Позвонил мне художник Амбиар С. Картоно. Поинтересовался, чем я занимаюсь, и сказал, что хотел бы пригласить меня на маленькое семейное торжество. Я ответил, что ничего не делаю, просто сижу без рубашки возле кондиционера, на улице ведь сущее пекло. Неплохо бы съездить в китайский ресторанчик перекусить, но у меня нет машины, а пешком ходить по городу невозможно.

— Я за тобой заеду, — ответил он, — но обещай, что будешь моим свидетелем.

— Свидетелем чего? — удивился я. О чём, собственно, может здесь свидетельствовать гость из далёкой Европы? Правда, мы знакомы с ним ещё с предыдущего моего приезда в Джакарту, но я слишком мало знаю о личной жизни художника с острова Явы.

— Надумал я разводиться, — донеслось из телефонной трубки.

— Почему?

Я знал его худенькую милую Сусию и теперь никак не мог понять, что происходит. Я у них второй раз, но жители Явы всё ещё удивляли меня.

— Когда увидишь новую кандидатку на роль моей жены — поймёшь, — ответил он.

Я позвонил приятелю в управление порта и спросил, что мне делать. Кому это я должен давать показания против симпатичной Сусии? Лгать я всё равно не смогу.

— У нас расторгают браки не в суде. Наш суд — учреждение слишком серьёзное и ерундой не занимается. Поезжай и не задавай глупые вопросы, — ответил он.

Отмахиваясь от полчища москитов, я ополоснулся в ванной чуть тёплой водой из пластмассового бака (холодной или горячей здесь не бывает) и надел белые брюки, носки пепельного цвета и светлые сандалии. Рубашку натянул первую попавшуюся на глаза, потому что рядом с домом, у сточной канавы, уже стояла «тойота».

Рядом с моим товарищем, который тепло поздоровался со мной, сидела в автомобиле двенадцати- или, может быть, тринадцатилетняя девочка, и я спросил, не дочка ли это. Мне было известно, что у него есть дети. Но он ответил, что дети остались дома, а это, мол, претендентка на роль очередной жены. Он привёз её вчера с острова Мадура.

— Я ездил туда на натуру, там её, Фатиму, и встретил. Она мне понравилась.

Девочка улыбнулась — она знала, что говорят о ней, хотя по-английски не понимала.

— Мне пришлось выложить много рупий, — добавил художник. — Но очень уж она хороша. — Девочка вытерла ему лицо влажным благоухающим платком. — Я был вынужден занять денег.

— А как отдавать будешь?

— Не знаю. Придётся, наверно, поменять фамилию.

В подобных случаях обычно говорят своему кредитору так: «Зовусь теперь я Судионо, за долги Картоно не отвечаю». Изменить имя не так уж трудно, любой желающий может шепнуть на ухо двум свидетелям, что отныне его следует называть так-то и если, дескать, кто-то назовёт его иначе, значит с кем-то спутал.

— Её дядя торговался со мной всю ночь, — он погладил девочку по щеке, а она снова промокнула его вспотевшее лицо.

Я знал, что они тут за жену платят родителям девушки буйволом или чем-то равноценным. Или можно отработать в поле, заменив собой буйвола.

Разбитый асфальт, разноцветная стайка рикш, толпы людей на обочинах, буйволовые упряжки — и вот, наконец, за сточной канавой показался дом художника. Нас впустил слуга. Когда мы высаживались, Картоно сказал девочке: «Подожди, сейчас разведусь».

В комнате ждал нас дядя девочки (первый свидетель по делу о разводе) и улыбающаяся как-то иначе, не так, как всегда, нынешняя жена художника.

— Талак, — сказал Картоно жене и глянул на меня, желая убедиться, слышу ли я. — Слыхал, что я сказал?

— Сайа, — произнёс дядя девочки.

Сусия никак не прореагировала. А кандидатка на роль новой жены в этот момент и вовсе глазела во дворе на автомобиль.

— Подай нам напиток, — потребовал художник.

А когда жена Картоно, ещё законная, принесла сосуды, сделанные из кокосового ореха, её муж во второй раз произнёс слово «талак» и посмотрел на нас, чтобы убедиться, слышат ли свидетели. Он налил в чаши немного пальмовой самогонки, Сусия подала кусочки льда, и тут в третий раз прозвучало магическое слово «талак». Художник глотнул специально приготовленную жидкость, мы сделали то же самое, а Сусия лишь смочила губы.

— Мы разведены, — провозгласил Картоно. — Слово «талак» вместе с напитком туак творит чудеса.

В своих тонких брюках и торжественно-белой рубахе он вышел во двор, чтобы оттуда, из солнечного пекла, привести за руку чуть смущённую девочку в скромном батике и объявить ей «вот твой дом», а нам — «это моя новая жена».

— Что ты будешь с ней делать? — спросил я по-английски. — Ведь она ещё ребёнок.

Картоно сказал что-то по-малайски своей новой жене (и она тотчас же покинула помещение), а потом, глянув на её дядю, ответил мне так:

— То, что и должен делать муж с женой. — Художник предложил нам чудодейственный напиток со льдом и сок из плодов манго. — Благодаря своему дяде, она уже не девица. Дядя, разумеется, сделал это пальцем, а значит она чиста. Выпьем за здоровье моей жены.

Фатима подала на стол лепёшки с креветками и кодоки (лягушачьи лапки в ореховом соусе), а я, ещё раз пригубив холодного пальмового самогона, спросил у хозяина, что будет с его детьми. А пока он думал, как ответить, я принялся разглядывать висевшие на стенах полотна художника, где были изображены рыбаки с сетями и сцены здешнего быта.

Картоно показал нам на Сусию, которая, всё ещё улыбаясь (и это была вовсе не улыбка счастья), покидала дом вместе с двумя ребятишками, причём дочка выглядела старше новой супруги своего отца.

— Куда это Сусия направляется? — поинтересовался я.

— Сусия? Кто такая Сусия? — спросил художник, улыбаясь. — Эту женщину я не знаю.

— Перестань шутить. Она забрала всех детей?

— После развода, — пояснил Картоно, — чётные дети остаются с отцом, нечётные — с матерью. Поэтому она забрала первого и третьего ребёнка. А мне оставила второго — он сейчас играет с прислугой.

— А почему ты не пригласил Сусию на прощальный обед?

— Она имела право остаться, но, по всей видимости, не хочет.

— Разве она не будет вам мстить?

— Мы развелись по закону, — ответил Картоно, взял крупук (раковую лепёшку) и добавил: — Согласно местному обычаю. Она могла поступить точно так же. У нас равноправие.