Его снова обуял страх. Кавалер труда коммендатор[1] Джелонда, один из заправил цементной промышленности, был во всех отношениях примерным католиком, но мысль о собственном богатстве преследовала его как наваждение.

Несмотря на преклонный возраст, он еще вполне мог пожить: с виду был крепок и на здоровье не жаловался.

В сумраке церкви, где, пробиваясь сквозь цветные стекла окон, робко играли солнечные лучики, освещавшие его коленопреклоненную фигуру и седовласую голову, Джелонда часто ловил на себе женские взгляды. Даже если предположить, что он ошибался и повышенный интерес дам был плодом его воображения, уже сам ход его мыслей свидетельствовал о том, что Джелонда отнюдь не чувствовал себя старым. Но годы все же брали свое: время не остановишь…

Смерти, как таковой, Джелонда не боялся, он боялся ада. Хоть он и знал, что прожил жизнь как истый христианин, однако, о чем бы он ни думал, из головы не выходило евангельское изречение, которое он вычитал еще мальчишкой и которое уже тогда потрясло его как угроза незаслуженной кары. То были знаменитые слова: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие небесное».

А коммендатор Филиппо Джелонда был страшно богат. Как велико было его богатство, знал только он. Налоговые агенты, например, имели о его доходах весьма отдаленное представление — во всяком случае, налог с него взимали смехотворно малый. Выход у Джелонды мог быть только один: пожертвовать свои капиталы на богоугодные дела и доживать жизнь в бедности. По крайней мере так советовал ему исповедник. Но легко сказать — лишиться всего!

Положим, здоровье у него неплохое, но желудок — капризный. Только повар норвежец, служивший у Джелонды с незапамятных времен, знал, как и чем следует кормить хозяина. Стало быть, отказаться от повара норвежца было равносильно самоубийству, а церковь, как известно, самоубийство осуждает.

Против подобного решения имелись и другие, еще более веские доводы: обрекая себя на бедность, Джелонда был бы вынужден уволить всю прислугу. Имел ли он право выкидывать на улицу столько людей лишь на том основании, что ему хочется попасть в рай?

Следовательно, выход был, но только в теории.

Стоило Джелонде просмотреть биржевой бюллетень и прикинуть, сколько он заработал за одни сутки, как он погружался в глубочайшую меланхолию. Ему казалось, что он связан по рукам и ногам и при малейшей попытке освободиться узы затягиваются еще туже.

Иной раз надежда появлялась вновь… В конце концов, почему быть богатым — грех?1 Филиппо Джелонда с малых лет самым строжайшим образом выполнял все предначертания церкви: молился от души, много раз предоставлял свои виллы в Стрезе и в Санта-Маргерите бойскаутам для слетов и экскурсий, щедро одаривал духовную семинарию; посланцы благотворительных учреждений никогда не уходили от него с пустыми руками. Разве он виноват, что цементная промышленность — такое прибыльное дело?

Однажды после очередного приступа отчаяния он решил попытаться сократить свои доходы — перестал переводить капиталы за границу. Но через пару месяцев, видя, что эта мера не дала существенных результатов и поступления не сокращаются, он снова прибегнул к услугам банка Лугано, где его знали много лет.

В политическом отношении Джелонда тоже безоговорочно следовал указаниям церкви. Несколько раз давал деньги на предвыборную кампанию даже крайне правым. (Такие славные ребята эти крайне правые! Энтузиасты своего дела, патриоты… Как им откажешь?) Но основную поддержку он оказывал, конечно, партиям, ратующим за порядок и религию.

И тем не менее, несмотря на столь ревностное исполнение христианского долга, пугающие слова «Легче верблюду»… и так далее возникали в его памяти все чаще и чаще.

Джелонда стал еще набожнее. Забросил завод, стал манкировать делами (которые, однако, неплохо шли и без него) и так усердно посещал церковь, что сам приходил в умиление. Но и этого оказалось мало. Если ему и удавалось на некоторое время убедить себя, что безграничная вера спасет его от геенны огненной, то одного вида монетки или новой порции купонов было достаточно, чтобы вновь ввергнуть его в пучину страха.

Джелонда таял на глазах. Врачи внушали ему, что надо взять себя в руки, встряхнуться, однако он совсем сник, перестал есть. Чтобы возбудить у него аппетит, врач разрешил повару норвежцу отступить от обычного режима питания. Джелонда очень любил, например, фаршированный перец; повар расстарался — приготовил любимое блюдо. Когда перец был подан на стол, Джелонда хотел было отослать его обратно на кухню, но, чтобы не обидеть повара, решил немного попробовать. Жуя перец, он размышлял, если и впрямь придется доживать жизнь в бедности, то надо же когда-нибудь испытать выносливость своего желудка — ведь придется довольствоваться грубой пищей простого люда. Фаршированный перец годился для этой цели как нельзя лучше.

Джелонда съел сначала два стручка, потом разохотился — взял третий, четвертый… Повар сиял от счастья, чего нельзя было сказать о докторе: в два часа ночи его подняли с постели.

Он застал Джелонду в полном сознании и распорядился, чтобы позвали священника. Получив отпущение грехов, Джелонда на несколько минут затих, успокоился. Умереть в таком умиротворенном состоянии казалось не страшным. Но достаточно было горничной произнести вполголоса несколько слов — попросить у управляющего сто лир на чай церковному служке, — как тема «деньги» всплыла снова и Джелонда опять погрузился в знакомое состояние тоски и тревоги. Так он и умер, терзаясь. На бледном челе благообразного старца застыло выражение неизбывной тоски.

Очнувшись на том свете, Джелонда с удивлением обнаружил, что над ним с добродушной улыбкой склонился бородатый святой.

— Ну, смелее! К чему все эти страхи насчет ада? Взгляните: вы в раю! — проговорил он и широким жестом показал на гряду бело-голубых облаков.

Коммендатор Джелонда не верил своим глазам и растерянно молчал. Святой Петр отгадал причину его замешательства.

— У вас не выходит из головы мысль об иголке и верблюде, не правда ли? Все это так. Могу подтвердить, что слова осуждения по адресу богачей действительно были высказаны.

— Ну и что же? — спросил Джелонда и тотчас пожалел, что не нашел менее обыденных слов для того, чтобы выразить чувство сожаления, пришедшее на смену забрезжившей было надежде.

Святой Петр улыбнулся отеческой улыбкой, чуть окрашенной мягкой иронией.

Не будь Джелонда в таком смятении, он бы тотчас заметил, что старик-святой нарочно затягивает объяснение, нагнетает атмосферу, приберегая приятную новость напоследок.

— Как «ну и что же»? Идите-ка за мной! — сказал он и подвел Джелонду к площадке, похожей на огромную верфь, где на металлических помостах весело трудились праведники-рабочие. Они сооружали какую-то огромную штуку, которую коммендатор Джелонда принял сначала за длинную межпланетную ракету.

— Это что, новый спутник? — все еще в смущении спросил он.

— Нет, — не переставая улыбаться, ответил святой Петр. — Это игла длиной в сто шестьдесят пять метров!

И снова многозначительно умолк.

Джелонда, который начал кое-что соображать и приходить в себя, мысленно отметил, что святой Петр, при всей его доброте и обходительности, обожает дешевые эффекты: святой с видимым удовольствием наблюдал, какое впечатление производит на собеседника каждая тирада, каждая пауза.

Не желая огорчать старика, Джелонда притворился, будто все еще ничего не понимает и ждет не дождется, когда тот объяснит ему, что здесь происходит. Наконец святой Петр откашлялся и изрек:

— Нам пришлось соорудить эту иглу, потому что, сами понимаете, из-за пресловутого изречения насчет верблюда мы были вынуждены преграждать доступ в царствие небесное сливкам общества — людям, которые, подобно вам, всегда щедро одаривали церковь и вина которых (да и можно ли это почитать за вину?) состояла лишь в том, что они были богаты.

На сей раз, чтобы выразить свое безмерное счастье, коммендатору Джелонде не понадобилось притворяться. Страх уступил место безграничному блаженству.

Святой Петр продолжал:

— Как видите, игла, сооружение которой уже подходит к концу, простирается от этого облака вон до той тучи. Размер игольного уха — семь метров на четыре.

Наши конструкторы не поскупились — припустили пошире!

— Эй, святой Франциск! — крикнул он. — Проведи-ка верблюда!

Святой Франциск, приставленный в раю к животным, взял под уздцы верблюда, пасшегося между двумя грядами облаков, поманил его куском сахара, и тот послушно прошел через игольное ушко.

— Видали? — воскликнул святой Петр, обращаясь к Джелонде. — А могли бы пройти и два!