глубже. Глубже. «Котенок, ты знаешь, где вон там полярная звезда»? «Нет, зато я могу показать малую медведицу». «Хорошо бы когда-нибудь уйти к ним. Я так хочу быть звездой». «Лася, а можно я буду с тобой»? «Можно»…

Касание. Тишина. Поцелуй, как вселенная ярких вспышек. Расставание в первый день, тут же звонок. Я чувствую, как любовь струится по проводам и уносится к ней. «Ты не спишь, котенок»? «Нет, я думаю о звездах, о тебе». «Я тоже»….Гудки, шорох, ветер в проводах, скрип и писк…Связь оборвалась, но она нам больше не нужна такая. Мы и так вместе…

«Садись кушать, Лась». Я ем, равнодушно пережевываю рисинки. Беру предлагаемый ею кетчуп. В комнату опять кто-то заходит, а из коридора доноситься песня «Дельфина». Обрывок фразы, «Там, куда я ухожу, весна». Мы собираемся, уходим на очередной рок-концерт. Опять Мирра, Макс, Вадим. «Лась, только ты ничего не комментируй когда увидишь, как Мирра с Вадимом целуются. Они опять вместе». Говорит Оля, когда мы едем в автобусе. «Он же так с ней обращался»? Удивился я. «Ну, она его любит». Мы едем, чуть подлетаем вверх, когда колеса попадают на выступы в асфальте, свет опять есть, его мало, но как я ценю сейчас даже такое его количество. Хотя-бы пару минут. Еще. Еще. Больше!

«Я люблю тебя, котенок. Прижмись ко мне, не смотри за окно, мы и так редко видимся». «Да, да Лась». Она прижимается ближе, очень близко, а я ловлю нектар с ее губ, в груди у меня хаос. Как сложно все в мире кукол! Мы играем в игру. Придумываем забавные стихотворения про ковбоев, матные стишки. «Слушай котенок. Жил, тужил, ковбой Степан». «Был он просто ушлепан». Заканчивает строчку Оля, и мы смеемся. «Я не знаю, должен ли я писать свои книги. Ты как думаешь, котенок. Если они никому не нужны»? «Мне нужны». «Может успокоиться, мне тут рассказывали про Шолохова и про первую версию его книги, не помню название. В оригинале, в рукописи, там была такая хрень. Вот и я. Правда, все можно привести к совершенству». «Да, главное стараться, а знаешь, мне тоже рассказывали про картины Шишкина, других известных художников, хранящиеся в художественных академиях. Не известные картины, а дипломные работы, курсовые. Так вот, там все так обыкновенно, обыденно». «Но потом они создавали шедевры», заметил я. «Да, потом это было гениально».

Выходим из автобуса и идем на концерт, только что промелькнувшее ОЩУЩЕНИЕ исчезло. Все обыденно, обыкновенно. Концерт не интересный, очень не интересный. Мирра сидит за столиком и ждет нас, мы подсаживаемся к ней. «Концерт скучный», зевает Мирра. «А что за группа», спрашивает Оля. «Да вроде — Пленных не Брать». Я смотрю на сцену, где молодой, лет шестнадцати парень, пытается что-то выдавить из дорогущей, украшенной кричащими наклейками, гитары. Микрофон сильно фонит. Кто-то около сцены вертит в разные стороны цветной светящийся шар, наверно пытается починить. Немногочисленные люди на скамейках вокруг сцены лениво потягивают явно разбавленное пиво, такое оно прозрачно-желтое. Скука!

Может тоже пивка? Денег нет! Подходит Вадим и осторожно гладит Мирру по голове, она счастливо улыбается. «Оля», говорю я ревнивым голосом, «А что ты так не вспыхиваешь, когда я тебя глажу»? Я глажу ее по плечу, по губам. «Лась, ну не при людях». Отстраняется она. Я обижаюсь: «ну, раньше ты так не говорила».

«Лась, мы сейчас придем», говорит она и уходит с Миррой куда-то по направлению к бару. Наверное, у Мирры есть деньги. Подсаживается Макс. «Слушай, тут подушки даже пиплам выдают, скукота смертная», мрачно поворачиваюсь я к нему. «Да нет, сейчас будет мясо. Слушай, а вы На ВАГОН сегодня не идете? Там «регги-шмалеги-крута-встав-леги» будет»? «Не знаю, по настроению, ничего не хочется. Да и у нас денег нет». «Да ерунда, чувак, там после двенадцати всех пускают…Я точно знаю». «Да, ну тогда можно». Мне очень хочется выпить, и я выдавливаю из себя унизительную фразу: «у тебя десятки нет, пива хочется». «Да сам ищу. Слушай, сейчас приду. Подожди, ладно»!

Он уходит в толпу, скачущую вокруг сцены, и я остаюсь один за столиком, если не считать двух по виду 30-килограммовых девиц, сидящих здесь с самого начала. «У вас сигареты не будет, а то все унесли»? Мне дают, и дают прикурить, и также дают игривую улыбку. Пироксидные блондинки любят так улыбаться. Наверное, эти улыбки им дают в качестве бонуса к журналу «Космо». Интересно, они сняться пришли или нанюхаться? Впрочем, тут все такие, а наряд блонди не оставляет никаких сомнений. Пародия на готический стиль. Любим трахаться с мальчиками в черном? Как же я презираю их все. Шлюхи! «Тут когда тоска кончится»? Ни к кому конкретно не обращаясь, выдаю я, обворожительно улыбаясь. «А, сейчас AVTB будет. Они повеселей».

И действительно, на сцену Клуба выходят они, великие и могучие, грозные и милостивые боги, и гроза подвального мира! «Солист там так себе, они больше как музыканты хороши, но впрочем, для такой музыки голос не очень важен», вставляет блондинка. «А ты что, в музыке разбираешься»? Хмыкаю я. Типа умная, да? Ну-ну. «Ну, в музыкалке учюсь». Приходят Мирра с Олей, в руках у них по пластиковому бокалу с темным пивом. «Котенок, тут Макс пригласил на регги. Не знаю, ты пойдешь»? Отхлебывая пива, спросил я. «Нет зая. Не знаю. Не хочу. Давай скажем всем, что мы устали и хотим домой»? «Давай». Она рассеянно поцеловала меня и отошла в сторону в поиске Макса с Вадимом. Пока она ходила, я ловил на себе флюиды блонди, и самое гадское, что меня это возбуждало. Вот черт!

Через минуту она вернулась, и, грубо схватив меня за руку, вытащила из-за стола. Женщин никогда не обманешь в таких вещах, думать иначе чудовищное заблуждение. Боится, что уведут. Хе, хе! Она же не знает, что я презираю девочек «легкого поведения». «Лась. Я так хочу сегодня порисовать. Что-нибудь классное, давно не рисовала». «А я вот думаю запечатлеть в романе «про нас» сегодняшний вечер. Все все все»! Двусмысленно получилось. Треш. Млин. Мы выходим из огромных ржавых ворот Башни Врангеля и идем мимо темной громады рынка, мимо пустых лотков, мимо груд мусора к остановке…Скука пытается красться за нами….

«Котенок. Я тут хотел предложить. Знаешь, во вторник я получу зарплату и….Может МЫ наконец станем жить вместе. Все эти люди, что окружают тебя. Они мне так надоели». «Лась», как то неуверенно шепчет Оля: «ты только не обижайся, но мы не будем жить вместе. Мы к этому еще не готовы. Мы же не муж и жена». «Ну, но разве ты не понимаешь, что только там, мы сможем создать свою атмосферу. Свой храм. Где будем объединять свой СВЕТ. А так, мы вместе только среди них, а они часто рассеивают нас. Ты разве не видишь», останавливая ее посреди пустого проспекта, с волнением говорю я. «Лась. Я понимаю. Но. Еще не время. Пусть мы с Миррой снимем комнату, и ты будешь приходить к нам время от времени». Отвечает она, и я чувствую, как ей не хочется огорчать меня. «Но. Почему? Ведь столько людей живет вместе и ничего». «Я не столько людей Зая. Я Оля». Звучит ответ и тут мне кажется, что мир рассыпается вокруг меня на миллион темных осколков…

Дует холодный ветер. Мимо проходит пятерка парней в черном, они хмуро смотрят на нас и издалека доносятся их не совсем этичные комментарии. Ей все равно? Я вижу себя сейчас со стороны, и мне кажется только себя одного. Но к черту видения. «Но. Нам же будет так хорошо», пытаюсь я еще раз, но ее рука запечатывает мои уста. «Давай помолчим. И пойдем к остановке. Не думай, что я не люблю тебя». Мы подходим, а осколки мира продолжают дробиться на мельчайшие частицы. Вот их нет. «Ты боишься бытовухи. Носков. Грязного белья», горячусь я. «Нет», улыбка на ее усталом лице возвращает надежду…

«Мы там неделю пожили вместе. Я посмотрела. Знаешь, я, конечно, уверена, что ты это возьмешь на себя. Но Я то этого не буду делать, и. Каждый раз ты будешь возвращаться с работы. Усталый…И заниматься домашними делами? Это наверно, я не готова. Жить вместе слишком большая ответственность. Понимаешь!!!!!? О, Мой автобус». Отмазки. Женские манипуляции. Я же предложил ей жить вместе! Она где-то врет? Или я не до конца понимаю мотивы ее души? Теперь Она ускользает от меня вместе с остатком надежды, и я остаюсь совсем один на остановке.

Иду домой и ощущаю, как все во мне тонет, тонет, глаза мои скользят по серой воде Озера, мимо которого я прохожу. На пустой улице громыхают мои шаги. Мне кажется, сегодня мы были так далеки друг от друга. Я ощутил одиночество. Одиночество и угасание огней во мне. Но мне как-то странно больно от этого, боль тупая и не суицидальная как раньше, в мальчишеские годы. Может я повзрослел? Или так надо? Нужно прожить очередную иллюзию, очередное ненастоящее? Избавиться от привязанностей? Избавляюсь. Иду и мир и я. Мы одиноки вместе, мы несчастны вместе. Ты понимаешь меня мир? Черт подери, бог, зачем ты впихнул нас во все эти личности, так стремящиеся друг к другу, но тут же разделяемые тобой же? Нельзя было сразу оставить душу? Но ты хочешь, чтобы мы оценили возможность самим дать себе свободу!

Я вхожу в комнату и бросаю сжатое болью тело, холодное тело, на скомканную и не прибранную с утра постель. Лежу. Думаю. Знаю, что надо встать и написать про все. Увековечить. Навсегда отправить мгновения в точную линию слов. Мне страшно. Если не получится? Наконец боль начинает трансформироваться в какое-то смутное понимание, я очищаюсь. Стучу по клаве. О чем написать? О разочарованности? О том, что в этом несчастнейшем из миров все кончается? Да! Все обладает конечной природой и так глупо искать вечность здесь, в тлеющих со временем кусках мяса, наших телах. Но постойте! Я давно не общался с моей таинственной виртуальной спутницей с Rе-лаки. Такое имя, ре-лаки. Что-то напоминает!

Бежит зеленая колонка загрузки «мумитролль-чата», где она сейчас почти наверняка находится. Вспыхивает черная страница. Предложение ввести свой ник. Я тут Нежный_Ветер…Ввожу код и захожу, влетаю в чат с желанием извиниться за свое почти двухнедельное отсутствие…

Сон продолжался всего один час, я лег спать в шесть часов утра….Впрочем, это даже нельзя было назвать сном, мое тело было полностью расслаблено, глаза закрыты, но сознание бодрствовало, находясь в некоем пограничном состоянии между сном и реальностью. Тысячи и тысячи мыслей протекали сквозь меня, сочетались, превращались в смутные или четкие образы, опять распадались, затем приходили новые и все повторялось.

Именно в этом пограничном состоянии, когда мозг полу-отключен и приходят откровения и инсайт-осознания, проблема только в том, что мы, проснувшись, не можем этого вспомнить. Я летал то туда, то сюда, любовался миром грез, старался всеми силами оставить в уме хоть что-то из этих осознаний, но поток сознания не давал этого сделать, увлекая дальше…И вот прозвенел будильник, я открыл глаза…

Обычный, набивший оскомину ритуал одевания и умывания. Я искал в себе остатки полусонных откровений, вот кажется, ухватил одно из них за хвост, но оно ускользнуло и не осталось ничего. Хотя? Кое-что не ушло. Это я понял, когда вышел на улицу и увидел — лето вернулось…

Даже не только лето, весна, осень, все смешалось в воздухе и во мне. Осень со своей грустной сыроватой мягкостью…Лето со своей теплой радостью….Весна, обняла тем же чувственным смущающим запахом, что и в начале марта. Яркий как зеркало и резкий свет солнца истекал с неба и показывал мне золотой металл листьев, они на самом деле еще не все облетели, и среди сплошного желтого цвета даже притаились остатки зеленого…Но не все золото было идеального цвета, кое где уже виднелись рыжие пятна ржавчины.

Она сначала лишь слегка проникала в идеальную сетку прожилок, но потом полностью транс-мутировала благородный металл в сухую бурую черноту. Мягкий лист сворачивался в трубочку и срывался с дерева, летел по воздуху, касался полчищ мошек, и падал на асфальт, где уже лежали сотни ему подобных. И тут же старая бабка-уборщица в оранжевой форменной куртке сметала прочь эту пыльную грязную шелуху, ровными взмахами длинной метлы сгребая ее в кучу у дороги.

Я сегодня опять вижу много, во мне новая степень свободы, утренняя, все радует меня, и я любуюсь этим состоянием как факир своему полету. Я вижу девушек, десятки молодых девушек в красных, синих, зеленых кофтах. В клетчатых юбках, и в кожаных, с рисунком или без. Девушек с серьезным, грустным, веселым, задумчивым и отстраненным взглядом. Их так много и всего в них тоже много…Они многообразны и интересны, я хочу исследовать что-то в них, открыть какую-то связь, через них осознать в себе бога. Наверное, это можно? Да, можно! Когда в каждой ты открываешь новый уровень любви, каждую ты любишь…

Я могу теперь любить всех, влюбиться в каждую. Интересно, а если я возьму с каждой из них ее тип любви, если я соберу все оттенки любви, все…Человеческой. Космической. Нежной. Страстной. Материнской. Духовной…Эгоистичной. Творческой. И бог знает какой еще? Наверное, я соберу одну из важнейших частей механизма себя! Но только одну из частей! Большую конечно…А может, если собрать всю любовь, этого будет достаточно чтобы стать богом?

Я сейчас частично свободен и мир сразу видит это, девушки улыбаются мне. Я знаю, что стоит только протянуть руку…Но не каждой…Только духовным, в которых что-то есть. Мне не нужны «куклы барби»! Я сейчас конечно тоже одинок, но это одиночество другого свойства, оно прекрасное…Все уйдут и пройдут сквозь меня….Я останусь один, но пугаться не буду. Персонажи-личности, к чему привязанность к форме? Глупо! Автобус мчит меня, металл облетает с листьев, а во мне играет музыка, она всегда там играет, когда приходит свобода! Но ей, как ей объяснить эту свободу, дать себе всех для осознания себя? Она ведь к этому не готова, а так не хочется ее огорчать, приносить боль. Поэтому оставим это, уберем возможность через всех изучить ЛЮБОВЬ. Буду слушать ее любовь ко мне и мою к ней…Или…

Я шел от автобуса к работе, смотрел уже на другие листья, не черные и не зеленые, а красные и даже белые. Но что листья, они умирают. Главное, зачем они умирают? Затем возрождаются весной, затем снова умирают. Без конца….Я начинаю концентрироваться, вдох, выдох, музыка и мысли уходят, есть сосредоточенность и нет взбудораженности от ощущения свободы. Тело — пуск, внимание, автоматический режим, я отпускаю его и, задав команду обходить людей и лужи, ухожу куда-то в иное место. Оно идет, как странно оно, кусок кожаной материи и мяса, управляемый Волей, выбранный зачем-то жить тут. Вот я мысленно ускорил его ход, замедлил, мышцы отреагировали. Раз. Два. Я не чувствую его, с чем это можно сравнить? Скажем я плюшевый и набитый мягкой ватой, до того все расслаблено…

Так и дохожу до работы, сконцентрированный пластилин ума. Лавочка. Сижу и курю, до начала обычного 12-часового ада тридцать минут. Подходит Женя. Слегка щурится от солнца. «О, привет, как выходные провел»? «Так, ничего». «Как там твоя, дает»? «Да, нет. Мне сейчас не до этого». Отвечаю я, быстро убрав состояние медитации, радости, расширения, наступившее после концентрации. Слишком оно заметно. «Какой-то ты блять странный все-таки, не пойму я тебя Лакс. Много улыбаешься. Реже надо!!! А я в выходные вот своей сумочку купил на распродаже. Водочки попил заебись. Кореша пришли. Все путем было». «А, да ну ее эту водку нахуй», скривился я. «Надоела она мне». «Да ну, водочки под селедочку самое то. И в баньке попариться», улыбнулся Женя.

Я смотрю на него, и отлично понимаю, как далеко сейчас от него нахожусь, несмотря на приобретенное умение общаться на его языке. Я не люблю его, как трудно сделать то, что сказала Оля. Найти в каждом хорошее! Полюбить. Свобода любить всех? Открываются. Визжат, скрипят, ворота ада, мы проваливаемся в них. Отношение крадет меня. И тут моя внешняя свобода кончается, но зато сокровенная увеличивается…

Я опять выношу пенопластовый мусор, медленно, не торопясь, смотрю какие разные эти куски. Один в виде треугольника, другой квадрата или прямоугольника. Вот что-то невообразимое, абстрактный сюрреализм, изломанность линий, созданная чьим-то сапогом, безжалостно прошедшимся по куче этих обрезков. Я любуюсь солнцем и котенком, прибежавшим со двора…Он мяучит и тянется ко мне. Глажу желтую свалявшуюся шерсть, и котенок урчит, высунув довольный розовый язык. Солнце перемещается выше, во дворе работает сварка…

Еще один Женя, сварщик, на секунду снимает свой шлем и с усмешкой смотрит на меня. «Что-то ты опять странный, Лакси-к». Интонация его голоса подчеркивает желание подколоть. Но мне все равно. «Ты обещал подстричься, а что-то я не вижу. Сколько ты еще будешь портить вид предприятию своими длинными патлами? Представь, придет заказчик. Нормальный мужик. Путевый. Правильный. Посмотрит, а тут один из рабочих странный. Это все испортит». Он конечно слегка несерьезен, но я все равно взрываюсь. «Ну и что? Обещал я!!! Знаешь, очень не люблю, когда мне начинают навязывать, как я должен выглядеть. Это мое личное дело. Захочу, вообще не постригусь». Я раздражен, он оторвал меня от кратковременного созерцания паутинки, летающей по воздуху. Она навела меня на мысль, и вот я ее потерял, забыл, пока отвечал. Проходит Женя, мой напарник. «О, лаксииии-к. А ну ка, станцуй нам. Танцевать умеешь? Как там вы танцуете. Реп танцевать будешь»? И Женя размахивает руками из стороны в сторону, изображая танец. Я улыбнулся. «Нет, не хочу».

Продолжаю собирать пенопласт, мир вокруг так интересен, многомерен, например, оказывается, поразительной красотой обладают осколки кирпичей на дороге. Некоторые треснуты, некоторые нет. Некоторые целые другие нет. Бумажки, грязь, пух, трамвайный билетик плывет по воздуху и попадает на ветку дерева. Через час резкий инопланетный свет с неба смягчают прозрачные перистые облака, около стены завода в пульсирующем стеклянном воздухе вьются мошки, садятся на сизые пятна помета птиц, или на бежевые, от собак и кошек. Все имеет свое место. Оцинкованную помятую сетку забора сотрясает теплый ветер, это спугивает мошек, уносится билетик с дерева, крошка от пенопласта осыпает меня, и я закрываю глаза…

Когда я открываю их, на небе уже другие облака украли солнце, и мир чуть посуровел. Радость во мне тоже тухла, ее место занимало равнодушие и излишняя расслабленность. Движения замедлились, я волочил полистирол на помойку отстраненно от него. Уже не рождалась радость от работы, она надоела мне. Паутинки и кирпичи не интересовали. То, что только миг назад имело смысл, стало бессмысленным. Трещины как трещины. Помет. Фууу! Дерьмо мира!!! Мне захотелось упасть около забора на пыльную траву и посмотреть в небо. Покурить и помечтать о чем-то, не имеющем отношения к осознанию себя. Надоело! Но естественно этого нельзя сделать.

И посему я только украдкой делаю десять быстрых затяжек стоя позади цеха. Мои ботинки испачканы мазутом, роба покрыта пылью и пальцы черные от грязного пенопласта, почему-то воняющего саньем…Черт! Свобода исчезла, думаю, как ее вернуть, но жизнь сама дает ее мне. «Лакс», подходит мой непосредственный начальник, ответственный за полистирольную линию, на которой я и работаю. «Давай бросай эту ерунду, кубы будем варить». Я подхожу к Жене, и мы вместе насыпаем в большие чугунные формы полистироловую крошку…

Я не совсем внимательно это делаю, лопатка, которой надо ровнять, распределять крошку по форме, дергается в сторону и Женя орет: «Осел ебучий, опять тупишь? Учти, мне не нужен такой напарник, который все время тупит». Еще бы я был невнимателен, ведь я подумал о бабочке, которую видел на подоконнике. Она совсем сгнила, и от нее остался только черноватый пух с разноцветными разводами…

Швыряю взгляд за окно, тучи ушли. Неправильно и медленно закручиваю гайки, которыми стягивается форма перед варкой пенопласта. К черту формы, меня завораживает вращение компакт-диска солнца, что хотят сказать мне солнечные дорожки, проникающие в цех? «Бля, Макс, куда ты смотришь? У нас времени мало», под ухо кричит Женя. Его маленькие черные глаза зло смотрят на меня. В них желание дать мне по морде!!

Подходит начальник. «Женя, не ори так на него. Все люди разные, по разному въезжают во все. Наверное, у него склад ума другой, ему все понять надо. Не сразу». У тебя какое образование»? Обращается он уже ко мне. «Ну…Гуманитарное», мнусь я, боясь сказать правду. «Театральное», отвечает за меня начальник, вертя в руках фломастер и странно улыбаясь. Я вздрагиваю. «Э-э, ну не важно». «Не надо стесняться своего образования». Кидает Женя. «Ну да, театральное». «ПОниМАешь Женя, вот виДишь. Театральное. Он Может, способен такие вещи понимать, до каких мы никогда не додумаемся. А ты соответственно, те, которые ему трудно понять». «Ну, да, я не технический человек Женя. Понимаешь? Ты может с самого рождения в технике копался, а я нет. Вот и трудно! Ну не технарь я не технарь. Но я стараюсь, понимаешь? Делаю, что могу»! Возбужденно говорю я.

«Вот, он сможет Женя. Я посмотрел, как он работал последнюю неделю и вижу, что с ним можно работать. ТЫ же умный человек Лакс. Правда». «Да», мрачно отвечаю я. «Ну, теперь работайте», начальник уходит, на губах у него еще более странная улыбка. «Черт бы тебя подрал, психолог хренов! Знаешь как заставить людей работать на все сто! Теперь, после того что ты сказал, мне нельзя будет позволить ни единого «ляпуса». А то Женя мигом ткнет мне в глаза моим образованием! Мол, нужны ли нам тут такие, вот, долго въезжающие»!! Я резко сжимаюсь, собираюсь, нет мыслей о мире. Есть только работа! Работаю и осознаю каждое действие!

Куб сварился, мы вынимаем его, несем на склад, я прижимаю его к себе, он такой влажный и горячий и пахнет так вкусно, жареным попкорном! Ставим. Следующий. Сыпем. Закручиваем. Варим. Выносим. Опять тот же цикл. И так без конца, много часов, пот течет по лицу, ноги ноют, руки кричат от боли а в сердце любовь. К Жене. К кубу. К ним, в цехе…Ведь все это часть совершенствования…И, кстати. Если все люди часть бога, значит, когда они с тобой говорят, с тобой через них говорит бог. А если они плохо о тебе говорят, то это он недоволен. Женя орал на мой тупизм, следовательно, бог хотел, чтобы я не рассеивал ум в образах мира, по крайней мере, сейчас, а осознал работу….

Компакт диск солнца отыграл практически все свои дорожки, их осталось совсем мало. И вот вечер. Краткий перекур, начальник вновь подходит ко мне. «Зайди ко мне, когда докуришь». Я захожу в его каморку и, садясь на краешек стула, замираю в напряжении. Что он скажет? «Лаксушка», постукивает он по углу стола. «Понимаешь. Я тут изучил про всех все. Я знаю жизнь каждого. Что у них в семье, какие у них проблемы. Горести. Радости. Только про тебя я не знаю ничего, ты у меня темная лошадка. Я бы хотел знать, чем ты живешь после работы. Чем занимаешься». «Щас еще, размечтался», усмехнулся я про себя, внешне тоже улыбнувшись. Начальник заметил мою реакцию. «Не думай. Я не хочу вмешиваться в твою личную жизнь. Ты можешь делать, что хочешь. Но вот ты у меня деньги занимал, я слышал, что ты на дискотеку тут ходил. Может, ты их не так рассчитываешь»? «Нет, нормально», посмотрел я ему в глаза, пытаясь понять настоящий ход его мыслей.

«Я только знаю, что у тебя есть девушка. Что ты хотел бы с ней жить. И потому тебе нужно больше денег. Ей сколько лет»? «Ага, какой он хитрый. Думает, что я тут начну рассуждать о нашей с ней жизни. Наших проблемах, вообще моих проблемах. Ха, но я узнаю этот психологический прием. Если знаешь все о человеке, ты можешь им управлять. Надавливать на его слабости. Осознав его проблемы, ты своим участием к его делам можешь потом создавать ситуацию, когда он становится тебе обязан, из-за хорошего отношения, и уже потому лучше работает. Чтоб оправдать хорошее отношение. А ведь в принципе что оно? Пустой звук!! Пара добрых фраз». «Вот тебе номер моего телефона. Если что, я тебе всегда помогу. И насчет если выйти не сможешь и так, по жизни». «Ох, какой ты хитрый. Ох. Зря я ему даже про нее сказал и что мне нужны деньги на квартиру. Уже дает повод к управлению мной!! Нет, не выйдет»! «А ее родители к этому как относятся»? Спрашивает он, изучая меня как мышь под микроскопом. «Так. Средне», осторожно отвечаю я. «Ну ладно иди».

Я выхожу и иду во двор, где в тенечке курит Женя. Сейчас 6.30, осталась только наша «полистироловая» смена, а значит Димы-Цыпленка, сразу бы снявшего 10 % зарплаты за перекур, нет. Я кривлю губы, сдерживаясь чтоб не захохотать. Как приятно быть закрытой книгой, впускать в свой внутренний мир только избранных. Не надо всеми мыслями делиться как раньше. Это наивно. И при этом умудряться не закрыться и находить связь, единение с миром, любовь к людям. Но на их языке. Как там у меня, уточним мое предыдущее понимание? Прорубить дверь в мир из моего запутанного мира? Прорубил немного. Но вот пускать до конца не буду. На пару метров!!! И только! Такое волнующее ощущение! Рядом с ними и внутри своего сердца, своей вселенной.

Женя поворачивает бритую голову. «Что-то заебался я сегодня. Сейчас еще пару часов и домой. Устал Лакс»? «Да, есть маленько. Ноги ноют, офанареть как. Бля. Пенопласт хуев скоро сниться начнет». «Сейчас час поварим, а потом убираться будем. Смотри», вдруг улыбается он добродушно и жесткость-злость в его глазах куда-то пропадает. «Паутинка висит. Видишь», он указывает на балку над воротами. «Красивая, правда»? «Да, ничего», несколько ошарашено отвечаю я. «Мне еще нравится, как солнце играет в лужах. Помню, любил в детстве плескаться. Ты любил»? «Да, я и купаться любил».

Мы сидим во дворе на побуревших от дождя деревянных поддонах, сидим и мечтаем. Я думаю о лете и детстве, а о чем думает Женя? Что в его вселенной сейчас? Кажется, какие-то части нас соединились, какое-то большее понимание людей пришло в этот миг, мне стало еще проще сидеть тут с ним, а ведь раньше как трудно было выдавливать из себя подходящие фразы. Женя крутит сигарету и гасит ее в небольшой лужице с бензиновыми разводами. «Ну, пошли», разрушает он наши мечты. «Надо новый куб засыпать». Мы идем, а я оглядываюсь назад и опять смотрю на паутинку, она куда-то исчезла. Ветер сдул что ли? И этот миг я спрятал в своем сердце, как и урок жизни, что дал мне он. Любовь. Я здесь любовь, весь день в центре груди жжет, какая тут часть любви? Общечеловеческая? Но не только она, еще и части ума собираются здесь в одно целое. Обучение рабочему ритму. Просто жить…

И тут? Скажем, день, закончился, солнце отыграло все дивительные треки и я иду к центру Вавилона-города, вспоминая все, что создал умом сегодня. В ушах втулки-затычки от плеера. Мир мне не нужен сейчас, я улетаю на волнах музыки. Я весь чувство, я весь ощущение. Играет «Слот», Московская альтернатив-группа. Гремучая смесь репа, рока, «Дельфина», «Ночных снайперов» и чего-то еще. Лечу над асфальтом, и я весь поток слов, фраз, поток ритма и чувств тех — кто поет. Их мир мне нравится, буду в нем. Он безумен и анархичен, он не любит обыденность, это видно это слышно. Как прекрасен голос певицы, она яростно ввинчивает в меня свое понимание, она пытается пробить во мне что-то. Что? Треки меняются, музыка тоже. Безумие растет. Как ты убог мир! Ты слишком степенен и рассудителен и в тебе нет ни капельки сумасшествия. Я хочу уничтожить тебя, я хочу съесть тебя, я хочу быть тираном, я хочу делать с тобой то, что хочу. Ты мне не нужен мир!!!! «Мы так рады всем этим людям, ну когда же нас разбудят»…Конец песни. Одиночество..

Выключаю плеер, компакт прекращает вращение и вот мир завладевает мной. Шумы города, алогичный свет фонарей, они трещат, мерцают, некоторые гаснут, зажигаются другие. Город громкий, очень громкий и неспокойный, а песня тоже была громкой, но в ее громкости была и тишина. Здесь нет. Здесь иное. Здесь смех и шутки, дела и отдых, работа и дом. Все как всегда. Какое убийственное слово!

Приходит Она на место нашей встречи. Объятие и поцелуй. Зажмемся, шагаем. Куда-то, зачем? Мы давно встречаемся здесь! Она странная сегодня, ее платье смято, юбка с бабочками обладает другим оттенком черного, оттенком тревоги. Глаза не сияют даже чуть. «Лася. Я хочу кушать. Давай купим что-нибудь». «Потерять небеса, запуская руки в бездну», включается плеер. «Сейчас выключу», спохватываюсь я, нервно ища кнопку отключения. Мы что-то говорим, говорим, идем, идем. Заходим в центральный магазин города и покупаем пару сосисок, лепешки с луком и две котлеты. Она кидает мелочь на прилавок и смеется, ей нравится этот звук, звук монет крутящихся на стертом пластике. «Я очень пьяная Лася», шепчет она, а продавщица быстро смотрит на нее и забирает мелочь.

Выйдя вон, мы садимся на бетонные плиты недалеко «от фонтана». Ночная суета течет мимо, а я, молча, разворачиваю пакет со снедью, думая о насыщении. Котлета наверно вкусная. Даю ей лепешку и сверху кладу котлету. Принюхиваюсь к лепешке, во рту скапливается слюна, какой дразнящий запах! Надкусываю ее и спрашиваю: «Зачем котенок? С чего ты так сделала. Сегодня есть повод»? «Нет, мне так захотелось», равнодушно повторяет она, отправляя в рот большую часть лепешки. «Почему»? «Мне так захотелось». Тот же ответ и лепешки почти нет, обрывается пленка с сосисок по 41 рэ за кило. Розовый кончик сосиски подрагивает, трепещет между ее губ, блестит в тусклом свете фонаря над нами и исчезает. Она жует…

«Но, понимаешь. Так же нельзя. Это опускает нас. Это стирает нас. Ты свое сердце губишь этим. Я тут пришел к такому выводу». «Да, правда», прожевав, говорит она, устремив на меня свой рассеянный взор. «Ты осуждаешь меня? И это говоришь ты, который уже неделю с работы не приходит на встречу, не накачавшись парочкой литров пива. Ты же себе позволяешь? Почему я не могу? Ты говоришь, что тебе плохо? Мне тоже»!! «Прости, прости, я не прав, я не буду тебя осуждать. Конечно, я тоже хорош. Но все-таки, почему ты так сделала»? Торопливо шевелю я губами, на которых повисли крошки от лепешки. Она машинально убирает их.

«Потому. Ты думаешь мои «друзья» на меня повлияли? МИрра и так далее? Нет, они меня сегодня как раз отговаривали, когда я с ними пошла на очередной «рок-концерт». Я пила все. Водку. Коньяк. Пиво. Все мешала. Я хотела быть очень пьяной!!!! Потому что сегодня я поняла — друзей у меня осталось мало, так как не стало денег». На ее прекрасных глазах заблестела соленая влага, я прикоснулся к ним и слизал, желая забрать боль, но? В сердце ничего не шевельнулось. Мое сознание. Как пустая чашка из под кофе, где только что плескался великолепный дорогой напиток, и теперь на дне осталась только мутная черная жижа, вязкое нечто, блевотное ничто. Я сам ничто!

«И даже Макс», тихо спросил я. «Я у него не просила». Так же тихо вздохнула она. «Дай сигарету. Я хочу курить». Я дал ей пачку, она вытащила сигу, чиркнула, зажигалка не работала, и тогда она стала с яростью щелкать, желая добыть вожделенное пламя. «Черт», и зажигалка улетела в мусорную корзину рядом с нами. Вдали что-то резко разбили, я обернулся. Группа пьяных подростков выясняла отношения. Мир как обычно зеркалит то, что внутри нас.

«И еще меня травят в общаге, и мама сказала, что не может больше меня содержать. Мне трудно. Я понимаю, что тебе нелегко — но и мне тоже. И еще, знаешь, я приехала вчера домой, рисовала до пяти утра. Когда я это делала, мне казалось, что это гениально. Настолько я тонко чувствовала. А потом, утром, я встала и увидела ЭТО. Дерьмо, блевотина, ничтожная пачкотня. Я бездарная Лася. Каково это понимать»? «Нет, это иллюзия, ты же знаешь. Очередное темное покрывало. Никогда не верь, что это дерьмо. И потом, сама же сказала, или я говорил, что все художники, писатели, начинали с не совсем гениального. Сначала не то. Надо постоянно совершенствовать себя. Тогда, станем гениями. Станем».

«Гениями», усмехнулась она криво, размазывая сигарету об бетон. «Ты сам себя убедил в этом или очки забыл снять? У меня нет таланта. Мне всегда говорили преподаватели ТАК! Говорили — неплохо! Неплохо! То, что я по дурости считала супер! А «друзья» из вежливости замечали, ну типа в-кайф». «Котенок», схватил я ее за руку. «Но им плевать, они воспринимают через форму. Просто они не видят, что это было создано душой. Сердцем. Они видят только погрешности. Внешнее. Мы просто усовершенствуем форму. Внешнее. И тогда все будет! Всему миру начихать на тебя и на твои картины, как и на мои книги. Но это не должно останавливать нас. Сама же говорила, что если хотя бы тебе нужны мои книги, я должен писать. Так вот, мне нужны твои картины». Я говорил, говорил, заглядывал в ее глаза, но она не слышала меня. Не хотела слышать. Только курила и размазывала бычки, курила и размазывала. Бесконечно.

«Уже пора на автобус, время вышло», сухо сказала она и встала. «Котенок, ну пожалуйста. Ты сейчас не ты. Выйди из этого, это легко», попытался я снова достучаться до ее ДУХА. «Да, ты тоже был недавно в депрессии, и что? Ты вышел? Ты тупил и страдал херней. Ты грузился, и я говорила то-же самое. Пойдем», отрезала она и пошла к пешеходному переходу. Традиции сегодня не было, мы перешли без поцелуев и ни разу за весь вечер мы не слышали самого главного слова. О нем просто забыли. Застывшие статуи, немое кино шагов, и остановка. «Прости меня Лася. Я тебя люблю. наверное…Не хотела тебя грузить», шелест ее слов на миг разворачивает черные обертки на наших сердцах. Внутри сладкие клубничные карамельки. Мы облизываем губы друг друга, слизываем этот вкус. Так приятно. Свет есть в эту секунду. Есть. Но автобус разлучает нас. Двери раскрываются, закрываются, она внутри, машет рукой и рисует на запотевшем стекле сердце. Уехала. Наверное?

Обертка во мне, шурша дешевой промасленной бумагой, снова ЗАВОРАЧИВАЕТ ФОНАРЬ СЕРДЦА В ИЗВЕЧНЫЙ МРАК, и я иду домой, дрожа от холода, вечером термометр показывает уже 5–6 градусов тепла. В чем соль сегодняшнего вечера, именно соль, а не сахар, его практически не было? Вновь одиночество, персонажи в нас разлучили нас. А мне? Мне пустыня проспекта и тоска об утреннем сиянии, когда все было просто!

Мне снился сон, тревожный и беспокойный. Я видел, как человек в смирительной рубашке кидается на обитые мягким черным сукном стены, под которым нежный пух, белая вата, смягчающая удар, и не дающая пораниться. Он кричит, он все время повторяет одно и тоже слово, я не слышу. Ведь сон беззвучный. Черно-белый. Я читаю по губам сумасшедшего и понимаю, что он выкрикивает с плачем, «Разочарование. Разочарование. Разочарование». Отходит назад, замолкает, снова бросается и опять кричит «разочарование». Он тоже понимает, что его никто не слышит, что здесь нет воздуха, что он задыхается. Темная комната, обитая мягким, находится на белом пароходе, лениво рассекающем зеркало вод.

По палубе прогуливаются под ручку довольные парочки, чутко слушающие как медленно переваривается утренний ланч в глубине громадных растянутых желудков. Кричит покрытый нержавеющей сталью, сверкающей на солнце, пароходный гудок. Кричат жирные чайки, регулярно подкармливаемые доброй командой. Кок торжественно выносит на палубу треугольное блюдо с фазанами и демонстрирует его скучающей VIP-паблисити. «Обед будет славный», важно замечает господин в высоком цилиндре даме в розовом. «О да, Смит, отличная кухня. Я не зря взяла билет на этот рейс», отвечает она, хищно посасывая длинный орехового дерева мундштук, куда воткнута дорогая папироска…

Ее лицо улыбается, морщинки разглаживаются, и она улыбается галантному кавалеру. «Может, прогуляемся»? Кокетливо прячет она глаза. «О, да. Я расскажу вам о достопримечательностях. Видите вот тот храм вдалеке, ему две тысячи лет». Они нежно сжимают пальцы друг друга.

«О! Вы так много знаете», восклицает дама, чувствуя горячую волну, поднимающуюся из паха, и тут им навстречу попадается поваренок, черный мальчишка лет десяти. Его словно сажей вымазанное лицо с интересом смотрит на парочку, он ловит каждое слово. «Брысь, чертенок», орет господин и его трость со свистом рассекает прохладный утренний воздух. Удар и крик мальчишки. Они продолжают разговор…

«Знаете, вот тот несчастный, которого заперли в трюме. Как его зовут»? Спрашивает дама. «О, не напрягайте свой ум в жалости к нему». Ухмыляется господин. «Этот сумасшедший покусал капитана, половину команды и еще кого-то из достопочтенных пассажиров палубы «А». Дик, кажется. Он кричал, что он задыхается, что он всем разочарован. Пришлось его связать, чтобы он не причинил вреда кому-то еще. Сейчас как раз добрый корабельный доктор направляется к нему, чтобы еще раз попытаться оживить его Ум картинами жизни. По мне, так я бы выбросил его за борт. Учитывая кстати, что он просто вшивый ирландец без гроша за душой». «О, Смит, вы как всегда правы», отвечает дама, и они тут же забывают о несчастном в трюме…

А он продолжает кричать, биться головой о стену. Входит доктор, на всякий случай прихвативший с собой несколько сержантов корабельной охраны, бравых молодцов с лихо закрученными усами. Блестящие стальные ремни едва не лопаются на их объемистых брюхах. Капитан не скупится на питание команды!! «СэР», произносит доктор, достав очки и нахлобучив их на свой покрасневший бугристый нос, на котором дерзко проклюнулся черный толстый волос. «Вы доставили нам немало беспокойства, но я счел должным еще раз попытаться вернуть вас к жизни. Я принес вам пару журналов с видами городов. Вот журнал мод, вот по архитектуре. Может это заинтересует вас? Жизнь же прекрасна сэр, почему вы кричите, что она разочаровала вас»?

Сумасшедший прекращает орать и брезгливо смотрит на журналы. «А давайте». Внезапно спокойно говорит он. «Только развяжите». «ЭЭ, сэр, ну хорошо, только предупреждаю вас, если вы опять будете буйствовать, мы сделаем вам укол не очень приятного лекарства, подавляющего всякое движение». Осторожно говорит врач, попутно незаметно от сержантов пытаясь вырвать проклятый волосок. «Черт», думает он. «Как я этого раньше не заметил»? От пациента не ускользает это движение. Он ухмыляется. «Доктор, не старайтесь, вам очень идет». «Замолчите, молодой человек», рассерженно ворчит доктор. «Что вы понимаете? Ладно», властно кивает он сержантам. «Развяжите его».

Те, чуть с опаской приближаются к нему, и начинают развязывать тесемки смирительной рубашки. Одна. Другая. Третья. Рубашка с шелестом падает на пол. Человек с удовольствием разминает затекшие члены. «А теперь выйдите вон, пожалуйста», холодно произносит он и тон его голоса, почему то, подчиняет себе и доктора и сержантов. Те на цыпочках покидают комнату. Щелкает ключ в замке. Человек горько улыбается и начинает листать журналы, губы его шевелятся, он читает надписи. «Лучшее невидимое платье сезона. Наташа Кискис выиграла конкурс «Сиськи года». Приз полтора миллиона»! «Лучший заезд на гонках, Шимбах стал первым выигравшим спортсменом из страны Роз». «Ванны. Ванна из акрила. С встроенным генератором запахов. Налейте в нее воду, и она даст только тот запах, который соответствует вашему настроению. Дайте себе блаженство всего за 100$»….

Сумасшедший расхохотался и почему-то погрозил кулаком черным стенам. «Идиоты», прошипел он. В другом журнале обещали блаженство в доме из кедра, выстроенном в лучших традициях японской архитектуры. Кричащие слова: «Вcего пять тысяч первоначального взноса. Кредит с рассрочкой в десять лет». Около домика стоял улыбающийся довольный глава семейства, наверно бюргер, слишком живот большой, на руках уснул розовый младенец. Рядом стоящая жена скептически прикусила губу, ее маленькие свинячьи глазки смотрят на мужа, видимо она не до конца верит своему счастью. А вот! Шоу-игра в любовь!

Вопрос ведущего молодой девушке с крашеными красным волосами и в короткой синей мини-юбке. «Что вы понимаете под словом Любовь»? «О-щееет», та опускает глаза, и на ее лице видно как она всеми силами старается «получше выглядеть» перед объективом телекамеры. «Я думаю, когда он думает о безопасном сексе»!! «Правильно», орет ведущий, «безопасный секс наш выбор. Покупайте пупырчатые презервативы первого резинового завода. Они самые толстые. Они не рвутся». «К черту», ухмыльнулся сумасшедший и отбросил от себя видео-журнал, и как только тот выпал из его рук, лица на нем застыли, а изображение стало черно-белым.

«Все вы черно-белые, и думаете что все вокруг цветное», вскричал человек. Он посмотрел на дверь, и в глазке тут же исчезло изображение огромного мохнатого глаза. «Дайте почитать спокойно, надоела эта слежка», забеспокоился человек. Из-за стены донесся замогильный голос с ошибками: «ХОрощооо, сэр. Мы не будет беспокоить вас. Читайте и просвещайтесь. Видите, что в мире так много интересного»? «Вижу я»? Удивился человек. «Что я вижу»? Он прикрыл глаза, открыл, мир вокруг стал черно-белым, как будто он поменял пленку в каком-то фотоаппарате в голове. «Цветная кончилась», скривился человек. «Вы ее не достойны».

Он наслаждался чистотой белого и черного, всего два цвета и никакого коричневого и белесого! Он мысленно раздвинул рамки своей темницы, увидел, что вокруг тоже все черно-белое. Белое солнце сияло на белом небе. Черные господа прогуливались по палубе, а негритята, притаившиеся у поручней в ожидании приказаний, были почему-то белыми. Летели слайдами черные чайки, их светящиеся глаза прожигали негатив, на котором была запечатлена эта реальность. Человек вяло усмехнулся. «Давайте, валяйте». И окончательно уничтожив темницу, он вылез наружу, встал над негативом, который сразу съежился и стал маленьким. Рассеянно посмотрел, как внизу бегают черно-белые тени, плоские тени нелепого мира.

Бежит доктор, глаза его полны ужаса, ведь пациент исчез. Бежат, тяжело дыша от одышки, сержанты. Визжит дама. А он берет, зажигалку, дешевую зажигалку за три рубля и поджигает с одного конца эту фотографию. Огонь тоже черно-белый. Он бежит по фотографии, сжигает ее, тени вопят…И вот от искусственного мира не остается ничего, горстка серого пепла на дне раковины. Человек улыбается и произносит: «Ну, все, хватит заниматься этими пленками. Лучше погулять».

Он хватает со стола кухни зонтик, надевает, посвистывая, легкий осенний плащ и выходит из дома. Сияет желтое солнце, накрапывает мелкий грибной дождичек, человек смеется и перепрыгивает через огромную синюю лужу у крыльца из полированной красной бронзы. Он идет дальше, улыбается миру, прохожим, солнцу, у него выходной и ему хорошо. Вот он заходит в фотоателье и задумчиво бегает взглядом голубых как небо глаз по разноцветным коробочкам с пленкой. «Мне цветную на 36 кадров, пожалуйста», вежливо обращается он к молоденькой продавщице, замечтавшейся при рассматривании дождевых капель, ползущих по стеклу магазина. «Да, конечно, а вы видите, как красивы эти капли»? Отправляет она его внимание на стекло за спиной. «Конечно, но вы красивее, когда радуетесь им», он погружает себя в ее глаза и между ними что-то возникает. Чувство. Ощущение. Счас-тье. Что-то такое? Наверно да. И тут я просыпаюсь!

За окном хлещет дождь, сегодня выходной, а ранним утром, когда я еще спал, она уехала к родителям. Я встаю и слоняюсь по пустой квартире, которую все покинули, отправившись, кто на работу, а кто на учебу. Что делать? В голове сонная муть и жар, я слегка болен. Тело разламывает ленивая боль. Курю. Чай. Завтрак. Так чем мы сегодня займемся? Может? Макс тут говорил, что сегодня будет вечерина на Вагонке. Ой, я же обещал с ним встретиться в час а сейчас…Кидаю взгляд на часы. Половина второго.

Торопливо набираю номер Оли, она знает телефон Макса. «Привет котенок, как дела»? «Нормально Лась, что делаешь»? «Да так. Обещал Максу встретиться, чтобы купить билет на вечерину и проспал. Дашь его номер»? «Записывай». Она диктует номер, и я быстро запечатлеваю его на помятом обрывке бумаги огрызком красного химического карандаша. «Позвонишь еще»? Следует ее вопрос. Я смущенно отвечаю, понимая, что даже не думал об этом. «Да, конечно котенок. Я не знаю, правда, идти ли туда? Что-то мне депрессивно. Может осень? В последнее время я так разочарован, все надоели. Помнишь, я тебе говорил об этом? В последнее время это усилилось. Представляешь, никого не хочу, ничего не хочу. Все надоело. Мирра, Макс. Вроде шутим, смеемся, прикалываемся, ходим на вечерины, а тоска берет».

«Не знаю Лась, тебе решать, почему да как». Она явно где-то далеко. Она не чувствует меня. «А пройдет, как ты думаешь»? С надеждой спрашиваю я. «Не знаю. Да, кстати, тут мама мне платье шьет черное». «А там вышивка будет», интересуюсь я. «Нет, один черный цвет». «И гады, и подведенные черным глаза, и ошейник с шипами», предположил я. «Да, так же прикольно». «Наш жесткий ответ осени», вздохнуло мое тело. «Ну, наверное. Лась. Ты ничего не хочешь мне сказать»? Шелестит в трубке. «Да, да. Я люблю тебя», и в моем сердце появляется тупая боль. «Я люблю тебя», говорит трубка.

«Я так слышу тебя. Как будто ты сейчас рядом, со мной. Я лежу сейчас под пуховым одеялом, представляешь. Как хорошо мечтать, что ты тоже под ним». «Да», я улыбнулся. «И вместе смотреть что-то по телевизору. Что-то хорошее. Светлое». «Люблю тебя», доносится ее голос. «А тот лист, он еще с тобой»? «Да. Он со мной». «Я боялся, что ты выкинула его. «Нет, он хранит лето между страниц книги. Ну ладно, пока Лась, звони мне». «Пока». «Пока». Щелчок разъединения, гудки в трубке, и состояние разломанности в теле, состояние, когда мне казалось, что я рассечен на тысячу кусков, якобы исчезнувшее во время разговора, вновь появилось во мне.

Я потянулся и направился на кухню, покурил, потом позвонил Максу. Выслушав его брань, я договорился прийти к нему на работу через пару часов. Пока же надо привести в порядок одежду. Засунув в стиралку джинсы, я поставил таймер и принялся гладить майку с белыми надписями. Чуть сбрызнув на ткань, я стал водить раскаленной подошвой по майке. Вода с шипением испарялась и, превращаясь в пар, разлеталась по комнате. Вот глажка закончена, идеально ровная поверхность. Надеваю на тело горячий черный цвет. Джинсы вытаскиваю из стиралки и тоже глажу. Натягиваю их, еще полусырые. Кеды, туго зашнуровываю. Причесон, зализываюсь прозрачным, спермоподобным гелем. Улыбаюсь своему отражению в зеркале. «Какой я красавчик! Ну, разве я не бог»? И самодовольно искривив физиономию, выхожу из дома…

На улице продолжает накрапывать дождь. Толстые струи вмиг сметают с меня самодовольное настроение, а проезжающая мимо машина, добавляет к образу мокрой курицы ведро грязной воды. Поделом. Дождь стучит по алюминиевым крышам, дождь гремит по жестянкам труб, дождь шуршит по увядающей траве…Дождь смеется. Такие разные звуки! Промокло все, и я и мир, мы с ним как два бездомных пса, уныло повесивших свои носы среди бесприютной вселенной, где нам никто не рад.

Я иду, я спешу, я жую жевачку марки «Здоровый пес». Белый липкий комок застревает между зубов, попадает в черные дырки, пробуренные веселым кариесом, и опять возвращается на изжеванный никотином желтый язык. Тьфу, какая гадость! И как это все жуют? Резинка летит в лужу и тут же мнется под каблучком проходящей дамы. Я долго смотрю, как сверкает она на черной коже, взлетая то вверх то вниз. Исчезает, вместе с дамой. Я ощущаю продолжение тупой боли в сердце, это как маленький раскаленный перочинный ножик, который судьба изредка поворачивает во мне. Влево. Вправо. Как ей угодно! Сволочь! Или ‘nj табак уже совсем извратил чувствительность?

Мне начинает казаться, что я опутан сотней тонких и крепких кожаных лент, стесняющих движения и мешающих дышать. Задыхаюсь, останавливаюсь и смотрю на небо. На нем в шахматном порядке разбросаны маленькие сиреневого цвета сварочные пластинки. Из них в город опускаются колонны такого же цвета. Это придает городу вид средневекового собора, монастыря или католической кирхи. Вокруг капителей колонн клубятся черные тучи, воронье с мерзким криком пикирует вверх и опускается вниз. Дождь усиливается с каждой минутой, а кожаные ленты во мне еще сильнее сжимаются. В воздухе предчувствие смерти, конца, тоска съедает сердце и душу и вслед движению черных лент нож совершает новый оборот….

«Аллилуйя», смеюсь я. «Когда ты придешь ко мне, муза смерти? Я тебя заждался»? Уже никуда не хочется идти, прислонившись к коричневой коре дерева, я безучастно наблюдаю, как темная лужа растет у моих ног. Кажется, еще чуть и вода затопит весь мир, всю планету и самое странное, что я хочу этого. Рваная кожа дерева за спиной еле слышно дышит в тихом, спокойном ритме и это успокаивает и меня, но…Хлоп…Кто-то дернул за невидимую ниточку, одна из заслонок отодвинулась, и самая крайняя из колонн окрасилась в золотой цвет. Я улыбнулся и пошел дальше.

Хлоп, дернули опять, и новая колонна стала золотой. Хлоп, хлоп, хлоп. Отодвинулось сразу десять заслонок, из них выглянуло солнце. Хлоп. Хлоп. Готический собор исчезал, растворялся, на глазах превращался… В золотую сказку Амальгамбры, в сверкающий небесный дворец Колдовских Шейхов. Лес золотых колонн чуть покачивался, изгибался, вокруг подножий сияющих исполинов кружились листья, птицы, люди, весь город кружился вокруг них. Я сам с веселым смехом поддался радости вновь воцарившегося солнца. Что-то зазвенело в небесах, стеклышки оконец, сквозь которые в мир попадали золотые колонны, рассыпались и свет стал еще ярче. Я больше не смерть, я больше не тоска, я больше не осень. Я снова весна! Черные ленты прочь, боль прочь, я устал от тебя, мне иногда нужна передышка!

Отверстия в небесах растут, колонны все толще, а я тоже расту над этим миром, я сам мир, я черепичные крыши немецких домиков, я полуразрушенные каминные трубы на этих домиках, я сам воздух, пьянящий воздух наступившей на миг весны! И я верчусь в танце радости, обнимаю весь мир, который я и который не я! Я и чайка в небе, я и грязный кирпич на дороге. Я, я, я…Одиноко? А может уже мы? Дождя уже нет давно, ничего от осени, ничего от разрушения. Я возрождаюсь, я вырастаю как исполин, и, взмывая в небо, разрушаю остатки темных туч, колонны с грохотом рушатся, и мир заполняют оттенки желтого цвета, все оттенки, какие только есть на свете.

Но довольные важные вороны говорят мне с каминных труб. Карр! «Карр», передразниваю я. Пошли вы к черту вороны! И ветер с моего разрешения дает им под зад, отчего они с жалобным криком летят вниз и разбиваются об потрескавшийся асфальт. Клочья мяса, запекшаяся кровь и грязные перья. Поделом вам, вороны! Я опять самодоволен, ведь так классно быть весной, когда есть надежда! Залетаю в парк и смотрю, как утки лениво чистят свои темно-изумрудные перья.

Вместе с весной в Город пришла тишина, и даже зеленоватая тина пруда не шевелится. Ветра нет. Сажусь на скамейку и смотрю на разломы, трещины в иссохшем дереве под собой. Краска когда-то была зеленой, но почти совсем облезла, только слабые еле заметные пятна остались на потемневшей поверхности. Больше всего краски как-раз притаилось в трещинах и это дает Сердцу так много смысла. Одна из них тянется через всю скамейку и заканчивается как раз около безвольно брошенной на дерево руки. Ласкаю ее, ощущая под пальцами прохладную влагу, еще до конца не впитавшуюся. Рядом со мной садится воробей, секунду-другую смотрит на меня, поворачивает голову набок, что-то весело чирикает. Наверно он хочет, чтобы я его покормил? «Извини малыш, ничего нет», говорю я. Воробей хмурится, но тут же снова щебечет. Раз, и прыгает на мое плечо.

Осторожно дотрагиваюсь до его серой шерстки и как ни странно, он не боится. «Чирик. Чирик». Мелодия под ухом, я улыбаюсь. Воробей срывается с плеча и прячется среди нависшей надо мной разноцветной листвы. Вот он задумчиво трогает темно-бордовый лист, пытаясь видимо пробить в нем дырку. Наконец ему это удается, и сквозь рваное отверстие я вижу его хитрый глаз. Закрываю глаза и ощущаю весну. Я уже писал, что ее запах пьянит как вино? Он такой свежий и чистый, утренний. Почти неуловимый. Все остальное тоже пахнет по особенному, когда весна. Скамейка распространяет вокруг себя сыроватый лесной дух. Запах соснового бора. О воображение!! Каша из листьев под ногами, запах разложения. Но это радует меня!

На деревьях листья пахнут медом, или клубничным вареньем. От них идет еле заметный пар. Тина отдает чем-то горьким, миндальным. Цвет. Цвета становятся резче, все словно вырезано рукой неведомого гения-ваятеля. Он постарался на славу. Красный, зеленый, синий, голубой, коричневый и белый. Желтый, златолистья такие томные, голубое небо веселое и во мне возникает такая-же радость как в детстве. Зеленый — он бархат весной. А коричневый, белый? Белый блеск от воды из луж, он ослепителен! А та самая коричневая каша из листьев под моими ногами? Запах разложения и вкусный цвет дорогого шоколада. Любуюсь. Острый луч внимания все отправляет-сканирует внутрь «внутренней сказки». Напротив меня стоит не так давно выкрашенная в синий цвет скамейка. Ляпис-лазурь сверкает на солнце, слепит глаза…Замираю в ощущении.

Но вот и все, весна уходит. Голубое небо пересекают лиловые тени, и опять появляются окошки-пластинки. Затворки пока открыты. Я торопливо шагаю к ближайшей колонне света и, встав около, ловлю последний привет весны. «Ты вернешься»? Спрашиваю я. «Да, ты жди». Шепчет свет и…Хлоп, хлоп, сразу пять заслонок задвигаются. Становится темней. Появляется холодный злой ветер, он разгоняет воробьев, смеясь, обдирает листья с деревьев и, взбаламутив тину в пруду, распугивает всех уток. Хлоп, хлоп, закрылось еще десять заслонок. Я бегу через пустынный парк к спасительной мраморной беседке, находящейся на небольшом искусственном холме. Там стоит последняя колонна, громадный столб небесного пламени, который только и может спасти меня сейчас от наступающей тоскливой осени.

Шевелятся листья, они грустно шепчут мне. «Напрасно, она придет и сюда…Беги. Беги. Спасайся от ее власти, мы не можем так сделать». Но я смеюсь, обнимая световую колонну. Я не боюсь ее. Я все равно выиграю. Она не посмеет прийти сюда. Листья снова шепчут: «Глупец, разрушение повсюду. Спасайся. Ты не сможешь ее остановить». «Кто она», кричу я. А на глаза наворачиваются слезы. Смерть? Так пусть идет, я хочу битвы! Муза смерти, осень, муза смерти, прах, муза смерти, зима — иди! И она приходит, властным движением закрывает заслонку и вокруг тьма и холод, нервный дождь опять течет с небес, а я чувствую, как черные ленты вновь обхватывают меня новой болью. В моем романе жизни появляется новый персонаж, она, муза смерти, муза разрушения, спускается ко мне…

Бледные тонкие пальцы ласкают меня, сдавливают горло, а темно-синие глаза заглядывают прямо в душу. Хочешь покоя, хочешь забвения, спрашивают они. Ты же так недавно звал меня? «Ты старуха, ты безобразная старуха», расхохотался я прямо в лицо белой как мел красавицы. Она смеется. «Дурачок, что ты знаешь о разрушении? Это власть»! И она взмахивает своим газовым призрачным покрывалом и окутывает им меня. «Холодно, как холодно», шепчу Я. «Холодно», ухмыляется муза. «Это иллюзия. Это ненастоящее. Настоящее это освобождение. Ты не понимаешь, я освобождаю все в природе, я лишаю всех надоевшей формы, когда она им прискучивает. Но потом, потом я возрождаю всех, я прихожу и даю им новую жизнь с первым лучом весеннего солнца. Я и осень, я и весна, я и лето и зима. Я все. Я жизнь и смерть! Я никто и все, я вселенское ничто. Прейди ко мне, умри сейчас, и я открою тебе все тайны».

Ее тихий вкрадчивый шепот завораживал меня, звал к покою, к пустоте. Я уже видел перед собой звезды, темный небосвод, усеянный жемчужными точками. Но я очнулся и оттолкнул от себя хитрое привидение. «Нет, я еще не готов. Я еще нужен здесь. Уйди смерть! Ты еще позовешь меня». «Еще захочешь уйти со мной», пропела листва вокруг. «Ты же разочарован, ты же устал. Уйди в вечность сейчас»! «Уйди, искусительница», взмолился я. «Я вернусь, я вернусь», прошептал ветер. «Ты мой, я знаю это, слишком тяжел для тебя этот мир». Сказал черный дрозд на клене. «Ты слишком самоуверенна», усмехнулся я. «Нет», сказала капля на моей щеке. «Ты ошибаешься, я не могу быть самоуверенной, я давно прожила это. Но ладно, я покидаю тебя. И помни, помни. Только позови меня когда ты устал и я приду к тебе…Помни. Помни»…И все смолкло. Я расхохотался и дрожащей рукой стер пот со лба.

Осень, разложение, муза смерти убрала кратковременную радость во мне, окончательно захлопнула створки других оконец, сквозь которые в мир истекал свет моей души. Это ее всегдашний прием, украсть радость, чтобы убедить в торжестве пустоты! Я иду сквозь парк к выходу, и навстречу мне попадаются тощие собаки, их горящие глаза ощупывают мою слегка сгорбленную фигуру, они голодны. «Я тоже голоден, я тоже», шепчу я и выхожу в город. Машины мимо, угрюмые люди, воротники пальто и плащей подняты вверх, глаза устремлены вперед, в светлое будущее, им нет дела до меня и красоты мира.

Останавливаю высокого парня в черном кожаном плаще. «У тебя сигареты не найдется»? «Держи», и он шагает по лужам дальше. Я прикуриваю и делаю первую тягу, дым сырой, он перемешался с мокрым и влажным воздухом осени и я кашляю. Иду дальше, дальше, пересекаю улицы, проспекты, переулки и скверы, линия моего движения ломаная, извилистая, и больше всего она, если взглянуть сверху, напоминает кривой нож. Трещины, выбоины, разломы в асфальте улиц наполнены мутной кипящей влагой, дождь каждый миг добавляет еще и еще, а черные ленты впиваются в тело сильней и сильней. Наконец мое движение по промокшей вселенной закончено, я толкаю стеклянную дверь магазина, где работает Макс.

«О, ты пришел, давай присаживайся», следует реплика. Подсобка магазина не пуста, там еще его подружка Катька и Мирра. На столе сверкает батарея пивных бутылок. Катька вертится на стуле. «Привет Лакс, как деллллаааа»? Тянет она слова. «Нормально». Я сажусь на краешек деревянного верстака, на котором стоит старый комп Макса. «Чай будешь», говорит Макс. «Давай, на улице черт знает что творится». «Куртку купил»? Замечает Макс, по поводу моего недавнего приобретения. «Да». «Тебе идет. Да, сахара нет». «Да так пойдет». Я замолкаю и смотрю на Мирру, еще, со времени моего прибытия не произнесшую ни слова. Катька тем временем довольно пошло смотрит на меня, и я чувствую исходящий от нее секс. ЕЕ мысли! Кошмар просто! «А ты пойдешь на вечерину, Мирра»? «Не знаю, не хочу чего-то». Она лениво смотрит на меня и затем отворачивается. «Давай ты пойдешь. А то я не хочу. Без тебя не пойду». Я беру чай и делаю глоток. Тьфу, без сахара совсем не то! «У меня денег нет». Заявляет Мирра с таким подтекстом, что мы могли бы ей помочь в этом вопросе.

«Макс, уговори ее, без нее я не пойду. Настроения нет». «Так, нет, ты пойдешь. И Мирра, ну лапулечка моя», игриво улыбается Макс. «Мы тебя просто так не отпустим». «Да мАкс», зевнул я. «Совсем забыл, у меня голова болит. Температура. В голове такое ощущение, словно гвозди забивают. Может, я все-таки не пойду, а ты пойдешь с Миррой»? Мне почему-то сейчас становиться отвратительно от мысли быть на «псевдо-диско». «Нет, у меня вот тоже голова болит, и температура, а я иду. Живем один раз. На пенсии будем дома с болезнью валяться». «Конечно», подмигиваю я Катьке. Он боится, что Мирра не пойдет. А с кем он тогда туда отправится. Один? «Ну да, я-то тоже не иду. Надоели эти вечерины. И что я там буду делать? Слоняться из угла в угол»? «Да так, пива накачаемся», вставляет Макс, пристроившийся рядом с Миррой. Мирра с усмешкой смотрит на его ухаживания.

«У меня денег нет на пиво», парирую я. «У меня есть, так что не отмажешься», улыбается Макс, его рука гладит миррины волосы. «Поедешь сейчас в Пирамиду и купишь билет». «Ладно», вздыхаю я, сам не понимая, почему дал себя так легко уговорить. «Пойдем, покурим», предлагаю я Катьке. Изобразив дикое страдание, я поднимаюсь со своего импровизированного сидения и иду с ней к дверям подсобки. Чай в моей кружке плещется и ложка, зачем-то брошенная в него, гремит, соприкасаясь с керамическим краем. «Макс», кричу я. «У тебя есть лимон»? «Да», отзывается он, в руке у него гитара, у которой всего три струны и Макс мастерски извлекает из нее вполне гармоничные звуки. Точнее он так ДУМАЕТ…

«Супер». Восклицает Катька рядом, а горячая волна от ее тела усиливается. Она сосет грязный ноготь. «Три струны, это как. Не помню, с одним известным музыкантом было. Ему струны оборвали, кроме трех, но он все равно сыграл. На трех. И это было божественно. Суметь с помощью трех струн извлечь то, что все могут только с семью». «Да», сказал я, мои пальцы обхватили рукоятку ножа, и остро наточенное лезвие отсекло от ярко-желтой, пупырчатой поверхности поеденного плесенью лимона не совсем ровную дольку. Один край у нее был больше другой. Как косые глаза Катьки рядом. Красота! Я опустил ее в чай, помешал и цвет поменялся. Коричневое стало прозрачно-золотым. Пригубил. Вкус, прежде горький, тоже изменился.

Мы курим с Катькой. На зуб мне попалось зернышко, и я машинально разжевал его. «Тьфу. Какое горькое», и я выплюнул его. «А что ты не идешь на вечерину», спросил я. «А я завтра в Польшу уезжаю. А так бы я не прочь»! «Тебе нравится электронная музыка»? Интересуюсь я. «Иногда, так я рок люблю». В этот момент Макс прекращает играть на гитаре, а из приемника звучит что-то вроде «DEPECHE MODE», какая-то тупая пародия. «О, вот это классная музыка. Так много хрипа тут ремиксового»! Радостно восклицает Катька. «Дискач? Что я там делать буду без амфетаминов? А ты как, с ними или без них на вечерины ходишь»? «Я не употребляю, мне и так хорошо. Просто иногда скорости хочется». «А я вот могу так с таккКкой скоростью танцевать, уххх, но не более получаса. А с ЭТИМ, до утра». Катька выкинула сигарету. «Но все же. Один раз я попробовала, больше не хочу. Танцуешь, не можешь остановиться, а потом три дня встать с кровати не в состоянии». Она улыбается и уходит внутрь подсобки, оставляя меня одного докуривать свою сигарету. Почему-то очень хочется нырнуть в горячую ванну…Осень?

Вот я вхожу внутрь. «Ребята, я за билетом. Не скучайте тут». «Давай Лакс, встречаемся в девять у Петра». Я надеваю куртку и выхожу. Автобус уносит меня на площадь. Выход. «Пирамида». Девушка с зелеными глазами у прилавка, где снимают штрих-код с купленного товара. «У вас билеты на вечерину «xxxx@@» продаются»? Глаза девушки отрываются от просмотра журнала мод. «Да, двести-пятьдесят». «Почему двести-пятьдесят», удивился я. «Вчера же было двести»? «Это вчера было, сегодня дороже. А в кассе «Вагонки» еще дороже будет. Но», она задумалась. «Хотите я вам свой пригласительный продам. Я не пойду». «Конечно, хочу». Две купюры мелькают в воздухе, а в моем кармане оказывается кусок синей мелованной бумаги, пачкающий руки недавней краской. Вот и все. Выхожу из музыкального магазина.

Я опять проверяю ощущения себя. Одиночество Эго-Я. Что там, внутри? Мерзко, мерзко, блевотная гниль, отвращение, какое-то очередное состояние ума. Помните, я почувствовал себя ремиксом на какую-то хорошую песню? Теперь я сто тысяч ремиксов, сто тысяч не совсем радующих песен. Где оригинал? Его нет!! Кусок мелованной бумаги в моем кармане, на нем черными буквами выдавлена реклама спонсоров, реклама следующих вечерин. Надпись: «Первый Осенний Рейв». Первый, а я последний. Но нет, я не буду звать тебя муза смерти, не надейся! И какое удовольствие получу я там, на этой вечерине? Никакое! Все будет как всегда, раскрашенные молодые парни и девушки, модные одежды. Яркий цветной лак. Блеск свето-музыки. Бит. Некоторые из тусовщиков под кайфом, некоторые нет.

Что меня влечет туда, скука? Я же давно понял, что это чушь? Давно сравнил удовольствие от сердца с удовольствиями мира. Просто сейчас нет удовольствия от сердца, и я хочу, пытаюсь, получить наслаждение от мира, зная, что его не будет. Ничего не радует, я не замечаю ничего, алкоголь? И очередная бутылка опрокидывается в мой рот, все выпито до капли, облизано зеленое горлышко, но. Мир вокруг течет как река, я отделен от его потока, я не нашел себя в нем. Вот прислонил свое тело к витрине магазина где продают косметику и, наблюдаю за людьми. Они все разные. Вот эта девушка, ее лицо говорит о том, что она любит женские романы. Этот молодой человек, его кулаки яростно сжаты. Бабушка, переходящая дорогу, ее ситцевая юбка колышется, взлетает под холодным ветром, открывая толстые голые ноги, по которым бежит сетка голубых вен. Черные калоши в грязи. Я равнодушно наблюдаю, как она переходит улицу. Помочь? Но мне сейчас все равно, я слишком в своем состоянии отупения и депрессии.

Вот она спотыкается, падает в лужу всего в пяти метрах от меня, парень с жестко сжатыми кулаками, который так мне не понравился, подходит к ней и помогает встать. Я-не-тут отворачиваюсь. В зубах новая сигарета, а в руке другая бутылка, холодное пиво так приятно бежит по моему больному, разгоряченному температурой горлу. Я хочу заболеть, заболеть, пусть температура подскочит до 40. Я рассмеялся, зло и громко, так, что окружающие люди обернулись на меня. Как я хочу рассыпаться сейчас, уйти, исчезнуть, превратиться в миллиард осколков, которые тут же растопчет мир своей лакированной подошвой. Уйти не с музой смерти даже, там нет полного забвения, и не в радость и в счастье души, уйти в абсолютную первобытную пустоту, откуда нас всех и взяли, отряхнули, отчистили от пыли и впихнули в эти тела. А я хочу обратно, а я хочу снова пустоты, где нет мысли, боли, счастья, страдания, откровения, совершенствования. Где только вибрирующий СВЕТ? Наверно все самоубийцы хотят этого, но истина в том, что мы туда вернуться не можем?

Черт, я совсем разнылся, лучше поброжу по городу. Мое тело прыгает, переваливается через ямы, лужи этого города, когда же сожжется время отделяющее меня от вечерины? Ускорим его, убыстрим. Завертим город. Станем этаким прогрессивным ди-джеем, мастерски касающимся своим потным пальцем черной пластинки реальности. Вперед, назад, звук мажется, люди идут вперед и назад. Палец проворачивает пластинку быстрей, все летят, автобусы, облака на небе, выражения лиц ускоренных людей. Они меняются каждый миг, радость, счастье, грусть, мелькают на них. Вот пробегает девочка лет восемнадцати в джинсовом пальто, щеки ее яростно работают, внутри жевательная резинка. Она резко поворачивает голову туда, сюда, выражение любви, выражение ожидания. Она замирает около памятника Ленину на площади.

Я злорадно улыбаюсь, и мой палец вертит пластинку быстрей. Она мнется, летает по асфальту. Сигарета. Дым молнией струится в небо, на котором появляется солнце, потом через секуундууу опять облака, потом опять солнце. Девочка перестает летать, ее тело нетерпеливо качается на потоках воздуха. Голова рушится вниз, часы. Это действие повторяется все время. Я кривлюсь, и начинаю опять крутить пластинку взад и вперед, заставляя ее голову совершать абсолютно одинаковое движение. Около меня шагает мужчина в строгом пенсне, его рука яростно рубит воздух. Я убираю палец, и все возвращается в нормальный ритм, мужчина медленно идет дальше. На лице девушки постепенно появляется безумный восторг.

Я слежу за ее взглядом, он горящий, теплый, страстный, возбужденный. Она смотрит на паренька в синей куртке, идущего через площадь. Помочь им воссоединиться? Мой палец опять касается черного винила. Один рывок. И парень подлетает к девушке. А теперь я сделаю их удовольствие таким долгим, долгим…Пусть они ощущают каждое мгновение. Мой палец притормаживает вращение диска, на моем лице выступает пот, слишком велика сила механизма времени, диск рвет, палец пронзает невыносимая боль, но я не отпускаю его. Восторг на лице парня, на лице девочки, его рука поднимается медленно, медленно, ее голова тихо поворачивается к ней, и рука тоже. Пальцы идут друг к другу сквозь замершие кристаллы воздуха, каждое движение видно мне, каждый оттенок чувства на их напряженных и в тоже время расслабленных лицах. Капелька пота течет по ее лицу, мне видно как она меняет форму при соприкосновении с новым участком кожи. Глаза девушки открываются все шире, глаза юноши тоже, они, как и весь мир теперь, существуют в абсолютной тишине, на такой скорости воспроизведения звук не слышен.

Бумм. Бумм. Два удара сотрясают мир. Их сердца бьются настолько быстро, что обгоняют замедленный ритм мировой композиции. Бумм, бумм, бумм…Пальцы соприкасаются и я вижу начало изменения в их лицах, телах, душах. Вот вокруг них появляется облако золотого света, оно начинает сжиматься, и тела влюбленных придвигаются ближе. Свободные руки тоже начинают путь друг к другу, облако сжимается сильней, проходит целая вечность и они обнимаются. В голубых глазах девочки появляются золотые точки. Они растут, занимают место прежнего цвета и вот из хрусталиков вылетают два луча, они впиваются в глаза юноши. Я вижу, как он начинает отгибаться назад, и как эти лучи идут дальше по телу, окутывают его белым сиянием, жилы, вены, начинают светиться сквозь одежду чем-то розовым. Потом этот розовый свет возвращается обратно к его глазам, а затем входит в девушку. Картина повторяется.

Золотое облако вокруг них меняет интенсивность, я вижу среди сплошного сияния толстые нити, обручи, белого света, желтое с белым, как красиво. Но ладно, я прекращу этот эксперимент. Убираю палец, покрасневший от напряжения и…Раз. Два…Они улыбаются и идут дальше по улице, золотого облака больше нет, оно видно только в той замедленности. Мир обычен, мир такой же как был, у него прежний ритм обыкновенности а я бреду вперед и мой удовлетворенный взгляд подмечает, восемь тридцать, пора двигать кости к Петру, где наверняка уже ждет Макс.

«Ну что купил билет»? «Да». Рядом с ним стоит Мирра, и как всегда улыбается своей несколько загадочной улыбкой. «Ты же сказала, что не пойдешь»? Удивляюсь я. «Да нет, пойду». Мы начинаем движение к автобусной остановке, мы мнем ненастоящие листья ненастоящего города, улыбаемся фальшивыми улыбками, кое-как приклеенными к нашим марионеточным телам, мы мешаем звуки города с звуками нашего смеха и курим то, что мы называем сигаретами. Остальные марионетки тоже курят, тоже куда-то идут, чтобы, как и мы получать порцию ненастоящего удовольствия. Разорвать!!! Разломать. Закричать. Уничтожить тюрьму, разбить стены обитые черным бархатом, но только хриплый кашель вырывается из алюминиевой простуженной пивом глотки. И взгляд моих глаз сам по себе бегает по массивному телу Мирры впереди.

«Что с тобою Лакс»? «Ничего, все нормально». Выдавил я. Я вижу сейчас, как вокруг нас летает много черных теней, много мохнатых рук тянется к нашим телам, много черных кожаных лент обвивается вокруг душ. КАк ТРУДНО ДЫШАТЬ В ЭТОМ ИЛЛЮЗОРНОМ МИРЕ!!!! КАк ТРУДНО ВЕРИТЬ, ЧТО ТЫ В НЕМ!!!! Макс гладит Мирру по коленке, рассказывает-выплевывает очередной анекдот. «Приходит как-то Петька к Василию Иванычу». «Нет, не буду слушать, не хочу». Уже темно на улице, дождь ползет по треснутым, исчерченным похабными надписями, стеклам трамвая в котором мы едем. Марионетки входят, выходят, опять заходят на остановках, важные пластиковые, деревянные, восковые лица, облитые трупным светом чахлых лампочек под потолком, поминутно гаснущих и зажигающихся от перепадов напряжения. Резиновые пальцы, обтянутые морщинистой кожей крепко вцепились в облезлые трубы держателей. Не упасть, доехать до пункта назначения!

Интересно, а они знают что под кожей? Сорвать эту кожу, обнажить истинное нутро, взять большой молоток и расколотить большие жестяные коробки в середине деревянных тел. Вынуть оттуда пылающие камни, обжечься, закричать, смотреть, как рассыпаются ярко-золотые угли по земле, а затем. Затем выкинуть их в мир, чтобы они сожгли черный диск, проклятый винил реальности. Чтобы он остановился.

Мы вышли из трамвая, и подошли к «Вагонке», у окошечка, где продаются билеты, толпа. Самые яркие марионетки, самые прекрасные куклы, самые деревяннейшие из всех буратино города собрались здесь. АРллекинно…ААА, а где же Карабас Барабас? Вот и он, толстый охранник в дверях, его маленькие злые глазки ощупывают всех. А, а ну кто тут у нас сегодня? Макс и Мирра подходят к входу, протягивают билеты. Карабас Барабас хмуро отрывает кусок от синей бумаги. «Лакс, ты идешь», оборачивается Макс. Я улыбаюсь и смотрю на свою руку, протянутую к Карабасу. Он тоже разглядывает ее. «Че завис», рявкает он. «Да так», протянул я задумчиво, помял, повертел в руке кусок синей бумаги, потом поднял вторую руку и они стали рвать билет. Обрывки бумаги летают по воздуху. Недоуменный взгляд Макса, охранника, Мирры. «Ты с ума сошел»? «Нет, не хочу я что-то сегодня танцевать. Пока. Созвонимся».

Я отвернулся и шагнул назад, в мир, подальше от этого места, подальше от надвигающейся горячей энергии НЕПОКОЯ. «Лакс», донесся до меня крик Макса. Я отмахнулся и убыстрил шаги. Минута, и я оказался на параллельной от Вагонки улице, где прислонился к стене и закурил. Так хорошо побыть одному в этой тишине, покурить, подумать, помечтать. Вот посмотреть, как дождь слизывает с черепичных крыш остатки краски, оставляя мутную белесость на месте светло-коричневого цвета. Заглянуть в окошечки этих двухэтажных, трехэтажных домиков, посмотреть на жизнь марионеток и сделать свои выводы.

Вовсе не надо для изучения жизни кукол ходить в места типа «Вагонки», да еще и пытаться удовольствие там найти. Вот она, вся здесь, на улице. Только руку протяни и изучай. Дождь усилился, я отлип от стены и направился домой. Пешком. С губ моих никак не могла слезть насмешливая улыбка. Не хочу я быть марионеткой!! Не заставите! Никак! Ни под каким видом! Лучше уж кукловодом. И вот я шел, шел, изучал, и была одна простая мысль: «С чего начнем»? В свете фонаря блеснул на тумбе плакат. Бумага почти размокла, буквы стерлись, другие плакаты почти закрыли его, но одна надпись осталась специально для меня: «Свобода ума».

Ага, вот туда мы и пойдем. Точка. Конец главы. Хотя. Нет. Подумаем еще раз о марионетках, марионетках, мари-оне-тках, марочных нетках, мари=о=не=токах, марионе-токах-с. Вам не надоело это слово? Мне нет! Я посмакую его. Нет, пожалуй я ошибся, ну ка, почему я не получаю удовольствия от всего? А, да, я же пытался стать марионеткой как все, как я сам не догадался господи!!!! И почему я не получил удовольствие скажем от того концерта на «Вагоне», куда я ходил с Олей, Миррой, Максом и иже с ними? Ну, какой осел! Так ведь надо было вращаться по-другому, не в том ритме, только и всего. Просто как! Не подстраиваться. Это ошибка! Не получится у меня под них ПОДСТРОИТЬСЯ! Я же зажался, надо было выйти за рамки обычного поведения и делать то, что хочешь. Посмеяться над ними всеми! Я об этом не подумал. Ну, пойдем! Что я хочу выкинуть? Изменим сюжет?

Я развернулся и опять подошел к дверям Вагонки, подумал, и решительно направился к кассе. Заплатил триста-пятьдесят ре и зашел внутрь, позволив себе поковыряться в носу на виду у группы девушек. А, не нравится! А мне так хочется! И все тут. Баста. Точка. Запятая потом, когда меня вышвырнут отсюда с свежепойманным, трепещущим удовольствием в кармане. Блин, что еще сделать? Подойду ка я с интересным вопросом, сначала естественно полагается продумать свои действия, а я поступлю наоборот. «Крошка, у тебя такая сладкая попка. Ты вообще ничего. Я думаю, мы смогли бы провести в постели пару незабываемых часов». Прошептал я на ушко самой строгой из красавиц в обширном холле. «Че, че, ты сказал», заорала она, моментально стирая зазывную слащавую улыбку с покрытого толстым слоем низкосортного тонака лица.

«А что тебя так пугает? Ведь ты именно с такой целью раздариваешь улыбки направо и налево», ухмыляюсь я. «Почему нельзя вслух сказать тебе то, ради чего ты сюда пришла»? «Отвали, урод озабоченный», еще больше приходит она в ярость. Ха, ха, как смешно это следование правилам. Сначала надо ей поулыбаться, сказать то, се и через пару минут сказать ту же фразу, тогда результат. Сразу ей не хочется. Слишком неожиданно. Дура. Лицемерка. Правила ломать надо и не выстраивать целый лес их на пути к цели, а то, как большинство из вас, уйдешь отсюда без секса. Сразу. Смело. А то знаки, взлет брови, мы должны играть в вашу игру, чтобы получить то, что вы и так готовы отдать. Скукота. Да секс с вами тоже скукота. Явно будет нелепый скрип под ее равнодушную морду, устремленную в потолок, да одна мысль в глуби пластилиновой крашеной башки — как бы денег у меня стрельнуть на дозу! Э, боюсь детка, еще тебе мне придется приплачивать за то, что Я с тобою!!!!

«Ты скучная дура», заявляю я ошарашенной «красотке» и удаляюсь в верхний бар. Вслед мне летит: «Козел». Иду дальше. Так, мелькают модные кофты, почти все они нумерованы. Чаще всего семь, три, два, один. Тринадцать получается. Ди-джей верит свой диск, ди-джей старается угодить. Эй, послушай ди-джей, крути винил назад! Не то станешь как они, хотя давно стал, вот, как некоторые здесь, зрачки скрыл под толстыми стеклами и ничего не видишь сквозь свое наркоманское удовольствие. Не то оно, дружок, не то. Впрочем, ты тоже делаешь себя свободным в некоторой мере. Точнее тебе так кажется. Печень отвалится через пяток лет, тогда посмотрим, кто свободнее!

Я начинаю танцевать, совершенно не думая о реакции окружающих и выделывая телом невыразимые крези-коленца, очень не совместимые с одинаковыми, механическими, выверенными многолетним употреблением амфетаминов и прочей дряни, движениями «бодрежников». И так хорошо становится, просто кайф неописуемый. Тогда, в день свободы, утром, она была, а вечером, когда мы пошли сюда, она прихлопнулась. Правила включились. ИХ МАРИОНЕТОЧНЫЕ ПРАВИЛА МЕШАЛИ НАСЛАЖДАТЬСЯ ЖИЗНЬЮ! А сейчас выкидываю, выкидываю, из себя эти дурацкие своды законов мира. Вот и черные ленты чуть разжимаются. Один из потолков в моей вавилонской башне пробит. Корчу рожи, скачу по сцене, мной начинают интересоваться охранники.

Правда, тут что-то случается с аппаратурой, на пульте кукловода этого праздника. На секунду музыка смолкает и зал потрясает яростный вопль. В чем дело! Не нравится. Не нравится вам остановка движения, куклы пластиковые? А надо, не всегда же в сладкой иллюзии пребывать! Музыка опять играет, ко мне подходит охранник. Как он презрительно тянет меня за руку из зала. «А в чем собственно дело», с улыбкой интересуюсь я. «Вы мешаете другим танцевать. Портите своим видом весь зал», сердито тянет тот. «А почему»? Спрашиваю я, делая глупый вид. «Так, прокиньте дискотеку. То есть покиньте», свирепеет охранник. «Хм, хорошо, мне у вас надоело, пожалуй. Скукота смертная. Пиво, разбавленное и еще с демидролом (бармены добавляют). Музыка одна и та-же». Кривляюсь я. И сморкаюсь в свой платок.

«Вали отсюда, или тебя выкинут», шипит «шкаф». Ох, какой грозный! «Да, да. Кстати, а с чего это вы решили, что я порчу им праздник? Да и какой у них праздник? После амфетуры и алкоголя. Это они и вы мне портите праздник своим присутствием», важно поднимаю я палец вверх. «Слушай парень», очень тихо говорит охранник. «Скажи спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение. Вали, пока я добрый». Я усмехнулся и спустился вниз, взял свою одежду и тихой колбаской выкатился с Вагонки, ощущая в себе такое мощное, сильное удовольствие, просто дикое блаженство. Давно не было. Но вот оно тоже притухает. Иду дальше, курю, слушаю стук сердца, и думаю, я всегда много думаю, надо бы бросить. Нет, делать под электронную музыку то, что хочешь, трудно. Мутная она. И вот проблема, миру не нравится, когда я делаю что хочу и получаю с помощью этого удовольствие. Свободу. Свобода? А к черту его. Пойду дальше искать очередной молоток для очередного потолка Вавилонской Башни. Где его старичок бог запрятал?

Сегодня я понимаю, что очередной сюжет подходит к концу, стирая необходимость условностей, и пришла пора очистить свое восприятие для нового? Свобода. Грани этого осознания ранят и тревожат души внутри меня. Но я ищу ее, такую новую и старую в себе, ищу молоток и нахожу. Бью им по марионетке в себе, жаждущей стать кукловодом, и вдруг приходит мысль, что я и марионетка, я и кукловод, я и мир, я и Оля. Я все. Мои мысли отражают реальность кругом и все становится тотчас таким же, как мой ум. Я и капля и выхлопной газ из трубы машины, я и своя тень, желтая смазанная тень, от фонаря, что вдалеке. Мои я просто разорваны, разбросаны по вселенной в виде миллиардов людей, и мне надо их объединить, пускай несколько, тогда я смогу управлять хоть чем-то в своей жизни. Хотя бы знать, что хочет Душа, например? Тогда не придется брести вслепую по жизни, разыскивая то, что она хочет на самом деле.

Если я узнаю ее истинное лицо, я смогу быть свободным, совершая истинно правильные действия. А так всегда ум отвергает ее тихий голос, голос интуиции. И я разорван логической необходимостью идти туда, когда что-то говорит….нет. ТУДА..Вопрос в том, кто это говорит мне? Вопрос в различении, отделении СЕБЯ как ДУШИ от ядовитых нашептываний тьмы. А что сделать сейчас? Вот в эту минуту? Куда идти? К чему? Не знаю, все скрыто от меня, я опять вернулся к запутанности и, увы, мы пока не боги, мы пока люди, свободные и одновременно несвободные. У нас есть выбор делать то, что мы хотим, но проблема в том, что мы не знаем то, что хотим, в этом и проблема. И тогда мы делаем негармоничный шаг, берем у жизни где-то слишком много, она, по закону весов, возвращает нам это в десятикратном размере.

Мне это не нравится, неправильно, отвратительно, не умеем мы гармонично брать все, а все разрешено, только в меру. Не слышим голос ДУШИ, слышим ум. Да! Но я теряю мысль, концентрация покинула меня. Поток сознания разбушевался. И что? И куда? Где новый потолок? Какие стены рушить в себе? Я бессилен понять это и я только точка на карте, совершающая движение по заведенной колее несвободы! Мысль, движение, воля, возвращают мое сознание в тело из нелепых грез и вот я один, плаваю в личных ощущениях мира и понимаю, как я страшен сейчас, несчастный и запутанный, не знающий, что делать дальше. Слишком много грязи прилипло из опыта жизни в этой вселенной.

Надо начать путь к чистоте. А со свободой делать, что хочу, вероятно, еще рано, люди не поймут, глупо. А что глупо? Что не глупо? Глупо жить условностями и делать как все! Не знаете вы ничего, и я не знаю, знаю только приблизительное направление движения в космосе, да и то не всегда. Я существую, все существует только миг, секунду. И вот вновь неизбежно приходит мысль о моем пути, о моем собственном пути, на котором я один, как и все вы! Я вижу только камень дороги под собой, впереди клубящаяся тьма или свет? Зависит от меня. Позади тоже тьма, или свет? Зависит от меня!!! Все мы в своем собственном камне, который только сейчас, и нет больше ничего, ничего.

Моя дорога идет, вьется. Куда идет? Не знаю! Но я иду, иногда больно и горько, как сейчас, порой весело, как когда-то, но этого уже нет. И прибуду я к сияющему свету или нет? Дорога делает зигзаг, невыносимая синусоида событий, куда ты меня выносишь? Дорога говорит, что пришла пора сменить персонажей! Я встречаю ее на другой день, и свет шествует за нами, точнее за ней, потому что в этот день она мудрее меня, депрессивного, находящегося в очередном черном покрывале. Она говорит, она шепчет. ЕЕ слова долетают с трудом сквозь смеющийся мрак вокруг меня….

«Ты же сам говорил, что это ненастоящее. Что его можно убрать силой воли. Почему ты не отбросишь его. Он фальшивый этот мрак». Она всегда так говорит, я тоже вещаю ей, когда она в нем. Мы стараемся поддержать друг друга, пытаемся, но каждый раз мрак сильнее, он уходит только тогда, когда сам хочет. Или мы сами ленимся, сами подсознательно хотим в нем быть? «Ты сам мыслишь в нем находиться, сам так думаешь», она подтверждает мои слова-мысли через миг. «Посмотри на меня, я же люблю тебя, неужели это не действует»? Я смотрю, смотрю, пустота, и тоска на миг отступают от сердца, и появляется тепло, такое доброе тепло. Затем нежность.

А затем свет. Он льется из ее сердца, сочится из всех пор тела, из темных глаз и темное покрывало соскальзывает, Я вижу Eе, Мир. Золотые падающие листья осени, свет солнца, все это для нас, радует нас и тревожит одновременно. Но тьмы сейчас нет, нет. Потому, что я забыл о ней. Поцелуй света с ее стороны был долог, долог. Ее глаза сказали, что бездны нет, есть любовь. Но ей пора уходить, уходить, уходить. Всему всегда приходит конец и в самом завершении сюжета всегда свет. и пустота…И на прощание, повернувшись ко мне, она посылает теперь воздушный поцелуй, такой неуловимый, но он окончательно отгоняет опять подходящую черноту.

Она стала в последнее время для меня каким-то ускользающим образом, некой феей, да и мир тоже, слишком глубоко я погрузился в тьму. Может, уйдет, уйдет? Только что, я сказал ей про йога, который испытав однажды необыкновенную радость, он просто истекал радостью, хотел написать оду радости, а потом медленно погрузился в полугодовое отчаяние и мрак. Словно свет померк вокруг него. Плата? Контраст? Чтобы ценил, когда есть? Зачем? Когда пройдет? И он-а ушла, а покрывало опять наползло на меня, и свет солнца и все стало серым. Я пошел домой, мрачно смотря на черно-белый, блеклый мир вокруг а тьма ласково прошептала: «Попробуй, изгони меня. Попробуй. Ты же сильный». Но я знал, что именно этого она и хочет!

Другой день настал как продолжение первого, но в нем с самого начала было что-то особенное, многообещающее. Вдруг, покрывало соскользнет сегодня полностью с ткани мира? Я встретил ее, ее, мою фею, часть моей ДУШИ, и, о чудо? Свет с нами, свет вокруг нас, а сам наш разговор в этот день не имеет особого смысла, слова тут лишние, главное-свет! Миллиард солнечных лампочек вспыхнул во мне и наверно в ней, но мир он не осветил, все осталось такое же черно-белое, дождливое и сырое, осеннее до невероятности. Но, внутри, солнечная ярость, внутри горячее лето. Спасибо тебе! Спасибо тебе Оля, ты мое лето! Солнечные лампочки продолжали греть, они растопили наш холод, они согрели тела и души и они даже начали действовать на мир. Наконец, дождь чуть притих во время нашей прогулки…

Где мы гуляли, зачем и с кем, все исчезло, все превратилось и сожглось в прах, полка памяти пуста. Как ты улыбалась? Что сказала? Не помню! Но лето, лето, наше совместное лето я помню!!! Помню ее на остановке, сколько их уже было, этих наших остановок, сто, двести, сколько их, прощаний? Они все разные, они все неодинаковые. Простые и грустные, нежные и страстные, чуть отстраненные, торопливые и безумные. Сейчас. Вернусь в настоящее! Какое оно было сейчас? Еще один миг жизни.

Она стояла, смотрела на меня отстраненно, будучи уже не со мной, где-то далеко, я одновременно не хотел, чтобы она уезжала, но другая часть говорила о том, что прощальный поцелуй самый важный и чувственный. Когда до расставания час, два, три. Они, поцелуи, не всегда были так наполнены светом, часть из них была так. Так. Я почему-то желал побыстрее оторваться от нее, сказать что-то. Зачем? Обычная ошибка, я и она, мы есть. А вот, стоит, скажем, осознать, что вот сейчас, тут, через минуту, она уедет, и так тонко все. Тоньше чем час назад, и так не хочется, чтобы она уезжала, и ты осознаешь каждый момент. Потому что понимаешь — он последний.

Надо, может, внушить, что каждый последний. Тогда всегда тонко. Но, прощальный, самый последний, он почему-то опять тороплив. Смазан. Но в сердце миллиард лампочек!!! Они есть. Она уехала опять, а я пошел туда, куда мне следовало идти, ощущая как кто-то из моих Я ворует у меня эти лампочки, выкручивает одну за одной с дикой скоростью. Остановись, что ты делаешь, безумный? Но он смеется, он знает, что я привязался к ней и мне надо стать свободным, и когда я дохожу до дома, во мне только пару десятков лампочек, раскаленные дуги дрожат. Вот лопнула еще одна лампочка, вот другая, горячие осколки стекол врезаются в тело, кровавят мозг, режут душу и сердце, все то, что, по моему мнению, они должны ранить, но я дотрагиваюсь до талисмана в кармане, маленького плюшевого зайца, которого она подарила мне сегодня, когда мы совершали прогулку по супермаркету.

Точнее, она купила его раньше и просто преподнесла там с огромной любовью. Я чувствую, как наполняет меня экстаз, когда я прикасаюсь к нему. Мое тайное Я с неохотой возвращает несколько сотен лампочек. А я подарил ей плюшевого медвежонка с грустным взглядом, я ей так мало дарю! Как она обрадовалась, как просияли ее глаза. Только я смущенно добавил, что это так, что я подарил его не с такой любовью, какой хотел. Но она все равно обрадовалась! Потом мы курили у входа, съежившись от холодного ветра, а я как всегда что-то там нес о творчестве. Важно замечал, что мне надо встать над всеми, что это моя миссия, стать лучше всех в писании книг. «Зачем»? Спросила она с удивлением. «Зачем вставать над всеми, это глупо. Это тонкий эгоизм, мол, какой я духовный и я хочу, чтобы все, прочитав мою книгу, тоже почувствовали свет. Тут у тебя все равно есть мысль, мол, А какой я!!!!! Ради всех!!!! Просто пусть будет мысль о том, чтобы твое творчество было полезным и все»!

Я согласился с ней, ощутив, где я тут не прав. Эгоизм есть! А очень опасно иметь его, как и мысли, что хоть в чем-то ты выше других!! Это не гармония, не равенство, и вот на следующий день я ощущаю на себе качание вселенских часов. Я заболеваю. Проваливаюсь в недельный горячечный бред, в кошмар, в температуру близкую к 40. Она выключает все лампочки, она погружает в совсем черную тьму, чернее не бывает. И….Я иногда выныриваю со дна жаркой пропасти наверх, это когда приходит Оля, но затем снова тону. Однажды она уходит, уходит, болезнь раздавлена пачками белых ядовитых таблеток, и мы идем с ней по городу, мне уже лучше, и я опять хриплое лето. Лето! Но надолго ли?

Сегодня двадцатое октября, осень уже вовсю правит бал в ДУШЕ, и сюжет стерт почти совсем. Я наблюдаю в этот день, как одно из моих многочисленных Я берет право вершить собственную судьбу, а другое говорит: «А ты знаешь когда»? Плевать, пусть Я слеп, но буду сам решать, когда и в какую сторону идти, на каком перекрестке моей дороги свернуть в сторону. Мир, все блекнет, я как-бы встаю над своим телом, над своим сознанием и пытаюсь заглянуть с безумной высоты вперед. Что там на дороге? Черный мрак рассеивается, я вижу далеко-далеко, среди однообразной брусчатки дороги призрак будущего, какие-то лица и вялые, молочного цвета тени. И свою тень.

Ярко вспыхивают слова. Золотые буквы. «Право выбора. Право своей судьбы». Вселенная подтверждает, я сам имею право на все. Буквы изменяются. «Ответственность». Да, слышали, знаем. Но почему меня должны вести. Пусть это и одно из моих Я — душа. Я-Который Тут-Я сам хочу!!! Тени, колеблются, по дороге несется ослепительный вихрь синего света и жаркий полдень будущего, призраки событий, исчезают. Все замерзает, покрывается обжигающим инеем, и серые камни дороги блестят и сверкают, дрожат…

Тихо возникает из ниоткуда она. Фея. Смерть. Разрушение. Осень и зима. Возрождение и муза смерти. У нее много имен. Сегодня на ней платье, сотканное из лучей заката, золото нитей света, переплетенное с розовой радостью солнца нести всем радость. Но все равно, закат, время увядания. «Ты решил сам творить себя», раскрываются в усмешке бледные губы. «Наивный. Какой ты наивный. Тебе не убежать от мира. Но сегодня ты убедишься в этом, я вижу». «В чем», парирую я усмешку богини, пытаясь не поддаться власти теперь фиолетовых глаз, что пронзают насквозь желанием умереть тотчас-же. «В том, что не знаешь все-таки, где и куда свернуть. Как начать путь к свету! Что я лучше знаю, когда надо остановиться, а когда пойти. Когда надо бежать, а когда ползти. Ты знаешь когда? Нет ведь! И не думай, если в одном замедлишься и в другом поторопишься, то сдвинешь события нужные для тебя. Они совершатся не тогда когда надо, а это сдвинет события других людей. Тогда все! Все, что тебе предстояло, разрушится».

Богиня говорила, говорила, внушая неуверенность, но я старался не поддаться. Ведь, в конце концов, у нее свои интересы и мой отказ от творения судьбы и неуверенность, тоже могут быть ей на руку! Кто знает, и ошибки нужны наверно! «Ты не запутаешь меня, смерть», рассмеялся я. «Я и так запутан». Но Смерть легонько дунула на меня и Слова, Фразы, моя гордость, все растаяло в воздухе, она умела уничтожать строптивцев, так и я рухнул на колени под воздействием холодного ветра. Глаза мои пытались в свою очередь пронзить ее яростью! «Заблудившийся, первая ошибка, я не смерть, я обновление, смерти нет. Это твое первое заблуждение, я же тебе говорила, а ты не слушал! Подумай». Коварно блеснул закат в ее глазах.

«Умереть, чтобы возродиться, так и у тебя сейчас все умирает, дабы воскреснуть! Я-Закат, но Я-Рассвет. А ты сейчас собираешься прибегнуть к личной воле, чтобы твой закат не наступил, чтобы ничто не умирало. Ты хочешь сделать закат вечным. Слепец, но тогда, если ты не проживешь этот закат, ты не увидишь новый рассвет. Да это и бесполезно, закат все равно исчезнет, только тебе будет еще больнее, потому что ты его тормозишь. Иди ко мне, послушай меня, отдайся моей воле и я сделаю твой закат как можно более легким. Иди, приди, я покажу тебе нужную тропинку на твоей ДОРОГЕ».

«Сгинь», зарычал я. «Как вы там все жестоки, БОГИ, решаете все за нас. А я хочу, так как хочу. Вам виднее? Вам ЗНАТЬ лучше? Двигаете нами как пешками, играете в свои игры. Будьте прокляты». Муза устремила свой пылающий взор в землю, потом подняла голову, и я увидел печаль в ее глазах, теперь черных. «Пойми, вы пешки, потому что сами так думаете, на самом деле и БОГИ и Я, И ВЫ, вы все одно Я. Я это ТЫ, А ТЫ это Я. Тобой двигаешь по доске ты же, только Я выше Твоего Я в этот момент. Идея проста, все Я-Тоже концепция, тут еще есть понятие МЫ. Вот когда будешь МЫ, не будешь делить себя на миллиард Я, тогда одно из них перестанет двигать ТЕБЯ по шахматной доске жизни, МЫ само будет по ней двигаться…Впрочем», Муза ласково погладила воздух прозрачной рукой и он потеплел, меня окутал запах моря, нагретого песка и стухших водорослей.

«Легче»? Осведомилась муза. «Да», мрачно пробормотал Я, совсем запутавшись в осознании того, что она мне сказала. «Подумай над всем, а потом позови когда хочешь. Подумай, стоит ли, когда ты слеп, пытаться идти без поводыря? Оступишься и в пропасть рухнешь! Да, подумай еще над проигрывателем виниловых дисков, так ли он плох, как ты себе вообразил? Может дело в самой пластинке, а сам он нейтрален»? Сказав все это, она растаяла в воздухе, послав на прощание полный иронии воздушный поцелуй. Я тоже растаял, превратившись сначала в нечеткий контур, составленный из крошечных кристаллов льда, затем в белесый пар, затем подул ветер и унес меня в небо. На камнях ДОРОГИ осталась моя черная тень, и тень эта, лишенная хозяина, нервно почесала голову и шагнула дальше, в мир.

Тело мое ожило, обдумало слова Музы и, встав с кресла, где сидело, двинулось одеваться. Все-таки попытаемся, мы же свободны, разве нет! Я вышел на улицу, как всегда чуть опоздав со временем, и торопливо зашагал по своим делам. Сначала заехал на работу, чтобы получить остаток зарплаты и соврать по поводу моего скорого выхода с больничного. Я же не буду им объяснять, что у меня совсем другие планы, и что я никак не хочу сюда возвращаться? Отношение ко мне тут изменилось кардинально, в прошлый раз я из-за болезни чуть не вылетел, а теперь таких разговоров нет в принципе. Значить доказал что-то им и себе! Но может на этом мое испытание и кончилось, и я могу уйти? Послушаем интуицию, попробуем опровергнуть слова музы и уйдем отсюда, создадим себе другое испытание на другой работе! Эти люди уже слишком просты для меня? Вслепую, вслепую, но к черту, поступим так!

Преисполненный этих эгоистичных мыслей я вышел за ворота цеха и, набрав полную грудь воздуха, рассмеялся, свобода! Иду дальше, лениво затягиваюсь сигаретой и полностью отдаюсь воле одного из моих я, куда оно меня заведет? Ноги сами переходят улицы, аккуратно проскальзываю между машин, даже не смотря по сторонам, Я само проведет по городу так, что ничего со мной не случится. Прохожу, подхожу, для меня зажигается зеленый свет тогда когда нужно. Да, подарок ей! Какой? Ноги тормозят, тело качается в раздумье и что-то тихо толкает к ближайшему супермаркету. В нем полно народу, я брожу около километровых стеллажей, заставленных разной снедью и пытаюсь понять, что ей здесь купить! На отдельно стоящем стенде керамические кружки с рисунками, заварные чайнички, расписные деревянные ложки, нет, не то!

В супермаркете нет подарка достойного ее. Но зачем Я завело меня сюда, не полюбоваться, же, на чайнички и тарелочки. Но ответ близок, рука сама тянется к одной из полок и берет зубную щетку. Да, вот зачем, а ей мы купим подарок в другом месте. Выйдя из магазина, я раздраженно посмотрел по сторонам, и, нащупав взглядом нужное Я направление, раскрыл губы в улыбке чеширского кота. Ах, вот оно что, она же хотела именно это, как-то мы шли мимо магазина тканей, и она увидела на манекене отрезок белого атласа. Когда я вошел в магазин, было уже 5.30, а я обещал зайти на работу к Максу, где она меня будет ждать, где-то в половину седьмого. Поторопимся, все идет как по маслу, и вечер обещает быть незабываемым!

«Здравствуйте», улыбнулась пожилая женщина, стоящая у кассы, наверное, администратор. Еще несколько молодых продавщиц, скучающих у полок с тканями, посмотрели в мою сторону, но тотчас, оглядев с головы до ног, отвернулись. Видимо они понадеялись на богатого клиента, а мой внешний вид, потрепанные джинсы, заляпанная грязью от луж куртка, небритое лицо и давно не мытая голова, не внушали такого впечатления. Я улыбнулся администраторше. «Простите, мне вот тот отрезок ткани с манекена, с губами. У вас еще есть один такой»? «Да, сейчас Мы посмотрим. Вика, ты не знаешь, еще оставался один»? Обратилась она к одной из девушек в длинной кофейного цвета юбке, розовой кофте и в высоких кожаных сапожках, которая увлеченно болтала по мобильнику.

«Да, я сейчас посмотрю», отозвалась она и, нажав на сброс, медленно пошла куда-то вглубь магазина. Через миг ее крик: «Я не знаю, сейчас позвоню Саше, может она знает». Прошло минут пять, шесть, может больше, и вот она вышла обратно. «Нет, последний вчера забрали. ВЫ с манекена будете брать»? «Да, конечно, только заверните в подарочную упаковку». «У нас нет». «Ну ладно», я начал слегка нервничать, время поджимало, а ткань еще не сняли с манекена. Наконец, я получил вожделенный отрезок, заплатил, что следует, и с такой доброй глуповатой улыбочкой вышел на улицу.

Нет, все как надо, еще 6.20, а работа Макса всего в пяти минутах ходьбы отсюда. Ха, я обманул музу, она не права, я весь день ходил в нужном ритме! Я-интуиция вела меня куда надо, и вот 6.28, я у решетки подвала, в котором находится магазин Макса, продающий инструменты фирмы «BOSH». Я спокоен, очень спокоен сейчас, в груди пожар и я шепчу: «Ты обрадуешься моему подарку, котенок». Но глаза натыкаются на запертую дверь, одиноко сияет влажный замок в неверном свете фонаря, а в уме растет недоумение. Что не так? Почему они ушли? Мне показалось, где-то вдали растаял тонкий серебристый смех. Я с яростью потряс решетку, но ни единого звука не донеслось из подвала. Все рухнуло, где-то я ошибся и все пошло не так, не так, как я себе намечтал-л.

Я пнул ногой камень, валяющийся у стены, и стал ходить взад и вперед, пытаясь понять, как поступить. Надо позвонить, срочно позвонить ей, она скажет, в чем дело и все вернется на свои места, и ободренный этим я бросился обратно к магазину тканей, у них обязательно должен быть телефон! «Простите, мы не даем никому звонить», отрезала администраторша, когда я изложил ей свою просьбу. «Но понимаете, мне очень надо. Очень», вздохнул я. «Нет, извините, ничем не можем помочь». Я вышел на улицу и тупо уставился на свой грязный ботинок, ситуация окончательно вышла из-под контроля! Кто мне в этом городе даст позвонить? Таких добрых самаритян в КАЛ-СИТИ нет! Что делать? Поразмышляв, я вспомнил, что как раз сегодня мой старый приятель Ян звонил с утра с предложением бесплатно постричься у знакомого гея-парикмахера. Ага, он должен дать телефон!

Двадцать минут ходьбы и я в парикмахерской. Жужжат фены, щелкает металл дорогих ножниц, и мелькают руки парикмахера, салон почти пуст, только две женщины колоссальных размеров сушат ногти под лампами и один мужчина вертится в кресле, и о чем-то болтает с молоденькой парикмахершей. Я подхожу к высокому глистоподобному парню в углу зала. «Привет, это ты Леша? Я Лакс, тебе Ян обо мне говорил»? «Да, только подожди минут сорок, я сейчас одного клиента обслужу и потом тебя пупски», улыбается он. «Хорошо, только дай позвонить, пожалуйста, очень срочно». «Разумеется, звони», и он дает мне свой сотовый.

Я отошел к выходу и торопливо набрал ее номер. Гудок. Гудок. ЕЕ голос врывается в мое напряженное сознание. «Лася, ты где, мы тебя заждались»? «Я заходил, вас не было. А сейчас звоню из парикмахерской». «Как, мы там, постучать надо было сильнее. Мы заперлись изнутри, а там же другой вход есть, сбоку. Ты что забыл»? Недоуменно отвечает она. «А-а-а-а. Да. Я стучал, наверно тихо. Глупо как-то получилось. Сейчас, постригусь по быстрому и приду». «Когда придешь»? Связь становится хуже, сеть зажевывает мои слова и до меня долетают какие-то обрывки… «Ск. ро…Ну. как можно…». «Что? Не знаю. Через час..»….. «Что? Ты еще стри…соб..р..ся…Знаешь…»..

Связь оборвалась, мне показалось, (ох уж не показалось!!) что она обиделась, я набираю еще раз. «Хочешь сейчас приду. Хочешь»?… «Я думаю…..»…Тут связь оборвалась опять. Повторный бег пальцев, и равнодушный женский голос, ненавидимый многими, сообщает: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте перезвонить позже».

Спокойствие исчезло, и меня затопила ярость. Черт все возьми, что я сделал не так, что судьба надо мной посмеялась? Что делать? Остаться тут или идти туда? Я опять звоню, но тот же голос сообщает о невозможности соединиться с ней. Растерянно повертев трубку, я вернул ее Леше. «Что, позвонил»? «Да, не совсем удачно». Выдавил я. «А ты скоро»? «Не знаю, посмотрим», пожал плечами Леша и вернулся к своему рабочему месту, продолжив неторопливо наводить марафет на голове клиента. Ему-то спешить было некуда. Ярость во мне усилилась, последний голос разума, призывающий спокойно обдумать все, исчез, и я сжал кулаки в желании разбить кому-то голову. Так и не придя к конкретному решению, я сел на стульчик у входа и стал ждать.

Прошло десять минут, двадцать, я уже изучил весь салон, заметив заигрывание клиента с одной из маникюрщиц, у них явно что-то есть или намечается. Отметил откровенно «гейские» повадки Леши, его любовь к детям, он все время говорил что-то ласковое периодически подбегающему к нему маленькому сыну одной из работниц салона. Покурил раз пять. Но так и не решил ничего. Наконец-то, Леша подошел ко мне и предложил проследовать к раковине, чтобы помыть голову. Я уютно развалился в кресле и опустил голову назад, так чудесно во всей этой нервной ситуации почувствовать что-то приятное. Пальцы, массирующие волосы, например, тоненькую струйку прохладной воды. Леша добавил шампуня, затем еще помассировал, смыл, и укутал голову белым хлопчатобумажным полотенцем, явно только что постиранным, потому что мне почудился сквозь миндальный аромат шампуня запах «Тайда».

Усевшись перед зеркалом, я предложил постричь меня по его вкусу. Он начал не спеша, медленными, идеально выверенными годами практики, движениями, и через пять минут я поймал себя на желании заснуть. Но тут, словно раскаленный металл дотронулся до моей кожи, и я нервно заерзал в кресле. Она же ждет меня! А я тут расслабляюсь! Конечно, я мгновенно оправдал себя, что это получилось случайно, отмахнувшись от простого соображения, в чем же моя вина. В нежелании сообразить постучать погромче! Леша закончил стричь, я полез в карман за деньгами, но он остановил мою руку. «Не надо, друзей Яна я стригу бесплатно». «Спасибо, мне очень нравится», пробормотал я, смотря на результат. Хм!

Именно это я и хотел, покороче, а то отрастил длинные патлы до плеч, а они мне совсем не идут. Или нет? Правда как-то куцо стал я выглядеть, и Леша странно улыбается. Да ладно, хорошая прича!! Удивительно, сегодня двадцатое, а в последний раз я стригся как раз три месяца назад, в тот день, когда познакомился с ней. Волосы росли, росли и наши отношения, я менялся, мое лицо очень разное по мере роста волос, менялись и наши отношения. Может теперь, убрав лишнее с головы, я уберу лишнее из наших отношений? Это должно быть обновление! Очищение. Попрощавшись с Лешей, я выскочил из парикмахерской и помчался к магазину Макса. Надеюсь, они еще не ушли?!

Всего за пятнадцать минут я оказался на месте, зашел сбоку и, просунув дрожащую руку сквозь прутья решетки, постучал в железную дверь подсобки. Замер, вслушиваясь в малейший звук, но шум дождя мешал уловить хоть что-то, и я постучал снова. Нет результата! Заготовленная заранее улыбка медленно исчезает, а в груди тоска. Они не дождались, они ушли. Я снова на всякий случай стучу, но…Делаю шаг назад и подошвы ботинок едут по жидкой грязи, я теряю равновесие, одна нога нелепо выгибается вбок, я переворачиваюсь и падаю лицом вниз. Отплевываясь, вскакиваю с земли и вытираю с щек черные разводы. Этот участок улицы минуту или две равнодушно слушает мои чертыханья и проклятия.

Успокоившись, я резко поворачиваюсь и с размаху вписываюсь в бетонную стену. Ну, это уже слишком! Ситуация напоминает неудачливого молодого режиссера, у которого украли тщательно продуманный сценарий, добавили что-то свое, и вот теперь он с изумлением смотрит на свой спектакль но с другим финалом и названием! Я потер разбитый лоб, и, поднеся ладонь к глазам, заметил кровь. Достав из кармана платок, я приложил его к больному месту и пошел домой. Муза разрушения, ты думаешь, что посмеялась надо мной? Как бы нет так, я не приползу к тебе вымаливать ЖИЗНЬ, мои ошибки мои ошибки, и ничто не заставит меня отступить от некогда принятого решения идти самому по Дороге. Одному. Конечно, Это мое Я, интуиция, да ты права, все равно кто-то ведет слепца. Черт все возьми, кто принимает решения? Наверно и эта ошибка запланирована вами наверху, боги проклятые, чтобы я научился чему-то. Но я переиграю вас, переиграю! Стану свободным ото всех и вся любым путем!

Я подошел к дому и, остановившись у последнего светофора, посмотрел на мерцание желтого. Ночью только он, неопределенный желтый, остальные цвета отсутствуют, но мы найдем определенность в этом запутаннейшем из миров, все поймем и осознаем. Вы же там, наверху, смогли когда-то! Поднялись из тьмы в Абсолютный Свет! И я смогу! Я захохотал истерично, хрипло, выдавливая из себя остатки страха, и прошедший мимо старичок с черным пудельком, неодобрительно посмотрел в мою сторону. Да, я сейчас страшно выгляжу, перемазанный грязью, и весь лоб в крови, впечатление не самое прекрасное. Наверно он думает, что я пьяный. А Я и пьяный, пьяный от решимости найти ответ, где свобода!

Да. Что она там говорила о высших и низших Я? Что мое высшее Я ведет мое неразумное низшее. Значит Мое Я-высшее переписало сценарий развития событий низшего Я, а покрывало? Черная тьма вокруг? Тоже мое высшее Я накинуло на низшее? Значит, я сам все создал, сам все сделал и жаловаться не на что, вот только бы знать к чему это МНЕ? И права она, Муза, будем разрушаться дальше, в прах, в небытие, пока не забрезжит новый рассвет. Итак, иди ко мне, Муза, я зову тебя. Я взываю к тебе, разрушай меня дальше. Опять холодный ветер пронесся по улице, покрывая мир инеем, опять возникла она и, протянув мне руку, прошептала: «Иди ко мне. Я так рада, что ты понял». Я посмотрел на эту руку, посмотрел на ее улыбку, дарующую вечный покой, забвение и пустоту. До весны, до лета, до нового во мне. А пока будет долгая зима, завывание бури за окном и ожидание розового рассвета, когда во мне, опустошенном, вырастет и забьется с первой капелью новое Сердце. Проснется, встрепенется и подарит радость. Так взять ее руку?

«Подожди, жизнь», сказал Я. «Я еще не до конца разрушился. Подожди чуть-чуть. Она понимающе улыбнулась и, резко отдернув руку, превратилась в большую белую ворону. Ворона каркнула, и полетела к клену за моим окном, где и уселась на одну из черных веток-рук, старого дерева, почти полностью обнаженного от листьев, содранных с него властью осени. Эти жалкие искривленные руки тянутся к небу, моля о скорейшем возвращении лета и солнца, но ворона клюет их, царапает и насмешливо смотрит на меня, уже сидящего у окна с телефонной трубкой в руке. Я наблюдаю, как капает кровь из ран дерева, которое продолжает терзать ворона. «Ты жестока», говорю я. «Звони лучше быстрей, я не буду ждать», зло щурит черный глаз ворона. «Я должна разрушать больно, иначе какая радость от возрождения тебя настоящего. Ты еще поймешь пользу страдания. Глубже поймешь. Звони».

Я набираю номер. Полминуты, показавшиеся вечностью, она берет трубку. Ее голос, он какой-то словно треснутый, бесцветный и безликий. Лишенный цвета и выражения. Как-будто запустили старую-старую пластинку, древнюю пластинку, треснутую посередине и совсем затертую. Как я люблю ее сейчас. «Прости меня, котенок». Первые слова, первые фразы. Я понимаю как ей больно. «Ты понимаешь, что ты наделал», голос срывается и плачет. В меня вонзается тысяча ножей. «Я так ждала сейчас тебя, так ждала. Мне, мне очень плохо. Ты…Ты предал меня…». Я пытаюсь возразить, заранее зная, что бесполезно. «Но. но выслушай меня…Это стечение обстоятельств, так получилось…Я просто не догадался постучать погромче». Голос становится еще суше, он обрывает меня. «Я не хочу сейчас ничего слушать. Я не могу. У тебя всегда так, всегда что-то находится, и ты приходишь позже. Я все время плачу, я не могу так. Не хочу. Ты сделал мне очень больно». Я замираю с трубкой, которая плавится от этих ее слов. Бесполезно, все бесполезно. «Но выслушай. Я не хотел так». «Ты всегда не хочешь», голос дрожит. «Может если так, то трех месяцев хватит? И, я-я-я-я, люблю тебя, но лучше нам не быть вместе». «Нет, как? Зачем ты так, ну хочешь, я сейчас приеду. Или ты приедь, я не могу когда ты в таком состоянии». «Нет, я не хочу тебя слушать. Я ждала тебя два часа. Я всегда тебя жду, много раз. У тебя всегда дела! Все, не звони сейчас». «Подожди».

Бросаю я отчаянную фразу, но, гудки, гудки, гудки. Вселенная гудков и одиночество, набор номера, пальцы срываются, голос автомата. «Абонент недоступен». Мне глухо, я как в танке, звуки не воспринимаются, и тишина. Глубокая тишина, но не та, что сердца, а та, что смерти. Тишина сердца умерла сейчас до конца, и нет даже боли, нет ничего, только ворона гадко ухмыляется с дерева. «Ну, ты идешь»? Открывает она клюв. Я смотрю на нее и ухмыляюсь в свою очередь. «Нет, пошла к черту. Я разгадал твой хитрый план. Я понял все. Ты меня привела к этому своей игрой, чтобы я сам захотел до конца разрушиться. Да, все должно умереть, чтоб возродится, старое должно уйти. Но с чего ты взяла, что я последую этому. Может, я буду сопротивляться вопреки здравому смыслу. Это разрушит твою комбинацию. Прочь, кыш», заорал я. «Нет тебя, нет. Я буду возрождаться, сам, и умирать не буду». «Ты уже умер», расхохоталась ворона. «Где твоя радость, радость сердца»? «Радость, она во мне, я просто воспользуюсь тем плакатом, я вспомню старые упражнения, я буду медитировать на радость и я добьюсь ее. Верну, клещами вытащу из себя. А ты — прочь. Оборотная сторона меня, моя темная сторона. Я же тоже могу разрушать. Раз ты можешь. Вот я твою власть, твою тьму и уничтожу! Начну для начала дебильно улыбаться».

И я сейчас же так и сделал, нахально показав вороне язык. Ворона взвыла и на глазах начала трансформироваться в нечто темное и страшное, очертаниями напоминающее большую пасть, полную клыков. «Я тебя так просто не отпущу», проревела пасть. «Да что ты! Я сейчас тут Сандру начну слушать, как раз проигрыватель починил. И кстати, ты права, он не виноват, все зависит от пластинки, которую ты ставишь, лично я для своей Души предпочитаю Сандру».

И я исполнил угрозу, подошел к полкам, где среди стопок пластинок лежала та самая, заветная. Старая ветхая бумага обертки, по краям уже пожелтевшая и обтрепанная, но все равно она яркая в центре, краски не потускнели со временем и она, САНДРА, так же улыбается, как и много лет назад. Я осторожно вытаскиваю из обертки черный диск, покрытый сеткой царапин, и стираю с него пыль. Последний раз я слушал его года четыре назад. Иголку для прога не мог найти, а она сюда редкая нужна, алмазная. Кладу этот диск на держатель и включаю.

Бумм. Это электричество дало о себе знать, когда попало в старый прог. Оно словно удивилось, еще такое слушают? Слушают, слушают. И я кладу пластмассовую лапку на диск, на самый краешек, где в магнитной пыли притаилась радость моего сердца, мистический голос, способный вернуть себя! Поворачиваю рычажок с еле заметной уже надписью, «пуск». Прибавляю громкости, шипение, треск и шум, но вот я поправляю разъем, откуда звук попадает в старую деревянную колонку, которой если я не ошибаюсь лет пятнадцать-двадцать. И теплый голос Сандры втекает в комнату, наполняет ее таинственным волшебством, мгновенно вернувшим меня в детство, родители часто слушали этот диск…

Голос дотрагивается до меня, превращает в один экстаз, океан радости, и тьмы нет, она ушла навсегда. Только ворона шепчет откуда-то. «Я еще вернусь». «Вернись. Вернись»…Как в той песне, эта музыка будет вечной если я заменю батарейки. Диск вращается, вращается, это другое вращение-измерение, рвущее сердце во вкусные лоскутки ванили и шоколада, отчего уже не можешь дышать. А я танцую под Сандру, кружусь по комнате и, что-то во мне тоже вращается, и я знаю, что больше оно не остановится никогда! Я не дам ему прекратить вращение, я снова поставлю эту пластинку! Я снова наполню себя шипучей жаждой ДИСКО — ЖИТЬ и ПЕТЬ! А завтра я пойду к ней, и все будет по другому а сейчас….Будет САНДРА…САНДРА..Волшебница из прошлого, ты вечно живешь в этом диске и никто не убьет тебя, я не дам этого сделать. А еще ты в моем сердце. А еще ты в детстве. Королева диско, королева винила. Я танцую под тебя! И танец мой вечен…

Лапка стукнулась о край, и музыка смолкла, но она продолжала звучать в сердце, где вращался маленький виниловый диск, на который я записал радость сердца. Оно тоже танцевало. И я улыбнулся, ведь я сейчас это точно НАСТОЯЩИЙ Я!

Я включил комп, включил себя, и, дождавшись окончательной загрузки и ума и мертвого монстра напротив, нажал на маленькую кнопочку. Крак, и из недр системного блока выдвинулась пластиковая лапка держателя. Подумаем? Наверно сейчас мое состояние выразит всего один cd, одна песня, одна певица. «Самолеты», Мары. Вытаскиваю диск из новенькой, еще не стертой коробочки, она сверкает в свете мутного осеннего солнца за окном, которое слабо пролезает сквозь серый триумфальный гранит облаков. Диск сверкает тоже, он нов и я нов, мы оба не стерты. Мы начинаем новую жизнь! Сегодня день и во мне тоже день, с того дня, на прошлой странице, прошло две недели и уже ноябрь, в котором мне стукнет ни много ни мало 24 года. Прикольно, да? Хи.

Мара поет о свободе, свободе, и о том, что мы уходим, да, вчера я стал свободен, случилось то, чего я ТАК боялся, и из-за чего у меня была ТАКАЯ депрессия. Она кинула меня. Но нет боли, нет тьмы, я ее выкинул из себя, я один на своем Пути, на своей дороге в никуда, но улыбка трогает мои губы. Ведь я знал, что так будет, правда? Что дорога из желтого кирпича для меня и только для меня? Знал. Теперь некоторое время пошагаем по ней в гордом одиночестве. Но…

Ее камни теперь не серы, солнце сияет над ней оттенками оранжевого, делает булыжники золотыми и платиновыми. А линия горизонта впереди голубая до одури. Я иду и смеюсь, теперь не важно, что снаружи в материальности дождь, бесконечный вечный дождь, пятнающий стекла тысяч домов и создающий вонючие лужи, куда мы все падаем. Во мне вечно солнце, вечно рассвет, вечно закат, все сразу в один такой моментик. Ура!

Пыль летает по дороге, она пуста как душа мертвеца, но я не пуст, и я знаю, что дорога для меня и для меня. Нравится это слово. Она пуста для меня и не существует без меня. Боль. Есть? Да, когда мы вчера были на очередном рок-концерте в некой студенческой столовке, по вечерам превращающейся в место андерграунд-пафоса. Да, она с самого начала дала понять. Все. Мы напились до тошноты, и все стало все равно, все равно. Банальности. Стандартные отмазки женщины перед собой. Ее слова. «Ты не для меня, ты не для меня, ты не мой тип мужчины». Возможно! Моя реплика. Мой выход. «Почему»? «Не знаю, не знаю, не знаю. Так, и все». И все, спектакль окончился, зрители разошлись, не вполне довольные, актеры сегодня пьяны и играть больше не будут. Все игра в мире, точно? А вы как думаете? Только режиссер непонятен, то ли мы он, то ли в нас что-то? Но не важно, отряхнем пыль, снимем грим, снимем костюм и пойдем дальше. Кто здесь виноват? А никто, все, мир, дождь, люди, мы. Какая разница, послушаем МАру. Вот ее песня играет!

Мы встретились, но только на следующий день и это естественно. Вот ее слова: «ты знаешь, я просто не знаю. Это временно, у меня была обычная депрессия. Будь со мной». Но все равно, в ней была какая-то неуверенность, недоговоренность, она не сказала в тот день «прости меня». Не сделала первый шаг, когда пришла к Максу на работу, где я коротал время за бутылкой пива. Она думала, что я заговорю первым, но я смолчал, и в итоге ей пришлось самой сделать это. Причем два или три часа мы делали вид, что не замечаем друг друга. Потом, уже на улице, когда мы проводили Макса, она попыталась разрушить мое зловещее молчание, но я только усмехнулся. И услышал ее тихую реплику к рядом идущей Мирре, «он, наверное, обиделся». Наконец она сказала ту самую фразу, и мы разошлись по своим делам, и каждый чувствовал неловкость и напряженность, оставшуюся между нами.

А вот и другой день, следующий, иной, странный. Я ищу прежний интерес, но пропасть растет, и, причем создает ее она, она. Зачем? Через неделю или две мы стоим на мосту, под нами течет, лениво неся на своих плечах пластиковые бутылки и прочий мусор города, грязная темная река. Я прижимаю ее к себе, и тут, опять ловлю ощущение единства, света, нежности. Как в самые первые дни нашего знакомства. Тогда, правда, светило солнце, было тепло, сказочно! Светило делало эту реку более жизнерадостной, и она не казалась такой неуютной и грязной. Все ходили в легких просторных одеждах, и улыбок на лицах было больше. А теперь? Теперь даже у нас, в этот кратковременный миг единства нет их — улыбок. Печать грусти сделала тусклыми наши лица, они растеряли жизнерадостный апельсиновый загар, больше видны морщинки тревог и страхов, глаза. Где в них блеск? И тела наши окутаны плотной шерстяной, или иной тканью. На мне темно-серое, как небо теперь, пальто. На ней красное как кровь, доходящее до пят. И косичек, ее растаманских косичек нет, она расплела их, потеряв первоначальный образ, и мои волосы не уложены по последнему писку моды. Краска в них выцвела, спутанные пряди лениво шевелит ледяной ветер.

А я продолжаю прижимать ее к себе, ловя ускользающее время, что уносит нас в никуда, как река под нами, бутылки. Куда мы ушли? Куда? Неужели это мы тут стоим, мы, которые раньше не могли мгновения провести без улыбки и поцелуя? А сейчас мы обнимаемся, смотрим каждый в свою сторону, и один бог знает, что каждый из нас видит там! Я вижу бутылку, с которой почти слезла наклейка с изображением котенка, вот заплывает за корягу. Вот ветер поднимает волну, бутылка набирает воды больше и оседает, прекратив свое плавание в бесконечность. А изображение котенка намокает, отрывается и медленно тонет среди серых вод. А она? Не знаю. Все равно мы вместе только по-другому. Какое приятное слово, пытающееся разрушить тьму в нас, что хочет нашего разделения «которого нет», ведь души всегда вместе, в отличие от тел, что могут уплыть по волнам жизни.

«Ты думаешь», спрашиваю я. «Да». Молчание, опять стоим и ловим этот момент жизни. Ловим и никак не можем поймать. Мне никак не понять, почему у нас все стало так сложно, когда сначала мы были просты. Однако причину я знаю, только не поможет мне ее знание, уже поздно. Истина такова — когда был свет в нас, нас не касались дурные стороны наших личностей, а когда он угас. Вылезло то, что стало не устраивать и ее и меня. Мы виноваты в одном, мы упустили момент, когда он начал угасать и ничего не сделали для поддержания вечного огня НАС в глубине Душ. В первые дни свиданий, в первые чудесные моменты мы ощутили поле, ауру вокруг нас, вполне реально чувствуемую, но наивно подумали, что она не требует ничего. Никаких усилий!

Ошибка стоило дорого, то это, то се, там поссоримся, там выпьем, или три дня не увидимся, когда надо было не расставаться ни на минуту, хотя это и трудно. И ОН угас медленно, незаметно, а точнее не угас даже, а посерел и потускнел. Мы работали над объединением Души? Нет! Процесс шел по нарастающей, где-то близко завершающая фаза, может и сегодня. Нет? Точно!

День прошел, наверное, наступил как-бы другой, они поздней осенью все похожи друг на друга, не отличишь. И я увидел, как пропасть выросла еще на дюйм. Есть сегодня теплота или нет? Я заметил, как отстраненна ее улыбка и мне стало жутко холодно, хотя в этот день на улице было десять градусов тепла. Последний привет умирающей осени нашим тоскующим сердцам. Следующий день. Вот он.

День. Как тень. Темень в комнате, нагретой батареями до головокружения. Поднимаю жалюзи, и в комнату вползает мутный белесый свет, едва пробивающийся сквозь траурный саван облаков. За окном выпал первый снег, но этот факт почему-то не радует меня. Девственно-белое поле как лист бумаги, с которого молодая зима стерла робкие карандашные зарисовки осени, чтобы можно было написать что-то новое, свое, холодное и стерильно прекрасное. Весь мир очищен и продезинфицирован и теперь сияет чудесной кафельной чистотой операционной. Какая неуютная чистота. Бррр, и я кутаюсь в одеяло. На столе тикает время, скрытое в тоже белой крошащейся пластмассе маленького будильника. Я слушаю миг еле слышный голос неумолимого властелина моей судьбы, времени, и думаю, что никто не может заставить его остановиться. Хотя? Нет нельзя!

На стене, закрывая собой плакат Энрике Иглесиаса, висит подаренная ею на мой день рождения, картина. Там, под еще не пыльным стеклом, две маски. Грустная и веселая. Два лика жизни, два лика реальности и что-то говорит мне — сейчас час грустной Маски. День в дальнейшем идет как обычно, работа, карьера. В кои-то веки надо стремиться к успеху, учиться, еще раз учиться, черт возьми, обманывая сердце выдуманной целью! А то сидим и плюем на все с духовной колокольни. Нет, брат, увы, живем мы пока не на Небе, а тут. Придется стараться.

Все время ноет в груди, боль, тупая, а иногда режущая, преследует постоянно. Неужели знак? В пять часов ровно темно-зеленый аппарат с дисковым набором взрывается в истеричном вопле. Звонит она. «Ты придешь»? «Да». «Тогда через полчаса у здания мэрии». Я выхожу на улицу, где разбушевалась нешуточная метель. Температура ниже 5 градусов. Еще и проклятый туман завис над землей, так что люди, здания, машины, в пяти метрах от меня видятся смазанными вспышками разноцветного света. Снежинки в ярости носятся по воздуху, залетают за воротник пальто и царапают шею и тело своими острыми гранями. Поднимаю воротник повыше и еще глубже натягиваю шапку на уши, но снежинки все равно каким-то чудом пробираются внутрь, к горячей от внутреннего жара, коже, мечтая охладить ее навсегда.

Я непонятным образом чую во вспышках света перед глазами приближение перекрестка, перехожу на другую сторону улицы. Выхожу на один из главных проспектов города, несмотря на туман и вечер все равно оживленный и замираю на зебре, терпеливо всматриваясь в светофор. Что он в этот раз скажет? Сначала тревожный, чувственный, немного депрессивный красный. Затем неопределенный желтый. Наконец спокойный зеленый. Верно, так и сделаем, как он мне советует, не будем грузиться всякой чушью. Мне неожиданно, в отличие от всего дня, когда тревога шла по нарастающей, становится хорошо. И холод перестает мной замечаться и на отсутствие денег в кармане тоже плевать. И что сигарет нет, и что одет я не по моде. Все ерунда! Не так ли, господа? Ведь меня ждет она, мой пушистый котенок, мой Ангел. Моя муза.

Вот она стоит в проходе, меж бетонных колонн мэрии, и ее красное пальто покрыто крохотными белыми пятнышками, короткие черные волосы забиты комками снега, она замерзла, но глаза сияют. В них перемешаны все чувства, от грусти и боли, до безумной радости, и пока я иду к ней, в этот краткий миг, пока мы соединены только взглядами. Я понимаю все. Взгляд, зрачки, хрусталики, свет, преобразующийся с помощью мозга в изображение. Теперь только он нас и может соединять, ничто больше, выходящее за рамки.

«Привет Лася», говорит она, беря меня под руку и начав движение куда-то по дороге в город, где продолжает яриться метель. «Ты знаешь», шепчут ее дрожащие губы, и я сжимаю ее ладонь. «Я знаю, что ты хочешь сказать, я это уже давно понял. Можешь не говорить ЭТО вслух». Она делает глоток из бутылки с очередным разрекламированным коктейлем, на этикетке которого теперь изображена рассеченная молнией звезда. «Правда? Спасибо что ты понял. Может, тогда ты поймешь, что так нужно. Нужно. Я люблю тебя. Я очень люблю тебя, но мне надо это сделать. Так необходимо». Я беру бутылку из ее побелевших пальцев и отправляю в рот немного прозрачной белой жидкости, на вкус напоминающей банановый ликер.

Я говорю: «Но почему? Кому нужно? Для чего? Ты знаешь? Ведь все же у нас хорошо»! Она нервничает. «Мне с тобой сложно, трудно, я не могу без тебя, и с тобой тоже не могу. Не знаю. Мне! Я все время думаю о тебе, встаю, смотрю на первый луч солнца и говорю твое имя. Но нам надо расстаться». Я совсем не понимаю логики ее ответов, причины этого решения и в ум приходит бредовая мысль. «Может это тьма в ней? То мерзкое, темное, стыдное и черное, что есть в каждом из нас, внушило ей такую мысль»?

Я вспоминаю, как она месяц назад сказала о том, как потеряла интерес в наших Встречах. Сказала, что они стали рутиной, что она ПРИВЫКЛА! Вот слово, убивающее Все в этом мире, вот оно, что правит нами. Привычка! Все надоедает и ЭТО ТОЖЕ. Я говорю ей об этом, прижимаю к себе, осыпаю лицо поцелуями, и чувствую, как разрывается от боли ее сердце, но? Она говорит, превозмогая крик своего сердца: «Не делай этого»! Говорит: «Это Мое решение, не знаю точно почему, но так надо». «Но если тебе так больно, зачем»? «Я должна быть одна сейчас, мне все надо поменять. Разве ты не заметил, что у нас что-то не так»? Я опять пью коктейль, задумчиво смотрю как крупинки снежной пыли ползут по стеклянной поверхности, и неохотно отвечаю, «да, но ведь надо стараться найти Это Не Так. Найти, попытаться еще раз. И вообще, все-таки, твое это решение? Ты уверена на сто процентов»?

«Мое», звучит приговор, а она с благодарностью смотрит на меня, она боялась моей боли, страдания, но я поразительно спокоен. Как айсберг. Как труп в морге. Наверное, боль придет потом. Наверное! Самое интересное, что я сейчас испытываю к ней поразительную по глубине нежность, любовь, мне еще больше хочется о ней позаботиться и печалюсь я не о себе. О ней. Не хочу ее страдания. А ведь она будет страдать и уже страдает, я же вижу! Слизываю ее слезы с покрасневших век и с улыбкой глажу по волосам, убеждаю, что страдать не надо, что так устроен мир. Ладно. Говорю ей, что будут прекрасные моменты с другими, хотя ностальгия и может украсть нас. Перемены? Она права, все меняется, все проходит.

Но все равно, я не понимаю причины ее решения, разрушить собственное счастье, ведь она утверждает, что любит меня! И что все предыдущие бой-френды для нее ничего не значат, что только один я такой! Противоречит сама себе — утверждает, что делает это для независимости, чтобы не было моей помощи в жизни, что она хочет сама добиться всего. Что так она никто. Должна одна идти и стать кем-то. Такой бред! И ради этого расстаться? Но это же глупо! «Так надо». Мы идем по ледяным улицам, перепрыгиваем сугробы, в один из которых выброшена теперь бесполезная бутылка, выпитая до дна, снег по-прежнему царапает лица, а боль в ней растет. И во мне тоже, ведь сейчас я соединен с ней. Но скрою ее, зачем огорчать моего ангела?

Как она прекрасна в этот вечер, и я стараюсь нацеловаться с ней на всю жизнь вперед, но разве возможно такое? Мы начинаем улыбаться сквозь собственную боль, вспоминаем наше лето, то, как мы вдохновляли друг друга. Она дарила образы для моих книг, а я делился идеями для картин. Странно, до чего мы сейчас вместе, просто не верится. Сколько света в наших лицах и глазах, сплетены пальцы, и велико взаимопонимание наших душ. Как первое свидание. Но при этом боль разрывает сердца мыслью о разлуке навсегда! Поворот. Развилка двух дорог, мы переходим улицу и идем по одному из белых проспектов, освещенному длинной колоннадой фонарей.

«Ты ведь будешь моим другом, правда»? «Я не хочу, чтобы мы встречались и просто спрашивали как дела»! «Да, но знаешь, мне всегда трудно будет воспринимать тебя другом. Ты останешься навечно, котенком. Пушистым. Добрым. Мыр-мыр». «Мы не должны расходиться, не должны. Ты как часть меня, как Кусочек, что крепко спаялся…Со мной. Не найдешь, где он во мне». Слезы бегут по Ее лицу. «Ты как брат, мы единое целое, я впервые увидела тебя и поняла насколько ты мне родной. Увидела, тогда, на фонтане и уже через полчаса мне показалось, что я знаю тебя сто лет»». «Так подумай, подумай», восклицаю я с внезапной надеждой.

«Я, я не знаю», звучит ответ. «Может, ты придешь, подумаешь, и поймешь, что все это ерунда. Вдруг это тоже просто осенняя депрессия»? Она не отвечает. Мы курим около подъезда дома, где они с Миррой сняли себе квартиру. Да, «винилового пати» в стиле Битлз явно не будет! Много чего не будет, что я хотел сделать вместе с ней. Как странно думать о прекрасных моментах с кем-то, которые не наступят никогда! О планах, что не реализовались и не реализуются. О совместных мечтах.

Сигарета брошена в сугроб, мы смотрим, как она тлеет, тлеет. Снег и холод постепенно побеждают огонь. Раз. И красные точки исчезли. Она поворачивает голову и смотрит на меня, затем ласково обнимает. «Прощай». «Подумай». «Может»… И с этим словом она в последний раз дотрагивается до моих обветренных губ, и медленно отступает к дверному проему, дальше, дальше, дальше. Взгляд. Дверца подъезда хлопает, вьюга усиливается, но сквозь стонущую и крутящуюся мглу я вижу ее у окна на втором этаже. Вот она с улыбкой машет мне рукой. Пропадает.

Я отворачиваюсь и ухожу по скользкой белой дороге навстречу Неизвестности. Буран все круче, пытается сбить с ног, но я улыбаюсь сквозь боль сердца, ведь я знаю, что метель умрет, снег растает, и впереди будет лето, долгое лето без конца. Позвоню ей завтра и напомню о том желтом листочке, что я подарил пару месяцев назад. В нем надежда на возвращение солнечных дней. Я хочу, чтобы она тоже помнила это!

Все стерто. Поле жизни снова чисто. Оно прекрасно, чисто. Холодно. И я прекрасен, чист и холоден, готов к новому сюжету. Что я напишу на поле в следующий раз? Не знаю! Подождем! А пока…

Буква. Фраза. Цифра. Технология. Кассета крутится дальше! (Я когда нибудь закончу этот роман?) Нажмем на стоп! Но нет, судьба рассудила иначе — она властно крутит шестерни дек далее, Я Иду. Иду и думаю, кто я и что я, и кто виноват. Извечный вопрос. Наверно я? Вы ведь уже поняли? Прости меня, мой нежный котенок, я такой дурачок! Иду. Но вдруг до меня, сквозь лед пространства долетает голос, он мгновенно останавливает меня, он похож на Пение Ангела, до того он прекрасен! Наверно так приветствуют отчаявшихся грешников, вступающих в Рай? Я начинаю поворачиваться, все еще ничего не понимая, ошеломленный, испуганный, ни во что не верящий. Медленно, очень медленно, и по мере этого движения метель затихает, успокаивается, прячется по углам улиц и проспектов.

А голос поднимается над городом, смеется и плачет, хороший такой. Я рыдаю, мои слезы летят сквозь лед моих замерзших век и превращают безжалостный снег в пар, в этот миг я вижу сверкающий на снегу золотой медальон, машинально беру его и… Я повернулся. Предо мной стояла Она. «Будь со мной», сказало ее сердце, и я ринулся навстречу ее свету, шепча: «Я люблю тебя». И мир засмеялся вместе с нами, сгорающими от экстаза, а невдалеке, на сцене, превращались в зыбкие колышущиеся тени призраки моих выдуманных личностей, что заслонили от меня ЕЕ…Клевый Мальчик, намазанный, разукрашенный паяц, звенит жалобно браслетами и тянет, кремовые руки. Он любовался только собой. Раздувался от собственного совершенства, не поняв, что не важно, что не все это видят, и выставлял напоказ мысль — все равно, Я, я, я, якобы Лучший. Из него вырастает логическое продолжение — Супер-Эгоист-Творец, высокий детина в кожаном плаще и кепке, думающий больше о том, как красиво написать об отношениях, чем развиваться в них самих, и потому то и потерявший простоту, и сами отношения, он и Ум все усложнили, придумав громоздкие литературные формы и лишив меня первоначальной простоты.

Ум все время размышлял, размышлял, думая, что в игре мыслей истина. Как он любил думать, не давая мне насладиться ею и миром. Просто Эгоист, понявший, что экстаз можно получить и в одиночестве, без всех, что одиночество приятно. А раньше он думал, что если будет с людьми, то получит что-то важное. И потому-то он и потерял желание объединяться с миром. А вот Состояние Хаоса в парике с буклями. Оно внушило мне, что можно не следить за тем куда идешь. Просто плавать по волнам сознания, по гребням спутанных мыслей, всплывающих над водой зловонными пузырями, произвольно сопрягающихся между собой, даже без малейшего контроля. А это забрало способность задержаться в настоящем моменте, привив уму нервное желание все время куда-то бежать.

И утратил я концентрацию! А ее смех, смех мира, в виде золотого дождя, спустился вниз и стер их, жалобно плачущих, этих разносторонних палачей, разрывающих меня на куски, и мое общее Я, теней, жаждущих каждый первенства! И снизошло окончательное осознание, в виде тысяч белых голубей, когда все тени до конца растаяли в теплом воздухе, когда замер их последний визг и крик. Это Оно. Читайте: «Я так много говорил, что не могу с ней снова объединяться, искал способ как это сделать. И в голову не закралась несложная мысль — Просто взять и сделать Это, а не думать как»!

А мы шли домой, взявшись за руки, и каждый думал о том кто рядом. Ведь теперь Мы снова стали ОЧЕНЬ ПРОСТЫЕ МЫ! Попробуем-ка написать новую страницу! Лучше, чем раньше!!! Я верю, что все у нас получится! А ТЫ?