Я вылетел из Москвы в Мурманск солнечным июлем в десять часов вечера. Порозовевшие от закатного солнца крыши российской столицы остались далеко позади, и теперь под нашим реактивным Ту-134 тундра — кустарник, трава, маленькие деревца и много озёр с прозрачной водой. Это чуть-чуть напоминает сибирские пейзажи. Городов не видно — вообще, никаких населённых пунктов. Иногда можно заметить узкоколейку. Минута — и вот её уже нет. Высота порядочная, но сверху вижу каких-то животных. Я не знаю, кто это — волки, косули или медведи.
В салоне в основном мужчины. Они листают газеты, дремлют или просто смотрят прямо перед собой. Лишь некоторые выглядывают из окна вниз — видимо, летят в полярный город впервые.
Когда-то, много лет назад, привезли меня эшелоном в мурманскую часть, защищавшую Кольский полуостров от гитлеровской армии. Тогда проход в единственную незамерзающую гавань был едва приметен, как, впрочем, и сам порт. На берегу лежал метровый слой снега, кое-где светились огоньки рыбацких избушек, из воды торчали останки затопленных кораблей и катеров…
— Простите, это уже Мурманск? — спрашивает меня сидящий рядом молодой мужчина в клетчатой рубашке без галстука.
— Вероятно да, — я смотрю на часы. — Два часа летим.
— Извините, вы туда — на работу?
Я отрицательно качаю головой. Он говорит, что не знает, выдержит ли всё это: сейчас полярный день, и это хорошо, но ведь потом наступит ночь на целых три месяца… А я думаю об Ане. Да, именно так: не о предстоящих делах, а о той медсестре, которая когда-то спасла мне жизнь.
Я чувствую, что самолёт снижается. Внизу под нами сгребает землю бульдозер, а впереди чёрной лентой блестит взлётная полоса. Лайнер делает крен на левое крыло, и я вижу панораму города и Кольского залива — здесь нас когда-то бомбили немцы.
Вибрация самолёта, грохот колёс шасси — и вот мы по взлётной полосе доезжаем до двухэтажного здания аэропорта. Открываются двери, мы выбираемся наружу, в сухое пекло полярного дня, которое так непохоже на тропическую влажность Африки. Большой термометр на белой стене здания показывает плюс двадцать семь, а огромные часы — 23–36. Солнце жарит с самого зенита. Когда-то мне казалось, что так бывает только на экваторе… Вылетел я из Москвы вечером, прошло два часа, и вот уже Мурманск, здесь по-прежнему день — в это трудно поверить. Я знал, что будет так, но всё равно удивляюсь этому.
Внезапно я замечаю, что на площадке перед зданием аэропорта уже никого нет. Пассажиры разъехались — кто на автобусе, а кто и на автомобиле. Ко мне подходит невысокий мужчина в толстом свитере (это в такую-то жару!) и говорит, что если я из Польши, то он должен отвезти меня в гостиницу. Отвечаю, что так оно и есть. Водитель берёт мои чемоданы и советует надеть летний плащ.
Мы едем по разбитой асфальтовой дороге, над которой густо клубится пыль. Откуда столько пыли? Города что-то не видно, слева — перевал, справа — небольшие холмы, поросшие соснами, и там много белых глыб всевозможных размеров.
— Что это? — спрашиваю у шофёра, не веря собственным глазам. — Неужто снег?
— Да, — кивает он. — И кое-где у залива тоже.
— Всего двести метров от дороги. Неправдоподобно! А это… кладбище?
— Международное.
— Можно на минутку?..
— Пожалуйста.
Возле чёрной железной ограды я выбираюсь из машины и через покосившиеся ворота вхожу внутрь. Ищу на памятниках и могилах польские фамилии и нахожу их, хотя надписи поросли мохом и почти ничего нельзя прочитать. Вот одна надпись по-русски: «Неизвестный польский матрос». Я знаю, что те, кто лежит здесь, умерли в госпитале, а вот те, что погибли на своих судах, нашли вечный покой в море. Тут же рядом вижу арабские надгробия. Я не говорю по-арабски, но мне известно, что значит «Саля-ль-Ляухалейхи ва алихи салям» — «Мир и благословение Божье ему и его народу».
Арабы погибли от голода. Но не потому, что нечего было есть. Просто они ждали, когда зайдёт солнце: был великий пост рамадан, и дозволялось есть только после захода солнца, — но тогда, так же, как и теперь, июльское солнце не опускалось за горизонт целых три месяца.
Я уже совсем мокрый от пота, и тут, словно клинок, пронзает меня ветер с залива. Мы едем дальше по пыльной дороге, слева — сосны и снег, справа, в низине — консервная фабрика и железнодорожная ветка.
Въезжаем в многотысячный город. Здесь уже есть пятиэтажки, но тротуары освещены плохо, потому что это никому не нужно, никого на улицах нет. Магазины закрыты, на окнах решётки. А солнце шпарит сверху так, словно это на экваторе. Где же он, тот деревянный пылающий Мурманск, который навсегда остался в моей памяти?
— Сколько теперь здесь жителей?
— Больше двухсот тысяч, — отвечает водитель.
— А где они все?
— Спят. Сейчас ведь ночь.
— Ну, конечно, — я смотрю на часы. — Двенадцать.
Никого нет и возле гостиницы «Северная», не видно и автомобилей. Но двери открыты. Женщина-портье подает мне прописной листок, я начинаю заполнять его, шофёр же исчезает не попрощавшись.
Дежурная будит спящего в кресле мужчину и говорит: «Приехал». Тот, словно застигнутый врасплох, оглядывается по сторонам, а потом подходит ко мне и называет себя. Это редактор ежемесячника, печатающегося для Заполярья и Архангельска.
Мой новый знакомый ведёт меня в комнату на втором этаже, где стоят две кровати и исцарапанный ножом и обожжённый сигаретами стол. Большое окно занавешено гардиной, но шторы нет.
— Как здесь можно спать? — спрашиваю у редактора.
Он снимает свитер и, оставшись во фланелевой рубашке, усаживается на стул.
— Вы хотите спать?
— Пока нет, — отвечаю я, открываю чемодан и вынимаю оттуда поллитровку «Пшеничной».
Редактор Романов (именно так он назвался мне) вытаскивает из сумки толстую тетрадь, намереваясь, видимо, записывать мои воспоминания о боях времён Второй мировой войны, но прежде чем начать свои записи, извиняется и выходит. Я смотрю в окно. Напротив гостиницы — магазин (сейчас он закрыт), пустая, залитая солнцем мостовая, пятиэтажки, а чуть дальше — современное высотное здание, построенное, как потом выяснилось, финнами, и на возвышении — памятник павшим воинам, о чём несложно догадаться даже издали. На улице появляется какой-то мужчина и быстро исчезает за углом. А внизу, в заливе, видны мачты кораблей. Именно оттуда везли меня раненого по разбитой дороге, занесённой снегом…
Входит в комнату Романов, в руках у него бутылка шампанского и ещё одна бутылочка поменьше.
— У нас это трудно достать, — хвалится он. — Спирт. Соорудим полярный коктейль. Будет легче разговаривать.
Он ставит на стол два стакана и наполняет их до половины алкоголем из меньшей бутылки. Затем стреляет пробкой от шампанского и доливает в стаканы пенящуюся жидкость.
— За твой приезд. Меня зовут Сергеем.
— Эдвард.
Я пробую полярный коктейль и совсем не ощущаю вкуса спирта. Шампанское же своего аромата не потеряло, даже стало как будто помягче.
— Специфический напиток, — говорю я, глядя в голубые, как небесный купол, глаза Сергея.
Он советует мне прилечь.
— Зачем? Ты собрался спать?
— Так будет удобнее, — объясняет он. — Сними брюки и рубашку, они пропотели и запылились. Можно разговаривать лёжа. Я тоже лягу. Признайся, ты ведь не думал, что будет так жарко, верно?
— Когда придёт Аня? — спрашиваю я.
— Время ещё есть. Ты ведь сюда на десять дней, так?
Я раздеваюсь и, выполняя просьбу хозяина, сажусь на кровать. И вправду душно. Пижама явно не потребуется. Через минуту я уже лежу в постели, вытянув ноги. Сергей укладывается тоже и тянется за своей тетрадью.
— Прекрасная мысль — пить лёжа, — замечаю я. — Кто это придумал, знаешь?
— Римляне.
— А еще раньше — китайцы. А ваши, мурманские, переняли это у них. У меня в голове даже не шумит. Выпил почти полстакана, а ничего не чувствую.
Официантка приносит закуску: полбанки рыбных консервов, два кусочка хлеба и немного подсолнечного масла в тарелочке.
— Это что — тоже особенность Заполярья?
— В буфете больше ничего нет, — объясняет Сергей, наливая мне в стакан еще немного спирта и шампанского. — А что, тебе хотелось бы свежей рыбы? Тогда нужно ехать на Байкал. Там едят сырого омуля, голомянку…
Проснувшись, никак не могу понять, где нахожусь. Всюду белым-бело, комната полна солнечного света. На столе стоит стакан с недопитым коктейлем, рядом — бутылка из-под шампанского, а в другой — остатки желтоватой жидкости. Переполненную окурками пепельницу вижу на стуле, а консервная банка и кусочки хлеба валяются на полу, усыпанном крошками. Теперь понятно, где я. Когда заснул — не помню, но уверен, что идея была очень правильная — пить лёжа, иначе я мог бы отключиться под столом или в ванной. «Коктейль полярный», — с улыбкой вспоминаю я. Вытягиваю руки и ноги, поправляю плавки. Кто это выкурил столько сигарет? Один Сергей или здесь был кто-то ещё?
— Как ты себя чувствуешь? — слышу я женский голос с соседней кровати. Сергей заговорил бабским голосом?
Женщина средних лет выглядывает из-под простыни и поправляет рукой свои густые волосы. У неё розоватый нос и румяные обветренные щёки. Что это, Сергей превратился в женщину? Ничего себе! А что если и я тоже после этого коктейля поменял пол? Осматриваю свои руки, ноги, живот. «Всё в порядке. Просто он подбросил мне бабу. Хотел сделать мне на старости лет приятное? Или преследовал какую-то другую цель?»
— Когда я пришла, ты спал, — говорит она. — Мне не хотелось будить тебя, поэтому я тоже легла. Какая жара! Я прямо вся потная, — она снимает свитер, и под блузкой чётко обозначается большая грудь.
— Вы знакомая Сергея?
— Ну да. Может быть, даже родственница, но он об этом не знает.
— Должен извиниться, но я договорился с одной пожилой женщиной, и мне не хотелось бы, чтобы она подумала обо мне плохо…
— Эта пожилая женщина как раз и прислала меня сюда.
— Зачем?
— Чтобы вы сделали мне дочку, — она поднимается в кровати, потягивается, и, хотя её пышная грудь немного мешает этому, несколько раз хлопает в ладоши. От радости. Бюст у неё большой, но в бёдрах она ещё шире.
— Ну, довольно шуток. Я охотно поговорил бы с вами, но… Не хочу обижать пожилую женщину.
— Мама не обидится.
— Простите, кого вы имеете в виду? Анну Андреевну Попову?
— Именно.
— Вы её знаете?
— Я её дочь.
— Шутите, — я надеваю брюки.
— Так вы ничего не знаете?
— У Ани есть дочка?
— Я её дочка. Разве ты не узнаёшь меня?
— Ничего об этом не знаю.
— Вот это Ане как раз и обидно. Через сорок пять лет ты вдруг заинтересовался моей мамой. Хотя, конечно, ничего в этом особенного нет…
— Что значит «вдруг заинтересовался»? Никто мне не сказал… я даже не предполагал…
— Она говорила, что с поляком… я забыла, как его зовут.
Чувствую, как краснеют мои уши.
— Твоя мама спасла мне жизнь, это правда. Я писал ей, но ответа не получил, кто-то проверял письма… Ты ведь знаешь, какое было время. Она сдала для меня кровь…
— Ясно, — говорит она и снимает юбку. — Но дочку ты мне всё-таки сделаешь. Маме сделал, сделай и мне.
Я чувствую острый запах пота, исходящий от этой толстухи.
— Ты ведь не откажешь мне? — она подходит к столу; на ней довольно просторные штанишки. — Выпей со мной.
Не знаю, что делать. Где Сергей? У меня нет ни телефона его, ни адреса. Почему он ничего не рассказал мне?
— Надо перекусить, — говорю я, заправляя рубашку. — Где здесь ресторан?
— Внизу.
— Приглашаю тебя.
— Не могу, — она снимает бюстгальтер.
— Почему?
— Меня туда не пустят, — а сама загораживает собой дверь.
— Почему?
— Ресторан только для гостиничных постояльцев.
— Со мной тоже не пустят? — мне очень неловко.
— Ну, я же сказала. Сделай мне ребёнка и иди. У моего ребёнка должен быть отец.
Чуть отодвинув эту толстую полярную прелестницу в сторону, я спускаюсь вниз. Ресторан небольшой, отсюда далеко разносится запах рыбы, масла и креолина. Но только я усаживаюсь за свободный столик, как официантка, не успев подойти, кричит мне: «Уходи!» Я не понимаю, в чём дело. Она подходит ближе и пытается вытолкнуть меня, совершенно не слушая моих объяснений о том, что я иностранец и живу в гостинице.
Мне не хочется скандалить, впрочем, это вряд ли помогло бы. Я жалуюсь портье, но она легкомысленно машет рукой, поднимает телефонную трубку и вполголоса произносит что-то вроде «приходи».
Через минуту появляется Сергей. Здоровается и вежливо интересуется, как мне спалось. Отвечаю правду: хорошо, мол, хотя и не знаю, как долго я спал, потому что солнце по-прежнему в самом зените и непонятно, день теперь или ночь. Потом я жалуюсь на официантку. Он коротко произносит:
— Утрясём.
Сергей шепчет что-то портье, и мы возвращаемся в ресторан, обходим длинную очередь (я только теперь замечаю её), кто-то даже кричит нам вслед — куда это мы, мол? — но мой товарищ не обращает внимания.
Садимся за столик, и та же самая официантка, которая совсем недавно выгнала меня отсюда, теперь подчеркнуто вежливо спрашивает, чего мы желаем. Сергей просит меню. Она говорит, что у них нет бумаги для меню, но и так известно, какое блюдо можно заказать.
— А что посоветуете нам вы? — Сергей поворачивается к ней.
— Ростбиф, — отвечает она, не задумываясь.
— Что ещё?
— Ничего.
— Больше ничего нет в меню?
— Завтра, вероятно, будет.
— Почему она была груба со мной? — спрашиваю у Сергея по-русски намеренно громко, чтобы услышала официантка.
— Ах, оставь, — редактор машет рукой. — Она живёт ещё в прошлом.
Здесь вспомнился мне подобный случай, который произошёл со мной в Новосибирске. Мы с моим приятелем из Вроцлава искали какую-нибудь столовую, но все были или закрыты, или с длинными очередями. В одну мы всё-таки вошли, но нас сразу же выгнали оттуда, мы даже не поняли, почему. Знающий человек посоветовал нам купить всё, что нужно, в магазине, а съесть и выпить в парке на свежем воздухе, потому что это лучше, чем в ресторане…
Нам приносят заказанное блюдо и по рюмке водки, которую мы не просили. Выпив, я смотрю на часы и спрашиваю: «Сейчас десять утра или вечера?» Солнце по-прежнему в зените.
— Утро, — отвечает Сергей, усмехаясь. — Ты здесь третий день, а я ещё ничего не написал.
— Когда мы встретимся с Аней?
— Скоро. Давай выпьем. Понимаешь, тут такое дело… Она больна.
— Тем более.
— Врачи не разрешают.
— Она в больнице?
— Она дома, но знаешь…
— Что происходит? Она совсем слаба?
Уверен, это из-за той бабы. Кто она такая? В моей жизни случались удивительные вещи, но чтобы девушка просила меня сделать ей дочку?..
— Видишь ли, Аня уже старушка… — говорит Сергей.
— Но ведь она, кажется, младше меня. Ты хорошо её знаешь?
— Мы познакомились, когда мне сообщили из Москвы, что ты приедешь.
— Надеюсь, с ней ничего опасного не случилось.
— Ну, не знаю. Расскажи, как вы познакомились? — редактор лезет в карман за блокнотом и авторучкой, и я вижу, как потрескалась кожа на его ладонях. — Итак, это было в 1943 году…
Я утвердительно киваю.
— Давай поговорим об этом в номере, там будет удобнее, — предлагаю ему, и он соглашается. — Тем более что столик нужно поскорее освободить. Глянь, какая очередь.
— Ну что, тебе понравился коктейль полярный?
На большом веснушчатом носу Сергея шелушится кожа.
— Ладно тебе, пошли, — я встаю и отодвигаю стул, а Сергей направляется к кассе.
Я рассказываю ему о той женщине, которую оставил в номере.
— Нина? Она была у тебя?
— А что, украдёт что-нибудь? — беспокоюсь я.
— Нет, — он отрицательно качает головой и обращается к дежурной: — Я ведь просил, чтобы её не пускали.
Та пожимает плечами и отвечает, что, мол, за Ниной невозможно уследить, да теперь-то её нет, ушла.
— Это дочь моей Ани?
— Знаешь, Нина — того… — Сергей крутит пальцем у виска.
— Всё равно. Она дочь медсестры, которая спасла мне жизнь. А я — отец этой женщины, Нины. Или нет? У Ани, наверно, были и другие мужчины. Устрой мне встречу с ней, всё равно где, я должен с ней увидеться. Собственно, за этим сюда и приехал. Или дай мне её адрес, сам поеду.
Когда официантка входит с шампанским, я как раз снимаю брюки. У Сергея есть спирт. Я машинально отворачиваюсь, а официантка со смехом спрашивает, что это я там такое прячу от неё.
— Выпейте с нами, — предлагаю я, натягивая нижнюю часть пижамы.
— Тогда мне не удастся спуститься вниз, — шутит она. — Мне придется остаться в вашей постели.
— Было бы неплохо.
Она хохочет и уходит, а Сергей объясняет, что настоящие иностранцы приезжают сюда редко, поэтому бабам это любопытно. А я думаю о том, что такая вот девка была бы интересна в постели.
— Кто такие «настоящие иностранцы»?
— Финны, поляки, немцы… Ну а те, что из Таджикистана, Улан-Удэ, Киргизии — это иностранцы свои… Итак: Анна работала в госпитале, когда в сорок третьем туда привезли тебя раненого…
Сергей записывает, а я пью коктейль, и мне не даёт покоя мысль о том, что здесь, на далёком севере, где полярная ночь длится три месяца, у меня есть дочь, которой за сорок.
…Сквозь сон я чувствую, что рядом со мной девушка. Я прикасаюсь к ней то коленом, то плечом, провожу ладонью по её груди, чтобы убедиться в том, что это не Сергей. Нет, это всё же женская грудь и довольно-таки пышная, но я ещё не верю самому себе. Я опускаю руку ниже и чувствую густые жёсткие волосы и влажное тепло, но мой мужской орган не реагирует. Поворачиваюсь к ней спиной. Я почти сплю — и не знаю точно, где нахожусь: в Москве, в Лесной Подкове или в Хырове, в родном моём городишке на востоке Польши. И вдруг я ощущаю прилив энергии и, наконец, совершаю-таки то, что предначертано Богом… или мне это только снится.
Кто-то будит меня, я открываю глаза. В наполненном солнечным светом номере стоит Сергей, на нём тёплая рубашка, свитер и мятые вельветовые брюки.
— Одевайся, едем к Ане.
Взволнованный этой внезапной переменой, я соскакиваю на пол, замечая при этом, что женщина, которую Сергей гонит из моей постели, это не официантка, как мне сначала казалось, а Нина.
— Марш отсюда! — говорит ей редактор, и я чувствую себя несколько уязвленным тем, что выгоняют мою дочь. «Нет, — думаю потом, — он знает, что делает». А я… как бы поступил я, если бы увидел, что мой приятель спит со своим взрослым ребёнком противоположного пола? Притворился бы, что не замечаю этого?
Нина выбирается из постели и, сияя тучными ягодицами, хлопает в ладоши: «У меня будет дочка!» Не обращая внимания на Сергея, который велит ей уходить, она спокойно натягивает на себя слишком тёплые для такой жары трусики и плотную юбку.
Я смотрю на редактора и ничего не понимаю, но он старается казаться равнодушным. «Кровосмешение», — думаю я и тотчас же начинаю подыскивать себе оправдание: ведь я был уверен в том, что рядом со мной лежит официантка.
Когда мы усаживаемся в автомобиль, я вижу танцующую возле гостиницы Нину и кричу ей:
— Я еду к твоей маме. Ты с нами?
Сергей толкает меня в плечо.
— Нет, — отвечает она, продолжая хлопать в ладоши.
— Почему?
— Потому.
Сергей тихо говорит мне: «Оставь её», — но я его не слушаю.
— Мама не захочет разговаривать со мной, — кричит мне эта полная, широкая в бёдрах женщина, но она вовсе не выглядит расстроенной.
— Если поедешь со мной, непременно захочет. А впрочем, как знаешь.
Квартира Ани — на втором этаже старого кирпичного здания. Когда я впервые побывал в этих краях, Мурманск был, главным образом, деревянным и одноэтажным. В порту стояли всё больше сараи и бараки.
Аня встречает меня, сидя в кресле. Это и в самом деле немолодая женщина, хотя она и младше меня на год или на два. Жизнь в здешних условиях, за Полярным кругом, отнюдь не легка. Я помню ту зиму сорок третьего, мороз, пургу, ночную мглу — казалось, этому не будет конца. Бледные, промёрзшие, голодные медсестрички спасали нас, как могли. Теперь я Аню не узнал бы, даже если бы был уверен, что это она: я ведь помню девушку по имени Аня, помню её голос и лицо с сияющими в полумраке глазами.
— На улице ты не узнал бы меня, верно? — спрашивает она.
— Ты меня тоже. Оказывается, у тебя есть дочь.
— Эдик, у меня нет дочери. Детей у меня нет.
— Вообще? — я чувствую, что у меня на лбу проступают капли пота.
— И вовсе не потому, что я была ни на что не способна. Нельзя мне было, медсёстрам не разрешали. Чего удивляешься? Такое решение принял комсомол.
— По всей России?
— Нет, только в нашем госпитале. Медсёстрам и нянечкам рожать не позволялось. Время было такое. Нужно было работать, а не детей рожать. Не было тогда условий растить детей, разве не помнишь? Если бы родились, всё равно замёрзли бы или умерли от голода.
— А Нина?
— Вот именно, — подхватывает Сергей, поигрывая своей авторучкой. — Расскажите, пожалуйста, нашему товарищу, как всё это было.
— Она доставила тебе неприятности? — волнуется Аня.
— Нет.
— Машенька, сделай нам чайку. С малиной… Что касается Нины, то здесь вот что получилось: когда немцы подходили к городу, семейных эвакуировали из Мурманска в Сибирь. Оставили только медицинских сестёр и ещё несколько женщин из кухни и канцелярии. Город бомбили по нескольку раз в день. Какой-то мужчина бежал с ребёнком в убежище и вдруг упал, закрыв дитя своим телом. Мужчину убило осколком, а девочка осталась. Убитый оказался Васькой Потаповым, его жена погибла в порту. Мы взяли ребёнка. После такого шока девочка лет до десяти вообще не разговаривала. Писать и читать до сих пор не умеет, а вот меня (а я ухаживала за ней лучше других) называла «маменькой». Я не пыталась доказать ей, что она ошибается, мне не хотелось делать ей больно, у других деток ведь есть мамы. Не знаю, как зовут её по-настоящему. Назвала её Ниной. Когда она спрашивала: «Где мой папа?», — отвечала ей, что он на войне, но обязательно вернётся. У меня и в мыслях не было сказать бедной малышке, что она сирота. И она хорошо запомнила, что отец вернётся, ведь и в самом деле люди приходят с войны, не все, но хоть некоторые. И теперь Нина всё время спрашивает, закончилась ли война. А когда я отвечаю, что уже закончилась, она вспоминает о том, что ждёт папу. Бегает в порт к стоящим в гавани кораблям или встречает поезда, которые приходят из России, — это продолжается вот уже сорок лет. Иногда бросается на шею к приезжим и кричит «папочка!». Бедная девочка совсем не помнит своего отца, у неё даже его фотокарточки нет. А я уже не могу отказаться от своих слов. Да она и не поверила бы. Она, часом, к тебе на шею не бросилась?
— Нет. А где она живёт?
— Я устроила ей однокомнатную квартиру, а питаться она ходит в порт, сама готовить не умеет.
Машенька (судя по всему, ровесница Ани) подаёт нам чай в стаканах и малиновое варенье в блюдечках.
— Я часто думала о тебе, — Аня трогает стакан. — У нас, помнится, одна и та же группа крови. Рада, что вижу тебя здоровым.
Не знаю, правда ли то, что рассказала мне Аня о Нине. Если даже она и выдумала эту сказочку, на то, вероятно, есть своя причина.
— Я тоже вспоминал тебя. И самое лучшее тому доказательство — вот он я, здесь.
— Расскажи, что было дальше после того, как ты уплыл из Мурманска? Знаю, тебя допрашивали, как и меня… Может быть, по рюмочке чего-нибудь покрепче? У меня есть что-то вроде ликёра, из трав. Сама я не пью, но… он у меня уже много лет. Машенька, подай-ка нам это зелье, ты знаешь, где оно… Нина иногда лезет к некоторым в постель, — Аня берёт меня за руку, — хочет иметь ребёнка, но…
— Она что — неспособна иметь детей?
— Вообще не знает, откуда берутся дети. Сергей, не пиши об этом, не стоит… Ей кажется, что достаточно улечься рядом с мужчиной в постель — и будет ребёнок. У Нины уже несколько раз была ложная беременность. Давайте выпьем по рюмочке. Пожалуй, и я с вами, половинку. Машенька, давай и ты тоже. Повод у нас такой — торжественный…
Я пью и размышляю над тем, было ли у меня что-нибудь с Ниной или нет, а если было, то будет ли ребёнок. А что если родится у меня вторая дочка, первая за Полярным кругом?..