Удивительный это был мальчишка! Никогда не дрался. Не подставлял девчатам ножек. На переменках не скакал по партам, даже в «пёрышки» не играл.

Бывало, только звонок прозвонит на переменку, ещё учитель из группы не вышел (в те времена классы группами назывались), а уж все с мест срываются. Орут, хохочут, карандашами и резинками друг в друга стреляют. Вовка Черепанов, по прозвищу Черепок, на руках ходит, а ногами старается схватить тряпку с доски. Толя Таратута лёг животом на подоконник и кричит вниз кому-то:

— Гражданин пижон! У вас вся спина сзади!

А остальные мальчишки уселись верхом на партах. Глаза горят, уши горят. Знаменитая, азартнейшая игра начинается — «пёрышки»!

Один Вася Янченко спокоен. Вышел из комнаты, прошёлся по коридору и стал у окна. На небо смотрит. А по небу медленно-медленно одно большое сиреневое облако плывёт.

И на уроках любил в окно смотреть. Учитель обществоведения Илько Васильевич (между собой мы называли его сокращённо — Ильвас) всё сердился.

— Ну что ты там, Янченко, в окне увидел?

— Н-не-бо, — слегка заикаясь, отвечал Вася.

Вызывали его учителя редко. Знали, что мальчик он старательный, учит материал добросовестно, но когда к доске выходит, сразу дар речи теряет:

— Великобритания… э… расположена на э…

Мы, девочки, жалели Васю. За болезненную робость и тихий голос, за то, что он редко улыбался.

Впрочем, иногда Вася Янченко преображался до неузнаваемости. И зависело это от Юры Левицкого — Васиного соседа по парте. Он, Юра, единственный на всю группу был счастливым обладателем велосипеда. Велосипед! Такое и во сне не могло присниться никому из наших мальчишек.

Кроме того, у Юры был ранец. Настоящий, дореволюционный, гимназический ранец. В нём лежали рейсфедер, пенал с целым набором разнообразных ручек и перьев, карандаши и много прекрасных тетрадей, купленных в лучшем магазине писчебумажных принадлежностей Дзениса.

Иногда Юра предлагал Васе Янченко чёрный изящный карандаш, на котором было написано «Фирма Гаммера», или же плоскую коробочку с цветными карандашами.

— Нарисуй что-нибудь мне на память.

С нежной осторожностью Вася брал в руки и долго рассматривал коробочку с этикеткой: «Магазин писчебумажных принадлежностей Дзениса». Затем по очереди вынимал карандаши — красный, жёлтый, синий, зелёный, — раскладывал их перед собою на парте, а потом только начинал рисовать. И глаза у него были уже не грустные, а сияющие, счастливые… Вася рисовал, а мы наваливались на него, обступали со всех сторон парту, смотрели, как на чистом листе бумаги появлялись штрихи, чёрточки, линии, а из них рождались, люди, дома, деревья…

Мы восхищённо ахали, а Вася, прищурив правый глаз, критически рассматривал свой рисунок и говорил:

— П-плохо… Ещё нужно его отделать, э… отработать.

Он складывал карандаши в коробочку и, печально вздохнув, отдавал её Юре.

И, странное дело, — насмешливые у нас были мальчишки, ни одного человека без прозвища не оставили, а над Васей Янченко никогда не смеялись. Уважали за талант. А мы, девчонки, как я уже говорила, жалели его. И не могли мы себе представить, что этот застенчивый мальчик начнёт беспощадную борьбу. И с кем бы вы думали? С самим господином Дзенисом — владельцем лучшего в Киеве магазина писчебумажных принадлежностей!

Он находился рядом с нашей школой, этот магазин. Каждое утро два приказчика раздвигали железные ставни. В витрине улыбался бледными губами восковой пай-мальчик. За плечами у него висел гимназический ранец. В руках он держал плакат: «Я пишу только карандашами «Гаммера».

На переменках и после уроков мы бежали в магазин. Протолпиться к прилавку было невозможно. Сюда приходили школьники со всего города. Они наперебой кричали:

— Два пера 86!

— Резинку!

— Карандаш «Гаммера»!

— Тетрадь с полями!

Получив покупку, они с сожалением протягивали деньги и на несколько минут задерживались у прилавка, разглядывая богатства, разложенные на полках. Девочки не могли оторвать восхищённых глаз от перебивных картинок и промокашек с шёлковыми ленточками. Мальчишки деловито разглядывали рейсфедеры, пеналы с узорами на крышках и механическими задвижками, хитрые перочинные ножики.

За прилавком стояло два продавца, а хозяин магазина господин Дзенис сидел в небольшой конторке, уткнувшись в кассовую книгу. Иногда он отрывался от книги и пустым, ничего не выражающим взглядом смотрел куда-то поверх ребячьих голов. Все дети казались ему одинаковыми. Шумные, скверно одетые, озорные… Впрочем, некоторым «избранным», в том числе и нашему Юре Левицкому, он покровительственно улыбался, показывая сплошь золотую челюсть. Юра был так называемым «воспитанным» мальчиком из «порядочной семьи». Отец Юры был зубным врачом. На углу Пушкинской и Ленина, недалеко от нашей школы, на дверях красивого старого дома висела медная табличка: «Доктор стоматолог Левицкий. Протезы и золотые коронки».

От этой таблички, от слова «стоматолог», значения которого мы долго не могли понять, веяло чем-то ветхим и старомодным. Да и сам Юра очень отличался от всех нас. Так, например, хозяина магазина — Дзениса он называл господином.

— Здравствуйте, господин Дзенис!

— До свиданья, господин Дзенис!

Мы устроили по этому поводу сбор отряда. И мы сказали Юре, что если он не избавится от этого рабского обращения, то исключим его из пионеров. Юра поклялся, что исправится. Теперь, краснея и смущаясь, он называл Дзениса гражданином. Но всё равно, — тот продолжал ему улыбаться и продолжал не замечать нас.

Так думали мы. И ошибались. Оказывается, среди многочисленных своих юных покупателей Дзенис заприметил ещё одного человека. И человеком этим был, как ни странно, Вася Янченко.

Однажды, мартовским днём, после окончания уроков, наше звено имени Сакко и Ванцетти в полном составе явилось в магазин Дзениса. Мы хотели приобрести альбом и к 9 марта, ко дню рождения Шевченко, заполнить его стихами и рассказами, посвящёнными любимому поэту.

Впереди важно выступал наш звеньевой — Толя Таратута. В потном кулаке у него был зажат рубль. Целую неделю, отказывая себе в завтраках, мы собирали эту сумму. Всё же двадцати пяти копеек нам не хватило. Их дал нам учитель украинской литературы Павло Остапович. В магазине, как всегда, было полно покупателей. За прилавком суетились приказчики, и, как обычно, восседал в своей конторке господин Дзенис.

Расталкивая покупателей, Толя протиснулся к прилавку, и, предварительно показав продавцу рубль, потребовал альбом. Продавец выложил на прилавок альбомы. Один был лучше другого, и мы не знали, на каком из них остановиться. Так мы были увлечены, что не заметили Васи Янченко. Он стоял рядом с нами, перед ним лежали акварельные краски в плитках…

— По-пожалуйста, покажите мне акварель в тюбиках, — попросил Вася.

Продавец выложил перед ним несколько тюбиков.

— А где же ультрамарин?

Слово «ультрамарин» Вася произнёс с таким проникновением и нежностью, что продавец, минуту поколебавшись, достал с верхней полки тюбик ультрамарина.

Вася подержал его в руках, положил на прилавок.

— Н-нет… это мне не подходит. Может быть, у вас есть…

Но он не успел закончить фразу. Хозяин магазина, с шумом открыв конторку, вышел и почему-то мягко, осторожно ступая, подошёл к Васе. Схватив его за ворот старенькой куртки, он приподнял его, как щенка, повернул к себе лицом и, глядя поверх Васиной головы близорукими глазами, закричал:

— Я тебе покажу, ультрамарин, оборванец! Целый год из магазина не выходит! И то ему покажи, и это ему покажи! Ни на полкопейки ещё ничего не купил. Здесь не выставка и не музей!

И, выпустив из рук воротник Васиной куртки, он брезгливо взял его за ухо и повёл к выходу.

— Я сам… Я уйду, — бледнея, проговорил Вася.

Мы бросили альбомы и, обступив Дзениса, закричали:

— Не смеете драться!

— Не имеете права!

— Собственник!..

— Да, собственник! — гордо повторил Дзенис. — Это мой собственный магазин. И в нём я хозяин!

И вдруг его опять прорвало:

— Ультрамарин! Ах, паршивец!..

Альбома мы не купили. Мы демонстративно ушли из магазина.

В тот же день после уроков к нам пришёл наш старший вожатый Коля. Коля работал токарем на «Ленинской кузнице».

— Ну, как делишки? — весело спросил он.

Мы рассказали о случае в магазине. Но вместо того, чтобы посочувствовать нам, вожатый злорадно сказал:

— А так вам и надо! Последнюю копейку частнику несёте. Господина Дзениса поддерживаете!

Коля снял кепку, повесил на спинку стула свою кожаную куртку и уселся поудобнее. Разговор предстоял серьёзный.

— Вот что, братцы, придётся мне вам сделать коротенький доклад. Чем была царская Россия? Отсталой, некультурной страной. Всё за границей покупалось. Техники никакой. Десять лет только исполнилось Советской власти, а посмотрите, что мы успели за первое десятилетие. Раньше мы тракторы в Америке покупали… — скоро перестанем. Собственные тракторные заводы начали строить! И автомобили у нас уже делают, и лампочки электрические. А мы по старой привычке всё ещё гонимся за заграничным. Покупаем зубную пасту «хлородонт». А наша — хуже, что ли? Или же возьмите карандаши.

Коля встал, подошёл к Юре, взял с парты карандаш, повертел его в руках.

— Вот вам, пожалуйста, фирма иностранца Гаммера. А у нас нет своих карандашей, что ли? Да, да, браток, — как бы отвечая на невысказанный Юркин вопрос, продолжал Коля. — Чем меньше будем мы за границей тратить деньги на такие вещи, которые производятся у нас, тем больше их можно будет употребить на покупку машин, нужных для развития советской промышленности…

— Что же нам делать? — спросил Толя Таратута.

— Что делать? Школьный кооператив организовать! И чтобы всё в нём было. Учебники, тетради, карандаши, книжки для чтения, даже зубной порошок! И мыло. Вообще — всё!

— А где мы это возьмём! А кто нам даст? — мы забыли о дисциплине и порядке и кричали все вместе.

— Спокойненько! — поднял руку Коля. — Самое главное, чтобы побольше ребят вступило в члены кооператива. И чтобы у нас был инициативный председатель правления. Тогда мы всех частников за пояс заткнём!

Коле мы верили. Поэтому единогласно проголосовали за создание кооператива. Труднее было с председателем. Кого же избрать на такую ответственную должность? Никто не подходил. Один рассеянный — все наши деньги потеряет. Другой — плохой организатор. Третий имеет уже сто пятьдесят нагрузок.

И тут Коля предложил:

— А что, если мы изберём Васю?.. Да, да, Васю Янченко!

Васю, которому трудно два слова связать, Васю, который краснеет и конфузится без всякого повода, — это было просто смешно! Не обращая внимания на наши возгласы: «Он мямля! Он робкий», Коля спросил Васю:

— А ты как думаешь? Справишься с этой работой?

— Я согласен, — неожиданно ответил Вася.

С того дня в жизни нашей трудшколы началась новая эра — эра кооперации.

Теперь на переменках Вася больше не стоял у окна, любуясь природой. Он бегал из группы в группу и, не пропуская ни одного ученика, настойчиво требовал:

— Голосовал за кооператив? Давай 5 копеек вступительных, 10 — пай.

По целым дням мы только и слышали эти слова: — 5 вступительных, 10 — пай. И почти никто не отказывал Васе. Он как-то загипнотизировал всех происшедшей в нём переменой. Не заикался, не экал, не краснел, а упорно и последовательно добивался своего.

Юра Левицкий тоже не отказался вступить в кооператив.

Он вынул из кармана своего аккуратного синего пиджака серый замшевый кошелёк, достал пятнадцать копеек:

— Пожалуйста. Только писать я буду на тетрадях Дзениса. Всё-таки они лучше, бумага гладкая…

Несколько озадаченный, Вася помолчал, потом сказал:

— Ладно. Давай взнос. А там разберёмся.

После уроков Вася уходил в учительскую и вместе с учителем украинской литературы, который от педсовета отвечал за кооператив, что-то высчитывал, щёлкая на счётах, составлял списки.

Однажды, забежав на переменке в учительскую, я слыхала, как он, не краснея и нисколько не смущаясь, беседует с кем-то по телефону:

— С вами говорит председатель школьного кооператива Янченко. Отгрузите, пожалуйста, нам сто тетрадей в клетку, пятьдесят — в две линейки, пятьдесят — в одну.

…И вот настал торжественный день открытия кооператива.

На втором этаже, в конце коридора был отгорожен деревянным барьерчиком участок. Там стоял просторный, с широкими полками шкаф. На полках лежали стопки тетрадей, учебников, карандаши, ручки, коробочки с перьями, коробки зубного порошка, зубные щётки. А над шкафом висел плакат со словами Ленина «Кооперация — путь к социализму».

Председатель правления Вася и два продавца — Катя и Вера — торжественно стояли за столом, ожидая покупателей. И они не заставили себя ждать. Хлынули лавиной. Из всех групп со всех этажей бежали школьники. Старшие мчались, перепрыгивая через две-три ступеньки, младшие бежали, едва поспевая за старшими, в страхе, что им не достанется тетрадка.

Толкая друг друга, навалились на хрупкий барьерчик и загудели. В сплошном шуме с трудом можно было расслышать отдельные возгласы.

— Физику Цингера!

— Алгебру Лебединцева!

— Мне чернил!

— А сколько стоит тетрадь в две линейки?

— Я платил пай. Мне скидка полагается!

— Все платили. А ну, не толкайся…

Такого столпотворения не видел даже господин Дзенис.

Вася закрыл шкаф на ключ, стукнул кулаком по столу и гневно крикнул:

— Товар отпускать не будем, пока не станете в очередь. Младшие, вперёд! Старшие будут получать на следующей переменке!

Вася кричал! Вася стучал кулаком по столу! Это было настолько неожиданно и странно, что покупатели послушно и быстро стали в очередь.

Так было положено начало дисциплине и порядку. Так на наших глазах Вася, застенчивый и несчастненький Вася, постепенно превращался в гордого и независимого человека, настоящего общественного организатора. Нет, он не зазнался, не стал высокомерным. Просто он был очень занят, очень поглощён своими делами. А их было много. Сбор взносов, приобретение товаров, учёт. Для учёта Вася даже завёл два толстенных гроссбуха — кассовую и товарную книгу.

Иногда, когда после уроков он сидел за столом, склонившись над кассовой книгой, что-то подсчитывая и записывая, появлялась его бабушка, работавшая вахтёром в нашей школе. (Отца Васиного — первого в селе председателя комбеда — зверски замучили кулаки, а мать умерла от голода. У бабушки Нюши он жил и воспитывался).

Улучив минуту, когда Вася оставался один, бабушка подходила к столу и, заглядывая в таинственную книгу, ласково бормотала:

— Ох ты ж мой внучек… Бульгахтером будешь!

— Нет, — отвечал Вася, — художником!

К сожалению, теперь мы никогда не видели, чтобы Вася рисовал. На переменках он всегда бывал в кооперативе.

Но однажды, не помню, что уж такое случилось, на одной из перемен Вася остался в группе.

— Нарисуй что-нибудь, — просительно сказал Юра и положил перед Васей свой альбом и гаммеровский карандаш.

Вася вспыхнул, протянул руку к карандашу, но, тотчас отдёрнув её, спокойно сказал:

— Не хочу. При-принципиально!

Юра растерянно улыбался:

— И не надо… И подумаешь… — Отвернувшись от Васи, молча уставился в окно. Мы тоже молчали.

И вдруг Юра вскочил, швырнул карандаш в стенку.

— Ну его к чёрту этого «Гаммера».

Перед окончанием учебного года Вася отчитывался на собрании членов кооператива. Отчёт его был очень кратким — одни цифры. Но это были необыкновенно убедительные цифры:

— Кооператив начал свою деятельность с небольшой суммы — 10 руб. 26 коп. Теперь в кооператив вступила вся трудшкола. Пайщикам товар отпускается со скидкой. Ежедневная выручка приблизительно 4–5 руб. Сейчас у нас есть прибыль — 20 рублей. Пусть собрание членов кооператива решит, на что их употребить.

— У нас есть собственных двадцать рублей! И мы можем их употребить, как нам вздумается!

Сообщение это вызвало взрыв радости. У каждого было какое-нибудь своё, ценное предложение. Спорили мы долго, до хрипоты. Но в конце концов пришли к соглашению и в единогласно принятой резолюции записали: «Прибыль употребить так: купить облигацию займа индустриализации. Чтоб крепла и развивалась наша родная Советская республика. Это раз. Внести взнос на самолёт «Дiти Жовтня» — ответ Чемберлену и всяким чемберленятам, которые угрожают нам войной. Это — два. Три — организовать в школе горячие завтраки…»

Осталось ещё два рубля. На что их употребить? Снова поднялся шум.

И тут встал наш вожатый Коля…

— У меня есть предложение, — сказал он. — Харьковская фабрика начала выпускать очень хорошие акварельные краски. Одиннадцать цветов. Я предлагаю купить коробку красок и премировать председателя правления Васю Янченко. Кто за?

Выражая своё одобрение, мы начали бурно аплодировать, оглушительно кричать и топать ногами.

— Ура! — крикнул Вовка Черепок. А Толя Таратута вскочил на сцену и крикнул:

— Краски! Ваське! И чтобы был этот, как его… ультрамарин!

После собрания Вася на листе бумаги написал лозунг:

«Долой Гаммера! Ни одной копейки в чужие карманы!

Да здравствует наша кооперация».

К плакату мы прикрепили палочки и шумной гурьбой выбежали на улицу.

Магазин писчебумажных принадлежностей был распахнут настежь. В нём было почти пусто. Ведь не в одной нашей — во всех трудшколах Киева теперь были кооперативы. У прилавка стояло два взрослых покупателя и всего лишь несколько учеников. А в витрине всё так же улыбался восковой гимназистик. Сам хозяин, вопреки обыкновению, стоял у дверей. Мы прошли мимо него. Плакат несли Вася Янченко и Юра Левицкий.

Юра старался не смотреть в сторону господина-гражданина Дзениса, а Вася спокойно встретил взгляд его близоруких испуганных глаз.

Мы ненавидели друг друга чуть ли не с пелёнок. Помню, когда мне было лет пять, он запер меня в дровяном сарае. Три часа я плакала навзрыд, а Борька хохотал и пел дурацкие песни. На его счастье и на мою беду, никого из взрослых поблизости не было.

Всю жизнь голова моя горела от его щелчков. Он подкрадывался ко мне внезапно, возникал там, где я не ожидала его увидеть — на улице, в подъезде дома моей подружки Липы, в сквере, где мы часто играли с ней в дьяболо.

— А-а, яичница! — (так прозвал он меня за веснушки). — Сейчас я тебе дам, яичница, марафончика!

«Марафончиком» на нелепом Борькином языке назывался щелчок.

Даже в кино от него нельзя было спастись! Как-то раз мы с Липой в кинотеатре «Орион» смотрели новый боевик «Чёрный конверт» с участием Гарри Пиля. Мы смотрели фильм, жевали ириски и были счастливы. Вдруг за спиной своей я услыхала зловещее «марафончики», и тотчас на бедную мою голову посыпались щелчки.

Мое старенькое пальто всегда было без пуговиц. Только пришьёшь их крепко-накрепко, наденешь пальто — налетает Борька и отрывает их — одну за другой, как говорится, «с мясом». Летом он обычно швырял мне в голову колючки. Колючки запутывались в волосах, и я с трудом выдирала их. Зимой бросал за ворот ледяшки, подставлял ножки и противно смеялся, если я падала и больно ушибалась.

Когда мы стали старше, он награждал меня всякими оскорбительными кличками.

— Селёдка! Каланча! Паршивая селёдка! — кричал он мне вслед, намекая на мой высокий рост и худобу.

Бить он меня теперь уже не решался, так как знал, что даром ему это не пройдёт. Я могла дать сдачи, к тому же за меня заступились бы ребята. А они Борьку недолюбливали. Во-первых, за то, что он всегда уплетает сдобные крендели и пирожные (отец Борьки был непманом — ему принадлежала булочная на улице Чудновского). Во-вторых, за то, что он — пижон.

Однажды мы проводили сбор базы на Черепановой горе. На повестке дня стояло два очень важных вопроса. Первый — о вступлении нашей базы в «ячейку смычки рабочего класса с крестьянством». Второй — о сборе денег на трактор для подшефного села.

За мной зашли мои товарищи — председатель совета отряда Дима Логвиненко и Толя Таратута. Когда мы вышли из дома, то увидели на крыльце Борьку. На меня он даже не взглянул и ни одной из милых кличек не наградил, что меня немало удивило. Борька внимательно и серьёзно посмотрел на Толю, сошёл с крыльца и пошёл вслед за нами.

Всю дорогу я тревожно оглядывалась, меня мучили предчувствия:

«Сейчас налетит и даст мне по голове этого идиотского «марафончика» или же назовёт при мальчиках каланчой. (Пожалуй, это было бы ещё хуже…)

Нет, скорее всего плюнет на меня, тогда я крикну ему: «Борис съел триста тысяч крыс». (Фраза эта была моим самым могучим оружием в борьбе с Борькой.) Мальчики заступятся за меня, и, конечно, завяжется драка».

Но всего этого не произошло. Борька поравнялся с нами и неожиданно спокойно обратился к Толе:

— Слышь… Дай горн подержать… (Толя пришёл ко мне с горном.)

— Что, горна не видел? — удивился Толя.

— Потрубить охота, — улыбнулся Борька.

«Не верьте ему, ребята… Он сейчас какую-нибудь штуку подлую выкинет», — хотела сказать я, но почему-то промолчала.

Толя протянул Борьке горн. Тот бережно взял его в руки, приложил к губам, и горн запел так звонко, так чисто и красиво, что мы от удивления застыли.

— Да, ничего не скажешь, — задумчиво проговорил Димка. — Ты врождённый горнист. Пожалуй, ты мог бы быть горнистом полка или даже армии.

— Мерси… — Борька снял свою клетчатую кепочку и стал раскланиваться во все стороны.

Вежливо попрощавшись с мальчишками, он ушёл.

— Если б у нас был такой горнист, наша база прославилась бы на весь Киев! Представляете, как с таким горнистом по городу маршировать! — Димка ещё находился под впечатлением встречи с Борькой.

Я насторожилась.

— Ты что, предлагаешь принять его в нашу базу?

— А почему бы и нет?

— Что он говорит! Толя, ты слышишь, что он говорит! — ужаснулась я. — Ведь Борька — пижон! Да он галстука пионерского не носит. Да он в свою базу Аптекоуправления никогда на сборы не ходит. И потом, у него папа — непман.

— Да, — подтвердил Толя. — Борькин папа — человек не нашего класса.

— Ну и что же? Обязанность пионеров перевоспитывать таких людей. Я думаю, что в хороших руках он бы перевоспитался!

Больше о Борьке мы не говорили, и я успокоилась.

Между тем, учебный год приближался к концу. В нашей пионерской жизни назревали важные события. Мы готовились к выезду в лагерь. Собственно говоря, лагеря, как такового, не существовало. Было у нас только четыре старых, латаных палатки, которые Коля, наш вожатый, достал в районном совете Осоавиахима, компас да рваная волейбольная сетка. Вот и всё имущество.

На общешкольном родительском собрании Коля выступил с зажигательной речью:

— Ваши дети, — говорил он, — будут жить, как буржуи. С утра до вечера питаться высококалорийными продуктами и целый день греть животы на солнце. Я гарантирую каждому поправку — от трёх до пяти килограммов.

И всё же пламенная речь Коли особого впечатления на родителей не произвела. Из всей базы нашлось только двадцать желающих ехать в лагерь. Зато это были самые стойкие и выдержанные люди, одним словом, пионерский актив. Мы единогласно избрали председателем отряда Димку и приняли резолюцию:

— За время пребывания в лагере каждому пионеру поправиться не меньше, чем на три килограмма, а Диме Логвиненко — на пять. Дело в том, что Димка был тощим, как килька. Что он не надевал, висело на нём, как на вешалке.

И вот начались сборы. Прежде всего мы починили волейбольную сетку, затем раздобыли мяч. Кто-то принёс пару солдатских котелков времён гражданской войны, кто-то ведро, чтобы варить в нём суп. Были у нас барабан, горн и красное полотнище, — из него мы решили сшить флаг.

Всё было хорошо. И вдруг… Вдруг Дима вспомнил о Борьке.

— Понимаешь, Коля, — сказал он вожатому. — Есть один парень. Врождённый горнист. Давай возьмём его с собой!

Меня даже в жар бросило:

— Почему же этот… врождённый в своей базе не стал горнистом? — ехидно спросила я.

— Ничего не значит, — спокойно возразил Димка. — Там не стал, а у нас будет.

На другой день Димка пришёл к нам в дом на переговоры с Борькой. Тот стоял на своём боевом посту — на крыльце. По всему видно было, Борька скучал. Димка сразу же приступил к делу:

— Хочешь быть горнистом? В лагере?

— В лагере? Не понимаю!.. — Борька так вспыхнул, что мне стало неловко и я отвернулась.

— А где этот лагерь?.. А кто ты такой?.. Подумаешь… — бормотал он.

— Ну, в таком случае прощай. Пошли, Инка, — обратился ко мне Дима.

Борька сошёл с крыльца, догнал нас и, дёрнув за рукав Димку, снова начал что-то бормотать. Выглядел он довольно жалко, и я отлично понимала причину его состояния. С одной стороны — в лагерь ему, видно, очень хотелось поехать, с другой — не мог же он при мне просто взять да согласиться. И, наконец, самое главное — Борькины милые родители! Как-то они посмотрят на пионерский лагерь!

Мы шли очень быстро, и Борька с трудом поспевал за нами.

— Подожди! — остановил он Димку. — Я… я согласен.

Димка оглядел Борьку критическим взглядом с ног до головы:

— В порядке пионерской дисциплины приказываю тебе снять «джимми» и вообще всё это пижонское барахло. Завтра явиться в восемь ноль-ноль, в полной пионерской форме, в галстуке, с вещевым мешком. Сбор возле Черепановой горки.

Дима поднял над головой руку, и, загипнотизированный его пристальным, повелительным взглядом, отдал салют и Борька.

На другой день боевым пионерским строем мы вышли в путь. Впереди шагал знаменосец, а за ним горнист Борька. На нём была юнгштурмовка с портупеей, галстук, а за спиной — вещевой мешок. Теперь Борька отличался от нас только своей толщиной. За Борькой шёл барабанщик, а справа шагал Коля и звонко командовал:

— Левой! Левой!

Когда барабанщик умолк, мы запели. Но в этот раз не «Барабанщика» и не «Марш Буденного». Мы запели песню, слова которой придумала я, а мелодию сочинил Коля. В песне этой говорилось о лесах и долах, о том, что пионеры должны изучать военное дело. После каждых трёх куплетов следовал припев:

Стройте ряды пионерские тесно. Флаг, нам приветом кивай, Ну-ка, ребята, походную песню Там впереди запевай.

Теперь я понимаю, что это была очень наивная песня, что нельзя сказать «флаг, нам приветом кивай». Но тогда… Тогда я не чувствовала земли под ногами, когда отряд грянул мою походную.

В село мы пришли вечером. Переночевали в клубе, а рано утром отправились в лес. Расставили там палатки и стали строить лагерь. Сначала мальчишки под руководством Коли построили забор, потом линейку с мачтой для флага.

Я незаметно наблюдала за Борькой. Он трудился вместе со всеми, и настроение у него было очень приподнятое.

После вечерней линейки Борька стал на пригорке, приложил горн к губам и «Спать, спа-ать по па-лат-кам», — прозвенела над лесом звонкая и чистая мелодия.

Мне же захотелось не спать, а сидеть всю ночь у костра, смотреть на звёзды, рассыпанные по небу, слушать, как тихо перешёптываются сосны и мечтать о чём-нибудь красивом и несбыточном. Неохотно побрела я к своей палатке и… лицом к лицу столкнулась с Борькой.

— Селёдка! Паршивая селёдка! — нараспев крикнул Борька и, ударив меня горном по спине, исчез. Мое радостно-мечтательное настроение сразу улетучилось.

Утром меня разбудил тот же чистый, звенящий голос горна.

Я, Липа, Катя и Вера быстро вскочили и выбежали из палатки. Оказывается, мальчишки успели уже искупаться в речке и теперь складывали из кирпичей печку. Когда мы поравнялись с ними, Борька громко крикнул:

— Привет, яичница!

Мальчишки добродушно рассмеялись. Вероятно, это прозвище показалось им очень остроумным. А подруги, увидев моё страдальческое лицо, поняли, что творится в моей душе, и наперебой стали меня утешать.

— Да плюнь ты на него!

— Не стоит внимания обращать на такого дурака!

— Толстяк противный!

Это было справедливо, но утешить меня не могло. Главное, я окончательно утратила покой. Я не знала, чем поддеть Борьку. В городе он был толстым, ленивым и по целым дням уплетал сдобные крендели. А тут лень его как рукой сняло. Ел он с аппетитом, как и все мы, одну пшенную кашу и суп, и поэтому с каждым днем худел и стройнел. К слову сказать, обещая нашим родителям высококалорийное питание, Коля преувеличил. Мы не поправились на три килограмма каждый, а, наоборот, все сильно похудели. Но какое это имело значение, когда всё было так хорошо! Старый лес, трава, осыпанная брызгами сверкающей росы, речка, весёлый костёр… Да, всё это было чудесно, если б не Борька! Он портил, мало сказать — портил, он отравлял мне жизнь. Как и прежде, голова моя пылала от его щелчков, в волосах торчали колючки, и я постоянно ходила, пугливо озираясь по сторонам, — не выскочит ли из какой-нибудь засады Борька. А он действовал коварно: нападал на меня тогда, когда я случайно оказывалась одна. Выскочит, скрутит руки, надаёт «марафончиков» по лбу, крикнет «яичница» или «селёдка» — и исчезнет. Конечно, можно было бы пожаловаться вожатому. Но самолюбие мне не позволяло это сделать! В конце концов терпение мое лопнуло, я сложила свои нехитрые пожитки в вещевой мешок и решила тайком уехать из лагеря. Именно в тот день, когда мы сидели на берегу речки и я мысленно со всем прощалась, Дима мрачно проговорил:

— Лежим на солнышке, животы греем, как буржуи. Никакой общественно полезной работы. Так можно ожиреть и вообще…

— Да, — поддержал его Коля. — Не знаем, что на свете белом делается. Сходить нужно в село и посмотреть, что там и как.

В тот же день Коля и Дима отправились в село. Вернулись к вечеру. Собрали нас на линейку и доложили обстановку. Оказывается, в селе девятнадцать неграмотных и малограмотных крестьян. Был у них пункт ликбеза. Но учитель уехал, и всё дело разладилось. Никто сейчас не занимается с неграмотными.

— Так вот, — сказал Коля. — Мы сказали в сельсовете, что приехал из Киева отряд культармейцев. Двадцать человек. За лето обещаем наладить работу ликбеза. Как вы считаете, правильно мы поступили?

— Конечно, правильно! Ура! — обрадованно закричали мы.

Коля стал называть фамилии неграмотных крестьян и пионеров, которые к ним прикреплены.

— Завтра все мы пойдём в село знакомиться с нашими учениками, — сказал Коля. — А теперь, товарищи, спать. Где горнист?..

Обычно в это время Борька трубил «сон».

— Борька! Куда ты запропастился?

— Сейчас… — вяло отозвался Борька, побежал за горном и протрубил:

— Спа-ать, спа-ать по па-латкам…

Но в этот раз горн пел очень скучно, так, словно он охрип или что-то в нём оборвалось. Впрочем, никто, кроме меня, этого не заметил. И никто, кроме меня, не обратил внимания на Борьку, на то, как идёт он, спотыкаясь по лесу, хлещет веткой сосны и что-то сердитое бормочет себе под нос.

И вдруг я поняла, почему Борька разозлился. Ведь Коля забыл внести его в список культармейцев! Очень просто. Неграмотных-то девятнадцать, а нас вместе с Борькой — двадцать. Представьте себе, я пожалела Борьку! Да, я пожалела своего мучителя и тирана. И сама не знаю, как это случилось, но я обратилась к нему:

— Слушай, Борька…

Он посмотрел на меня зло и презрительно, ударил палкой по ёлочке:

— Пошла вон…

Но я не испугалась:

— Борька, послушай… Давай вдвоём будем заниматься с моей тётенькой. День ты, день я. Ладно?

Борька медленно поднял руку с веткой и задумался. Вероятно, не решил, что ему делать: хлестнуть сосну или же меня… Дать мне «марафончик» или согласиться на моё предложение.

— Пошла вон… — но уже без прежней злости сказал Борька.

Когда же я отошла на несколько шагов, он догнал меня и вполне миролюбиво спросил:

— А как же мы её учить будем? Букваря нет, тетрадей и карандашей тоже, ни черта нет…

Но на следующее утро, когда мы пошли в село, Коля и Дима поехали в Киев, в правление общества «Долой неграмотность». Возвратились через два дня. Они привезли буквари «Червоний прапор», тетради, читанки для малограмотных, карандаши, ручки.

И закипела работа! Теперь у нас не было ни минуты свободной. То мы занимались со своими учениками, то готовились к занятиям, то ездили в город на консультацию в правление общества «Долой неграмотность».

Наша с Борькой ученица — Параска Ивановна Костенко, тетя Парася, как мы её называли, — была маленькая, худенькая и седенькая. Несмотря на то, что она была совсем одинокой и очень бедной, она не унывала, всегда шутила, сыпала всякими прибаутками.

Можно было бы написать целую книгу о том, как мы с Борькой ликвидировали неграмотность тёти Параси, и было бы в этой книге немало грустных и смешных страниц. Скажу только, что через полтора месяца наша ученица уже умела по складам читать и писать своё имя. И ещё что: как ни странно, но Борькой она была больше довольна, чем мной. У меня не хватало терпения и усидчивости. Часто наши уроки кончались тем, что я закрывала букварь и начинала ей вслух читать что-нибудь интересное. Борька же занимался по строго педагогической системе. Тётя Парася раскрывала букварь и медленно, почему-то нараспев, начинала читать:

— Ны, а — на… Ты, о — то… на току… бы, у — була робота.

Борька терпеливо слушал, кивая головой.

— Ну а теперь, тётя Парася, посчитайте, сколько слов напечатано. Посчитали? А теперь будем учить слоги. Возьмём слово «машина». Разобьём его на частицы.

— Ма, — начинал Борька. И тётя Парася и Борька, согласно кивая головами, дружно и старательно выговаривали:

— Ма-ши-на.

С тех пор, как Борька стал заниматься с тётей Парасей, у него пропал интерес к «марафончикам» и всяким обидным, оскорбительным прозвищам. Ведь нас теперь объединяла с ним одна цель, одна задача: научить тёмного, неграмотного человека читать и писать.

Однажды произошёл такой случай: было очень жарко, и все ребята побежали на речку. Я дежурила по лагерю и стояла на вахте у калитки. Чтобы скорее прошло время, я сочиняла стихи и так увлеклась этим занятием, что не заметила, как появилась мадам Полторак — Борькина мама. Приехала из города с сыном повидаться. На ней было платье из атласного шёлка, модная шляпка, на шее цепочка с золотым медальоном. Холодно кивнув мне, мадам Полторак повелительно произнесла:

— Позови сейчас же Борю. Быстро!

— А вы не командуйте! — разозлилась я. — Здесь вам не булочная, а лагерь пионерский. И посторонним вход воспрещён.

— Сопливая девчонка! Я тебе сейчас покажу — «посторонним». Зови Борю!

— Нет вашего Бори. На речке он. И не отвлекайте меня, пожалуйста.

Тогда мадам Полторак переменила тон:

— А скажи, детка, как мой Боречка питается? Какой у него аппетит? Ему, наверно, здесь скучно…

— Скучно! Да ему в жизни никогда так весело не было! Во-первых, он горнист. Горнист первой базы! А во-вторых, — ликвидирует неграмотность тёти Параси.

Мадам Полторак расстелила на траве газету и уселась. Вынула из саквояжа гостинцы для Бори — шоколад, халву, конфеты, крендели, пирожные, баночку компота. И сидит, веером от комашни отмахивается.

«Какой ужас! — подумала я. — Сейчас прибежит Борька с ребятами. Увидят они его мамашу, и Борька со стыда сгорит. Что делать?» — Но ни одна спасательная мысль в голову не пришла.

Вдруг послышалась песня. Наша лагерная, любимая:

В ряд палатки стоят, И пылает костёр, Пионеров отряд На ночёвку пришёл…

С речки возвращались строем ребята. Впереди всех — Борька. Весёлый такой, руками размахивает, на голове майка чалмой повязана. Маму он ещё издали увидел. Остановился. И стоит как вкопанный.

Как я ему сочувствовала! Ребята сделали вид, что ничего не замечают, и разбежались в разные стороны.

Мадам Полторак, увидев Борьку, вскочила с места, всплеснула руками:

— Боже мой! Как он похудел! Прямо половина ребёнка! Говорила — не связывайся с этими голодранцами. Говорила — поедем к морю…

Бросилась она к нему, хочет поцеловать в щеку, а Борька стоит неподвижно, голову отворачивает.

— Возьми шоколадку, Боречка.

— Забери это барахло… А то как зафутболю! — Борька сжал кулаки, щёки и нос у него побелели. Мне даже страшно стало.

Трудно сказать, чем бы это всё кончилось, если б не появилась на горизонте тётя Парася. Подошла она к калитке и остановилась — худенькая, седенькая, в белом платочке, в одной руке букварь «Червоний прапор», в другой — узелок с белыми семечками — гостинец для учителя.

— Що з тобою, сынку? — тётя Парася с тревогой посмотрела на Борьку.

— Ничего, — пробормотал он. — Пропусти тётю Парасю, Инка.

— А меня… Меня пропусти, — рванула калитку мадам Полторак.

Я посмотрела на Борьку и, так как мы были теперь хорошими товарищами, прочитала ответ в его взгляде.

— Вам нельзя.

И я загородила дорогу мадам Полторак.

— Вы здесь посторонняя. А сын ваш сейчас занят.

Да, Борька действительно был очень занят. Они сидели с тётей Парасей за столом, склонившись над букварём. Он слушал, как она медленно читает:

— Ла-ны ора-лы, сы-лы на-бу-валы…

На одной парте со мной сидел мальчик — Петя Прокопенко. Впрочем, ни по имени, ни по фамилии его никто не называл. За маленький рост мальчика этого в шутку прозвали Петей-Карапетей. Очень Пете было досадно, что он такой маленький.

Бывало, спросит кто-нибудь:

— Мальчик, ты в какой группе — в третьей или в четвёртой? — Петя сразу же вспыхнет, слёзы на глазах выступят, отвернётся и ничего не ответит. Наш школьный врач, Марья Тимофеевна, говорила:

— Ты, Петя, не огорчайся. Тебе ведь только одиннадцать лет, а года через два у тебя второй период вытяжения начнётся, вот ты сразу и вырастешь.

Петя с нетерпением ожидал этого самого второго периода вытяжения, потому что кому-кому, а ему-то необходимо было быть высоким. Ведь он решил стать капитаном. А где вы видели капитанов маленького роста? Во всех книгах о морских путешествиях всегда пишется: «Высокий, стройный капитан стоял на мостике…»

Однажды шли мы с Петей из школы домой. По дороге он начал рассказывать мне удивительную историю о затонувшем корабле. Я слушала, боясь перевести дыхание.

На самом интересном месте Петя оборвал рассказ:

— Завтра доскажу!

Он попрощался со мной и зашагал к своему дому, глубоко засунув руки в карманы латаных брюк, а я остановилась и долго смотрела ему вслед. Только у него одного, у Пети-Карапети, была такая славная походка вразвалку, походка старого, обвеянного солёными ветрами шкипера.

Но назавтра Петя-Карапетя не досказал мне историю о затонувшем корабле. Жизнь оказалась интереснее книг! В мире произошли необыкновенные, удивительные события! Дирижабль «Италия», на котором находилась экспедиция капитана Нобиле, пропал во льдах Арктики!

Все газеты мира были заполнены сообщениями об этом событии. С тех пор каждый день приносил какое-нибудь новое известие: на помощь Нобиле вылетел на самолёте «Латам» Амундсен. Самолёт «Латам» исчез. Тело Амундсена найдено у берегов Норвегии. Нет, нет — это ошибка! Амундсен жив и находится на английском пароходе…

Когда на помощь экспедиции Нобиле вышли советские ледоколы, мальчишки нашей группы окончательно потеряли покой. Они рисовали на обложках тетрадей, на промокашках, на доске самолёты и ледоколы, перекрикивая друг друга, сообщали все новые подробности и отчаянно, до хрипоты ссорились.

— Лётчик Бабушкин сбился с пути! Что теперь будет? — моргал близорукими глазами Лёня Царенко.

— Заткнись… — кричал ему Черепок. — Бабушкин вчера уже благополучно вернулся!

— Он белого медведя убил! — добавлял Сеня.

— С ледоколом «Красин» произошла авария. У него сломался винт! — сурово сообщал Дима.

— Ничего подобного! — решительно возражал Петя-Карапетя. Он подходил к доске, брал в руки мелок, и все враз умолкали.

— Не винт, — объяснял Петя-Карапетя, рисуя схему ледокола. — А только одна из четырёх лопастей винта. От такой поломки ему ничего не сделается. Пара пустяков.

Петя за последние дни очень изменился. Стал рассеянным и задумчивым, осунулся как-то, глаза даже помутнели.

Однажды на переменке меня отозвал в сторонку председатель школьного кооператива Вася Янченко.

— Что же это такое получается? — недовольно проговорил Вася. — Мы твоему Пете-Карапете (почему-то мне всегда говорили: твой Петя) каждый день из кооперативных средств двадцать копеек на горячий завтрак даём. А он ничего себе не покупает. Вот и сегодня — повертелся в буфете, постоял возле стойки и ничего не купил.

На уроке я тихонько спросила Петю:

— Ты завтракал?

— Ещё как! — глазом не моргнув, ответил Петя. — Котлеты с картошкой слопал и два пончика. Очень вкусные пончики.

«Ну ладно, голубчик», — подумала я про себя и стала с тех пор за Петей наблюдать. Вася Янченко оказался прав. Петя не завтракал. Не ел он ни котлет, ни пончиков, даже бублика себе не позволял никогда купить. Просто для отвода глаз повертится в столовой, постоит у стойки — и уходит. Как-то раз, когда возвращались мы из школы домой, я сказала:

— Ты мне фантазий, пожалуйста, не разводи, а честно объясни, почему не завтракаешь?

— А тебе что? — Петя исподлобья посмотрел на меня.

— Как это что? Мы тебе деньги кооперативный на горячие завтраки даём, а ты их тратишь неизвестно на что.

— Я не трачу, — медленно проговорил Петя. — Я коплю.

И он вытащил из кармана кошелёк, набитый деньгами. Кто мог подумать, что этот маленький Петя-Карапетя в коричневых брюках с чёрными заплатками такой богач!

— Ты думаешь, это от завтраков? — сказал Петя. — Много бы я насобирал по двадцать копеек… Я на пристани зарабатываю.

— Зарабатываешь? Чем же?

— Чемоданы пассажирам подношу, рыбакам помогаю. Ох, много мне ещё нужно копить… — вздохнул он.

— А зачем копить? Ты ведь не Плюшкин — накупил бы себе лучше на эти деньги пирожных, наполеонов, бизе всяких.

— Ерунда твои наполеоны… — на миг он задумался. — Даёшь пионерское, что ни одна живая душа не узнает, зачем мне деньги?

— Даю честное пионерское, что ни одна живая душа не узнает, зачем тебе деньги, — торжественно проговорила я.

— Я коплю деньги на лодку!

— На лодку! Так тебе придётся тысячу лет копить. Ведь она очень дорого стоит!

— Не так-то уж дорого, — возразил Петя. — Сын одного рыбака продаёт за пятнадцать рублей лодку. Правда, она старая, но я её отремонтирую, законопачу, и она лучше новой будет.

— А сколько у тебя уже есть денег?

— Два рубля пятьдесят копеек. Как до трёх рублей дойдёт, я их обменяю на цельную бумажку.

Некоторое время мы шли молча. Вдруг он сказал:

— На этой лодке можно будет куда хочешь доехать. Если запас продовольствия приличный взять, можно и до Ледовитого океана добраться. А там же наши люди. Лётчики Бабушкин, Чухновский…

Честно говоря, не очень-то я поверила, что можно на утлой лодочке по Днепру до Ледовитого океана добраться. Но разрушать Петину мечту мне не хотелось. И я спросила:

— А мне можно будет с тобой?

Петя-Карапетя серьёзно посмотрел на меня:

— А бояться не будешь?

Вообще-то я была отчаянной трусихой, к воде даже подойти боялась. Я и плавать не умела. Но глядя прямо в строгие глаза Пети-Карапети, я насмешливо сказала:

— Что ты! Я вообще ничего на свете не боюсь!

С тех пор мы вместе стали мечтать о лодке. Однажды Петя сообщил мне:

— Вчера на пристани заработал пятьдесят копеек.

И он показал мне трёхрублёвую бумажку.

— Видишь, обменял.

Никто в группе о нашей тайной мечте не знал. И это было очень интересно.

Между тем приближалось одно важное событие, к которому мы каждый год с большой радостью готовились — Восьмая Международная Детская неделя.

В один из дней после уроков пришёл к нам вожатый Коля.

Коля рассказал об отважном французском пионере Одене, которого на 9 лет заключили в детскую тюрьму за то, что он продавал коммунистическую газету; о пятилетних шанхайских ребятах, с утра до ночи работающих на спичечной фабрике. О том, что контрреволюционные китайские генералы расстреляли и замучили сотни пионеров.

Когда он закончил свой рассказ, в группе стояла тишина. Первым нарушил молчание председатель совета отряда Дима Логвиненко.

— Я предлагаю, — сказал он, — сделать ящик и повесить его на стене. Будем туда каждый день бросать по денежке. Кто сколько сможет. Это будет наш интернациональный фонд.

Через два дня на стене рядом с доской висел ящик. Справа плакат. Большими буквами было написано: «А ти внiс iнтернацiональну копiйку?» и нарисован пионер, который катит большую копейку. Тут же стихи, которые мы сочинили всем отрядом:

С каждым днём ящик всё больше наполнялся.

Настал последний день Международной Детской недели. В этот день мы, пионеры, были хозяевами города. По улицам мчались грузовики, украшенные цветами и флажками. Мы выкрикивали коллективные лозунги, кричали: «Виват! Банзай! Вансуй!» — что означало «ура» на разных языках. И весело шагали с развевающимися алыми знамёнами, с плакатами, на которых было написано:

«Пионеры! Бейте буржуазию интернациональной копейкой!»

«Буржуазия Китая разгромила пионерскую организацию. Помогите пионерам Китая снова стать на ноги!»

«В детскую неделю пионеры СССР шлют пламенный привет детям рабочих и крестьян угнетённых национальностей и колониальных рабов».

Я и Петя несли транспарант, на котором было написано: «Да здравствует мир и счастье детей во всём мире!»

Гремели пионерские оркестры, рокотали барабаны, развевались знамена, взлетали в воздух разноцветные шарики.

К вечеру демонстрация закончилась, и мы сложили плакаты и лозунги, свернули знамёна, отнесли их в школу. Я уже собралась идти домой, как вдруг заметила, что Петя куда-то исчез. Заглянула в учительскую. Там его не было. Зашла в географический кабинет — и там его не нашла. Не было его ни в спортзале, ни в пионерской комнате. Может быть, он в нашей группе? Да, он был там. Один! Стоял спиной ко мне посредине комнаты, опустив голову. Я хотела крикнуть: «Петя, что ты здесь делаешь?» — но застыла с открытым ртом. Петя вытащил из кармана кошелёк, раскрыл его и вынул трехрублёвую бумажку. Потом медленно подошёл к ящику, постоял несколько секунд в раздумье и опустил в узкую щёлочку ящика три рубля. А я, сама не знаю почему, не позвала Петю, а тихо на цыпочках вышла из группы и бегом бросилась домой.

— Ну вот, — сказала я сама себе. — Ну вот и пропала наша лодка.

И мне захотелось плакать. Но совсем не из-за того, что погибла наша мечта и не будем мы теперь плавать по морям и океанам, а отчего-то другого, непонятного и хорошего…

На заседание совета отряда пришла учительница второй группы Елена Константиновна.

— Ребята! — сказала она. — Мы организовали три октябрятских звёздочки. Нам нужен вожатый. Выделите, пожалуйста, хорошего пионера…

Мы задумались.

— Желательно, чтобы он умел петь и играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, — продолжала Елена Константиновна. — И вообще, чтобы он был весёлым человеком.

— У нас есть такой, — нерешительно проговорил Дима. — Очень весёлый человек… На всех инструментах играет — на бутылке, свистульке, гребешке, в общем, на чём хотите…

Мы, члены совета, сразу поняли, кого имеет в виду наш председатель, и недоумевающе переглянулись.

— Кто же это? — спросила Елена Константиновна.

— Черепанов Владимир.

У Елены Константиновны сделалось испуганное лицо.

— Это Вовка, что ли? Тот, которого вы называете Черепком? Тот, который на руках ходит, учителям грубит и вообще самый недисциплинированный ученик?.. Да ты что, Дима, смеёшься?..

— Нет. Я вполне серьёзно. Я считаю, что, если мы дадим ему эту почётную нагрузку, он исправится.

— Что ж, возможно. Раз вы так считаете…

Елена Константиновна не ожидала, что дело примет такой оборот.

На другой день октябрята, не дождавшись, когда вожатый придёт к ним, сами прибежали в нашу группу после первого урока.

Вовка в это время ползал на четвереньках под партами. За ним с веником в руках гонялась дежурная по классу. Из-под парт доносился то собачий лай, то мяуканье. Октябрята с интересом наблюдали за этой сценой.

Наконец, Вовка, весь взъерошенный и растрёпанный, вылез.

— Это… Это ваш вожатый, ребята-октябрята, — отрекомендовала я и отошла в сторонку.

Ничуть не смутившись, Вовка поздоровался с каждым из октябрят за руку и сказал:

— Да, я ваш вожатый. Я вас буду воспитывать. И вы должны меня слушаться. Ясно? Иди сюда! — подозвал он мальчика Сашу. — Скажи, почему так гладко, а так нет? — И он провёл ладонью по его лицу от лба до подбородка и в обратном направлении.

Это была старая и не очень умная шутка, но Саша всё же вежливо улыбнулся и сказал:

— Не знаю.

— Тогда, может быть, дать вам, ребятушки, «солдатского хлеба»?

Это была ещё более старая и ещё более глупая шутка.

— Не надо! Не надо! — закричали октябрята и бросились наутёк.

— Это безобразие! — возмутилась я. — Разве мы для этого тебя назначили вожатым?

— Не вмешивайся, пожалуйста, — сказал Черепок. — Дети должны знать, что я не считаю себя вождём, я человек скромный, одним словом, «свой в доску», и вообще, это мой метод. Дальше всё пойдёт как по маслу.

И пошло как по маслу.

На другой день Черепок ушёл с последнего урока.

— Пойду организовывать младенцев, — сказал он старосте Вере.

Но не успел прозвенеть звонок с урока, как в класс к нам ворвались октябрята. И все вместе затараторили:

— Где наш вожатый?

— А мы его ждали-ждали целый урок.

— Он обещал нас на Владимирскую горку повести!

— Он сказал — будем на бутылках и на гребешках играть.

Мы не знали, как оправдаться. Когда на следующее утро Черепок явился в школу, его загорелое лицо красноречиво подтвердило наши подозрения.

— Я так и думал! — возмущённо вскричал Дима. — На Днепре был, на лодке катался?!

Ничего подобного! Я был с этими… с октябрятами… Так устал, так устал от этой ответственной нагрузки.

Чем ярче светило солнце и становилось теплее, тем Черепок стал чаще уходить на Днепр. Он пропускал уроки, хватал «неуды» и в ответ на упрёки учителей нахально оправдывался:

— Понимаете, у меня ответственная общественная нагрузка! Воспитание младшего поколения.

Мы возмущались Черепком, вызывали его на совет отряда, стыдили. И так мы были злы на него, что один случай, может быть не очень уж значительный, окончательно вывел нас из терпения. Черепок любил семечки. Он потихоньку щёлкал их на уроках, складывая шелуху в карман, на переменках, на улице, дома, — губы его постоянно были в движении. Как мы ни объясняли Вовке, что в стране объявлена культурная революция и щелкать семечки — это значит позорить пионерское звание — ничего не помогало. Вовка говорил, что это экономно и семечки заменяют ему обед, завтрак и ужин.

Как-то раз, на переменке, мы гуляли во дворе. По обыкновению, у Вовки карманы были набиты — в одном семечки, в другом — шелуха. Вовка прогуливался взад и вперёд, щелкая семечки и размышляя о том, под каким предлогом удрать с урока.

— Вова! — окликнула его октябрёнок Оля.

— Вова! — она стала перед ним, даже на цыпочки приподнялась, чтобы посмотреть ему в глаза, и тоненьким голоском пропищала:

— А разве пионеру можно есть семечки?

— Много будешь знать, скоро состаришься, катись отсюда, — рассердился Вовка.

Обиженная девочка убежала. Тогда Черепок сжалился, догнал её и насыпал полную горсть семечек.

— Видели, как она меня обожает? — спросил он нас.

— Да. Видели, — мрачно ответил Димка.

На этом педагогическая карьера Черепка закончилась. Мы освободили его от нагрузки вожатого октябрят и поставили ему на вид.

— Напрасно, — говорил Вовка. — У этих октябрят ни с кем не будет таких демократических отношений, как со мной. Лучшего вожатого вы не найдёте!

На экстренном совете отряда мы долго обдумывали вопрос: кого назначить вожатым октябрят?

Дима, наш суровый председатель, взял слово и, откашлявшись в кулак, сказал:

— Товарищи! Вы знаете, что международное положение сейчас очень напряжённое. Вы знаете, что Чемберлен послал нам ноту о разрыве дипломатических отношений. Капиталисты угрожают войной Советскому Союзу. Все свои силы и знания мы должны отдать укреплению обороноспособности нашей страны. Поэтому вожатым октябрят нужно назначить человека с военной подготовкой.

Мы все посмотрели на Сеню Линько. Он недавно начал заниматься в стрелковом кружке, кроме того, хорошо шагал в строю. Следовательно, именно его нужно было считать «человеком с военной подготовкой». Сеня покраснел от удовольствия, услыхав такую характеристику своей персоны, вскочил с места, и мы ещё не успели обмозговать это предложение, а он уже радостно кричал:

— Я согласен! Я начну военизацию. Я им покажу, этим октябрятам!

И начал. В отличие от Черепанова, Сеню обуревала жажда деятельности.

На другой день он созвал всех своих октябрят, повёл в зал и выстроил в ряд.

— Смир-ну-у! — оглушительно скомандовал Сеня, делая ударение на последнем слоге — «ну»… — Итак, я ваш вожатый! У нас должна быть железная дисциплина. Как в Красной Армии. Ясно?

— Ясно!.. — нестройно отозвалось несколько голосов.

— А теперь — направу! — снова загремел Сеня. — Раз-два, раз-два!

Ребятам это понравилось, и они весело шагали, потихонечку переговариваясь.

— Отставить разговорчики! — заорал Сеня. — На месте стой. Оля, выйди из строя!

— Я больше не буду, — бледнея, пролепетала Оля.

— На первый раз прощаю. Ну пошли, шагом марш.

Наконец, уставший от крика и вспотевший Сеня присел на низенькую скамейку. Ребята врассыпную бросились за ним.

— Кто нарушил строй? — гневно прокричал Сеня. — Встать на место и продолжать маршировку. Ать, два! Ать, два! — командовал он, сидя на скамейке, вытянув ноги. — Я уже закалённый, мне можно и отдохнуть немного. А вот вам нужно закаляться с детских лет.

На другой день Сеня с торжествующим видом сообщил нам:

— У меня дисциплинка — во! А как они меня боятся, если бы вы знали, просто дрожат от страха. Вы увидите, как я их закалю!

На очередном сборе он рассказал октябрятам о тайном революционном обществе в Китае, которое борется против богачей и капиталистов. Называется оно «Красные пики». Оказывается, в «Красные пики» не так-то легко поступить. Члены этого общества должны быть закалёнными и крепкими. Даже зимой, на холоде, новичок должен раздеться донага, облиться холодной водой и тут же выпить четыре-пять кружек холодной воды.

— К чему я это говорю? — спросил Сеня. — К тому, что вам нужно брать пример с членов общества «Красные пики». И тоже так закаляться.

— Мы боимся… — заплакали Оля и Поля.

— Отставить слёзы! — грозно крикнул Сеня. — Девчонок это временно не касается. А мальчики, то есть бойцы, я хотел сказать, должны сегодня же дома облиться тремя вёдрами ледяной воды. И сразу же выпить три кружки воды. На следующем сборе доложите мне о результатах. Ясно?..

— Ясно! — не очень дружно отозвалось несколько голосов.

Через несколько дней к заведующему школы явились мамы двух октябрят — Саши и Пети. Они кричали так, что в вестибюле и в группах звенели окна.

— Безобразие! Возмутительно! Мы будем жаловаться в наробраз.

— Мой Сашенька лежит с ангиной.

— А у моего Петеньки грипп. Температура 37,8.

— Саша сказал, что в школе ему велели вылить на себя четыре ведра воды.

— А Петенька пил воду. Кружками из крана. Он потом мне рассказал…

Елена Константиновна прибежала к нам в группу и устроила скандал Сене.

— А ты-то сам обливаешься ледяной водой? — возмущалась она.

— Я и так закалённый, — пролепетал Сеня…

Вся его военная спесь исчезла. Он перепугался не на шутку. Но Петя и Саша, как говорят, слава богу, выздоровели.

Сеню мы единогласно освободили от работы вожатого октябрят.

В третий раз мы подбирали кандидатуру вожатого для октябрят.

— Я думаю, — сказал Дима, — это должен быть человек с солидной политической подготовкой. Что нужно октябрятам? Им нужно политическое образование.

Дима не должен был называть фамилии человека с солидной политической подготовкой. Совершенно ясно было, кого он имеет в виду. Кого же другого, как не Лёню Царенко, редактора газеты «Красный школьник» и знатока эсперанто. Его ораторское искусство хорошо испытала на себе вся школа. Лёня мог закатить речь по любому поводу и говорить без остановки.

— Я буду всеми силами, — пообещал нам Лёня, — добиваться того, чтобы октябрята меня уважали.

Когда Лёня пришёл к октябрятам знакомиться, они играли в кошки и мышки.

— Поиграем мы в следующий раз, а сейчас я вам прочту доклад о текущем моменте, — сказал Лёня.

Ребята уселись, Лёня поправил сползающие на нос очки и начал доклад.

— Гегемония… диктатура… пролетариат… Макдональд, Чемберлен, дипломатическая нота… — сыпал он, как горохом из мешка, увлечённый своим красноречием. Что касается слушателей — о них нельзя было этого сказать. Оля и Поля вынули из сумки «жулики», выковыривали из них изюм и складывали изюминки на кучку. Саша и Петя играли в крестики и нолики, а остальные, положив друг другу на плечи головы, спали.

— Ты поняла мой доклад? — передохнув, спросил Лёня у Поли.

— Гармония… — радостно улыбнулась Поля.

— Я тоже хочу галмонию, — поддержала Оля.

Лёня не слыхал ответа. Вообще, у него была такая черта, — слушал он только себя.

— Вот и хорошо, — похвалил он девочек. — Если вы будете слушать внимательно мои доклады, то скоро придёте на смену нам, старым, утомившимся борцам — то есть пионерам.

Воодушевлённый своей деятельностью, Лёня сообщил нам, что октябрята относятся к нему с огромным уважением.

Мы не разделяли Лёниной уверенности. Наоборот, мы замечали, что малыши как-то сторонятся Лёни, а когда он обращается к ним, лица у них делаются постными и скучными. А вот когда появляется в школе наш старший вожатый Коля — октябрята тут как тут! Облепят его со всех сторон, на шее виснут, за пуговицы его кожаной куртки держатся и, как галчата, галдят.

— Товарищ Коля! Посмотри, какие мы картинки вырезали…

— Товарищ старший вожатый, а я самолёт сделал. Настоящий, из картона… Показать?

— Товарищ Коля! А у дяди Будённого усы досюда?.. Правда? Длинные-предлинные.

— А я песенку выучила!

Нам из-за октябрят просто невозможно было протиснуться к Коле.

Однажды Коля сказал Лёне:

— Скоро Первое мая. Нужно лучших октябрят передавать в пионеры.

— Они ещё недостаточно политически выдержаны, — возразил Лёня. — Я должен им прочесть ещё четыре доклада, провести три политигры и потом экзамен. У меня так запланировано.

Но Лёнины планы были нарушены самым неожиданным образом.

Перед днём Первого мая Коля созвал совет отряда.

— Я прошу поставить вопрос о принятии лучших октябрят — Саши, Пети, Оли и Поли в пионеры, — сказал Коля.

Двери открылись, и друг за дружкой вошли октябрята. Саша держал в руках какой-то рулон. Не дав нам опомниться, он развернул этот рулон и прикрепил его к доске. Это оказалась стенгазета. И какая злая, насмешливая, колючая! Сеня чуть не заплакал от досады, когда увидел карикатуру на себя: он сидит, развалившись на скамейке, и командует: «Ать-два, ать-два…»

Черепок, увидев себя с чернильной татуировкой на руках, и лицом, облепленным семечковой шелухой, растерянно произнёс:

— Смотри. Похоже…

Потом насупился и сразу протянул руку к стенгазете, чтобы сорвать её. А Лёня, узнав себя, покраснел и сказал, что ничего остроумного в этом не видит.

— Спокойно! — произнёс Коля своё излюбленное слово. — А теперь ребята-октябрята расскажут вам, как они подготовились к поступлению в пионеры.

Саша, Петя, Оля и Поля выстроились в ряд и по очереди стали рассказывать нам законы и обычаи юных пионеров. Оля рассказала, что такое пионерский салют и почему мы поднимаем его выше головы.

— Потому что интересы рабочих стран всего мира для нас превыше всего. Ясно? — спросила она Лёню. Изумлённый Лёня открыл рот. Ведь он об этом ничего не рассказывал малышам. Откуда они всё знают?

— Да откуда они всё знают? — уже вслух стали мы удивляться. Ведь по сути у них не было вожатого.

А Коля сидел в сторонке и улыбался. И вдруг нам всем стало ясно. Был у них вожатый, у ребят-октябрят. Да ещё какой хороший!

Майка с дедом варили суп. На столе, покрытом старой клеёнкой, стояла электрическая плитка, а на плитке в кастрюле кипела вода. Дед растирал ложкой муку на клёцки для супа, а Майка чистила картошку.

Когда Майка чистила картошку, дед всегда злился:

— Что ты делаешь — половина картошки пропадает!

Он вырывал у Майки нож и показывал, как нужно чистить. Кожура падала на стол тоненькими, прозрачными, как папиросная бумага, полосками. Ни Майка, ни мама, сколько ни старались — так не умели. А у дедушки были необыкновенно ловкие руки. Он всё умел. Сам построил печурку, сколотил два топчана, а комнату, в которой они жили, поштукатурил и оклеил старыми газетами. Получилось красиво и похоже на обои.

Дед умел удивительно точно делить хлебный паёк, печь из картофельной шелухи вкусные пирожные и выпивать четыре чашки чая с одной конфетой. Конфеты были твёрдые, как камешки, но сладкие. Их выдавали по карточкам вместо сахара.

— Очень удачные конфеты, — говорил дед. — Три часа держишь её во рту, и она не тает.

— А у меня сразу тает, — вздыхала Майка. — Когда кончится война, ты мне купишь килограмм конфет. Я буду их есть целый день. И ночью тоже. Хорошо, дедка?

— Хорошо, — соглашался дед. Вообще, он был добрый. И весёлый. У него была любимая песня «Конница Будённого». Когда они с Майкой варили суп, дед, притопывая левой ногой (правая после ранения на гражданской войне не сгибалась), напевал:

Майка вторила ему тоненьким голоском. И ничуть не боялась, когда дед замахивался на неё и сердито кричал:

— А, щоб тобi добро було! Хiба так чистять картоплю?

Сегодня дед не пел своей любимой песни и не кричал на Майку. Она чистила картошку как попало, но дедушке это было безразлично. Его ловкие руки словно одеревенели. Ложка в муке то и дело падала на пол. Дед, кряхтя, нагибался, поднимал её и застывал на месте, глядя в окно, за которым белел высокий, похожий на пирамиду сугроб.

Майка и дедушка молчали. В крохотной комнате, оклеенной старыми газетами, стояла тишина. Вдруг дедушка вздрогнул. По лестнице кто-то поднимался.

— Она… — прошептал дедушка и выпрямился, как солдат в строю.

— Мама… — ещё тише проговорила Майка и, бросив недочищенную картофелину в кастрюлю, ухватилась худыми руками за край стола.

— Почти пятьдесят градусов, — ещё с порога сказала мама. — Как вам это нравится?

Она сбросила с себя кожушок, тёплый платок и стала растирать лоб и щеку:

— Сегодня суп с клёцками?

Майка и дед не ответили. И не обернулись. Они стояли у столика неподвижно, как часовые. И вдруг маме отчего-то стало страшно. Может быть, от тишины. А может быть, от того, что дед низко опустил седую голову, а у Майки на худенькой спине вздрагивает косичка.

— Что случилось? — тихо спросила мама.

Майка и дед обернулись, и когда мама увидела их лица, она всё поняла…

— Одно слово — он жив?

— Ранен… тяжело ранен, — закрыв лицо руками, затрясся от беззвучного плача дедушка.

— Так что же вы? — отдирая его руки, закричала мама. — Пусть ранен! Пусть без ног, без рук! Только бы жив! Майка, он жив?

Майка глубоко, до боли в груди вздохнула, медленно покачала головой и протянула маме письмо в траурной рамке…

Майка не заметила, как открылись двери и крохотную их комнатушку заполнили люди. Пришли мамины товарищи — врачи и медсёстры из госпиталя, где она работала. Они знали о «похоронной» ещё вчера. Пришла соседка Рашеда и её дети — Маян, Акрам и Флюра. Флюра бросилась к Майке, а Рашеда присела на топчане, где лежала мама, и, поглаживая тёмной рукой её волосы, всё твердила:

— Син должна жить… Син дочку имеешь. Син воинов спасаешь…

«Син» — означало по-башкирски обращение — «ты», и Рашеда почему-то именно слово «ты» всегда произносила на родном языке.

…Утром первым поднялся дед. Надел ватник, шапку, взял авоську и пошёл в магазин отоваривать карточки. Когда он вышел, Майка вскочила с топчана и подбежала к окну.

Сугроб за ночь стал ещё выше. Всё вокруг было белым-бело. На крышах домов, на деревьях пушистым сверкающим ковром лежал снег. Дед вышел из дому и в дверях столкнулся с почтальоншей. Майка увидела, как по привычке он нетерпеливо бросился к ней, как, спохватившись, горестно махнул рукой и пошёл вперёд, волоча ногу. В комнате было холодно. Майка прикрыла маму кожушком и начала хозяйничать. Подмела, вытерла пыль, поставила на плитку чайник, подержала зачем-то в руках кирпичик хлеба и положила. Вчера никто из них не притронулся к нему. Не могли.

Почувствовав, как заныло и засосало под ложечкой, Майка отрезала краюшку, посыпала солью и с жадностью стала есть. И неожиданно вспомнился ей один далёкий и жаркий июльский день… Лес. Между двумя соснами привязан гамак, а на гамаке она — четырёхлетняя Майка. У неё нет аппетита, и папа и мама чуть не плачут от горя. Мама держит в руках тарелку манной каши, папа набирает ложкой кашу и пытается всадить ложку Майке в рот.

— Сказку! — требует Майка.

— Жила-была царевна… — начинает папа. — Открой ротик.

Майка с усилием проглатывает ложку каши.

— Дальше!

— Она жила в красивом замке из хрусталя, — подхватывает мама. — У неё была длинная коса. Такая длинная, что этой косой можно было трижды обернуть всё государство… Съешь ложечку — это будет пятая ложка и — конец.

— Сказку! — вертит головой Майка.

— Косу царевны носили двадцать слуг. Но она была такая тяжёлая, что они едва справлялись со своей работой…

…Майка так задумалась, что не слыхала, как вошёл дедушка.

— По двадцатому талону сегодня давали овсяную крупу, — сказал дед.

— Я сварю кашу.

Он стал разгружать авоську и выкладывать продукты. Но всё сегодня валилось у него из рук. Пристроив кое-как покупки, дед сел возле мамы на топчан и взял её за руку.

— Поешь, Леночка, прошу тебя…

Мама приподнялась и невидящими глазами посмотрела на дедушку.

— Хорошо.

Они ели молча, не глядя друг на друга, с трудом глотая овсяную кашу, которая ещё два дня назад казалась бы им удивительным лакомством.

— Може, я её недоварил, — нарушил молчание дед. — Дуже твёрдая она.

Дед полез в карман за платком и вместе с платком случайно вытянул фотографию. Это была Майкина фотография. Дед собирался отправить её папе на фронт, чтобы папа посмотрел на свою дочку и увидел, что косу ей не остригли. Папе нравилось, когда у девочек длинные косы. Её сохранили благодаря деду. Это было нелегко. Они получали только по одному куску мыла в месяц, воду нужно было приносить из проруби, миски у них не было. Но каждую неделю дед аккуратно мыл Майке голову под рукомойником, который сам соорудил. Майкина коса была гордостью деда… Ещё вчера утром, до того, что принесли «похоронную», дед хвастливо говорил:

— Если б не я, чёрта лысого была бы у тебя коса… Давно бы под первый номер остригли. А теперь хай батька любуется…

Фотография выпала из кармана, дед поднял её, отодвинул тарелку с недоеденной кашей и опустил голову на руки. Мама встала и начала одеваться.

— И я с тобой, — вскочила Майка, — подожди меня, я быстро…

Она надела валенки, поверх фланелевого платья свитер, сверху повязала пионерский галстук. Пальтецо у Майки было демисезонное, но дед подбил его толстым слоем ваты, и теперь Майке не страшны были уфимские морозы.

До госпиталя, где мама работала хирургом, было недалеко.

Вестибюль, в котором еще несколько дней назад стояли скамьи и тумбочки с цветами, теперь был заставлен койками. На койках лежали раненые.

К маме подошла старшая сестра, у неё было озабоченное усталое лицо.

— Сегодня с фронта прибыли, — взволнованно сказала она. — Ночью ещё одна партия прибудет. В операционной вас ждут, Елена Ивановна. Три тяжёлых случая…

Она погладила Майку по голове:

— А ты к «своим» пойдёшь, Майка, или в клубе посидишь?

— К своим, — Майка сняла пальто, платок и поднялась во второй этаж. По привычке постояла возле седьмой палаты, потом тихо постучалась.

Почему-то все, за исключением майора Тимофея Тимофеевича, уже спали. Майор сидел на койке и, подперев искалеченной рукой седую, ещё больше обычного взлохмаченную голову, смотрел в угол палаты. Там стояла новая, четвёртая койка, на ней лежал худой черноволосый человек. Разметавшись в жару, он бормотал что-то бессвязное.

— Лётчик, — кивнул головой майор. — Температура сорок…

— Иди сюда…

Тимофеевич внимательно и печально смотрел на Майку. Он тоже знал о «похоронной».

— Майка! Эх, Майка, — сказал Тимофеевич и единственной своей рукой прижал к себе девочку.

— Воды… пить, — еле слышно прошептал лётчик.

Майка дала ему напиться, поменяла компресс.

Лётчик открыл глаза, вопросительно посмотрел на Майку.

— Кто ты?

— Я… сандружинница.

Он заметался, срывая с головы компресс.

— Ой, что вы делаете, дяденька! Нельзя. А если вы… Если ты (Майка незаметно перешла с ним на ты), если ты не будешь слушаться, я позову самого главного врача.

Лётчик тихо застонал.

— Дяденька, — улыбнулась Майка. — Послушай сказку. Интересная. Хочешь?

— Давай.

Майка села на стул рядом с его койкой:

— Жила-была царевна. Она жила в высоком хрустальном замке. У неё была коса — такая длинная, что ею можно было трижды обернуть государство. И такая тяжёлая, что двадцать слуг не могли удержать её… Понимаешь?

— Понимаю, — ответил лётчик и снова спросил:

— Ты кто?

— Я ведь тебе сказала — сандружинница.

— Жила-была царевна… Царевна-сандружинница, — засыпая, пробормотал лётчик.

Сидя на стуле рядом с его койкой, скоро заснула и Майка. Ей снился смешной и добрый сон. Она идёт по улице, а навстречу ей шагает хлеб. Круглый, довоенный хлеб, с большими руками и ногами. А на ногах у него солдатские сапоги…

Когда рассвело, в седьмую палату пришёл комиссар госпиталя.

— Товарищи! — радостно крикнул комиссар. Товарищи, братцы, проснитесь! Большая победа!

Тимофеевич оборвал храп, протёр глаза и подскочил на койке. Проснулись и остальные:

— Фашисты разгромлены под Москвой. Братцы, дорогие!

И тут комиссар увидел Майку.

Он поднял её, спящую, на руки и понёс.

Седой Тимофеевич из Полтавы, танкист Бикбулатов, моряк Володя и лётчик Виктор смотрели, как комиссар несёт на руках девочку — с длинной косой, в пионерском галстуке и в больших солдатских валенках.

Ральфа провожали мама, папа, бабушка, дедушка, две тётушки и соседка Анна-Луиза. Чтобы не целоваться с ними, Ральф быстро шмыгнул в вагон, и оттуда его уж невозможно было выманить.

«Хоть бы скорее тронулся поезд», — думал Ральф. Ему было неудобно, что такого взрослого парня провожает столько родственников. Он невпопад отвечал на их вопросы, нетерпеливо барабанил по окну и то и дело поглядывал на часы. Вдруг Ральф увидел на перроне девчонку в клетчатом платье, в синем пионерском галстуке. За плечами у неё висел рюкзак. Она была рослая и лобастая, с толстой рыжей косой. Девчонка шагала, гордо задрав голову и чётко отбивая шаг, словно солдат на марше. За ней следовала толпа родственников. Их было вдвое больше, чем у Ральфа. Мама, папа, старички, старушки, тётушки и дядюшки. Одного старенького инвалида везли в коляске. Высокая и худая, как жердь, дама вела на поводке мордатого мопса. Две краснощёкие девочки прижимали к груди букеты. В общем, это было похоже на демонстрацию.

У вагона, в котором находился Ральф, девчонка остановилась.

— Ауфвидерзеен! — сказала она.

И тут началось. Каждый подходил к ней, целовал и давал дельный совет:

— Брунгильда, будь умницей!

— Брунгильда, не забывай папу и маму!

— И дедушку Лео!

— Брунгильда, помни о сестричках!

Когда Брунгильда вскочила в вагон, родственники, осыпая её напутствиями и размахивая термосами, бутербродами и цветами, ринулись за ней. Оказалось, её место рядом с Ральфом. Брунгильда села за столик, разложила на нём бутерброды, кульки с конфетами и стала есть.

— О, Брунгильдочка! У тебя есть кавалер! — пропели две старые тётки, обмахиваясь веерами. Простите, молодой человек, откуда вы?

— Из Кодбуса… — дружелюбно отозвался Ральф.

— Как это мило! А мы из Фалькенберга!

Но тёток отстранил папа. Ему не терпелось выяснить более важный вопрос: куда едет Ральф?

Оказалось, туда же, куда и Брунгильда:

— В Советский Союз! В пионерский лагерь Артек.

— О, прима! — просиял папаша Брунгильды. — Они едут вместе!

— Они едут вместе! — восторженно простонали тётки и с этой минуты уже не закрывали ртов:

— Как Брунгильдочке повезло! Они доедут вместе до Берлина, затем до Москвы, а там… до этого самого Артека. Ральф настоящий мужчина! Это видно сразу. Он должен защищать везде и всюду свою землячку — она ведь впервые отправляется в такое далёкое путешествие. Он должен дать слово, что будет её защищать…

Ральф мельком взглянул на Брунгильду. Она деловито жевала бутерброд и ко всему происходившему вокруг относилась, по-видимому, с полным равнодушием.

Наконец паровоз загудел, и поезд тронулся Ральф и Брунгильда подошли к окну.

— Ауфвидерзеен! Ауфвидерзеен! — закричали на перроне. Старичок-инвалид, сидящий в коляске, поднял вверх руку, сжатую в кулак, обе мамы дружно всхлипнули, бабушки замахали платками, а дедушки шляпами. Можно было подумать, что Ральф и Брунгильда отправляются на фронт, а не на поправку и на отдых в чудесный пионерский лагерь.

Когда родственники исчезли с горизонта, Брунгильда достала из кулька третий бутерброд. Расправившись с бутербродами, она взялась за печенье, а после этого выдула целый термос кофе.

«Удивительно! — подумал Ральф. — Так много ест и не толстая».

Когда все кульки и корзинки были очищены от снеди, Брунгильда успокоилась.

— Кто ты? — обратила она, наконец, внимание на Ральфа.

Так как он вопроса не понял, Брунгильда уточнила:

— Ты бегун или пловец? Ни то и ни другое? Так ты, должно быть, волейболист или баскетболист? Тоже нет? Гм… Значит, у тебя разряд по гребле или по хоккею?

Перечислив все виды спорта и получив на всё отрицательный ответ, Брунгильда оторопело посмотрела на Ральфа и неожиданно расхохоталась… Затем также внезапно оборвала смех, расстегнула свой рюкзак и, достав оттуда коробку, протянула её Ральфу.

— Вот за что меня послали в Артек!

Ральф открыл коробку и… глазам своим не поверил. Оказалось, что эта прожорливая девчонка была обладательницей целых семи дипломов — за прыжки и бег на большие дистанции. Кроме того, она имела звание чемпиона города Фалькенберга по плаванию. И хотя Ральф был человеком скромным, но всё же и он решил отрекомендоваться.

— А я председатель совета отряда. Наш отряд занял первое место в городе по сбору металлолома.

— Сколько вы собрали? — осведомилась Брунгильда.

— Четыре тонны.

— Неплохо… Ведь одна тонна — это 300 холодильников и 900 стиральных машин.

«Видно, деловая девчонка, — подумал Ральф. — А главное, без всяких фокусов и кокетства. Защищать её! Да такая десять раз даст сдачи любому мальчишке».

— Когда я получила путёвку в Артек, — сказала Брунгильда, — мои тётки Амалия и Тереза целый день плакали: «Боже мой! Разве можно в такую даль отпускать ребёнка». А дядя Отто (Ты его видел. Он в коляске сидел) как крикнет на них: «Замолчите, старые притворщицы! Вы ведь прекрасно знаете, что Брунгильде там будет хорошо. Ей выпала великая честь — она одна от нашего города едет в Союз».

— Дядя Отто молодец! — похвалил Ральф.

— Дядя Отто много страдал, — вздохнула Брунгильда. — Он коммунист. Десять лет в тюрьмах и концлагерях провёл. Его жену — тетю Хильду гитлеровцы тоже бросили в концлагерь. В Равенсбрюке.

Брунгильда помолчала.

— Тетю Хильду расстреляли в сентябре 1944 года. Ночью. А дяде Отто удалось бежать. У него сейчас ноги парализованы. Он очень болен. Но ты не думай, дядя Отто никогда не жалуется… Когда я путёвку получила, дядя Отто целый вечер пел песню итальянских революционеров, которую он впервые услыхал в Артеке.

— Он… В Артеке? — не понял Ральф.

— Да. Дядя Отто совсем не старый. Просто он так выглядит. В тридцатом году он был спартаковцем и приехал с делегацией в Артек. Однажды они пошли все вместе в поход. На одну гору. Дядя Отто забыл, как она называется. А песню помнит. Бандьера Росса.

Брунгильда выпрямилась, сжала правую руку в кулак и запела:

«Вполне нормальная девчонка, — подумал Ральф. — Простая и весёлая, как парень».

Он стал рядом, тоже сжал руку в кулак и стал подпевать:

Щеку Ральфа смешно щекотали рыжие вихри Брунгильды. Но ему это нравилось. И ещё Ральфу нравились большие веснушки на лбу Брунгильды.

— Я хочу тебе задать один вопрос… — начал Ральф.

Брунгильда с любопытством взглянула на него.

— Видишь ли… Я не знаю, как ты на это посмотришь. Но мне, конечно, хотелось, чтоб ты… чтоб ты отнеслась к этому положительно.

— Ну, — нетерпеливо перебила Брунгильда.

— Видишь ли… Может быть, тебе это покажется странным… В сущности, мы ещё так мало знакомы, и, конечно, у меня нет оснований. Но… В общем, я предлагаю тебе… тебе дружить со мной. Ты согласна?..

Брунгильда расхохоталась.

— И всё? Конечно, согласна.

Определённо, она была мировая девчонка!

— Мы будем в Артеке всё время вместе. Куда ты — туда и я! Клянусь! — торжественно и высокопарно произнёс Ральф.

…В Берлин они приехали вечером. На вокзале их уже ждали пионеры из разных городов республики, награждённые путёвками в Артек. Вместе со своим вожатым, товарищем Францем, они сели на поезд «Берлин — Москва» и через три дня прибыли в Артек.

И тут произошло неожиданное. Едва Ральф ступил на землю Артека, как он тотчас же забыл о своей торжественной клятве. Он забыл о Брунгильде, о её веснушках на выпуклом лбу, о том, как стояли они рядом у окна вагона и пели песню «Бандьера Росса». Ральф забыл обо всём на свете. Потому что он обалдел от впечатлений. Да. Такое бывает. Ральф ходил с открытым ртом, растерянно улыбался и время от времени дёргал себя то за нос, то за ухо. Не сон ли это? Нет, не сан. Всё было настоящее, реальное: море — огромное, синее, посылавшее к берегу шумливые волны. Можно было броситься в море с разбега и поплыть. Можно было сесть на легкокрылую яхточку с белым парусом и, покачиваясь на волнах, напевать весёлую песенку. А горы? Это только издали кажутся они нарисованными. Горы — настоящие. У подножья одной из них и приютился Артек. Ральф подумал о том, что гора эта похожа на огромного медведя, жадно припавшего мордой к морю. Оказалось, она так и называется — Медведь-гора, по-татарски — Аю-даг. А вот справа в море торчат две одинаковые горы. Близнецы прямо — и всё. Так и есть. Они называются Близнецами. По-татарски — Одалары.

Ральф не знал, на что раньше ему смотреть — на горы или же на море, на стройные кипарисы или на ребят. Пожалуй, это было самое интересное. Белокурые, с глазами цвета весеннего неба финки, смешливые кудрявые французы, русые чехи, скуластые смуглолицые крепыши — корейцы, и советские ребята — все совершенно разные, не похожие друг на друга.

Ральф застыл на месте, увидев маленькую узбечку Мухамад, и не может оторвать глаз от её смуглого лица, бархатной вышитой тюбетейки, а главное — от косичек. Эка невидаль — косички, скажете вы. Что, Ральф у себя в Германии косичек не видел? В том-то и дело, что таких не видел. Ведь у Мухамад их целых двадцать семь! Вот французский мальчик Ричард подбежал к Мухамад и, как ни в чём не бывало, даже не спросив у Мухамад разрешения, начинает пересчитывать её косички, при этом каждую он слегка дёргает.

И Ральф не устоял. Он подошёл к Мухамад, вежливо поклонился и попросил переводчицу передать Мухамад, что, если она не против, он тоже хотел бы пересчитать её косички. Мухамад рассмеялась и сказала, что она не против. Ричард стоял слева. Ральф подошёл справа и, осторожно прикасаясь к чёрным и тоненьким, упругим, как проволока, косичкам Мухамад, стал считать:

— Айн, цвай, драй, фир…

Мало двух глаз, чтобы увидеть все артековские чудеса! А какую память нужно иметь, чтобы запомнить множество новых, неизвестных слов на французском, чешском, китайском, корейском языках! Впрочем, самые необходимые в Артеке русские слова. Они как салют! Скажешь их — и тебя все поймут и улыбнутся радостно в ответ. «Будь готов! Всегда готов!» И вот эта дружная фраза, которую хором скандируют пионеры: «Большое пионерское спасибо!» Или же: «Ленинцы — артековцы молодцы!»

Ох, трудно это повторить! Но Ральф старательно выговаривает:

— Молёдци… молёдци…

Настал вечер. Он зажёг в небе зеленоватые звёзды, простелил на море лунную дорожку. Тихо перешёптывались кипарисы. Отряды выстроились на линейку. Медленно спустилось алое знамя. Пионеры всех стран дружно произнесли по-русски коллективную речёвку:

— До самого утра… — повторил Ральф, идя к себе в палатку.

Рано утром весёлый горн разбудил артековцев. Ральф протёр глаза, быстро вскочил и выбежал из палатки. Перед ним стояла Брунгильда в панамке, надвинутой на лоб. Брунгильда держала за руку маленькую чёрненькую девочку.

— Это моя подруга! — Брунгильда победно взглянула на Ральфа. — Это моя лучшая подруга Наталка. Полтава… Полтавка…

И Брунгильда захохотала, всё время повторяя эти два слова: Наталка Полтавка.

«Вероятно, Наталка — имя, а Полтавка — фамилия», — подумал Ральф.

— Айн момент, — вежливо начал он. Ральфу хотелось выяснить — правильно ли он догадался. Но Брунгильда нетерпеливо махнула рукой и убежала со своей новой подружкой.

А Ральф… Ральф ни капельки не огорчился. Он увидел ребят с альбомами. Ему объяснили, что это филателисты. Каждое утро они собираются на большой костровой площадке, где обмениваются марками. Ральф побежал в свою палатку, достал из рюкзака альбом с марками и помчался на костровую площадку. Ребята здесь расхаживали взад и вперёд, громко выкрикивая названия марок на разных языках. Почему-то Ральфу сразу же бросился в глаза черноглазый, вихрастый паренёк, похожий на цыганёнка.

— Во! — сказал он и показал Ральфу марку с изображением первого космонавта Юрия Гагарина.

— О! Прима! — радостно воскликнул Ральф и показал свою марку — чемпион олимпийских игр.

— Можно меняться, — согласился чернявый и отрекомендовался:

— Я — Лёшка.

— Ральф! — ткнул себя пальцем в грудь Ральф.

Они пошли по дорожке, оба очень довольные состоявшимся обменом. Похлопывая друг друга по спине, они весело болтали. Выглядело это так.

— Ральф — Лёшка!

— Лёшка — Ральф!

С того вечера щупленький, белобрысый Ральф из Кодбуса и Лёшка из Чернигова — черноглазый крепыш, похожий на цыганёнка, — стали неразлучными друзьями.

Утром, когда первые лучи солнца золотили горы, Лёшка со своим рыболовным снаряжением вырастал перед палаткой Ральфа и тихо звал:

— Гут морген! Вставай!

Заспанный Ральф выползал из палатки и улыбался до ушей — солнцу, горам и прежде всего своему лучшему другу — Лёшке. Они шли к морю, садились в лодку и забрасывали удочки. Когда клевало и попадалась даже самая маленькая рыбёшка, Ральф хлопал в ладоши и громко кричал:

— Ура! Спасибо! Большое пионерское спасибо!

— Всю рыбу располохаешь мне! — сердился Лёшка и говорил по-немецки:

— Штиль! А то не возьму тебя с собой больше.

Впрочем, Лёшка никогда не приводил своих угроз в исполнение. Всегда и везде Ральфа и Лёшку видели вместе: на рыбной ловле, в морском клубе, в клубе филателистов, на вечерних кострах и прогулках.

Лёшка обычно держался степенно и больше помалкивал, а Ральф тараторил без умолку:

— Смотрите, чайка полетела!

— Краб! Я поймал краба!

После «абсолюта», что на языке артековцев означает «мёртвый час», Ральф и Лёшка отправлялись на прогулку. Вот и сейчас шагают они в обнимку по усыпанной гравием дорожке.

— Добрый вечер! — обращается ко всем встречным Ральф.

До вечера ещё далеко. Но Ральф на многих языках выучил два этих слова, и ему хочется блеснуть своими познаниями.

— Юве хулиа! — приветствует он двух финских пионеров.

— Ештыш янош! — это Ральф кричит толстому венгерскому мальчику.

Двое болгарских ребят, бегущих наперегонки, остановились и здороваются с друзьями.

— Добр вечер, другари! — вежливо отвечают Ральф и Лёшка.

А вот вприпрыжку бегут Брунгильда и Наталка. Брунгильда размахивает толстым конвертом, облепленным марками.

— Письмо! Из дому!

Преградив Ральфу дорогу, она повелительно говорит:

— Стой! Слушай!

И прежде, чем Ральф успел ответить, Брунгильда достала из конверта письмо и стала его читать. Писали все домочадцы.

— «Сообщи подробно, из чего состоит завтрак, обед и ужин», — требовала мама. «Если хочешь быть здоровой, спи после обеда», — советовал папа. «Ах, какие мы устроили именины тёте Терезе, — восхищалась тётя Амалия. — Я подарила ей чулки и прелестные перчатки, а дядя Отто… Впрочем, мне некогда. Бегу варить кофе. Пусть дядя Отто сам тебе напишет».

— Айн момент… — Ральф увидел Мухамад. Она важно шествовала, прижав к груди ежа. Лёгкий ветерок развевал двадцать семь косичек. За Мухамад следовал бельгиец Даниэль. Аккомпанируя себе на мандолине, он напевал, смешно коверкая русские слова:

— Айн момент! — нетерпеливо перебил Ральф Брунгильду. Он не понимал, зачем она читает эту чепуху: прелестные перчатки, именины, старые тётки — чёрт знает что!

— Прошу извинения, — решительно сказал Ральф, — но мне очень некогда. Даниэль обещал научить меня играть на мандолине.

— Подождёшь! — Брунгильда нахмурила рыжеватые брови. — Послушай, что пишет дяде Отто…

И не дав Ральфу опомниться, она прочитала:

— «Я вспомнил! Брунгильдочка, я вспомнил, наконец. Роман-Кош называется гора, на которой мы сидели однажды вечером. Я, Хильда и наши друзья, советские пионеры. Через много лет, в Равенсбрюке, за колючей проволокой, мы с Хильдой часто вспоминали тот вечер в Крыму…» Остальное тебя не интересует, — спрятав письмо в карман, оборвала Брунгильда. — Главное… Главное то, что завтра мы идём… Не смотри на меня, как телёнок. Завтра мы отправляемся в поход на Роман-Кош. Вот какое совпадение!

— Да. Вот какое совпадение! — повторила Наталка. — Запишись у Рудольфа. Он будет командиром нашего отряда.

Не дослушав Наталку, Ральф помчался к вожатому чешских пионеров:

— Я и Лёшка… запиши! — потребовал Ральф.

А на рассвете пятнадцать артековцев вышли в поход на гору Роман-Кош. Впереди шагал командир отряда весельчак и спортсмен Рудольф Влучек. За ним Магда — санитарка. Через плечо у неё висела сумка с медикаментами. Брунгильда несла мешок с провизией и ни за что не хотела никому его уступить.

— Мне не тяжело! — упрямо повторяла она. Настроение у Брунгильды было немного испорчено. Дело в том, что повар поджарил для туристов целую гору чебуреков, а они впопыхах забыли их взять.

— Ох, какие это были чебуреки! Румяненькие, с поджаристой корочкой! — сокрушалась Брунгильда.

— Ничего! У нас ведь ещё есть вкусные вафли… — утешала её Наталка.

— Да, правда! — обрадовалась Брунгильда. — Ну их, эти чебуреки.

И, в самом деле, стоило ли горевать о каких-то чебуреках, когда всё было так хорошо, так интересно! Наталка, Лёшка, Ральф собирали цветы для гербария, Магда из Праги и Володя из Воронежа всё время находили необыкновенно красивые камни. Ричард и Даниэль во всё горло распевали весёлую французскую песенку, а пёс Дуглас, которого прихватили с собой польские харцеры Яцек и Владек, бодро, заливисто лаял. Владек и Яцек, несмотря на палящую жару, шагали в своей форме: цвета хаки гимнастёрки и короткие штанишки, широкий ремень, к которому прикреплена финка в кожаном чехле. У Владека через плечо висел фотоаппарат ФЭД — премия, которой наградили его в Варшаве за активное участие в обществе «Невидимая рука». Это общество помогало инвалидам и старым больным людям. А Янеку за то, что он сделал модель первого советского спутника, подарили Дугласа. Оба этих мальчика были очень недовольны, когда ребята, обращаясь к ним, называли их настоящими именами. Дело в том, что у каждого харцера есть ещё индейское имя.

— Светлое Перо! Подержи, пожалуйста, мой рюкзак! — говорил Владеку Яцек.

— Хорошо, Соколиный Глаз! — отвечал Владек.

Светлое Перо и Соколиный Глаз честно исполняли обязанности корреспондентов похода. Соколиный Глаз спрятал свою авторучку в карман, а Светлое Перо закрыл фотоаппарат, только когда сумерки окутали горы. Стало прохладно. Налетел порыв ветра. Сверкнула молния.

— Ничего! Не робей, ребятишки. Вот она, вершина. Осталось немного. Доберёмся и…

Рудольф не успел закончить фразы. Могучими раскатами загремел гром, и тяжёлый ливень обрушился на горы.

— Внимание! — спокойно произнёс Рудольф. Он обмотал себя верёвкой, кинул конец её ребятам, шедшим за ним. И хотя дождь и ветер вовсю хлестали по спинам и трудно было карабкаться вверх по мокрым скользким камням, — всё равно было очень весело.

— Внимание! Осторожно! — предупреждал Володя.

— По́зор! По́зор! — повторял по-чешски Рудольф.

— Помалу! Обережно! — тихо говорила Наталка Брунгильде, которая тянула её на верёвке вверх. Вдруг Брунгильда споткнулась об острый выступ скалы и упала.

Алёшка и Ральф подхватили её и усадили. Когда Ральф осветил её карманным фонариком, девочки ахнули. У Брунгильды на правом колене чернела ранка, из неё лилась кровь.

Дрожащими руками санитарка Магда достала из сумки бутылку иоду и, вылив её на рану, перебинтовала Брунгильде колено. Брунгильда побледнела, крепко до боли закусила губу, потом громко засмеялась:

— Ой, какие вы смешные и перепуганные. Мне ведь ни капельки не больно. Дай мне, Наталка, пожалуйста, вафлю. А тебе, Магда, — большое пионерское спасибо.

Когда они добрались до вершины, дождь прекратился. Тогда они разожгли костёр, уселись вокруг него и всю ночь пели.

— Я тоже, как дядя Отто… Никогда не забуду об этом походе, — сказала Брунгильда Ральфу.

— И я, — кивнул головой Ральф.

А рано утром участники похода уже стояли на лагерной линейке.

Так шли, нет не шли — летели знойные, пахнущие морем и кипарисом артековские денёчки. И вот настал последний прощальный день. Он совпал с праздником военно-морского флота. Утром на море начался водный праздник. На берегу собрались артековцы, гости из зарубежных стран, моряки. Главный судья объявил соревнования открытыми. И вот, когда первые пловцы — Жан из Франции и Юрген из Чехословакии почти доплыли до цели, из моря вынырнул трезубец.

— Смотрите… смотрите, — закричали ребята.

— Мне кажется, это повелитель морей Нептун, — сказал главный судья. И только произнёс он эти слова, как из глубин морских вынырнул сам грозный владыка морей Нептун. Он был высокий и толстый, с длинной бородой, сплетенной из морских водорослей. На руках и ногах у него были надеты браслеты, а на шее висело ожерелье из морских ракушек.

Нептун взошёл на пирс, и тотчас же его окружила свита — шесть мальчиков и девочек в костюмах из водорослей. Они набросили на своего владыку прозрачный зелёный плащ. Подняв вверх правую руку с трезубцем, Нептун прошёл по пирсу и громовым голосом спросил:

— Кто разрешил начать водный праздник без меня?

— Извините, товарищ Нептун, — робко начал главный судья. — Мы думали…

— Ах, вы думали… — рассердился Нептун. — Слуги мои! Взять его и бросить в море.

Слуги тотчас же исполнили приказание своего повелителя. Бедного главного судью взяли за руки и за ноги и в одежде, в ботинках, бросили в морскую пучину. Впрочем, он скоро выплыл и вышел на мостик. Нептун простил его и произнёс речь, которую по радио передали на всех языках.

— Поздравляю вас с праздником, дорогие пионеры. Соревнования разрешаю начать. Мне очень нравится, когда ребята из разных стран собираются в моих владениях. Я обещаю всем судам, которые приходят сюда с мирной целью, — попутный ветер, а тех, кто несёт войну, буду беспощадно топить.

Никто из артековцев не знал, что Нептуном был один из пионервожатых Артека.

Когда смолкли аплодисменты, Нептун снял с шеи тяжёлое ожерелье из морских ракушек и сказал:

— Этим ценным подарком наградите лучшего пловца.

В воду бросились Лёшка и Брунгильда.

Кто скорее доплывёт до финиша?

Брунгильда плыла легко и уверенно, выбрасывая вперёд смуглые руки.

— Брунгильда! Шнеллер! Гут! Яволь! — кричали немецкие пионеры.

— Молодець, Льошка. Давай! — кричали украинские пионеры.

Брунгильда обогнала Лёшку. Ещё немного, и она будет у финиша…

— Прима! — крикнул Ральф и спохватился. — А как же Лёшка? Неужели он уступит первенство девчонке! Нет, нельзя этого допустить!

И вместе с украинскими пионерами Ральф отчаянно закричал:

— Лёшка! Давай жми!

У Наталки Полтавки голос был звонче:

— Брунгильда! Гут! — надрывалась она.

На берегу сидел гость артековцев — молодой негр из Африки:

— Нехорошо, малтшик и девотчек! — укоризненно сказал он Ральфу и Наталке: — У меня сейчас ухи лопнут.

— Лёшк… — в последний раз крикнул Ральф.

— Брунг… — не докончила Наталка.

Лёшка и Брунгильда доплыли до финиша одновременно.

Вечером, на большой костровой площадке стоял пьедестал почёта. Один за другим поднимались на этот пьедестал самые смелые, сильные и ловкие ребята. На них надевали лавровые венки, красные майки чемпионов. Осталась ещё одна премия — подарок Нептуна — ожерелье из морских ракушек.

— Прошу Брунгильду Цаймер и Лёшу Коваленко к пьедесталу почёта, — сказал судья соревнований. — Они достигли одинаковых результатов, поэтому мы решили ожерелье поделить между ними….

После этого начался большой концерт художественной самодеятельности, а потом — песни. Пели неизменную «Картошку» и «Барабанщика», «Чёрное море» и все артековские песни.

Вдруг чей-то молодой и сильный голос начал!

Это пел гость — молодой итальянский моряк. Тогда все гости и артековцы — советские, немецкие, итальянские, китайские, чешские, корейские пионеры, французские «отважные», польские харцеры — поднялись и, сжав правую руку в кулак, подхватили эту песню о красном знамени, которое ведёт в бой за свободу и коммунизм.

пели иностранцы.

пели русские ребята.

пели Лёшка и Наталка.

А когда закончились торжества и прощальная линейка, Ральф и Лёшка в последний раз прошлись по лагерю.

— Ты слышишь? — Ральф остановился у беседки: — Кто-то плачет…

Мальчики заглянули в беседку и увидели Брунгильду и Наталку. Они сидели на скамеечке, прижавшись друг к другу.

— Как я буду жить без тебя?.. — громко всхлипывала Брунгильда. Мальчики тихо отошли от беседки. И не рассмеялись. И даже не улыбнулись. Потому что, когда такая девчонка, как Брунгильда, плачет, — это не смешно.

Они только крепко пожали друг другу руки.

— Ральф! — проговорил Лёшка.

— Лёшка! — откликнулся Ральф.

И, не сговариваясь, они тихо запели:

Бандьера Росса… Бандьера Росса…

И, не сговариваясь, оглянулись. Зачем? Может быть, им послышались чьи-то шаги?

А может быть, послышалось, будто песню о красном знамени вместе с ними поют немецкие коммунисты — Отто и Хильда?

Он лежал под дубом, укрытый сухими, жёлтыми листьями. Вы бы его не заметили. Ручаюсь. Павка тоже прошёл бы мимо. Но, к счастью, он споткнулся и упал. И тогда Павка его увидел: это был чугунный, изъеденный ржавчиной фонарный столб. Павка вскочил и хриплым голосом крикнул:

— Сюда!

Мы бросились к нему. Одной рукой он поглаживал синяк на лбу, другой — растирал колено. Вид у него был счастливый.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал Павка. — Взгляните на этот столб.

— Колоссально!.. — пробормотал Костя. — Килограммов четыреста, не меньше.

— Ура! — крикнули мальчишки.

— Ура! — подхватили девчонки и заплясали от радости.

С того дня, когда на пустыре за ипподромом мы нашли старый фонарный столб, в жизни нашей школы произошли важнейшие, можно сказать, — исторические события.

Для того, чтобы вам всё стало ясно, придётся рассказать немного о себе и о других участниках этих событий. Я дружу с Лесей Марьянич. Она бы вам тоже понравилась. Ручаюсь. Такая тоненькая, стройная и танцует почти как балерина. Мы так любим друг друга, что даже на минутку боимся разлучиться. А сидим на разных партах. Вот как нам не повезло! С Лесей сидит Костя Молчанов, со мной — Лёшка Майстренко. Раньше у Лёшки была такая манера: когда он обращался ко мне, то всегда смотрел в сторону. И не говорил, как говорят нормальные люди, а рычал:

— А ну встань! Чего расселась!

— А ну сядь! Чего торчишь перед глазами!

Провёл красным карандашом черту на нашей парте и всё время скандалил:

— Убери тетрадь с моей территории!

— Ты поставила локоть на мою территорию!

И Лесе от соседа, от Костички, житья не было. То косицу её в чернильницу обмакнёт, то карандаш нарочно сломает. Не успеет Леся гребешок из портфеля достать, а он уже орёт на весь класс:

— Здесь не парикмахерская! Нечего каждые пять минут причёски делать.

В общем, очень трудно было. Возвращаемся, бывало, с Лесей домой, и настроение такое скверное, такое скверное, что описать невозможно.

— Во всех классах нормальные мальчишки. А у нас ужас какой-то, — начинала я нашу постоянную тему.

— Да, — вздыхала Леся. — Даже причесаться нет возможности. Это твой Лёшка влияет на Костю.

— Наоборот, — отвечала я. — Это твой Костя влияет на Лёшку.

— Ничего подобного! — Леся обиженно надувала пухлые губы. Она не любила, когда ей возражали:

— Я с тобой в ссоре.

— А я уже давно с тобой в ссоре, — сердилась я и переходила на другую сторону улицы. Но через несколько минут Лесе становилось скучно, она подбегала ко мне и очень быстро говорила:

— Знаешь, кто виноват в том, что у нас нет дружбы между мальчиками и девочками? Знаешь, кто? Наш председатель Павка Между Прочим.

Павка Между Прочим — так мы прозвали председателя совета отряда за его привычку на каждом шагу вставлять два этих слова. Павка мечтал стать ракетостроителем и делами отрядными совершенно не интересовался. В последнее время он даже на уроках чертил схемы моделей ракет. А на переменках ходил задумчивый и то и дело советовался с мальчишками:

— Между прочим, Лёшка, как по-твоему, где достать целлулоидные шайбочки?

— Между прочим, если как следует завести винт, модель может аж на пятнадцать метров подняться…

Наша отрядная вожатая, ученица 9 класса Нина Васильченко, была очень недовольна Павкой.

— Что это за председатель! Не энергичный — раз. Рассеянный — два. Вы с ним ни одного порядочного мероприятия не проведёте!

И на наш пятый со всех сторон сыпались упрёки: мы и неорганизованные, и недружные, и недисциплинированные, и так далее, и так далее…

Мне и Лесе это надоело, и однажды после урока мы заставили Павку срочно созвать совет.

— Нужно поговорить о нашей работе, — сказала я.

— И о плохом поведении некоторых мальчиков, — добавила Леся.

— Ладно. Ну как? Все в сборе. Считаю заседание совета открытым, — вяло проговорил Павка.

Я откашлялась, посмотрела в блокнот… Но не успела я рта раскрыть, как Павка ни с того ни с сего сказал:

— Между прочим, я смотрел вчера мировой фильм. «Пылающий остров». О Кубе, о Фиделе Кастро. Вот здорово, скажите?..

— Ага! Мы тоже смотрели. Здорово! — согласились Лёшка и Костя.

— Смотрите, — Павка достал из портфеля карту, разложил её на парте. — Вот она, Куба.

Мы вскочили с мест, склонились над картой.

— Это горы Сьерра-Маэстра, рассказывал Павка. — Здесь Фидель Кастро и его друзья создали повстанческую армию.

— Ага! Их было вначале только девятнадцать человек. Девятнадцать революционеров, — заметил Лёшка.

Мне тоже захотелось вставить несколько слов. И я рассказала об «отрядах юных патрулей», об одном четырнадцатилетием кубинском мальчике, который вместе со взрослыми сражался в горах Сьерра-Маэстра и имеет воинское звание лейтенанта. Здорово, а?

— Здорово, — подтвердил Павка. — Там таких мальчиков тысячи. Между прочим, я читал…

— Я тоже читала… — перебила его Леся. Она не любила оставаться в тени. На минутку Леся задумалась. — Я читала, что при коммунизме во всех домах будут ясли, детские сады и клубы.

— И возле каждого дома, — дополнил Лёшка, — небольшой ракетодромчик.

— А больница? — заметила я. — В каждом доме обязательно должна быть больница.

— Зачем больница? — возмутилась Леся. — При коммунизме больных не будет. Врачи придумают таблетки от всех болезней.

В общем, мы могли бы так до утра болтать. Но кто-то из учителей приоткрыл дверь и заглянул в класс. Тогда мы вспомнили, что уже очень поздно.

Мальчишки вскочили с мест.

— А ну встать, дай пройти! — зарычал, не глядя в мою сторону, Лёшка. Костя толкнул Лесю в бок, и мальчишки, похлопывая друг друга портфелями по спинам, со смехом и с криками «Вива Куба!» убежали.

— Подождите! Мы ведь не обсудили вопрос о дисциплине! — крикнула я.

— И о плохом поведении мальчиков, — повторила за мной Леся.

На другой день к нам в класс явилась вожатая Нина. Мы решили, что сейчас она будет распекать нас за сорванное мероприятие. Но мы ошиблись. Нина сообщила о том, что наша пионерская дружина включилась в сбор металлолома. Пионеры пятого «Б» вызвали нас на соревнование.

— Ну как, согласны? — спросила Нина.

— Согласны, — ответили мы и после уроков отправились на поиски металлолома. Но, как на грех, нам удивительно не везло. Аня и Майя нашли дырявую кастрюльку и несколько консервных банок, Костя подцепил детский совок. Вот и всё. Когда мы со своими убогими трофеями вернулись в школу, весь двор был завален металлоломом. У одной самой большой груды стоял с победным видом председатель совета отряда пятого «Б» Валерий Кононенко. Увидев нас, он стал хохотать.

— Взгляните на этих сборщиков! На двадцать человек — одна банка.

Валерия немедленно поддержали. И нас стали дразнить все, даже самые маленькие:

— Балерина (это адресовалось Лесе), ты не подорвалась?

— Дрессировщик (это касалось Лёшки — он мечтал стать дрессировщиком), кажется, у тебя очень тяжёлый совок…

В газете-молнии, висевшей на двери школы, нас изобразили ползущими на телеге, запряженной ослом. В ракете красовался пятый «Б».

И на следующий день нас постигла неудача. Мы нашли чью-то старую ржавую кровать. Мы думали — она беспризорная, но объявилась хозяйка, забрала кровать, а нам устроила скандал.

На третий день Павка разбил нос, Лёшка поранил руку, а в школу мы принесли всего лишь одно несчастное ведро.

Настроение у всех у нас было ужасное. Вам тоже было бы не очень приятно торчать на телеге с ослом. Ручаюсь.

Я совершенно потеряла аппетит, а Леся даже перестала на уроках причёсываться. По ночам нас мучили кошмары. Каждое утро мы рассказывали друг другу сны:

— Мне снились консервные банки и старые колёса. Будто они танцуют полечку, — говорила я.

— Подумаешь, — сердилась Леся. — Это мне ещё вчера снилось. А сегодня мне спились гвозди.

Всё это продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день на пустыре за ипподромом Павка не обнаружил фонарный столб. Мы, как муравьи, облепили его со всех сторон и насилу сдвинули с места.

— А ну, девчонки, отойдите, — скомандовал Павлик. — Без вас донесём.

Лёшка и Костя принесли деревянные рычаги и подняли столб. Мальчишки несли его, согнувшись, как бурлаки. Павка даже запел басом «Дубинушку».

По дороге мы встретили грузовую машину.

— Эй, ребятушки! — крикнул шофёр. — Давайте подсоблю.

Он остановил машину. Помог мальчишкам погрузить на неё столб и вежливо пригласил нас:

— Садитесь!

Мы с шиком подъехали к самой школе. Изумлённый Валерка молча открыл ворота.

В ту ночь я долго не могла уснуть.

«Мы ещё найдём какой-нибудь клад металлолома, — мечтала я. — Добрый шофёр погрузит в машину вёдра, балки, столбы, рельсы. Мы подъедем к школе, выгрузим всё это богатство на глазах у примерного пятого «Б». Смеялись над нами? А теперь мы над вами посмеёмся — ха-ха-ха!»

Каждый день приносил нам новую удачу. Мы выходили на поиски металлолома не отрядом, как раньше, а звеньями. Одно звено — на Сапёрное поле, другое — в район Суворовского училища, третье — на ипподром.

Каждый день на нашем участке появлялись горы консервных банок, кастрюль, вёдер, старых колёс. Да, мы как следует наладили дело. Павка приспособил для сбора металлолома коляску своей годовалой сестрички Иринки, а Лёшка и Костя — тележку. Вначале над ними смеялись, а потом даже стали завидовать. В коляске и тележке было очень удобно перевозить небольшие вещи — гайки, болты, банки и гвозди.

Однажды Павка сказал:

— Между прочим, я читал в газете о знаменитом сталеваре Герое Социалистического Труда Петре Махоте. Он взялся выплавить в этом году тысячу тонн стали сверх плана. А что, если мы ему отправим свой металлолом?

Это простое, но разумное предложение Павки поддержали не только мы, но и вся наша дружина, не только наша дружина, но и все пионеры Киева.

Вскоре нам торжественно объявили: первое место по сбору металлолома занял наш отряд. Первое место в районе — наша школа, а первое место в городе — наш район.

И вот настал день, который я буду очень долго помнить. В Дарнице на торжественной линейке выстроились победители соревнования. На станции стоял эшелон из двенадцати вагонов, доверху загруженных металлоломом. Под звуки оркестра эшелон тронулся. В Днепропетровск, на завод, где работает сталевар Махота. Сопровождала эшелон делегация из десяти школьников. Среди них был и наш Павка.

…Павка вернулся через пять дней, в воскресенье. Пятый «А» и пятый «Б» в полном составе ожидали его в школьном зале. Когда Павка вошёл в зал, Валерий скомандовал:

— Смирно!

Вытащив из кармана измятую шпаргалку, он приготовился было читать речь, но это ему не удалось. Строй рассыпался. Ребята окружили Павку и, перебивая друг друга, засыпали его вопросами:

— Как наш эшелон?

— Прибыл в полном порядке на территорию завода. Металлолом приняла бригада коммунистического труда товарища Махоты.

— Ты видел его?

— Конечно. Он мне руку пожал… сказал: «Коммунистическое спасибо, ребята, от нашей бригады».

— Это значит, нам… Коммунистическое спасибо? — переспросили Костя и Лёшка. — Здорово всё-таки, а?

— Что же ты видел там на заводе? — спросили я и Леся.

— Между прочим, много интересного. Во-первых, «её огненное величество».

— Ой, что это значит?

— Так рабочие шутливо называют доменную печь. В ней металлурги получают чугун. Из чугуна в мартеновских печах варят сталь.

— Между прочим, Петр Семёнович мне подарок сделал, — с трудом скрывая радостное волнение, сказал Павка.

— Покажи скорее! — потребовали девочки.

Павка открыл свой чемоданчик и вынул оттуда синие защитные очки сталевара.

Несколько минут царило молчание. Потом два отряда — пятый «А» и пятый «Б» в полном составе набросились на Павку и чуть не повалили на пол.

— Дай примерить!

— Что за беспорядок? — рассердился Павка. — Становитесь в очередь.

Пришлось стать.

Когда я и Леся выходили из школы, нас догнали Лёшка и Костя. Они дружески заговорили с нами и спокойно зашагали рядом. Что случилось с нашими мальчишками? Может быть, на них так хорошо повлияли защитные очки сталевара? А может быть, его коммунистическое спасибо?

Лёгкий характер у Лёни Панасюка! Любой другой человек на его месте давно бы возненавидел Костю Мищенко. Уши бы затыкал, чтобы имени его не слышать, глаза бы закрывал, чтоб не видеть его! А Лёня — ничего, терпит.

С утра до вечера — и во дворе, и в доме — Лёня только и слышит:

— Какой замечательный мальчик — Костя!

— Костей мама может гордиться!

— А почему ты с Кости не берёшь пример?

Это говорят во дворе.

Дома вспоминать Костю начинают уже с самого раннего утра.

— Лежишь? — укоризненно качает головой отец, стоя у Лёниной кровати.

Снится Лёне Куба. Вместе с отрядом храбрецов-бородачей поднимается он на высокую горную вершину. Как холодно здесь!

Отец срывает с него одеяло. Лёня открывает сначала правый глаз, потом левый. Ему очень хочется досмотреть сон.

— Ещё пять минут… просит Лёня и, погружаясь в сон, догоняет отряд.

— Вставай!

— Ещё… тяпнимут… — заплетающимся языком бормочет Лёня.

— Вставай! — гремит отец. — Костя уже давно зарядку сделал.

За завтраком Лёне не дают спокойно кусок проглотить.

— Как ты заносил свою форму! — сердится мама. — В один день с Костиной мамой покупали. У Кости она новенькая совсем, а у тебя — тряпка!

Садится Лёня обедать, мама хватается за голову.

— Боже мой! С такими грязными руками за стол! Костя никогда себе такого не позволит!

Вчера играл Лёня с хлопцами в волейбол. Всё было хорошо. Но вдруг, и как это его угораздило, — мяч вырвался из рук и угодил в окно Худолеихе. Выбежала она во двор и давай кричать:

— Это всё он, Лёнька. От него всё зло идёт!..

Мама тоже выбежала во двор, заплатила Худолеихе рубль за разбитое стекло и, затащив Лёню в дом, стала плакать и причитать:

— Почему я такая несчастная? Почему на Костю никто никогда не жалуется?

Лёня виновато молчал. А что он мог возразить? Ведь это правда — на Костю никто не жалуется. Играет и он иногда в волейбол, но с ним никогда ничего плохого не случается. Все шишки валятся на его, Лёнькину, голову.

— Эх… — вздохнул Лёня и сел за стол делать уроки. Когда он выучил географию и решил две задачки, в комнату ворвалась Танька — семилетняя дочка Худолеихи. Захлёбываясь от радости, она крикнула Лёниной матери:

— Тетя Лида! А к вам пионервожатая идёт. На Лёню жаловаться! Ага!

Лёнька шагнул было к Таньке, чтобы дать ей щелчок по лбу, но в это время в двери постучали, и вошла Ася Левицкая — ученица девятого класса, пионервожатая их отряда. Это была худая девушка, в очках, с длинной и тонкой, как нитка, косой.

Отрекомендовавшись Лёниной маме, она села за стол, разложила перед собой конспектик и сказала:

— Я хочу вам сделать небольшой доклад о пионерских ступеньках. Вы не возражаете?

— Что вы! С большим удовольствием… — ответила Лёнина мама.

— Итак, я начинаю. В пионерской организации введены ступеньки. Это перечень умений и навыков, необходимых каждому пионеру. Всего ступенек — три. Первая охватывает пионеров третьих и четвёртых классов. Вторая — пионеров пятых и шестых классов, третья — седьмых и восьмых.

Мама внимательно слушала вожатую, с тревогой ожидая, когда же она начнёт жаловаться на Лёню.

— Так вот, я повторяю, — продолжала вожатая. — Пятые и шестые классы на второй ступени. Цель второй ступени — расширить знания пионеров, привить им трудовые навыки. Для этого завтра, в воскресенье, мы устраиваем выставку самоделок. Каждый пионер обязан принять участие в этом важнейшем мероприятии. Вот, например, Костя Мищенко выпилил из дерева детскую игрушку-клоуна.

Лёнина мама тяжело вздохнула. Она поняла, что вожатая приближается к главной цели своего визита.

— Итак, Костя выпилил клоуна, девочки вырезали бумажные салфетки и вылепили из пластилина зайца и кота. Только ваш Лёня ничего не делает и не хочет выполнять требования ступенек.

Закрыв конспект, вожатая строго посмотрела на Лёню:

— Ты, Лёня, настоящий белоручка. Тебе нужно брать пример с твоего соседа Кости, который прививает себе трудовые навыки.

— Так ведь он образцовый, — спокойно улыбнулся Лёня. — А я отсталый.

— Советую тебе брать пример с Кости! — вожатая церемонно поклонилась Лёниной маме и ушла, держа под мышкой конспект.

— Видишь, какой ты! — с тоской произнесла мама. — Ничего не хочешь себе прививать и требования ступенек не выполняешь.

— Ага! — машинально согласился Лёня. Вообще-то ему было неприятно. Вообще, он обиделся на маму. Слушала, как вожатая на него наговаривает, и ничего не возразила. Белоручка! Смешно просто! Как хотите, называйте его, но только не белоручкой. Кто все стулья в доме починил? Кто окна и двери покрасил? Кто дрова с папой пилит, полы натирает, печку растапливает? А кто две скамейки сколотил для жителей двора? Сидят себе сейчас соседки на этих скамейках, его, Лёню, осуждают. Пусть сидят, ему не жалко. И не хочет он, чтобы ему при жизни памятник за это воздвигли. Но зачем ругать без причины? Впрочем, Лёня долго огорчаться не умел.

— Завтра воскресенье, — вспомнил он, и настроение у него сразу улучшилось. Впереди длинный интересный день. Можно будет отоспаться, погулять, в футбол поиграть.

И, действительно, на следующее утро отец не стягивает с него одеяла, не гремит над его головой: «В школу опоздаешь! Костя уже встал!»

Лёню разбудила… Костина мама. Чуть свет ворвалась она к ним в комнату, держа над головой деревянного клоуна.

— Посмотрите! Это он сам сделал! — гордо сказала она. — Костя не только отличник, Костя…

Лёня перевернулся на другой бок, накрыл голову подушкой. Но пронзительный голос соседки проник сквозь подушку:

— Трудовые навыки, ступеньки… Этот клоун будет сегодня на выставке самоделок…

Лёня сбросил подушку, вскочил с постели. Сон пропал.

Позавтракав, он выбежал во двор. В дверях Лёня столкнулся с бабушкой Верой. Бабушка Вера единственная из всех соседок никогда не ругает Лёню и почему-то никогда не хвалит Костю. Она уже старенькая, но так как у неё для стажа не хватает лет, она работает — продаёт газеты и журналы в киоске на углу Ленина и Владимирской. У бабушки Веры нет ни детей, ни родственников. Когда она болеет, Лёнька бегает в аптеку за лекарствами, приносит ей продукты, поливает цветы в маленьком палисадничке перед её окнами. Бабушка не остаётся в долгу. Она приносит Лёне интересные книжки, газеты, журнал «Юный техник».

— Здравствуй, Лёшенька! — ласково сказала бабушка. — Куда собрался, дружок?

— В футбол, потом в кино сходить надо… потом, — Лёшка оборвал фразу и покраснел. Да как же он мог забыть? Ведь он твёрдо обещал бабушке Вере, что в это воскресенье поставит забор вокруг её палисадничка.

Лёшка выбежал во двор, стал перед домом и свистнул два раза. В тот же миг в окне второго этажа показалась заспанная физиономия Шиша (настоящая фамилия его Шишковский).

— Мотай вниз! — крикнул Лёшка. — Пилу прихвати.

Через несколько минут Шиш появился с пилой.

— Забор будем бабке ставить. Доски возьмём в нашем сарае. А я пойду за Дубом, — отдал приказание Лёня.

— Дуб, иначе Вадик Дубинский, — Лёнин второй закадычный приятель — живёт в соседнем дворе. Когда Лёня объяснил ему, зачем пришел, Дуб растерянно спросил:

— А кино?

— Забор поставим — тогда пойдём. Бери топорик.

Через полчаса строительство забора шло полным ходом. Лёня и Шиш распиливали доски, Дуб колол их топориком на одинаковые, ровные столбики.

Соседки высыпали во двор и расселись на скамейках. Худолеиха смотрела на мальчиков, катала перед собой взад и вперёд коляску. В коляске сидела её самая младшая дочка — Зоенька. Ей уже три года, но она ещё не ходит. Осложнение после скарлатины на ножки. Зоенька держала в руках Костиного клоуна. Собственно, ничего интересного в нём не было: туловище, кривые ноги, длинные руки, на голове — колпак, но когда клоуна дёргали за верёвочку, он начинал двигать руками и ногами. И Зоеньке это очень нравилось. Но вот появился Костя. В белой рубашке, аккуратно заправленной в брюки, в шёлковом пионерском галстуке, причёска на косой пробор.

Костя подошёл к Зоеньке и, взяв у неё из рук клоуна, снисходительно сказал:

— Поиграла и довольно. Мне его нужно на выставку самоделок отнести.

Минуту Зоенька испуганно смотрела на Костю, потом залилась плачем:

— Отдай клоуна!

— Отдай ей. Она же больное дитё! — робко попросила Худолеиха.

— Не могу… — вежливо улыбнулся Костя. — Я ведь объяснил: у нас выставка самоделок.

Зоенька заплакала ещё громче. Обескураженные соседки начали её утешать. На шум вышла бабушка Вера.

— Что здесь такое?

— Видите ли, — начал Костя, — я пионер второй ступеньки. По программе я должен уметь оказывать первую помощь, участвовать в однодневном походе и сделать несколько самоделок для младших братиков и сестричек… Может, я непонятно объясняю?.. — спохватился Костя.

— Чего там! Всё понятно… — кивнула головой бабушка Вера. — Только зачем ты у дитёнка игрушку забираешь — это непонятно.

— Так ведь выставка. Клоуна повесят на стенд. А внизу будет написано: самоделка Мищенко. Неужели непонятно? — раздражённо произнёс Костя и решительно направился к воротам.

В правой руке у него подпрыгивал на верёвочке деревянный клоун-самоделка для младших братиков и сестричек.

— Отдай клоуна! — захлёбывалась от плача Зоенька.

— Эй ты! — крикнула бабушка Вера вслед Косте. — Ступенька… выставка… наговорил тут. А для чего ступеньки придумали? Чтоб добро меньшеньким делал! А он себе славу пошёл добывать! Лёнька… Лёнька тебя на десять ступенек выше. Вот что! — гневно закончила свою короткую речь бабушка Вера.

Соседки молчали.

А молчание, как известно, знак согласия.

На окраине городка стоял дом. В нём жил Старый Человек. У него были седые волосы, седые брови, похожие на кустики, осыпанные снегом, и внимательные добрые глаза. Человек этот жил один, без семьи. Жена давно умерла, а детей у него не было.

Под окнами комнаты Старого Человека был садик. Зимой и летом с утра до вечера в нём толклись ребятишки; ссорились, мирились, обменивались пуговицами, железячками, играли в войну.

— Пли по фашистским гадам! Я тебя убил. А теперь ты меня убивай! — кричал приятелю рыжий быстроглазый второклассник Вовка.

Тогда в палисаднике появлялся Старый Человек.

— Нельзя убивать друг друга, — недовольно говорил он, сердито сдвигая седые брови-кустики. — Не нужно играть в войну.

— Хорошо, — мгновенно соглашался Вовка. — Мы лучше в космонавтов будем играть. Ладно, дядя Коля?

— Дядя Коля, — так называл Старого Человека Вовка. Так все его в городке называли.

Дядя Коля был пенсионером и нигде не работал. Но у него было очень много дел и забот. Всем он был нужен, все обращались к нему за советом.

— Какими обоями оклеить спальни для младших детей? — спрашивала заведующая детским садом.

А какие книги приобрести для заводской библиотеки? Что об этом думает дядя Коля?

— Приходите на собрание молодых рационализаторов! — приглашали комсомольцы.

— Мы ждём вас на сборе нашей дружины! — напоминали пионеры.

И дядя Коля всем давал хорошие советы и успевал быть всюду, куда его приглашали.

В свободное время он прогуливался по городу. Зимой в чёрном пальто, в сапогах и в смушковой шапке. Летом в сером парусиновом костюме. И всегда с палкой в руке.

Дядю Колю любил и уважал весь город, но некоторые люди считали его чудаком.

— Всё-таки за ним водятся странности, — говорили они. — Ходит по улице и сам с собой разговаривает.

— Ничего в этом странного нет! — решительно возражали другие. И, конечно, были правы. Дядя Коля разговаривал не сам с собой, а со своими невидимыми друзьями. Их у него было множество. Это были люди, деревья, цветы, травы… И носили они одно имя: Старые Воспоминания. Старые Воспоминания часто навещали дядю Колю. Если не заставали дома, то находили его на улице и вместе с ним гуляли. Иногда они ждали его за городом, на дороге, которая вела к лесу.

— Пришёл? — спрашивала старая сосна. — Садись на пенёк. Да подстели что-нибудь, а то, гляди, простудишься.

Голос у сосны был тихий, и говорила она не совсем разборчиво, как и полагается старенькой бабушке. Но дядя Коля слышал каждое её слово.

— Помню, вели тебя бедобандиты по этой дороге, босого по снегу, по пояс голого… На голове шлем с красной звездой. А они тебя шомполами, шомполами по телу… И кровь твоя на снег ручьями бежит.

— Было дело. В тысяча девятьсот восемнадцатом году, — тихо говорил дядя Коля, закуривая трубочку.

— А потом руки тебе скрутили и ко мне верёвками привязали.

— Было.

— А ты крикнул: «Да здравствуют Советы! Да здравствует Красная Армия!». И сознание потерял. А что я могла сделать?

— Ну да, я понимаю…

— Я плакала тогда всю ночь. И как ты только не замёрз, как выдержал?

— Выдержал, старушка. Наши ведь под утро пришли, неужели забыла? Отвязали меня, в чувство привели. А я немного отлежался и на фронт. На Деникина. Потом на Колчака. И под Царицыном пришлось хлебнуть. Всю гражданскую провоевал.

— Да, да, я знаю, — шелестела ветвями старая сосна.

Когда приходили Старые Воспоминания — люди, дядя Коля особенно радовался. Среди них больше всего любил он одного паренька лет восемнадцати. Звали его Гришей. Черноглазый, в полушубке и шапке-ушанке с красной полоской, он садился на стул и грустным голосом спрашивал:

— Ты меня ещё не нашёл?

— Я найду тебя, сынок. Ведь я поставил белый столбик на том месте, где ты… — И дядя Коля обрывал фразу, не желая произносить слово «погиб».

* * *

Два раза в неделю дядя Коля ходил на почту. Там он получал письма из одного города. Он прочитывал их тут же, на почте, а когда выходил на улицу, то начинал по обыкновению разговаривать «сам с собой». Однажды он получил толстое-претолстое письмо. Он долго читал его, а когда вышел из почты, вид у него был такой сердитый, что люди удивлённо смотрели на него. Даже Старые Воспоминания не решались подойти к нему и заговорить. Они понимали: дядя Коля занят другим. Зло нахмурив брови-кустики, он стучал палкой по панели и приговаривал:

— Раз так — не поеду! С одним Сенькой справиться не могут! Сегодня же ответ напишу. Зачем мне приезжать? Люди смеяться будут. С кем это, — скажут они. — Николай Иванович ходит? С двоечниками?

Прошло некоторое время, может быть, месяц, и дядя Коля снова получил толстое-претолстое письмо из того же города. И снова он долго читал его. Только на этот раз он не сердился и не ворчал. О, нет! Дядя Коля шагал по улицам, бодро постукивая палочкой, и громко говорил:

— Молодец, комиссар! Теперь я вижу, что ты настоящий комиссар!

И всем встречным он сообщал:

— Скоро уеду. Вот только телеграммки от комиссара дождусь и сейчас же поеду.

Но однажды дядя Коля не вышел на улицу. И люди, не услыхав знакомого стука палочки, сначала удивились, а потом встревожились. Когда же пришли к нему в дом, то увидели, что он сидит, опустив голову на стол, а из груди его вырываются тяжёлые хрипы. Врач послушал его через трубочку и испуганно проговорил:

— Дядя Коля! Вы больны! Воспаление лёгких! Немедленно в постель!

— Ничего подобного! — сердито возразил дядя Коля. — Мне нельзя в постель. Мне нужно найти белый столбик!

— Он бредит, — сказал врач.

К вечеру дяде Коле стало хуже. Температура поднялась до сорока градусов. Врач смотрел на него и не обратил внимания, как в щёлку дверей вползло странное существо зелёного цвета. Оно вскочило на грудь дяде Коле и превратилось в большую противную жабу.

— Я смерть, — сказала жаба. — Вставай, пойдёшь со мной.

И тут неожиданно открылись двери, и без всякого приглашения пришли Старые Воспоминания. Впрочем, в этом ничего удивительного не было. Когда у человека беда, его близкие приходят без приглашения. Старые Воспоминания были одеты по-разному. На одних рваные шинельки и шлемы с красными звёздами, на ногах — прохудившиеся башмаки; на других — кожаные куртки, а у девушек — красные косынки. На третьих были новенькие шинели с погонами, тёплые полушубки, партизанские шапки с красными полосками. Но у всех дяди Колиных друзей, даже у самых на вид бедных, было оружие. Они стали у его постели, и когда жаба, сидящая на груда дяди Коли, увидела столько вооружённых людей, она стала испуганно озираться.

— Жарко… Душно, — прошептал дядя Коля.

Тогда с фотографии, висевшей над его кроватью, сошёл весь пионерский отряд шестого «А» класса. Дети стали по другую сторону постели. В белых блузах и в красных пионерских галстуках.

Жаба ещё раз испуганно оглянулась, медленно сползла с груди дяди Коли и вышла из его дома. А он открыл глаза и легко вздохнул. Ему показалось, что ветер развевает пионерские галстуки, что над головой у него полощется шёлковое красное знамя, и оттого стало так легко дышать.

— Кризис миновал, — сказал врач.

Через две недели дядя Коля выздоровел. И, как прежде, шагал по городу, постукивая по заснеженным панелям своей палочкой. Однажды на почте ему вручили телеграмму.

«Вышли на орбиту. Ждём приезда», — прочитал дядя Коля.

В тот же день он уехал. Провожал его почти весь город. Когда поезд тронулся, ребятишки во главе с рыжим Вовкой долго бежали вслед за ним и кричали:

— Привет товарищу комиссару!

Они думали, что дядя Коля едет к своему другу по партизанской борьбе, и в этом они несколько ошибались. Дядя Коля действительно должен был встретиться с комиссаром, только не с партизанским, а с комиссаром отряда красных следопытов шестого «А» класса Звениградской школы. В годы Великой Отечественной войны в этом городке боролись против фашистов отважные советские патриоты-подпольщики. А за городком, в лесах действовал партизанский отряд, комиссаром которого и был дядя Коля.

И вот пионеры шестого «А» класса организовали отряд красных следопытов и стали изучать боевое прошлое своего района. Они узнали, что в доме, где помещается их школа, три партизана, выданные предателем, несколько часов вели бой с гитлеровцами. А из одноэтажного серого домика, который находится рядом с их школой, гестаповцы однажды вывели комсомолку-подпольщицу. Повели за город и сожгли на костре. А в лесу сохранились партизанские землянки. И братская партизанская могила.

И вот когда красные следопыты-разведчики обо всём этом узнали, они тоже решили бороться. Но каким образом? Ведь войны никакой нет. И с кем бороться? Очень просто: с двоечниками, лентяями, прогульщиками. Бороться за то, чтобы стать отрядом — «спутником семилетки» и выйти на орбиту.

Ох и трудно это было! Красным следопытам мешал Сенька. Этот мальчишка хотел целые дни гулять во дворе и не хотел учить арифметику, зоологию, географию и другие предметы. Вот поэтому у него были двойки.

Как-то раз комиссар красных следопытов (это был двенадцатилетний мальчик Вова с задумчивыми, светлыми глазами и маленькой родинкой на кончике носа) подошёл к Сеньке и сказал:

— Вот что. Если ты не исправишь двойки, то не будешь красным следопытом. И мы не возьмём тебя на разведку в Звениградский лес. Учись так, чтобы ты мог прямо смотреть в глаза Николаю Ивановичу.

Сенька ничего не ответил. Но он исправил двойки. И получил хорошие отметки. Ведь когда человек очень сильно чего-нибудь захочет, он этого всегда достигнет!

Дядю Колю на вокзале встречали все красные следопыты во главе со своим комиссаром Вовкой. В тот же день, в нарядно убранном школьном зале, украшенном еловыми ветками и маленькими электрическими лампочками, пионеры стояли на торжественной линейке. Впереди строя — Вова со знаменем. Пионервожатый объявил о том, что отряду шестого «А» класса за то, что в нём нет двоечников и прогульщиков, все крепко дружат и за то, что они хорошие красные следопыты-разведчики, присваивается звание отряда — «спутника семилетки».

Школьный оркестр сыграл туш.

Потом перед строем, держа честь, как командир перед войском, прошёл дядя Коля.

И Сенька, и все остальные пионеры смотрели ему в глаза прямо.

А когда торжественная линейка закончилась, дядя Коля сказал на ухо Вовке:

— Поедем, браток, с тобой вдвоём в лес.

И они поехали.

Деревья в лесу стояли укутанные с головы до пят белыми шубами, на земле лежал мягкий белый ковёр.

Дядя Коля остановился на поляне. Оглянулся. Ничего он здесь не узнал. Поляна была ему незнакома. И клёны тоже. Двадцать лет назад их здесь не было. И сосновой аллейки здесь тоже не было. Тогда дядя Коля испугался, что не найдёт того, что ищет. Он устало прислонился к дубу и закрыл глаза. И тот час же его окружили друзья. Старые Воспоминания. Все они были очень озабочены и очень торопились. Чистили оружие, наспех надевали полушубки. Предстоял тяжёлый бой с гитлеровцами. Колонна фашистских танков двигалась на лес. И вдруг дядя Коля почувствовал, как на плечо ему легла чья-то рука. Это был Гриша — его любимый дружок, товарищ, сынок… И в снежной тишине дядя Коля услыхал его живой, его юный голос:

— Товарищ комиссар! Я буду стрелять до последнего патрона.

Не открывая глаз, дядя Коля сказал комиссару красных следопытов Вовке:

— Я теперь всё припоминаю. Иди прямо. Идёшь?

— Иду! — отозвался Вовка.

— А теперь налево. Тут должна быть землянка. Есть она?

— Есть.

— А теперь поднимись на горку. Здесь он упал, отстреливаясь до последнего патрона. Я поднял его и понёс. И возле трёх сосен мы его похоронили. Найди три сосны.

— Нашёл, — ответил Вовка.

И эхо повторило за ним:

— Шёл!..

— А потом я поставил здесь белый столбик, — продолжал дядя Коля. — Чтобы найти это место. Ищи белый столбик.

И эхо отозвалось:

— Олбик…

— Нашёл! — крикнул Вовка.

— Так скоро? — не поверил дядя Коля и открыл глаза. И медленно, по колени проваливаясь в снег, он пошёл к горке, где у трёх сосен стоял Вовка.

— Зачем ты снял шапку? Замёрзнешь! — крикнул он мальчику. А когда подошёл ближе, то увидел могилку в голубой ограде. На белом столбике была табличка с надписью: «Герой-партизан Григорий Бондаренко. Погиб в бою с фашистами в 1942 году».

— Кто это сделал? — тихо спросил дядя Коля и тоже снял с головы свою смушковую шапку.

— Мы, красные следопыты, — ответил Вовка. — Ведь вы нам в письме подробно всё описали.

— Ах да. Да, да… А я и забыл. Какой сильный ветер! Прямо в глаза дует!

Дядя Коля помолчал. А потом крепко пожал Вовке руку.

— Спасибо тебе, товарищ комиссар!

И они пошли по белой дороге из лесу. И рыжая белка долго смотрела вслед двум людям, двум комиссарам.