Рим. Вечный Рим. Рим, куда ведут все дороги.

В том месте, где проулок дель Гротте выходит на площадь Цветущее Поле, в скромной, но приличной гостинице остановились две молодые женщины.

Красивая и знатная, судя по манерам, дама в синем платье и ее закутанная в белое арабское покрывало камеристка. Они были без свиты и дорожных сундуков.

Ну и что? Веселый город Рим видел на своих улицах и не таких гостей…

Путешественницы разместились в отведенной комнате на последнем этаже и теперь каждое утро садились у высоких полукруглых окон. Дама в синем вышивала, девица в платье цвета дубовой коры просто глазела по сторонам…

…Жаккетта смотрела из окна скромной гостиницы на мириады куполов, колоколен и крыш. Город, конечно, поражал воображение, но с другой стороны казался чересчур настоящим. Реальная грязь на улицах, много разрушенных зданий. Разве таким должен быть город с титулом Вечный?

На самом-то деле Жаккетте просто не верилось, что она сейчас находится в том же самом месте, где живет наместник Бога на земле. В самом обычном, хоть и необычном городе. Неужели он тоже может смотреть сейчас из окна и видеть то же самое, что видит и она, Жаккетта? Странно и чудно…

Это был тот редкий случай, когда Жаккетта бездельничала, а Жанна работала в поте лица. Она спешно заканчивала вышивать лик Девы Марии, намереваясь поднести его Папе Римскому на аудиенции, которой еще надо было добиться.

В Риме они были уже третий день…

Путешествие от Родоса до Италии оказалось прямым и спокойным.

Словно какая-то сила, одобряя принятое Жанной на крепостной стене Родоса решение, протянула невидимую путеводную нить до Рима, по которой они без приключений добрались до Вечного города.

Жанна размышляла.

Такое, казалось бы, нехитрое дело, начатое в Триполи, в доме черного евнуха, чтобы не так скучно тянулись дни осады, — вышить разноцветной шерстью кусочек полотна, — постепенно вылилось в сложное, грандиозное дело, потребовавшее колоссальных затрат умственной энергии.

А все почему?

Потому что только глупцы дарят Папе Римскому что-то просто так.

Люди разумные подносят дар, который ненавязчиво, но постоянно напоминал бы о дарителе.

Иначе зачем тратиться на подарок? У наместника Бога на земле и так все есть…

Примерно такие мысли витали в голове Жанны, когда она заканчивала покрывало Святой Девы.

Ради такого великого замысла пришлось потратиться на большие прямоугольные пяльцы. Умелец одной из лавочек поблизости туго и равномерно натянул на них ткань.

Маленькие пяльцы из дома нубийца Жанна тут же отдала Жаккетте, всей душой веря, что после этого титанического труда больше в своей жизни ни одной строчки не сделает.

В новых пяльцах вид у дамского рукоделия стал весьма внушительным. Жанна даже удивилась, насколько хорошо все получилось. Монашенки, наставницы монастыря Святой Урсулы, воспитывавшие капризную наследницу графства де Монпезá, умели учить даже вопреки желаниям учениц.

Фигура Девы была готова. Оставалось решить, как увековечить себя.

Жаль, что ни времени, ни свободного места на полотне не оставалось для трогательной картинки «Видение Пречистой Заступницы графине де Монпеза, несчастной узнице свирепого султана».

Просто сердце кровью обливается, когда подумаешь, как бы мило все смотрелось! Увы, придется обозначить свое присутствие лишь гербом и девизом, труд тоже немаленький.

Жанна вздохнула и принялась вдевать новую нить.

Сначала, в первый день, она попыталась было приставить к вышиванию и Жаккетту, но та в кои-то веки сумела сообразить, что бывают вещи, которые лучше не знать и не уметь. Разоблачить мерзавку Жанне не удалось, пришлось все делать самой.

Герб славного рода де Монпезá… Как там его блазонировали[1]?

«В поле небесного цвета серебряный единорог».

Как же все хорошо друг к другу подходит:

небесно-голубой цвет — символ целомудрия, честности, верности и безупречности;

серебро из добродетелей означает чистоту, надежду, невинность и правдивость, а из мирских свойств — благородство, откровенность, белизну;

единорог же вообще самый выразительный символ силы, чистоты и целомудрия.

Не герб — картинка!

И что самое приятное, все эти качества просто букетом собрались в ней, Жанне, даже странно, что все так сошлось!

Жанна растроганно вздохнула и принялась наметывать контур герба.

«Удобно, что женщинам не надо изображать тарч, можно ограничиться одним ромбом, да и шлем вышивать не придется[2]. Хотя, с другой стороны, обидно — половина красоты герба теряется. Несправедливо это.

Надо еще подумать, каким образом герб покойного мужа присоединить. Можно просто присоединить его к отцовскому гербу с правой стороны.

Можно поместить его в рассеченный щит на правую половину, а можно вышить герб герцога де Барруа поверх отцовского герба в центре, в маленьком ромбе. Но не хочется единорога портить.

Вышью отдельным гербом справа».

И Жанна рядом с ромбом решительно наметила треугольник. Но бывают моменты, когда решительность ни к чему. Игла уколола палец.

Жанна ойкнула и бросила шитье. Торжественного настроения как не бывало. Опять забурлила злость на камеристку — ну где это видано, чтобы девица из деревни не умела вышивать?

— Жаккетта! — прижимая к пальцу платок, резко сказала Жанна. — Объясни мне, будь так добра, чем ты занималась дома до того, как попала в замок?

Жаккетта сразу поняла, что госпоже опять неймется приобщить ее к вышиванию, поэтому она осторожно ответила:

— Родителям по хозяйству помогала.

— И в чем заключалась твоя помощь? — вкрадчиво спросила Жанна.

— Дом убирала, с братьями нянчилась, в коровнике да в курятнике работала… — на всякий случай не стала врать Жаккетта.

Жанна поморщилась.

— Неужели ты ни разу иголки в руках не держала?

— Нет! — раскрыв пошире глаза, сказала Жаккетта. — У нас платья старшая сестра штопала. Мне и некогда было — в коровнике вечно дел невпроворот!

— Я очень удивляюсь выбору моей матушки! — в сердцах бросила Жанна. — И как это она тебя в коровнике разглядела? Нашла место, где горничную единственной дочери брать!

— Госпожа Изабелла меня не в коровнике разглядела! — обиделась Жаккетта. — Она меня на празднике святого Жака заметила, я ей на подол наступила. Случайно…

— Ну-у, теперь я ничему не удивляюсь. Матушка взяла тебя с тайной надеждой, что ты и у меня по шлейфу гулять станешь, как по площади! — фыркнула Жанна. — Ей почему-то не нравились фасоны и расцветки моих платьев. Завидовала, я так думаю!

Боль в пальце утихла, Жанна успокоилась и опять принялась за вышивку.

Пробивала острая игла полотно. День клонился к вечеру.

Жанна думала, что уже завтра надо идти в папскую канцелярию. А страшно. Страшно идти, но и бежать некуда…

Жаккетта продолжала смотреть на необъятный, по ее меркам, город.

«Вот ты какой, Рим! — удивлялась она. — Ты здесь, и я здесь, вот странно! И куда только судьба не забросит!»

Жанна затянула последний узелок. Вышитое полотно было готово.

— Завтра с утра мы идем в канцелярию! — громко и резко сказала она, прогоняя свои страхи. — И сделай милость, отлепись наконец от окна!

Поход в любую канцелярию, где нет знакомого лица, или записки от влиятельной персоны, или хорошей смазки колесиков любого дела в виде золотых кружочков, неизбежно превращается в тягучую, нудную процедуру.

Жанна никаких иллюзий на этот счет не питала и после первого посещения резиденции Его Святейшества даже не расстроилась.

В конце концов, из всего можно извлечь пользу. Пусть медленно вращаются зубчатые колеса церковно-чиновничьей машины — если это происходит в Риме, то можно и подождать. Вышивка, слава богу, закончена, а Великий город не даст скучать.

Сегодня же вечером надо принять ванну и смыть пыль, осевшую на нее, Жанну, за то время, пока она надрывалась за пяльцами. И достать из своего надежного хранилища — нижней юбки, где зашиты драгоценности, какое-нибудь новое украшение. Ведь в каждом монахе спрятан мужчина, иначе римские матроны не были бы так вызывающе красиво одеты!

В то же утро, когда Жанна первый раз посетила владения папы, у Жаккетты произошла встреча, о которой госпожа не узнала.

…Когда они поднялись на Ватиканский холм, Жанна, повинуясь внезапному порыву, решила исповедоваться и направилась в базилику Святого Петра[3], построенную, по преданию, на месте гибели апостола.

Жаккетта осталась на площади перед церковью.

Ее пугало обилие кругом лиц духовного звания, спешащих по делам или просто прогуливающихся. И пристальные взгляды в ее сторону.

Чувствуя смущение, страх и неловкость, Жаккетта, как в броню, машинально закуталась в свое белое арабское покрывало с головой, оставив только щелку для одного глаза, как учила ее госпожа Фатима.

Она даже не сообразила, что именно восточное покрывало и заставляло прохожих выделять ее из толпы.

В это время из ворот Ватиканской резиденции папы выехала кавалькада всадников, спешащих на соколиную охоту.

На руках у охотников, вцепившись в специальные перчатки, сидели невозмутимые соколы. Их маленькие головы были покрыты расшитыми колпачками.

Восточные одежды всадников поражали разноцветьем, как и роскошное убранство их коней.

Главный в кавалькаде — невысокий упитанный мужчина в светлых одеждах и тюрбане — сидел в седле с царским достоинством. Лицо его было надменно и непроницаемо.

Открыв рот, Жаккетта смотрела на их приближение. Она дала бы голову на отсечение, что это мусульмане: турки или арабы. Но в Ватикане? В столице христианского мира?! Без оцепления стражи с мечами наголо?

Главный всадник смотрел вперед, но видел ли он дорогу? А может, он видел вместо Рима другой город, не менее большой и великолепный?

Конь нес его затверженным маршрутом, и люди расступались перед ним, шепча друг другу, что раз уж этот человек даже перед наместником Бога на земле не склонил коленей, лишь поцеловал его в плечо при первой встрече, лучше убраться с его пути подобру-поздорову.

Вдруг всадник на секунду отвел свой неподвижный, нацеленный на холку коня взгляд: в его поле зрения попала женская фигурка в белом, с узорной каймой, покрывале.

К изумлению свиты, он повернул коня.

Жаккетта, оцепенев, смотрела, как надвигается на нее громадный конь и с его высоты взирает на нее надменный господин.

Остановив коня так, что Жаккетта оказалась стоящей около правого стремени, всадник что-то отрывисто спросил Жаккетту.

— Извините, господин, я не понимаю! — виновато сказала Жаккетта и откинула с головы покрывало.

Разочарование промелькнуло на лице всадника, когда он увидел ее синеглазое лицо.

— Дитя, но почему на тебе эта одежда, это покрывало? — сказал он по-французски. С акцентом, но правильно. Было видно, что ему пришлось много говорить на французском языке.

— Мы с госпожой плыли по морю, нас захватили пираты и продали в Африке, в Триполи. Там я попала в гарем шейха Али Мухаммед ибн Мухаммед ибн Али ибн Хилаль Зу-с-сайфайн, — объяснила Жаккетта, подняв голову и смотря в глаза господину. — Шейх звал меня Хабль аль-Лулу.

— Ты говоришь, шейх Али? — вдруг лицо всадника немного оживилось. С него спала ледяная неподвижность. — Сын шейха Мухаммеда ибн Али ибн Мухаммед ибн Хилаль? Я знавал его, мы встречались в Багдаде! Где они сейчас? Я давным-давно не получал известий о них. Почему ты здесь? Тебя выкупили?

— Шейх не отдал бы меня ни за какие деньги! — чуть-чуть возмутилась Жаккетта. — Он любил меня, и я любила его… Но шейх Мухаммед был убит берберами зената.

— Да примет его бессмертную душу великий Аллах, да раскроются перед ним ворота рая, пусть легко минует он лезвие аль-Сираха и смоет печаль своих земных забот в струях аль-Кавсара! — пробормотал всадник. — Продолжай, дитя, хотя новости твои горьки, как полынь.

«Слаще им не быть…» — подумала Жаккетта и продолжила:

— Шейх Али боролся за то, чтобы вернуть утраченную со смертью отца власть. Он ушел из пустыни в свою усадьбу в Триполи и там собирал своих воинов, искал союзников, занимал золото у пиратов. Но когда он уже собирался идти обратно в пески и начинать войну, враги напали на усадьбу и убили его. В живых осталось совсем немного людей, я и моя госпожа в том числе. Нам удалось вернуться сюда.

— Мир его праху, значит, только у вод Кавсара суждено нам встретиться вновь! Он умер, как подобает мужчине, в бою.

— Господин, а кто вы? — не удержалась Жаккетта, испугавшись, что, узнав все про шейха, всадник отъедет, так и оставшись загадкой.

— Здесь меня зовут принц Джем, — невесело улыбнулся всадник. — Ты слышала мое имя?

Жаккетта кивнула.

Так, значит, вот он какой, младший сын султана Баязета, который, чтобы не быть убитым братом, нынешним турецким султаном, с помощью госпитальеров бежал в Европу и теперь живет здесь, мусульманин в христианском мире, как пленник в золотой клетке, как пугало, которым западные владыки стращают его старшего брата.

Принц Джем задумчиво смотрел в лицо бывшей Хабль аль-Лулу.

Жаккетта открыто смотрела в лицо принцу.

Вокруг шумела равнодушная римская толпа. Только свита, застыв в отдалении, молча ждала.

— Скажи, — внезапно спросил принц Джем, — ты бы хотела видеть своего шейха сейчас здесь, на моем месте?

Жаккетта отвела синие глаза от его лица, окинула взглядом площадь. Прикрыла веки и вызвала образ господина, каким он запомнился ей.

…Шейх Али жил борьбой, свободой и властью. Для него и Триполи-то был тесной клеткой, откуда он рвался в пустыню, навстречу палящему солнцу и красному морю песков. Там для него была жизнь… И опять память воскресила зарево над усадьбой, догорающий черный шатер Господина и мертвого шейха, сжимающего шамшир, рядом с трупом своей борзой…

Жаккетта открыла глаза и подняла их на принца.

— Нет, господин… — тихо сказала она. — Там он умер быстро, наслаждаясь битвой. На этой земле он умирал бы постепенно, день за днем, час за часом. Для него это было бы хуже смерти. Я рада, что не вижу его здесь. Извините…

Принц Джем опять заледенел лицом и тронул коня.

— Да хранит тебя Аллах! — сказал он на прощание.

И когда Жаккетта отступила в сторонку, чтобы не мешать встрепенувшейся свите, принц обернулся к ней.

— Ты права, глупая девочка, шейх Али счастливее меня! — бросил он и больше уже не оборачивался.

Жаккетта не стала провожать взглядом всадников. Ей захотелось уйти с площади.

Она повернулась и пошла в базилику к госпоже.

На створках огромных металлических дверей в верхней их трети были изображены большие фигуры Девы и Спасителя, восседающих на троне. Средние части занимали изображения святого Петра и святого Павла, а внизу изображались сцены казней апостолов.

Жаккетта, стараясь глядеть только на Богоматерь, внушающую ей наибольшее доверие среди всех изображенных строгих лиц, быстро приблизилась к двери и дернула кольцо ручки. Тяжелая створка неожиданно легко раскрылась, и Жаккетта проскользнула под своды базилики.

Впопыхах она прищемила край покрывала. Боясь привлечь внимание своей возней, неуместной под сводами храма, она присела на корточки и принялась высвобождать покрывало.

На глаза ей попалась сценка, изображенная внизу створки, сразу примирившая ее с дверью: восседая на осле, куда-то ехал во главе процессии человечек, наверное мастер, а за ним тянулись его помощники, каждый со своим орудием, кто с зубилом, кто с молотком.

Освободив покрывало, Жаккетта встала и повернулась.

Размеры базилики и убранство поразили ее. Но рассмотреть поподробнее богатство церкви она не успела — к выходу уже шла Жанна, получившая отпущение грехов и теперь такая же непорочная, как и Святая Дева.

— Ну вот, дай мне, Господи, сил пройти этот путь! — выдохнула Жанна. — Пойдем, нам пора.

Вечером уже успевшая впасть в грех зависти к красоте и богатству нарядов римских дам Жанна занялась своей нижней юбкой, пока Жаккетта приводила в порядок ее платье.

Появлялись на свет ожерелья, сережки, браслеты. Мягко отсвечивали красным, синим и зеленым в пламени свечи украшавшие их камни.

Жанна, представляя, как утрет она нос местным красавицам, расслабилась и совсем упустила из виду, что в гостинице и стены имеют уши, а любопытный глаз щелку всегда найдет.

Внимательный глаз в проеме замочной скважины с интересом разглядывал, как обычная нижняя юбка открывается в необычном свете, становясь источником хорошего состояния.

Жанна выбрала украшения и велела Жаккетте зашить оставшиеся обратно.

Наступила ночь.

После полуночи Жаккетта проснулась, то ли от шороха, то ли от шуршания. И обострившимся от чувства опасности зрением увидела, как по темной комнате движется к выходу темный человек. И что-то уносит.

Не успев спросонья сильно испугаться, Жаккетта резко бросилась к нему и уцепилась за то, что он утаскивал.

— Госпожа, юбка!!! — завизжала она, обеими руками вцепляясь в ткань.

Ночной вор уже открыл дверь и выскочил в темный коридор, вытаскивая туда же добычу с прицепившейся к ней Жаккеттой.

Но тут подоспела Жанна и тоже мертвой хваткой ухватила свою собственность.

Вор в коридоре тянул юбку к себе, девицы в комнате к себе.

Время шло.

Ярость Жанны и тяжесть Жаккетты потихоньку перевешивали.

Вор решил активизироваться и перехватить юбку поближе к ее середине. И Жаккетта рядом со своей рукой увидела чужую волосатую кисть.

Она поступила совершенно естественно по своим понятиям: нагнулась и изо всех сил укусила наглого похитителя нижней юбки.

Коварно укушенный вор от неожиданности выпустил добычу и предпочел ретироваться.

Жанна и Жаккетта грохнулись на пол.

— Ты держи обеими руками, а я свечу зажгу! — скомандовала Жанна.

Жаккетта кивнула и, сидя на полу, крепко держала драгоценную юбку, чуть было не покинувшую их навсегда.

Пережить в компании с ней путешествие на корабле, пиратский плен, гарем, осаду, опять пиратский корабль, синюю лодку, Кипр, галеру, Родос, еще одну галеру — и в Риме лишиться ее навсегда? Ну уж фигушки!

Жанна, ругаясь, как моряк, грохотала чем-то у столика.

— Может, надо хозяина гостиницы позвать? — предложила Жаккетта.

Судя по шуму и все усиливающейся крепости выражений, госпожа вполне могла прокопошиться до рассвета.

— А кто поручится, что он не в сговоре с этим мошенником? — Жанна уронила очередной предмет.

— Тогда городскую стражу! — предложила другой вариант Жаккетта.

— И что ты им скажешь? Нижнюю юбку, мол, украсть хотели? — прошипела Жанна. — Счастье еще, что он приготовленные на сегодня украшения не нашел. Я их под подушку положила. Нет уж, никого звать не надо, сами разберемся. Вот только свечу зажгу.

Жаккетте надоело сидеть на полу и ждать света. Она поднялась и, не выпуская юбки, подошла к Жанне.

— Давайте я. А вы держите.

Жанна с облегчением вцепилась в юбку, и Жаккетта смогла запалить огонь.

— Быстро одеваемся! — скомандовала Жанна. — Сидим до утра, а как рассветет, съезжаем из этой помойки! Если сегодня он просто пришел, то завтра сначала головы нам отрежет, а потом юбку заберет. Где твой нож?

Остаток ночи они просидели на краю Жанниной кровати, забаррикадировав дверь столиком.

Вор не появился.

Когда розовый рассвет за окнами стал золотым, девицы покинули гостиницу.

На прощание Жанна наградила зевающего хозяина гостиницы таким убийственным взглядом, что, будь он не хозяином гостиницы, а трепетным юношей в начале жизненного пути, у него осталось бы чувство собственной неполноценности на всю последующую жизнь.

Хозяин же только от души зевнул.

Зажимая под мышкой свою вышитую картину, Жанна яростно шагала по римским улочкам просто неприличными для дамы быстрыми шагами.

Следом неслась нагруженная дорожными мешками Жаккетта, не поспевая за набравшей скорость госпожой.

Она поминутно оглядывалась, проверяя, не преследует ли их ночной злодей. Если ночной злодей их и преследовал, заметить это Жаккетте не удалось, ибо идущие позади них люди все как один имели незлодейские лица. Словно сговорились. И забинтованной руки ни у кого не было.

И вообще в этот час на улицах было немноголюдно.

Отмахав несколько кварталов, невыспавшаяся Жанна притомилась и пошла медленнее.

Навстречу им шествовало лицо духовного звания.

В лице невысокого, немолодого человека в сутане. Довольно плешивого и носатого. Шнурки его лиловой шляпы, висящей за спиной, были украшены тремя красными кисточками.

«Кто-то из протонотариев[4]! — мелькнуло в голове у Жанны. — И лицо чуть знакомо, кажется, я видела его в коридоре канцелярии».

— Доброе утро, дочь моя! — на чистейшем французском приветствовал ее протонотарий. — Куда вы спешите в столь ранний час?

Обращение его было вполне светским.

Жанна поспешно сунула Жаккетте вышивку и сказала:

— Утро доброе, святой отец! Мы ищем новую гостиницу. В старой меня пытались обокрасть.

— О времена! — сокрушенно воскликнул протонотарий. — В Святом Городе пытаются посягнуть на имущество и жизнь паломницы! Куда же катимся?

Жанна в тон ему вздохнула.

— Прекрасная синьора! — вдруг просветлел лицом плешивый протонотарий. — Не сочтите мои слова за дерзость, но я бы не рекомендовал вам связываться с гостиницами. Они кишат опасностями и насекомыми в постелях.

— Но мне надо где-то жить. Пока я добьюсь аудиенции у Его Святейшества, пройдет немалый срок… — мягко напомнила церковному чиновнику Жанна.

— Я мог бы порекомендовать вам прекрасную квартиру. В соседнем доме с тем, где я снимаю жилье, почтенная чета булочников сдает комнаты на втором этаже. Они в высшей степени порядочные люди и берут за квартиру недорого. Это значительно ближе к резиденции Его Святейшества, чем ваша прежняя обитель.

Жанна растерялась.

С одной стороны, в городе бывают миллионы паломников, и у всех свои беды, с чего бы это протонотарию озаботиться именно их судьбами?

Но с другой стороны отдельное жилье, без гостиничной толкотни, шума и гама. И свежие булочки по утрам…

Булочки по утрам решили дело.

— Буду очень вам признательна за помощь, — сказала она.

Протонотарий смиренно поклонился.

Жаккетта с восторгом увидела, как зазолотилась под утренним солнцем его плешь.

Квартирка была прелестна, а хозяева, кажется, только и делали, что терпеливо ждали, когда же им окажет честь своим визитом графиня де Монпезá.

Окна двух комнат на втором этаже и отдельная лестница выходили во внутренний дворик, ухоженный, заросший зеленью, с радостно журчащим фонтаном. Среди зелени живописно выглядывали мраморные обломки колонн и фрагменты статуй.

— Дворик обихожен моими скромными усилиями, — заметил удивленный взгляд Жанны протонотарий. — Видите, вон та дверь напротив ведет в мои покои, и я сразу же договорился с владельцами, что устрою дворик по собственному вкусу. В бытность мою секретарем у кардинала Риарио я помогал ему в собирании коллекции древних статуй и, поступив на службу в канцелярию Его Святейшества, решил создать в этом дворике крохотный кусочек того великолепия, которое царило в садах Его Преосвященства. Разрешите откланяться, я покидаю вас. Настоятельно рекомендую вам отдохнуть, у вас такие усталые глаза.

Жанна охотно согласилась с рекомендацией. Она очень хотела спать.

Лиловая шляпа исчезла за дверью, и старая лестница даже не скрипнула под шагами протонотария.

Жаккетта недоверчиво глядела в окно.

«Что-то у этого господина через слово рекомендую, да рекомендую! — подумала она. — Нужно сходить осмотреть дворик. Надо же додуматься, обломков в зелень накидать!»

Жанна прилегла, а Жаккетта спустилась во двор.

Журчал фонтанчик, виноградные лозы заплетали подпорки, образуя беседки. Было тихо и сонно. Тянуло ароматом свежей сдобы. Солнце пробивалось сквозь листья.

Жаккетта вздохнула. Все хорошо, а душа не лежит.

До Ватиканского холма теперь действительно было рукой подать.

И протонотарий частенько сопровождал их туда. Разумеется, совершенно случайно. Чаще всего они встречались на перекресточке, куда выходили обе улочки — та, на которой стоял дом булочника, и та, на которой стоял дом протонотария.

Главным достоинством его внешности оставалась плешь. Остальные черты лица были мелкими и какими-то невзрачными. Ничего не бросалось в глаза, все было мягким и бесцветным. И ростом он был не выше Жаккетты.

Жанне было даже немного жалко церковного чиновника. Хорошо, что он избрал своей стезей духовное поприще, в светском костюме он совершенно не имел бы успеха у дам.

Протонотарий щедро знакомил их с достопримечательностями Латерана[5].

— Не спешите, госпожа Жанна, — мягко увещевал он. — Город Льва не исчезнет, даже если вы немного задержитесь. Ведь мы проходим под стенами, построенными еще в одиннадцатом веке от Рождества Христова. Их возвел папа Лев Четвертый, потому-то и зовут город за стенами его именем.

— Они весьма толстые, — заметила Жанна, вступая под арку ворот. — Толще стен моего замка.

— Конечно! — подтвердил протонотарий. — Ведь они соединяют резиденцию папы с замком святого Ангела. В случае опасности по верху стен повозка умчит папу под прикрытие бастионов замка. Вас еще не отправляли во дворец Новой Канцелярии?

— Нет, — удивилась Жанна. — Пока все, связанное с моим прошением, делается внутри Ватикана.

— Возможно, вам и не придется его посещать, он находится довольно далеко. Если попадете туда, обратите на него внимание.

— А что интересного в этом дворце? Почему возникла нужда в еще одном здании для канцелярии? Неужели такая масса работы?

— Суть не в этом, просто в одну из ночей племянник Его Святейшества проиграл племяннику тогдашнего папы Сикста Четвертого шестьдесят тысяч скуди. Эти деньги выигравший кардинал Риарио и отдал на возведение нового дворца для канцелярии, чтобы облегчить труды бедных канцеляристов. Вот так в Риме появляются дворцы…

Они прошли ворота и свернули направо, к фонтанчику. Там протонотарий покинул девушек, спеша по своим делам, а Жанна с Жаккеттой остались, чтобы попить удивительно вкусной воды.

Начался еще один день ожидания…

В следующий раз протонотарий нагнал их на обратном пути из Ватикана.

В отличие от Жанны, у него был хороший день, и протонотарий излучал благодушие.

— Я вижу, госпожа Жанна, — шутливо заметил он, — что вы большая поклонница пеших прогулок. Вы упорно не пользуетесь экипажем?

Жанна не пользовалась экипажем исключительно из соображений экономии, но протонотарию она, конечно же, назвала другую причину:

— Я думаю, что по этому городу нужно ходить пешком. А вы, отче, как я вижу, тоже отдаете предпочтение пешим прогулкам?

— О да, смирение, смирение и еще раз смирение… — благостно улыбнулся протонотарий. — Что толку, если в тщете и суете я буду проноситься по улицам Рима? Никчемная гордость, тщеславие и прочие пороки… «Терпеливый лучше гордеца», так что решил я, недостойный божьей милости, утруждать свои стопы, спасая душу.

— А почему вы перешли с должности секретаря кардинала Риарио в службы Его Святейшества? — невинно спросила Жанна. — Я совсем не разбираюсь в церковной иерархии…

— К сожалению, земные тяготы не отпускают даже нас, слуг божьих… — пространно и непонятно объяснил протонотарий.

Потом помолчал и неизвестно почему решил объяснить все подробнее:

— Видите ли, госпожа Жанна, если бы можно было выбирать, я бы, конечно, предпочел остаться секретарем Его Преосвященства. Я и мой господин были не только духовно едины, но к тому же являлись (и, естественно, являемся) земляками. Я тоже из Генуи. В силу этих причин я имел счастье заносить на бумагу мысли и осуществлять замыслы кардинала, как никто другой. Я был рядом с ним с самого начала его посвящения в сан, когда ему привезли эту радостную весть и кардинальскую шапку прямо в Пизанский университет, где Рафаэлло Риарио изучал каноническое право. По воле дяди кардинала, Его Святейшества Сикста Четвертого, мы проводили политику Святого Престола в итальянских землях, участвовали в переговорах, а случалось, и в заговорах, но с единственной целью заставить государей чтить Святую Церковь так, как она того заслуживает. Нашим жизням порой даже угрожала смертельная опасность, во Флоренции мы как-то попали в такой водоворот, что не чаяли остаться живыми. Но, увы, после смерти Его Святейшества неблагодарная чернь забыла все благодеяния, которыми он ее осыпал, а силы, всегда пользующиеся всякой нестабильностью в государстве для мятежа, вывели плебс на улицы…

Всех, кто имел отношение к дому Риарио, старались убить, генуэзцев грабили. Ожили слова пророка Иеремии:

Воистину было так, как сказано Соломоном: «Видел я рабов на конях и князей, шагавших пешком, как рабы». В те дни мы только и уповали, что:

И решил я тогда, вторя мудрейшему, что лучше покоя на одну ладонь, чем полные горсти тщеты и ловли ветра. Понемногу все устоялось, и волею обстоятельств я перешел на службу нынешнему папе Иннокентию Восьмому.

— Да, — вздохнула Жанна. — То, что вам довелось пережить, очень трагично. Когда рушится установленный порядок и наступает мятежный хаос, жизни людей становятся совсем дешевыми…

— О, госпожа Жанна, — удивился протонотарий. — Вы не только очаровательная, но и удивительно умная женщина! Похоже, подобное и вам приходилось переживать?

— Да, к сожалению, — подтвердила Жанна. — Я бы хотела этого не знать, но пережитое не зачеркнешь. А почему вы собираете обломки старых статуй? Разве они достойны внимания служителя церкви?

— Церковь не оставляет без внимания ничего, что находится под солнцем, — заметил протонотарий. — А что касается собирания античных древностей, то и к этому, как ко многому другому, меня приохотил кардинал Риарио. Он отдавался сему занятию страстно и самозабвенно.

— Но ведь их делали язычники? — коварно спросила Жанна.

— Его Преосвященство считал, что Господь наш в своей непостижимой милости посылал Дух Божий и на этих бедных язычников, дабы руки их могли создавать подобную красоту…

— А меня удивил ваш рассказ о новом здании канцелярии… — заметила Жанна. — Я думала, кардиналы не должны играть в карты…

— Милая госпожа Жанна, — снисходительно осклабился протонотарий. — Вы руководствуетесь простодушными принципами мирян: мол, беги от греха и грехи тебя не догонят. Но разве это не есть проявление гордыни? Как же ты можешь знать, победил ли ты искус, ежели даже не прикоснешься к нему? И разве не высшая победа святого духа над дьяволом в том, что деньги, выигранные в презренной игре, пошли на благое дело во славу Церкви? Только так можно бороться с лукавым, давая ему бой на его же поле! Поэтому пастырь, пасущий души, не должен бежать мирских занятий. Нет, он должен по мере сил принимать в них участие, дабы внутри, в гуще событий направлять свою паству по пути истинному!

«То-то у папы Иннокентия Восьмого столько внебрачных детей…» — ехидно подумала Жанна.

Они подошли к перекрестку около дома булочника на одной улице и дома протонотария на другой.

Мимо медленно проехала повозка, запряженная громадными волами. На повозке были закреплены бочки.

— Знаете, госпожа Жанна, — сказал протонотарий. — Когда я вижу этих симпатичных животных, сразу вспоминаю папу Мартина Пятого.

Жанна уже собиралась свернуть на свою улочку, но остановилась и удивленно спросила:

— Почему?

— Вы не знаете историю его похорон? — постно поинтересовался протонотарий.

— Нет.

— Видите ли, знаменитый своей добротой папа Мартин Пятый, чувствуя, что скоро Господь призовет его, распорядился относительно своих похорон так: «Поставьте гроб с моим телом, — сказал он приближенным, — на простую повозку, запряженную четырьмя волами. Пусть они влекут ее туда, куда хотят. Где волы остановятся, там и похороните меня». И когда пришел день его смерти, все выполнили по его воле. По этим улочкам покатилась повозка без возницы, запряженная волами, а люди шли в отдалении. Долго волы возили тело папы по Риму, но в конце концов достигли Сан-Джованни-ин-Латерано. И только приблизились они к церкви, как двери сами собой распахнулись и зазвонили колокола на звоннице. Волы вовлекли повозку под своды храма, приблизились к алтарю и опустились на колени. И все поняли, что воля Божия вела их и направляла, указывая место успокоения бренных останков его вернейшего и преданнейшего слуги.

— Это так трогательно! — промокнула платочком сухие глаза Жанна и ступила на свою улочку.

Сначала Жанна воспринимала свои каждодневные хождения по ватиканским коридорам с юмором, потом в ней начало нарастать глухое раздражение.

Никаких видимых препятствий не было, но долгожданная аудиенция продолжала оставаться где-то в туманной дали.

Дело тянулось, тянулось и тянулось.

И конца-краю этому не было видно.

Сопоставив все факты и хорошенько поразмыслив, Жанна пришла к выводу, что главным препятствием на пути встречи ее с папой является не кто иной, как милейший протонотарий.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что к чему: плешивое духовное лицо сделало все, что было в его силах, чтобы затормозить Жаннино дело, и теперь спокойно ждет, чтобы она, Жанна, обратилась за помощью к своему благодетелю. Он охотно поможет в обмен на…

Вот стервятник! Плешивый, а туда же! Был бы он хоть чуточку менее плешивым…

А положение-то очень серьезное. Аудиенция нужна как воздух!

Жанна вспомнила мрачное, строгое здание инквизиции на площади Навона, и холодок пополз по спине.

Но ярость начинает клокотать в душе, как подумаешь, что эта плешивая мартышка со своими любезными улыбочками загнала ее, Жанну, в западню.

Позади тянет смолистым дымом высокого инквизиционного костра, а впереди сияют ворота спасения. Но ключ от них в руках у протонотария, который невозмутимо ждет…

Наверное, в этой уютной квартирке, сдаваемой почтенной четой булочников, побывал не один десяток дам-паломниц, желающих увидеть Папу Римского. Но раньше им приходилось сводить знакомство с телесными достоинствами плешивого святоши, да упадет кирпич на его плешь!

Жанна металась по комнате, пытаясь что-нибудь придумать.

Ничего не получалось.

Как ни крути, а при любом раскладе протонотарий неприступным бастионом закрывал доступ к папе. Стеной, которую не обойдешь, не объедешь!

Ну должен же быть какой-нибудь выход! Нельзя сдаваться без борьбы! Нужно думать!

От раздумий, как обычно, разболелась голова.

— Жаккетта, собирайся! Мы идем в город! — приказала Жанна, отодвинув на время все думы в сторону.

Жанна не знала, куда пойдет, но ноги безошибочно привели ее на древнюю улочку Коронари, знаменитую множеством лавок.

Летнее солнце дышало жаром, и было так приятно то нырять в прохладный полумрак лавочек, то опять подставлять себя его горячему оку.

С горя Жанна накупила множество мелочей, поднимающих настроение.

Гребни, шпильки, платочек, обшитый знаменитым венецианским кружевом, венецианские же шелковые чулки, новые ароматические шарики помандер и прочее, прочее, прочее…

Постепенно на душе стало легче, опять захотелось слегка улыбаться, проходя мимо римских кавалеров.

Жанна вышла из очередной лавочки и, поджидая отставшую с покупками Жаккетту, оглядела улочку в поисках следующей.

И вдруг увидела, как по римской улице Коронари невозмутимо шествует баронесса де Шатонуар.

Великолепная, непотопляемая ни при каких обстоятельствах мадам Беатриса, тоже находящаяся в инквизиционном розыске по обвинению в колдовстве и отправке своих мужей на тот свет ускоренным способом!

Мадам Беатриса шла с таким видом, словно Вечный город был захудалой дальней деревушкой, которой она оказала великую милость и честь своим присутствием.

И первыми словами, которыми встретила мадам Беатриса Жанну на улочке Рима после долгой разлуки и стольких событий в жизни обеих, были:

— Здравствуй, моя дорогая! Ты прелестно выглядишь! Представляешь, всюду только и говорят, что нижние юбки теперь будут на жестком каркасе! Каково?!

Остановившись у входа в лавочку и нимало не смущаясь тем, что намертво загораживает в нее вход, мадам Беатриса продолжила:

— А ведь все тянется еще с шестидесятых годов, когда распутница Хуана Португальская придумала себе подобное платье, чтобы скрыть очень интересное положение. Только она не додумалась спрятать обручи под платьем, а приказала нашить их поверх. Тогда эта идея не вызвала одобрения. Но сейчас испанки как с ума сошли — опять вытащили ее на свет божий, но обручи пришивают на нижнюю юбку — она и встает колоколом. Говорят, так они подчеркивают тонкость своих талий. Вот уж не одобряю! Талия — либо она есть, либо ее нет, и незачем пыль в глаза пускать, если фигура не та. Ты, моя девочка, надеюсь, еще такой юбкой не обзавелась?

Мадам Беатриса пронзила взглядом, словно копьем, Жаннины юбки.

— Так ты, я вижу, нахваталась идей у венецианских модниц? Нижняя юбка с утолщенными складками по талии? Верно? Ах, молодежь, все-то они на лету хватают!

— Здравствуйте, госпожа Беатриса! — улыбнулась Жанна. — Очень рада вас видеть! Какими судьбами вы в Риме?

Баронесса на секунду задумалась.

— Скажи мне, моя девочка, когда мы с тобой виделись в последний раз, а то я как-то запамятовала и не могу сообразить, с какого момента тебе начать рассказывать?

Вообще-то, в последний раз Жанна видела мадам Беатрису у себя в Аквитанском отеле, как раз в тот период, когда умер герцог Бретонский и армии принцев, домогающихся руки наследницы герцогства Анны Бретонской, держали оборону против французских королевских войск, больше интригуя между собой, чем сражаясь с общим противником.

Вынужденная на что-то решаться, Анна Бретонская, почти не имеющая собственных сил, в большой тайне дала свое согласие на брак Максимилиану Австрийскому.

Находясь (как обычно, проездом) в Ренне, госпожа Беатриса очень ловко выведала у Жанны, на ком же остановила свой выбор юная герцогиня.

После чего отправилась в Нант, второй город Бретани по значению после Ренна, осажденный королевскими войсками, который оборонял один из женихов, Ален д’Альбре, и поделилась с ним интересной новостью. Обиженный экс-жених тут же сдал город королю.

У Жанны были все основания думать, что все это мадам Беатриса делала по указанию регентши Французского королевства, старшей сестры короля мадам де Боже.

Баронесса очень легко меняла свои политические ориентиры и привязанности…

Но Жанна не стала вспоминать ту встречу, а просто сказала:

— Последние известия о вас я получила от своего земляка, который теперь работает помощником инквизитора в Ренне. Он сказал, что родственники ваших мужей обвинили вас в колдовстве и вы в розыске. Я страшно за вас волновалась и переживала. Мне вскоре пришлось покинуть Европу, и я больше полугода ничего не знаю, никаких новостей.

— А-а, дорогая, все это пустяки! — небрежно отмахнулась баронесса. — Я всегда говорила: это дурачье, которое зубами держится за земли, по закону принадлежащие мне, способно на любую пакость. Только пользы им от своих подлостей никакой. Ты думаешь, я стала дожидаться, пока какой-нибудь воняющий козлом не хуже тамплиера доминиканец станет бесноваться в моем присутствии и обвинять меня бог знает в чем? Слава Господу, я не первый день живу на этом свете! Я тут же поехала сюда, в Рим, бросилась в ноги его Святейшеству и объяснила все как есть! И трех дней после моего пожертвования на нужды борьбы с неверными не прошло, как все уладилось. Ты знаешь, Папа Римский о-очень интересный мужчина…

— Вам всегда так легко все удается… — вздохнула Жанна. — А я вот никак не могу попасть на прием. Толкусь в канцелярии…

— Девочка моя! — воздела руки к небу баронесса. — Да в своем ли ты уме?! Ну кто же действует через канцелярию? Это пристало бюргерам и простолюдинам! Слава богу, мы — дамы, и дамы неплохих фамилий. Я добилась аудиенции, обратившись за содействием к госпоже Катанеи, та попросила своего друга, кардинала Борджиа, а тот организовал мою встречу с папой, причем в неофициальной обстановке. Но обо всем этом позже, если надо, мы все устроим! А ты, кстати, слышала, какой страшный процесс был в Ренне?

У Жанны ослабли ноги.

— Да, краем уха. Практически ничего. Я уехала в самом начале… — тихо сказала она.

— Так ты ничего не знаешь? — обрадовалась баронесса, похоже знавшая все про всех. — В городе арестовали колдунью. Очень известную в Бретани колдунью Мефрэ. Ее пытали, а затем торжественно сожгли на площади перед собором. А по ее показаниям арестовали очень много людей — весь Ренн втихомолку ходил к ней за снадобьями. Кто-то откупился и отделался не так тяжко, а кого-то и костер не миновал. Первую арестовали госпожу де Круа, ты должна ее знать.

Жанна еле кивнула.

— Ну вот, она теперь в монастыре под строгим надзором, замаливает грехи… — довольно сообщила мадам Беатриса. — А за ней взяли еще ряд лиц.

Баронесса скороговоркой перечислила арестованных.

— Но не всех же взяли, кто-то, наверное, объявлен в розыск… — выдавливая из себя слова, с усилием сказала Жанна.

— Может быть, но я перечислила тебе тех, кого она назвала.

— Неужели всех? — сказала Жанна еле слышно.

— Да-да, дорогая, ты же знаешь, какая у меня память на имена и цифры! — воскликнула баронесса. — Вот слушай еще раз!

Гордясь собой, баронесса еще раз перечислила названных колдуньей.

Имени Жанны в этом перечне не было.

Не было!!!

— Сейчас, говорят, страсти улеглись. Так всегда бывает, поверь мне. Сначала шум, гам, костры пылают, затем тишина. Девочка моя, ты белая как полотно, что с тобой?!

— У меня голова болит! — со слезами пролепетала Жанна. — С утра. Я, наверное, вернусь сейчас на квартиру и лягу. Жду вас завтра.

— Ну, хорошо, моя девочка! — согласилась баронесса. — Ты действительно что-то неважно выглядишь. Сейчас ложись, а утром я тебя навещу. По какому адресу ты остановилась?

Слуга баронессы поймал экипаж для Жанны.

Она с помощью Жаккетты забралась вовнутрь и прислонилась виском к стенке.

— Отвезите нас на какую-нибудь набережную, — сказала вознице Жанна, чувствуя, что хочет побыть у воды.

Ехали в тишине.

Молчала Жанна. Молчала и слышавшая весь разговор от слова до слова Жаккетта.

Наконец пахнуло водной свежестью, правда, с легким налетом какой-то затхлости.

Велев вознице подождать, Жанна пошла к Тибру. Тихо струились его воды. Деревья, стоявшие на берегу, купали в струях свои ветви.

Не обращая внимания на то, что намокнут башмаки и юбки, Жанна прямо в платье вошла по колено в воду.

Странные чувства, противоположные друг другу, переполняли ее.

С одной стороны она чувствовала, что от громадного облегчения сейчас взлетит над землей, лопнули наконец те цепи, что смертным ужасом сковывали ее. Словно воды Тибра смывали, уносили в море видение возможного костра. Было так хорошо, что даже страшно: казалось, в любой момент душа покинет тело и вспорхнет.

Но с другой стороны почему-то было невыносимо обидно!

Получалось, все напрасно?

Бегство, пираты, гарем, предательство Марина, лишения и опасности? Женская блажь толкнула ее на край земли? А никакой опасности не было? И сейчас она, Жанна, могла благополучно жить в Ренне, в своем Аквитанском отеле, никого не боясь и ни от кого не скрываясь? И не глотать глиняную пыль Триполи, не нюхать рыбную вонь пиратского трюма?

И никогда не узнать холодного недоумения в глазах Марина, когда он утром увидел ее на сладкой земле Кипра?!

Всего этого не было бы! Ни унижений, ни страданий!

Почему Мефрэ не назвала ее, Жанну?! Ведь никого не пропустила!!! Почему?!!

Жанне, наверное, было бы еще обиднее, узнай она, какой мелочи обязана жизнью.

Это знала Жаккетта и молчала.

Перед ее глазами стоял вечер накануне отъезда бретонского двора в Нант. Вечер, когда Жанна послала ее за своими сережками к ювелиру.

Получилось, что простое детское правило — на добро отвечать добром — спасло им жизнь.

В тот вечер в лавке ювелира была и колдунья Мефрэ. Им вместе пришлось на обратном пути отбивать нападение, а потом убегать от грабителей.

Не желая этого, боясь колдуньи, но повинуясь неосознанному, древнему инстинкту, что нельзя бросать человека в беде, Жаккетта вместе с Большим Пьером довела Мефрэ до дома. Не раскрыв ее тайны и не бросив на полпути на верную гибель.

И колдунья отплатила ей тем же. Не специально. Не напоказ. Просто когда изломанная пыткой, она вышептывала разбитыми губами имена людей, покупавших у нее снадобья и зелья, она не назвала имени Жанны, хотя назвала всех остальных.

И подарила жизнь…

Жаккетте было очень стыдно. Потому что суеверный страх перед колдуньей остался. И презрительный взгляд Мефрэ сейчас бы не смягчился.

Постояв в прохладной воде, Жанна постепенно пришла в себя и осознала, что теперь она свободна и независима.

И огонек мстительной радости загорелся в ее глазах.

Вернувшись на квартиру, Жанна приказала Жаккетте высушить платье и привести его в порядок, а сама в одной рубашке, с распущенными волосами, заняла наблюдательный пункт у окна.

Ближе к вечеру внизу сверкнула плешь протонотария.

Громкоголосые грузчики, нанятые на одном из рынков, под его руководством устанавливали во дворике среди зелени очередной беломраморный обломок, купленный протонотарием у добывателей древностей.

Протонотарий заметил сидящую у окна прелестную в своем русалочьем облике Жанну и приветствовал ее поклоном.

Она склонила голову в ответ и, загадочно улыбаясь, отправилась одеваться.

— Возьми пяльцы с вышивкой! — приказала Жанна Жаккетте. — Подожди, когда я с этой плешивой плесенью поднимусь к нему, тогда тоже поднимайся, только тихо, и жди за дверью.

Жаккетта кивнула.

Одетая, словно на прием, Жанна выпорхнула во дворик с выражением озабоченности на лице.

— Ах, святой отец, у меня к вам громадная просьба, — с мольбой глядя на протонотария, сказала она.

Протонотарий встрепенулся.

— Минуточку, госпожа Жанна! — сказал он. — Разрешите, я разберусь с людьми, и тогда мы обсудим вашу проблему.

Жанна вздохнула и покорно кивнула.

Моментально выпроводив рабочих, протонотарий сказал:

— Позвольте пригласить вас в мою келью. Там разговаривать, я думаю, будет куда удобнее.

— Конечно… — печально улыбнулась Жанна.

Келья оказалась хорошо обставленным покоем. Ничего монашеского в ней и с фонарем отыскать было нельзя.

Протонотарий прикрыл ставни, чтобы солнце, как объяснил он, не мешало, и налил два бокала вина.

— Я слушаю вас, госпожа Жанна! — удовлетворенно сказал он.

Присев на краешек кресла так, чтобы поясница слегка выгнулась и грудь приподнялась, Жанна держала в обеих ладонях бокал и, глядя в его гранатовые глубины, медленно говорила, изредка поднимая просящий взгляд на собеседника.

— Вы знаете, святой отец, я в Риме уже столько времени, а мои дела в канцелярии совсем не двигаются…

— Терпение, дитя мое, терпение. Господь воздает терпеливым, — ободряюще улыбнулся протонотарий. — Ибо сказано не нами: «Всему свой час, и время всякому делу под небесами…»

— Я терплю-терплю… — надула губы Жанна. — А аудиенции все нет и нет!

Она отпила из бокала.

— Не расстраивайтесь, прекрасная Жанна! — прожурчал, словно ручеек, протонотарий. — Давайте ваш бокал, я налью еще. Кьянти чудо как хорош. Мне прислали его из Сиены.

Жанна протянула протонотарию бокал в ладонях, тот осторожно его принял. Руки у святого отца были холодными и мокрыми.

— Кьянти это местность? — подняла брови Жанна.

— Да, — кивнул протонотарий. — Это цепь холмов между Флоренцией и Сиеной.

Жанна приняла полный бокал и пригубила. Потом потупилась и вздохнула.

— Еще раз говорю, не расстраивайтесь. Вы правильно сделали, что пришли за помощью… — голос у протонотария стал бархатным-бархатным. — Еще в Екклесиасте начертано: «Вдвоем быть лучше, чем одному, ведь двоим есть плата добрая за труды их…»

Протонотарий не один в этом мире читал Екклесиаст.

Жанна тоже туда заглядывала и прекрасно помнила, что за этими мудрыми строчками далее следуют и такие: «Да и если двое лежат — тепло им; одному же — как согреться?»

Намек более чем прозрачный…

Она услышала скрип за дверью. Не иначе как Жаккетта переминалась с ноги на ногу.

— Но я, право, не знаю… — уронила Жанна и вздохнула еще печальнее. Всей грудью.

Лучик солнца, пробившийся сквозь щели ставень, попал на сапфировое ожерелье.

Протонотарий мягко встал и неслышно переместился поближе.

Встав напротив Жанны, он, проникновенно глядя ей в глаза, сказал:

— Не стесняйтесь, выскажите вашу просьбу, и вам станет легче. Груз забот сразу уменьшится, если вы разделите его с другом…

— А-а вы часто видите Его Святейшество? — чуть с нажимом в голосе произнесла Жанна и чуть-чуть отодвинулась.

— О да! — утвердительно склонил голову и улыбнулся протонотарий. — Почти каждый день sanctissimus pater вызывает меня для подготовки тех или иных важнейших документов. Я смогу вам помочь, говорите.

И он сел рядом с девушкой.

— О, вы так добры… — на секунду опустила веки Жанна, а потом широко раскрыла глаза и, глядя в лицо протонотарию, затараторила:

— Я в Риме довольно долго, но добиться аудиенции никак не получается, я все понимаю, у Его Святейшества ведь масса дел, весь христианский мир держится его молитвами, а что я по сравнению с его заботами? Песчинка. Поэтому я решила не дожидаться аудиенции, дела зовут меня домой, и к вам у меня громадная просьба: передайте, пожалуйста, Его Святейшеству этот дар от меня. Жаккетта, заноси!!!

Распахнутая крепким ударом ноги дверь растворилась, и вошла Жаккетта с перекошенным от старательности лицом, неся вышивку на вытянутых руках, как икону во время крестного хода.

Не давая протонотарию опомниться, Жанна продолжала частить:

— Этот лик я вышивала в плену, в гареме арабского шейха, и моей заветной мечтой было поднести его Папе Римскому в благодарность Святой Деве за чудесное спасение. Передайте, пожалуйста, эту вышивку Его Святейшеству как скромный дар от графини Монпезá, которая заочно припадает к его стопам.

Вручив свое рукоделие опешившему протонотарию, Жанна гордо вышла.

Утром за Жанной заехала баронесса де Шатонуар, которая с порога заявила, что Жанна просто обязана осмотреть Рим под ее чутким руководством.

Жанна охотно согласилась. Со вчерашнего вечера и Вечный город виделся совершенно другим, веселым и жизнерадостным.

Дамы устроились в экипаже и неспешно направились к Капитолию, с которого, по мнению мадам де Шатонуар, следовало начать осмотр.

Сегодня баронесса не была расположена говорить, она больше спрашивала.

Слово за слово, Жанна поведала ей обо всех событиях вплоть до того момента, когда пиратская «Козочка» унесла их от берегов Африки. Поведала почти не приукрашивая, без вранья.

Но вот про то, что было дальше, ей рассказывать совсем не хотелось…

Мадам Беатрису было не провести.

Она недаром хвалилась своей великолепной памятью: то, что Жанна любила Марина Фальера, и то, что Фальер был киприотом, баронесса прекрасно помнила.

— Ну и что же было дальше? — неумолимо спросила она.

— А потом один пират доставил нас на Кипр… — неохотно сказала Жанна. — Уж лучше бы не доставлял… — вырвалось у нее помимо воли.

— Марин принял тебя не так, как ты рассчитывала? — тут же спросила баронесса.

Жанна прекрасно знала, что для мадам Беатрисы нет ничего святого, что дама она весьма прожженная и в разговоре с ней нельзя распускать язык, а тем более открывать душу.

Но сейчас ей так хотелось хоть с кем-то поделиться горем (ведь не с Жаккеттой же?!), что она расплакалась и сквозь слезы сказала:

— Он меня совсем не ждал! И чуть ли не испугался, когда я появилась там, около его ободранной башни! У него прямо на лице читалось: быстрее отвести меня в гостиницу, быстрее уложить в постель, как следует попользоваться, посадить обратно в лодку и с облегчением помахать вслед рукой. Даже когда меня шейху продавали, я себя так гадко не чувствовала! Словно я — девка из харчевни, с которой приятно провести ночь, но в обществе появиться нельзя! Ненавижу!!!

Мадам Беатриса редко была искренней. Но сейчас она обняла Жанну за плечи и грустно сказала:

— Бедная моя, глупая девочка! Никто ведь, кроме тебя, не виноват в этом…

— Ну почему?! — всхлипнула Жанна.

— Разве твой Марин обещал тебе что-нибудь?

— Обещал, что разлука разобьет его сердце, что скоро вернется, что сделает меня королевой Кипра в своем сердце, — упрямо перечислила Жанна.

— Разве это обещания? — усмехнулась баронесса. — Он лишь галантно распрощался с тобой, как и подобает учтивому кавалеру. Девочка моя, это же такие прописные истины! В Ренне твой Марин был вырвавшимся на волю с родного острова молодым холостым человеком. И весь мир казался ему восхитительным, все было легко, да еще такая красивая дама рядом… Это был его праздник, дома же ждали будни. Он ведь не обещал сделать тебя королевой своей башни? А обещать Кипр, который ему не принадлежит, это не обещать ничего. Его семье не нужен брак сына с дамой, чьи владения за семью морями и за которой не стоит влиятельное семейство. Родители наверняка подыскали рядом хороший кусок земли, который входит в приданое какой-нибудь местной простушки. А в таких прелестных замкнутых уголках, как Кипр, даже кусты имеют уши и языки. Ведь ты же сама все это знаешь, и не хуже меня…

— Знаю… — всхлипнула Жанна.

— Вот он и принял тебя соответственно. И хочется, и колется, — подытожила баронесса. — Почему же ты решила, что он должен встретить тебя иначе? Никто из вас никому ничего не должен.

— Но я же любила его, я же верила ему!.. — тихо сказала Жанна и про себя добавила:

«Я ведь бежала от смертельной опасности к человеку, который был для меня всем! Ну к кому же мне еще было бежать? За чью спину прятаться?»

— Тебе было плохо, и ты кинулась под его крыло? — угадала баронесса. — Девочка моя, ты выбрала не те крылья. Ты ведь перепутала свою любовь и любовь к тебе. Вот покойный герцог де Барруа принял бы тебя, какой бы ты к нему ни явилась… И те мальчики, что из-за любви к тебе получали увечья на турнирах, стараясь хоть чем-то заслужить твой благосклонный взгляд, сделали бы тебя королевой своих крохотных владений, защищая от всего мира, пусть бы самые могущественные владыки ополчились против них. Даже барон де Риберак, которого ты ткнула в лужу, как кутенка, укрыл бы тебя, грози тебе беда, потому что он истинный рыцарь и любитель дам, что не мешает ему быть грубияном, гулякой и транжиром!

Баронесса опять пришла в веселое расположение духа и закончила:

— А ты, моя девочка, ослепленная собственной любовью, поверила венецианцу! Ведь Фальеры — это венецианская фамилия. Да они сами себе не доверяют! Слышала, как они избирали дожа?

— Нет, — вытерла последние слезы Жанна.

— Ну так слушай. Двести с лишком лет назад они сделали это так: Большой Совет выделил из своего состава тридцать человек. Эти тридцать человек среди себя выбрали девять. Девятеро избрали сорок электоров среди членов Совета и вне его. Сорок выделили двенадцать, двенадцать избрали сорок пять. Сорок пять выделили одиннадцать, а одиннадцать выбрали сорок одного человека, которые и избрали дожа. Каково? И после этого ты летишь на Кипр к отпрыску венецианской фамилии. Просто прелестно! — с удовольствием сказала баронесса.

— И как вы помните подобную чушь? — поразилась Жанна. — Я и повторить-то не смогу.

— А я помню, — улыбнулась баронесса. — С детства. Твоя матушка, когда мы вместе воспитывались в монастыре, тоже удивлялась моей памяти. Слезы высохли, давай смотреть на город!

Маршрут, который выбрала баронесса для показа Рима, был причудлив и довольно извилист.

Это был Вечный город с точки зрения мадам Беатрисы. Показное благочестие перемешалось здесь с ненасытным интересом ко всему выдающемуся, скандальному и внешне эффектному.

Для начала экипаж баронессы прибыл на Капитолийский холм, самый невысокий из семи.

Мадам Беатриса величественным жестом показала одно из зданий.

— Смотри, это дворец Сенаторов. Здесь заседают люди, которые считают, что правят городом наравне с папой. В Италии все-таки странные нравы. Какие-то республики, сенаты, советы… Давай-ка выйдем из экипажа и обойдем этот дворец, с той стороны есть неплохое место, откуда открывается интересный вид.

Дамы обошли здание дворца Сенаторов.

— Смотри, эта низина, сплошь в развалинах и заболоченных лужах, называется Форум. А холмы, что окружают ее, помимо Капитолия, на котором мы стоим, Палатин, Эсквилин и Квиринал. Как видишь, ничего особенного, но все римляне, словно сговорившись, первым делом тащат вас сюда. «Это центр Рима, отсюда начинается Рим!» — твердят они. — Если бы так начинались наши города, то подумать страшно, чем бы они заканчивались! — Уничтожив морально Форум буквально тремя фразами, баронесса сочла свою миссию выполненной и повела Жанну обратно к экипажу.

Но на полпути она передумала и направилась к лестнице, ведущей в церковь.

— Чуть не забыла, надо обязательно посетить храм Санта-Мария-ин-Арачели. Там находится часовенка с прахом святой Елены. Честно признаться, я ей завидую. Легко попасть в святые, если ты мать императора. Стоит съездить в Палестину, со всеми удобствами, полагающимися по сану, отыскать там реликвии, благо деньги есть, — и готово! Посмотрела бы я, как бы святая Елена свершила все это, имей она мой годовой доход!.. А церковь эта больше напоминает публичное место. Римский сенат здесь устраивает ассамблеи, дискуссии да разные заседания, словно других мест в округе нет, обязательно надо в храме ораторствовать! Давай только на минутку заглянем, боюсь, там опять о чем-нибудь спорят!

Едкие комментарии мадам Беатрисы не мешали Жанне наслаждаться ни видом Форума, ни красивой ажурной часовенкой над урной с прахом святой Елены в храме, ни замечательными фресками, изображающими разные фрагменты жизни святого Бернардина.

— Госпожа Беатриса, — спросила Жанна, когда они вышли из церкви. — Говорят, где-то здесь были заточены в тюрьму апостолы Петр и Павел? Мы увидим это место?

— Вот уж не думала, что тебя привлечет дыра в земле! — пожала плечами баронесса. — Но если хочешь, давай посмотрим. Только надо спуститься. Это Мамертинская тюрьма на Форуме. Но ломать ноги на здешних лестницах я не согласна. Садись в экипаж.

Экипаж баронессы спустился с Капитолийского холма.

Баронесса подвела Жанну к темному провалу, который оказался входом в тюрьму. Оттуда тянуло сыростью.

— И ты хочешь спуститься? — поинтересовалась баронесса. — Я — нет!

— Мне тоже что-то не хочется, — призналась Жанна. — Но стоять у входа и не спуститься в Мамертинскую тюрьму?

— А что, ты обязана там побывать? — возмутилась баронесса. — Ты всегда можешь сказать, как поразил тебя вход в тюрьму, где томились святые апостолы. И это будет чистой правдой. А про то, как она выглядит изнутри, тебе с удовольствием расскажет любой достаточно молодой монах, проходящий поблизости, стоит лишь попросить его с улыбкой. Поехали лучше дальше.

— Хорошо, вы меня убедили, — согласилась Жанна.

Экипаж опять покатил по римским улицам.

— Видишь ту церквушку? — показала баронесса. — Это церковь Санта-Франческа-Романа. Ты представить себе не можешь, что творится здесь девятого марта. Вся площадь забита лошадьми, коровами, буйволами. Все это добро мычит, лягается, поднимает тучи пыли и оставляет груды навоза. Просто кошмар!

— Святая Франческа покровительствует животным? — угадала Жанна.

— Конечно. Вот их и гонят сюда в день ее рождения для благословения. Что тут делается — не описать!

Внезапно (для Жанны) экипаж выехал на площадь, и перед глазами возникла громадная трехпроемная арка. А рядом возносились ввысь огромные, подавляющие своей величиной, странные руины. Три арочных пояса и глухой четвертый наверху. Мрамор и травертин, кирпичи и туф. Буйные заросли, облепившие старые стены.

— Что это? — вырвалось у завороженной Жанны.

— А-а, это… Триумфальная арка Константина, — пояснила баронесса. — Здесь этих арок повсюду — не счесть. Как только кто-нибудь из полководцев или императоров одерживал какую-нибудь победу, римляне тут же, просто наперегонки, мчались строить ему триумфальную арку…

— Ну а руины? — перебила Жанна баронессу.

— Это Колизей. Говорят, что раньше здесь был театр. Представления, развлечения. Сейчас отсюда весь Рим берет камни на постройку домов. Очень удобно. А в развалинах бродяги устроили себе массу укрытий, так что появляться здесь без сопровождения небезопасно. Да и незачем — ведь ты, как я думаю, не собираешься заниматься постройкой дома в Риме? Хватит смотреть на никчемные руины, поехали, я покажу тебе очень и очень интересное место.

Очень и очень интересным местом оказалась обычная улочка с небольшой часовенкой, посвященной Богоматери. Но именно в этом месте баронесса оживилась, как не оживлялась ни при виде Колизея, ни при виде Форума.

— Говорят, что именно на этом месте папесса Иоанна разродилась во время крестного хода.

— Я ничего об этом не слышала, — осторожно сказала Жанна.

— О папессе Иоанне? — с надеждой спросила баронесса. — Да это же известная на весь мир история! Вот слушай. Эта дама, точнее девица, была соблазнена неким монахом и вместе с ним бежала из родного дома. Монах был о себе очень высокого мнения и собирался стать папой. Поэтому он решил набираться ума в заведениях, где готовят богословов. Девица любопытства ради составляла ему компанию, переодетая в мужское платье. Дела у парочки шли неплохо, и девица ничем не уступала своим соученикам, но тут, на беду, ее кавалер умер. Она не стала возвращаться домой, а продолжала учебу и стала известным богословом. Все считали ее мужчиной, кроме того, с кем делила она ложе. И когда умер папа Лев Четвертый, решили, что самым достойным его преемником будет она. Девица стала папой Иоанном, и никто даже не подозревал, что она женщина. Но ее угораздило забеременеть и разродиться именно во время процессии.

Баронесса всем своим видом показывала, что, будь она на месте папессы, уж таких глупых промахов ни за что не допустила бы.

— Был страшный скандал, и дело дошло до того, что кандидата в первосвященники стали проверять на специальном кресле с дырой, чтобы наглядно убедиться в его мужских статях. Слава богу, современным папам этого не требуется. К моменту избрания у них обычно такое количество незаконнорожденных детей, что их мужской силе завидуют светские кавалеры.

— Все это напоминает обычную байку, — заметила Жанна.

— Да ты что! — возмутилась баронесса. — Это чистая правда. Даже процессии идут по соседней улочке! А если бы не история с папессой, что мешало бы им двигаться по этой?

Сраженная железной логикой мадам Беатрисы, Жанна не стала спорить дальше.

Их экипаж тронулся.

— А сейчас мы отправимся на холм Эсквилин, — пояснила довольная тем, что убедила Жанну, баронесса. — Должна же ты взглянуть на древнейшую церковь Рима. Самое интересное в храме Сан-Вито — камень, на котором древним христианским мученикам секли головы. Просто мурашки по коже бегут, как представишь все это! Право, какие страшные были тогда времена!

Жанна кисло подумала, что в сегодняшнем Риме христианам точно так же секут головы на плахах на многочисленных площадях и это почему-то никого не ужасает.

Экипаж прибыл на место, дамы вышли.

Баронесса дрожащей рукой указала на невзрачный камень.

Жанна сделала скорбное лицо, осматривая святыню.

Никаких эмоций камень у нее не вызывал. Только почему-то вертелась мысль, что рубить головы на деревянной плахе значительно удобнее — меньше тупится лезвие.

Какой дурак приспособил камень для подобных целей?

Спохватившись, что подобные мысли больше подходят для рыжего, не верящего ни в черта, ни в Бога пирата, чем для нее, слава богу, примерной католички, Жанна быстро одернула себя и отошла от камня.

Прямо к церкви примыкала древняя арка.

— Это арка Гальена, — пояснила баронесса. — Ворота в город во времена язычников. Представляешь, каким небольшим был Рим, если этот холм считался окраиной? А теперь нам предстоит увидеть самое главное украшение этого холма — базилику Санта-Мария Маджоре. Больше ее по размерам церквей, посвященных Богоматери, в Риме нет!

Похоже, это было главным достоинством храма в глазах благочестивой мадам де Шатонуар.

Базилика венчала Эсквилин.

Горели под солнцем многоцветные торжественные мозаики на ее фасаде. Окруженный ангелами Христос посылал людям свое благословение.

Жанне страстно захотелось побыть здесь одной, чтобы душа согрелась от соприкосновения с божественной красотой, посвященной Деве.

Она решила, что непременно придет сюда еще раз, без баронессы.

— Базилику построили на деньги одного богатого римского синьора больше тысячи лет назад, — напомнила, что она рядом, мадам Беатриса. — Он, бедолага, хотел употребить все свое состояние на богоугодные дела, только никак не мог решить, на какие именно. Маялся и маялся и взмолился к Богоматери, прося осенить его, послать знак. Дева явилась к нему во сне в ночь с четвертый на пятый день августа, и повелела выстроить храм на том месте, где завтра выпадет снег. Синьор, понятно, решил, что сошел с ума. Но Пресвятая не забыла явиться во сне и папе, сообщив, что снег утром выпадет на холме Эсквилин. Утром папа прихватил синьора и опрометью кинулся сюда. А Эсквилин был весь в снегу. Папа тростью нарисовал на белой от снега земле контуры храма и велел приступать к работе. Видишь, в нижнем ряду мозаик изображены эти события. Вон из той ложи папа благословляет толпу во время праздников. А в день чуда через отверстие в потолке на головы верующих летят белые лепестки цветов. Говорят, это незабываемо! Я обязательно приду сюда в пятый день августа. Пойдем вовнутрь.

Внутри храм был тоже богато украшен мозаиками. Мозаичные полы переходили в мозаичные стены. Центральный неф был украшен галереей из античных цельномраморных колонн, а над колоннами снова шли мозаичные панели.

Жанна смотрела по сторонам.

…Короновал Богоматерь Сын Божий, пели ангельские хоры, жили своей жизнью ветхозаветные герои, рождался и рос маленький Иисус…

Баронесса подвела Жанну к пятому порфировому кругу на полу.

— Вот здесь лежит прах того благочестивого синьора и его супруги.

— Достойное место, — заметила Жанна и незаметно поморщилась: баронесса, даже не подозревая, своими фразами беспощадно выбивала ее из торжественно-задумчивого настроения.

Ни остатки яслей Христа, ни икона Богородицы «Салус Попули Романи», написанная самим евангелистом Лукой, не вызвали теперь приподнятого состояния души.

— А почему икона так называется? — спросила Жанна для того, чтобы что-то спросить.

— Дарующая здоровье народу римскому? — подхватила баронесса. — Да потому что в 590 году в Риме свирепствовала чума. И папа Григорий Двоеслов, причисленный потом к лику святых, держа в руках эту икону, стал обходить город крестным ходом. И вступив на мост, ведущий к замку, он увидел ангела, который вкладывал меч в ножны. Поэтому-то замок и назвали замком Святого Ангела, а икона получила имя «Салус Попули Романи». Теперь к ней за помощью обращаются во время всяких напастей, черных смертей и моровых язв. Пойдем, дорогая, на площадь, у нас мало времени.

Спускаясь по ступеням церковной лестницы к экипажу, баронесса сказала:

— На этих ступенях служители церкви жгут книги, объявленные еретическими. А лет так сто пятьдесят назад здесь же римский плебс короновал Кола ди Риенцо. Ну того проходимца, сына булочника или трактирщика, считавшего себя бастардом императорской крови. Надо отдать ему должное — заваруха вышла отменная. А давай-ка сейчас отправимся к замку Святого Ангела! Должна же ты посмотреть на это место, раз уж видела икону!

Жанна молча кивнула.

…Пользуясь тем, что госпожа уехала осматривать Рим, Жаккетта решила тоже устроить себе небольшой праздник и выбралась побродить по близлежащим улочкам.

Ей хотелось просто присмотреться к Вечному городу, без спешки и суеты, не мечась вместе с госпожой Жанной от Ватикана к новому зданию канцелярии или прочесывая лавчонки.

Сегодня Жаккетта решила быть сама себе госпожа.

Она прошла пару кварталов, глазея по сторонам и чувствуя себя свободной и счастливой. Как здорово идти, не зная куда!

Миновала маленький, но шумный рынок, зашла в пару церквушек, попавшихся на пути.

Мимо промчалась стайка громкоголосых римских мальчишек, которые верещали на все лады:

— Магателли, магателли, магателли!

В этих выкриках было такое восторженное ожидание чуда, что Жаккетта подобрала юбки и припустила вслед за мальчишечьей ватагой, рассчитывая непременно узнать, что же это за «магателли».

Чудо, к восторгу Жаккетты, состоялось.

На крохотной площади, образованной слиянием двух улочек и украшенной невысоко выступающей над землей у стены одного из домов древней статуей, настолько помятой колесом времени, что уже нельзя было разобрать, мужчина это или женщина, — на этой площади два кукольника давали музыкальное кукольное представление.

На землю была положена толстая, гладко оструганная доска, с одной стороны которой был воткнут в просверленное отверстие колышек. К колышку одним концом была привязана веревка. На веревку были нанизаны три фигурки, одна женская и две мужские. Второй конец веревки обвязывал ногу пожилого кукольника, который играл на волынке и дергал ногой.

И все, этого оказалось достаточно, чтобы куклы жили.

Они танцевали, размахивали руками, качали головками. Помощник кукольника, мальчишка чуть постарше тех пострелят, что сейчас присев на корточки и раскрыв рты смотрели на танцующих кукол, пел красивую песенку, размахивая руками в такт музыке и прыжкам кукол.

Люди, столпившиеся вокруг уличных актеров, тихонько подпевали ему.

Жаккетта стояла около доски с танцующими куклами и восторженно глядела на их представление до последнего, пока кукольники не собрались уходить.

Каждый раз, когда мальчишка обходил с шапкой зрителей, она честно кидала в нее монетку, и это тоже было удовольствием: наблюдать, как падает маленький медный кружочек в подставленный колпак и звякает там о другие монетки.

Но вот пожилой кукольник снял с веревки кукол, вынул колышек из доски, намотал на колышек веревочку и убрал весь свой крохотный театрик в мешок.

Мальчишки, вместе с Жаккеттой смотревшие представление до конца, жалобно загудели.

Кукольник что-то им сказал, отчего мальчишки расхохотались и, сорвавшись с места, унеслись, как стайка воробьев.

Кукольник с улыбкой вскинул мешок за спину. Проходя мимо Жаккетты, он потрепал ее по щеке.

Его мальчишка, прижимая в груди обмякшую волынку, вприпрыжку поспешил вслед за хозяином.

На площади остались только непонятная статуя и застывшая, все еще переживающая представление Жаккетта.

Из оцепенения Жаккетту вывел запах жареной на добром оливковом масле рыбы, непременно щедро приправленной свежей зеленью и спрыснутой лимонным соком.

Жаккетта потянулась в ту сторону, откуда ветерок принес этот запах, уже зная, на что истратит последнюю мелочь.

Статуя осталась в недолгом, по ее меркам, одиночестве. Завтра около нее все повторится — и представление уличных актеров, и народ. Как всегда. Статуя-то знала, кто она на самом деле. Это у людского племени память короткая.

Замок Святого Ангела — тяжелый, круглый, замкнутый — дышал неприступностью. Он был сам по себе, как бы его не называли, мавзолеем ли Адриана, замком ли Святого Ангела.

Во времена империи ее владыки находили в нем вечный покой.

Затем он стал форпостом слабеющего под натиском новых племен города, чьи потоки разбивались о его неприступную, облицованную мрамором грудь.

Потом мавзолей стал крепостью, где спасались уже не от внешних врагов, а от внутренних усобиц.

Побывал он и в роли тюрьмы, и в роли плахи.

Все это время мавзолей Адриана смотрел на породивший его Город с изрядной долей цинизма. Со дня возведения произошло много событий. Сменилось имя, сменилось назначение…

Чем он только не был, осталось сыграть лишь роль общественной бани. Тут поневоле станешь циником, перепробовав столько ремесел.

Мог ли представить Публий Элий Адриан, возводя за городом усыпальницу для себя и своих близких, что так все повернется? Для места упокоения мавзолей вел уж слишком оживленную жизнь.

Из всех невечных вещей быстрее всего уходят в Лету как раз те, что имеют претензию на вечность…

Люди, возводившие его стены, тщеславно возносили на парапеты статуи в назидание потомкам. Потомки назидания не поняли и безмятежно скидывали статуи на головы врагов.

— А вот этот мост был построен вместе с замком! — Баронесса утвердилась на мосту Святого Ангела. — Но тридцать девять лет назад он обрушился — такие толпы паломников сновали по нему туда-сюда. Что поделать, юбилейный год. После того как под напором толпы лавчонки по краям моста рухнули вместе с перилами, решили больше ничего на нем не городить и не украшать. Видишь, только статуи Петра и Павла стоят. Поехали, дорогая, не будем здесь задерживаться, незачем совершенно.

Экипаж поехал по относительно широкой и чистой улице.

Стоящие по обе ее стороны дома отличались красотой и добротностью и вполне могли претендовать на звание дворцов.

— Это улица Джулия. Здесь любят селиться флорентийцы, большая часть домов принадлежит им, — пояснила баронесса. — Они считают свою Флоренцию центром вселенной, а Рим, по их мнению, слишком тесен и грязен.

— Ой, а это место я знаю. Это же площадь Цветущее Поле! — удивилась Жанна. — Вон в той гостинице, около проулка дель Гротте, мы и жили, пока какой-то негодяй не попытался нас обокрасть.

— Да-да, милочка! — подтвердила баронесса. — И надо сказать, что новый дворец Канцелярии здесь просто на расстоянии шага, гораздо ближе, чем от квартиры протонотария. Так что еще неизвестно, какие удобства вы приобрели, перебравшись туда. В этом районе имеют дома дамы известного поведения, но высокого полета. А уж они нос по ветру держат! Район очень неплохой. Видишь вон ту гостиницу?

Жанна кивнула.

— Ее владелица — донна Ваноцца Катанеи. Помнишь, я тебе говорила? О-очень известная дама. От кардинала Борджиа у нее четверо прелестных ребятишек, и Его Преосвященство очень заботится о своих чадах. Я тоже подумываю, не приобрести ли мне гостиницу на бойкой улице. Это куда выгоднее, чем хилые доходы с наших земель. Многие благородные синьоры владеют в Риме подобными заведениями, и деньги рекой текут к ним.

— Ну что же! — заметила Жанна. — Помните пьесу, что давали актеры в нашем замке? Если уж принцесса, прекрасная Родамна, легко стала хозяйкой гостиницы, то нам об этом подумать тоже не грех.

— Ах, моя девочка, как ты меня понимаешь! — растрогалась баронесса. — Но что в этой площади нехорошего, так то, что тут слишком часто горят костры с еретиками и свистит топор по шеям преступников. Я бы не стала жить рядом с таким местом — время от времени на это зрелище можно посмотреть, но когда казнят слишком часто, это приедается. И кроме того, от толпы зевак всегда остается столько мусора!

Экипаж двигался дальше. Они ехали по узким улочкам.

— Посмотри, дорогая, по сторонам, — сказала мадам Беатриса.

Жанна посмотрела и направо, и налево, но кроме теснящихся друг к другу узких домиков и откровенных каморок ничего достойного внимания не увидела.

— Улица Темных Лавок, — пояснила баронесса. — Видишь, эти лавчонки настолько малы, что окон у них практически нет. Весь свет идет через открытую дверь. А в таких каморочках, римляне зовут их пеналами, принимают клиентов девицы. Сейчас мы объедем еврейское гетто, заезжать туда не стоит, и я покажу тебе рыбный рынок.

Скоро действительно стал слышен шум рынка. Запахло рыбой.

— Эти хитрецы неплохо устроились… — заметила баронесса. — Ловят рыбу в Тибре и тут же продают ее на лотках. Здесь можно купить отличных щук на паштет. А видишь в стене церкви камень с изображением рыбы и делениями? Каждую выловленную рыбку прикладывают к нему. Если рыба мала, ее должны отпустить обратно. А если так крупна, что выходит за мерки, то ее голова отправляется в уху господам консерваторам на Капитолии. Ты не хочешь перекусить? Здесь есть довольно приличное заведение, где кормят рыбными блюдами.

Экипаж остановился у «приличного заведения», и дамы отправились пробовать его кухню.

— Я вот размышляю, куда же тебя еще свозить… — задумчиво сказала баронесса, расправившись с нежнейшими рыбными котлетками под миндальным соусом. — Хочешь посмотреть храм Санта-Мария-ин-Трастевере? Он стоит на месте, где забил источник благовонного масла. И как я подозреваю, построен как раз на доходы от продажи оного. Там рядышком есть церковь Сан-Каллисто, она знаменита колодцем, куда сбросили папу Каллиста… Или поедем на площадь Святого Франциска Ассизского?

Жанне было абсолютно все равно.

— Я уважаю младших братьев[7], — сказала она. — Поехали на площадь.

К этому моменту Жанна поняла, что переполнилась римскими достопримечательностями до ушей и ничего не хочет, кроме как очутиться в уютной постели, свернуться клубочком и поспать.

Через некоторое время они добрались до площади Святого Франциска.

Центр ее венчала античная колонна с крестом наверху.

— Видишь церквушку? — Баронесса показала на скромную церковь. — Это храм Сан-Франческо-а-Рипа, его построили сразу же после того, как Франциск был канонизирован. Именно здесь он останавливался, когда был в Риме. Он, конечно, был необычайной святости человек, один камень вместо подушки чего стоил! Но как подумаешь, что он имел и мог иметь и на что променял… Святой человек!

Жанна так и не поняла, что хотела сказать баронесса. Но ей почему-то показалось, что мадам де Шатонуар совсем не одобрила поступок молодого наследника богатого купца из Ареццо, променявшего обеспеченную жизнь на отшельничество, нищету и странствия по свету босиком.

Экипаж покинул площадь Святого Франциска.

— Видишь то здание с мозаикой? Где по бокам Спасителя белый и черный рабы? — спросила баронесса. — Это госпиталь тринитариев. В плену ты не пыталась связаться с ними? Ведь они как раз занимаются освобождением христиан из мусульманского плена.

— У меня была одна возможность… — неохотно сказала Жанна. — Но не было доверия к человеку, который предложил отнести им письмо. Да и выкуп за меня запросили бы ой-ой-ой! Ведь там я считалась французской принцессой.

— Вообще-то ты прекрасно справилась и без тринитариев, — заметила баронесса. — Давай я покажу тебе еще одну церквушку, и мы поедем домой — эти рыбные блюда только раздразнили меня.

Экипаж остановился около подножия холма. Ради последней достопримечательности дамы вышли на свежий воздух.

— Этот холм зовется Целий. Видишь те крутые ступеньки и храм, к которому они ведут? Это церковь Сан-Грегорио-Маньо. Еще один чудак. Когда его избрали на папский престол, он сбежал ото всех и спрятался в лесной пещере. А зачем, спрашивается? Ведь все равно нашли! И пришлось ему, как миленькому, принять тиару. Против судьбы не уйдешь!

Этими словами баронесса завершила свой обзор римских достопримечательностей и повезла вздохнувшую с облегчением Жанну обратно.

Наревевшаяся, наглядевшаяся и, наконец, наевшаяся рыбы Жанна тихо дремала в экипаже, даже не чувствуя тряски.

Жанна прочно попала в водоворот, как обычно бурлящий вокруг баронессы де Шатонуар.

Мадам Беатриса не могла жить, не участвуя в заговорах и комплотах, лигах и коалициях.

Спокойная жизнь была не ее уделом, и Рим энергичная баронесса презрительно обзывала болотом. (Хотя бы потому, что в силу недостаточно долгого пребывания здесь баронесса не была вхожа в высшие круги и в местных интригах не участвовала.) Хотя Жанна и не сомневалась, что мадам Беатриса методично и неотступно штурмует гостиные и залы римской знати.

Пока же, в отсутствие подходящего заговора, баронесса вплотную занялась Жанной.

Не слушая никаких возражений, она перевезла ее с квартиры четы булочников к себе.

Жанна была довольна переездом. Последние дни под ее окнами регулярно маячила плешь протонотария, который не то питал еще какие-то надежды, не то намекал, что квартирку пора освобождать для новой паломницы, и Жанна боролась с острым желанием открыть окно и плюнуть сверху.

— Девочка моя, я все понимаю, последнее время тебе было нелегко, — первым делом заявила мадам Беатриса, — но такое платье одобрить никак нельзя! Да оно подходит лишь для добродетельной старой девы! Если бы во время аудиенции у Его Святейшества на мне было что-то подобное, родственники моего покойного супруга уже бы праздновали победу!

— В моих нарядах сейчас щеголяет какой-нибудь выводок шлюх в портовом кабачке.

— Но ведь жизнь не остановилась! — возмутилась баронесса. — Кстати, а что ты собираешься делать дальше?

— Сначала вернусь в Аквитанию, в Монпезá, — сказала Жанна. — Немного передохну и поеду в Ренн. Кстати, что сейчас творится в герцогстве?

— Да ничего не творится! — отмахнулась баронесса. — Максимилиан считает малютку Анну Бретонскую своей женой, но по-прежнему так и не смог добраться до ее кровати через королевские заслоны. Анна де Боже, госпожа регентша, их брак не признает и зажала герцогство в тиски своих армий. Скука! Не это тебя сейчас должно волновать.

— Как не это, а что же?! — поразилась Жанна.

— А что же?! — передразнила ее баронесса. — И это говоришь ты, знатная красивая дама! Мне не нравятся твои планы на ближайшее будущее.

— А что в них плохого?

— Как что? — Баронесса даже топнула. — От твоих слов прямо веет благочестием и покоем. Твои дела столь блестящи, что ты отказываешься от всех великолепных возможностей, предоставляемых Римом, и пускаешься в одинокое путешествие по глухим углам за собственный счет?

— Извините, госпожа Беатриса! — Жанна на мгновение прикрыла глаза. — Я сегодня плохо соображаю и не могу взять в толк, о каких возможностях вы говорите? Пока я лишь поняла, что вам не нравятся ни мое платье, ни мои планы.

— Ладно, моя дорогая! — смилостивилась баронесса. — Продолжим наш разговор завтра. Я думаю, что, отдохнув как следует, ты придешь в себя.

Ночью Жанна не спала. Она слушала ночные шорохи дома, звуки за окном и думала над словами баронессы.

События последних месяцев выбили ее, Жанну, из привычного общества, из привычной жизни. Она и правда немного подзабыла то, что раньше казалось таким важным.

Надо вспоминать. Теперь она не беглянка.

Под утро Жанна заснула, и ей снились турниры в Аквитании и Бретани, балы и охоты. И сложная, захватывающая круговерть придворной жизни.

Видимо, баронесса досыта насиделась в Риме без приключений.

Не откладывая в долгий ящик, она принялась с размахом устраивать судьбу Жанны.

Первым делом баронесса сказала:

— Мы идем покупать тебе платье. Возьмешь у меня взаймы необходимую сумму, твоя матушка вернет мне ее осенью. Ты хорошо отдохнула? Теперь-то ты согласна, что путешествовать в великолепном платье в компании достойных людей, не тратя из собственных средств ни экю, значительно удобнее, чем трястись в наемном экипаже в вызывающем жалость одеянии, да еще подвергаться в каждой придорожной гостинице множеству опасностей?

Жанна невозмутимо кивнула.

Мадам Беатриса хочет одолжить ей денег под матушкину отдачу? Ради бога.

У мадам Беатрисы есть планы, как отправиться Жанне из Рима? Посмотрим.

А платье еще никому не мешало, разве только Еве в раю.

Баронесса знала все заслуживающие внимания римские лавочки и могла провести по ним с завязанными глазами.

Время только-только приблизилось к полуденному отдыху, а Жанна уже мерила в прохладных покоях мадам Беатрисы новое платье великолепного венецианского бархата.

Оно тоже было синим, глубокого сине-фиолетового цвета. Этот темный, строгий цвет смягчали и оживляли многочисленные разрезы широких рукавов, скрепленные золотыми застежками и выпускавшие на волю волны белой рубашки.

Золотая же, как и застежки, отделка служила границей, ограждающей кружевное обрамление выреза от ночной темноты бархата.

Нежное, ажурное кружево оттеняло розовую кожу, словно помещая плечи, шею и грудь в великолепнейшую раму.

Жанне даже показалось странным, что еще вчера прежнее скромное платье ее устраивало. Баронесса была права: она, Жанна, действительно была не в себе!

— Ну вот, моя дорогая! — заявила мадам Беатриса. — Только в таком наряде и имеет смысл сбегать из сарацинского плена! А иначе незачем людям и на глаза показываться!

— В плену у меня было платье не хуже, — призналась Жанна. — Просто сил смотреть на него уже не было, после того, что я в нем пережила.

— Значит, я не ошиблась! — торжествующе воскликнула баронесса. — А то я уже начала тревожиться. У меня просто в голове не укладывалось, что ты могла вынести невзгоды, свалившиеся на тебя, в таком убогом виде! Пусть все эти лицемеры утверждают, что, мол, красота не нуждается в украшениях, мы-то знаем, что нуждается, да еще как! Кстати, вечером мы приглашены. А сейчас самое время отдохнуть.

Жанна пожелала мадам Беатрисе приятного отдыха и вернулась к зеркалу, чтобы еще раз осмотреть себя. И только тут заметила, что лицо Жаккетты сегодня выглядит очень своеобразно.

Левый глаз камеристки «украшал» громадный, пламенеющий фурункул.

— Ты специально?! — прошипела Жанна.

— Чего специально? — не поняла Жаккетта.

— Когда никуда идти не надо было, так хоть бы царапина у тебя появилась, а как в кои-то веки надо в обществе показаться, ты уже наготове с окривевшей физиономией! — разозлилась Жанна. — Опять я буду без служанки, словно горожанка последняя!

— Я же не нарочно его себе посадила! — возмутилась Жаккетта. — Чирей — он не спрашивает, когда ему появиться!

Жанна прозлилась весь день до вечера, но злись — не злись, а изменить ничего было нельзя.

В результате Жаккетта осталась лежать дома с примочкой на глазу, а дамы отправились на прием с одной камеристкой на двоих.

Но как оказалось позже, чирей Жаккетте на глаз посадила рука Судьбы.

Было бы даже странно, если бы Жанна не произвела в новом обществе фурора. И отнюдь не благодаря новому платью, хотя и не без его помощи.

Слишком уж красива была Жанна, слишком экзотические приключения выпали на ее долю, и слишком долго не была она на таких приемах, чтобы не стать центром внимания.

История прекрасной Жанны, которую она сама скромно поведала миру, грозила превратиться в легенду.

Там было все: захват пиратами и продажа в гарем к лютому шейху. Отказ отважной красавицы от любовных притязаний дикаря, томление в темнице, вышивание при колеблющемся огоньке тоненькой свечи лика Пресвятой Девы.

Дерзкий побег, подкуп пиратского капитана, корабль, посланный шейхом вдогонку с приказом убить всех, кроме золотоволосой беглянки. Галера родосцев, идущая с Кипра на свой остров-крепость. Бой храбрых госпитальеров с мусульманским кораблем и суровый седой монах-капитан, покрывающий Жанну своим черным боевым плащом, чтобы посланники шейха не узнали ее по золотому платью.

И наконец, Рим, где Жанна передает в дар Его Святейшеству икону, вышитую в плену.

Жанна и сама не знала, зачем она нагромоздила столько вранья, слегка припудренного правдой…

Может быть, из чувства злости — все эти довольные рожи вокруг жили в свое удовольствие, когда она глотала пыль в усадьбе шейха и набивала синяки в маленькой лодке.

А может, еще по каким причинам.

Но самое обидное было то, что память, словно в насмешку, стала подсовывать настоящие картины этого долгого путешествия.

И ничего поделать Жанна не могла, хоть и пыталась прогнать ненужные, досадные воспоминания.

Все было напрасно.

Лица стоящих вокруг людей исчезали, и она видела вместо них себя и Жаккетту, мечущихся в глиняном муравейнике Триполи. И страшного, разъяренного нубийца, вносящего в дом бесчувственную Жаккетту.

Снова видела зарево над усадьбой, и просторный двор, над которым пронеслась смерть. И оцепеневшую Жаккетту, застывшую у иссеченного тела шейха. Ее шейха. Видела неподвижного, словно статуя, нубийца. А она, Жанна, опять лишняя, никому не нужная, и всем наплевать, что она графиня и красавица, господи, да что же это такое, что за мир дикий!

Врывалось в сознание, тесня неприятные воспоминания, громкое восклицание какого-нибудь гостя либо женский смех, но мгновение спустя опять безжалостно вставал перед глазами ливийский Триполи, маленький дом нубийца, обложенный со всех сторон врагами шейха.

И опять она в чужой войне, в чужой беде, всем чужая и лишняя!

И только милостью камеристки, которая в простоте душевной даже не поняла, что они поменялись там, в том ужасном мире, местами, милостью простодушной, доверчивой, глупой, как пень, Жаккетты она смогла выбраться из этого ада и добраться до Кипра.

До Кипра, где ее, Жанну, никто не ждал!

Где она опять была ненужной и лишней!!!

Что не сделали месяцы гарема в Триполи, легко совершили слова любимого человека…

К Жанне приблизилась дама, одетая с некоей претензией, рассыпающая во все стороны любезные улыбки, но взгляд которой оставался внимательным и каким-то болезненно-жадным. Дама спросила:

— А почему же вы, прелестное дитя, не отправились к Сицилии? Ведь это куда ближе?

— Так получилось, — медленно, чуть не по слогам сказала Жанна. — Корабль пиратов уходил от погони, и даже на Кипр я попала лишь благодаря случаю. Во время этого плавания я отнюдь не была уверена, что не меняю гарем в Триполи на гарем в Стамбуле.

Лицо дамы вдруг расплылось и стало нечетким. Сквозь него просвечивала пыльная дорога вдоль побережья лазурного моря, рощи кипарисов и группки алеппской сосны, виноградники по левую руку от дороги и одинокая башня неподалеку.

Жанна не хотела видеть эту дорогу, даже внушающая безотчетное опасение дама показалась более приятной.

Она опустила глаза и вдруг увидела вместо нового бархатного подола вызывающе блеснувшую золотом парчу того, утопленного в ярости платья.

Жанна вздрогнула.

Краешком сознания она твердо знала, что все это чушь, подол темный, синий и память играет с ней в злую игру.

Но уже, невзирая на доводы разума, вставало перед глазами, заполняя весь мир, невыносимо прекрасное, словно чеканное лицо Марина.

И его голос с холодным удивлением спросил:

— Жанна?

В разгар веселого вечера, находясь в центре внимания восхищенной компании, Жанна неожиданно потеряла сознание и рухнула на мозаичный пол.

Баронесса де Шатонуар была в полном восторге.

Такого эффектного финала появления в свете прекрасной графини даже нарочно нельзя было придумать. Ну а обморок — дело житейское. Главное — как он для дела пригодится!

Под испуганное и восторженное перешептывание собравшихся Жанну унесли.

Лекарь, вызванный хозяином праздника, привел Жанну в чувство и прописал полный покой в течение нескольких дней.

Баронесса де Шатонуар увезла Жанну, а легенда о чудесном спасении прекрасной графини принялась распространяться по Риму и окрестностям из ртов в уши.

Мадам Беатриса была счастлива: вот теперь наконец-то она добилась желаемой цели и попала в те круги, о которых грезила. Ведь поток посетителей к лежащей в постели Жанне не прекращался.

Как опытный ювелир, мадам Беатриса сортировала их по размеру и ценности, отсеивая влиятельных и нужных лиц и оставляя на долю прочих безупречно вежливое равнодушие.

Среди посетителей затесался даже плешивый протонотарий, неизвестно какими путями узнавший об обмороке Жанны на вечере. Со сдержанной слезой в голосе он заверил Жанну, что уже вручил Его Святейшеству вышитый лик Пресвятой Девы.

Правда, долго распространяться даже на эту тему беспощадная баронесса ему не дала. И безжалостно выпроводила протонотария за дверь, дав ему, как только дверь затворилась, исчерпывающую оценку:

— Это в правление папы Сикста, когда семейство Риарио оккупировало все теплые места, он был лицом. Но сейчас, извините, времена другие.

Жанна согласно кивнула.

Баронесса села у ее изголовья и, поправляя подушки, сказала:

— Девочка моя! Появилась прекрасная возможность добраться до Бретани. Один чванливый индюк, сидевший здесь больше года по каким-то загадочным делам королевства Французского, собирается в путь, и он от тебя без ума. Подумай…

Жанну насторожили мурлыкающие нотки в голосе баронессы…

Повинуясь указанию лекаря, Жанна отлеживалась в постели после обморока и обдумывала дальнейшие действия.

Две вещи были ей ясны, как божий день.

Вещь первая: ей, Жанне, совсем не хочется ехать в Монпезá, слушать там охи и ахи. Неминуемо застрянешь на всю зиму. Без толку потерянное время.

Вещь вторая: мурлыкающие нотки в голосе баронессы прямо говорят, чем неминуемо придется расплачиваться за путешествие. Не хочется. А предложение заманчивое.

И Жанна стала прикидывать, как же нужно себя вести, чтобы неизвестный пока покровитель держался подальше. В дороге это так сложно…

Есть неплохой способ — падать в обмороки по поводу и без повода.

Но, к сожалению, вечно больная девица утратит в глазах покровителя всякое очарование. Жалко… Если он действительно обладает каким-то влиянием при королевском дворе, то можно попытаться использовать его для возвращения конфискованных при отце земель. А там и поднять вопрос, почему она, законная вдова герцога Барруа, не имеет ни доходов, ни земель, достойных ее положения?

Но для этого надо, чтобы покровитель сам зависел от нее, Жанны… Интересно чем?

Какие-то смутные, пока неясные мысли зашевелились в ее голове.

…Госпожа Беатриса вовсю использует сейчас ее, Жанну. Ее образ беглянки из гарема…

И пока она извлекла из этого образа куда больше пользы, чем сама Жанна. Вот если бы точно так же быть немного в тени, пользуясь вниманием к кому-то другому.

Кому? Что может быть интереснее истории попавшей в арабский плен графини?

Мысли в голове Жанны бежали, обгоняя друг друга.

Опять память стала подбрасывать непрошеные воспоминания. Дом Бибигюль, поставщицы девушек в гаремы. Девицы, ожидающие там своей участи. Усадьба шейха. Жаккетта, вся в звенящих цепочках, каждый вечер отправляющаяся в шатер к господину.

А ведь шейх любил эту корову! И не он один… Интересно только, за что? Ведь ни рожи, ни кожи. (Жанна фыркнула.)

Но фыркай — не фыркай, — одернула она себя, — а каким-то непостижимым образом Жаккетта нравится мужчинам.

Вот оно! Ее вполне можно выставить в качестве приманки для покровителя. Помыть, приодеть, накрасить, раздеть… Экзотическая восточная сладость, рахат-лукум. Какое счастье, что из-за фурункула Жаккетту пришлось оставить дома и никто еще не знает о ее существовании!

Представляя, как будет увиваться покровитель за загадочной звездой гарема, спасенной графиней де Монпезá, Жанна вдруг почувствовала себя очень доброй и заботливой.

Вот повезло этой дуре с госпожой! Ни за что ни про что она, Жанна, введет ее в такое общество, о котором дремучая камеристка и мечтать не могла!

Знатные кавалеры будут толпиться вокруг девицы, которая полжизни провела в коровнике.

Ну как после этого не поразиться собственному благородству?!

Жаккетта упорно не хотела верить в собственное счастье. И отбрыкивалась от навязываемой роли изо всех сил.

— Да не подхожу я, госпожа Жанна! Не умею я врать! — бубнила она, уставясь в пол.

— Не лги! — шипела Жанна. — Знаю я тебя! Что ты упираешься, как упрямый осел! Тебе и говорить-то почти не придется: стой столбом да хлопай ресницами! Ты и так бóльшую часть времени только этим и занимаешься!

— Да не могу я, госпожа Жанна, — заныла Жаккетта. — Вот истинный крест, не могу!

— Раз я сказала, что можешь, значит, можешь! — окончательно взъярилась Жанна. — И не смей перечить! Будешь делать то, что велю!

Жаккетта, надувшись, замолчала.

На Жанну нахлынул прилив творческого настроения.

Она медленно обошла кругом шмыгающую носом и роняющую слезы Жаккетту. Осмотрела ее от макушки до пяток и вынесла приговор:

— Неплохо, неплохо… Интерес мужчин к тебе я понять все равно не могу, но кое-что сделать из тебя можно.

Жанна еще раз, уже сознательно, вспомнила дом Бибигюль.

— Давай-ка подкрасим тебе волосы арабской буро-зеленой гадостью… — решила она. — Как называется?

— Хна-а… — всхлипнула Жаккетта.

— Вот-вот. Говорят, они ею даже животы боевых коней красят. Странные представления о красоте!

Жанна, полная решимости преобразить льющую слезы Жаккетту в блистательную звезду гарема, энергично взялась за абсолютно неизвестное для себя дело.

Она разыскала в запасах Жаккетты (благоразумно припрятавшей в своем мешке массу полезных вещей, купленных еще на базарах Триполи госпожой Фатимой) порошок хны. Залила его кипятком.

А когда краска была готова, безжалостно усадила на табурет ревущую в три ручья камеристку и принялась размашисто мазать ей голову бурой липкой кашицей.

— Не строй из себя сиротку! — рычала Жанна, щедро уснащая хной Жаккетту, себя и пол на несколько шагов вокруг. — Врать она, видите ли, не умеет! А зачем тебе врать?! В гареме была? Была! Хабль аль-Лулу, красавица из красавиц! Помнишь, как твой мерзкий Абдулла меня заставлял коврики ткать? А? Вот и сейчас будешь!

— Только не Хабль аль-Лулу! — взвыла Жаккетта. — Лучше сразу зарежьте!

— Ах, какие мы чувствительные! — всплеснула измазанными перчатками баронессы Жанна, и во все стороны полетели кашеобразные комки. — Ладно, не переживай. Это имя с первого раза и не произнесешь, поэтому ты будешь Нарджис. Красиво, а?

«Так только служанок в гаремах называют… — кисло подумала Жаккетта. — А я, слава богу, была любимой наложницей! И у Абдуллы его невольницу именно так звали. Сдается мне, именно поэтому вы, госпожа Жанна, это имя и запомнили…»

Но промолчала, решив, что сейчас с госпожой лучше не спорить. Себе дороже.

— Согласна? Вот и чудесно! — не произнесла, а пропела Жанна. — Вот и умница! Подставляй голову — сейчас краску смывать будем!

Хну общими усилиями смыли, и, покрашенная твердой рукой Жанны, Жаккетта заблистала на весь белый свет ярко-оранжевыми ушами.

Хна попалась отменного качества.

Пламенеющий цвет пристал к ушам и шее Жаккетты крепко-накрепко, не поддаваясь ни лучшему мылу, ни трению щеткой.

Хна сходила понемногу, с каждым мытьем становясь лишь чуть бледнее.

Но это была не самая главная проблема.

Превращение Жаккетты в Нарджис только началось…

Баронесса де Шатонуар несколько удивилась затее Жанны, но препятствовать не стала, сказав, что, возможно, идея не лишена остроумия. Судя по всему, она была просто растеряна.

Не обращая ни на что внимания, Жанна вбивала в голову Жаккетты созданную всего за полночи легенду Нарджис.

— Ты — девушка из знатной и благородной семьи. Твои предки в дальнем родстве с моими, и я тебя в плену узнала по этому кольцу.

Жанна стянула с пальца собственное кольцо и надела его Жаккетте.

— Тебя еще в раннем детстве похитили пираты, когда ты с родителями плыла на корабле в Италию, предположим в Неаполь, — объясняла дальше Жанна. — Так что ты ребенком попала на Восток. Когда ты подросла, тебя продали в гарем шейха, где ты и была его любимой наложницей. В гареме мы встретились, и когда я бежала, ты бежала вместе со мной, чтобы наконец-то попасть на родину.

— Но как же я всю жизнь прожила среди арабов, а по-ихнему не говорю? — слабо возмутилась Жаккетта.

— Потому что тебя специально держали взаперти, чтобы ты не общалась с мусульманами, не выучила арабский и не убежала, — на ходу сочинила Жанна.

Мадам Беатриса, скромно сидевшая в углу в креслице и рассеянно поигрывавшая зеркалом, вдруг сказала:

— Девочка моя, воображения тебе не занимать, но твоя протеже слишком неотесанна. В любимую наложницу шейха верится охотно, но вот знатная девица из нее никакая. Деревня!

— Не все сразу, госпожа Беатриса! — огрызнулась Жанна. — Я видела много дам, ведущих себя как принцессы крови, а на поверку частенько оказывалось, что у них и герба-то за душой приличного нет. А насчет Жаккетты я тоже иллюзий не питаю, придется учить ее манерам.

— У тебя мало времени, — резонно заметила баронесса. — Господин, о котором я тебе говорила, уже через две недели тронется в путь, а ты даже еще его не видела. А стоит этой особе сказать при людях словечко вроде «по-ихнему» — и сразу весь результат насмарку. Подумай об этом.

Но Жанна не хотела отступать.

— Я подумала, — сказала она. — Вводим маленькое уточнение. Жаккетта, то есть Нарджис, неразумным ребенком попав в плен, была воспитана французской нянькой, старой крестьянкой из Гиени, и поэтому нельзя требовать от нее слишком многого.

— А как крестьянка так удачно попала в плен? — поинтересовалась баронесса.

— Когда совершала паломничество! — отрезала разозлившаяся Жанна.

— Великолепно! — положила зеркальце на место баронесса. — Я бы до такого, пожалуй, и не додумалась. Ты сварила неплохой бульон. Правда, я не понимаю, зачем все эти сложности и потуги с фальшивой Нарджис, если господин маркиз дю Моншов де ла Грангренуйер де ла Жавель благоволит к тебе самой?

Жанна лишь мило улыбнулась, не собираясь ничего объяснять. Лишь отметила, что вот и всплыло имя благодетеля.

— Понимаю, понимаю… — улыбнулась в ответ еще шире баронесса. — У нас у всех бывают маленькие причуды. Но учти, к тебе у господина маркиза уже есть интерес, а вот таинственной Нарджис его еще надо заинтересовать.

Жаккетта, слушая баронессу, про себя возмутилась:

«Ах ты, кошелка старая! Все вы мните себя неотразимыми, а почему-то мессир Марчелло меня больше любил, чем тебя!»

Видя, что дамы, занятые беседой, про нее подзабыли, она попыталась улизнуть из комнаты.

Но Жанна (не иначе боковым зрением) увидела ее продвижение к двери и жестом заставила вернуться на место.

Процесс шлифовки восточной красавицы Нарджис продолжился.

Неожиданно для себя самой мадам Беатриса поняла, что стареет.

И сказало ей об этом не зеркало, не шепоток за спиной.

Нахальная и, на взгляд мадам Беатрисы, довольно нелепая идея взять и выставить камеристку красавицей Востока начала воплощаться в жизнь. Да еще как!

Медово-приторная, как восточные сладости, история девочки из знатной семьи, попавшей в плен к пиратам, а затем к свирепым маврам, воспитанная старушкой-соплеменницей и ставшая повелительницей гарема грозного шейха, почему-то вызвала большой успех.

Такой легковерности от римского общества баронесса никак не ожидала.

Но летний зной, придавивший город к земле, вызвал некоторое оцепенение в политической и общественной жизни.

Интриговать по такой жаре не было сил. Их оставалось лишь на то, чтобы сидеть у фонтанов и прудов в тени листвы, отложив все дела на попозже, когда жара спадет.

Сплетничать стало почти не о чем, и подвернувшаяся история красавицы графини, сбежавшей из гарема и прихватившей с собой любимицу шейха, была принята охотно.

Тем более что, оказывается, зоркие глаза замечали Жанну на улицах Рима в сопровождении девушки, с головой завернутой в белое арабское покрывало.

Мадам Беатриса поняла, что постарела душой.

Ведь лет двадцать назад она с легкостью закручивала еще и не такие интриги и ввязывалась в лихие авантюры. А теперь пришел опыт, но задор молодости ушел.

Мадам Беатриса, как умная женщина, не стала долго грустить, а постаралась вспомнить о чем-нибудь приятном…

Например, о том, что осенью она поедет в Гиень и завернет в замок Монпезá. И встретится с мессиром Марчелло.

Жаккетта в который раз пожалела, что родилась на божий свет.

Жанна взялась за нее не на шутку и лепила из камеристки подобие знатной дамы самым беспощадным образом.

Для начала она практически лишила начинающую звезду гарема еды.

По меркам Жаккетты — обрекла на голодную смерть.

— У знатных дам таких толстых задниц не бывает! — безапелляционно заявила Жанна. — Будешь голодать, пока не похудеешь.

— Я не похудею, у меня кость широкая! — слабо вякнула Жаккетта, которой сразу безумно захотелось есть.

Жевать, жевать, жевать без остановки! Что угодно, лишь бы съедобное!!!

Но предаваться мечтам об утраченной пище Жанна не дала.

Оставив без внимания лепет камеристки, Жанна запустила в нее своим синим платьем, которое так раскритиковала баронесса.

— Надевай!

Жаккетта, закусив губу, стала натягивать платье госпожи на себя. Платье не натягивалось.

Жаккетта, думая о несъеденных обедах, завтраках и ужинах, о матушкиных пирогах и булочках тетушки Франсуазы, о доброй госпоже Фатиме, которая сказочно кормила ее в своем домике, механически удвоила усилия.

Платье сдалось, но облепило Жаккетту, как тисками. Даже полностью расшнурованное, оно было безнадежно узким и длинным.

Жанна в это время что-то искала в своем новом ларце.

— Надела? — спросила она, не оборачиваясь. — Пройдись!

Жаккетта добросовестно, не за страх, а за совесть, шагнула.

Платье лопнуло на спине и на бедрах.

Услышав треск материи, Жанна оглядела переминающуюся с ноги на ногу Жаккетту, окончившее на ней в муках свой земной путь платье и, вздохнув, сказала:

— Ладно, снимай…

Задача выстругать из Жаккетты обольстительную восточную красавицу вдруг показалась ей очень и очень тяжелой.

После такого угрожающего поворота событий Жаккетта всерьез обеспокоилась собственным здоровьем и решила бороться за жизнь.

Ночью, когда весь дом отошел ко сну, она тихонько встала и бесшумно оделась.

На цыпочках прокралась мимо спящей Жанны, раскрыла окно — и была такова!

В веселом городе Риме было много местечек, где всякий разный люд веселился до утра, как желала душа и мог кошелек.

В одну такую харчевню и ворвалась ураганом крепко сбитая девица в коричневом платье, причесанная так, что волосы плотно закрывали уши и шею.

Один из компании гудящих здесь второй день студиозусов двинулся к ней, намереваясь пригласить к своему столу.

Но девица лишь зыркнула синим глазом и легонько двинула плечом, даже не замедляя шага. Нетвердо стоящий на ногах кавалер отлетел в сторону, как от удара.

Девица уселась за свободный столик, всем своим видом показывая, что без драки это место не уступит и вообще советует близко не подходить.

Это было интересно, и гости заведения стали посматривать в ее сторону. А посмотреть стоило.

Где при помощи энергичных жестов, где — отдельными словами, отдаленно напоминающими итальянские, Жаккетта быстро договорилась со служанкой, и на столе перед ней стали возникать долгожданные кушанья.

Даже скромных средств хватило на похлебку, жаркое и рыбный паштет. И маленький кувшинчик вина тоже.

Жаккетта работала челюстями без малейших остановок. И похлебка, и жаркое и паштет очень недолго задержались на столе. Посуда из-под них блистала ослепительной чистотой.

…Сметя все со стола, Жаккетта мрачно оглядела сидящих в харчевне, сыто рыгнула и такой же ураганной походкой удалилась.

Забираться обратно оказалось сложнее, чем покинуть дом. Ноги пытались съезжать с завитушек и узких карнизов. Лишний шум был крайне опасен, и в любую минуту на улице могли появиться прохожие, однозначно истолковавшие бы маневры Жаккетты на стене дома.

Но зато довольно урчал сытый живот, хотелось сладко поспать.

И жить было куда веселее!

Ночной поход в харчевню очень поддержал Жаккетту и морально, и физически.

Но пускать на самотек проблему своего питания и зависеть от случайностей ночных вылазок она не собиралась.

Заботясь о себе, Жаккетта встала пораньше, пока и Жанна, и баронесса смотрели приятные утренние сны. Действуя, как заправский неуловимый ассасин Горного Старца, она осмотрела все апартаменты госпожи де Шатонуар и в лабиринтах соединяющих этажи лестниц нашла то, что искала: неприметный, но вместительный закуток.

Из нижней юбки госпожи Жаккетта выпорола несколько зашитых лично для себя на черный день монет, рассуждая, что день-то пришел — чернее некуда.

Когда знатные дамы изволили проснуться, излучающая безмятежность Жаккетта уже была дома. Она, как добрая католичка, успела сходить на утреннюю мессу.

А в новом тайнике лежал месячный запас продовольствия.

День сменялся новым днем, а Жаккетта почти не худела.

— Я тебя вообще на хлеб и воду посажу! — злилась Жанна, измеряя ее грудь, талию и бедра.

— Ну я же говорила вам, что кость у меня широкая! — обидчиво оправдывалась Жаккетта.

Жанна только морщилась.

И без этого проблем хватало. Восточный костюм Жаккетты был слишком легким для наступающей осени. Красные шелковые шальвары и футляры для груди были одеждой для очень важных случаев, а повседневное платье, по мнению Жанны, больше подходило для выпаса коров, чем для соблазнения мужчин.

Пришлось потратиться на пару достаточно изысканных нарядов для новоиспеченной Нарджис. Одно предназначалось для дороги, другое — для визитов.

А ведь эти деньги, между прочим, можно было истратить на себя…

Оранжевые уши Жаккетты без боя тоже не сдавались. Теперь их цвет стал значительно ближе к нормальному, можно было прикрыть их прической, но если, не дай бог, кусочек уха выглядывал наружу, то просто поражал жизнерадостным оттенком.

В глубине души Жанна была уже не рада, что заварила всю эту кутерьму: Жаккетта не умела ходить, как ходят дамы, не умела стоять, не умела смотреть. А уж когда рот раскрывала, так хоть уши затыкай и беги! В общем, дама еще та…

— Ну что ты голову задрала?! — шипела Жанна, гоняя Жаккетту по комнате в попытках научить манерам. — Опусти сейчас же! Что у тебя, шея не гнется? Где ты видела даму с задранным подбородком?! Это же неприлично!!!

— Вам легко говорить! — огрызалась Жаккетта. — Вы и ваши дамы высокие. А я нет!

— Будешь туфли на толстой подошве носить! — пригрозила Жанна. — Ну что ты, когда идешь, с таким телячьим восторгом по сторонам смотришь, словно вчера на свет родилась!

— А куда же смотреть?! — возмутилась Жаккетта.

— Никуда не смотреть! — взвизгнула разозлившаяся Жанна. — Настоящая дама по сторонам так откровенно не глазеет! Веки ее полуопущены, взгляд задумчив! Поняла, табуретка бестолковая?!

— А у госпожи Фатимы лучше было! Она меня кормила хорошо и сказки на ночь рассказывала! — неожиданно заметила Жаккетта, в которой начали просыпаться замашки примадонны.

Ведь кем ее госпожа Жанна заменить сможет? Никем!

— Пошла с глаз моих! — рявкнула окончательно потерявшая терпение Жанна.

Держа голову склоненной, веки полуопущенными и все равно бросая выразительные взгляды по сторонам, Жаккетта ушла.

Теперь она каждую ночь неслышно выбиралась на лестницу и, сидя на ступеньке, принималась есть, стараясь громко при этом не чавкать.

Помимо прочих важных качеств, легкая сутулость настоящей дамы у Жаккетты, конечно, отсутствовала. Напрочь!

Жаккетта голая стояла в центре зала, и ее твердые, словно яблоки, упругие крестьянские груди вызывающе торчали вперед. Грудь идеалу дамы, как не трудно понять, тоже не соответствовала…

Тонкая Жанна в одной просвечивающей рубашке стояла рядом, словно шедевр[8], и отличалась от Жаккетты, как небо от земли.

— Госпожа Беатриса, я не могу! — со слезами говорила она баронессе. — Ну посмотрите на ее вымя! Где ж такое видано? Я ее уже который день кормлю по чуть-чуть, а она все такая же толстая! (Повернись задом, корова!) Видите?

— Да-а-а! — заревела в три ручья съевшая за неделю месячный запас еды Жаккетта. — Это я с голоду пухну! Уже ноги не носят! Скоро совсем помру и закопаете меня здесь, в чужой земле! Я стараюсь-стараюсь, а вам все не так! А мое дело — волосы укладывать, а не знатных дам изображать! И вовсе я не толстая! Вот когда у госпожи Фатимы жила, была толстая, и все были довольны, никто слова худого поперек не говорил!

— Да оставь ты ее в покое! — вдруг дала неожиданный совет баронесса.

— Как оставь? — возмутилась Жанна. — Ее же нельзя людям показать!

— Вот так и оставь! — твердо сказала баронесса, осмотревшая Жаккетту сквозь редкую штучку «очки» со всех сторон. — Все равно этих мужчин не поймешь! Будет какой-нибудь кавалер нежно смотреть тебе в глаза и сочинять сонеты о тонкой талии и легкой походке — не задумываясь, скажешь, что его идеал — неземная фея. Дамы, наслушавшись его виршей, начинают голодом себя морить, лишь бы понравиться красавцу, а потом выясняется, что он в это время какой-нибудь кухарке, которая в дверь только боком входит, троих детей уже сделал. Так что пусть твоя Нарджис такой и остается. Шейху она нравилась?

— Нравилась… — мрачно сказала Жанна.

— Значит, и здешним понравится. Мужчины одинаковы.

Жанна с сомнением посмотрела на баронессу, недоверчиво оглядела Жаккетту и вздохнула.

— Одевайся, выдра толстозадая! Буду учить тебя хорошим манерам. Запомни: настоящая дама никогда не ругается, а выражается изящно и приятно! Поняла?

Жанна была знатной дамой с рождения, а поскольку талант учить других у нее блистательно отсутствовал, то она и представить не могла всех сложностей, с которыми столкнулась Жаккетта. И только злилась, когда та робко пыталась что-то узнать.

Поэтому Жаккетта решила самостоятельно выяснить, что же такое знатная дама и как ее правильно изображать.

Она крепко подумала, вспомнила всех знатных дам, каких знала, и составила для себя «Кодекс Знатной Дамы»:

Но даже до зубов вооруженная собственноручно составленным «Кодексом Знатной Дамы», Жаккетта отчаянно боялась.

Ведь госпожа Фатима любовно и тщательно готовила из нее настоящую восточную женщину, способную посоперничать с любой гаремной красавицей.

А Жанна и не собиралась сделать из нее настоящую знатную даму, она просто на скорую руку придавала камеристке видимость особы относительно благородных кровей.

Жаккетта поняла это так, что хозяйка больше рассчитывает запудрить господам мозги, плетя всякие небылицы о загадочной Нарджис, чем полагаясь на ее, Жаккетты, таланты.

Жаккетта и боялась, и злилась: в случае чего госпожа-то отопрется, ей не привыкать. Только для чего ей все это надо, интересно знать? Не к добру, ой не к добру затеяла весь маскарад госпожа Жанна.

Веселее от таких мыслей Жаккетте не стало, и она впала в совсем траурное настроение.

Особенно когда узнала, что первый выход в роли Нарджис предстоит сделать сегодня вечером.

— Ну вот, наконец-то у тебя нормальное выражение лица, — заметила Жанна, глядя на перекошенную от страха физиономию камеристки.

У Жаккетты даже кивнуть в ответ сил не было.

Трясущимися руками она натянула новое платье, сделала себе прическу, накинула свое белое покрывало.

Обихаживать дам пришлось служанке госпожи Беатрисы. Жанна хотела, чтобы она одела и причесала Жаккетту, но та с ужасом отказалась, не представляя, как чужой человек будет хлопотать вокруг нее.

«Началось…» — с ужасом думала она.

Карета доставила трех дам к небольшому трехэтажному особнячку на улице Джулия. Окна его были озарены теплым светом, звуки музыки были слышны издалека.

Мадам Беатриса и Жанна, подпирая Жаккетту с двух сторон, словно конвоиры узника, ввели ее в первый дом, где никто ведать не ведал о существовании камеристки графини де Монпезá, но скоро все должны были узнать загадочную красавицу Востока Нарджис…

Будь воля Жаккетты, она так бы и простояла все время у входа. Но Жанна с баронессой настойчиво увлекали ее вперед.

Жаккетта переставляла негнущиеся ноги и тоскливо думала, как же хорошо жилось ей раньше. Если бы она была на этом вечере в прежнем качестве прислуги, уж тогда бы не растерялась.

Глаза мадам Беатрисы весело искрились. Ей было любопытно, произойдет сегодня скандал или нет. И как справится служанка с новой ролью.

Жанна была надменно спокойна и равнодушна. Казалось, она вообще в этой компании случайно.

Через несколько мгновений Жаккетта немного освоилась.

Никто не тыкал в ее сторону пальцем и не кричал: «Да это же камеристка!»

Хотя глазели со всех сторон.

Жаккетта уверяла себя, что все смотрят на госпожу Жанну, а на нее и смотреть незачем, кому нужно…

Баронесса улыбалась и раскланивалась направо и налево, и при этом умудрялась тихонько говорить:

— Хорошо, милая, не трясись, хорошо.

Но стоило Жаккетте чуть-чуть расслабиться, тут же не замедлила возникнуть первая опасность.

К дамам приблизился человек в кардинальском одеянии.

«Ничего странного… — старалась успокоить себя Жаккетта. — Это же Рим, тут кардиналов больше, чем на замковой кухне кастрюль. Подошел и ладно, может, отойдет…»

Но после безобидной беседы с дамами кардинал ласково спросил ее:

— А как нашей юной гостье, почти всю жизнь проведшей за морем, понравился Рим?

У Жаккетты от страха пот рекой потек по спине.

Она тихо и ровно сказала:

— Рим красивый город, — надеясь, что этот исчерпывающий ответ закончит их беседу.

— Ты, дитя, наверное, никогда еще не видела столько храмов божьих? — не унимался кардинал. — Богомерзкие мечети вытеснили их в тех землях, где ты жила.

«Вот прицепился!» — обозлилась Жаккетта.

— Да, я не видела раньше столько храмов. Они больше похожи на творения ангелов, чем на работу людей, — с трудом, но справилась Жаккетта и с более длинной фразой.

— Наверное, нелегко быть христианкой в мусульманских землях? — продолжал допрос кардинал. — Просто удивительно, что твой шейх не обратил тебя в ислам.

«Да отвяжись ты!» — Жаккетте стало тоскливо.

Похоже, кардинал собрался пытать ее до Страшного суда.

— Я католичка, — только и вымолвила Жаккетта.

Жанна пришла ей на помощь.

— Да, Ваше Высокопреосвященство, сохранить верность истиной вере в тех краях нелегко, но Господь не оставляет своих чад и в мусульманском плену. Госпожа Нарджис никогда не забывала свою веру и не расставалась с крестиком, подаренным ей матушкой.

Жаккетта неохотно предъявила кардиналу крест.

Подарок нубийца Абдуллы вызвал восхищение у всех, находившихся поблизости. Правда, баронессе показалось, что центральный рубин креста формой, цветом и размером как-то очень ей знаком.

А Жанна довольно отметила, что Его Высокопреосвященство, приговаривая:

— Действительно, чудо! Какой теплый розовый цвет, какая округлость форм! — смотрит совсем не на восхитительный розовый жемчуг креста, безумно дорогой сорт «Золотая роза», нет, его взгляд точнехонько нацелен на полуобнаженную грудь Жаккетты, еле умещающуюся в тесном для нее корсаже.

Глаза у Его Высокопреосвященства стали добрыми и ласковыми. А взгляд очень заботливым. Неся на лице печать высоких дум, Его Высокопреосвященство удалился.

Вечер продолжался, и от полной безнадежности Жаккетта неожиданно сделала небольшое открытие, немного облегчившее ей жизнь. Оказывается, когда уж совсем невмоготу, можно не отвечать на некоторые вопросы. Нужно лишь улыбнуться в ответ или печально вздохнуть.

Окрыленная открытием, Жаккетта улыбалась и вздыхала направо и налево. И постепенно забыла про свои страхи.

Освоившись, она уже начала осторожно поглядывать по сторонам, соображая, когда же гостей будут кормить. Такой вечер да без трапезы? Быть не может!

Баронесса отделилась от Жанны с Жаккеттой и вела у красивой мраморной статуи оживленные переговоры с господином, одетым в роскошные, но мрачноватые одежды.

Это и был маркиз дю Моншов шевалье де ла Грангренуйер де ла Жавель, благодетель, покровительствующий сбегающим из гаремов красавицам.

То, что к очаровательной госпоже Жанне присоединилась не менее очаровательная госпожа Нарджис, привело его просто в телячий восторг, и он дал рыцарский обет баронессе лично ввести обеих беглянок в Аквитанский отель графини де Монпезá в Ренне.

Таким образом наиважнейшее дело было изящно улажено и Жанна получила возможность добраться до дома.

В это время гостей, к радости Жаккетты, пригласили к столам.

На длинных дубовых столах, освещенных армией белых восковых свечей, важно расположившись на снежных скатертях, лежали все дары земель и морей щедрой Италии.

Безопасность гостей хранило «змеиное дерево» работы нюренбергских мастеров. (По поверьям, его присутствие на столе защищало пирующих от ядов.)

Жаккетте «змеиное дерево» показалось чудом из чудес: из позолоченного холмика поднимался вверх дивный цветок. В центре его серебряной чаши, образованной лепестками и чашелистиками, сидела Дева Мария с Младенцем. Золотом блестели ее одежды и волосы. Покой Пресвятой Девы охранял у подножия цветка святой Георгий, поражавший змия. С другой стороны подножия мирно спал библейский старец. А с каждого лепестка цветка свисала подвеска со змеиным зубом.

Это было прекрасное зрелище, но сама трапеза разочаровала Жаккетту до слез.

Мало того, что еды на столах могло бы быть и побольше, так еще стоящий за спиной слуга лез явно не в свое дело, накладывая те кушанья и в том количестве, что сам считал нужным.

На мнение госпожи Нарджис ему было откровенно начихать.

Жаккетте стало понятно, почему лица знатных дам печальные. Немудрено, при таких-то порядках!

А тут еще ко всему прочему выяснилось, что с соседями по столу надлежит вести вежливую беседу…

Это не поев-то как следует!!!

Окончательно потеряв робкую надежду на то, что жизнь начнет понемногу налаживаться, Жаккетта мрачно вооружилась вилкой и приступила к еде. Даже факт, что сосед слева говорил только по-итальянски, не утешил ее.

Коварная вилка была в заговоре со слугой и все норовила промахнуться мимо намеченного кусочка.

Сосед справа заметил страдания Жаккетты и мягко спросил:

— Не сочтите за дерзость, госпожа Нарджис, но, видимо, при дворах мусульманских владык вилка не в почете? А чем же там едят?

— Кинжалом! — отрезала обиженная на весь мир Жаккетта.

Жанна, хоть и сидела не рядом, услышала диалог и бросила на нее очень выразительный взгляд.

— Многие кушанья принято есть просто руками, — решила не злить госпожу Жаккетта. — А после еды руки омывают водой, в которую добавляют лепестки роз. Мой господин любил, чтобы ему воду подавали с ломтиками лимона.

— Безумно интересно! — с непонятным энтузиазмом воскликнул сосед справа. — Сколько народов — столько обычаев. Разрешите, милая госпожа Нарджис, если так можно выразиться, поставить вам руку.

У Жаккетты чуть не вырвалось категорическое: «Еще чего!» Но госпожа бдила, и пришлось терпеть приставалу.

Он завладел ее кулачком, сжимающим вилку, разжал его и вложил коварный инструмент заново. Затем, не выпуская ладони Жаккетты из своей руки, принялся показывать, как удобнее цеплять кусочки мяса и овощей.

Сидящие поблизости кавалеры посматривали на эту идиллию с плохо скрываемой завистью.

— Видите, как прекрасно пошло у нас дело? — обрадовался сосед справа. — У вас очень музыкальные руки, вы, наверное, прекрасно играете на восточных инструментах.

— К сожалению, нет, — вздохнула Жаккетта, печально глядя на недосягаемую пищу на тарелке.

Что толку, что галантный кавалер научил вилку правильно держать, поесть-то все равно не дает!

— Поскольку девушка, которая играет на арабской лютне, должна еще и петь, — объяснила она, сама поражаясь, откуда появились в ее голове такие правильные слова, — то меня играть и петь не учили. Я танцевала для Господина любовные танцы перед тем, как он шел на женскую половину исполнять долг мужчины перед своими наложницами. Это позволяло ему быть на высоте.

В последних фразах, видимо, было что-то не так, потому что сидящие в пределах слышимости мужчины как-то заинтересованно замерли. Дамы же, наоборот, очень неодобрительно встрепенулись.

Кавалер Жаккетты тоже насторожился и даже ослабил захват ее правой руки.

Воспользовавшись моментом, Жаккетта решительно вонзила вилку в мясо и засунула долгожданную еду в рот, клянясь в душе проглотить этот кусочек, даже если черти его из зубов будут рвать.

Жанна с легким ужасом смотрела на выходки своей Нарджис.

— Вам нравилось это занятие? — осторожно спросил сосед справа.

— Это интереснее, чем ткать коврики, — безмятежно ответила неторопливо прожевавшая мясо Жаккетта.

Кавалер не нашелся что ответить, и Жаккетта получила возможность немного поесть.

Пока она ела, сосед справа немного пришел в себя и спросил:

— А вы видели, очаровательная госпожа Нарджис, местные состязания, именуемые багордо?

— Увы, я не видела, — печально вздохнула Жаккетта.

— Тогда льщу себя надеждой, что увижу вас и госпожу де Монпезá завтра среди зрителей этого дивного зрелища.

Жаккетта улыбнулась.

Вечером того же дня посланник маркграфства Бранденбургского при папском дворе заносил в дневник впечатления дня:

Жанна тоже получила приглашение на багордо.

Но в отличие от Жаккетты она знала, что это такое.

Следующим днем они, конечно же, оказались в числе зрителей состязания. Там собрались практически все участники вчерашнего вечера.

Багордо проводилось за городом, слева от Апиевой дороги. Великолепным ориентиром, указывающим на место его проведения, была громада башни Цецилии Метеллы — толстая, круглая махина, украшенная лишь резным мраморным фризом и фигурными, словно ласточкин хвост, зубцами.

Мраморный фриз, точно девичий пояс, был надет на башню с рождения, когда она не была еще баронским бастионом, а служила усыпальницей Цецилии, дочери римского полководца Метелла.

В двенадцатом веке очередной ее хозяин снабдил башню хвостатыми зубцами, недвусмысленно давая понять, что является приверженцем партии гибеллинов и готов стоять за германского императора горой. Что на этот счет думали сегодняшние ее владельцы, знали немногие. Века раздоров приучили людей не афишировать свои пристрастия и убеждения.

Рядом с башней лежало большое пустое пространство.

Во времена древних римлян это был цирк Максенция, на котором проходили конные состязания. Постепенно толстый слой земли покрыл арену, виднелась лишь каменная гряда, разделявшая ее пополам, да обелиск в центре гряды.

Вот вдоль этой гряды и было проложено поле для участников.

Под ободряющие крики публики великолепные всадники один за другим неслись во весь опор.

Они были без лат и соперничали друг с другом яркими роскошными одеждами. Вились за спинами короткие, пышно украшенные плащи, развевались кудри.

Все вооружение участника составлял легкий щит и специальное копье без наконечника.

Каждый всадник, прикрываясь щитом и наклонив копье к земле, несся на коне, показывая все свое умение ездить легко и красиво.

В конце пути возникал массивный, прорвавший своим крутым боком земную кору, валун.

Всадник на скаку ломал об него копье. Летели обломки копий, торжествовали зрители.

Не успевал один участник достичь конца поля, как в его начале уже появлялся следующий.

Багордо походило на разноцветную праздничную карусель. Настроение и у всадников, и у жизнерадостной римской публики было солнечным и радостным.

— Да, это не похоже на наши турниры… — задумчиво сказала Жанна. — Совсем не похоже. Но как прекрасно…

— Согласна, — легко подтвердила баронесса. — Радость в чистом виде. Смотри, сюда спешат твои вчерашние кавалеры. Подождем их?

— Нет, не стоит. Ничего нового они не добавят, — отказалась Жанна. — А наша бесподобная Нарджис, боюсь, опять что-нибудь ляпнет.

И дамы удалились.

Для Жанны и Жаккетты это был последний день в Риме. Они покидали римскую карусель.

…Отправиться из Рима на все четыре стороны можно знаменитыми римскими дорогами.

Даже не на четыре стороны, а на двадцать девять, ибо двадцать девять дорог выходят из ворот Сервиевой стены, опоясывающей Рим.

В Геную, родину того генуэзского купца, что так мило скрасил Жанне путешествие от Родоса до Кипра, попадают Аврелиевой дорогой.

Аврелиева дорога доводит путника до приморья, от которого отступают, подбирая лапы, как кошка, боящаяся воды, величественные Альпы. А там, вступив на Домициеву дорогу, огибающую Генуэзский залив Лигурийского моря, можно достичь мест, близ которых уже чувствуется дыхание Аквитании.

А можно устремиться на север Кассиевой дорогой, вечно полной паломников из французских и германских земель. Этот путь ведет через Ареццо, Луку и Пизу.

Самой старой римской дорогой считается Аппиева; она соединяет Рим с Капуей.

Она, как и другие поперечные дороги — Салариева, Тибуртинская, Валериева, — подбегающие к различным гаваням Адриатики, служит связью центра с морем.

Римляне строили свои пути на совесть. Через каждые пять-шесть миль (во всяком случае у больших городов) для пешеходов были устроены каменные скамьи.

Через восемнадцать-двадцать миль были сделаны каменные ступеньки для всадников. Они совпадают с древними короткими станциями — mutationes.

Через более длительные промежутки были устроены большие станции — mansiones.

Все было сделано для того, чтобы по империи можно было двигаться быстро и удобно.

Даже лихие времена и лихие народы, пронесшиеся над Западом за века после гибели античного мира, оказались почти бессильны перед римскими дорогами.

Прямые и прочные, они пересекли своими лентами горные и равнинные области Европы.

На сотни миль тянутся пути, по которым ранее двигались легионы и когорты, обозы и гонцы, а теперь топчут их паломники и бродящий по дорогам люд, едут купцы, посольства, армии крупных и мелких государств.

Дороги живут…

Пришло утро отъезда.

Рим привык ко многому, но даже его невозмутимых жителей поразил экипаж, который подал благодетель Жанны и Жаккетты к апартаментам баронессы.

И размерами, и удобством он больше напоминал домик, по недоразумению поставленный на колеса. Колымаге матушки Жанны для дальних путешествий, которой она так гордилась, было до этого монстра далеко.

После прощальных слез и вздохов девицы загрузились в поданный экипаж, который неспешно потянулся прочь из Рима.

Баронесса махала шарфиком с балкона.

Вереница экипажей и повозок удалялась по Аврелиевой дороге прочь от Рима.

Они ехали мимо кипарисов и беломраморных надгробий, оставляя позади раскинувшийся на холмах Вечный город.

Ярко светило солнце, трещали в пыльной траве кузнечики.

Обоз покровителя двигался медленно, максимально соблюдая чувство собственного достоинства.

Неторопливо миновали лежащий слева акведук Траяна, исправно подающий воду в резервуары и фонтаны, оставили позади церковь и катакомбы Святого Панкратия.

Любезный благодетель специально отправил человека справиться у дам, не хотят ли они посетить храм и могилу святого.

Жанна отказалась наотрез.

Ведь, по преданиям, человека, солгавшего на могиле святого Панкратия, ждет неминуемая смерть.

Так зачем же лишний раз рисковать и лезть на рожон?

И катакомбы Сан-Панкрацио остались позади.

Из всех транспортных средств в их долгом путешествии из Аквитанского отеля этот экипаж был самым удобным и роскошным. Внутри было просто и уютно, так что можно было прекрасно жить, даже не ощущая, что находишься в дороге.

Когда пейзаж за окном окончательно приобрел сельские черты, Жанна велела Жаккетте переодеться в восточные одежды, включая все цепочки и браслеты. Покровитель мог нагрянуть в любую минуту, и звезда гарема Нарджис должна была быть в полной боевой готовности.

Она как в воду глядела.

Не успела Жаккетта прицепить последнюю сережку, как благодетель нарисовался с визитом, дабы убедиться, что дамы разместились и обустроились на новом месте.

— Мое почтение, милые дамы! Приношу вам свои извинения за невольные неудобства и тряску. Строители дорог почему-то совсем не думают, что по ним придется ездить не только грубым солдатам, но и нежным красавицам!

— Ах, что вы, господин маркиз, нам очень удобно! — не сказала, а пропела Жанна. — Ваш экипаж в несколько раз больше той комнаты в Триполи, где мне пришлось провести множество неприятных часов. А госпожа Нарджис вообще поражена. В Ливии ей приходилось ездить в палатке на спине верблюда, а это куда менее удобный вид транспорта.

— Неужели? — впился взглядом в Жаккетту благодетель.

Восточный костюм ей очень шел, что было заметно по блеску глаз благодетеля.

— Да, шейх брал меня на охоты! — легко придала множественное число единственному событию Жаккетта. — Сначала ездить на верблюде немножко страшно, он кажется таким высоким. И тело устает. После поездок управляющий гаремом специально разминал меня.

Заинтересованный благодетель был не прочь услышать, как именно и где разминал невольницу шейха евнух.

Но в планы Жанны это не входило.

— Да, езда на верблюде для цивилизованного человека очень утомительна, — вмешалась она. — Варварский вид передвижения… И эти пески кругом. Как меня радуют наши пейзажи за окном!

— Римские виды великолепны! — согласился разочарованный благодетель. — А скоро мы сделаем длительную остановку на вилле одного моего друга. Там мы окончательно подготовимся к дальнейшему путешествию, а я познакомлю вас с господами, в обществе которого оно пройдет. Аврелиева дорога лишь начало нашего пути, скоро мы с нее свернем.

— Мы будем очень рады возможности еще немножко подышать римским воздухом, — улыбнулась Жанна. — Надеюсь, вы, господин маркиз, и ваши друзья не станут возражать, если госпожа Нарджис будет присутствовать в восточном наряде? Она очень привыкла к нему.

— Мы будем только рады! — заверил благодетель. — Это очень приятное для глаз зрелище.

Изящно (насколько это позволял ход и размер экипажа) раскланявшись, благодетель удалился.

Жанна и Жаккетта перевели дух.

До виллы оказалось совсем недалеко. Она пряталась от солнца в тени деревьев и скромно обещала все блага мира.

Для знакомства со спутниками благодетеля Жанна собирала Жаккетту тщательнее, чем на первый выход.

Красные шелковые шальвары, индийские деревянные, украшенные узорами футляры для грудей, прозрачные покрывала и сафьяновые шлепанцы с загнутыми носами — все, что лежало в ожидании нужного часа в дорожном мешке еще с усадьбы шейха, все это теперь снова блистало на Жаккетте.

Хорошо знакомый наряд для особых случаев, подаренный ей госпожой Фатимой, вселил в Жаккетту уверенность и спокойствие. Эту роль она знала наизусть.

Наконец пришла пора выходить.

Жанну очень порадовало отсутствие женщин в дорожной свите благодетеля: некому будет шипеть за спиной и закатывать глаза при неизбежных выходках Нарджис.

Среди будущих попутчиков оказалось много знакомых лиц. Жаккетта с удивлением увидела здесь и соседа справа по столу на вечере, когда состоялся ее первый выход в свет.

Только теперь она разглядела его как следует, ведь во время трапезы все ее внимание занимали непослушная вилка да выражение лица госпожи Жанны.

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на соседа справа, — длинные, ухоженные, неземной красоты кудри. А во всем остальном человек как человек. Разве что глаза глубоко посажены.

Сосед справа оказался виконтом.

Было еще несколько дворян, громкими титулами они не отличались, по большей части это были простые владельцы замков.

Кроме них благодетель, как официальное должностное лицо, имел секретаря, несколько чиновников, исполняющих его поручения, и писца. Все эти лица, кроме секретаря, который неотлучно сопровождал хозяина, ехали в одном экипаже, образуя что-то вроде штаба и канцелярии в одном лице.

Жанна еще раз порадовалась своей светлой голове: от Жаккетты пользы в качестве Нарджис было явно больше, чем в качестве камеристки.

Но благодетель заметил отсутствие камеристок у дам и предложил нанять прямо здесь, пока Рим рядом.

Вот этого Жанне было совсем не нужно.

— Ничего, дорогой господин маркиз, мы привыкли к лишениям! — заверила она. — Мы столько терпели, потерпим еще. Хорошую камеристку быстро нанять невозможно, а от плохой будет одна головная боль. Дождемся Ренна. В конце концов Господь призывает нас к смирению…

— Ну, если вы настаиваете, дорогая госпожа Жанна… — с неохотой отказался от этой мысли благодетель, — то я вынужден подчиниться. Как вы находите наше скромное общество?

— О, оно великолепно! Я думаю, что наше путешествие пройдет очень приятно и интересно. В окружении таких галантных кавалеров иного быть не может.

Пока они обменивались взаимными любезностями, Жаккетта невозмутимо принимала комплименты в свой адрес со всех сторон.

Между делом зашел разговор об охоте. Благодетель вспомнил утренний визит к дамам и попросил госпожу Нарджис рассказать, как охотятся в Северной Африке.

Жаккетта с удовольствием поведала об охоте шейха.

— У Господина было много борзых собак, но одну из них он любил больше всех. В жаркие дни для нее на крышу выносили ложе и устраивали над ним навес, чтобы она могла спокойно отдыхать. А если было совсем душно, невольники обмахивали ее опахалами. Кормили Зухру финиками, смешанными с верблюжьим молоком, чтобы бег ее был быстрым, а хватка стальной.

— Мы тоже любим своих собак, — заметил один из кавалеров. — Но на балконах они у нас еще не прохлаждаются и вееров не имеют.

— И что вы хотите этим сказать? — заметил виконт. — То, что нам до них далеко?

— Господин виконт, всем известна ваша несколько странная страсть к Востоку, — с легким вызовом, но очень сдержанно сказал кавалер. — Поэтому я не буду с вами спорить.

Жаккетта ждала большего.

Поединка или, на худой конец, ссоры.

Слишком язвительным был тон виконта, и стремительное отступление кавалера удивило Жаккетту.

«А сосед справа — штучка непростая», — мельком подумала она и продолжила рассказывать:

— Охотиться Господин выезжал в припустынные земли. Там много антилоп и другой дичи. Его люди разбивали лагерь и устанавливали для нас шатры.

— Страсть к шатрам у арабов просто поразительна! — вклинилась в ее рассказ Жанна. — Сам шейх очень не любил домá. Так и жил в простом черном шатре во дворе своего дворца, словно привратник.

Раздался дружный смех.

Жаккетта нахмурилась.

С госпожи спроса никакого, Господин ее не замечал, вот она и злится, до сих пор не успокоилась, но как смеют эти люди смеяться над привычками шейха Али? Он жил так, как считал нужным, и не этим надушенным щеголям его осмеивать!

Она тихо, но отчетливо сказала:

— Господин делал это для того, чтобы тело не изнеживалось под крышей и всегда было готово к сражениям и походам. Он считал, что домашний уют — удел купцов и евнухов, а мужчине позорно лежать на мягком ковре, пока живы его враги.

Что-то было в ее голосе, отчего смех резко стих.

— А охотились Господин и его свита на верблюдах. В песках так удобнее, — спокойно продолжала рассказывать Жаккетта. — Управляющий гаремом говорил мне, что такая охота хороша еще, когда вместо собак используют ручных пардусов[9]. Они тоже отлично берут дичь.

Виконт внимательно смотрел на Жаккетту.

— Судя по вашим речам, вы, дорогая госпожа Нарджис, относились к вашему господину очень даже неплохо. В рассказах графини де Монпезá он предстает совершенно другим, — негромко заметил он.

«Так и он ко мне неплохо относился…» — чуть не вырвалось у Жаккетты. Но она упрямо решила улыбаться и все.

Виконт ждал ответа. Не дождавшись, он требовательно спросил:

— Так почему же вы сбежали?

— Я христианка! — отрезала Жаккетта.

Ее начал пугать этот человек с его неприятными вопросами.

Для себя Жаккетта решила всеми силами держаться от виконта подальше.

К счастью, подоспел подвыпивший благодетель:

— Прелестнейшая госпожа Нарджис, откройте нам, пожалуйста, главный секрет Востока. Сколько женщин может быть в гареме у мусульманина?

— У уважаемого человека и гарем солидный! — засмеялась Жаккетта. — Столько, сколько он сможет.

— И могут?! — заговорщическим шепотом спросил благодетель.

— Могут, — подтвердила Жаккетта. — А если не могут, то есть специальное зелье довада.

Жанна поняла, что невозможная Нарджис опять вышла за самые широкие рамки приличной беседы и кавалеры, того и гляди, начнут записывать с ее слов рецепт.

— Дорогой господин маркиз! — сказала она, мягко вцепившись Жаккетте в локоть. — Я думаю, нам пора удалиться на покой.

— Очень жаль! — по-детски обиделся благодетель. — Общение с вами бесподобно! А вы, дорогая госпожа Нарджис, такой умный собеседник, что я просто поражен!

— Доброй вам ночи, господа! — распрощалась с обществом Жанна и беспощадно повела Жаккетту к выходу.

Жаккетта надулась.

Она только-только вошла во вкус общения с благородными кавалерами, оказывается, они немногим отличаются от обычных людей, да и костюм ее оценили по достоинству, на госпожу Жанну вполовину меньше смотрели, веселье понемногу началось, и вот нá тебе!

Из вредности она сделала вид, что запнулась, и стряхнула с ноги шлепанец.

По мраморному полу он проскользил, как кораблик по волнам, и отлетел от хозяйки на приличное расстояние.

Жаккетта замерла, подняв босую ногу. И вопросительно посмотрела на мужчин.

Кавалеры всем скопом кинулись к одинокой туфельке, остановившейся прямо в центре мозаичного круга. Такими кругами был украшен весь пол, выполненный в стиле косматеско.

Победила молодость, и наиболее проворный кавалер удостоился неземного счастья надеть туфельку на очаровательную ножку пленительной Нарджис.

Жаккетта поблагодарила его поклоном головы и улыбкой.

Жанна тоже ласково улыбалась, думая, что за дверью придушит мерзавку с ее отвратительными красными тапками.

— Пойдем, дорогая! — сказала она.

— Одну минуточку! — неожиданно вмешался виконт. — Разрешите, прекрасные дамы, преподнести вам небольшой подарок. Путь впереди предстоит долгий, в горах всегда холодно, а ваши наряды слишком воздушны. Примите, пожалуйста, эти шубки, они согреют вас в альпийских снегах!

Слуги виконта внесли на подносах бархатные, подбитые мехом куницы одежды. Широкие рукава и отложные воротники были украшены меховыми отворотами.

— Я от имени всех присутствующих здесь кавалеров выражаю надежду, что под защитой теплой шубки госпожа Нарджис всегда будет радовать нас своим великолепным, просто сказочным нарядом!

Кавалеры были полностью с ним солидарны.

Утром Жанна с приятным удивлением узнала, что ее гардероб, как и гардероб Жаккетты, пополнился по крайней мере еще пятью меховыми накидками и специальной рысью полостью, чтобы дамы могли закрывать ножки.

И теперь, как бы они ни старались, смерть от холода им не грозит.

Жаккетта же сделала свои выводы из вчерашнего.

Оказывается, одежда способна творить чудеса. То, что никогда не простилось бы ей, будь она в обычном платье, не только сошло с рук, но и вызвало бурю восхищения, а всему причиной восточный наряд.

И самое главное, оказывается, советы госпожи Фатимы универсальны. Прекрасно действуют как на Востоке, так и на Западе.

Только непонятно, почему она, Жаккетта, в последнее время совсем перестала молиться святой Екатерине.

Наверное, потому, что все так запуталось и перепуталось. Шейх погиб. Рыжий пират неизвестно где, и тоже неясно, жив ли он.

А у них с госпожой все дорога и дорога, и то, что было вчера, уже не будет никогда.

«Ладно! — решила не ломать себе голову Жаккетта. — Доберемся до Ренна, а там посмотрим!»

Караван господина дю Моншов де ла Грангренуйер де ла Жавель начал долгий путь во Францию.

Ранг благодетеля и, соответственно, размах путешествия позволяли путникам не делать остановок на постоялых дворах с их скученностью и дороговизной.

Маршрут маркиза был отлажен, на ночлег останавливались либо в монастырях или знакомых поместьях, либо ночевали в экипажах.

Как-то утром Жанну и Жаккетту навестил секретарь благодетеля, довольно унылого вида человек. Он предложил Жанне прогулку верхом.

Жанна засиделась в экипаже, поэтому с удовольствием согласилась, хотя и немного удивилась.

Она заняла место в седле подведенного секретарем скакуна, и они пустились вскачь по дороге, оставив далеко позади неторопливо тянущиеся повозки.

Как только Жанна исчезла, в экипаж золотым дождем просочился благодетель.

— Приветствую вас, драгоценная госпожа Нарджис! — припал он к руке Жаккетты.

— Доброе утро, господин бла… маркиз! — без строгого надзора Жанны Жаккетта чуть не сделала с маху ляп.

Благодетель ничего не заметил.

— Госпожа Нарджис, общение с вами для меня драгоценно! — затянул он хвалебную песнь. — Ваша простота и искренность просто бесподобны! Во многих дамах кокетство и жеманство настолько закрывают их истинную душу, что можно бесконечно вести с ними беседы, но разговор будет пустым и никчемным, словно жужжание шмеля. Ваши же слова всегда отличаются глубоким смыслом, и из бесед с вами мне открывается совершенно новый мир…

«Куда он клонит? — не могла понять Жаккетта. — Про турниры любви не говорит, значит, в постель пока не тянет. А что ему тогда надо? Непонятно. Неужели ничего не надо? Да быть такого не может!»

— Помните, давеча вы рассказывали о каком-то таинственном зелье? — наконец дошел до сути дела маркиз.

«Ага! — обрадовалась Жаккетта. — Вот в чем дело!»

— Но, к сожалению, беседа наша прервалась… — благодетель грустно-грустно вздохнул.

— Я говорила о любовном зелье довада… — не стала страдать забывчивостью Жаккетта.

— Вот-вот! — тут же воспрянул духом благодетель. — Знаете, госпожа Нарджис, хотя государственные дела отнимают у меня много времени, свободные от служения отечеству часы я посвящаю одной маленькой слабости…

«Пью любовные зелья, а потом проверяю их действие на девицах из числа прислуги!» — подумала плохо воспитанная, нетактичная Жаккетта.

— …коллекционированию разных диковин. В моей коллекции есть и различные снадобья с Востока. Я бы очень хотел дополнить свое собрание и любовным зельем довада. Расскажите мне про него, умоляю!

— Вообще-то, это страшный секрет! — серьезно сказала Жаккетта. — Но вам, дорогой господин маркиз, я расскажу. Опасайтесь подделок, любовное зелье довада весьма редкое и очень дорогое!

Маркиз достал оправленную в тисненную золотом кожу записную книжицу и приготовился записывать прицепленным к ней же на золотой цепочке серебряным карандашиком.

— Среди непроходимых песков Сахары… — как заправский менестрель, начала Жаккетта, — лежат соленые озера.

— О-зе-ра, — старательно записал благодетель.

— На берегах этих озер живет народ довада. Это чернокожие люди, но верят они в Аллаха, считают себя арабами, потомками какого-то Ауна.

— …какого-то Ауна… — аккуратно занес благодетель в свои анналы и это.

— Люди довада ловят в этих озерах ма-аленьких рачков.

— …рачков.

Видимо, писать сам, не прибегая к услугам писца, благодетель не очень умел, потому что сильно старался.

— Потом этих рачков они сушат, измельчают, добавляют особые травы. Этот порошок как раз и есть любовное зелье довада. Потом арабские купцы приводят к озерам караваны осликов и покупают у довада это зелье.

Благодетель записал последнее слово и с явным облегчением закрыл книжицу.

— И сильное это зелье? — спросил он.

— Не знаю, господин! — пожала плечами Жаккетта. — Но мой господин как-то раз захотел доказать женщинам своего гарема, что он помнит о них. Весь день он вызывал их к себе в шатер, и ни одна не смогла бы пожаловаться Аллаху, что господин ею пренебрег. А когда женщины закончились и господин выполнил свой долг перед гаремом, он вызвал, как обычно, меня, и я не заметила, чтобы он устал.

Поскольку Жанна в беседах с благодетелем значительно преувеличила количество женщин в гареме шейха Али, то внутреннему взору маркиза представилась длинная, уходящая за горизонт вереница закутанных в покрывала красавиц, поочередно исчезающих в черном шатре.

Желание приобрести чудесное зелье окрепло в благодетеле еще сильнее.

— А в вашем собрании есть амулеты? — в свою очередь спросила Жаккетта, решив попрактиковаться в беседе с кавалером.

— О, множество! — воскликнул благодетель. — Есть и мусульманские. Ведь мусульмане, как я понял, тоже боятся проделок дьявола.

— Не дьявола, а джиннов, — поправила Жаккетта. — Их там много, куда больше наших чертей.

— Да? — удивился благодетель. — И амулеты помогают против них?

— Не всегда. Госпожа Фатима, которая готовила меня в гарем, сама умела вызывать джиннов и засовывать их в голову слуги.

— Простите, госпожа Нарджис, я не понял. Куда засовывать?

— В голову, — объяснила Жаккетта. — Джинн вошел в голову Масрура и начал говорить его устами. Госпожа хотела узнать, что творится в доме ее врага. Но там был свой джинн, и он не пустил джинна госпожи.

— Так эта госпожа — ведьма! — воскликнул благодетель.

«Ну вы скажете!» — чуть не вырвалось у Жаккетты, но она вовремя спохватилась, что знатные дамы говорят не так.

— Вы не правы. Госпожа Фатима очень уважаемая женщина. Там все уважаемые люди умеют вызывать джиннов. Берут досточку и рисуют на ней фигурку с хвостиком. А потом читают заклинание и джинн приходит. Госпожа Фатима рассказывала, что у них джинны и дворцы строят, и людей по воздуху носят, и клады добывают. Только я ни одного построенного джинном дворца не видела, — честно сказала Жаккетта. — Они, наверное, в Багдаде их строят. А я дальше Триполи не была.

— Неужели вы, дорогая госпожа Нарджис, за годы пребывания там не научились вызывать джиннов? — улыбнулся благодетель.

— Я пыталась, — простодушно созналась Жаккетта. — Лампу чуть до дыр не протерла. Но мусульманские джинны христианам не показываются.

— А ваш господин верил в джиннов?

— Шейх? — переспросила Жаккетта.

Благодетель кивнул.

— Шейх верил в свой шамшир. У него и прозвище было: Обладатель Двух Мечей. Господин маркиз, а если наш рыцарь и арабский воин столкнутся, кто победит?

Благодетель даже растерялся от такого неожиданного вопроса.

— А почему вы спрашиваете, милая госпожа Нарджис?

— Не знаю… — развела ладошки Жаккетта. — Просто вспомнила, как на моих глазах Господин одним взмахом снес человеку голову, словно дыню пополам разрубил.

— И я не знаю, — признался благодетель. — Все решает каждый отдельный поединок. Ведь смешно сравнивать, к примеру, благородного рыцаря и простого лучника. Но при определенных обстоятельствах конница бессильна против этого оружия простонародья, как случилось при Креси. А вы, госпожа Нарджис, раз уж разговор у нас зашел об оружии, какое считаете самым сильным?

— Подлость и предательство, — не задумываясь, сказала Жаккетта. — Вспомните ассасинов.

— Я не устаю вам поражаться… — заметил благодетель.

— Я и сама себе поражаюсь! — засмеялась Жаккетта.

— Так что же я должен вспомнить?

— Люди Старца Горы убивали безнаказанно по всему Востоку. Даже один из правителей наших крестоносных государств был убит ими. А все потому, что действовали они из-за угла.

Жаккетта говорила и радовалась, что благодаря долгим беседам с рыжим пиратом на лодке может теперь порассказать много интересного.

Но тут беседе пришел конец: возвращалась с верховой прогулки Жанна, о чем благодетеля предупредил слуга.

— Прошу прощения, госпожа Нарджис, — откланялся благодетель. — Разрешите, я вас покину. Боюсь, госпожа Жанна не одобрит моего здесь присутствия, узнав о цели моего визита.

— Я не скажу, зачем вы приходили, — успокоила благодетеля Жаккетта.

Благодетель, прижимая к груди книжицу с драгоценными сведениями, испарился.

Жанна, довольная прогулкой, даже не заметила, что в ее отсутствие в экипаже кто-то побывал.

На следующий день на конную прогулку выбрались практически все.

Поодаль от остальных ехал сам благодетель и прямо на ходу диктовал секретарю государственной важности письмо.

Бедный секретарь колыхался в седле, проявляя нечеловеческие чудеса ловкости при письме, и с грустью думал, разберет ли он потом свои же каракули, когда на привале придется переписывать все заново.

Благодетель же совмещал несколько дел не хуже Цезаря. Он диктовал письмо и наблюдал за развлечениями своей свиты.

Развлечение было королевским: госпожу Нарджис учили ездить верхом.

Всадники разделились на две неравные группы.

Жанна и виконт ехали отдельно, о чем-то беседуя. От этой пары веяло скукой и спокойствием, и никаких сюрпризов их совместная прогулка не обещала.

Зато полное отсутствие спокойствия и сюрпризы на каждом шагу демонстрировала вторая группа.

Ее центром была госпожа Нарджис, которая с круглыми, не то от страха, не от восторга, глазами сидела на лошади, отчаянно вцепившись в переднюю луку седла.

Остальные кавалеры теснились вокруг неопытной всадницы, наперебой давая советы и бдительно охраняя безопасность так и норовившей соскользнуть с седла госпожи Нарджис. Один из них держал повод.

При малейшем отклонении своего меланхоличного скакуна от поросячьего шага госпожа Нарджис взвизгивала так, что Жанна резко вздрагивала и натягивала повод.

Кавалеры приходили в полную боевую готовность и напрягались, готовые в любой момент поймать драгоценную всадницу, если она, не дай бог, слетит.

Госпожа Нарджис благодарила их ослепительной улыбкой и через минуту взвизгивала опять, не давая окружающим расслабиться.

Но кроме Жанны, никто раздражения не испытывал.

Кавалеры плавились от удовольствия, знакомя звезду гарема с правилами верховой езды.

— Прекрасно, прекрасно! — только и слышалось со всех сторон. — Вы божественно сидите в седле, госпожа Нарджис!!! Просто великолепно!

«Ослепли вы там все, что ли? — злилась про себя Жанна, слушая за спиной комплименты Жаккетте. — Она же в седле сидит, как корова!»

Но то, что видела Жанна, никто не замечал.

— Еще немного, и вы, дорогая госпожа Нарджис, станете отменной наездницей! У вас прирожденное чувство всадницы, немного практики — и вы затмите всех!

Наконец испытание для нервов Жанны завершилось и загадочную звезду гарема торжественно водворили в экипаж.

— Ну что вы скажете, дорогая госпожа Нарджис, — спросил Жаккетту шевалье Анри, тот самый, что держал ее повод. — Можно ли сравнить благородную верховую езду с дикой тряской на горбатом чудовище, именуемом верблюдом?

Жаккетта выглянула в окошко, надменно осмотрела всю компанию и холодно сказала:

— У нас, на Востоке, во время езды на верблюде Аллах посылает в голову всаднику дивные стихи, настолько ровен и ритмичен шаг благородного животного. А на этой трясучей, скользкой лошади я и «Отче наш»-то забыла, а про стихи уж вообще молчу!

«Ну и нахалка! — окончательно разозлилась Жанна. — У нас, на Востоке! Вот и делай после этого людям добро! А виконт тоже хорош! Не кавалер, а тюфяк какой-то! Что с ним еду, что без него бы ехала — разницы никакой! Все кругом — гады ползучие!»

Во время этой необычной прогулки благодетеля увлекла новая идея.

— Дорогая госпожа графиня, — обратился он к Жанне. — Вы не будете возражать, если я предложу вам и госпоже Нарджис попозировать несколько сеансов искусному флорентийскому художнику? Я настолько восхищен вашей красотой, что хочу приложить все усилия, чтобы запечатлеть ее на полотне кистью мастера.

Жанна немного растерялась. Предложение было заманчивым, но неожиданным.

— Это задержит нас в пути… — сказала она. — А ведь вас ждут при дворе…

— Подождут! — отмахнулся благодетель. — Соглашайтесь, прелестная Жанна! Это не займет много времени, мастер сделает лишь наброски, мы совсем не будем ждать окончания картины, мне ее привезут позже. Соглашайтесь, я вас умоляю!

— Вам невозможно отказать! — улыбнулась Жанна. — Мы согласны.

Когда она вернулась в свой экипаж, Жаккетта встретила ее интересным сообщением.

— Госпожа Жанна, — заявила она. — Пока вы беседовали с маркизом, сначала пришел господин Жан, потом господин Анри, потом господин Шарль. И все они предлагали мне руку и сердце.

— Все понятно! — хмыкнула Жанна. — Ты так визжала в их компании, что со стороны казалось, будто бы тебя насилуют. Ну и после этого, как порядочные люди, они решили сделать из тебя честную женщину.

Жанна была совсем не против того, чтобы ее нарисовали.

Вот только интересно, какому художнику собрался заказывать картину благодетель? Из флорентийских художников Жанне был известен только Боттичелли. Марин восторженно отзывался о нем и его работах и называл Сандро Боттичелли своим другом…

Ну уж если он друг Марину Фальеру, то ей, Жанне, он тогда злейший враг!!!

Вот бы посмотреть на его «Мадонну с гранатом», на которую она, Жанна, говорят, похожа… Ну хоть бы одним глазком!

Обидно, что и Жаккетту тоже нарисуют. Вот уж незачем! Только время и краски зря переводить. Далась им эта госпожа Нарджис…

Как вспомнишь, что сама ее придумала, так тошно становится: права была госпожа Беатриса, ничегошеньки мужчины в настоящей красоте не понимают! Им хоть корову в юбку наряди — все одно с восторгом примут. Какая досада…

Благодетель рассеял опасения Жанны.

— Нет, госпожа графиня, я хочу заказать картину не мессиру Алессандро Филипепи по прозвище Боттичелли, а мэтру Доменико ди Томмазо, более известному как Гирландайо. Спору нет, Боттичелли хороший художник, но работы мастера Гирландайо нравятся мне куда больше.

— Почему? — тут же спросила Жанна.

Благодетель задумался.

— Мэтр Доменико пишет куда более величаво, — наконец сказал он. — В его полотнах если уж женщина стоит, то она стоит. И все так солидно и величественно. А у Сандро нет в фигурах устойчивости. Кажется — сейчас сорвется с места и взлетит. Люди не должны летать, они не ангелы! Как вы думаете, госпожа Жанна?

— Я не видела ни работ мастера Боттичелли, ни работ мастера Гирландайо, — осторожно сказала Жанна. — Поэтому не могу судить.

— Да и характер у маэстро Боттичелли под стать его картинам… — продолжал размышлять вслух благодетель. — Он такого же неустойчивого нрава. Боттичелли чересчур склонен к шуткам и подковыркам, разве это подобает солидному человеку, флорентийскому гражданину?

Благодетель достал платок и промокнул лоб.

— Госпожа Жанна, я пережил много государей, многие люди, рядом с которыми я начинал свой жизненный путь, казнены по монаршей воле либо умерли в опале. Часто это было за дело, а еще чаще по навету. И я вам скажу — шутки и зубоскальства до добра не доведут. А вот если ведешь себя осторожно, слова говоришь осмотрительно и часто исповедуешься, не позволяя грехам отяготить твою душу больше, чем подобает доброму христианину, — вот тогда ты проживешь жизнь спокойную и мирную, насколько это возможно в наше полное войн время.

Он еще раз вытер лоб платком.

— А Сандро, о котором мы ведем речь, человек не только беспокойный, но и непредсказуемый. Взять хотя бы эту историю, о которой долго судачили: по соседству с домом Боттичелли поселился некий ткач и наполнил свой дом станками сообразно своему ремеслу. В работе они издавали ужасный грохот и стук, так, что, говорят, дом Сандро трясся от основания и до крыши. Боттичелли просил ткача сделать что-нибудь, чтобы не было такого грохота и тряски, ибо ни работать, ни жить в его доме стало нельзя. Но сей ткач говорил, что в своем жилище он волен делать все, что ему заблагорассудится. Что бы сделал нормальный гражданин в этом случае? Он подал бы жалобу на соседа, затеял бы с ним тяжбу, и все свершилось бы, как полагается. А что сделал Сандро?

— Стал в ответ грохотать чем-нибудь у себя дома? — предположила Жанна.

— Нет! — взмахнул рукой благодетель. — Он, представьте себе, взгромоздил на ограду, разделяющую его дом и дом ткача, громадный камень. Да так неустойчиво, что от малейшего сотрясения этот камень мог упасть, проломить крышу дома ткача, его потолок и сломать станки. Перепуганный ткач прибежал к Боттичелли, но тот ему ответил, что в своем доме он тоже волен делать все, что ему заблагорассудится.

Жанна засмеялась.

— Нет, мастер Гирландайо не таков! Как работы его строго выдержаны в духе лучших творений флорентийских мастеров, так и сам мастер отличается постоянством нрава, скромностью и богобоязненностью. Хотя, припоминаю, была и с ним одна история… Госпожа Жанна, я не надоел вам со своими разговорами?

— О нет, господин маркиз! — запротестовала Жанна. — Ничто так не скрашивает дорогу, как интересная беседа!

Благодетель продолжал.

— Это произошло после возвращения мастера Доменико из Рима, где он трудился над росписью капеллы по заказу папы Сикста Четвертого. Он проявил себя столь искусным художником, что один из уважаемых флорентийцев, живущих в Риме, если мне не изменяет память, мессир Франческо Торнабуони, — а это знатный и славный род, ведь жена знаменитейшего покровителя искусств, правителя Флоренции Лоренцо деи Медичи, донна Лукреция, как раз из рода Торнабуони, — ну так вот, господин Франческо, восхищенный талантами мастера, порекомендовал Доменико своему родственнику, господину Джованни.

У господина Джованни был прекрасный заказ для мастера Гирландайо, но дело осложнялось вот чем: господин Джованни хотел увековечить свое имя, расписав капеллу Санта-Мария-Новелла, что находится в монастыре братьев проповедников.

Из-за плохой крыши над сводом старая роспись была уничтожена дождями. Но патронат над капеллой принадлежал семейству Риччи. Риччи средств на восстановление капеллы не имели, но и уступать эту работу никому не желали, чтобы не потерять право патроната и право помещения там своего герба.

Господин Джованни с жаром взялся за преодоление этого препятствия и после долгих переговоров договорился с семейством Риччи, что помимо всех расходов на роспись он выплатит им определенную сумму и поместит герб Риччи на самое почетное место, какое только есть в капелле.

Был составлен подробнейший договор с изложением всех условий, и мастер Доменико приступил к работе. Господин Джованни заказал ему заново написать фрески с теми же историями, что были изображены там раньше.

Над капеллой мастер Гирландайо трудился четыре года и наконец исполнил все наилучшим образом. В картины из жизни Богоматери и евангелистов он искусно ввел фигуры своих учителей, знакомых и других достойных этой чести людей. Не забыл он, конечно, написать и господина Джованни, и его уважаемую супругу.

Перед капеллой на столбах он по заказу господина Джованни сделал большие каменные гербы семейств Торнабуони и Торнаквинчи. В арке он поместил гербы фамилий, ответвившихся от названного семейства. А в самой капелле поставил великолепнейший табернакль для святых даров. На фронтоне этого табернакля он и поместил щиток с гербом Риччи, но величиной этот щиток был в четверть локтя!

— Неужели? — засмеялась Жанна.

— И когда капеллу открыли, госпожа Жанна, то Риччи явились одними из первых и стали разыскивать свой герб. Но не обнаружили его и отправились в Совет восьми, размахивая договором. Но призванный к ответу господин Джованни заявил, что все сделано как раз в точном соответствии с договором и герб помещен на почетнейшем месте, какое только может быть, — подле святых даров. А то, что его не видно, — так в договоре размеры герба не оговаривались. Магистрат решил, что условия договора соблюдены, и повелел оставить все как есть. Но! — поднял палец благодетель — Заметьте, дорогая госпожа Жанна, что всю эту затею мастер Гирландайо проделал по строгому согласованию с господином Джованни и сей поступок был скорее всего замышлен самим Торнабуони и лишь блистательно исполнен Гирландайо!

Благодетель закончил сравнение двух художников, но, видимо, эта тема затронула какие-то струны в его душе, потому что он помолчал, а потом добавил:

— И еще, госпожа Жанна, я никак не могу одобрить пристрастие мастера Боттичелли к языческим богам. Конечно, новые времена несут в себе изменение нравов, и то, о чем наши деды даже помыслить не могли, теперь представляется вполне естественным, но все же мне кажется, что, если ограничиться изображением христианских святых, Господа нашего Иисуса Христа и Пречистой Девы, никакого худа, кроме пользы, не будет. А какие-то Венеры, Флоры, Бореи, Марсы и прочие новомодные персоны — все это от лукавого, высокому искусству они не нужны.

Характер благодетеля после этой беседы стал Жанне намного понятнее.

«В сущности, — разочарованно подумала она, — можно было и не городить огород с превращением Жаккетты в Нарджис. С маркизом вполне можно договориться и так. Немного перестраховалась».

Не подозревающий о ее думах благодетель заявил:

— Я безумно рад, дорогая госпожа Жанна, что ваш божественный облик и милый образ госпожи Нарджис мастер Доменико запечатлеет на полотне!

— Я тоже рада, — склонила голову Жанна.

Но ей почему-то страстно захотелось, чтобы ее нарисовал сумасброд Боттичелли…

Они добрались до Флоренции. И, не откладывая дела в долгий ящик, направились сразу к художнику.

Мастерская Доменико Гирландайо Жанну разочаровала. Там было тесно. Помимо самого мастера находилось большое количество подмастерьев, постоянно приходили и уходили люди.

Сам художник выглядел усталым. Чувствовалось, что вся эта суета вокруг утомляет его и он с гораздо большей охотой находился бы сейчас в каком-нибудь храме, спокойно занимаясь росписью стен. Мастер Доменико казался старше своих сорока лет.

Жанне не понравилась та быстрота, с какой художник сделал ее карандашный набросок на картоне.

«Из уважения хотя бы к моему титулу, — раздосадованно думала она, — мог бы рисовать и помедленней».

А вот Жаккетту, по мнению Жанны, рисовать можно было в два раза быстрее. Там и изображать-то нечего!

Но скорость работы как раз очень понравилась благодетелю — он не хотел задерживаться во Флоренции надолго, надо было спешить до осенней непогоды.

Поэтому убедившись, что одного сеанса мастеру вполне хватило, он с радостью двинулся в путь.

Жанна и Жаккетта толком так и не увидели Флоренцию, лишь из окна экипажа они мельком заметили красоту ее домов и улиц. Жанна не замедлила мягко попрекнуть этим благодетеля.

Все общество собралось в его экипаже, развлекаясь беседой.

Отсутствовал только виконт — оказывается, он счел задержку во Флоренции слишком длительной и поехал вперед один, спеша домой по каким-то только ему известным делам. Его отсутствие настроения никому не испортило.

Но Жанна была огорчена, что не увидела город Флоры во всем его великолепии.

— Увы… — вздохнула она. — Флоренцию мы так и не узнали…

— Моя вина! — охотно согласился благодетель. — Надеюсь, мы еще побываем здесь и я искуплю свой грех, познакомив вас со всеми достойными внимания местами этого дивного города.

Жанну удивило слово «мы». Похоже, благодетель свое дальнейшее будущее видит и в их обществе? Или просто вежливая фраза, не обещающая ничего конкретного?

После Флоренции их путь продолжался очень размеренно.

В предгорье зарядили дожди и стало очень стыло.

Экипажи медленно тянулись по мокрой дороге, упорно приближаясь к первому перевалу.

Противостояния и столкновения итальянских городов и государств, беспорядки и открытые военные действия проходили мимо них, не затрагивая экипажи благодетеля благодаря его статусу и хорошей охране.

Жанна почти все время или спала, или полудумала-полудремала под теплой меховой полостью. Мысли были ровными, как и их путешествие, спокойными и домашними.

За пеленой дождя таким далеким и нереальным казалось все прошлое… И слепящий солнечный Триполи, и зеленый Кипр, и летний яркий Рим.

Целыми днями Жанна представляла, как вернется в Бретань, в свой Аквитанский отель и заново займется его устройством.

Обтянет другой тканью стены спальни… Закажет в монастыре новое покрывало…

Купит шкаф с расписными створками, их привозят из Брюгге: тамошние художники славно расписывают картинами столешницы, шкафы, сундуки…

И новые бокалы на тонких ножках с пузатыми бочками…

И подушечку для преклонения коленей в церкви… Пусть будет красного бархата, с вышивкой из золотой тесьмы. И новые домашние туфли, мягкие и теплые.

Да, надо не забыть подновить сиденья в карете, они уже немного потерлись! И заставить этих нерадивых лентяев вычистить двор, чтобы ни соринки не было.

А сколько украшений за это дикое путешествие пришлось продать — ужас! И новые гребни для волос тоже необходимы…

Дождь снаружи лил и лил. Стучал по крыше экипажа, сырость норовила забраться в любую щелку и вытеснить тепло.

Веки у Жанны сами собой опускались, и она засыпала.

Во сне перед ней вставали, как настоящие, новые домашние туфли, и бокалы, и гребни для волос.

Жаккетте нравилось, что идет дождь.

Даже не так. Ей нравилось, что дождь идет, а она едет. В тепле, под крышей и может слушать шум дождя.

А если придет охота выбраться из теплого укрытия, откинуть с окна плотную кожаную шторку, то можно смотреть, как проплывают мимо блестящие мокрые деревья и кусты, как нахохлились в седлах, закутавшись в непромокаемые валяные плащи, бедолаги-копейщики, покачиваются, стряхивают с усов дождевые капли и ждут не дождутся привала. Дождь идет, привал далеко. Ходит по рукам фляжка с крепким вином, так и греются.

А когда нос замерзнет, то можно опять нырнуть в свое гнездышко, собранное из всех меховых одежек, что подарили, и других теплых вещей, и там сидеть тихо-тихо, слушая дождь.

Скоро Италия совсем кончится, пойдут швейцарские кантоны, Франш-Конте, Франция…

Добраться бы до холодов домой, в Аквитанский отель.

Что там, интересно, поделывают друзья?

Большой Пьер, наверное, по вечерам так и ходит в харчевню к своей хозяйке. Аньес, может быть, даже родила. Ведь скоро год, как она, Жаккетта, с госпожой Жанной шастают по всему миру. Интересно, приучили друзья за этот год бретонскую кухарку Филиппу класть в еду хоть немного перца и чеснока? Конечно, немного — по аквитанским меркам…

При упоминании еды желудок Жаккетты сразу встрепенулся в радостном предвкушении.

Жаккетта заерзала в своем гнезде, пытаясь убедить свое тело, что до трапезы еще далеко и госпожа спит, — надо вести себя тихо.

От шуршания Жаккетты Жанна проснулась, и опять мысли потекли неспешно, словно тугой мед.

Благодетель обещал разузнать при дворе, как там обстоят дела с опальным графством Монпезá.

Может быть, удастся снять опалу и вернуть конфискованные земли. Хотя что об этом думать — пока война между Бретанью и Францией не кончится, никто даже палец о палец не ударит. Благодетелю хорошо быть веселым и уверенным — на такой должности он и при королевском дворе незаменимый кирпич, и при герцогском всегда желанный гость. Но ведь трусоват…

Может быть, пойти с ним на сделку?

Обменять Жаккетту на королевский указ о восстановлении графства в прежних границах и возвращении его владельцам всех прав и привилегий?

Благодетель от госпожи Нарджис в полном восторге, похоже, хочет удочерить.

Да на здоровье! Но не даром…

В конце концов, на эту звезду Востока было столько вполне официальных затрат со стороны ее, Жанны. Чего стоят только два платья!

И опять глаза закрывались, дождь убаюкивал, меха грели.

Мимолетно проносилась мысль: «А каково сейчас тем, кто снаружи? Тем, кто мокнет на дороге, прячется под деревьями или спешит добрести до какого-нибудь укрытия?»

Но эта мысль проскакивала лишь для того, чтобы еще уютнее стало под полостью, еще слаще пришли сны.

А Жаккетта окончательно проголодалась. Поборовшись с собой немножко, она мудро решила пойти на компромисс. И подкрепиться чем-нибудь, чтобы дотянуть до нормальной еды.

Уверенными движениями она разворошила новый ящик с разными мелочами и безошибочно наткнулась на мешочек с засахаренными фруктами, что презентовали ей во Флоренции.

Кусочек за кусочком — и скоро весь мешочек был съеден. Теперь Жаккетте было тепло и спокойно. Она поудобнее расположила накидки и шубки и тоже заснула.

Даже самое длительное путешествие имеет окончание.

Альпы, Швейцария, большая часть французских земель остались позади.

Обоз благодетеля уже пересек Луару и углубился в лесные массивы прибретонских земель.

До столицы Бретонского герцогства оставалось совсем немного.

…Жанна проснулась оттого, что экипаж стоял и кругом царила тишина.

«На привал не похоже! — подумала, зевая, она. — Наверное, впереди что-то…»

Было еще рано.

От утреннего холода, сочившегося в щели экипажа, слипались веки.

«Хорошо, хоть дождя нет…» — подумала Жанна и опять заснула.

Второй раз Жанна проснулась далеко за полдень.

За окошком экипажа щебетали птицы, в щелки между шторками бил солнечный свет. В его полосе плясали свой бесконечный танец пылинки.

Напротив сидела на ложе Жаккетта и терла спросонья глаза.

— Как-то странно снаружи… — сказала она.

— Как странно? — не поняла Жанна.

— А вы послушайте…

Жанна прислушалась и поняла, что удивило Жаккетту.

Не было тех привычных звуков, что сопровождали их все путешествие и к которым они настолько привыкли, что даже не замечали. Но теперь их отсутствие резало слух. Не было фырканья лошадей, легкого переступания копыт, скрипов и стуков.

Жанне стало немного неприятно.

— Переспали мы, вот и мерещится всякая чушь! — резко и громко сказала она, прогоняя тишину. — Вставай!

Жаккетта встала и принялась одевать Жанну.

Жанна нарочно не торопилась, всячески оттягивая выход из экипажа.

Погода поменялась. Поднялся ветер, и солнце спряталось. За стенкой глухо шумели деревья.

Одетая Жанна выжидала, пока приведет себя в порядок Жаккетта.

Та оделась, как подобает госпоже Нарджис, и вопросительно уставилась на Жанну.

Дальше тянуть время было нельзя. Жанна поднялась и открыла дверцу экипажа.

…На обочине дороги росли чахлые, заморенные ромашки.

По ее сторонам, приступая почти вплотную, стояли старые темные ели.

Дорога петляла по ельнику, и оба ее конца скрывались совсем рядом за лапчатыми угрюмыми конусами.

Экипаж Жанны и Жаккетты одиноко стоял на этой непонятной дороге. Ни лошадей, ни людей, ни других повозок рядом не было…

У Жанны стало зябко на сердце.

Особенно пугала тишина вокруг. Похоже, что лес тянулся во все стороны на многие лье.

Жаккетта тоже выбралась на дорогу. Обошла экипаж кругом.

— Может, у нас поломка какая-нибудь? — сказала она. — А впереди постоялый двор большой? Они нас оставили на время, а сейчас со свежими лошадьми вернутся?

— Где впереди? — мягко поинтересовалась Жанна.

Экипаж стоял поперек дороги, и следов колес ни с той, ни с другой стороны не было.

Складывалось страшноватое впечатление, что экипаж перенесли по воздуху и здесь поставили.

— А какая разница где? — мудро сказала Жаккетта. — Пешком же мы не пойдем? Так что давайте поедим для начала.

И она стала разводить костерок.

Когда на собранных Жаккеттой сучьях заплясали огоньки, Жанна очнулась от оцепенения и подошла к огню. С ним стало легче на душе, огонь почему-то вселил уверенность, пообещал защиту.

Разогревать на костре было особо нечего, да и не в чем.

Жаккетта закончила есть первая и ворошила палочкой угли, поглядывая по сторонам.

Жанна смотрела на носки своих башмаков, выглядывающих из-под юбки.

А солнце уже скатывалось за ели.

— Там запад, — сказала Жаккетта и бросила веточку в огонь.

Она встала и вышла на дорогу.

— Далеко не уходи… — попросила Жанна.

— Я рядом! — пообещала Жаккетта.

Она прошла по дороге немного вперед и назад, внимательно присматриваясь к колеям, и, возвратившись, сказала:

— Мы приехали оттуда.

— Ну и что? — вздохнула Жанна. — Мы же все равно не знаем, где находимся… Где-то между Луарой и Виленом.

— Завтра с утра, если благодетель не вернется, пешком пойдем обратно, откуда приехали. Другого выхода нет… — сказала Жаккетта.

— А будет оно? Завтра? — бросила Жанна.

Ели по бокам дороги давили на нее, казалось, они с Жаккеттой сидят на дне ущелья.

Темнело. И темнело быстро…

Девушки забрались обратно в экипаж, готовясь провести тягостную ночь.

На столике Жаккетта зажгла одинокую свечу. Она стояла в широкой металлической плошке.

Жанна плотно задернула все шторки и туго завязала их завязки.

За гранью света темнота была совсем черной, а рука Жанны, когда она подносила ее к огоньку, — молочно-розовой, опаловой, и казалось, просвечивала насквозь.

Они выспались днем, и сон теперь совершенно не шел.

А вот липкий страх, наоборот, начал выползать из всех углов и щелей и подбираться ближе, намереваясь намертво прилипнуть к душе.

Жанна молчала, молчала и Жаккетта.

Тишина становилась вязкой, и было невыносимо страшно.

И тут уши Жанны уловили слабый звук. Она вздрогнула всем телом. Источник звука был пока далеко, но, похоже, приближался.

Выли волки.

Этот вой прорвал вязкую тишину, и Жанна почувствовала, как увеличивается внутри нее, заполняя все, огненный ком ужаса.

— Жаккетта, я боюсь! — всхлипнула она, вцепляясь в руку камеристки. — Я сейчас умру!

Жаккетте тоже было очень страшно. И самое обидное, что никакого оружия под рукой: хлипкий кинжал, да и только.

— Жаккетта, Жаккетта! — вдруг затормошила ее Жанна. — Они придут сюда, непременно придут, я знаю! Нам нельзя здесь оставаться!!!

Словно в подтверждение ее слов вой стал заметно громче.

— А куда же мы денемся? — резонно заметила Жаккетта. — Здесь хоть какие-то стены.

Жанна резко вскочила и, не выпуская ладонь Жаккетты, потянула камеристку к выходу.

— Давай заберемся на дерево! — лепетала она. — Скорее, скорее!

— Не думаю, что нам это удастся… — мрачно заметила Жаккетта, увлекаемая Жанной.

Но что-то делать было легче, чем просто сидеть.

Снаружи было не так уж темно.

Светила почти полная луна, и ели отбрасывали резкие тени.

Жанне стало немного легче. Она, не раздумывая, кинулась к раскидистой громадине неподалеку.

Не будь ель такая большая и старая, им не удалось бы подняться на нее и на пару локтей. Дамские платья не самая удобная одежда для лазания по деревьям.

Но крона этой ели была не такая плотная, ветви отстояли друг от друга на довольно приличном расстоянии, да и хвоя внизу была уже не свежая зеленая, а серая, легко осыпающаяся.

Страх придал сил, и, оставляя на сучьях клочки юбки, Жанна забралась достаточно высоко. Во всяком случае, никто четвероногий, не лазающий по деревьям, добраться бы теперь до нее не смог.

Внизу пыхтела поднимающаяся вслед за Жанной Жаккетта.

То ли она была испугана меньше, то ли более толстая попа не давала ей так быстро взлетать от ветки к ветке, но она затратила на подъем в два раза больше времени.

Внизу, на перечерченной еловыми тенями дороге стоял брошенный ими экипаж. Свечу они не погасили, и теплый янтарный свет пробивался из щелей.

Жанна с приоткрытым ртом и расширенными глазами вслушивалась в завывание.

— А вдруг это оборотни? — шепнула она.

— Вы умеете подбодрить! — отозвалась Жаккетта.

Она жалела, что впопыхах не надела перчаток и руки теперь у нее в смоле и чешуйках коры, да еще ссажены кое-где о сучки. А уж сколько набилось за шиворот иголок — не сосчитать! И колются, Аллах бы их побрал!

Жанна прижалась щекой к смолистому, шершавому стволу.

В отличие от Жаккетты она не чувствовала ничего — ни содранных рук, ни хвои в волосах и платье. Зато слышала, как стучит собственное сердце.

Лицо ее горело, на щеках выступил странный пот. А руки закоченели…

Сколько они провели на дереве — было непонятно. Время остановилось.

Очень скоро стало холодно и тело затекло от сидения на ветке.

Но Жанна была полна решимости дождаться рассвета.

— Госпожа Жанна! — внезапно сказала Жаккетта. — Огонь приближается!

Жанна вздрогнула и посмотрела в ту сторону, куда показывала Жаккетта. Там двигались огоньки.

Сначала она ничего не поняла, но потом стало видно, что с факелами в руках по дороге скачут всадники в сопровождении своры. Собаки не перелаивались, как обычно, а молчали.

Жанна и Жаккетта, словно испуганные птицы, замерли на своей ели, чувствуя еще больший страх, чем когда услышали вой.

Всадники окружили брошенный экипаж. Один из них соскочил и распахнул дверцу.

— Тут пусто!

— Что за черт? Свеча горит? Собак спусти.

Спустили со сворки собак. Собаки, конечно же, сразу подвели всадников к ели.

Жанна вцепилась в ствол и постаралась сделаться незаметной, невидимой, слиться с корой. Жаккетта была с ней солидарна.

Спешившись, всадники подошли к дереву.

Жанна зажмурилась.

— Госпожа Жанна, госпожа Нарджис! — донеслось снизу. — Вы живы?

Жаккетте показался знакомым голос спрашивающего.

— Господин виконт, это вы? — недоверчиво спросила она.

— Да я, с моими людьми! Спускайтесь, я отвезу вас в более безопасное место, чем эта ель! — крикнул снизу виконт.

— Я не могу спуститься… — шепнула Жанна.

— Госпожа Жанна не может! — крикнула вниз Жаккетта. — И я, похоже, тоже…

Объединенными усилиями нескольких человек девиц сняли с дерева.

Жанна к этому моменту еле стояла на ногах.

Жаккетта держалась, всеми силами делая вид, что ночное лазанье по елкам — занятие для нее вполне привычное.

Ее поразил блеск глаз виконта в неровном, рвущемся свете факелов.

— Едем! — приказал он своему маленькому отряду.

«Почему их факелы так чадят?» — кисло думала на скаку Жаккетта, вцепившись в ремень всадника, который ее вез.

Ехать было неприятно, везде кололось.

«И приспичило же госпоже на елку залезть, не могла другое дерево поискать. Такое чувство, что даже в попе иголки! Могу изображать ежа на представлении».

Ельник кончился, пошел более приятный, широколиственный лес.

По нему они ехали довольно долго, но лес кончился и впереди вырвался из земли небольшой скалистый массив. На этой скале, как на постаменте, утвердился замок. К нему вела извилистая дорога, заканчивающаяся у рва.

Подъемный мост сразу поднялся, чуть ли не за копытами последнего скакуна.

Они проскакали под сводами толстой надвратной башни, затем узкой площадью между двумя рядами угрюмых зданий.

Через новые ворота попали на открытое пространство, по правую руку был разбит фруктовый сад. Обогнули стену, за которой стояла круглая башня-донжон. Новая стена.

Опять миновали ворота и мостик надо рвом, проходящим внутри замка.

Еще одна надвратная башня и, наконец, замкнутая, вымощенная плитами площадь непонятной формы, образованная вплотную сомкнутыми зданиями, сходящимися друг к другу под прямыми или острыми углами. Кое-где цепь зданий соединяли квадратные башни.

Всадники остановились у неприметного входа.

Измученные, исколотые хвоей, растрепанные и расцарапанные, испачканные в липкой смоле девицы поднялись вслед за виконтом по узенькой лестнице и очутились в маленькой сводчатой комнате.

— Спокойной ночи, дамы! — виконт вручил Жаккетте свечу и, не говоря больше ни слова, удалился.

Первое и единственное, что увидела Жанна, — была кровать. Она, не раздеваясь, рухнула на нее.

Жаккетта пыталась выдрать из волос иголки и прочую труху, но руки, да и ноги, утомленные лазаньем по елкам, отказывались повиноваться.

Тогда Жаккетта провела быстрый осмотр комнаты. Столик, зеркало, два скромных креслица.

Кровать была только одна, зато широкая. Поэтому Жаккетта без церемоний забралась на нее, улеглась рядом с госпожой и уснула.

День был холодным и серым.

Жанна проснулась оттого, что ее что-то немилосердно кололо под левой лопаткой.

Недовольно морщась, она разлепила припухшие веки. Рядом посапывала Жаккетта.

Жанна сделала попытку спихнуть ее с кровати на пол. Жаккетта лишь лениво отмахнулась во сне.

Жанна попыталась опять, но под лопаткой закололо совсем нестерпимо.

Жанна поняла, что ей придется встать, а Жаккетта будет спать. Обидно, но деваться некуда. Поэтому она оставила попытки спихнуть камеристку и рывком села.

Хвоя так набилась в платье, что достать все хвоинки никак не удавалось. Пришлось раздеться.

Жанна трясла платье и злилась.

«Ну очень интересно получается! Ехали, ехали, все было прекрасно и нá тебе — куда-то делся благодетель со своим обозом. Совершенно одни очутились в каком-то жутком лесу. Хорошо, хоть виконт подвернулся. Значит, он живет здесь? И быстро же он добрался до дома, надо было с ним ехать, а не с благодетелем».

В рубашку иголки тоже набились.

Жанна сняла и ее и хорошенько встряхнула. Хвоинки дождиком посыпались на пол.

Страстно захотелось забраться в ванну, смыть липкий ночной страх.

На кровати зашевелилась Жаккетта.

— Вставай, чудовище! — потребовала Жанна. — Всякий страх потеряла!

— А чего? — более изысканного выражения голова Жаккетты спросонок никак не выдавала.

— Ничего! — отрезала Жанна. — Вставай, говорю, а не то хуже будет!

Жаккетта нехотя поднялась и первым делом подошла к окну.

Как оказалось, сделала она это совершенно напрасно — из окна открывался прекрасный вид на крепостную стену.

Крепостная стена была добротной, ничего не скажешь. И по-своему красивой. Однако Жаккетта ожидала увидеть что-нибудь менее монолитное.

Но смотреть в комнату, на надутую госпожу, хотелось еще меньше, чем на каменную кладку, и Жаккетта, уставившись в окно, принялась выбирать мусор из волос.

Жанна, надув губы, сама, без помощи камеристки, надевала рубашку и готовилась залиться слезами жалости к себе.

Жуткая обида на весь мир переполняла ее.

«Ну в самом деле, что это такое: как земли конфисковывать — у нашей семьи, инквизиция цеплялась тоже ко мне, и нижнюю юбку чуть в Риме не украли, а рыжий пират, сволочь, наврал — сколько ни мазали кожу салом, все равно обветрилась! На локте ссадина, волосы в смоле, а эта корова у окна даже не шевелится! И вообще никому никакого дела!»

В дверь постучали.

Вошел слуга, поклонился и сказал:

— Господин виконт желает вам доброго утра и приглашает вас, госпожа графиня, и вас, госпожа Нарджис, разделить с ним утреннюю трапезу. Девушка, которая оденет вас к завтраку, сейчас подойдет. Господин виконт заранее просит прощения, но она немая.

— Бедняжка! — всхлипнула расчувствовавшаяся Жанна. — Передайте виконту, что мы с радостью разделим с ним завтрак.

Вслед за слугой явилась обещанная немая девушка и первым делом показала жестами, что надо пройти в соседнюю комнату. Жанна и Жаккетта даже не заметили указанную дверь, терявшуюся на фоне пестрой шпалеры.

Как оказалось, за дверью в небольшой комнате находились две сидячие ванны с горячей водой.

Жанна раздумала рыдать и забралась в ванну.

Девицы с интересом рассматривали неожиданного спасителя, узнавая и не узнавая спутника по путешествию до Флоренции.

Высокий. Довольно узкоплечий и при этом широкобедрый. Это обстоятельство умело скрадывалось широкими рукавами одежды и обтягивающими штанами.

Относительно прямой нос, карие глаза, прямые брови, бледный рот, тяжелый подбородок виконта по отдельности были вполне нормальны, но вместе составляли не очень приятное сочетание, не было в нем гармонии.

Но зато украшали его, придавая облику что-то от сказочного принца или сэра Ланселота, возлюбленного королевы Гвиневеры, длинные, до плеч, вьющиеся, с золотой искрой волосы.

Одет виконт был щеголевато, под стать своим кудрям. Его темно-зеленый жакет с широкими, просто богатырскими плечами, был заткан золотыми узорами. Узкие черные штаны-шоссы на правом бедре были тоже украшены золотой вышивкой. В таком костюме виконт вполне мог не ограничиваться скромным завтраком с дамами, а смело отправляться на прием к королю.

За завтраком виконт просто источал радушие.

— Боже, я глазам не поверил, — уверял он девиц, — когда увидел на дороге знакомый экипаж, да еще совершенно одинокий, без людей и лошадей. И это в наших-то краях! Да я сам, хозяин этих мест, не рискую ездить по здешним дорогам без сопровождения полсотни вооруженных людей! Разбой захлестывает округу. Война Бретани и Франции разорила многих, и на большую дорогу выходят деревнями. Да и волки расплодились — ужас какой-то! Говорят, они специально теперь следуют за армиями в надежде попировать на полях сражений!

Жанну передернуло, и она опустила вилку. Виконт легко улыбнулся.

Жаккетта охотно кивнула, не прекращая жевать.

Проглотив кусочек, она сказала:

— Вы совершенно правы, господин виконт! Волки там соперничают с воронами. А тех хлебом не корми, дай у трупа глаза выклевать!

Теперь вилку опустил почему-то сам виконт, и улыбка сползла с его лица.

Не обращая внимания на наступившую тишину, Жаккетта с аппетитом уничтожала содержимое тарелки.

— Дорогой виконт, вы нас спасли! — сделав над собой усилие, сказала Жанна. — Но как вы думаете, почему мы оказались здесь?

— Вы знаете, я теряюсь в догадках… — задумчиво произнес виконт. — Хотя… Нет, милые дамы, давайте не будем о том, что прошло. Я счастлив видеть вас здесь, и это главное.

— А как называется ваш замок? — спросила Жанна.

— О, самым банальным образом. Шатолу. С утра я послал людей за вашим экипажем, и скоро они его доставят.

— А когда мы попадем в Ренн? — спросила Жаккетта, отодвигая тарелку.

— Вы так рветесь в чужой город, госпожа Нарджис… — заметил виконт.

— Да не рвусь я в чужой город, мне просто путешествовать надоело! — запротестовала Жаккетта.

— А путешествовать, драгоценная госпожа Нарджис, вам и не придется! — улыбнулся виконт. — Видите ли, у меня есть маленькая слабость — пристрастие к Востоку. Поэтому вы, госпожа Нарджис и очаровательная госпожа Жанна, задержитесь здесь. Общими усилиями мы воссоздадим кусочек горячей, страстной Ливии в этих северных местах!

Жанна поперхнулась.

Жаккетта внимательно смотрела на виконта, стараясь понять, шутит ли он или говорит серьезно.

— Когда я увидел вас в Риме, госпожа Нарджис, я понял, что сделаю вас гостьей своего замка.

Жаккетта молча придвинула к себе отодвинутую было тарелку и положила еще еды.

Жанна, онемевшая при словах виконта и звериным чутьем сообразившая, что ничего хорошего их здесь не ждет, вцепилась в последние слова виконта.

— Ваше желание поближе узнать госпожу Нарджис вполне извинительно, — растянула она в деревянной улыбке губы. — Она покоряет на своем пути сердца. Ей ведь и вправду все равно куда ехать, Франция для нее пока чужая страна, но меня в Ренне, увы, ждут неотложные дела. Может быть, вы останетесь в обществе госпожи Нарджис, а я поеду домой?

— Ну что вы, божественная госпожа Жанна! — В улыбке виконта было больше зубов, чем в улыбке Жанны. — Какой же гарем состоит из одной красавицы? Вы тоже разделите нашу компанию, и, уверяю вас, нам будет очень весело.

Лицо Жанны окаменело.

— Ваши рассказы о гареме настолько возбудили меня, что я позволил себе это маленькое происшествие, и две прекрасные жемчужины гарема наконец-то согреют ложе бедного холостяка.

«Ну что, довертела попой?!» — прошипела сквозь стиснутые зубы Жанна.

В ее шепоте было даже какое-то горькое удовлетворение, словно это не она придумала и воплотила в жизнь звезду Востока, загадочную красавицу Нарджис.

— И большое ложе придется греть? — невозмутимо поинтересовалась Жаккетта, дожевывая грудку холодной утки.

По счастью, виконт не собирался реализовывать свои планы сразу же после завтрака.

— Увы, мои прекрасные пери, придется подождать, — сказал он. — Левое крыло здания скоро докончат отделывать в турецком стиле, и тогда прекрасная сказка Востока начнет воплощаться в жизнь. Уверяю вас, султан Константинополя позеленеет от зависти, узнав, какую жизнь мы начнем вести среди ковров и подносов с халвой! А пока любое ваше разумное желание для меня свято!

«Он сумасшедший… — глядя в ясные глаза виконта, сообразила Жаккетта. — Как есть помешанный! То-то шевалье с ним тогда сталкиваться не захотел. С сумасшедшим кому надо? Вот попали!»

— Благодарю вас за завтрак! — сказала она, видя, что от впавшей в какую-то нехорошую задумчивость Жанны толка не будет. — С вашего позволения мы удалимся. Ночь, проведенную в платье, набитом еловыми иглами, нельзя назвать спокойной. Очень хочется спать!

«Вот, не хуже госпожи справилась! — довольно подумала Жаккетта. — Как по писаному!»

— Отдыхайте! — не то разрешил, не то приказал виконт.

— Да что ты несешь! — не верила Жанна. — Какой он полоумный, это ты с ума сошла, ей-богу!

Они сидели в одних рубашках на кровати.

Жаккетта расчесывала волосы, Жанна теребила кисть темно-вишневого балдахина.

— Да не полоумный, — терпеливо объясняла Жаккетта. — А помешанный. Полоумный — это когда дурак дураком, ни говорить нормально, ни вести себя, как положено, не может. А помешанный — он все соображает, и поумнее нас с вами может быть, вот только на чем-нибудь упрется — и вот тут он точно ненормальный. Вот и виконт со своим Востоком. Такие ох какими опасными бывают! А вот интересно, не в родстве ли он с душегубом Жилем де Ре?

— Это тебе интересно? — взвилась Жанна. — А как выбраться отсюда, тебе не интересно?! Что с нами здесь будет, тебе не интересно? Сегодня он решит, что он султан, а завтра, что палач?

— Я все понимаю, госпожа Жанна… — вздохнула Жаккетта. — Но пока даже не представляю себе, как мы выберемся. Мы не то что округи, замка еще не знаем. А может быть, правду ему сказать? Что я никакая не госпожа Нарджис, а обыкновенная прислуга?

— Ну уж нет! — взвизгнула Жанна. — Легко отделаться хочешь! Чтобы я одна отдувалась? Была госпожой Нарджис и будешь ею! И даже не думай увиливать!

— Ну как скажете! — разочарованно протянула Жаккетта. — Я хотела как лучше! Давайте-ка и правда поспим. От всех этих катавасий у меня в голове жужжит…

— Скоро у тебя зажужжит не только в голове! — мрачно напророчествовала Жанна, бросила трепать кисть, натянула одеяло до носа и с горя сразу уснула.

Она в плену у сумасшедшего? Неизвестно в какой глуши?

Ей, графине де Монпезá, приходится делить кровать с собственной служанкой?

А-а, плевать! Все одно теперь по уши в помоях!

Жаккетта неторопливо расчесала последнюю прядь. И легла с другого края кровати.

Засыпая, она ехидно подумала: похоже, виконт начал готовить их к осуществлению своих затей.

Сейчас они спят с госпожой вдвоем, а там, глядишь, придется и втроем…

Как показали последующие дни, виконт был очаровательным, милым в общении человеком, но почему-то вызывал лютый ужас у всей округи.

Челядь его отличалась поголовной неразговорчивостью и всеми силами уклонялась от общения с появившимися в замке дамами.

Гулять по замку Жанне и Жаккетте не воспрещалось.

Виконт лично провел их по крепостной стене, показывая свои владения. Там было что посмотреть.

Для начала они крытым переходом вышли на круглую сторожевую башню, врезанную в стену.

До следующей башни, квадратной, вела крепостная стена с таким же дощатым навесом над зубцами. С левой стороны был утоптанный промежуток между стеной и зданием, справа, на небольшом расстоянии от стены, уходил вниз обрыв, сверху казавшийся совершенно неприступным.

Они миновали квадратную башню и дальше прошли участок стены без навеса, упиравшийся в приземистую надвратную башню. Именно в этом месте резал территорию замка надвое солидный овраг-ров.

Жаккетта узнала мостик, который видела ночью.

Крепостная стена заполняла овраг словно плотина, и они перешли по ее верху на другую сторону. В этом месте навеса над стеной не было. Перейдя внутренний ров, они попали на территорию, примыкающую к единственным воротам.

Эта часть замка выглядела старше, чем та, в которой они были вынуждены теперь жить.

Две высокие башни возвышались там — одна на краю, противоположном тому месту, на котором они стояли, другая в центре. Здесь у виконта размещались различные службы и подсобные хозяйства, псовый двор, коровники и свинарники.

Крепостная стена заворачивала под прямым углом налево, затем направо и приводила к воротам с подвесным мостом. Мост был поднят.

Жанна внимательно смотрела по сторонам, но все ее попытки обнаружить второй выход к успеху не привели.

«Мышеловка какая-то!» — подосадовала она.

От подвесного моста полукруглый тугой изгиб стены привел их ко второму донжону. Вплотную к башне был пристроен коровник, возвышался сарай для хранения сена.

Дальше шел сад.

Стена в этом месте была поновее остальных и к тому же недавно ремонтировалась.

С этого края овраг был не так заметен. Крепостная стена легко его перемахивала и приводила опять к дополнительным укреплениям сердца замка Шатолу.

Основой сердца была цепь наглухо соединенных зданий.

Жанне сверху их контуры напомнили застежку-фибулу, которой доблестные рыцари в прежние времена закрепляли плащ на левом плече.

Внутрь «фибулы», на вымощенную площадь, можно было попасть через подходящую к внутреннему оврагу башню. А по периметру здания огибала толстая и высокая стена, отделявшая их не только от внешнего мира, но и от заовражной половины замка.

— Видите те окна? — показал виконт. — Именно там и доделывают ваши апартаменты. Пойдемте, милые дамы, нам немного осталось пройти, и мы придем туда, откуда вышли.

Жаккетта оглядывала дали, открывающиеся со стен замка.

Кругом лежали леса, не было даже намеков на какие-то поселения рядом.

Виконт поймал ее недоумевающий взгляд и улыбнулся:

— Этот замок мои предки выстроили в качестве охотничьего домика. Кругом великолепные угодья, полные дичи.

— А что они выстроили в качестве жилья? Город Париж? — кисло поинтересовалась Жанна, в душе которой шевельнулась зависть:

«Вот ведь — безумец, но предки обеспечили, чем могли. А тут с нормальной головой и не знаешь, как на клочке земли выжить. И куда смотрит Бог?»

— Драгоценная госпожа Жанна, — посмотрел на нее через плечо виконт, — не злитесь, злость вам не идет. Гораздо охотнее я буду созерцать на вашем лице сдерживаемую страсть. Вы ведь страстная женщина, хотя и сами себе в этом не признаетесь.

«Придушить бы тебя, мерзавца!» — думала Жанна, и лицо ее выражало еле сдерживаемую страсть.

Осмотр замка ничего утешительного не дал, и Жаккетта погрузилась в раздумья на предмет того, что же делать дальше.

Подумав, она решила действовать в соответствии с так любимыми виконтом восточными традициями и попытаться отравить его ядом — грех, конечно, а кто без греха…

Но загвоздка пока была в яде.

Где среди северных лесов найдешь требуемых по рецепту Абдуллы крокодила, верблюда или, на худой конец, скорпиона? Луковиц нарцисса и требуемого к ним гашиша под рукой тоже не было.

Ну и кроме самого яда не просматривалась возможность подложить его куда надо даже при наличии оного.

Жаккетта прикидывала, не начать ли пропаганду так поразившего благодетеля любовного средства довада. И потребовать для его варки ингредиенты, из которых можно состряпать немудрящую, но надежную отраву.

Она осторожно заикнулась о зелье, но попытка успеха не имела.

— Очаровательная моя госпожа Нарджис, — заявил ей виконт. — Я восхищен вашей заботой о моем самочувствии, но поверьте, очень скоро я вам докажу, что мои возможности значительно превосходят ваши потребности.

И пока Жаккетта пыталась понять эту фразу, виконт припечатал ее к стене поцелуем, который весьма напоминал укус. И ушел.

Жаккетта долго вытирала губы подолом нижней юбки.

А вытерев рот, она пошла к себе, надеясь там выреветься со злости в подушку.

Но, войдя в комнату, она застала немую служанку, приставленную к ним виконтом, ковыряющейся в ее, Жаккетты, дорожном мешке.

Надо заметить, что с самого начала они враждовали.

Девушка подобострастно относилась к Жанне, но Жаккетту откровенно ненавидела.

— Чувствует, что порода одна, вот и злится! — веселилась, глядя на них, Жанна. — Госпожой родиться надо!

Жаккетту не очень волновало, какие чувства она вызывает у служанки, ненависть или любовь. Вольному воля. Но вот изучения собственных вещей она прощать не собиралась.

Вместо рева в подушку Жаккетта отвела душу дракой с немой девицей, отшвырнув ее для начала от своих пожитков.

Та с не меньшим удовольствием вцепилась залетной звезде Востока в волосы.

Но Жаккетта питалась лучше, поэтому была устойчивей и напористей.

Она выволокла служанку из комнаты и спустила с лестницы.

— Еще заявишься — прибью! — пообещала Жаккетта и, уже больше не помышляя о реве, вернулась в комнату.

«Как там госпожа Фатима учила? Нет плохих мужчин — есть глупые женщины? Найдем и на виконта управу, где наша не пропадала!»

Виконт, в свою очередь, скучать пленницам не давал. Он вообще был образцом любезности и предупредительности. И со стороны казался радушным, широким душой хозяином, принимающим нежданно нагрянувших гостий.

Дабы дамы не закисли в четырех стенах, ожидая, когда завершат отделку покоев в восточном стиле, виконт пригласил их на верховую прогулку.

Жанна и Жаккетта согласились. Жанна охотно, Жаккетта с опаской. С лошадью найти такое же взаимопонимание, как с верблюдом, ей пока не удавалось.

Сначала Жаккетта хотела отказаться, но Жанна безапелляционным тоном заявила:

— Одевайся, госпожа Нарджис! Или ты собираешься отсюда пешком, подобрав юбки, сбегать? Ножки не сотрешь? Привыкай ездить верхом!

Группа всадников выехала из замка через подвесной мост и углубилась в лес.

Лес был смешанным — старые дубы, грабы, ясень. Тукал где-то на дереве дятел, Жаккетта заметила диких голубей.

— Сезон охоты открыт! — крикнул виконт. — Мои люди держат своры наготове. Если погода установится, устроим великолепную охоту.

— А что здесь водится? — спросила Жанна, придерживая коня.

— Все! — гордо заявил виконт. — Раньше даже туры были, сейчас их, правда, стало куда меньше. Есть олени, кабаны, косули. Из хищников можно встретить, — нажал он на последнее слово, — медведя, волков. Водятся лисы, норки и куницы. Хорьки есть. Те шубки, кстати, что я вам подарил, сшиты из шкурок, добытых мной.

— И вы всегда возите с собой меха на юг? — полюбопытствовала Жаккетта, напряженно сидящая на лошади.

— Дорогая госпожа Нарджис, — процедил виконт. — Для дамы очень нехорошо не верить кавалеру на слово.

— Трудно найти даму, которая не поверила бы вам, тем более в Шатолу! — не смолчала Жаккетта.

Какой-то бес противоречия прямо вынуждал ее дерзить виконту. Особенно после того поцелуя. В своей табели о рангах, в которой Жаккетта расставляла своих мужчин по умению любить, виконт однозначно занял последнее место.

Виконт не стал отвечать, и прогулка продолжалась.

Прошло время, и много времени.

Прогулка, по меркам Жаккетты, явно затянулась. Подбирались сумерки, а виконт и не думал поворачивать к замку.

Скоро стало темно, но они продолжали двигаться лесными тропами, освещаемые светом факелов, которые держали люди виконта.

Жанне тоже все это до смерти надоело.

Мало того что не обученная ездить Жаккетта уже наверняка набила мозоль на заднице и скоро выйдет из строя, так еще в такой темноте в любую минуту может ветка в глаз воткнуться.

— У вас странный распорядок дня… — холодно сказала она виконту.

— Да, я люблю ночные прогулки! — охотно отозвался виконт. — Только ночью выходят в мир сильные твари. А когда такая полная луна, как сегодня, чувствуешь себя волком-одиночкой!

И он громко завыл.

Жанна вздрогнула, с ужасом глянула на виконта, перевела взгляд на охотников, которые невозмутимо держали факелы и никак не реагировали на выходки своего хозяина.

Жаккетта сначала тоже испугалась, да так, что чуть не свалилась с седла. А потом обозлилась. Она и так сидела из последних сил, не падая только чудом. Да еще этот полоумный со своими выкрутасами!

Когда владелец замка Шатолу окончил выть, Жаккетта звонко, так, чтобы слышно было всем, крикнула:

— Здорово у вас это получается! А лаять вы не пробовали?

Жанна не удержалась и фыркнула.

— Жан, — бесцветным голосом сказал виконт, — пересади госпожу Нарджис с ее коня мне за спину. Она еще неопытная наездница и устала.

Здоровенный охотник выдернул Жаккетту из седла, словно морковку из грядки, и воткнул на коня за спиной виконта.

Только Жаккетта очутилась рядом, виконт резко пришпорил скакуна и, оторвавшись от своих людей, понесся по темной лесной тропе.

Старые деревья образовывали мощные своды над землей. Скакала сбоку, показываясь в просвете между ветвями, ущербная, но еще полная луна. Пахло сырой листвой.

Жаккетте было неминуемо ясно, чем завершится это путешествие: они либо врежутся во что-то, либо упадут куда-то. Сумасшедший виконт решил свести счеты с жизнью и погибнуть непременно в компании.

Жалко до слез, да что поделать…

Просто ожидать конца жизни было скучно, виконт воет, а она чем хуже?

И Жаккетта затянула лихую моряцкую песню, которой научил ее Жерар, один из многих деревенских ухажеров.

Судя по недовольному дерганию спины, песня виконту не понравилась.

Жаккетта отнеслась к этому философски. В конце концов, когда он выл, она не то что спиной, всем телом дергалась, ему ведь все равно было. Так что пусть терпит.

И она еще громче стала выводить припев. Но эта странная прогулка завершилась не так, как предполагала Жаккетта.

Конь виконта, видимо, не раз совершал со своим хозяином такие ночные скачки и знал дорогу. Поэтому он неожиданно для Жаккетты вывез их из леса и застучал копытами по дороге, ведущей к подъездному мосту.

Луна освещала Волчий замок, он стоял темный, ни одного окна из-за крепостной стены не светилось, — и это было неприятно.

Конь процокал по мосту, нырнул во чрево надвратной башни, миновал строения, донжон, пересек второй мост над внутренним рвом и застучал копытами по площади-фибуле.

Виконт спрыгнул с коня.

Жаккетта осталась сидеть. При малейшем движении резкая боль пронзала нижнюю часть ее тела.

— Ваши арабские хозяева правильно сделали, что не стали обучать вас пению. Уши бы отрезать тому доброму человеку, что научил вас этой песне! — сухо заметил виконт.

— Вы выли тоже немузыкально! — нагло заявила Жаккетта.

Ей было уже так больно, что она с трудом сдерживала слезы.

— Зачем вы спустили с лестницы камеристку? — требовательно спросил виконт.

— На это были веские причины! — выплюнула каждое слово Жаккетта.

Ей хотелось скулить и взвизгивать, боль дергала каждый клочок кожи, словно его подрезали бритвой.

— Почему у вас дергается лицо? Вам не нравится наш разговор? — никак не хотел отвязаться от нее виконт.

— Потому, дорогой господин виконт, — оскалила в лютой улыбке зубы Жаккетта. — что моя задница стерта от пяток до ушей. Не удивлюсь, если окажется, что я уже приклеилась вытекающей из меня кровью к вашей лошади намертво.

— Вы совсем не умеете ездить… — зевнув, сказал виконт. — Так не годится, нужно будет это исправить. Сидите, я пришлю людей. Спокойной ночи!

Не успела Жаккетта удивиться добросердечию виконта, как выяснились истинные размеры этого добросердечия.

В пустой двор спустился толстый, заросший волосами мужик, похоже, из тех, что использовались для черной работы на кухне. Не предпринимая никаких попыток снять Жаккетту, он застыл около коня.

— Что ты ждешь? — прошипела Жаккетта. — Хозяин же велел снять меня!

— Да, госпожа, нет, госпожа, — отозвался мужик. — Господин велел снять вас, когда приедут остальные. Ждите, госпожа.

— Ты с ума сошел? — не поверила ушам Жаккетта. — Да я сейчас свалюсь с этой скользкой твари!

— Не надо, госпожа… — попросил мужик. — Ждите госпожа. Господин велел.

Площадь была пустынна, окна здания темны. Лишь на втором этаже светились два окна — спальня виконта. И его черный силуэт застыл в одном.

Переступал с ноги на ногу конь. Ему тоже не нравилось, что всадница продолжает сидеть. Стоять под седоком было куда тяжелее, чем двигаться.

Жаккетта решила пустить все своим чередом.

Сидится пока — будет сидеть. Когда начнет падать — даже не пошевелится, чтобы выправиться. И пусть все идут к дьяволу!

Чтобы было не так больно, она принялась убеждать себя, что не имеет сейчас к своему телу никакого отношения. Кто-то чужой сидит на чужой лошади, а она — одна душа — парит рядом над площадью. Ей хорошо, тела нет, значит, ничего не болит и к земле не тянет.

Можно подняться ввысь над замком, можно полетать над темным лесом, посмотреть, как осторожно выходят на прогалины хитрые кабаны и их туши словно облиты лунным светом.

Можно вернуться в замок, втянуться легким туманом в приоткрытую дверь, по темным коридорам добраться до спальни виконта и плюнуть ему на макушку. Мелочь, а приятно…

Долго ли, коротко ли грезила так наяву Жаккетта, но когда очнулась, рядом уже стояла на плитах площади Жанна.

Жаккетту сняли с седла и донесли до отведенной им комнаты.

Похлопывая хлыстом по юбке, Жанна с надменным видом поднялась сама.

Окна виконта погасли.

Когда виконт ускакал в ночную темень, увозя неизвестно куда Жаккетту, Жанна с одной стороны обрадовалась, что теперь выть над душой некому, с другой стороны испугалась: слишком уж непроницаемы были лица у людей виконта.

Но ее страхи на этот раз не оправдались, кавалькада просто потянулась обратно в замок.

Всю дорогу Жанна с ужасом вспоминала вой виконта.

«Вот так попали! Права была Жаккетта, он откровенно безумный.

Ну надо же было такому случиться — именно им и нарваться на ненормального!

И почему он помешан на Востоке с гаремами, а не на чем-нибудь другом! На коллекционировании наколенников от лат…

Да еще вдобавок этот господин, судя по всему, считает себя одиноким волком. Что-то нехорошо становится, как вспомнишь этот вой!

И лица его людей просто каменные… Такие зарежут и уголком рта не дернут. Откуда он только их набрал? Луветьеры…[10]

От всего этого места волосы дыбом встают! Ой, надо было домой, в Монпезá ехать, оттуда уже в Ренн. Хоть и не с такими удобствами, за собственные деньги, а все-таки не попали бы сюда, в лапы безумного виконта».

Жаккетту прогулка надолго вывела из строя, это Жанна поняла сразу. И не в моральном, а в прямом физическом смысле. Значит, совершить попытку бегства до того, как левое крыло будет отделано под султанские покои, вряд ли удастся…

Теперь Жанне даже понравилось, что у них с Жаккеттой одна кровать на двоих. Не так страшно будет спать в этом неприятном месте, когда чувствуешь рядом живого человека, хоть и камеристку.

Вконец измученная Жаккетта заснула в том же положении, в каком ее уложили в кровать, не пошевельнувшись и не сказав ни слова.

Жанна с ледяным лицом выпроводила всех.

Когда осталась одна в комнате со спящей Жаккеттой, вздыхая, разделась сама и тоже забралась под одеяло.

Ей упорно казалось, что это сон, неприятный сон. Ну не может все это наяву твориться, слишком нелепо!

Но очнуться от сна не удавалось, спина и поясница ныли по-настоящему, ныл синяк на икре, оставленный крепким сучком, задевшим ногу.

Потушив свечу, Жанна закрылась одеялом с головой и уснула. Но вскоре ее пробудили заунывные звуки.

Что это — Жанна понять не могла.

Звуки шли с улицы. Жанна, словно кто-то ее вел, встала с постели и подошла к окну.

Луна прекрасно освещала пустой внутренний двор.

По нему кругами расхаживал в длинной белой рубашке виконт и извлекал из простой дудочки немыслимые по тоскливости звукосочетания.

Они очень походили на его недавний вой…

Жанна, стоя у окна, жалобно и безнадежно выругалась такими словами, от которых смутился бы даже старый морской волк.

Утром их опять пригласили к виконту на совместный завтрак.

Жаккетта уже давно уяснила, что всегда надо пользоваться маленькими радостями жизни, если подворачивается случай. А то потом поздно будет.

Поэтому во время трапезы у виконта она решила, не церемонясь, налегать на еду. Благо, все условия есть. Госпожа Жанна расстроена и под столом не пинает, в еде не ограничивает. Виконту все равно. Значит, надо успевать, кто знает, не посадят ли их в скором времени на хлеб и воду.

— Как вам спалось, прекрасные дамы? — опять был мил и любезен виконт.

— Великолепно! — отозвалась Жаккетта, занятая важным выбором, что же предпочесть: печеночный паштет или ломтик кабаньего окорока. — Только какой-то дурак ночью в дуду дудел, спать не давал. А так ничего.

— Это виконт… — прошипела испугавшаяся Жанна.

Жаккетта выбрала паштет и послушно поправилась:

— Только какой-то виконт ночью в дуду дудел. А у вас как ночь прошла?

— Только особенности вашего воспитания могут объяснить странности вашего поведения! — почему-то не стал рассказывать про свою ночь виконт.

— Вы тоже очень милы, когда не воете! — обрадовалась комплименту Жаккетта.

Жанна мысленно приготовилась к тому, что после завтрака их отведут в подземелье.

От выходок непосредственной Нарджис нормальный-то человек взъярится, не то что помешанный.

Виконт молчал и крошил кусочек сыра.

Жаккетта доела паштет и решила, что выбирала между двумя блюдами зря, потому что кусочек окорока может очень хорошо присоединиться к паштету и получится прекрасный союз.

— У госпожи Нарджис такой замечательный аппетит, а вы, госпожа Жанна, что-то совсем не едите! — раскрошил весь сыр и переключился на застывшую Жанну виконт.

— Спасибо, я сыта… — слабо сказала Жанна.

— Может быть, вас что-нибудь напугало? — допытывался виконт. — Дурные сны?

«Дурная явь! — подумала Жанна. — Да отвяжись ты от меня, пиявка ненасытная!»

— В последние дни сны мне не снятся… — сказала она. — А сегодня спалось очень плохо. Наверное, госпожа Нарджис не захотела вас огорчать, но она всю ночь стонала от боли в сбитых на прогулке местах.

— Это правда? — сведя брови к переносице, строго спросил виконт.

— Правда! — согласилась Жаккетта, невнятно отвечая набитым ртом.

— Так зачем же вы врете, что ночь прошла великолепно?! — внезапно побелел и с яростью крикнул виконт.

Жаккетта быстро прожевала окорок и рявкнула в ответ:

— А кто вам сказал, что ночь прошла великолепно? Я же сказала вам, что какой-то придурок на дудочке играл! Вы спросили, как спалось, вот спалось великолепно, потому что ни эти звуки, ни боль не заставили меня проснуться!

«Вот бы он на меня кинулся!.. — размечталась она, глядя в лицо виконту. — Ведь глаза такие — сейчас точно набросится. А я бы его укусила, да так, чтобы зубы лязгнули!»

— Это очень печально, что вы не сможете участвовать в охоте. — Вспышка ярости у виконта прошла так же внезапно, как началась. — Я хотел показать вам, как охотятся в наших местах. А вы, госпожа Жанна, присоединитесь к нам?

— Если это возможно, я бы хотела остаться с госпожой Нарджис… — устало сказала Жанна. — Я отвратительно спала и просто не в состоянии…

— Тогда, с вашего разрешения, я вас покину! — сказал виконт. — Сегодня я надеюсь добыть доброго кабана. Вы, госпожа Нарджис, как я вижу, очень благосклонно относитесь к кабанине, несмотря на то что для мусульман свинья — запрещенная еда.

— Кабанятина, да что вы говорите?! — сделала большие глаза Жаккетта. — А я-то приняла ее за телятину. Впрочем, ничего страшного, я, слава богу, католичка, и свинья мне лучший друг!

Жанна безнадежно подумала, что живыми им из этого замка не уйти.

— Тебя что, черт за язык дергает? — с любопытством спросила Жанна Жаккетту, когда виконт удалился. — Мало нам неприятностей, так ты его еще специально подзуживаешь? Что ты хочешь этим добиться?

— Это не я… — виновато сказала Жаккетта. — Это язык мой дурной. Как увижу виконта, так и хочется ему гадость сказать. Да вы не бойтесь, я так рассуждаю: если он захочет нас со свету сжить, он все равно сживет, будем мы огрызаться или не будем.

— Спасибо, успокоила… — нервно отодвинула тарелку Жанна. — Я у пиратов так не боялась, как здесь боюсь. И куда инквизиция смотрит? Вот кого надо на костре сжигать, а не старых перечниц.

— Да не бередите вы себе душу! — посоветовала Жаккетта. — Что себя лишний раз расстраивать? Завтра еще хуже будет, надо сегодня радоваться, пока есть чему. Пока мы сыты, обуты, одеты. Так что все неплохо.

— Сыты… обуты… одеты… — горько повторила Жанна. — Дура ты деревенская!

— Не голодали вы по-настоящему, госпожа Жанна, — заметила Жаккетта. — И босиком по полям не ходили, вот и говорите.

Жанна неожиданно заплакала, уронив голову на руки.

— Я не хочу, не хочу здесь оставаться! Тут от людей пахнет дымом, и глаз они не поднимают! Я хочу домой, мне Аквитанский отель ночами снится!

— Не убивайтесь, госпожа Жанна, — убрала из-под ее локтя вилку Жаккетта. — Выберемся как-нибудь. Где наша не пропадала!

Стертые места у Жаккетты вскоре зажили, и виконт это сразу заметил по ее походке.

— Собирайтесь, дамы! — скомандовал он. — На охоту.

На охоту собираться было совсем неохота, но перечить девицы не решились. Убранство левого крыла в восточном стиле завершалось просто устрашающими темпами, того и гляди…

В этот раз гнали оленя.

Гончие шли по его следу, люди держались, как приклеенные, за собаками.

Лесную тропу, по которой они двигались, пересекла довольно наезженная дорога, терявшаяся между деревьями.

Жанна, скакавшая в хвосте компании рядом с Жаккеттой, призадумалась.

И тут впереди собаки довели людей до зверя. Увидев ветвистого красавца, охотники с гиком кинулись за ним.

Заметив, что захваченные азартом погони люди не обращают на них внимания, Жанна остановила коня.

Жаккетта неумело сделала то же самое.

— Не отставай! — только и сказала Жанна, развернула своего скакуна и поскакала обратно по тропе.

Когда они выбрались на лесную дорогу, Жанна попыталась по солнцу определить, в какой стороне замок, и направила коня в противоположную сторону.

Дорога была ровная, и кони перешли на галоп.

«Должна же она куда-нибудь вывести нас! — думала Жанна. — Если, конечно, мы едем не к замку! Как-то же из этого проклятого места выбираются!»

Скоро впереди забрезжили просветы в стене деревьев, лес кончался.

Они вылетели на опушку и остановились.

Впереди была открытая долина, на ней поля справа, луга слева, заросли и небольшая деревня с церквушкой. За деревней текла река.

— Мы выбрались, Жаккетта, мы выбрались! — закричала Жанна. — Мы убежали!

Через реку был выстроен деревянный мост, к нему вела дорога, проходящая по центру деревушки.

Поскакали туда.

Жанна увидела бредущего по деревенской улице человека и направила коня к нему. Жаккетта не отставала.

— Как называется это место? — крикнула Жанна.

Крестьянин, сутулый человек без возраста, одетый в грубую домотканую одежду и деревянную обувь, не отвечал. Он исподлобья смотрел на красивых всадниц, возникших из-под полога леса, и взгляд его был угрюмым, застывшим.

— Как нам выбраться отсюда? — Жанна сдернула с пальца одно из колец. — Скажи, мы хорошо заплатим!

— Уезжайте обратно… — глухо сказал сутулый человек.

— Ты что, не понимаешь?! — крикнула Жанна. — Нам надо в ближайший город или замок. Как они называются?

Крестьянин молчал.

Пока Жанна его расспрашивала, откуда-то собралась целая толпа.

Люди перегораживали дорогу, отрезая путь вперед, к мосту.

На лицах их не было угрозы, но Жанна поняла, что их не пропустят. Впереди, у моста, тоже толпились люди.

— А ты что молчишь? — крикнула она Жаккетте, которая с непроницаемым лицом застыла в седле. — Скажи им, чтобы пропустили! Ведь ты такая же!!!

— Они не пропустят… — бесцветно сказала Жаккетта, глядя на загородивших дорогу людей. — Здесь виконт бог и король. Не вините их, госпожа Жанна.

— Ах, чтоб всех вас!!! — Жанна в ярости подняла коня на дыбы, в надежде, что люди отшатнутся и расступятся.

Люди, уставясь взглядами в землю, молча стояли, не отступая ни на локоть.

Откуда-то слева донесся звук колокола.

Плюнув в толпу, Жанна развернула коня, стрелой вынеслась из деревни и лугом поскакала туда, откуда слышался звон.

За лугом, постепенно переходящим в болото и оканчивающимся заросшим озерцом, на сухой проплешине в мирном окружении лип застыл небольшой монастырь.

Мерно бил колокол на колокольне, одиноко торчащей над невысокими крышами. Толстая стена опоясывала монастырские здания, ворота были закрыты.

Жанна вихрем слетела с коня и задолбила кольцом ручки о металлическую накладку на воротах.

Никто не вышел, никто не отозвался.

А звон продолжался!

— Откройте!!! — крикнула Жанна, и голос у нее сорвался.

Она бросила стучать, села в седло и направила коня вдоль стены в поисках еще какого-нибудь входа.

Жаккетта, как молчаливая тень, следовала за ней.

Они объехали маленький монастырь кругом, но ничего, даже самой крохотной калитки не нашли. Монастырь был замкнут, как нюренбергская шкатулка. А колокол продолжал гудеть.

Жанна опять спешилась и уже безнадежно стала стучать кольцом о ворота.

— Ну откройте, откройте же! — шептала она, и губы ее обиженно кривились. — Нельзя же так, впустите нас…

Жаккетта тоже спрыгнула с седла и привязала своего коня к ближайшей липе.

Будь ее воля, она бы поменялась с этой липой местами, стояла бы себе спокойно, осенью роняла листья, зимой дремала, держа в ветвистых ладошках пригоршни снега, весной зеленела и цвела, привлекая пчел…

Из зарослей у озера вынырнул мальчишка лет десяти. Кроме длинной, подпоясанной веревкой рубахи, на нем ничего не было. На прутике он нес дюжину карасей. Вихры у мальчишки были каштановые, а взгляд любопытным, пока еще не застывшим, как у его земляков.

Он без страха приблизился к незнакомым дамам, с восхищением оглядел их лошадей.

— Зря стучите! — сказал он. — Дохлое дело.

— Как зря? — Жанна бросила кольцо и подошла к мальчугану. — Почему?

— А там нет никого! — охотно отозвался мальчишка. — Пусто.

— Что ты городишь? — сдвинув брови, строго спросила Жанна. — А кто же тогда звонит?

— Это брат Андрэ, — сдвинутые брови дамы не произвели на мальчишку никакого впечатления, гораздо больше, было видно, его поразили золотые локоны Жанны. — Он один остался, он вас не впустит.

— Почему? Объясни ты толком! — взмолилась Жанна.

— Да я же говорю! Еще весной монастырь полон братьев был, а потом какая-то зараза косить их начала, да не простая, а навроде чумы или еще какой холеры. Вот они в монастыре и заперлись, от мира отгородились, чтобы зараза дальше не пошла. Все перемерли, один брат Андрэ остался. Он их там, внутри, и схоронил. Один теперь в монастыре. В колокол звонит, молится…

— А что он ест? — спросила Жаккетта.

— Корзину со стены на веревке спускает два раза в неделю. Туда мы хлеб, сыр, яйца кладем, вина фляжку. В монастыре колодец хороший, да и грядки он там, небось, садит. Если и помрет, то не от голода… — мальчишка рассказывал обстоятельно, охотно.

Жанна прижалась к липе, чувствуя внутри полную пустоту.

— А может, вы, госпожи, рыбки хотите? — хитро прищурился мальчишка. — За денье отдам.

— Цену ты загнул! — покачала головой Жаккетта. — Нет, не нужна нам рыба. Спасибо за рассказ.

— Ну, как знаете! — Мальчишка потерял к ним интерес и пошел в деревню.

— Придется вернуться, госпожа Жанна, — сказала Жаккетта. — Ничего не попишешь…

— Нас виконт живьем собакам скормит, — мотнула головой Жанна. — Я не хочу.

— Да ничего он нам не сделает, — убежденно сказала Жаккетта. — Я так думаю, он специально нам убежать дал. Чтобы мы поняли, что бежать некуда. Так просто, как мы улизнули, не сбегают. Никакой олень так глаза не запудрит, чтобы не заметили, что две женщины где-то отстали. Давайте возвращаться.

Они сели на коней и поехали обратно.

Жанна, не желавшая упускать последнюю надежду, взглянула в сторону деревни.

Люди по-прежнему перегораживали путь. На мост проникнуть никак бы не удалось.

Бегство бесславно заканчивалось.

«И почему мне так не везет с побегами?!» — мрачно думала Жанна, въезжая под своды леса.

Они проехали примерно половину пути обратно и увидели приближающегося виконта. Он был один. Красив, но строг.

— И где вы потерялись? — с возмущением воскликнула Жаккетта, словно не они сбежали, а виконт. — Мы плутаем, плутаем, а никого нет?!

— Это я вас хотел спросить, милые дамы… — широко улыбнулся виконт. — Вы так загадочно исчезли. Что же послужило причиной того, что мы разминулись?

— Вам обязательно надо знать? — нагло заявила Жаккетта.

— Очень хотелось бы… — Обаятельная улыбка виконта стала еще шире. — Я так волновался.

— Я захотела писать, и пришлось остановиться. А госпожа Жанна меня охраняла, не люблю, знаете, одна с голой попой в кустах сидеть. Вдруг волк нападет или какой другой медведь… — доверительно поведала Жаккетта.

Улыбка стекла с лица виконта.

Следующий день принес чуть больше радостей, чем бед.

Во-первых, виконт разрешил Жанне и Жаккетте каждое утро совершать конные прогулки в сопровождении одного из своих людей.

Во-вторых, в левом крыле упала какая-то важная балка, испортила много сделанного и чуть не сломала одному строителю шею.

Открытие маленькой Ливии в стенах Шатолу откладывалось.

Сопровождающим оказался совсем молодой оруженосец виконта.

Он отнесся к порученному делу со всей серьезностью и сразу после завтрака уже держал наготове внизу трех оседланных лошадей.

Жанна и Жаккетта были рады вырваться хоть на время из замка. Пусть под конвоем, зато без виконта.

Первая прогулка прошла в обоюдном молчании.

Никакой охоты разговаривать с охранником у Жанны не было, Жаккетта была больше занята попытками ехать верхом правильно, а юноша дамам в собеседники не навязывался.

Они немного разговорились у стен Шатолу.

Когда прогулка завершилась и они уже находились в начале подъема на скалистый уступ, увенчанный замком, Жанна заметила, как из леса вышел человек из числа челяди виконта, который вел на своре одну-единственную гончую ровного бурого окраса.

— А почему одна? — вырвалось у Жанны.

Юноша услышал ее вопрос, подъехал поближе и сказал:

— Так натаскивают в лесу ищейку. Чтобы получилась хорошая собака, ее надо водить в лес регулярно.

Жаккетта вспомнила собак, которые были в замке с виконтом, когда он снял их с ели.

— А почему у твоего синьора собаки молчаливые? — с любопытством спросила она.

— Почему молчаливые? — удивился оруженосец. — Гончая не может быть молчаливой, как же она гон будет вести?

— Когда он нас в экипаже нашел, собаки молчали, ни одна не взгавкнула! — объяснила Жаккетта.

— Значит, в тот раз он брал только ищеек. Вот для них умение молчать — одно из главных качеств.

— А что они ищут? — не унималась Жаккетта.

— Оленя, кабана, других зверей… — сказал оруженосец. — На всякого зверя должна быть своя специально натасканная собака.

— И на людей? — невинно спросила Жаккетта.

— И на людей, — подтвердил юноша.

Жанна тоже вспомнила ту ужасную ночь и спросила:

— Такие собаки легко отыскивают волков? Сколько надо собак, чтобы они загнали матерого волка?

Юноша заметно помрачнел и нехотя сказал:

— Господин виконт запрещает охотиться на волков.

— Что ж, это его право… — сухо заметила Жанна.

Желание продолжать беседу у нее пропало.

Зато родилось прозвище для хозяина Шатолу.

— Господин виконт большой оригинал. Прямо Волчье Солнышко!

У Жаккетты заблестели лукаво глаза: прозвище ей понравилось.

Они опять в полном, но теперь уже не таком отчужденном молчании проехали подвесной мост, оказались на территории замка.

— Если хотите, я покажу вам наших собак… — неожиданно предложил юноша.

Псовый двор был устроен около ближнего к внутреннему рву донжона.

Низкие здания, где содержались собаки и жили сами псари, окружали, словно стеной, загоны для выгула.

Юноша провел девиц к гончим щенкам.

Потешные толстые и ушастые шарики скучились у кормушки с овсяной кашей и громко чавкали. Дергались от возбуждения хвостики. Кому-то в толкучке отдавили лапу, кто-то неосторожно подставил ухо.

— Гончих щенков всегда держат в куче и кормят вместе, — объяснил юноша. — Чтобы они привыкали держаться стаей. Так их легче приучить к основным правилам.

Как и полагается девицам любого возраста, Жанна и Жаккетта восторженно смотрели на щенят.

— Какие славные! — умильно приговаривала Жанна. — Ну просто прелесть!

— Хорошенькие! — вторила ей Жаккетта.

— Господин виконт, — сказал оруженосец, — просил у вас, госпожа Жанна, и у вас, госпожа Нарджис, узнать, не согласитесь ли вы получить в подарок щеночка? Он бы вас развлек.

Жанна тут же перестала улыбаться и холодно ответила:

— Передайте господину виконту, что, к сожалению, мы не смогли бы принять этот подарок. После того как шейх подарил мне верблюда и я просто не знала, чем его кормить и в какой угол поставить, к четвероногим подаркам я питаю чувство глубокого отвращения.

«Не тебе, а мне! — тоже перестала улыбаться Жаккетта. — И не подарил, а только обещал!»

Но ее мыслей никто не услышал.

Вторая прогулка в сопровождении оруженосца прошла куда более интересно.

Постепенно для Жанны и Жаккетты он перестал быть «юношей» и превратился в Жерара.

Жаккетта мало-помалу научилась получать от верховой езды небольшое удовольствие и теперь могла посвятить часть времени не борьбе со стременами, седлом и удилами, а обозрению местности вокруг.

Жерар охотно устроил им путешествие по окрестностям Шатолу. И не менее охотно рассказал, как отсюда можно выбраться, да что толку. Выбраться все равно было нельзя.

— Да, за рекой идут владения, уже не принадлежащие господину виконту, — подтвердил он предположения Жанны. — Там, где деревня и монастырь. Все, что за рекой, — не его. К северу и западу от замка лес тянется довольно долго, он очень обширный, а затем начинаются болота и топи. Очень неприятные места. Но весной даже там красиво. Лягушки квакают, ужа можно увидеть. Они там толстые, длинные.

— А к югу? — перебила Жанна.

— На юге тоже лес, тут везде лес. К югу он больше становится смешанным, дуб, ясень, кустарника много. Туда господин виконт за кабанами ездит. Они любят выходить на прогалины, часто бывают в сырых низинках. К юго-западу есть пятачок со старыми елями, Еловая падь называется.

Жанна и Жаккетта переглянулись.

— За падью на дороге стоит постоянный дозор господина виконта. Там, где начинается дорога на гатях по болоту. Шатолу находится в кольце болот.

— Это прямо остров какой-то! — в сердцах воскликнула Жанна.

«То-то мы так свободно по лесу разъезжаем…»

— Да, госпожа, очень похоже, — улыбнулся Жерар. — Хотите, я покажу вам барсучью нору?

Барсучья нора притаилась в овраге, который выходил на полянку-проплешинку в окружении дубов.

Все трое спешились и подошли к норе.

— Такие норы зачастую бывают старше замков, — объяснил Жерар. — Барсуки живут здесь поколение за поколением не хуже людей. Внутри это целый подземный лабиринт. Часто лисы любят занимать барсучьи норы, на какие только хитрости ни идут, плутовки, чтобы вытурить хозяина.

Жанна слушала обстоятельный рассказ Жерара о барсуках, и почему-то на душе у нее становилось легко и тепло.

Она впервые заметила, словно с глаз спала серая пелена, что лес кругом осенний, весь золотой и пурпурный, и листья уже начинают свой полет с ветвей на землю.

Жанна запрокинула голову и увидела ярко-синее, невозможно чистое небо в просветах между желтым ажуром листвы.

«Такое небо бывает только осенью… — подумала она. — Ну как же я забыла?!»

Зоркоглазая Жаккетта углядела ящерицу, шуршащую по палой листве, и кинулась за ней.

— Госпожа, хотите шиповника? — робко спросил Жерар. — Здесь, на полянке, его много.

— А что с ним делать, его же не едят? — удивилась Жанна. — В детстве я попробовала, до сих пор помню, какие семена колючие и как к языку пристают, не отдерешь.

— Вы просто не знали, какой шиповник можно есть, — серьезно сказал юноша. — Пойдемте, я вас научу.

— Хорошо… — улыбнулась Жанна.

Шиповник на полянке рос просто королевский.

Его заросли были выше человеческого роста, а полупрозрачные красные плоды со звездочками засохших чашелистиков на концах усеивали кусты густой россыпью.

Как оказалось, хитрость была в том, чтобы шиповник созрел до необходимой мягкости. Тогда можно надкусить его с одного конца, губами выдавить ядро колючих семян, покрытых теперь скользкой оболочкой, выплюнуть его и с удовольствием съесть оставшуюся кожицу и мякоть.

Жерар это наглядно продемонстрировал, сопровождая свое действие подробными объяснениями.

Жанна повторила и с удивлением поняла, что вкусней ягоды, пожалуй, и не ела.

Жаккетта бросила гоняться за ящерицами и присоединилась к ним, выбрав самый усыпанный плодами куст.

— Ой, смотрите! — удивленно воскликнула Жанна. — На этом кусте плоды продолговатые, а на том круглые!

— Да, у каждого куста свои, — подтвердил Жерар. — Они и по вкусу отличаются. Есть сладкие, а есть кислые.

Жаккетта лишь кивком головы подтвердила его правоту, предпочитая не отвлекаться на слова.

Она уплетала шиповник в два раза быстрее, чем Жанна и оруженосец. Оболочки, наполненные зернышками, только вылетали из ее рта, усеивая землю рядом с кустом.

Потом они скакали обратно к замку.

Жанна словно в первый видела и мощные дубы, смыкающие над ними свои ветви, и огромные зубчатые листья кленов, колышущиеся от ветра.

Солнце пробивалось сквозь кроны, высвечивая ковер листьев на земле. Влажный запах прошлогодней листвы мешался с острым и тонким ароматом нынешней.

Где-то неподалеку слышался тугой и низкий, словно звук рога, рев. Это возвещал о начале гона красавец олень. Не того гона, когда по его следу несутся носами к земле беспощадные гончие, а совершенно иного, когда он сам, во всей своей красе, вышел на поиски дамы сердца и готов схлестнуться с другим самцом, чтобы в борьбе выяснить, чьи дети будут пастись на этой земле.

Жанна знала, что все беды, свалившиеся на нее, никуда не ушли.

Но душа словно растворилась в осеннем лесу, отодвинула в сторону и напрочь забыла все неприятности. Теперь в ней царили и осеннее небо, и карнавал осенних листьев и сладкий вкус спелого шиповника.

— Спасибо, Жерар! — искренне сказала она оруженосцу. — Сегодня я вспомнила, какой бывает осень.

Впереди из пожарища червонно-золотого леса вырастал и надвигался на нее черный Волчий замок.

Виконт, именуемый теперь Жанной и Жаккеттой Волчьим Солнышком, добросовестно старался сделать жизнь своих пленниц интересной и разнообразной.

Жанна и Жаккетта получили официальное приглашение немедленно явиться в баню.

Естественно, не днем, а далеко за полночь, когда они уже крепко спали.

— У меня такое чувство, что мы из этой бани выйдем еще грязнее, чем были… — только и сказала Жаккетта.

Но уклониться от нового развлечения было никак нельзя. Пришлось собираться.

— А я не пойду! — вдруг взвилась Жанна. — Пусть хоть под конвоем ведут!

Но ее бунт продолжался недолго.

Потому что пришел сам виконт, галантно взял обеих полуодетых девиц под руки и повел.

В баню.

Жанна сникла и не сопротивлялась.

— Я встревожен, мои милые прелестницы! — принялся по обыкновению высказывать заботу о пленницах Волчье Солнышко. — Мне это кажется или я вправду не вижу радости на ваших лицах?

— Конечно, не видите! — подтвердила Жаккетта, постоянно наступающая на свой подол.

— А что я вижу?

— Вы видите огорчение, — объяснила выражение своего лица Жаккетта.

— И чем же оно вызвано, небесная моя Нарджис? — Виконт прижал к себе Жаккетту так, что у нее кости хрустнули.

— А мы боимся утратить ил-лю-зии насчет ваших мужских принадлежностей. Боимся, одним словом, разочароваться. Может, сейчас мы думаем о них лучше, чем они того заслуживают?

Жаккетте было интересно, стукнет ее виконт или нет.

На его месте она бы стукнула.

Тогда можно будет устроить себе постельный режим.

Волчье Солнышко сдержался.

— Даже не старайтесь, ненаглядная моя Нарджис… — сказал он. — Я уже привык к вашим выходкам. И поверьте, разочарованы вы не будете.

«Глазки бы тебе выцарапать…» — подумала расстроившаяся Жаккетта.

Баня была устроена в низкосводчатом подвальном помещении.

В центре подвала возвышался громадный чан, над которым поднимался пар.

— Прошу вас, — направил девиц прямо к чану Волчье Солнышко.

Пришлось под его пристальным взглядом снимать рубашки и забираться в воду.

— Горячая!!! — не замедлила объявить на весь зал Жаккетта.

— Сейчас проверю!

Волчье Солнышко скинул с себя длиннополую шерстяную хламиду и с плеском скользнул в чан.

Жаккетту неприятно поразила бледная, чуть ли не с зеленым отливом кожа на его теле, резко контрастирующая с загорелыми руками и шеей.

«Как утопленник!» — подумала она.

Жанна прижалась всем телом к краю чана как можно дальше от виконта, стараясь избежать малейшего соприкосновения с хозяином Шатолу.

Волчье Солнышко это заметил и придвинулся к ней вплотную.

У Жанны выступила испарина на висках. Ей было и страшно, и противно.

— Вы вспотели? Действительно горячо… — констатировал виконт. — Эй, воды холодной долейте!

— Не надо… — пролепетала Жанна, — я сейчас привыкну.

Жаккетта, на долю которой таким образом пришлась большая часть пространства, вольготно расположилась в воде, погрузившись по шею и лишь стараясь, чтобы подобранные вверх волосы не попали в воду.

Она гадала, долго ли им придется вот так мокнуть. И не болен ли Волчье Солнышко какой-нибудь кожной заразой, которую они сейчас благополучно подцепят.

— Господин виконт, поднимите, пожалуйста, руку… — попросила она.

— К вашим услугам… — галантно отозвался Волчье Солнышко и поднял правую руку.

Кожа на ней от подмышки до кисти была чистой, без сыпи или вздутий.

— Благодарю вас, опускайте… — разрешила Жаккетта.

— Это что, какой-то восточный обычай? — поинтересовался виконт.

— Конечно, — кивнула Жаккетта. — Это старый арабский обычай. Вы же знаете, в жарких странах зараза распространяется быстро, вот и проверяют, не болен ли человек.

Виконт бросил Жанну и переместился к Жаккетте.

— Так вы хотите сказать, ненаглядная моя госпожа Нарджис, что вы проверяли меня на наличие болячек? — сказал он, устраивая Жаккетту у себя на руках.

— Я всегда знала, что вы очень умный человек! — не поскупилась на лесть Жаккетта. — И пока здоровый…

— А будь я больным — разве для вас была бы какая-нибудь разница? — нежно шепнул ей на ухо Волчье Солнышко. — У вас нет выбора.

— Только Аллах великий, всемогущий и милостивый может знать, что есть, а чего нет на этой земле… — спокойно отозвалась Жаккетта. — И перестаньте щипать меня за попу. Я, конечно, не против, но будет синяк и я опять не смогу сидеть на лошади. Мне-то все равно, но вы, похоже, почему-то хотите, чтобы я научилась ездить верхом.

— Разве пристало христианской девушке упоминать имя Аллаха, чтимого мусульманами? — поинтересовался виконт, но щипать перестал.

— А разве пристало христианскому рыцарю устраивать в своем замке гаремы и прочие восточные сладости? — вопросом на вопрос ответила Жаккетта.

— Диспут с голой дамой возбуждает до крайности, — заметил Волчье Солнышко, — но предлагаю перейти к следующему развлечению.

Молчаливые слуги по его знаку принесли и установили поперек чана широкую доску. На ней расставили кушанья и вино.

Баня плавно совместилась с пиршеством.

— А танцев не будет? — поинтересовалась Жаккетта.

Жанна сидела в воде молча, прикрыв глаза и никак не реагируя на диалог Жаккетты и виконта.

«Сижу в одном чане с сумасшедшим и прислугой. Ночью. В подвале. Не хватает только костра под чаном, — и получилась бы вылитая преисподняя.

Какое ужасное место, какой ужасный человек. Все его слова по отдельности разумны и обычны, но вместе получается…

Почему мы оказались в его власти?

Один звук его голоса вызывает у меня страх, и он это знает.

Ему, кажется, даже приятнее пугать нас грядущими оргиями, чем просто изнасиловать без всяких затей. Он знает, что безысходное ожидание даже мучительнее, чем само действие.

А если бы я очутилась здесь одна, без Жаккетты?»

Последняя мысль просто ужаснула ее.

Жанна вздрогнула.

«Как хочется опять в лес. Там хоть на мгновение забываешь, что рядом Волчий замок с его безумным хозяином!»

Особого желания есть у Жанны не было. И у Жаккетты, как ни странно, тоже.

Жаккетта скромно съела первый подвернувшийся кусок и откровенно зевнула.

— Вы так хотите спать, госпожа Нарджис? Разве такой праздник для души и тела может вызвать сон? Или я навеваю на вас зевоту?

— Сон вызывает ночь на дворе… — зевнула еще шире Жаккетта.

— Странно… — заметил виконт таким тоном, словно это действительно было странно. — А я люблю ночь. Ночь, луну, темную землю.

«По тебе и видно, Волчье Солнышко!» — мысленно показала ему язык Жаккетта.

— Не волнуйтесь, сон от вас не уйдет… — пообещал виконт. — А теперь предлагаю завершить это очень полезное для здоровья занятие и приглашаю вас на прогулку.

«Безумие твое растет… — уныло подумала Жаккетта. — Прогулка сейчас, после горячей ванны, это же готовое средство лихорадку подцепить. Хорошо хоть голова сухая. Ну вурдалак, ну придумал!»

— Без шубы не пойду! — отрезала она и резко высвободилась из рук виконта.

Жанна лишь безнадежно вздохнула.

Веселая ночь продолжалась.

Когда после горячей ванны они очутились на крепостной стене, на пронизывающем ночном ветру, Жаккетта горько пожалела, что не потребовала три шубы и два бокала крепленого вина.

Кругом царила темнота.

Какими уж средствами виконт этого добивался, непонятно, но над замком нависли мрак и безмолвие.

Ни одно окно не светилось, караульных не было, словно вымерли, звуки, сопровождающие жилые места, отсутствовали, во всяком случае в этой половине замка.

По другую сторону стены лежал мрачный лес.

Луны не было, облака закрывали небо и неслись, гонимые ветром, над шпилями и башнями замка Шатолу.

Небрежно закутанный в просторный плащ, Волчье Солнышко держал в левой руке факел, правой он сжимал запястье Жаккетты.

Жаккетта чувствовала, как немеет ее кисть, передавленная железным захватом виконта.

Вторая ладонь чувствовала совершенно ледяную руку госпожи Жанны, которая впала в состояние полной покорности к происходящему и воспринимала все как сон или бред.

Жанна постоянно спотыкалась. Не будь руки Жаккетты, она разбила бы себе лицо или шагнула бы в пустоту с внутреннего края стены, где не было зубцов парапета.

Волчье Солнышко тащил обеих девиц за собой, как на аркане, и, размахивая факелом, кричал им:

— Чувствуете, дамы, какая великолепная ночь? А?! В такую ночь приятно сидеть, напружинившись, в засаде под кустом и ощущать, как на загривке поднимается серая шерсть и подергивается от ожидания хвост. И черный нос чувствует приближение живой плоти…

— Господин виконт, да вы поэт! — попыталась сбить с виконта опасное настроение Жаккетта. — А стихами что-нибудь можете?

Но виконта понесло.

— Кругом сейчас ночной лес, а в лесу царит тот, чьи клыки острее, чьи ноги быстрее! — в лицо Жаккетте проорал виконт. — Наш факел — единственный огонь на много лье вокруг, и к нему стекаются из леса бесшумные серые тени. Вон они, затаились на опушке! Желтые глаза внимательно осматривают нас, а мы хорошо видны! Если бы стены были ниже, они бы кинулись на нас молча, оскалив клыки. Вы видите, как отражается факел во множестве глаз, выглядывающих из кустов? Они ждут, ждут! Они ждут нас!!!

И тут раздался такой звук, от которого у Жаккетты волосы встали дыбом.

Виконт вздрогнул и замолчал.

Дико смеялась Жанна.

Ее истерический, захлебывающийся смех летел над укрытой ночью землей.

Замок ожил, внизу зашевелились люди.

Видимо, такие концерты в ночных прогулках виконта предусмотрены не были.

Жанна смеялась и не могла остановиться. Ей самой было страшно. Собственный смех пугал ее больше, если бы она выла и рыдала на стене.

«Это уже второй раз! — мелькнуло у нее в голове. — Боже, что со мной?! Наверное, я тоже схожу с ума в этом проклятом месте?»

Ее не могли успокоить ни старания виконта, ни усилия Жаккетты.

Жанна хохотала, взвизгивала, заходилась. Сотня шутов не добилась бы от нее такого смеха.

От ближайшей башни к ним спешил караульный с большой темной собакой на поводке. Когда он подбежал ближе, стала видна спокойная, чуть угрюмая, с висящими брылами и свернутыми в трубочку ушами морда сен-гувера.

Собака совершила чудо, которое оказалось не под силу людям.

Увидев пса, Жанна отпустила руку Жаккетты и кинулась к нему. Обняла за шею и прижалась лицом к его теплой шее. Испуганный, что сен-гувер бросится на даму господина, караульный приготовился оттащить пса, но этого не потребовалось.

Собака дружелюбно, хоть и независимо, приняла объятия дрожащей девицы.

Смех затих.

Жанна скорчилась на камнях стены возле сен-гувера, прижимаясь к нему, как к единственной защите во всем мире.

Сен-гувер сопел, ухо Жанны слышало, как равномерно шумело ее сердце. Пахло рабочей собакой, живущей в стае на псовом дворе. Самым безопасным запахом, запахом ее промелькнувшего, непонятого и безвозвратно ушедшего счастья, запахом охот с герцогом Барруа.

Виконт продолжал держать Жаккетту за запястье и расширенными глазами смотрел на Жанну.

Жаккетта попыталась выдернуть руку. Это ей не удалось.

Тогда она с наслаждением всадила ногти свободной руки в удерживающий кулак.

От неожиданной боли Волчье Солнышко ослабил захват, и Жаккетта высвободила руку.

— Благодарю вас, виконт! — звонко и яростно сказала она. — Мы очень ценим ваше стремление украсить нашу жизнь, однако должна заметить, что у нас, на Востоке, мы привыкли к совсем иным прогулкам ночной порой. Наши кавалеры, если хотят сделать приятное дамам, в звездную ночь поднимаются с нами на крыши домов и там поют дивные песни о любви, сопровождая свое пение приятной игрой на лютне, а вовсе не таскают в ледяной ветер галопом по какой-то узкой стене среди полного мрака! Если вы любите подобное времяпрепровождение, то гуляйте на здоровье, а нас освободите от подобных развлечений! Спокойной ночи!

Жаккетта отвернулась от Волчьего Солнышка и, подобрав полы одеяния, направилась к караульному.

— Господин виконт просит вас отвести меня и госпожу Жанну в наши покои! — безапелляционно заявила она, не давая стражнику и рта раскрыть. — Госпожа Жанна устала и замерзла, она хочет спать.

Жаккетта помогла Жанне подняться.

Они ушли.

На стене остался застывший виконт в компании с догорающим факелом.

Дело завершилось так, как и должно было завершиться: обширным насморком.

Утром нужду в носовых платках, горячем вине и настое ромашки ощутили и Жанна, и Жаккетта.

Злодей Волчье Солнышко даже не чихнул.

Следующие дни для Жанны и Жаккетты прошли в относительном спокойствии.

Они дружно шмыгали сопливыми носами в своей комнате, отвечая на проявления заботы со стороны хозяина:

— Пегедайте господиду биконту, мы пгемного бгагодагны!

Виконт, здоровый, бодрый и веселый, как стая гончих щенят, уезжал каждый день на охоту, и на замковой кухне теперь солились и коптились кабаньи окорока и оленьи седла.

Дергающий нос дымок поднимался над крышей коптильни.

Сторонний наблюдатель не заметил бы ничего странного в мирной жизни затерянного в лесах замка, только стук молотков в левом крыле не смолкал.

Когда насморк прошел, девицы возобновили лесные прогулки в сопровождении оруженосца.

Обычно они выезжали утром из замка и направлялись в сторону, прямо противоположную той, куда уже умчался со своими людьми и сворами собак Волчье Солнышко.

Жаккетта вполне прилично освоила верховую езду и держалась теперь в седле наравне со всеми.

А Жанна неожиданно для себя начала испытывать странные чувства…

Когда они втроем скакали по просторному буковому лесу, или проезжали под арками дубов, или неслись по лесным дорожкам, она затылком, виском, щекой чувствовала, что оруженосец Жерар, не отрываясь, смотрит на нее.

Помогая даме сесть на коня или спуститься на землю, подавая руку, когда они бродили по полянкам и перебирались через поваленные стволы и встречающиеся на пути овраги, рассказывая о повадках барсуков и лисиц, он ничем не нарушил грани вежливой учтивости.

Ни словом, ни жестом, ни полунамеком не выдавал он каких-либо чувств по отношению к Жанне.

Но смотрел… Как смотрел!..

«Он же моложе меня! — твердила себе Жанна. — Он же совсем мальчишка! Ты сошла с ума, тебе мерещится то, чего нет! Опомнись, тут все глазеют на тебя!

Еще бы, хозяин поймал двух смазливых бабенок и вертит ими, как хочет, всякому интересно взглянуть…

Неужели жизнь тебя ничему не научила и ты осталась такой же дурой, как и до Кипра?!»

Но висок чувствовал напряженный, просто горячий взгляд оруженосца.

А когда Жанна поворачивала к нему лицо, Жерар старательно смотрел прямо перед собой, только щеки его предательски розовели.

Жанна ругала себя на все корки за глупые предположения, но теперь на каждую прогулку она наряжалась куда тщательнее, чем в свое время на первый выход при дворе герцога Бретонского.

Вскоре характер их выездов в лес изменился. И изменился благодаря Жаккетте.

Теперь они немного отъезжали от замка и спешивались.

Жаккетта, как породистая натасканная ищейка, носом к земле, принималась шнырять по осеннему лесу, шурша юбками по желтым листьям.

Жанна и Жерар, ведя лошадей в поводу, неторопливо шли за ней. Жанна вела свою, Жерар своего и Жаккетты.

Они тихо разговаривали о вещах, совершенно не имеющих отношения ни к Шатолу, ни к виконту, ни к нынешнему времени года.

Говорила больше Жанна. Выяснилось, что она старше оруженосца не только на несколько лет, но и на лавину впечатлений.

Жанна рассказывала об Аквитании, о Монпезá…

О том, какие удивительно зеленые листья молодого винограда по весне… О том, как странно пахнет ветер, несущийся с Галльского океана…

Они обсуждали знаменитые, прогремевшие на весь свет турниры и совсем неизвестные, но которые запомнились им ярче всего, потому что были первыми и для Жанны, и для Жерара.

Жанна вспоминала герцогский двор в Ренне и рассказывала Жерару, какие печальные глаза у Анны Бретонской. И как смешно проходила ее свадьба по доверенности с Максимилианом Австрийским.

И какой замечательный конь ждет ее на конюшне Аквитанского отеля, настоящий боевой жеребец из Неаполя, на котором ее отец не знал поражений на турнирах!

И что, по слухам, на чердаке отеля есть привидение, а на соседней улице живет настоящая колдунья. То есть жила…

Жанна рассказывала и изредка поглядывала на своего спутника.

И всякий раз удивлялась: ну надо же, такие светлые вихрастые волосы и при этом темные, как маслины, глаза…

…А лицо худое, скулы так и торчат над впадинами щек, и светятся удивлением и еще чем-то темные глаза под светловолосой задорной челкой.

Жаккетта, не обращая на них внимания, трудолюбиво прочесывала лес.

Она искала грибы или растения, способные значительно расстроить чье-нибудь здоровье.

Проще говоря, ядовитые.

Так, из чистого любопытства. Чтобы расширить кругозор. Правда, правда…

Одна из таких прогулок завершилась не вполне обычно.

Жаккетта, оставив далеко позади Жанну и Жерара, шла меж дубов, развлекаясь тем, что, набрав подол желудей, швыряла их вверх и вперед. Ничего отравляющего не попадалось, даже волчьих ягод или поганок. Не лес, а черт-те что!

Впрочем, кое-что ядовитое нашлось. Но совсем не то, что было нужно.

Под дубом стоял, молчал и скверно улыбался Волчье Солнышко. А должен был быть в совсем другом конце своих угодий…

Улыбался, к слову сказать, может быть, он и невыразимо очаровательно, да вот только у Жаккетты на душе стало так скверно, как давно не бывало.

— Господин виконт! — заорала она на весь лес, чтобы те, позади, знали, какой ядовитый гриб на их голову черт принес. — Вы прячетесь? А я вас все равно вижу! А что вы тут делаете?

— Жду вас, громкоголосая моя госпожа Нарджис! — Виконт отлепился от дерева и прилепился к Жаккетте. — Зачем же вы так орете?

Стиснутая в его объятиях Жаккетта горько порадовалась, что благодаря разнице в росте макушкой она попадает виконту ровно в подмышку. Если настойчиво смотреть в землю, глядишь и удастся избегнуть поцелуев в губы, а в макушку пусть целует, хоть плешь проделает — все не так противно!

— От счастья… — буркнула она.

— А о чем вы думали, когда швыряли желуди? — вжимал ее в себя Волчье Солнышко.

— Считала свои грехи!

С видом, словно всходит на костер, приблизилась Жанна.

Она была не то что бледная — белая как мел.

— Доброе утро… — тихо сказала она, глядя на упавшие листья.

— Жерар, лошадью займись! — коротко приказал оруженосцу Волчье Солнышко. — Милые дамы, а ведь я, не жалея коня, мчался сюда, чтобы вас обрадовать.

«Все готово для восточных оргий…» — одновременно подумали и Жанна, и Жаккетта.

— Я наконец-то решил, в каком качестве вы будете сопровождать меня по жизненному морю.

— В качестве галеры, — мрачно сказала Жаккетта.

— Несравненная прелесть госпожа Нарджис, поскольку юридически вы во Франции никто, дама Абонда[11], я оформлю над вами опекунство.

— Я, слава богу, не ребенок, нечего меня опекать! — возмутилась Жаккетта и попыталась выбраться из объятий виконта.

— А вам и не надо быть ребенком, достаточно состояния, в котором вы сейчас пребываете.

Виконт еще раз сжал Жаккетту так, что у нее дыхание перехватило, затем выпустил и шагнул к напрягшейся Жанне.

— А вам, драгоценная графиня, предстоит стать моей законной супругой. Я предлагаю вам свое сердце и прочие внутренности. Из нас получится отличная пара, — галантно поцеловал ей руку Волчье Солнышко.

— Это не самая удачная идея… — с усилием сказала Жанна. — У меня практически нет ни земель, ни доходов. Зачем вам мезальянс? Ваш дом не одобрит подобного брака.

— Милая госпожа Жанна, какие земли, какие доходы? Я, слава богу, не бедствую, а мои родственники давно привыкли к моему образу жизни и надеются на Бога. «Надежда» — вообще их фамильный девиз. Это первое радостное известие. Нести приятные вести поистине сладостное занятие. Сегодня вечером я наконец-то торжественно введу вас, драгоценные мои жемчужины, в ваш восточный дворец.

Обратный путь в замок прошел при гробовом молчании.

— Нет, ты хоть поняла, что он собирается сделать? — спросила Жанна Жаккетту, когда они вернулись в комнату.

— Какую-то гадость… — мудро сказала Жаккетта. — Только что именно, не пойму. Какой подвох в опекунстве и замужестве?

— А такой! — хрустнула пальцами Жанна. — Если сейчас мы сможем сбежать и за пределами владений виконта Волчье Солнышко нам практически никто, то после этих процедур, что он намеревается проделать, и я, и ты будем в его власти. Он сможет вернуть нас сюда из любого угла королевства, и никто ему будет не указ. По закону, раз он твой опекун и мой супруг, он волен держать нас в Шатолу хоть до скончания века. И если в скором времени он нас здесь уморит, никто в это дело лезть не будет.

— Как это не будет? — возмутилась Жаккетта. — А если королю пожаловаться?

— Ну и глупая же ты! — поморщилась Жанна. — Ты хоть поняла, кто его родственники?

— Не поняла, — честно призналась Жаккетта. — Он же их не назвал.

— Он их назвал, и предельно ясно! — Жанна швырнула перчатки на пол. — «Надежда» — это девиз Бурбонов, и если королю даже придется решать это дело, будет оно не в твою пользу. Но ему не придется. Ты до короля просто не доберешься.

— Ну-у, госпожа Жанна, — нахмурилась Жаккетта. — Вы нас прямо заживо хороните. Во-первых, обещал — еще не значит сделал. Сами знаете: мужчинам верить — себя не уважать. Может быть, просто пугает. Во-вторых, даже если это не шутка, время есть, может быть, сбежим до того. Ну и в-третьих, ваше очередное замужество и мое опекунство еще не конец света. А может, у Волчьего Солнышка здоровья на двух женщин не хватит? А? Так что поживем — увидим. Не бойтесь вы его так, словно он сам Сатана.

— Я не могу, — призналась Жанна. — Когда он рядом, у меня все внутри обрывается и сердце в пятках стучит. Я боюсь его, боюсь до потери чувств! Был бы он нормальным, я бы постояла за себя, и меня не испугало бы ни замужество, ни все его выходки. Но я просто цепенею, когда вижу его. Он окутывает меня ужасом, как могильной пеленой.

— Что-то вы совсем раскисли… — вздохнула Жаккетта. — Человек как человек, только безумный. Да, видно, не особо, с одного лишь бока, если так умно все придумал. Если сейчас сбежать мы не можем — надо ждать и силы зря не расходовать. Но сдаваться-то никогда нельзя! Что теперь — лечь и помереть, что ли? Вставайте с кровати и к зеркалу садитесь. Я вам волосы уложу — скоро ведь за нами явятся. Мы же переселяемся.

Волчье Солнышко, в отличие от многих, обладал возможностями для осуществления своих замыслов.

Второй этаж левого крыла одного из центральных зданий — «Малая Ливия» — представлял теперь лабиринт соединяющихся между собой стрельчатыми арками помещений.

Основой этой восточной сказки был большой зал, в центре которого устроили возвышение, над ним укрепили роскошный парчовый балдахин, устелили возвышение коврами и усыпали подушками.

«Ага…» — сделала вывод Жаккетта, которая по приказу виконта в праздничном костюме, купленном ей в свое время госпожой Фатимой, сидела на громадном подносе, удерживаемом сильными руками лакеев, и чувствовала себя дура дурой.

«Вот здесь и будет разворачиваться основное веселье! Чувствую себя индюшкой на блюде…»

Ковров у виконта, судя по всему, было несметное количество. Ими был устлан весь пол левого крыла. Ну и стены тоже.

Так что виконт не шутил про ковры и подносы.

Жаккетта проехалась на несомом людьми виконта подносе по всем комнатам сказочной тюрьмы.

Волчье Солнышко, одетый как султан и идущий во главе процессии, остановился перед дверью.

— Вот, драгоценная госпожа Нарджис, ваши покои. Здесь вы будете изнывать от нетерпения, ожидая меня! — объявил виконт.

— Благодарю… — равнодушно сказала Жаккетта. — Буду. Могу я слезть?

Теперь им с госпожой Жанной предстояло жить в разных комнатах.

А госпоже Жанне в свою очередь кататься на подносе.

…Жаккетта сломя голову неслась босиком по богатым, ласкающим пятки коврам.

Дело было худо.

Ее преследовал виконт, внезапно совсем сошедший с ума, и Жаккетте, как божий день, было ясно, что ради собственного здоровья нужно постараться, чтобы Волчье Солнышко ее не догнал.

Хотя, казалось, ничего к тому не шло, но после обычнейшего, способного вызвать только приступ выворачивающей челюсти зевоты, ничем выдающимся не запятнавшего себя занятия любовью (если только язык повернется обозвать такими прекрасными словами такое скучное и под конец болезненное времяпрепровождение) виконта вдруг обуял совершенно необъяснимый приступ ревности.

Осознав, что руки виконта все туже сжимаются на ее шее, Жаккетта не позволила себя придушить и сочла разумным сбежать с ковра любви. И сейчас слышала тяжелый топот позади себя.

Слава богу, ее личные покои были снабжены дверью, но плохо было то, что дверь открывалась вовнутрь.

Ворвавшись в комнату, Жаккетта подтащила к двери самый тяжелый из находящихся в помещении сундуков, которыми щедро украсили убранство покоев, и вдобавок подперла сундук собственным телом.

Разъяренный виконт ринулся на штурм двери, пытаясь вышибить ее плечом, и диким голосом орал на весь замок:

— Сколько мужчин было у тебя до меня?!! Говори!!!

«Во разошелся!» — поразилась Жаккетта.

— Говори!!! — гремел за дверью Волчье Солнышко.

Считать своих мужчин в таком шуме-гаме Жаккетта не собиралась, поэтому она, тоже переходя на «ты», крикнула в ответ:

— Ты у меня первый!!!

«Такой дурак…» — мысленно добавив к этому, по меньшей мере неожиданному заявлению.

Подобной наглости от красавицы Нарджис виконт не ожидал и на мгновение даже прекратил таранить дверь.

Но потом взревел, как буйный тур, и, тряхнув кудрями, опять врезался плечом в филенку.

— Лучше скажи, Нарджис!!! Добром прошу!!!

— Не скажу! — категорически заявила Жаккетта.

— Почему?!

Судя по звуку, виконт вполне мог биться о дверь головой.

Жаккетта же с этой стороны двери устроилась довольно удобно. Она сидела на полу, спиной прижимаясь к сундуку, а ногами упираясь в выступ пола, благодаря которому ее комната была выше, чем пятачок перед дверью, и сейчас пришедшегося очень к случаю.

Тяжесть сундука и наличие упора позволяли ей довольно успешно сдерживать натиск беснующегося Волчьего Солнышка.

Где-то в зале осталась смертельно испуганная госпожа Жанна.

Жаккетта надеялась, что у нее хватило ума забиться в какую-нибудь щель среди портьер и отсидеться там до тех пор, пока приступ безумия у виконта минет.

— Почему?! — орал за дверью Волчье Солнышко.

— А я только до десяти считать умею! — крикнула Жаккетта.

«Начнешь врать, только запутаешься. Надо будет на досуге и правда посчитать. Интересно…»

Удары прекратились.

«Неужели успокоился?!» — удивилась Жаккетта.

Но Волчье Солнышко не успокоился, а просто устал.

Он сел на пол около двери и продолжил предъявлять претензии:

— Ты моя, забудь о них раз и навсегда!!!

— Уже забыла!!! — проорала Жаккетта, которая от этих слов резко вспомнила всех своих мужчин, даже тех, память о которых, казалось, давно была вытеснена другими событиями и людьми.

— А почему ты сказала Жан?! — не унимался виконт.

— Какой Жан? — искренне удивилась Жаккетта.

— Это я хочу знать, какой Жан!!! — раздался глухой удар в дверь.

— Никакого Жана я не говорила! Может, я сказала «жаль»? — возмутилась Жаккетта и перешла опять на «вы». — Уши сначала почистите, а затем на свидание с дамами отправляйтесь!

— Ты не выйдешь отсюда, пока не признаешься, кто этот Жан и что у тебя с ним! — От немедленных действий Волчье Солнышко перешел к долгосрочным репрессиям. — Я от этой двери не отойду!

— Вы здесь состариться не боитесь? — зевнула Жаккетта. — Шли бы лучше спать. Никакого Жана я не знаю. Отстаньте!

— Как вы разговариваете?! — вдруг тоже перешел на «вы» виконт.

«Опомнился, видно, немного!» — решила Жаккетта.

— Так же, как вы себя ведете!

С двух сторон двери наступило утомленное молчание.

Наконец виконт спокойным голосом сказал:

— Откройте, госпожа Нарджис.

«Фу-у… — перевела дух Жаккетта. — Оклемался. Ну виконт, ну подарок к Рождеству, нарочно не придумаешь!»

Она с трудом отодвинула сундук, поражаясь, с какой же легкостью при опасности переместила его, и открыла дверь.

Волчье Солнышко, поправляя локоны, шагнул в комнату. И снова набросился на Жаккетту с криком:

— Кто он, говори!!!

Проведи свое детство и юность Жаккетта в замке, среди вышивок и чтения рыцарских романов, тут бы ей и пришел конец…

Лежал бы ее хладный труп с синими пятнами от пальцев виконта на шее и бессмысленно смотрел бы выкатившимися глазами в дубовый потолок…

Но в крестьянской натуре Жаккетты душа куда крепче соединялась с телом, чем в любом другом благородном варианте, и желание жить она привыкла отстаивать всеми доступными способами.

Жаккетта безошибочно заехала коленом в самое болевое место душителя, одновременно резко сдирая обеими руками одну его руку. Дернув головой, она с каким-то звериным наслаждением вцепилась зубами в другую руку виконта, чувствуя, как прорывают ее зубы плотную соленую кожу.

Вот теперь Жаккетта пришла в то невменяемое состояние, когда человек не чувствует боли, полностью поглощенный азартом борьбы.

Она оттолкнула Волчье Солнышко и отскочила вглубь комнаты, намереваясь найти там что-нибудь в качестве оружия. Даже сейчас она поразилась, что вспомнила про порожек и не запнулась об него.

К счастью, оружие не потребовалось.

Вид собственной крови, текущей из укушенной руки, неожиданно привел виконта в чувство. От состояния бешеной ревности он резко перешел в состояние глубокой задумчивости.

— Зачем вы это сделали? — спросил он таким возмущенным тоном, словно Жаккетта неожиданно накинулась на него из-за угла и укусила без всяких на то причин.

— А вы подумайте, может, сообразите! — ехидно посоветовала Жаккетта, потирая шею.

Виконту она теперь не верила ни на денье. И предусмотрительно поставив между собой и виконтом еще один сундук, легче первого, но больше, она взяла в руки тяжелый напольный подсвечник на девять свечей. При желании им можно было заехать не хуже, чем иной дубиной. Ну и горящие свечи тоже не подарок.

— Но мне же больно… — с укоризной глядя на нее, заявил Волчье Солнышко.

— Да что вы говорите?! — заорала Жаккетта. — Очень странно! Не врите, вам должно быть безумно приятно!

— Не кричите, — попросил виконт. — Дайте платок.

— Нет у меня платка! — отрезала Жаккетта. — Идите-ка к себе да промойте рану вином.

«Жалко, нет у человека ядовитых зубов, как у змеи!» — подумала она.

— Вы правы, — решил виконт. — Я так и сделаю. Спокойной ночи, госпожа Нарджис.

И задумчиво ушел.

«Что-то мне здесь совсем разонравилось! — решила Жаккетта. — Всему же есть предел! Тут настоящих-то кавалеров не сразу вспомнишь, а этот еще какого-то Жана приплел. Безумный — одно слово!»

Видимо, иногда даже полезно подвергнуться попытке удушения.

Разумеется, если дело оканчивается для жертвы благополучно.

Очень повышает жизненный тонус.

От злости Жаккетта на следующее утро играючи решила проблему, над которой билась все время пребывания в Волчьем замке.

Она нашла растение, содержащее яд, и притом не где-нибудь, а прямо, можно сказать, под носом, на территории Шатолу.

Проснувшись утром в препаршивейшем настроении, Жаккетта отправилась погулять в сад, расположенный за внутренним рвом, около второго донжона.

Там Жаккетта с изумлением увидела насаженные чьей-то заботливой рукой неподалеку от стены кустики морозника белого, знаменитой травы арбалетчиков.

Не надо быть Локустой, чтобы добиться успеха в задуманном деле при наличии такой травы!

Конечно, не acqua toffana[12], о которой сложил целую поэму в прозе мессир Марчелло, но тоже сойдет, тем более для любимого зелья тоффан мышьяк нужен, а где его взять?

Мышьяк продают только венецианские купцы, закупающие его чуть ли не в Индии, и цену они дерут такую, что простому человеку легче убийцу нанять, чем мышьяком пользоваться.

При горячем желании и наличии знаний трава арбалетчиков тоже способна превратиться в грозный яд.

Единственное его неудобство — зелье получается настолько неудобоваримым, что съесть его просто так бедной жертве не удается: желудок не желает переваривать отраву, и яд, на который затрачено столько трудов, извергается с рвотой обратно, отправляя все надежды отравителя коту под хвост.

Поэтому умные люди давно приспособились мазать им лезвия ножей, острия копий и стрел. Через рану, нанесенную оружием, яд попадает сразу в кровь, и дело, к неудовольствию жертвы, сделано. Паралич — самое мягкое, что может за этим последовать.

Жаккетта и сама удивлялась, как, казалось бы, забытые за ненадобностью сведения, сообщенные мессиром Марчелло в одну из горячих ночей в башне, всплыли в памяти, когда пришла нужда.

Она принялась аккуратно собирать невзрачную, но грозную травку.

Пока Жаккетта гуляла по фруктовому саду, любви виконта пришлось отведать Жанне.

Но, похоже, Волчьему Солнышку больше нравилось пугать ее своими выходками, чем терроризировать в постели.

Время в объятиях виконта Жанна пережила.

Просто лежала бревном и смотрела в потолок — туда, где сходились полотнища балдахина, расслабленная как желе. И считала про себя: раз-два-три, вздох, раз-два-три, вздох.

Узоры на полотнищах колыхались туда-сюда.

«Скоро кончится… — повторяла про себя, как заклинание, Жанна, — скоро кончится, скоро кончится…»

На ее счастье, во время овладения Жанной виконт не выл, просто не догадался. Тогда бы все прошло куда интереснее!

А так Жанна сама себе напоминала вареную морковь. И горько радовалась.

Теперь, когда яд был практически в руках, Жаккетта почувствовала себя значительно увереннее и принялась обдумывать план его употребления.

Моральная сторона вопроса ее не волновала, и совесть не думала зудеть над душой.

Жаккетта так сформулировала свое кредо:

«Раз Волчье Солнышко удерживает меня и госпожу Жанну в замке против нашей воли, то мы, со своей стороны, должны принять все меры, чтобы очутиться на свободе.

А орудие каждый выбирает по силам и средствам. Сильные могут позволить себе открытую борьбу, слабые — бьют исподтишка. Их борьба незаметней, зато беспощадней.

Всегда лучше иметь сильного врага, презирающего слабые методы борьбы. Меньше шансов, что погибнешь от предательство, яда, удара из-за угла…

Виконт выбрал себе слабых противников. Ему хуже».

Так думала Жаккетта.

Пока у нее получалось, что пользы от отравления Волчьего Солнышка особой не было, даже не стоило оправдываться перед душой.

Приказ хозяина, даже мертвого, останется для слуг законом, и даже если бы им удалось покинуть Шатолу, заставы на дорогах, ведущих из леса, их не пропустят. Путей же в обход караулов виконта они пока не знают…

Хорошо бы, если бы самочувствие Волчьего Солнышка ухудшилось где-нибудь не в замке, а поближе к границам его владений. На какой-нибудь затянувшейся охоте. Тогда, пользуясь суматохой, можно было бы попытаться сбежать.

Значит, надо запастись терпением.

Жаккетта обдумывала это, вернувшись с прогулки и перебирая собранную траву. Затем разложила ее на дне одного из пустых сундуков, чтобы морозник и в глаза не бросался, и сох понемногу.

За стеной раздался плач Жанны.

«Что-то госпожа совсем раскисла… — встревоженно подумала Жаккетта. — Сама на себя не похожа. Все-таки доконали ее выходки виконта, что ни день — слезы льет. На себя непохожа».

Жанна в своих покоях рыдала, уткнувшись в подушку.

На звук шагов она испуганно приподняла голову и, увидев Жаккетту, заплакала еще сильнее.

— Я не хочу с ним спать! Мне противно! Я боюсь, вдруг он и меня душить начнет! У меня все внутри болит! Я с ума сойду! Жаккетта, ну сделай что-нибудь!!!

Жаккетта не стала говорить, что ей тоже несладко, госпожу, по крайности, пока не душили, а вот ее, Жаккетту, Волчье Солнышко, похоже, будет гонять по коврам после каждого свидания.

— Значит, вы не хотите, чтобы виконт к вам приставал? — вздохнув, уточнила она.

— Да!!! Я на все согласна, лишь бы он меня не трогал! — прорыдала Жанна. — Я всю ночь за шторой простояла, после того как он за тобой погнался! И сейчас я не знала, уйду ли от него живой…

— Ладно…

Жаккетта подошла к туалетному столику госпожи, в крышечке от баночки с притираниями смешала несколько снадобий, которыми Жанна пользовалась каждый день.

И поставила крышечку госпоже под нос.

— Нюхайте!

Ничего не понимающая Жанна несколько раз втянула в себя воздух и с недоумением посмотрела на Жаккетту.

— Ну и что?

— Ждите. Через час все будет.

Жаккетта убрала крышку с подушки и пошла к себе.

Волчье Солнышко сегодня вел себя тихо, видно лечил вчерашний укус. А может, отдыхал после госпожи Жанны.

Погода за окном была серая, тужилась, тужилась, но никак не могла разродиться дождем.

В такую погоду самое разумное — лечь и вздремнуть. Что Жаккетта и сделала.

Проснулась она оттого, что кто-то яростно тряс ее за плечи.

«Опять началось!» — подумала Жаккетта и потянулась за предусмотрительно поставленным рядом подсвечником.

Но это была Жанна.

— Вставай, ведьма! — как последняя прачка, орала она, забыв про все хорошие манеры. — Ты что натворила?!

Жаккетта открыла глаза.

Лицо Жанны было покрыто яркой сыпью, нос опух и покраснел.

На взгляд Жаккетты, результат был просто великолепным. Теперь госпожа смело могла рассчитывать на полную потерю интереса к себе со стороны Волчьего Солнышка.

Ни один мужчина в здравом уме и твердой памяти не польстился бы на женщину с такой толстой красной мордой!

А что еще требовалось?

— Чем я вам опять не угодила? — недовольно спросила она.

— Да ты что, с ума сошла? — опять чуть не плакала Жанна, тыча в свое изображение в зеркале. — Я же теперь похожа… похожа…

— А что вы хотели? — ядовито спросила Жаккетта, злая со сна. — Только так можно отпугнуть от вас Волчье Солнышко. Я другого способа не знаю.

— И долго так будет? — с ужасом спросила Жанна, осторожно трогая пальцем щеку.

— Будете регулярно нюхать — достаточно долго.

Жаккетта никак не могла понять, что же так расстраивает госпожу.

— Можно, конечно, еще намазать вас какой-нибудь вонючей гадостью, чтобы вы благоухали, как отхожее место, но виконт хитрый, он вас вымоет. А так — не придерешься. Теперь он в вашу сторону и не посмотрит.

— Теперь никто в мою сторону не посмотрит! — воскликнула Жанна и, закрыв ладонями лицо, в слезах убежала.

«С таким лицом нельзя ездить на прогулки! — с отчаянием думала она. — Лучше умереть! Ну почему все так отвратительно?»

Жаккетта, глядя вслед убегающей Жанне, недоуменно пожала плечами.

У госпожи всегда все так сложно…

Она махнула рукой и опять нырнула в россыпь подушек на «восточном» ложе.

Уже засыпая, Жаккетта подумала: уметь бы превращаться в птицу, раз — и улетела бы куда глаза глядят, подальше отсюда, от всех этих странных людей.

Заснула Жаккетта одна, а вот проснулась в теплой компании.

Под ее одеялом, тесно прижавшись к ней, лежал Волчье Солнышко.

Рука, которую он положил Жаккетте на грудь, была перевязана.

«Может, его еще раз укусить?» — подумала Жаккетта.

Мало того что рука виконта припечатала ее грудь, так еще и его тяжелая, густо заросшая жесткими волосами нога бесцеремонно покоилась на ее бедрах, словно другого места найти было нельзя!

Памятуя о пальцах на своей шее, Жаккетта бесцеремонно пихнула Волчье Солнышко локтем.

— Господин виконт, я боюсь спать рядом с вами, катитесь отсюда!

Волчье Солнышко чуть поднял веки, глаза у него были мутные и добрые.

— Тебе нечего бояться, моя маленькая Нарджис… — пробормотал он. — Ты такая теплая…

И заснул опять.

Жаккетта прикинула и так, и этак, получалось, что лежать и напряженно ждать развития событий ей совсем не хотелось.

Встать и бодрствовать рядом с безмятежно сопящим виконтом тоже обидно: он сейчас выспится всласть, а потом начнет ночью куролесить.

А она, мало того что ночью должна быть начеку, так еще и сейчас спать не моги?! Дудки!

Жаккетта положилась на свою счастливую звезду, решила, что через часок проверит, жива ли еще, скинула с себя согнутую ногу виконта, повернулась к нему спиной, поправила обнимающую ее грудь руку и тоже заснула.

Низкие тучи наконец прорвало, и они засочились дождем.

Дождь серой кисеей прикрыл Шатолу, шумел по крышам, скребся в окна.

«И почему осенний дождь такой унылый?» — думала во сне Жаккетта.

За стеной смотрела на себя в зеркало и морально мучилась Жанна.

Проснулась Жаккетта часа через три, вполне живая и еще не придушенная.

Проснулась лежа на животе, придавленная сверху чем-то тяжелым.

Повернув голову, Жаккетта посмотрела, что это там с ней. Виконт сладко спал, используя ее пышную попу в качестве подушки.

«Ну и ладно!» — подумала Жаккетта: ведь если Волчье Солнышко пристроил голову на чью-то попу, шансы, что он сразу дотянется до шеи владелицы этой попы, невелики.

И Жаккетта опять задремала, засунув руки под подушку, туда, где было прохладнее.

С одной стороны дел, конечно, невпроворот: яд сам по себе не сделается, надо бы проверить сундук, в котором спрятаны продукты, вдруг что-то испортилось, да мало ли что еще, а с другой — так сладко подремать в сырую погоду, пусть и в компании с человеком, которого, возможно, придется отравить.

А почему она не чувствует при этом себя великой грешницей, Жаккетта и сама не знала…

Вечером в Шатолу царил переполох.

Не так уж часто в замок попадали гости, которых и не ждали, и не звали.

Дождь к ночи разошелся и принялся лить как из ведра. И под этим сизым секущим дождем в замок решительно, словно в собственное владение, въехал всадник в сопровождении четырех спутников.

Манеры его были надменны и независимы, одежда богата, оружие достойно и манер, и одежды.

Поскольку вид его был слишком важен, чтобы просто указать ему на дверь, а немногочисленная свита не внушала опасений, что всадник сможет причинить владельцу Шатолу какой-либо вред, незнакомец получил доступ в сердце Волчьего замка.

Поднятый с уютной попы Жаккетты слугой, заспанный виконт велел принять гостей и определить на ночлег. А сам отправился в свои покои переодеваться.

Жаккетта немного повалялась и решила, что пора вставать — ночь уже скоро.

Жанна к этому моменту немного пришла в себя: за день пятна на лице исчезли, прыщи уменьшились до такого размера, когда их можно замазать белилами.

И теперь она никак не могла решить — нюхать ей опять гадость, намешанную Жаккеттой, или не нюхать?

Что страшнее, спать с Волчьим Солнышком или видеть в зеркале изменившееся лицо?

Жанна решила, что лучше уж спать…

Волчье Солнышко рассудил так: раз уж гостя впустили, придется кормить при музыкантах и с обществом.

Жанна и Жаккетта получили распоряжение прибыть на ужин в европейских платьях.

Госпоже Нарджис — дополнительное распоряжение прикрыть грудь кружевной косынкой. Косынка прилагалась.

Жаккетта с недоумением ее покрутила, гадая, какой уголок головы испортился у Волчьего Солнышко в этот раз. И решила в точности исполнить поручение господина и повелителя.

В соседней комнате Жанна накладывала на лицо третий слой белил, не желая позориться перед незнакомым гостем.

Кавалеры уже сидели за столом, когда появились дамы.

Жанна двигалась в полумраке зала словно белолицый призрак, отрешенно взирающий на этот мир из «оттуда». С белилами она немного перестаралась.

Жаккетта добросовестно прикрыла грудь легкой кружевной косынкой. Зато кроме этой косынки на груди практически ничего не было, платье делало слабые попытки уцепиться своими краями за круглые тугие полушария, но безнадежно скатывалось вниз. (Нужного эффекта Жаккетта добилась тем, что напихала в вырез дополнительно ветоши.)

Скромно потупясь, она плыла вслед за госпожой Жанной, всем своим видом говоря: «Да, я красивая, но что я могу поделать?»

Приблизившись к столу, Жаккетта первым делом пробежала глазами по стоящим там блюдам, а затем подняла невинные синие очи и уставилась на виконта.

— Вот и дамы оказали нам честь, присоединившись к нашему обществу…

Волчье Солнышко демарш Жаккетты оценил, но пока ярости волю не давал.

— Госпожа Нарджис во всей красе, госпожа Жанна, как всегда, божественно прекрасная. Милые дамы, позвольте представить вам нашего гостя, он прибыл издалека. Господин де Сен-Лоран из Ливии, прошу любить и жаловать.

Жанна как-то странно, с всхлипом, вздохнула.

Жаккетта соизволила наконец взглянуть на гостя.

В нужном месте и в нужное время сидел как ни в чем не бывало за столом у виконта рыжий пират.

Сидел и одобрительно рассматривал выставленный Жаккеттой напоказ роскошный бюст.

Только борода у рыжего, оказывается, росла темная.

— Мы рады приезду нового человека, — невозмутимо заявила Жаккетта. — В Шатолу так одиноко, хотя господин виконт изо всех сил старается развеселить нас, не жалея на это ни времени, ни воображения.

И решительно села на свое место.

Далее ужин проходил в немногословной атмосфере.

Виконт гостя разговорами не развлекал, предпочитая есть и задумчиво посматривать на собравшуюся в его зале троицу.

Рыжий, бородатый и сам на себя непохожий, был одет в арабские одежды и вел себя как подобает мужчине с Востока, то есть был спокоен и немногословен. В рамках нового образа он орудовал кинжалом вместо вилки и ел блюда в том порядке, в каком хотел, а не в каком полагается.

У Жанны глаза были так удивленно распахнуты, словно она столкнулась с чудом. Она тоже не произнесла ни слова, но, в отличие от прежних совместных трапез с виконтом, ела охотно, старательно не глядя ни на хозяина Шатолу, ни на гостя.

Жаккетте же было так хорошо, что ей даже казалось удивительным, почему никто не замечает, как от избытка чувств у нее только пар из ушей не идет.

Какая-то странная слабость и истома охватили ее, такая бывает утром после хорошего сна, когда хочется потянуться и стряхнуть сладкое оцепенение.

А внутри бешено скакало множество горячих шариков, ударявших в руки и ноги, сразу ставшие тяжелыми, в голову, затуманившуюся, как от вина.

Главной задачей Жаккетты в этот ужин было сдержать глупую, счастливую улыбку, неудержимо растягивающую губы.

Сердце стучало так, что его стук отдавался в каждом пальце.

Дождь не прекратился, по полу мягко кралась сырость, ее отгоняли к стенам волны жара из камина.

Что-то ненавязчиво пиликали музыканты, музыка была дождливая и жалобная, вполне в духе Шатолу.

Ярко, но мягко светили хорошие восковые свечи. Четыре фигуры сидели за достойным и двадцати человек столом. И молчали.

— Чем вызван ваш визит в Шатолу? — не выдержала в конце концов отсутствия слов Жанна.

— Причину своего визита господин де Сен-Лоран объявит нам завтра, — сказал виконт. — Таково его желание, а наш долг — повиноваться желаниям гостей.

Рыжий молча кивнул.

Ничего больше спросить Жанна не решилась, и тишина вернулась в зал.

Когда ужин был окончен, все вежливо распрощались друг с другом и церемонно разошлись.

Жаккетту по выходе из зала поймал слуга и завернул в покои виконта.

Жаккетта поняла, что придется расплачиваться за косынку.

Это ее ничуть не испугало.

Рыжий вернулся!!!

Что там косынка!

Теперь Жаккетта могла и горы свернуть.

Она решила проучить Волчье Солнышко, показав ему восточный темперамент, и, по возможности, вымотать его самым доступным ей способом.

На громадной темной кровати в мрачной спальне виконта резко белело два обнаженных тела.

Ничуть не заботясь о звукоизоляции, Жаккетта вопила, словно ее режут, вздыхала и стонала.

— Глубже, глубже! — хрипло требовала она между стонами, вдавливая в себя Волчье Солнышко. — Ты входишь в меня, как кинжал в ножны… Ой, ты достал до дна, я сейчас умру!..

«Слушай, сволочь, слушай! — злорадно думала она, из-под полуопущенных длинных ресниц наблюдая за кавалером. — Где ты еще такое услышишь!»

Процесс не перестал быть скучным и неприятным, но зато хоть на виконта смотреть было интересно.

Он, похоже, принял все за чистую монету…

Погребенная под долговязым костлявым виконтом Жаккетта с яростным наслаждением врезалась в его спину острыми ногтями, изображая неистовую страсть.

«Какое счастье, что он длинный! — думала она, извлекая из своих голосовых связок немыслимые звуки. — В таком положении он не может меня целовать!» — и посылала свое тело вверх, словно нападая на Волчье Солнышко, а не отдаваясь ему.

«Ты можешь достать мне своим кинжалом до горла, — думала Жаккетта, — ты думаешь, что полностью овладел мной, а я все равно не твоя, даже больше в этот момент, чем в другие! Дурак ты, виконт! Если твое тело погружается в мое, это еще ни о чем не говорит, надо, чтобы души соприкасались и от этого хотелось и стонать, и кричать, и плакать, захлебываясь от счастья и любви!»

— Глубже! Глубже! Глубже! — во весь голос кричала она. — Еще! Еще! Еще!

Излишне говорить, что в эту ночь гоняться за Жаккеттой и выяснять, кто такой Жан, сил у виконта не было.

Их хватило лишь на то, чтобы забиться в угол кровати, натянуть на себя простыню и, время от времени дергая ногами, уснуть.

Утро следующего дня выдалось на редкость напряженным.

Напряженным не в смысле обилия дел, а в смысле атмосферы, нависшей над Шатолу.

Волчье Солнышко, к полудню все-таки отошедший от страстных объятий обрадовавшейся появлению рыжего Жаккетты, устроил официальный прием по случаю прибытия гостя, на котором тот должен был сообщить цель своего визита.

Жанна и Жаккетта, усаженные в кресла рядом с виконтом, были единственными женщинами в зале.

Роль придворных исполняли оруженосцы и луветьеры, которые, похоже, не привыкли к подобным представлениям. Они стояли, сгруппировавшись небольшими кучками вдоль стен зала, и, похоже, не знали, как им себя вести. И собственно говоря, с какой целью их пригласили.

Просто слушать гостя? Крутить ему руки по окончании речи?

Четких указаний от хозяина не было.

Виконт выглядел хмурым и усталым.

«Ага! — торжествовала Жаккетта. — А еще гарем собрался заводить! Тебе и одной женщины слишком много! Повезло тебе, что меня украл, если бы госпожу Фатиму — не уйти бы тебе этой ночью живым!»

Она представила необъятную госпожу Фатиму, барахтающуюся на ложе в компании с длинным худощавым виконтом, и чуть не рассмеялась вслух.

Уж госпожа-то Фатима быстро привела бы Волчье Солнышко в божий вид!

Она, как истинная восточная женщина, умела всегда настоять на своем — не лаской, так ядом, не ядом, так джинном.

Будь госпожа Фатима в Шатолу на месте Жанны и Жаккетты, виконту пришлось бы думать о побеге!

Жаккетте стало совсем весело. Все-таки жизнь — страшно интересная вещь. И веселая, хотя временами и невыносимая.

Она скосила глаза на Жанну. Подавленное состояние госпожи ее волновало.

Страх перед хозяином Шатолу настолько сковывал Жанну, что она перестала бороться, и Жаккетте это очень не нравилось. Решительная и самостоятельная, пусть при этом злая и вредная, госпожа была ей больше по нраву, чем апатичная и безвольная.

Но похоже, с прибытием в замок рыжего Жанна немножко ожила. Ожиданием чуда по-прежнему были наполнены ее глаза.

Но вот наконец появился и рыжий в сопровождении своих людей.

В отличие от хозяина замка он, похоже, выспался и чувствовал себя прекрасно. И сразу взял быка за рога.

После витиеватого восточного приветствия рыжий пират заявил:

— Я прибыл к вам по поручению моего господина, могущественного шейха Али Мухаммед ибн Ибрагим ибн Хаим абу Бакр. Дамы, которые присутствуют здесь, его невольницы, и он хочет вернуть их обратно по праву господина. Он очень не любит разбрасываться женщинами.

Жанна и Жаккетта уставились друг на друга с легким ужасом.

Сказка, придуманная в Риме в недобрый час, стала явью.

С ума сойти!

Рыжий продолжал:

— Поскольку вашей вины в их исчезновении нет, господин шейх предлагает выкуп за этих дам. Он надеется встретить полное понимание с вашей стороны.

Виконт хмуро смотрел на рыжего.

Было непонятно, слушает ли он, а если и слушает, то слышит ли…

После довольно длительного молчания он сказал:

— Я обдумаю ваше предложение. Располагайтесь в Шатолу, как дома. Мои люди приложат все силы, чтобы ваше пребывание здесь не было скучным.

На этом прием завершился.

Недовольные тем, что взять под стражу гостя не понадобилось, люди виконта расходились.

Теперь они по-новому смотрели на девиц, доставленных хозяином в замок. Из просто хорошеньких женщин для развлечения виконта они превратились в женщин, за которых готовы платить деньги.

Жаккетта была готова поклясться, что в угрюмых взглядах теперь проскальзывало уважение к ним. Уважение, которого раньше не было.

«А может, и не к нам? — думала она. — К нашей стоимости?»

Похоже, времени на раздумье Волчье Солнышко жалеть не собирался.

Сразу после приема посол от загадочного шейха удалился в отведенные ему апартаменты, находящиеся в противоположном от покоев виконта и левого крыла конце здания.

Жанну и Жаккетту препроводили в их «маленькую Ливию», у входа встала стража.

Виконт, судя по добрым глазам, отправился вздремнуть.

Напряжение спало.

В том, что виконт их продаст, Жаккетта очень сомневалась. Дохлый номер. Не настолько он в здравом уме. И рыжий, похоже, в это не верит. Или верит?

День прошел никак, весь под впечатлением от заявления рыжего, а вот вечер принес кое-что.

За окном было темно.

Жаккетта услышала стук в окно. Услышала и перепугалась: учитывая любовь Волчьего Солнышка к прогулкам в неурочное время по не предназначенным для этой цели местам, стучать в окно мог и он.

Но в этот раз страхи оказались напрасны. Неведомыми путями преодолев длиннющее расстояние от своей комнаты до «Малой Ливии», рыжий терпеливо ждал за окном, когда его впустят.

Жаккетта не удивилась сему героическому поступку: в ее глазах рыжий был способен на все — что там какие-то окна!

Она распахнула створки и помогла ему проникнуть вовнутрь.

— Боже мой! — сказал рыжий вместо приветствия. — Какой дурак подпилил ножки у твоей кровати?

— По приказу виконта ей придали восточный вид… — объяснила Жаккетта. — Здравствуй…

— Здравствуй, здравствуй. — Рыжий закрыл окно. — Ну что, маленькая, ты ждала меня все это время?

— Нет, — честно сказала Жаккетта. — Чего тебя зря ждать.

— А вспоминала?

— Вспоминала.

— Ну, хоть на этом спасибо, — подытожил рыжий. — Правдивые девицы сейчас так редки.

Жаккетта обиделась.

— Ну и на здоровье. Тут вообще не до тебя было. Можно подумать, ты обо мне вспоминал.

— Вспоминал! — Глаза рыжего хитро блеснули. — Даже с другими красавицами не общался, пара случаев не в счет!

— Не ври! — взвилась Жаккетта.

— Не вру! — просто светился от лукавства рыжий.

— А ну мотай отсюда! — решительно заявила Жаккетта и распахнула створки.

— Ну, я иду… — пригрозил рыжий.

— Вот и иди! — посоветовала Жаккетта.

— Уже ушел…

— Иди, иди, не оглядывайся!

Рыжий исчез за окном.

Жаккетта, выдерживая марку, не стала выглядывать.

Только чутко вслушивалась: не упал бы по дороге, карнизы после дождя мокрые.

Прошло два часа.

Жаккетта меланхолично разбирала постель, готовясь ко сну и надеясь, что ночь будет тихой.

В окно опять постучали.

Слабо прикрытая створка распахнулась, и в комнате опять появился рыжий.

— Есть будешь? — встретила любимого теплыми, идущими из самой глубины души словами Жаккетта.

— Спасибо, маленькая, лучше сразу спать!

Рыжий вольготно расположился среди покрывал и подушек на ложе с подпиленными ножками.

— Хозяин Шатолу любит тебя больше, чем меня: твоя постель не в пример мягче. Иди сюда.

Умом понимая, что это полное безумие — заниматься тем, чем они сейчас займутся, при том, что Волчье Солнышко может появиться в любую минуту, Жаккетта все равно позволила рыжему себя увлечь.

Только попав в плен его рук, Жаккетта поняла, как же она соскучилась. Она прижалась щекой к его щеке и потерлась о жесткую бородку.

Рыжий гладил ее лицо, водил пальцами по бровям, опущенным векам, крыльям носа и губам, и Жаккетта уплывала неизвестно куда. Волосы рыжего напитались запахом дыма костра. И еще — немного восточными благовониями. Слабо-слабо, как отдаленный отзвук Того Берега Моря.

Он ничего не говорил, но ничего говорить и не требовалось. Опять время летело в тартарары…

В дверь задолбили.

Ум Жаккетту не подвел, хотя его рекомендациями и не воспользовались. За дверью томился в ожидании Волчье Солнышко.

Вернее не томился, а бесновался.

— В чем дело, Нарджис? — орал он, бухая кулаком в дверь. — Почему вы не открываете?

Жаккетта не открывала по одной простой причине: рыжий надевал штаны.

— Не орите на всю округу, господин виконт! — крикнула она. — Я же не могу разорваться!

— А чем вы так заняты? — взывал за дверью Волчье Солнышко.

— Я тапочки ищу! — сообщила Жаккетта, закрывая за рыжим окно.

Волчье Солнышко ворвался в отпертую дверь весь в претензиях.

— А собственно говоря, почему вы, драгоценная госпожа Нарджис, изволите запираться?!

— По привычке! — отрезала Жаккетта.

Виконт подозрительно оглядел комнату.

— И почему потребовалось столько времени, чтобы отпереть дверь? — допытывался он с видом королевского прокурора.

— А я не слышала вашего стука… — зевнула во весь рот завернутая в одеяло Жаккетта. — Мне снилось, что меня посетил мой дорогой господин шейх и принес мне, как он это обычно делал, в подарок золотые браслеты. И будто мы сидели с ним у фонтана в тени виноградных плетей и вкушали сла-а… (Жаккетта зевнула еще раз) сладкий шербет, а рядом стучали молотками плотники, воздвигая беседку для наших встреч с господином на свежем воздухе. А вы меня бессовестно вырвали из такого хорошего сна. Из-за вас я даже не успела примерить подаренные браслеты. Почему вы не пристаете к госпоже Жанне так же часто, как ко мне?

— Госпожа Жанна получает ровно столько моего внимания, сколько нужно! — принялся раскачиваться с носков на пятки и обратно виконт.

— Садитесь! — великодушно разрешила Жаккетта. — В ногах правды нет.

И снова зевнула.

— Драгоценная госпожа Нарджис, вы вывихнете себе челюсть! — заявил Волчье Солнышко и так же резко, как ворвался, удалился.

Жаккетта пожала плечами и вернулась в хранящую тепло рыжего постель.

Утром явился отряд слуг. Жаккетта спросонья увидела, как они сняли дверь, и решила, что ей все приснилось.

Но дверь по приказанию виконта и правда сняли.

Жаккетта демонстративно повесила на голый проем одеяло. Это был единственный протест, который она была в состоянии выразить.

Пока было неясно, что там думает в отношении продажи пленниц Волчье Солнышко.

Сталкивались ли в его безумной душе возможность неплохо заработать и нежелание расстаться с девушками?

Или он был озабочен вычислением суммы, которая возместит горечь расставания с жемчужинами его маленького гарема?

Или он готовился выпереть вон неожиданного посла?

Распорядок жизни в замке пока, во всяком случае, не изменился.

Жанна раз пятьдесят осмотрела себя в зеркало в поисках незамеченных огрехов, но все было безупречно.

От прыщей не осталось и следа, волосы ей Жаккетта заплела в высокий, перевитый косами узел, платье сидело отлично.

Можно было отправляться на прогулку.

Жаккетта тоже была готова.

Они спустились вниз, но оруженосец, как обычно, их не ждал.

Вместо него около лошадей стоял один из луветьеров виконта.

— Жерар просит его извинить… — сказал хмурый охотник. — Но пока он занят по поручению хозяина. Его послали в деревню.

Жанна расстроилась.

— Он присоединится к вам чуть позже, а пока, если хотите, я буду сопровождать вас на прогулке. Когда Жерар закончит дела, он меня сменит.

— А как он нас найдет? — удивилась Жаккетта.

— А он сразу из деревни поедет к кривому дубу, — объяснил луветьер. — Там мы с ним и встретимся. Но если хотите, можете его подождать.

Утро было светлым, а кто там знает, что взбредет в голову хозяину Шатолу.

Через час может все измениться.

— Хорошо, — сказала Жанна. — Поедем посмотрим, что за дуб такой кривой.

Прошедший дождь и постоянный ветер значительно проредили лес. Теперь уже не массивный свод нависал над ними, а вздымались легкие веточные арки с остатками листвы.

Путь к кривому дубу занял времени больше, чем предполагали Жанна и Жаккетта. В этих местах они с Жераром не катались.

Кривой дуб стоял особняком над лощиной, по которой тек ручей.

Оруженосца около него не было.

Девицы спешились. Жанна пошла к ручью попить воды, Жаккетта не захотела пачкать подол о влажную землю и осталась у дуба.

Ждать пришлось недолго.

Придерживая юбки, Жанна спустилась к воде, но не успела еще зачерпнуть холодной влаги, как услышала, что кто-то подъехал. Она обрадовалась и, забыв про воду, поспешила обратно.

Возле дуба Жерара не было.

Три мрачных луветьера из свиты виконта ждали там ее возвращения.

Жанне сразу расхотелось возвращаться, но человек, приведший их сюда, шагнул к ней и сказал:

— Госпожа, не убегайте, это бессмысленно.

Начало речи было жизнеутверждающим. Не стой он так близко, Жанна непременно поступила бы наперекор его совету.

— Мы пользуемся большим спросом в этих местах… — мрачно заметила Жаккетта, прислонившаяся к дубу и ковыряющая носком башмака слой палых листьев. — Ну-ка, господа, объясняйте, что это значит?!

— Волноваться вам совершенно не нужно, — довольно миролюбиво сказал охотник. — Ничего плохого с вами не будет.

— А что будет? Уточните, пожалуйста! — не поверила ему Жаккетта.

— Сейчас мы проедем в одно тихое место, где вам придется немного пожить.

— С какой целью?

— Пока посланец султана или кто там он есть, не выкупит вас у нас, — просто объяснил луветьер.

— У вас? — удивилась Жаккетта.

— У нас! — кивнул охотник. — Господин виконт вряд ли вернул бы вас этому приезжему господину даже за очень большие деньги. Но он человек со странностями, сами понимаете. А мы упустить возможность подзаработать не хотим. Приезжему господину, я думаю, все равно, у кого вас выкупать.

— Да вас же виконт потом со свету сживет! — удивилась Жаккетта. — Не боитесь?

— Не боимся. С хорошими деньгами можно избегнуть гнева короля, не то что виконта.

— Значит, оруженосец виконта не появится? — морщась, выговорила Жанна самый интересующий ее вопрос.

— Кто, Жерар? Да он ведать не ведает, хозяин его и правда в деревню послал по делу. Садитесь, дамы, в седла, ехать пора. Кстати, разрешите представить вам ваших спутников на ближайшие дни. Это Жан-Пьер, это Жан-Клод, а это Жан-Марк. Меня зовут Жан.

— Мы будем звать тебя Жан-Жан, — решила Жаккетта.

От кривого дуба их путь лежал к окраине болот.

Оказывается, там, где лес и болотистые места взаимно проникали друг в друга, образуя лесистые островки, заросшие кустарником низинки и скрытые под травяным покровом топи, притаилась полузаброшенная охотничья хижина, где и собирались четыре Жана держать девушек до выкупа.

Увидев ее, Жаккетта хмыкнула.

— Вам оно виднее, — заметила она, подъехав к Жан-Жану. — Но мне кажется, что виконт не такой уж дурак, чтобы не проверить все жилые места в округе. Значит, и сюда скоро нагрянет. Со своими знаменитыми ищейками, которые, кстати, небось не без вашей помощи натасканы. А?

— Госпожа как вас там! — нелюбезно отозвался Жан-Жан. — Я же не учу вас юбки шить! Ваше дело — сидеть тихо и ждать.

— Зовите меня госпожа Нарджис, — спокойно сказала Жаккетта. — Нарджис — цветочек такой. Я же не о себе тревожусь. Мне вас жалко. Не хотите говорить — и не надо.

Они спешились у хижины.

Хижина была сложена из толстых бревен, углублена в землю на один венец и подозрительно смотрела на болото из-под нависшей крыши маленькими прорубями окон.

Внутри был сложен открытый очаг, дым выходил через окна и дверь. Кроме очага в хижине имелось ложе, сбитое из жердей, на которые были накиданы охапки сухой травы, сверху покрытые шкурами. Несколько кругляков, расставленных вокруг очага, исполняли роль сидений, а по стенам были набиты широкие доски-полки, предохраняющие находящихся у стены от попадания сажи за шиворот.

— Как же тут жить? — ужаснулась Жанна, заглядывая в черное чрево хижины.

— Очень просто, — буркнул один из Жанов, кажется Жан-Пьер, а может, Жан-Марк. — Некоторые всю жизнь так живут, да не одни, а с оравой ребятишек.

— А как здесь готовить? — задала практический вопрос Жаккетта, осторожно входя в хижину.

— На улице, — бросил луветьер и сбежал от чересчур болтливых девиц к лошадям.

— Представляю, какая суматоха в замке… — задумчиво сказала Жаккетта, наблюдая через дверной проем, как о чем-то горячо спорят охотники.

Жанна села на край ложа и замерла там в напряженной позе. На ее чистое платье спланировал с потолка комочек сажи.

Наступила ночь.

У Жаккетты было такое чувство, что ее спина здоровается с каждой жердью ложа отдельно.

Она даже пожалела съежившуюся рядом госпожу: мало того что та, наверное, своей худой спиной еще ярче чувствует прелесть походной постели, так небось еще и мается, что прическа зря пропала, не увидел ее Жерар, не оценил…

— Ты спишь? — шепнула Жанна.

— Нет, — коротко ответила Жаккетта.

В хижине-полуземлянке было темно, робкий свет луны не первой молодости сквозь узкие прорези окон почти не проникал. Дверь была закрыта.

— Я ему нравлюсь? — спросила вдруг Жанна.

— Нравитесь, — не удивилась вопросу Жаккетта.

— Я его старше…

— Эка невидаль. Вы так говорите, словно вам сто, а ему шестнадцать.

— Так ему, наверное, и не больше… — выдохнула Жанна.

— Ну и вам не сто! — мудро сказала Жаккетта.

— Но он же совсем мальчишка… — не то убеждала себя, не то пыталась убедить Жаккетту Жанна.

— Ошибаетесь… — положила руку под голову Жаккетта. — Он уже человек. Какой сейчас — таким и будет. Не забивайте себе голову глупостями. Обожглись раз — ну и что теперь? Всю жизнь шарахаться?

— Много ты знаешь! — обиделась Жанна.

— Да уж побольше вашего! — улыбнулась Жаккетта.

— А ты бы на моем месте как поступила?

— Э-э, госпожа Жанна, вы нас не сравнивайте. У вас свое место, у меня свое. Вам господа руки целовали да стихи писали, а мне юбку без разговоров задирали… — вздохнула Жаккетта. — Потому и видим мы мир по-разному.

Жанна лежала молча.

Потом вдруг приподнялась на локте и спросила:

— Но тогда я должна быть веселая, а ты печальная, почему же все получается наоборот?..

Задремавшая было Жаккетта проснулась.

— А-а, это… Нет, все идет правильно. Вы графиня, у вас и запросы королевские, а я, как вы говорите, в коровнике росла. Вот и радуюсь всему, что радует. Мы с вами по-разному сравниваем.

— Но я не могу не быть мной, — возмутилась Жанна. — Я с рождения знаю, кто я. Как я могу поступиться своими правами?

— Кто же спорит… — осторожно зевнула Жаккетта.

— И рыжий почему-то к тебе приставать стал! — совсем уж вредным, обиженным голосом сказала Жанна. — А мне вообще ничего…

— Так у вас на лице было написано: отстаньте от меня все, я на Кипр спешу! — хмыкнула Жаккетта.

— Ну после Кипра мог… — жалобно протянула Жанна. — Вы там лизались, а я одна да одна…

— Вам он не компания! — решительно отрезала Жаккетта. — Он пират, а вы графиня, сами подумайте!

— Да-а-а, тебе можно, а мне нет! — заныла Жанна. — И виконт к тебе больше благоволит…

Жанне вдруг стало жалко-жалко себя.

Жизнь, решила она, окончательно не удалась, надежды на что-то радостное впереди рухнули. Любви нет, а все мужчины подонки.

— Госпожа Жанна, вы устали… — дипломатично заметила Жаккетта. — Вы думаете, было бы лучше, если бы дело обстояло наоборот? То прыщи на морде вызывали, то не благоволит. Давайте спать, кто знает, что там дальше будет?

Особой веры в завтрашний день у нее не было. Была в послезавтрашний.

— Дамы не говорят «морды», запомни, это неприлично! — нравоучительно сказала Жанна и заснула.

Долго поспать им не удалось, а пробуждение было куда более страшным, чем засыпание.

Проснулись Жанна и Жаккетта практически одновременно, сами не зная почему.

Почему — выяснилось тут же: их жилище горело, подожженное снаружи.

«Дверь закрыта!» — промелькнуло в голове у Жаккетты, и она кинулась к двери.

Ясновидцем быть плохо. Дверь действительно не открывалась. Похоже, ее подперли снаружи.

В оконца ничего не было видно, кроме наваленных до крыши и подожженных ветвей. Через отверстия в хижину валил удушающий дым.

Жаккетта отчаянно бросалась на дверь, пытаясь как-то выбить ее, но понимала, что это бесполезно. Они были намертво заперты в хижине и обложены со всех сторон пылающим хворостом.

Когда Жанна поняла, что дверь им не открыть, села на кругляк у очага, закрыла глаза и заткнула уши.

Она словно со стороны видела, как занимаются пламенем бревна, пылает, трещит деревянный сруб, и потом только груда подергивающихся пеплом углей обозначит то место, где окончилась их жизнь.

Жанна начала тихо молиться, прося Пресвятую Деву послать недолгий и немучительный конец.

Жаккетта была занята почти тем же. Правда, не обременяя Деву Марию мольбами, она думала, что же будет в самом ближайшем будущем. Получалось, что лучше всего забраться повыше и задохнуться в дыму и угаре, чтобы огонь палил уже неживое тело.

Но заставить себя встать на ложе, поближе к дыму, Жаккетта не могла.

Кляня свою слабость на все корки, она села на полу рядом с Жанной. Глаза уже щипало, и в горле было совсем сухо.

«Ну почему так! — думала горько Жаккетта. — Вот что не хотелось, так это сгореть, очень уж больно будет! Ну не хочу я!!!»

Снаружи, в недостижимом мире прохладного чистого воздуха, что-то вершилось.

Слышались крики, гам. Кому-то было не все равно, что девушки заживо горят в охотничьей хижине.

Раздались глухие удары, звуки проклятий.

Дверь открылась, и в жаркое нутро полуземлянки влетел Волчье Солнышко.

Схватив под мышки лежащую на полу Жаккетту, он рывками подтащил ее к двери и передал своим людям, затем вытащил Жанну.

Девицы уже наглотались дыма и чувствовали себя не вполне живыми.

Волчье Солнышко сбросил их на попечение оруженосца, а сам кинулся творить дальше суд и расправу.

Как оказалось, план у четырех Жанов был хороший, и убежище они подобрали надежное, одного только не учли… Их сдали свои же.

Когда выяснилось, что девушки уехали на прогулку в сопровождении совсем не оруженосца, а затем пропали, не только Волчье Солнышко понял, что кто-то из его людей хочет подзаработать за счет хозяина.

Поняли и остальные луветьеры. Зависть к чужой сообразительности в нескольких человеках возобладала, поэтому они сразу вычислили, где в округе можно спрятать пленниц.

Волчье Солнышко, поставив усиленный наряд охраны к гостям с Востока, кинулся в погоню.

Такой прыти от хозяина четверка Жанов не ожидала. Теперь речь шла не о деньгах, а о жизни. Поэтому они подожгли хижину со спящими девушками и бросились уходить болотными тропами, надеясь, что виконт задержится у пылающего домика, спасая пленниц.

В целом расчет был верен.

Жан-Пьер, Жан-Клод и Жан-Марк ушли.

А вот Жан-Жану не повезло, его догнали.

Виконт с охотниками умчался дальше в болота.

На лесистом бугре остались лошади, полузадохнувшиеся девицы и оруженосец.

Жаккетте было очень плохо. Первым делом Жерар напоил девушек водой, после этого ее вырвало.

Жанне было не лучше, но она крепилась: ведь перепуганный оруженосец, подхватив ее на руки, носил по поляне кругами, чуть не бежал, как молодой сохатый, не замечая встречающихся на пути кустов, ям и кочек, и умолял не умирать.

Жанна летела на его руках над миром, юбка цеплялась за кусты, по горячему, чуть ли не спекшемуся лицу скользили потоки ночного воздуха, щека чувствовала жесткое сукно куртки оруженосца, а голос Жерара становился все отчаянней.

Жанна испытывала чудовищную смесь чувств: на нее попеременно то накатывало состояние абсолютного, полного, невозможного блаженства, то подкатывалась к горлу сильнейшая тошнота, омерзением отдаваясь во всем теле.

— Не умирайте, госпожа Жанна! — молил ее оруженосец.

— Хорошо… — выдавила из себя Жанна. — Я не умру, но это только ради вас, Жерар…

— Правда? — с ликованием воскликнул оруженосец и закружился вместе с ней.

Вот это он сделал зря. Движение вперед Жанна еще переживала, но вот вращение сразу вызвало резкий приступ тошноты.

— Жерар, прошу вас, положите меня где-нибудь в кустах! — взмолилась Жанна. — Меня сейчас вырвет!

— Хорошо, госпожа Жанна, — вздохнул Жерар и совсем по-детски сокрушенно добавил: — Только потом хозяин вряд ли разрешит взять вас на руки…

Жанна из последних сил боролась с рвотой, во рту было уже кисло, челюсти сводило, но она сказала:

— Ничего, ему сейчас не до этого. И вообще пошлите его к дьяволу. Если вы вытащите меня из этого замка, то сможете носить на руках, сколько вам заблагорассудится.

Жерар опустил ее на землю, и очень вовремя. Жанну основательно выполоскало.

Тошнота прекратилась, зато теперь Жанну стал бить сильный озноб. Она коснулась рукой волос и с отчаянием отдернула руку: волосы были покрыты жирной, липкой сажей.

Жерар опять подхватил ее на руки и понес к лошадям, чтобы закутать там в плащ.

Стуча зубами, Жанна прижималась к нему и с ужасом представляла, какая она сейчас страшная в измазанном помятом платье, с растрепанными, покрытыми сажей волосами, испачканным лицом, с горечью во рту после рвоты.

И оруженосец наверняка возится с ней только из жалости.

А Жерар, выбрав самую длинную дорогу в мире, нес драгоценную ношу и даже не замечал тех ужасов, от которых сейчас страдала Жанна. Для него в этот момент она была еще прекрасней, чем всегда, потому что была рядом.

— Вы не шутите, госпожа Жанна? — вдруг остановился и спросил он. — Про то, что если вы будете не в Шатолу?

— Не шучу… — вздохнула Жанна.

— Я… вы… и… — никак не мог выговорить Жерар и, сбившись с прямого пути, принялся носить ее вокруг громадного куста. Нужных слов не было, все они словно испарились.

— Да, Жерар, — сказала Жанна. — Именно. Вы мне дороги, и вы мне нужны. Нужна ли я вам — думайте сами.

— Да-а! — шепотом крикнул Жерар.

— Переговорите незаметно с рыжим, — опустив веки, устало сказала Жанна. — И не бойтесь, ему нужна только Жа… Нарджис. Но будьте осторожны, иначе погубите и себя, и меня. Хорошо?

— Я люблю вас! — дал согласие на содействие в побеге Жерар.

На осколках разоблаченного заговора вырастал новый.

Жаккетта была предоставлена самой себе.

Свободных рук, чтобы и ее проветрить над полянкой, не нашлось.

Сильно болела голова, и горело лицо. Руки тоже. Хотелось окунуться во влажную прохладу.

Где ползком, где на четвереньках, Жаккетта добралась до болота. Она засунула ладошки прямо в мокрый мох и ткнулась туда же лицом. Лежать было хорошо, мох словно вытягивал боль. Постепенно голова становилась ясной.

Жаккетта вспомнила, как ворвался Волчье Солнышко в их огненный склеп и выдернул ее оттуда. Спас, получается, как ни крути. Вот паразит, не мог кого-нибудь из людей послать, сам полез! Мучайся теперь в растрепанных чувствах.

«Ладно, — решила про себя Жаккетта. — Если это будет возможным, не буду его травить ядом, пусть живет».

И она еще глубже засунула руки в мох.

Тем временем люди виконта выволокли Жан-Жана из болота к хижине.

Суд Волчьего Солнышка был молниеносным.

— Что сделал, то и получи! — коротко сказал он.

Связанного луветьера закинули в горящую хижину на место Жанны и Жаккетты.

Волчье Солнышко сам закрыл и подпер дверь. Затем выразительно осмотрел своих людей и сказал:

— Домой!

Жаккетте стало понятно, какими методами виконт достигал послушания от слуг.

Отряд покинул островок среди болот, оставив там большой, жарко пылающий костер.

Начало светать.

В Шатолу воцарилось настороженное равновесие.

Виконт прекрасно знал, что его охотники хотели сговориться с восточными гостями и продать пленниц, но никаких репрессий не предпринял — пока, во всяком случае. Даже караулы у их дверей снял, когда вернулся с болота.

Девицы отлеживались в «Малой Ливии», пытаясь забыть пережитый кошмар.

Неизвестно как, но рыжему удалось убедить виконта дать разрешение на визит к дамам.

Рыжий объяснил свое желание гениально просто: он, мол, хочет убедиться, что пережитое не нанесло собственности шейха существенного ущерба.

Виконт продолжал вести странную политику, прямого ответа, продаст или нет, не давал, но и встрече не стал препятствовать. При условии присутствия себя на этом визите.

Рыжий условия принял, бороду расчесал, и два уважаемых в своих кругах человека плечом к плечу заявились в «Малую Ливию».

Жанна и Жаккетта встречали их в центральном зале, полулежа на том самом ложе, где имел обыкновение общаться с ними Волчье Солнышко.

Лица их были насторожены: от визита они ждали больше неприятностей, чем пользы.

Окна были затенены, свет давал громадный камин и ряд свечей. Так велел человек, назвавший себя лекарем, который нашелся в Шатолу. По его мнению, солнечный свет для девиц был сейчас крайне, просто смертельно вреден.

Ни Жанне, ни Жаккетте это не нравилось. Они предпочли бы сейчас видеть самое яркое солнце или серый полумрак в открытом окне, чем темень по углам и огонь камина, очень живо напоминающие им пережитые напасти.

Волчье Солнышко подвел гостя к дамам.

— Счастлив безмерно, что вижу вас живыми! Воистину это счастье не только для меня, верного слуги своего повелителя, но и счастье для повелителя, любящего, чтобы тела его птичек были в полном порядке, — невозмутимо заявил рыжий, склоняясь перед ложем в поклоне.

— Такое усердие в делах своего господина поистине достойно восхищения, — насмешливо заметил Волчье Солнышко. — Если бы мои люди так же пеклись о моем счастье, сегодняшний визит и не понадобился бы.

— Обратите их в ислам, — посоветовал рыжий.

— Вы думаете, поможет? — серьезно спросил Волчье Солнышко. — Я поразмыслю. А вы какой веры придерживаетесь?

— Меня родила христианка-мама от христианина-папы, и мне это пока не мешало, — заявил рыжий. — Но, возможно, к концу жизни я стану на перепутье. Видите ли, мне больше нравится рай моих мусульманских друзей. Там, по крайней мере, выпивка и женщины присутствуют легально, причем, по уверениям сведущих людей, все это самого высокого качества. А в нашем раю слишком уж все бесполо, я слабо представляю себя с арфой в руках на всеобщей спевке.

— За раздумьями о выборе рая не пропустите, собственно, сам момент отправки туда, — заметил Волчье Солнышко. — А то выбора не будет.

— О, не волнуйтесь, выбирать я собираюсь в глубокой старости, когда прежние грехи будут замолены и окуплены, а на новые сил не останется. А если это печальное событие произойдет раньше, то рая мне не светит, а ад и тут и там практически одинаков. Так что я не прогадаю при любом раскладе, — лучезарно улыбнулся рыжий.

Пока мужчины пикировались, девицы, молча лежавшие среди подушек, одновременно, как по команде, переводили взгляды то на одного, то на другого визитера.

Наконец рыжий вспомнил о цели визита.

— Солнцеподобная госпожа Нарджис! — сказал он. — Отворите ваши медоносные уста и сообщите посланцу вашего господина, что у вас все хорошо, дабы я мог услышать, не потерял ли ваш голос чистоту и ясность.

— Я чувствую себя не так плохо, как вчера, — хрипло сказала Жаккетта.

Не успел рыжий высказать оценку чистоты и ясности ее голоса, как Волчье Солнышко ядовито заметил:

— Вот уж не понимаю, дорогой господин де Сен-Лоран, к чему вам это. Ведь, насколько я знаю, обязанности госпожи Нарджис состоят совсем не в том, чтобы читать вашему господину сказки на ночь. Вокальные данные госпожи Нарджис мне тоже хорошо известны, и поверить, что шейх терпел ее пение, я не могу.

— Господин шейх озабочен состоянием всей госпожи Нарджис целиком, — отпарировал рыжий. — И ему не все равно, каким голосом, чистым и звонким или сиплым и посаженным, будет шептать жемчужина его сердца сладкие слова любви.

— Вы говорите с таким знанием, словно являетесь евнухом при его гареме… — никак не мог успокоиться Волчье Солнышко.

— Я являюсь посланцем шейха и привык исполнять поручения на совесть! — отрезал рыжий. — Так принято в тех местах, где я живу. А теперь ваша очередь, госпожа Жанна, скажите мне, как вы себя чувствуете?

— Я больше чувствую себя никак, чем как, — кисло заявила Жанна.

— Ну, если в сладкие слова любви от госпожи Нарджис я еще могу поверить… — глядя в потолок, заявил Волчье Солнышко, — то какими клещами выдирал их ваш господин из госпожи Жанны, крайне интересно?!

— Господин шейх недаром обладает гаремом с множеством прелестниц, — безмятежно сообщил рыжий, — он может заставить плавиться от любви любую, самую холодную красавицу.

— Так, — внезапно сказал Волчье Солнышко. — Вынужден вас огорчить, но аудиенция завершена. Вы убедились, что хотя дамы чувствуют себя и не совсем хорошо, но пострадали они не сильно.

— Как скажете! — улыбнулся рыжий. — А у вас тут мило. Обстановка — как в турецкой бане. Очень живописно, очень…

Уничтожив так тремя фразами все старания виконта придать «Малой Ливии» настоящий восточный шик и отплатив за все колкости, рыжий удалился.

Виконт остался.

Он присел на край возвышения, вытянул ноги и спросил:

— Мои прелестные гурии, вы видели этого человека раньше?

— Мельком… — осторожно сказала Жаккетта, стараясь разместиться так, чтобы между ней и Волчьим Солнышком возвышалась гряда подушек.

— И чем же он занимался?

— Он выполнял очень ответственные поручения шейха, — сказала практически правду Жаккетта.

— То есть ваш господин пользуется его услугами в важных делах, несмотря на то, что он христианин. Странно…

Волчье Солнышко нашел достойное себя развлечение.

Обнажив кинжал, он втыкал его в ближайшую подушку, слушал треск пропарываемой ткани и с интересом разглядывал сочащиеся пером и пухом раны.

— Шейх пользовался услугами людей многих вер и народов, — как можно спокойнее сказала Жаккетта. — Господин, можно попросить вас, чтобы окна открыли? Как в склепе, ей-богу!

— Вы упорно не любите ночь! — Виконт погрузил кинжал в чрево подушки на все лезвие.

Жаккетта на всякий случай отодвинулась еще дальше, но упрямо заявила:

— Да, мы не любим ночь, а что в этом преступного? Мы к солнышку тянемся…

Нехорошая мысль, даже не мысль, мыслишка промелькнула у нее, что, пожалуй, не стоило бы перечить виконту, старательно дырявящему холодным оружием постельную утварь.

Не поменял бы он предмет, на котором упражняется…

Но с другой стороны, ему только волю дай, на шею сядет и ножки свесит. Эх, не припрятано поблизости какого-либо оружия, и подсвечники далеко. Подносом разве огреть…

— Разрешите, мы вернемся в свои покои, там теплее, — упрямо сказала Жаккетта.

Волчье Солнышко распотрошил подушку, и это его немного успокоило. К облегчению девиц, он убрал кинжал в ножны и миролюбиво сказал:

— Конечно, возвращайтесь. Восстанавливайте силы, мои птички. Пока я — ваш шейх, и вы мне нужны целыми и здоровыми.

Жанну и Жаккетту словно ветром сдуло.

Ведь рядом с Волчьим Солнышком никогда нельзя сказать, удастся ли сохранить целостность и здоровье в полном объеме.

Ночью со стороны окна опять появился рыжий и вызвал Жаккетту в покои Жанны на военный совет.

Общаться с ней в комнате с одеялом вместо двери он не стал.

— Ну что скажете, ненаглядные мои? — спросил рыжий.

— А что мы должны говорить? — удивилась Жанна. — Это мы ждем.

— Да, давай-ка рассказывай, — подтвердила Жаккетта. — Ты как в Шатолу очутился?

— Разве я не сказал при расставании, маленькая, что встреча неизбежна?

Рыжий без церемоний скинул обувь, забрался в постель и сгреб все подушки себе под спину.

Жанна и Жаккетта сидели в изножье ложа, Жаккетта в повседневном восточном костюме, Жанна в рубашке до пят, подтянув коленки к подбородку.

— Главное, теперь мы будем неразлучны и я буду поблизости, даже если ваш любезный хозяин вытурит меня отсюда, — заявил рыжий. — А вообще-то я рвался, чтобы предупредить тебя, красавица Нарджис, что не стоит брать в защитницы святую Варвару.

— Почему? — удивилась Жаккетта.

— Потому что она покровительствует воякам, сама понимаешь, твои горести ее не вдохновят. Для солдата подвернувшаяся женщина — законная радость, так что святая Варвара не стала бы ради тебя лишать своих ребятишек удовольствия. А какой святой ты сейчас молишься?

— Никакой… — удивленно сказала Жаккетта.

Она только сейчас осознала, что уже достаточно длительное время перестала молить святых об ограждении ее от приставаний мужчин.

— Почему?

Жаккетта задумалась. Почесала в затылке, поковыряла в носу.

— Так я теперь дама, — сказала она. — Во всяком случае, выделываюсь под даму по приказу госпожи Жанны. А к даме так просто не пристанешь, вот помощь святой и не требуется.

— Ну-ну… — только и заметил рыжий.

— Скажите же, господин Жан, как вы узнали, что мы в руках у безумца? — спросила Жанна.

— Да очень просто. Я двигался вашим же путем. Видите ли, когда я уладил свои дела на Кипре, то решил прокатиться до Родоса, тем более мне все равно надо было в ту сторону: узнать, как успешно добралась «Козочка» до места назначения и где теперь деньги, из которых определенная доля принадлежит и мне. Увы, выяснилось, что даже наше бегство с ее борта не спасло положения. Охотники догнали бедное судно, и тогда мой друг капитан сделал красивый жест, какой никогда бы в жизни не совершить ему, если бы не обстоятельства. Он аккуратно вытрусил все мешки с ценностями прямо в море с кормы «Козочки». Натурально, на виду у преследователей… Представляю, с каким плеском шлепались золотые монетки в воду! Я им восхищаюсь, особенно когда вспомню, каких усилий нам стоило эти средства собрать. Но этим он спас здоровье и себе, и своей команде, и своему судну.

— Как, вы хотите сказать, что те, кто гнались за ними, когда увидели все это, развернулись и поплыли обратно на Джербу? — воскликнула Жанна. — Да быть того не может! Они бы расплющили корабль только из чувства мести!

— Госпожа Жанна, не будьте ребенком! — попросил рыжий. — Все мы в том деле, куда случайно затянуло и вас, кто убегал и кто догонял, — представители одной корпорации. Какой, извините, смысл штурмовать «Козочку», нарываясь на неприятности, если там пусто? Месть слишком дорогое чувство для бедных пиратов, они выходят на промысел не ради высоких идей, а ради прибыли. И рискуют только тогда, когда это оправдано грядущими барышами. Здесь было чистое дело, никто ни к кому личных претензий не имел. Поскольку вас он за борт не спустил, а если бы вы были, спустил бы обязательно и значительно раньше денег, преследователи убедились, что «Козочка» чиста, как корзинка с рукоделием, а у команды остался самый ценный в мире капитал — их жизни, и оборонять они это добро будут не на шутку. Так что три капитана помахали друг другу и разошлись.

— А дальше? — словно слушая сказку, попросила Жаккетта.

— Дальше я решил узнать, куда же вас занесло. Хотя на Родосе мне жгло пятки, уж очень эти крестоносцы-иоанниты серьезные люди, но я узнал, что вы решили осчастливить своим присутствием Рим. Ну и двинулся туда же. А вот в Риме… В Риме я узнал много интересного.

Рыжий выразительно посмотрел на Жанну.

Жанна невольно покраснела.

— Оказывается, в Вечный город скромно прибыла графиня де Монпезá в сопровождении камеристки, а покинули город госпожа Жанна и госпожа Нарджис, беглянки из гарема загадочного шейха, и все это на фоне таких приключений, от которых даже у меня, человека, побывавшего во многих передрягах, волосы встали дыбом и слезу прошибло! Особенно радовала участь загадочной госпожи Нарджис, чуть ли не принцессы, малюткой попавшей к жестоким арабам и томившейся там под страшным игом в роли любимицы шейха, но отважно скинувшей оковы и заблиставшей в римских гостиных. Что ты, маленькая, так гневно смотришь на меня?

— А что ты издеваешься? — прошипела Жаккетта.

— Да что ты, бог с тобой, я восхищаюсь! — подбил подушку рыжий. — Госпожа Жанна так нагло из ничего сляпала хватающую за душу историю, а ты так талантливо ее воплотила в жизнь, что у вас, мои прелестные девицы, могут поучиться многие государи, весь век свой положившие на политические козни и интриги. Перед вашей фантазией прикрыла бы свой прелестный ротик Шахерезада, и Шахрияру не удалось бы получить от нее двух детей!

— Вы бы попали в наше положение! — теперь уже шипела Жанна. — Легко вам говорить!

— Нет, нет, я не могу! — замахал руками рыжий. — У меня фигура не та! Никто ведь не поверит, что грозный султан валялся у моей двери, умоляя ответить на его любовь. В общем, из Рима я двинулся по вашему пути во Флоренцию. Там я увидел наглядное подтверждение ваших подвигов — некто маэстро Гирландайо в поте лица выписывает вас на полотне, не сказать, чтобы живо, зато очень старательно. Кроме этого радостного события, во Флоренции же я наткнулся на давнего знакомца, каирского купца, умудряющегося в обход венецианцев вести дела в республике[13], герцогстве[14] и Папской области. Он одолжил мне немного людей, снаряжение и лошадей, чтобы путешествовать я мог со всеми удобствами. Этих четырех, что со мной, зовут Ахмед, Али, Махмуд и Саид. Я практически нагонял вас, вы плелись с черепашьей скоростью, но виконт похитил двух красавиц раньше, чем я догнал. Вот тут пришлось поломать голову. Мы исколесили здешние места вдоль и поперек, пока не стало известно, что вы в Шатолу.

— А откуда вам стало известно? — спросила Жанна. — Это ведь тайна виконта!

— Господь с вами, милая Жанна, — потянулся рыжий, — ну какая тайна? О чем, вы думаете, судачат на всех постоялых дворах и харчевнях округи? Ваше пребывание в Волчьем замке — излюбленная тема разговоров, очень скрасивших местным жителям долгие скучные вечера.

— Но почему же тогда благодетель нас не выручил? — заломив брови, жалобно спросила Жанна.

— Это тот господин, что пригрел вас? — уточнил рыжий. — А как вы представляете себе вашего изысканного маркиза в простой харчевне? Вот он и остался в полном неведении.

— И, значит, вы решили представить себя посланником несуществующего шейха?

— Ну уж раз вы занялись сочинением невероятных историй, почему бы и мне не дописать строчку-другую в этой сказке? — заметил рыжий. — Но рана продолжает оставаться открытой: как нам отсюда выбраться? Попасть в Шатолу куда проще, чем покинуть.

— Да, но сделать это надо как можно быстрее! — воскликнула Жанна. — Этот бесноватый хочет установить опеку над Жаккеттой, а на мне жениться!

— О-о, поздравляю! — приподнялся рыжий. — Госпожа Жанна, не меняйтесь в лице, пожалуйста! Ну что взять с грубого пирата? Невежа… Не бойтесь, в случае чего мы похитим вас из-под венца. Представляете, как сказочно это будет? Маленькая церквушка в ближней деревне, кюре при всех перьях, лес свечей и прочие чудеса… Голодные гости томятся в ожидании пира, и тут вас, томную и скорбную, со ступенек паперти похищают (прямо из рук гарцующего от нетерпения жениха) и увозят на горячей арабской лошади в спасительную даль! Даже кандидат, кажется, есть. Подходил ко мне один юнец. Только арабская лошадь у него отсутствует, а все остальное наготове.

Сжав губы, Жанна смотрела на свои обтянутые рубашкой колени.

— Не юродствуй! — одернула рыжего Жаккетта. — Жерар обещал помочь, вот и помогает. Он отличный парень, без него нам бы совсем туго пришлось.

— Все осознал, не буду! — легко пообещал рыжий. — Но пока ясного плана нет. Главное, для чего я сегодня появился у вас, неотразимые жемчужины гарема, это предупредить, чтобы вы не впадали в панику. Так или иначе, Шатолу вы покинете. Ну разве…

— Погоди, — оборвала его Жаккетта. — Не слышите, идет кто-то? Опять виконта дьявол принес?

Шаги остановились у двери. Убегать было поздно.

Рыжий сориентировался молниеносно и с головой нырнул в постель, а Жанна с Жаккеттой устроились по обеим сторонам от него, маскируя собой третье тело на ложе.

Вошел Волчье Солнышко, увидел девиц, прижавшихся друг к другу, и рявкнул:

— Это еще что за новости? Госпожа Нарджис, вы почему не у себя?!

— Я боюсь!!! — завопила Жаккетта. — Там двери нет! Мне страшно!

— Идите сюда! — сухо приказал Волчье Солнышко.

Жаккетта аккуратно выскользнула из-под одеяла и, обойдя ложе, нехотя подошла к виконту.

— Раз вам страшно, переночуете со мной, — подхватил ее на руки виконт.

Жаккетта, растерявшись, молчала.

Виконт ногой открыл дверь и вышел.

После его ухода рыжий выбрался из постели и задумчиво сказал:

— Кажется, я начинаю ревновать!

Жаккетте вовсе не улыбалось провести эту ночь с виконтом.

Силы не те после недавних бурных событий. Если убегать придется, то надолго резвости не хватит.

Волчье Солнышко нес ее по тускло освещенным коридорам и переходам, а плечи у него были костлявые, и находиться на его руках было неуютно.

— У меня живот боли-и-ит! — принялась ныть Жаккетта, надеясь поколебать решимость Волчьего Солнышка провести с ней совместную ночь.

— Я вас вылечу! — пообещал виконт.

Жаккетта немного струхнула: лечение виконта могло быть не менее опасным, чем его любовь, — но продолжала канючить:

— Да-а-а, вам легко говорить, а у меня все внутри крутит! Меня обратно надо!

— Поздно, моя красавица!

Волчье Солнышко внес ее в свою спальню, коленом согнал с ложа собаку и положил на ее место Жаккетту.

— Сейчас приступим, — пообещал он.

— Не надо, у меня все прошло! — стала отнекиваться Жаккетта. — Живот — дело тонкое, его с наскока лечить нельзя… Вот если бы голова болела — дело другое, а живот нет… К животу подход нужен. Не может живот без подхода, а подход дело тонкое, как и живот, и с наскока никак не получится…

— Успокойтесь, будет подход к вашему животу! — отрезал Волчье Солнышко и достал бутыль.

«Крысиный яд!» — ужаснулась Жаккетта.

— Ай! — взвизгнула она. — Я не буду!

— Не капризничайте. — Виконт наполнил объемистый бокал до краев. — Пейте до дна!

Жалобно сморщив лицо, Жаккетта приняла бокал и осторожно понюхала.

Пахло вином.

— Пейте залпом! — навис над Жаккеттой Волчье Солнышко.

Жаккетта отчаянно выпила. И зажмурилась.

Вино было крепкое, и жидкий огненный шар ухнул в ее внутренности.

Волчье Солнышко опять наполнил бокал.

— Пейте!

Теперь внутри Жаккетты плескалось огненное озерцо.

Виконт налил в третий раз.

…Неизвестно, как сказалось подобное лечение на состоянии живота Жаккетты, но опьянела она капитально.

«Тоже хорошо! — успела подумать Жаккетта. — Неужели виконт опустится до того, чтобы спать с вдрызг пьяной женщиной?»

— Прошло? — наклонился к ней виконт.

Жаккетта видела его как-то странно, нечетко. Лицо виконта качалось перед ее глазами, словно маятник.

— Да! — согласилась она и икнула.

Волчье Солнышко не обратил на этот звук внимания, а зря, потому что икота Жаккетты стремительно набирала силу.

Пьяной девушке море было по колено.

Время от времени икая, Жаккетта начала докапываться до Волчьего Солнышка.

— А скажите, пожалуйста, господин виконт, — старательно выговаривала она слова заплетающимся языком, — чем вы локоны завиваете? На гррячий гвоздь?

— Ничем! — рассеянно отрезал виконт, убирающий бутыль.

— Нно вы же их подкрашиваете? — не унималась Жаккетта. — У итальянских мальчиков научились? Ик!

Волчье Солнышко бросил бутыль, повернулся и внимательно посмотрел на Жаккетту. Та икнула ему прямо в лицо и, счастливо улыбаясь, сообщила:

— А у вас глаза разные! Один глаз больше, другой меньше. Левый, нет, правый, это мне левый!

Она подняла трясущийся палец, намереваясь ткнуть им в нужный виконтов глаз.

Волчье Солнышко увернулся.

— Ой, куда вы! — огорчилась Жаккетта. — Я же вам не показала! Вы приказывайте рисовать себя в профиль тем глазом, который больше, так никто из потомков не догадается. А вы любите пончики?

— Какие пончики? — оторопел Волчье Солнышко.

— В масле! — объяснила Жаккетта. — Пухлые такие, медом политые. А куда вы прячете золотые браслеты?

— В сундук, — коротко сказал Волчье Солнышко.

Он принес трехногий табурет, более уместный в кухне, чем в спальне хозяина замка, и уселся рядом с кроватью, желая понаблюдать за распоясавшейся наложницей.

— Нет у вас никаких браслетов! — обиделась Жаккетта. — Врете вы все! Госпожа Фатима говорила, что настоящий мужчина своей любимой по браслету за ночь любви дарит, но это у нас, на Востоке! Здесь надо в оба смотреть, как бы кавалер не спер чего! Ой, а у вас шов на спине лопнул!

Виконт купился и потрогал пальцем спину.

— Шутка!!! — взвизгнула Жаккетта. — А ппочему лицо у вас печальное? У вас тоже живот болит? Давайте теперь я вас буду лечить! Только я лечу по-другому! Надо на живот горячий булыжник положить, тогда пройдет. Пойдемте, выдерем один из мостовой внизу, нам маленький нужен!

Жаккетта вскочила, схватила виконта за руку и принялась тянуть его к двери.

— Да чего вы боитесь, это же все равно ваши камни, а какая разница, будет один из них в площади или у вас на животе?! Никто и слова худого не скажет, мы с краю выковыряем. У вас есть кирка?

Виконт молча встал с табурета, взял Жаккетту под мышки и переместил обратно на постель.

— Не хотите камнем лечиться? — икнув, разочарованно спросила Жаккетта. — Есть и другой способ. Надо полизать холодную жабу — боль как рукой снимет! У вас есть холодная жаба?

— Госпожа Нарджис, не валяйте дурака! — сухо сказал Волчье Солнышко. — Какая жаба?

Жаккетта подтянула к себе концы громадного, под стать ложу, покрывала шириной туазов этак шесть и завернулась в него.

— Никого я не валяю! — убежденно сказала она. — Вы же на табурете сидите, так что какие могут быть претензии? А вообще, что вы там сидите? Идите сюда, мы поиграем в «кто быстрей ползает на карачках, держа в зубах оловянное блюдо»! А вы умеете ногой ухо достать? Нет? А я умею!

Жаккетта выпуталась из покрывала, обхватила руками ногу, подняла ее и дотронулась большим пальцем ноги до мочки уха.

— Видали? — гордо сказала она. — А теперь вы попробуйте!

— Да, я, пожалуй, перелечил… — сделал неутешительный вывод Волчье Солнышко. — Наигибчайшая моя госпожа Нарджис, идите ко мне, я отнесу вас в ваши покои.

— А я не хочу! — заявила Жаккетта и, таща за собой покрывало, на четвереньках добралась до изголовья кровати и уселась на подушку. — Мне здесь нравится, псиной пахнет…

Она подтянула складку покрывала поближе и прикрыла ею ноги.

— А давайте я буду здесь, а вы идите в мою комнату. Только одеяло на двери не зацепите — оборвется. А я его долго вешала. И все равно сквозняк гуляет. Надо ковер повесить. Вы же не будете против, если я из зала один ковер позаимствую? Там много. А то спину продует, ни согнуться, ни разогнуться. А зачем вы сюда ползете?

Размеры ложа не позволяли Волчьему Солнышку дотянуться до сидящей посередине его Жаккетты.

Ложе построили его предки в то доброе время, когда почетных гостей во имя святых законов гостеприимства укладывали спать вместе с хозяевами.

Не обращая внимания на глупые вопросы, Волчье Солнышко молча добрался до Жаккетты. И зря.

Жаккетта, весело смеясь, треснула его подушкой по голове и быстро уползла в изножье.

— Не поймали! Не поймали! — взвизгивала она.

Виконт предпринял новую попытку, и ему удалось схватить Жаккетту за лодыжку.

— Ой, у вас руки холодные! — визжала Жаккетта. — Щекотно, отпустите, а не то лягну!

Волчье Солнышко сгреб Жаккетту в кучу и решительно понес обратно.

Всю дорогу Жаккетта ритмично икала.

— А хотите я вам спою? — от чистого сердца предложила она. — Я тихонечко, душевно…

— Спасибо, драгоценный вы мой соловей, — отказался виконт. — В другой раз. Люди спят.

— Я к нему со всей душой… — скривилась Жаккетта. — А он «люди спят, люди спят». Ну проснутся, ну испугаются, делов-то!

Но они уже дошли, это избавило виконта от пения госпожи Нарджис.

Волчье Солнышко с облегчением выгрузил Жаккетту на ее постель. Укрыл одеялом, поправил подушку и сбежал.

Бывают моменты, когда случай или, если угодно, судьба совершают то, что мы никак совершить не можем. То дела нам мешают, то еще что-нибудь…

Возвращаясь к себе (уже второй раз за ночь), виконт подвернул ногу.

Может быть, утомился, перетаскивая Жаккетту туда-сюда, а может, в предвкушении сладкого сна бежал, не разбирая дороги, но эта ночь стала для Волчьего Солнышка роковой.

Утро хозяин замка Шатолу встретил прикованным распухшей ногой к постели.

Волчье Солнышко придерживался того же жизненного принципа, что и Жанна: если мне плохо, почему всем окружающим должно быть хорошо?

И первым делом он велел доставить к нему наложниц.

Перепуганные слуги выполнили этот приказ с такой быстротой, что менять счастливое выражение лица на скорбное девицам пришлось уже у постели больного.

— Обязанность любой дамы, — высунув нос из-под одеяла, назидательно сообщил Волчье Солнышко, — состоит в том, чтобы облегчать страдания раненого рыцаря. Госпожа Нарджис, у вас голова с похмелья не болит?

Жаккетта покачала головой.

— Вот и прекрасно! Берите книгу и читайте вслух.

Еще толком не проснувшаяся Жаккетта послушно взяла толстый фолиант, раскрыла и вдруг с удивлением сказала:

— Ой, а я ведь читать не умею!

— И давно вы об этом узнали? — даже приподнялся Волчье Солнышко. — Вы серьезно?

— Конечно, — обиделась Жаккетта. — Зачем мне врать?

— И писать?

— И писать, — подтвердила Жаккетта.

— Госпожу Нарджис некому было учить читать и писать, — быстро пояснила Жанна. — Ее кормилица была безграмотна, а арабскому языку госпожу Нарджис специально не учили.

— Ах, я и забыл, что у госпожи Нарджис все не так, как у нормальных людей! Надеюсь, вы, госпожа Жанна, воспитывались без отклонений? Берите книгу!

Так что отдуваться пришлось Жанне.

Она принялась добросовестно читать, четко и с выражением, как учили в монастыре.

Заложена книга была на странице, с которой начиналась длиннейшая история о некоем городе и поразившем его за грехи драконе.

Жанна читала уже больше часа, а ситуация в этом городе пока и не думала проясняться…

Зверь-дракон методично жрал горожан по очереди, в точном соответствии с их социальным статусом, а герой-драконоборец пока и не собирался появляться на публике и сообщать о намерении совершить подвиг во имя спасения отечества.

Окружавшие ложе повелителя люди, оторванные от привычных занятий — лекарь, управляющий, главный конюший, главный ловчий, секретарь, — сладко дремали под дамское чтение.

Не отставала от них и предательница Жаккетта, бросившая госпожу одну бодрствовать в королевстве спящих.

Зараза виконт крепился, буровил Жанну дикими глазами, отчего она вздрагивала и запиналась.

Но в конце концов выразительное чтение вслух уморило и его.

Окруженная поголовно спящими людьми, Жанна, боясь хозяина, безнадежно читала и читала.

Не отошедшую от вчерашнего запоя Жаккетту так разморило, что она даже всхрапнула.

Этот посторонний звук вывел Волчье Солнышко из дремоты.

— Госпожа Нарджис, перестаньте храпеть! — недовольно заявил он. — Слушать мешаете!

От голоса виконта проснулись и остальные.

Жаккетта зевала в рукав.

— Благодарю вас, госпожа Жанна, на сегодня достаточно! — решил Волчье Солнышко.

Видимо, убаюканный историей, он решил поспать дальше.

— Все свободны! — сообщил он. — Да, передайте нашим восточным гостям, что свое решение по их вопросу я сообщу после выздоровления. Пусть отдыхают.

Неожиданная болезнь виконта осложнила жизнь не только Жанне и Жаккетте, но и его собственным людям.

Сообразившие, что так, пожалуй, хозяину понравится блажь отрывать каждый день занятых людей от важных дел и мучить слушанием нравоучительных историй, лица, считавшиеся не последними в замке, надавили на лекаря.

Лекарь тоже страдал от живого нрава пациента, поэтому он легко поддался давлению и сварганил для больного сильное успокоительное, дабы виконт лишний раз не дергался, а лежал бы себе спокойненько под одеялом в приятной полудреме и выздоравливал, не терзая капризами челядь.

Благодаря частичному обезвреживанию виконта распорядок дня в Шатолу стал более свободным.

Хотя до выздоровления хозяина мост был поднят, ворота закрыты и решетка опущена, внутри замка жить стало не в пример легче.

Пользуясь явным попустительством ударившейся в загул челяди (когда же еще подобный случай подвернется, здоровье у хозяина просто бычье, и такие подарки судьбы негоже упускать!), заговорщикам удалось вполне открыто встретиться.

Раз уж конные прогулки стали недоступны, Жанна и Жаккетта отправились посмотреть на щенят.

Рыжий вдруг тоже ощутил острый приступ любопытства и принялся изучать устройство псового двора Шатолу.

Ну и Жерар, конечно, совершенно случайно оказался в этом же углу замка.

Девицы настроились на серьезный разговор с обсуждением деталей побега и взаимными уверениями в том, что все надо делать тихо и быстро…

Но рыжий не захотел компрометировать себя открытым разговором с наложницами виконта и отправил их погулять по фруктовому саду.

О чем они договорились, ни Жанна, ни Жаккетта не узнали. Оставалось просто безоговорочно верить, что их спасут.

И на том, как говорится, спасибо…

Но увы, даже искусному лекарю не удалось обуздать нрав буйного виконта.

Вторая порция успокоительного, которую поднес он хозяину, будучи выбитой из рук лекаря, выплеснулась бедолаге прямо в лицо.

— Я тебе уши отрежу и поджарю, если так шалить будешь! — пообещал Волчье Солнышко эскулапу. — Ты думаешь, я позволю тебе из меня бревно делать? Вина, госпожу Жанну, госпожу Нарджис и нашего восточного гостя сюда! Быстро!

Не ждавшие не гадавшие девицы и рыжий очутились около постели пришедшего в себя виконта. Словно растерянные родственники у ложа вовремя умиравшего, но вдруг подло выздоровевшего богатого дядюшки.

— Безумно рад видеть! — заявил Волчье Солнышко. — Мое нынешнее положение просто располагает к непринужденному общению. Будем разговаривать. Как, дорогой господин Сен-Лоран, вы чувствуете себя в замке? Мои люди не причиняют вам невольных неудобств?

— Что вы, — галантно отозвался рыжий. — Наоборот, я со всех сторон чувствую их неусыпное внимание. Очень трогает, очень. Со своей стороны хочу осведомиться, когда же разрешится вопрос, по которому я прибыл сюда?

— Куда же спешить… — заметил Волчье Солнышко. — Я серьезно обдумываю предложение вашего господина и уже близок к тому, чтобы дать ответ.

— Надежда с новой силой засияла во мне… — склонил голову рыжий.

Жаккетта сидела, слушала и недоумевала, зачем их-то сюда выдернули?

Виконт и рыжий с упоением поливают друг друга сладким ядом. И собеседники, похоже, им совсем не нужны…

Но тут Волчье Солнышко обратил внимание и на нее.

— А будь ваша воля, несравненная моя госпожа Нарджис, что бы вы сделали?

— Вернулась бы к господину! — вызывающе заявила Жаккетта.

— Так вы же, если мне не изменяет память, от него сбежали? — коварно поинтересовался Волчье Солнышко.

— А теперь поняла, какого счастья лишилась! — с надрывной слезой в голосе сообщила Жаккетта. — Да господин во мне души не чаял, пылинки сдувал, золотые браслеты дарил, кормил сладостями до упаду!

Она шумно высморкалась и продолжала:

— На дурацкой лошади ездить не заставлял, дверь не снимал! Прежде чем самому прийти, евнуха посылал предупредить, нежданно-негаданно не сваливался! Белого верблюда подарил — это надо же представить!!! Да такому господину ноги целовать надо было! Но задним-то умом все крепки, это я теперь поняла.

— Значит, вашу страстную речь надо понимать так, что я хуже шейха? — спросил Волчье Солнышко.

— Конечно! — презрительно фыркнула Жаккетта. — У вас же нет белого верблюда!

— Понятно, значит, госпожа Нарджис охотно вернулась бы туда, откуда она столь героически сбежала. А вы, госпожа Жанна, что думаете?

Жанна замялась.

Скажи только, что не хочешь возвращаться, — и виконт с радостью объявит, что, поскольку ее желания нет, он отказывает посланцу шейха и оставляет госпожу де Монпезá в замке.

А скажи, что хочешь вернуться, — тут же поинтересуется, зачем же надо было убегать?

— Я не буду говорить! — заявила она. — Мое единственное желание вам известно.

— Разве? — удивился Волчье Солнышко. — Что-то не припоминаю. Господин де Сен-Лоран, а почему ваш господин обязательно хочет вернуть именно этих дам, а не купит за ту же цену новых, свежих девушек?

— Вы очень любезны, господин виконт! — не сдержалась Жанна. — Значит, мы уже не свежие. Спасибо!

— У каждого свои причуды… — пожал плечами рыжий. — Предположим, он к ним привязался…

— Быть может, и я привязался… — полностью проигнорировал восклицание Жанны Волчье Солнышко.

— А почему бы вам на те деньги, что готов заплатить шейх, не купить новых девушек? — спросил рыжий.

— Я, знаете ли, привык сам решать, что мне делать. — Виконт, недовольно морщась, поудобнее устроил больную ногу.

— Вот и мой господин предпочитает делать то же самое. Господин виконт, у меня одна просьба. Нет ли в замке хорошего брадобрея? — неожиданно спросил рыжий.

— Найдется, а вам он зачем?

— Хочу сбрить бороду, надоела.

— А как воспримут ваше безбородое лицо там, где борода и мужчина неразлучимы? — с любопытством спросил Волчье Солнышко.

— Я думаю, значительно лучше, если бы там появилась моя борода без меня, — отшутился рыжий и предложил: — Хотите, оставлю вам на память?

— Спасибо, не стоит, — отказался от бороды рыжего виконт.

Жаккетте не нравилось это непринужденное общение.

Судя по настроению, Волчье Солнышко сегодня был вполне нормальным, безумствовать не собирался.

Но и беседовать на приятные темы тоже. Хорошо, хоть про любимых волков речь не завел, держится пока в рамках приличия.

— О чем вы задумались, госпожа Нарджис? — спросил виконт.

— О том, что господина Сен-Лорана зовут Жан, — ни с того ни с сего заявила Жаккетта.

— Ну и что тут странного? — слегка удивился виконт.

— Ничего! — с вызовом сказала Жаккетта. — Просто. В самом деле, какой Жан?

Не было понятно, вспомнил ли Волчье Солнышко ту ночь, когда он чуть не придушил Жаккетту, ревнуя ее к неведомому Жану, он просто сказал:

— У меня такое чувство, что вы по мне соскучились.

«Вы себе льстите…» — кисло подумала Жаккетта.

Волчье Солнышко, лишний раз показывая, что он не настоящий кавалер и рыцарь, взял да и выздоровел!

В том же самом зале, в том же одеянии он давал ответ посланцу загадочного шейха.

В том, что ответ не будет положительным, практически никто не сомневался.

— Передайте вашему господину мои заверения в совершеннейшем к нему почтении! — гремел голос виконта над залом. — Но дамы останутся в Шатолу. На территории Франции всякие вопросы иностранного лица о праве собственности на людей просто нелепы!

«Красиво говорит…» — подумала Жаккетта и, прикрыв глаза, погрузилась в дрему.

Хоть ничего нового виконт не сказал, все равно было очень неприятно услышать отказ. Но пока они расплевываются окончательно, можно с горя и подремать.

— Если это ваш окончательный ответ, — играл свою часть представления гордо выпрямившийся рыжий, — то мы незамедлительно уезжаем!

— Вы можете отправиться в путь завтра с утра, — великодушно разрешил виконт со своего трона.

— Нет, мы выедем сейчас! — сжал рукоять меча, показывая этим, что он оскорблен, рыжий. — Больше нам здесь делать нечего.

— Как вам будет угодно! — перешел от великодушия к равнодушию Волчье Солнышко и развалился в кресле в непринужденной позе.

Свежевыбритый рыжий холодно раскланялся с хозяином Шатолу и, сопровождаемый своими закутанными до глаз людьми, надменно удалился.

— Вот так-то, мои милые дамы! — заявил виконт. — Вас я никому не отдам, даже не надейтесь.

Но его слова не произвели того эффекта, на который, возможно, он рассчитывал.

Жанна была полностью погружена в себя и вряд ли расслышала, что сказал Волчье Солнышко.

Жаккетта проснулась, зевнула и деловито спросила:

— Нам ожидать вас сегодня вечером или можно спокойно спать?

— Ждите! — великодушно разрешил Волчье Солнышко.

Рыжий пират покинул Шатолу.

Недоверчивый виконт дал ему сопровождающих, которые должны были проводить оставшегося ни с чем посланца до границ.

Помня о просьбе рыжего не паниковать, Жанна и Жаккетта старались не впадать в отчаяние. Хотя смотреть, как исчезают в проеме надвратной башни всадники, было тяжело.

В своей жизни Жаккетта ревела нечасто, но в этот день она долго и отчаянно рыдала, съежившись на полу за сундуками. И жить не стоило, и бороться тоже…

Вечером поднялся ветер. Принялся свистеть в прорезях зубцов стены, крутить флюгера, трепать стяги на башнях.

У Жаккетты случился приступ мании величия: ей казалось, что ветер смеется персонально над ней.

Выревевшись, она понуро побрела в покои Жанны, чтобы хоть не одной страдать.

Но не успели девицы как следует осознать, что рыжий пират теперь далеко, как неожиданно появился озабоченный Жерар.

Он коротко сказал:

— Готовьтесь. Сегодня ночью.

И исчез опять.

Оставалось лишь гадать, почему именно сегодня и каким образом все произойдет. Но гадай не гадай, а впереди пока маячила одна лишь неизвестность.

Жаккетте почему-то припомнилось, как пылала охотничья хижина у болота.

А ведь до ночи надо было еще дожить.

Волчье Солнышко явился, как и обещал. Слегка прихрамывая.

«Ну раз явился — получай!» — решила Жаккетта и приняла основной удар на себя.

Когда она вернулась с поля битвы, Жерар уже ждал в комнате Жанны.

Жаккетта была в препаршивом настроении.

Чтобы виконт вымотался и уснул, потребовались очень большие усилия. Только призрак грядущей свободы заставил Жаккетту завершить дело. Но чувствовала она себя препакостно.

— Я удивляюсь, какая, должно быть, странная постройка — этот дворец Синьории во Флоренции, — кисло заявила Жаккетта, увидев Жерара. — Ежели там запертое на верхнем этаже правительство оказалось отрезанным от мира и не могло спуститься к своим сторонникам. У нас так все кому не лень по окнам шастают, и высота им не помеха!

Жанна и Жерар одновременно посмотрели на нее с большим недоумением.

— Не обращайте внимания, — вздохнула Жаккетта. — Плохо мне. Ладно, сейчас соберусь.

Она переоделась в свой любимый повседневный восточный наряд, который ее еще ни разу не подвел.

Без сожаления оставила в сундуках платья, забрала высохший морозник, подхватила свой многострадальный дорожный мешок и пошла к Жанне и Жерару.

Жанна, как обычно, собиралась сбегáть в лучшем платье. Иного Жаккетта от госпожи и не ждала.

— Потушите свечу! — попросил Жерар.

Свеча погасла, и в комнате стало темно.

Жерар долго смотрел в окно и наконец сказал:

— Пора. Спускаемся вниз.

Как выяснилось, особых иллюзий насчет умения девиц сбегать из замков он не питал и самостоятельно спуститься вниз им не предлагал. Просто закрепил вокруг талии каждой широкий пояс толстой кожи, прикрепил к нему веревку, и с его помощью Жанна и Жаккетта оказались внизу.

В промежутке между зданием и внешней стеной было тихо, ветер здесь не гулял.

Звезды над головой горели яркие, крупные. Казалось — заберись на стену и коснешься их рукой.

Все было как-то обыденно. И вовсе не страшно, а ведь Волчье Солнышко спал совсем неподалеку.

Жерар присоединился к девушкам и повел их вдоль стены, до ближайшей лестницы наверх.

Войдя во врезанную в стене арку, он свернул налево и стал подниматься по крутой каменной лесенке, проходящей в толще стены.

Девицы, спотыкаясь, следовали за ним. Жаккетта прошла легко, а вот юбки Жанны оказались шире узкого прохода, она почти почувствовала себя верблюдом в игольном ушке.

Жерар недаром смотрел в окно — наверху было пусто. Вот тут ветер гулял во всю мощь.

— А теперь придется спуститься со стены… — извиняющимся тоном сказал он. — По-другому не выбраться.

Жаккетте стало смешно.

— А мы непременно хотим выбраться другим путем! Через главные ворота, с музыкой и танцами. Что ты извиняешься?

Спускались они так же, как и из окна. Разница была только в расстоянии.

Оказавшись на земле, Жанна вдруг поняла, что теперь она по ту сторону стены, не в замке. Она стояла и пальцем водила по камням кладки, пытаясь еще сильнее почувствовать это.

У Жерара что-то не ладилось наверху, он задерживался. Подавать голос было нельзя, приходилось молча ждать. Ветер прилеплял их к холодной стене, пробирал до костей.

Наконец Жерар спустился.

— Теперь куда? — спросила Жаккетта.

— Вниз, — показал на склон Жерар.

— Вниз? Да мы же шею свернем, тем более в темноте! — удивилась Жаккетта. — Может, лучше к оврагу спуститься?

— Там еще хуже, — объяснил Жерар. — Другого пути нет. Я там набил крючьев, можно будет цепляться за веревку.

Как они целыми спустились с этого склона, и для Жанны, и для Жаккетты осталось загадкой. Видимо, только уверенность Жерара помогла им благополучно одолеть склон.

Жанну же вдобавок совсем некстати одолели смешные страхи. Незабываемая ночь на стене так врезалась в ее душу, что она почему-то уверовала в слова виконта, что внизу их поджидают, лежа в кустах, лютые волки. И готовятся броситься, как только они ступят на ровную землю.

Вместо лютых волков внизу ждал рыжий, который, по всем расчетам, сейчас должен был быть где-то за рекой.

— Здравствуйте, милые! — сказал он. — Вот мы и снова вместе.

— Как ты тут оказался? — не утерпела и спросила Жаккетта. — Ведь вас выдворили из владений виконта?

— По счастью, он не догадался обнести свои леса крепкой каменной стеной, как та, с которой вы спустились. При желании можно запросто вернуться обратно. — Рыжий снял их с последнего уступа и поставил на ровную землю.

Жерар появился последним и теперь убирал снаряжение, с помощью которого они спустились. Остальные ждали.

— Прошу прощения за нескромный вопрос, — вдруг обратился рыжий к Жанне. — Но скажите, виконт сегодня вас посещал?

Жерар вопросительно на него посмотрел, и у Жанны кровь прихлынула к щекам.

— Нет! — резко сказала она. — Я бы посоветовала вам впредь не задавать подобных вопросов. Почему вы спрашиваете у меня?!

— Потому что спросить у виконта я не могу.

Рыжий пригляделся к лицу Жанны.

— Извините, я не думал, что это вас так заденет. Я не спрашиваю у Жаккетты, потому что прекрасно знаю, что ее-то он обязательно навестил. А ваш отрицательный ответ говорит мне лишь о том, что ваше бегство обнаружится до рассвета. Жерару надо было подождать.

— Но почему? — воскликнул оруженосец.

Рыжий скептически хмыкнул и покрутил головой.

— Да потому, милые мои дети, что ваш любитель волков и хорошеньких женщин, сбегающих из гаремов, в эту судьбоносную ночь, после того, как он гордо мне отказал, обязательно захочет попользоваться всем своим гаремчиком, а не только его большей половиной.

— А что же вы тогда рассусоливаете?! — возмутилась Жанна. — Ехать давно пора!

— Сейчас тронемся, — невозмутимо пообещал рыжий. — Как же мы начнем бегство без такой вступительной части? Это даже неинтересно. Если у кого-нибудь есть вопросы, задавайте сейчас, потом будет некогда.

— Я не понял, почему ты назвал госпожу Нарджис Жаккеттой? — признался Жерар.

«Она такая же госпожа Нарджис, как я — Бибигюль», — хотела ядовито прошипеть Жанна, но не успела.

Рыжий просто сказал:

— А это ее христианское имя. Все, едем!

— Ну вот, а я хотела узнать, как все-таки ты вернулся? — пробурчала Жаккетта.

— Потом, потом, — отмахнулся рыжий. — А тебе идут восточные украшения. Опять же в седле устойчивей сидеть будешь, при таком устрашающем количестве побрякушек!

— Да-а, — обиделась Жаккетта. — Так я знаю, что они при мне! Госпожа тоже при полном параде!

— Все, молчу, женщину не переспоришь. — Рыжий уже выводил лошадей.

Жаккетта, заброшенная его сильными руками, птичкой влетела в седло.

Жанну с ее юбками мужчинам пришлось усаживать куда дольше.

— Учти, Жерар, — поучал при этом оруженосца рыжий, — что спасать даму — тяжкий труд! Потому что если ты даже вытащишь ее прямиком из котла с кипящей серой, но потеряешь при этом платочек или туфельку, то в глазах спасенной навсегда станешь вместо героя врагом на всю жизнь. Даму всегда спасают при всех ее доспехах, иначе даже браться за дело не стоит.

— Вам обязательно столько говорить? — простонала Жанна.

— А как же! Это моя моральная компенсация. Ведь в случае неудачи нашего предприятия вы попадете опять в теплую постель виконта, а вот нас с Жераром ждут неприятности довольно мрачного разлива. Пока мы еще в начале пути, прошу вас учесть, что ни вы, ни Жаккетта, ни я не пострадаем так сильно, как Жерар. Он теряет все. ВСЕ. Помните об этом.

Жанна промолчала.

Теперь их вел Жерар.

Лесными тропами на северо-восток. Ночь была лунная, а лес после затяжных ветров светлый и какой-то пустой.

«Приятно, когда тебя спасают… — думала Жаккетта на скаку. — Вдвойне приятно, когда спасают, но ты знаешь, что в конце концов спаслась бы сама! Пока все идет правильно. Можно быть слабой. Хорошо, что рыжий вернулся!»

Она чуть придержала коня, чтобы поравняться с ним, и крикнула:

— А в той стороне есть барсучьи норы! Нам Жерар показывал. Они старше замка.

— Я тоже рад, что тебя нашел! — ответил рыжий.

Через какое-то время до них донесся очень неприятный звук.

Подавали голоса гончие.

Жерар остановился, остановились и остальные.

— Вот и дождались! — сплюнул в кулак рыжий. — Виконт нашел новую забаву. Как видно, он уже проверил постель госпожи Жанны.

— Разве гончие могут гнать конных людей? — удивилась Жаккетта. — Они же на зверей охотятся?

— Если натасканы, то могут… — отозвался Жерар.

— Эти, как я понимаю, натасканы… — заметил рыжий. — Долго нам еще?

— Да порядочно, — уныло сказал Жерар.

— А куда мы едем? — спросила Жанна.

— К броду. Будь мы с Жераром одни, уже были бы за пределами Волчьего Острова, но вы в своем наряде реку вплавь не пересечете, официальные дороги закрыты заставами. Выбирать не из чего. Все, трогаемся!

Теперь их маленький отряд двигался чуть-чуть быстрее. Быть дичью совсем не хотелось.

Во время пути Жаккетта пыталась трезво оценить шансы их побега. Делала она это, конечно, совершенно не вовремя. Слишком поздно, да и вообще зря. Но время убивало.

Пока получалось, что при любом раскладе они сейчас в гораздо более выигрышном положении, чем если бы они бежали одни. Это ободряло.

Жанна же съежилась в седле (если это только возможно) и поражалась, как раньше гон собак казался ей таким приятным, ласкающим уши. Почти мелодией!

Теперь же она поняла, что ничего более отвратительного, неприятного и режущего уши в жизни не слышала. Это надо же так ошибаться!

Лай собак за их спиной изменился. Он перешел на визг.

— Быстрее! — крикнул Жерар. — Гончие заливаются, значит вышли на нас, они недалеко.

Впереди замаячила долгожданная река.

Жерар привел их к обещанному броду, но и охота была все ближе.

Лошади вошли в воду.

Вот где нельзя было торопиться, так это на переправе. Кони осторожно переставляли ноги, а водный поток ударял их в левый бок.

Жаккетта, сжав губы, старалась в точности повторять движения Жерара, который первым пересекал реку. Ей было страшно.

— Главное, своему скакуну не мешай! — подсказал сзади рыжий.

Собачьи переливы слышались совсем отчетливо.

Неожиданно сплоховала Жанна.

Услышав лай за спиной, она дернулась и сбила свою кобылу с ровного шага. Лошадь неудачно ступила, попала ногой в яму на дне, напор течения довершил дело.

И лошадь, и всадница очутились в воде.

Холодная вода словно ожгла Жанну, сдавила со всех сторон.

Не в силах ни крикнуть, ни просто вздохнуть поглубже, Жанна высвободилась из седла и, слабо трепыхаясь, поплыла, уносимая течением.

— Держите курс на те кусты! — крикнул Жерар и, молниеносно слетев в воду, поплыл вразмашку догонять беспомощную Жанну.

Жаккетта в каком-то оцепенении смотрела на все это.

— Давай, маленькая, очнись! — подбодрил ее рыжий. — Еще не хватало и тебя вылавливать. С твоими побрякушками ты пойдешь на дно, как топор.

Лошадь Жанны, освободившаяся от всадницы, теперь вплавь успешно добиралась до берега.

Конь Жерара, видимо, хорошо знал эту переправу, потому что и без хозяина продолжал идти к кустам на том берегу. Конь Жаккетты следовал за ним, как приклеенный.

Шаг за шагом — и копыта уже ступают по прибрежной траве. Плотная стена гибких ветвей — и река шумит теперь за полосой кустарника.

Жаккетта соскочила с седла, не зная, что теперь дальше делать, куда бежать и кого спасать.

Выбрался из кустов рыжий.

— Без костра не обойтись! — заметил он. — Собирай сушняк, вон там мы привал сделаем. А я проедусь вниз, помогу им. Не бойся пока ничего, еще рано.

«Рано что?» — не поняла Жаккетта.

…Без помощи Жерара Жанна, скорее всего, утонула бы. Платье спеленало ее, как мешок, в котором топят преступников. А стылая, просто ледяная осенняя вода словно втягивала в себя, обещала на дне реки покой.

Жанна не захлебывалась, уверенно держала голову над водой и спокойно боролась, но проигрывала, хотя берег был рядом — кусты, деревья, корни. Но сил хватало лишь на то, чтобы держаться на плаву. Лес кругом был молчаливый, равнодушный, лишь голосили невидимые гончие.

Жерар догнал ее, и Жанна с облегчением вцепилась ему в плечи, перелагая на него всю борьбу. Размашистыми движениями рук Жерар приближал их к спасительной суше.

Сама выйти на берег Жанна не смогла: платье, набравшее воды, придавило ее, словно коваными веригами. Казалось, та часть реки, что осталась в платье, тянула его вместе с хозяйкой назад, обратно в мать-реку.

Жерар тоже много сил отдал спасению любимой женщины и поэтому галантный поступок — вынести даму на руках — совершить был не в состоянии. Он просто помог ей подняться из воды.

— Ага, вот вы где! — продрался к ним сквозь заросли рыжий. — Неудобное время вы выбрали для купания, госпожа Жанна, откровенно не сезон. Прошу в кусты.

— Он нас догнал? — шепнула Жанна.

— Практически догнал, — ободрил ее рыжий.

Он не шутил.

На том берегу реки, где они так недавно были, появились собаки и всадники с факелами.

Теперь только река отделяла их от Волчьего Солнышка. Была ли она преграда для хозяина Шатолу? Собаки довели охотников до того места, где кони беглецов вошли в воду.

Затаившиеся в кустах на противоположной стороне беглецы смотрели на преследователей.

Бежать смысла не было — если Волчье Солнышко пересечет реку, он их догонит.

А что, собственно говоря, мешает ему это сделать?

Жанна, промерзшая до костного мозга, лежала в кустах и отчаянно стучала зубами. Рядом затих такой же мокрый и замерзший Жерар, он лишь пытался согреть ее пальцы, обхватив их своими ладонями. Смешная, нелепая попытка.

Черные всадники на той стороне подъезжали к воде.

— Извините за праздное любопытство… — прошептал лежащий чуть поодаль рыжий. — Не хочу отвлекать вас, шевалье, пустяками, но просто интересно, как скоро виконт пересечет реку?

— Не пересечет, — сказал Жерар.

— А что ему помешает? Страшное клацанье зубов из кустов? — остался верен себе рыжий.

— Это хитрый брод, — даже не обиделся Жерар. — Его надо знать.

— Но что же тут знать? Собаки же вывели их… — прошептала синими губами Жанна.

— Разве вы не заметили, госпожа Жанна, что мы не сразу встали на переправу? — удивился, что приходится объяснять простые вещи, Жерар. — Именно ради этого мы и проехали водой вдоль берега несколько туазов, прежде чем начали пересекать реку. А потом, надо знать ориентиры на этом берегу, иначе собьешься, как вы сбились.

— И все-таки интересно, — не унимался рыжий, — неужели ты единственный знаток этого брода в округе?

— Нет, — голос у Жерара, вроде бы совсем не к месту, стал веселым — Охотники прекрасно его знают.

— Ну и?.. — подбодрил рыжий.

— Этим бродом ребята частенько без ведома господина виконта ездят в ближний городок к женщинам.

— Вот самое разумное из всего, что ты сказал! — шепнул рыжий. — Теперь я железно знаю, что предателей, желающих открыть виконту тайну этого брода, не будет.

На том берегу разыгрывались сценки, подтверждающие слова рыжего.

Охотники въезжали в воду, кони теряли опору под ногами, их начинало сносить, приходилось выбираться на берег.

— А если они вплавь? — шепнула Жанна.

В ее глазах страшный виконт Волчье Солнышко был способен на все.

— Чтобы потом такой же мокрой курицей сидеть в кустах? Сейчас осень, а место здесь широкое. Он, конечно, малость безумный, но не дурак, чтобы плескаться в осенней воде. Мокрым не поскачешь.

Волчье Солнышко, видя, что от людей толку немного, попытался сам нащупать брод. И также безуспешно. Река не открывала своих тайн. Верные и преданные слуги тоже.

Всадники постояли у воды, и виконт двинул свой отряд восвояси.

— Они домой? — с надеждой спросила Жанна.

Ей было уже даже не холодно. Сладкое оцепенение охватывало замерзающее тело, слипались дремотой глаза.

— Если бы, — с трудом поднялся рядом Жерар. — Они лишь поехали к ближнему известному господину броду. У нас форы часа четыре, не больше.

— Тогда давайте не мешкать. Купаться в такую пору и так вредно, а сидеть в кустах в мокром платье после этого еще вреднее, — вскочил рыжий. — Будем сушить вас у огня.

Жанне уже ничего не хотелось…

Жаккетта, даже не подозревая, что они были на волосок от гибели, усердно занималась устройством лагеря.

Когда Жанна и мужчины дошли до нее, сушняк был уже собран, кони привязаны в сторонке, мокрое седло с искупавшейся лошадки снято, а Жаккетта расчищала место для кострища.

Рыжий достал кресало, сноровисто выбил искру. Загорелся трут, и скоро костер весело трещал, сразу сделав место их короткой остановки уютным и родным.

У Жерара в притороченной седельной суме нашлась сухая смена белья, он переоделся, хорошенько выжал свои походные суконные куртку и штаны и при большой нужде мог теперь опять пуститься в путь, даже не просушивая их у огня. Одним словом, Жерар снова был в порядке.

С Жанной было сложнее.

Платье, с которого отжали хорошую лужу воды, потеряло весь свой шик и сиротливо висело около костра на ветвях. От него шел парок.

«Накрылся бархат… — грустно думала Жанна, — все-таки для побегов это непрактично. Мягкое флорентийское сукно лучше. И выглядит вполне благородно…»

Слышали бы ее думы рыжий с оруженосцем, вот бы перекосились от удивления их лица!

Жанну пришлось одевать с мира по нитке. Она стояла в коротких для себя Жаккеттиной нижней рубашке и нижней же юбке. Рыжий отдал ей плащ. Больше свободной сухой одежды не было.

Жанна подставила для просушки распущенную копну золотых волос. Уже отогрелись руки и ноги, запылали румянцем щеки.

С другой стороны костра грелся Жерар и изо всех сил старался не смотреть на ее тонкие лодыжки.

Рыжий занимался седлом Жанны.

— Первый кусочек нашей авантюры прошел успешно… — подытожил он. — Если не считать того, что на хвосте у нас вошедший в раж виконт. Да, кстати, я торжественно возношу благодарность небесам и тем неотразимым женщинам, ради которых топчут тайные тропы и ищут скрытные броды.

— Это ты про нас? — уточнила Жаккетта, пропустившая все самое интересное.

— И про вас, неотразимая госпожа Нарджис, тоже! Скажи, маленькая, ты не обидишься, если узнаешь, что обязана спасением лишь тому обстоятельству, что мужчины из замка тайком от хозяина бегают этим бродом к веселым девицам? Ведь Волчье Солнышко был от нас на волосок, мы в кустах чуть от страха не описались.

— Только порадуюсь, — трезво рассудила практичная Жаккетта. — Да пусть бегают себе на здоровье и дальше. Главное, что и нам пригодилось.

— Золотые слова! — Рыжий пошел седлать лошадь Жанны.

Бегство продолжалось.

Теперь они ехали к городку Этревиль, который играл важную роль в крае.

От деревни он отличался наличием, по крайней мере, четырех важных вещей: крепостной стены, защищающей безопасность горожан, рынка, на котором происходил практически весь товарооборот округи, церкви Святой Женевьевы, покровительницы лесов, и здания городского совета, где по совместительству в подвале была и городская тюрьма.

Ну и бордель в нем, конечно, был — источник возникновения тайного и прямого пути из Шатолу в Этревиль.

Вот по этому-то натоптанному пути сейчас они и мчались галопом.

— Это приятно, — заметил рыжий в одну из коротких остановок. — Елки-палки, только вдумайтесь, мы ведь едем с нерушимой гарантией, что этот путь самый короткий!

Жанна же, одобряя короткость пути, совсем не одобряла восторги рыжего. Червивенькие мысли зашевелились в ее голове: слишком уж уверенно Жерар ведет их самой короткой дорогой…

Но Жанна одернула сама себя и решила не путать божий дар с яичницей.

Жаккетту же больше волновала погоня на хвосте. Обещанные Жераром четыре часа форы истекли. Как бы опять не услышать за спиной переливы собачьих теноров и басов.

Уже светало, и это было очень кстати — с рассветом городские ворота раскроют и можно будет беспрепятственно попасть в городок.

Короткий путь в конце концов вывел их на обычную, наезженную дорогу.

По ней уже тянулись повозки с товарами, крестьяне спешили успеть занять хорошее место на рынке.

Теперь беглецов возглавил рыжий. Жерар переместился в арьергард отряда.

Рыжий ехал расчетливо, стараясь держаться подальше от повозок, чтобы не возбуждать излишнего любопытства странным видом Жанны.

Не доезжая городка, он свернул в дубовую рощу. На желудях этой рощи выкармливало свиней не одно поколение горожан. Там их ждал мусульманин из свиты рыжего.

— Привал! — объявил пират.

— Почему? — недовольно спросила Жанна, спешившаяся первой. — Ведь до города рукой подать. Так хочется поскорее до безопасного места добраться!..

— Так надо! — остался на удивление кратким рыжий.

Он о чем-то долго говорил по-арабски со слугой.

Жанна, Жерар и Жаккетта ждали.

Рыжий переговорил со своим человеком и принял от него тюк. Весело сказал:

— Организовать ваше бегство, дамы, выходит куда дороже, чем выкупить вас, даже если бы виконт заломил цену, которую платит за красивых женщин турецкий султан.

— И откуда вы взялись на нашу голову, непостижимо благородный и удивительно богатый морской разбойник? — язвительно спросила замерзшая и проголодавшаяся Жанна.

«Госпожа, похоже, начала выздоравливать…» — заметила про себя Жаккетта.

Жанна продолжала:

— Просто необъятна щедрость вашей души! Тратить собственные средства, спешить в дебри и болота и там, рискуя жизнью, вытаскивать из беды двух попавшихся безумцу женщин. Ваше имя, случайно, не святой Иоанн Милостивый[15]? Почему вы все это делаете?

— Я не откажусь выслушать хвалебную оду в свой адрес еще разок, в свободное время. — Рыжий слушал ехидные вопросы Жанны и распаковывал тюк, вытаскивая из него одежду. — Одевайтесь. И ты, маленькая.

Жанне достался мужской костюм, хороший, но не новый. И что удивительно, точнехонько впору.

Жерар сменил свой плащ и шляпу на другие. Теперь узнать его с первого взгляда было труднее.

Жаккетта получила самое обычное, затрапезное платье, рубашку, фартук, чепчик и даже разочаровалась. Нет бы что-нибудь более загадочное! Так она и дома ходила, и в замке Монпезá, пока камеристкой не стала… Обидно как-то…

Они с госпожой зашли за дуб и принялись переодеваться.

Рыжий говорил, обращаясь к шуршащей за деревом Жанне:

— Раз есть минутка обменяться любезностями, то скажу, что святой Жан Александрийский и вправду я. Собственная доброта поражает меня до глубины души, и каждое утро я уговариваю себя: «Жан, старина, плюнь на добрые дела! Вдовы, старики, сироты и сбегающие из гаремов красавицы обойдутся без твоего участия. Живи, как живут другие!» Увы, ничего не выходит. Но здесь я с сугубо корыстными целями. Просьба Абдуллы пока продолжает действовать, вы еще не добрались туда, куда хотели. Кроме этого я преследую личный интерес. Но если вы, госпожа Жанна, задумаете на досуге вышить новую икону, что-то вроде «Святой Иоанн спасает графиню от лап волка-оборотня», я не стану возражать. Только нимб сделайте побольше и на плаще голубые незабудки.

— Вышить?! — прошипела Жанна из-за дуба. — Никогда!!!

Одетая в крестьянский наряд Жаккетта обошла дерево и вопросительно уставилась на рыжего. К ней присоединилась Жанна, из которой получился неплохой, но субтильный юноша.

— В город мы попадем раздельно, — объяснил рыжий. — Мы с госпожой Жанной составим одну группу. Жерар и Саид — вторую. Жаккетта пойдет пешком. В городе найдите проулок между зданием магистрата и церковью Святой Женевьевы. Там нас ждут Али, Ахмед и Махмуд. Если кто-то по каким-то причинам не попадет в проулок, идите в харчевню «Звонкий кочет». К закату туда подойдет Ахмед. Все, пора.

Рыжий вручил Жаккетте корзину, чмокнул ее в нос, вскочил в седло, и они с Жанной уехали первыми.

Чуть выждав, пустились в путь и Жерар с Саидом.

Жаккетта поплелась пешком последней, волоча довольно тяжелую корзину и уныло размышляя, что, пожалуй, все превращения в ее жизни завершились. Прошла она извилистый путь от камеристки до гаремной наложницы, побыла почти знатной дамой и закончила тем, чем была до прихода в замок.

Идет теперь деревенская девица в город, юбками дорожную пыль метет…

Этревиль был близко только по меркам верхового человека. Пешком, оказалось, до него пылить и пылить.

Жаккетта охотно поменялась бы с рыжим местами, пусть бы она верхом с госпожой Жанной в город ехала, а он бы крестьянкой шел пешком.

Утро было холодным, только к полудню солнце вернет осеннему дню почти летнее тепло, а пока зябли руки и ноги. Жаккетта шла без плаща, мерзла и злилась.

Рядом с ней притормозила телега. На ней громоздились корзины, устланные крапивой, из которой торчали чешуйчатые хвосты. Толстый веселый дядюшка вез на продажу свежую рыбу.

— Садись, дочка! — предложил он. — Что-то шаг у тебя совсем усталый, да и лицо кислое.

— Зубы болят, — пробурчала Жаккетта и села на край. Все не пешком.

Предупреждая неизбежные вопросы «чьих родителей дочка, да откуда, да куда, да зачем», она объяснила:

— К зубодеру иду. Дупло в зубе, дергает так, что говорить сил нет!

Уважая чужую беду, возница не стал приставать с расспросами. Лишь перекинул Жаккетте дерюжку:

— Держи, холодно.

Жаккетта укуталась, подперла щеку и прикрыла глаза. Постепенно она согрелась под накидкой. В корзине за ее спиной шевелились и шлепали хвостами караси.

Медленный ход телеги убаюкивал, и Жаккетта поняла, что очень хочет спать. И свобода почему-то не радует.

Вот бы поесть хорошо да поспать плотно, тогда бы, может, и стало понятно, что они вырвались из Волчьего замка. Ведь еще вчера вечером были там.

За спиной нарастали конский топот и грохот, резкие крики и ругань. Звуки миновали телегу, зазвучали впереди.

Жаккетта чуть приподняла веки, чтобы рассмотреть пронесшихся всадников.

Волчье Солнышко с треском и блеском промчался мимо, даже не разглядев на телеге под дерюгой едущую как ни в чем не бывало среди корзин с рыбой загадочную звезду Востока, красавицу Нарджис.

У ворот Этревиля Жаккетта слезла, поблагодарила возницу и пешком вошла в город. До центра она дошла без приключений, люди виконта ей не попались. Миновала рынок и нырнула в узенький, двум человекам не разойтись, проулок. Слева нависала громада церкви, монолитной и приземистой, справа высилось здание магистрата.

Там ее ждал человек рыжего. Не то Али, не то Махмуд.

— Хорошо, госпожа! — улыбнулся он. — Все пришел, один ты не пришел. Тебя ждал.

— Пойдем, — кивнула Жаккетта. — А это далеко?

— Далеко, госпожа. Другой конец город.

— Плохо, устала я, — вздохнула Жаккетта. — Но раз надо, пошли. А что там?

— Господин жилье снял, — объяснил араб. — Гостиница нельзя, враг будет знать. Жилье можно.

— А ты кто, Али или Махмуд? — спросила Жаккетта.

— Я Ахмед, — расплылся в белозубой улыбке смуглый слуга.

Жаккетта хотела сунуть Ахмеду доставшую ее корзину, но потом передумала. Где это видано, чтобы простая женщина налегке шла?

Интересно все-таки, что гад рыжий в корзину напихал. Почему она такая тяжелая?! Сам бы пронес ее хоть половину пути, понял бы, каково это! Не верхом скакать, каждый туаз ножками надо отмерить!

Она резко откинула тряпочку, намереваясь выкинуть к чертовой бабушке из корзины все, что там находится, и увидела уютно лежащие булочки, яблоки, пару копченых колбасок и фляжку.

— О! — заглянул в корзину и Ахмед. — Так госпожа еще не кушал? Господин вчера вечер корзину готовил, говорил, госпожа голодный будет, злой, будет плакать хотеть. Покушать — опять веселый станет.

— Ну надо же! — до слез расстроилась Жаккетта. — Вот ведь совсем голова свихнулась! Нет чтобы сразу посмотреть, я ее всю дорогу тащила!

И не собираясь больше нести в руках то, что можно унести в животе, Жаккетта прямо тут же, на улице, устроила маленький пир, напрочь забыв все правила, по которым живут знатные дамы.

Жаккетта подкрепилась и повеселела.

Они с Ахмедом пошли к таинственному жилью. На полпути их встретил рыжий.

— А я Волчье Солнышко видела! — первым делом сказала Жаккетта. — Мимо проскакал.

— Я тоже, — кивнул рыжий. — К сожалению, места здесь малолюдные, и он знает, что мы должны податься в Этревиль. Больше-то некуда. В деревнях нам не укрыться.

— А может, мы в лесу сидим? — высказала предположение Жаккетта.

— Нет, маленькая, по нашим следам видно, что мы вышли на большак. Теперь он попытается узнать, въезжали ли в город четыре всадника, два мужчины и две женщины. Мы пытаемся его убедить, что не въезжали. Пусть поломает голову. А мы немного передохнем. Так, говоришь, он тебя не узнал?

— Нет, — мотнула головой Жаккетта. — Как мимо пустого места проехал. Я на телеге сидела. С рыбой.

— Хорошо, — одобрил рыжий. — Я так и думал. Хотя я бы тебя все равно узнал.

Жаккетта вопросительно посмотрела на него.

Рыжий пожал плечами.

— Не знаю почему. Узнал бы и все. Там, в корзинке, ничего не завалялось?

Жаккетта молча вручила ему последнее оставшееся яблоко.

На окраине Этревиля, неподалеку от крепостной стены рыжий снял крохотный домик.

В этом районе городка дома теснились вплотную один к другому. Зелени было мало, вся во дворах.

Нижний этаж домика занимали полукруглые ворота, пропускающие во внутренний двор, где хватило места лишь для небольшой конюшни, ветхого курятника да нескольких старых яблонь. Зато был колодец.

Из внутреннего двора можно было попасть на второй этаж, где и находились жилые помещения. Их было всего два — по окну в каждом. В одной комнате устроили прибежище для дам, вторую заняли мужчины.

Дом пах старостью.

Ступеньки были скрипучими, балки и перекладины давно потеряли первоначальный вид, были замаслены, а в верхней части закопчены.

Крепкому, здоровому сну Жаккетты мог позавидовать любой.

Ее сон не нарушали ни дорожная тряска во время путешествия с благодетелем, ни выходки безумного виконта, бессонницей она не страдала.

Но вот когда рыжий привел их в это убежище и представилась возможность наконец-то выспаться, Жаккетта не смогла уснуть.

Ей было неприятно, страшно и тревожно. Рядом спокойно спала Жанна, за тонкой стенкой шумно дышали мужчины. Два человека несли внизу караул, за окном были не бескрайние леса Шатолу, а город. И все равно сон не шел.

Жаккетта маялась, маялась, наконец не выдержала и села.

На ощупь собрала и пригладила растрепавшиеся волосы, накинула на рубашку свое любимое белое покрывало и осторожно спустила ноги на пол. Башмаки куда-то запропастились, и искать их она не стала.

На цыпочках, как была босиком, Жаккетта пробежала в соседнюю комнату.

Там тлела в очаге узловатая коряга, обещая ровное тепло всю ночь. В углу у двери были свалены седла.

Мебели в домике для такого количества людей было маловато, поэтому из дворика принесли охапку сена, насыпали его в другом углу. Поверх сена бросили войлочные потники, закрыли плащами, и на таком великолепном ложе вольготно расположились мужчины. При двух меняющихся караульных для четырех человек там был полный простор.

Жаккетта пробралась к спящему рыжему.

Он свободно раскинулся на спине, запрокинув одну руку за голову. Рыжий дышал ровно, всей грудью.

Жаккетта тихонько села рядом с ним, тыльной стороной ладони провела по его уже начавшей ощетиниваться после вчерашнего бритья щеке. Затем взяла его вторую руку в свои ладони и решила посидеть так немного, чувствуя себя в безопасности.

Все кругом спали, наверстывая вчерашнюю бессонную ночь.

Рыжий открыл глаза.

— Маленькая?

— Я боюсь! — тихо призналась Жаккетта.

Рыжий поднялся, ни слова не говоря, взял с ложа свой плащ, запеленал в него Жаккетту, подхватил ее на руки и вышел из комнаты.

Они спустились по темной крутой лестнице и очутились во дворе. По двору, борясь со сном, ходил один из караульных. Второй сидел где-то в конюшне.

— Махмуд, можешь идти спать, — сказал рыжий. — Я тебя сменяю.

Зевающий Махмуд с радостью удалился.

Около конюшни стояла копна сена, уже беспечно разворошенная с одного бока для хозяйственных нужд.

Рыжий на секунду поставил Жаккетту на покрытую толстым слоем сена землю, снял с нее свой плащ и, накинув его, сел так, чтобы плаща хватило и на подстилку, и для укрытия.

— Иди сюда, маленькая, — сказал он.

Жаккетта забралась к нему на колени и замерла, прижавшись щекой к его груди.

Глухо и равномерно тукало сердце рыжего. Было как-то странно и немножко страшно слышать это туканье: а вдруг перестанет биться?

Под черным плащом было тепло и уютно, а рыжий гладил, согревая ладонями, ее озябшие ступни.

Над головой висели звезды, воздух был свежий и холодный, пахло конюшней.

— Перестала бояться? — спросил рыжий.

Жаккетта кивнула.

Вот сейчас бы она спокойно задремала, ничего не боясь и никуда не торопясь. Она плотнее прижалась к рыжему, обхватила его руками.

Рыжий, убедившись, что ее босые ноги согрелись, прикрыл их плащом и стал тихонько гладить волосы.

Жаккетте было так приятно, когда его рука касалась щеки, что она, как кошка, сама тянула ее под ладонь рыжего, слегка поворачивая голову.

— Ну какая же ты маленькая-маленькая… — заметил рыжий.

— Я большая, — сказала Жаккетта.

И опять потянулись минуты молчания, а может, часы.

— Ты об Абдулле что-нибудь слышал? — спросила Жаккетта. — Как он?

— У Абдуллы все хорошо. Сейчас он сидит в песках, в каком-то оазисе. А поскольку терпение у него стальное, его врагам я не завидую. Тебе плохо пришлось за это время, как я вас оставил в Лимасоле?

— Да нет… — пожала плечами Жаккетта. — Я же привыкла полагаться на себя. Хотя, конечно, в Шатолу было несладко. Когда человек одновременно и умный, и безумный — это тяжело. Чуть не придушил, зараза.

— Значит, я зря волновался?

— А ты волновался? — встрепенулась Жаккетта и подняла голову вверх, глядя в лицо рыжему.

— Маленькая, да я с ума сходил! — улыбнулся рыжий. — Ты в сочетании с госпожой Жанной такая гремучая смесь, что мне даже представить было страшно, что с вами может приключиться!

— Ты правда хотел нас выкупить? — с любопытством спросила Жаккетта.

— Ну конечно же! Когда я узнал, что вы в Шатолу, в относительном порядке, хоть и в гаремчике не совсем нормального виконта, я на радостях готов был за вас дать выкуп больше, чем мы тогда шейху заняли. У меня просто камень с души упал.

— А мне твоя борода не очень понравилась, — заметила Жаккетта. — Ты с ней на себя не похож, чудной какой-то…

— Знаю, потому и сбрил! — засмеялся рыжий. — Чтобы вы, несравненная госпожа Нарджис, целовались со мной охотнее.

— Да-а… Сбрил и уехал! — сказала Жаккетта. — Я думала, у меня сердце лопнет, когда смотрела, как вас из Шатолу выдворяют.

Жаккетта поежилась, вспомнив свои чувства в тот день, и потребовала:

— Наклонись!

Рыжий склонил лицо и мягко коснулся ее губ своими.

Полузакрыв глаза, Жаккетта скользила языком по его губам, языку и таяла, таяла, таяла…

Потом опять тянулось совсем не тягостное молчание.

— А почему ты тогда, в Нанте, меня за попу ущипнул?! — вдруг вспомнила давно забытое старое Жаккетта. — Я тебя возненавидела тогда на всю жизнь!

— Ма-а-аленькая, — совсем не звучало раскаяние в голосе рыжего, — ну какой бы мужчина в расцвете сил и нормальном состоянии удержался бы от этого? Попа у тебя самая выдающаяся часть тела, руки сами тянутся. Ну, согласись!

— Ну, соглашусь… — решила Жаккетта. — Вообще-то и Волчье Солнышко так считал…

— Он щипал тебя за задницу?! — вдруг не на шутку возмутился рыжий. — Вот подонок!

— Щипал! — подтвердила Жаккетта. — Видимо, не ты один мужчина в расцвете сил и нормальном состоянии…

— Нет, ну какой козел! — не мог успокоиться рыжий. — Руки ему оторвать и выкинуть!

Жаккетте было смешно и приятно.

— Если честно, я почти не надеялась, что тебя увижу… — сказала она. — И в тот вечер, когда ты в замке появился, я от счастья чуть по стулу не стекла.

— Я знаю… — голос у рыжего стал довольным-довольным. — От тебя просто волны шли. У меня аж мурашки по спине бежали.

Жаккетта фыркнула.

— Маленькая, — жалобно продолжал рыжий, — я все-таки живой человек! Не старый и не добродетельный! Я не могу просто так тут сидеть! Пожалей ты меня!

— Еще чего!

Отнекивающаяся Жаккетта мягко, но настойчиво выдернула его рубашку из штанов, скользнула под нее ладошками.

И словно выпустила джинна из бутылки…

Мгновение спустя она уже лежала, опрокинутая на спину, и видела, как падает на нее, заслоняя звездное небо, горячий, нетерпеливый рыжий.

И счастливо закрыла глаза.

Утром Жанна не обнаружила в домике Жерара.

Три араба спали на сене у очага, один караулил у окна, рыжий возился в конюшне, Жаккетта варила какую-то похлебку, а оруженосца не было…

— А где Жерар? — спросила Жанна рыжего.

Она очень не хотела спрашивать, надеясь, что Жерар просто отлучился, но не выдержала.

— Жерар теперь далеко, во всяком случае в городе его нет, — спокойно сказал рыжий.

— Но почему? — жалобно воскликнула Жанна. — А я?

— Да не волнуйтесь вы так… — слегка поморщился рыжий. — Это я его услал. Госпожа Жанна, я же не первый раз говорю, что Жерар подвергается самой большой опасности среди нас. Если откинуть то, что знаем мы, дело представляется следующим образом: оруженосец предал своего господина. Уясните наконец, что чем дальше от Шатолу будет Жерар, тем больше шансов у него остаться живым и здоровым! Поэтому никакого оруженосца здесь не было и вы даже не подозреваете о его существовании. Мы еще далеко не выбрались. Боюсь, неприятности у нас только начинаются.

— Я думала, вы храбрый пират! — воскликнула расстроенная Жанна. — Не боящийся ни бога, ни черта! А вы ноете, как старая дева! То не хорошо, это не в порядке!

— Поскольку вы, графиня, с ходу простых вещей уяснить не можете, приходится разжевывать их вам раз за разом! — резко ответил рыжий пират. — Увы, вы непростительно ошиблись во мне. Я боюсь и бога, и черта, и вашего драгоценного виконта. А если вы умеете устраивать побеги лучше, чем я, то вас никто здесь не держит!

— Настоящий рыцарь даме так грубить не станет! — торжествующе заявила обозлившаяся Жанна. — И нечего нам в глаза свои заслуги тыкать. Вы прекрасно знаете, что сейчас мы зависим от вас.

— Я-то знаю… — заметил рыжий. — А вот вы, похоже, не догадываетесь. Или догадываетесь, но вместо благодарности испытываете чувство раздражения, что вас спасли, но платье вам попортили.

— Как у вас язык поворачивается так хамить! — топнула ногой Жанна. — Платье тут ни при чем! Вас только за вопрос, был ли Волчье Солнышко в моей постели или не был, убить мало! Приличные люди даже подумать об этом постыдились бы! Я вам, слава богу, не публичная девка из пеналов с улицы Темных Лавок!

— Госпожа Жанна, — спокойно и чуть устало сказал рыжий. — Может, вы и не жрица любви с улицы Темных Лавок, но поведением вы похожи сейчас на торговку яблоками с рынка. Я понимаю, что вас беспокоит отсутствие молодого человека и вы пытаетесь выплеснуть свое беспокойство и раздражение. Но я не тот ушат, куда сливают помои, поэтому вспомните, что вы девица благородных кровей, дочь графа, вдова герцога, наложница виконта и любимая женщина простого оруженосца, и поднимитесь наверх. Пора кормить людей.

Страшно недовольные рыжий и Жанна, взаимно презирая друг друга, разошлись.

А дела, как и напророчил рыжий, складывались плохо.

Волчье Солнышко прочесал окрестности и вычислил, что беглецы все-таки в городе.

Этревиль стоял не на его земле и был самоуправляемым, но малые размеры городка и родственные связи виконта с влиятельнейшими людьми королевства заставляли городской совет поддерживать с хозяином Шатолу хрупкое равновесие соседских отношений.

Попытки слуг найти беглецов в самом городе потерпели неудачу, поэтому Волчье Солнышко поступил просто и мудро: он перекрыл выходы из Этревиля.

Его посты парализовали движение, долго и тщательно проверяя всех и вся на дорогах. Это было чистейшей воды самодурство, но препятствовать виконту желающих не нашлось. На его стороне была организованная сила, воля и безумный нрав.

Жители городка и окрестных местечек решили просто переждать опасное время, как пережидают эпидемию чумы или нашествие вражеских войск.

Жерар успел покинуть городок ранним утром, подкупив деньгами пирата один из караулов, где стояли его знакомые. Про то, что побег дороже выкупа, рыжий не шутил.

Жизнь замерла.

Волчье Солнышко залег в засаде у стен городка, словно его любимый зверь, матерый волк, — у овчарни.

Но долго так продолжаться не могло. Постепенно гнев городского совета обратился на неведомых беглецов. Все чаще стали звучать вопросы, почему из-за четырех чужих человек должен страдать весь город?

Городская стража начала поиски людей, так нужных Волчьему Солнышку, на что он и рассчитывал.

Когда на улочке показался большой отряд стражников, рыжий, предупрежденный стоящим в карауле Саидом, просто сказал:

— Вот этого я и опасался.

Стражники задолбили в дверь.

— Именем магистрата откройте!

Рыжий распахнул решетчатые створки окна и крикнул:

— Я вас слушаю.

В руках он держал арбалет в полной боевой готовности. Движение пальца — и молниеносно освобожденная тугая пружина вытолкнула бы со страшной силой стрелу, посылая ее в цель.

Стражники заметили демонстративно выставленный арбалет и стучать на всякий случай перестали.

— Открывай! — крикнул начальник отряда, пытаясь вложить в свои слова максимум уверенности. — А не то хуже будет!

— Говорите, я вас слушаю! — резко повторил рыжий. — Мои люди держат вас под прицелом, а стрелы у нас отравлены. Говорите!

Рыжий не врал.

Жаккетта наконец-то довела морозник до ума, сделала из него яд и смазала все оружие.

Рисковать ради интересов виконта начальник стражи, как и любой его подчиненный, не имел ни малейшего желания. Он был сейчас в чужой игре и прекрасно это понимал. Поэтому миролюбиво сказал:

— Вас желают видеть члены магистрата.

— По какому делу? — строго спросил рыжий.

— Не могу знать! — оробело ответил растерявшийся начальник.

«Вот влип!» — пронеслось у него в голове.

— Передайте членам вашего магистрата, — сказал рыжий, — мои заверения в совершеннейшем к ним почтении, но поскольку гарантий моей безопасности они не предоставили, я не могу принять их предложение. Запомнили?

Увидев, как колыхнулся арбалет в руках наглого рыжего молодчика, начальник стражи торопливо кивнул.

— Это хорошо. Запоминайте дальше. Поскольку я не меньше властей заинтересован в разрешении сложившейся ситуации, то предлагаю кому-нибудь из магистрата прийти сюда и сказать все то, что хотят довести до моих ушей городские власти. Это единственное, что я могу предложить. Штурмовать дом я не советую.

Начальник еще раз (на всякий случай) кивнул, повернулся и, чувствуя спиной нацеленное ядовитое жало стрелы, ушел, оставив своих людей, благоразумно слинявших на безопасное расстояние, караулить беглецов.

Давно перевалило за полдень, когда наконец неспешно пожаловал посланник городского совета.

Это был человек в годах, но не старый. С умным, немного апатичным лицом. Гордая и важная осанка его фигуры, облаченной в широкий упленд[16] винно-красного бархата, говорила о том, что под одеждой у него надет металлический панцирь. Как видно, представитель городского совета тоже не хотел страдать зазря.

Створка ворот отворилась, и посланец получил возможность проникнуть в дом. Рыжего в окне сменил Али, принявший арбалет.

Пират встретил парламентера во дворе.

Посланец магистрата брезгливо отряхнул грязь, нацепленную бархатными полами с ворот, и без приветствия, брюзгливо сказал:

— Ну и задали вы нам задачу! Такого ущерба по вашей милости город не нес даже во время недавних военных действий!

— Минуточку, вы что-то путаете, — холодно заявил рыжий. — Мы к вашим проблемам не имеем никакого отношения. Это, скорее, результат политики соседа вашего города. Так что все вопросы ущерба согласуйте с ним.

— Но лютует-то он из-за вас! — сопя, возразил представитель магистрата. — Кабы не вы, не перекрыл бы он дороги. Ведь словно руки-ноги связал, изверг!

— Еще раз говорю, все это — особенности нрава господина виконта. Мы тут ни при чем! — отрезал рыжий. — Мы тоже терпим ущерб. В наши планы входило покинуть ваш гостеприимный город, а теперь из-за довольно странных действий владельца Шатолу мы вынуждены задержаться. Мы понимаем ваши проблемы, но поймите и наши!

— А если жители города не желают видеть вас здесь? — сдвинув брови, грозно заявил посланец. — Магистрат предписывает вам покинуть Этревиль до вечера!

— Не в полномочиях магистрата предписывать мне что-либо. Не желать себе смерти — наше право, и мы не покинем города, пока это не будет для нас безопасно, — довольно равнодушно сказал рыжий. — И безопасность свою мы будем защищать.

Представитель магистрата вздохнул.

Вся изюминка этого дела состояла в том, что городские власти не хотели впускать Волчье Солнышко с его головорезами в город. Зная буйный нрав и богатое воображение соседа, магистрат опасался, что виконт отнюдь не успокоится штурмом маленького домика и захватом засевших там беглецов и не упустит возможности повеселиться в Этревиле.

Пустить вооруженных людей виконта в город — риск большой, захватывать беглецов силами городской стражи тоже радости мало.

Даже угроза нарушения добрососедских отношений города и Волчьего Солнышка не заставит людей лезть под стрелы ради прихотей виконта. Слишком дорогое удовольствие получается, таскать каштаны из огня для безумного соседа.

Представитель магистрата, один из самых уважаемых людей города, удачливый купец и член совета, как божий день видел, что все это хорошо известно и рыжему господину.

Магистрат всеми силами старался уладить дело миром и выступить в качестве посредника между виконтом и беглецами, будь обе стороны неладны! Поэтому еще до визита стражи к дому рыжего человек в красных одеждах успел переговорить с хозяином Шатолу.

— А надо ли вам так рисковать? — спросил он. — Не проще ли вернуть женщин и оруженосца господину виконту? Это был бы разумный подход к делу.

— Какого оруженосца? — невинно спросил рыжий.

— Который сбежал вместе с дамами… — ухмыльнувшись, уточнил посланец магистрата.

— Я вижу, у господина виконта люди бегут пачками, это, по-моему, выразительный признак особенностей его управления своими землями… — заметил рыжий. — Сбежавших оруженосцев, пажей, лакеев и кухонную прислугу пусть ищет сам, мне о них ничего не известно. Это первое. Второе. По непонятно каким причинам господин виконт решил, что эти дамы принадлежат ему. Мы не будем уточнять, что госпожа графиня — придворная фрейлина герцогини Бретонской, и прочие подобные мелочи, скажу лишь, что вышеупомянутых дам поручили моим заботам до прибытия их в безопасное место, кое они сами укажут. И в меру своих сил я выполняю это поручение. Шатолу безопасным местом при всем желании назвать нельзя. Дамы высказались четко и определенно: они не хотят находиться в замке виконта. Сравнения нелепы, но если бы хозяин Шатолу похитил вашу супругу или дочь, вас бы не обрадовало предложение вернуть их виконту только потому, что это его прихоть.

Рыжий поднялся, подошел к колодцу и зачерпнул воды.

Человек в красном молча смотрел на то, как он пьет из ведра, а затем вдруг лукаво прищурился и сказал:

— Ну, если бы он похитил мою гарпию, я бы на него не обиделся…

— Предложите ее вместо этих дам, может быть, виконта удовлетворит эта замена, — посоветовал утирающий губы рыжий.

Посланец опять принял замкнутый, официальный вид.

— Мы уже вели переговоры с господином виконтом и кое-чего достигли, — важно заявил он.

— Так, интересно, что он там вам сказал? — Рыжий вылил остатки воды из ведра на землю и поставил его на колодец.

— Господин виконт предлагает разрешить это затянувшееся дело честным поединком. Кто побеждает, тому и достаются дамы.

— Из самых глупых вещей, существующих в мире, глупее всего драки из-за женщин, — хмыкнул рыжий. — Господин виконт перечитал романов на ночь. А где гарантии, что в случае благоприятного исхода поединка нам удастся покинуть эти места? Вдруг он передумает и решит, что решение вопроса через поединок его не устраивает?

— Слóва господина виконта вам недостаточно? — возмутился представитель магистрата.

— У меня нет никаких причин верить его слову, — сказал рыжий. — Я более склонен думать, что это лишь попытка выманить нас из убежища.

Человек в красном понимающе улыбнулся. Было видно, что в слова виконта он тоже не верит.

— Магистрат в силу своих возможностей постарается обеспечить соблюдение условий поединка, — сказал он. — В случае вашего согласия мы устроим турнир за городом, а отряд городской стражи при благополучном для вас исходе, по вашему желанию может сопроводить дам до безопасного места. Кроме того, турниру будет дана широкая огласка, это послужит еще одной гарантией того, что господин виконт не станет открыто нарушать свое слово.

— Хорошо, я подумаю над этим, — сказал рыжий. — Завтра утром я дам ответ.

— Вот такие дела, милые дамы… — закончил рассказ о предложении виконта рыжий. — Надо решать, принимать вызов или нет.

— А нельзя по-другому? — тоскливо сказала Жаккетта. — Я не хочу, чтобы ты дрался с Волчьим Солнышком, он тебя выше!

— И насколько же? — поинтересовался рыжий.

— Я тебе по плечо, а ему макушкой в подмышку попадаю… — буркнула Жаккетта. — Вот и считай! Нет, правда, давай не будет поединка!

— Маленькая моя, но выйти-то из города Волчье Солнышко нам не дает! И сидеть здесь бесконечно мы не можем. Пока нас бережет только нахальство и нежелание горожан лезть в дела виконта, но четыре человека долго этот дом не удержат. Нам надо выбираться.

Жанна смущенно молчала: ей было стыдно за глупую утреннюю ссору. Но вдруг ей отчетливо представилось, как поединок оканчивается поражением рыжего и их увозят обратно в черный Волчий замок. К нехорошо улыбающемуся виконту.

— А если вы проиграете? — воскликнула она.

— Не так уж все трагично и в этом случае, — усмехнулся рыжий. — В запасе остается Жерар. Когда страсти улягутся, он вам опять устроит побег из замка, уже с учетом наших ошибок.

Холодный ужас сжал сердце Жаккетты.

Она тоже представила такой исход поединка и, зажимая рот руками, молча выбежала из комнаты. Слетев вниз по крутой лестнице, Жаккетта выбежала во дворик и там уже, возле конюшни, горько разревелась.

Рыжий догнал ее.

— Маленькая, что с тобой?

— Я не хочу, я не хочу!!! — рыдала Жаккетта, уткнувшись ему в грудь. — Мало мне шейха! Мне все равно, где ты и с кем ты, лишь бы живой был! Я не хочу видеть тебя мертвым! Я больше не хочу!!!

— Успокойся, маленькая, не бери в голову, — уговаривал ее рыжий. — Не хорони меня заранее. Все будет хорошо! Не плачь.

— Пусть он только попробует победить… — прошипела Жаккетта, утирая кулаком слезы. — Я ему горло перегрызу!

Рыжий принял вызов Волчьего Солнышка.

Этревиль, втянутый в эту историю, приготовился хорошенько повеселиться.

Как по мановению волшебной палочки, неподалеку от городских стен, на месте, где летом выращивали репу, возникло ристалищное поле.

Добрые горожане даже пожертвовали урожаем будущего лета, самоотверженно не думая, что на утоптанной во время турнира земле репа, пожалуй, и не уродится.

Все было как положено, не хуже чем на настоящих турнирах. И шатры для участников по торцам огороженного канатами пространства; и главная, сделанная в виде трехступенчатой пирамиды трибуна для дам, ради которых будут сражаться рыцари; и громадное количество скамей для публики.

Тут же рядышком раскинули палатки торговцы, образовалась ярмарка, жизнь закипела. Вились по ветру флаги города и флаги виконта, ветер трепал фестоны полосатых шатров. Лилась музыка, радостно гомонила толпа.

Виконт решил устроить бой честь по чести. Поединок один на один. На конях, в доспехах, с копьями наперевес и мечами наготове.

Оружейники города предоставили рыжему право одолжить в мастерских любые понравившиеся латы и оружие для турнира. Нашелся и конь.

Рыжий со знанием дела выбрал простой, но прочный доспех, который ему отполировали так, что своими крутыми боками латы дюжинами пускали солнечных зайчиков. Нашлось и тяжелое турнирное копье, которое запроливные сэры рыцари именуют лэнс, длиной в два человеческих роста, с внушительным трехгранным наконечником. На скорую руку противнику виконта, которого город как бы взял под крыло, соорудили роскошные кот д’арм[17].

Рыжий, ценя усилия горожан сделать это событие ярким и выдающимся, немного раскрылся и позволил нанести свой герб на щит и на флаг у шатра.

Как оказалось, герб его представлял собой щит, рассеченный наискось от правого верхнего угла к левому нижнему[18] извилистым листовидным делением: то есть делящая его на две равные части линия прихотливо извивалась, образовывая контур двух листьев. Половина шита была белой, половина красной. Красный лист заходил на белую половину щита, белый лист — на красную.

Герб виконта на флаге в противоположном конце поля поражал количеством деталей: пестрые гербы земель его дома теснились на щите, пихая друг друга боками, накладывались один на другой. Наиболее зорким удалось насчитать двадцать восемь маленьких гербов.

Городской совет решил денег максимально не жалеть, и беглецам (за муниципальный счет!) были выстираны и выглажены одежды. Жанна, захваченная этими приготовлениями, даже достала из нижней юбки новые украшения, дабы не ударить перед публикой в грязь лицом.

В общем, каждый старался как мог, не за страх, а за совесть…

И вот весь город от мала до велика собрался вокруг турнирного поля.

Помост для сбежавших от виконта дам был сделан такой вышины, чтобы их, как виновниц праздника, было хорошо видно с любой точки.

Под гул толпы, сопровождаемые отрядом городской стражи, в роскошном экипаже, безвозмездно предоставленном для этой церемонии человеком в красном, Жанна и Жаккетта прибыли к своей ложе. Со стороны поля три громадные ступеньки помоста-пьедестала прорезала устланная ковром лестница. Они медленно поднялись по ней и уселись в кресла.

Жанна в своем роскошном платье цвета южной ночи была спокойна и надменна. Волосы ее вызывающе золотились, горели огоньки самоцветов в ушах, на шее, на руках. Ей доставляло какую-то горькую радость быть сейчас в центре внимания и знать, что очень много молодых девушек в толпе охотно поменялись бы с ней местами.

Жаккетта назло всем отказалась от красивого платья, которое передал (как он объяснил, для «сбежавшей голышом» госпожи Нарджис) виконт, и надела свой парадный восточный наряд, предназначенный для интимного услаждения взоров кавалеров, но никак не для показа на публике.

Ярче пламени алели красные шелковые шальвары. Раскрыв рот, народ смотрел на ее голый живот под индийскими футлярами для грудей, прекрасно видный сквозь прозрачную вуаль, покрывающую «восточную красавицу» с головы до пят. Подвески, браслеты, цепочки украшали ее звенящим водопадом.

Мрачно решив напоследок изобразить госпожу Нарджис во всем блеске, так, чтобы только слепой не заметил и не запомнил, Жаккетта густой черной линией подвела свои синие глаза, совсем как в Триполи.

Глаза ее блестели, но лицо осунулось.

Легко рыжему говорить «не бери в голову» — всю ночь Жаккетта видела перед глазами горящую усадьбу шейха, полыхающий шатер, да только вместо Господина у шатра лежал изрубленный рыжий… Жаккетте было так тоскливо, что хотелось выть в голос, но она молчала. Хотелось кинуться в соседнюю комнату, вцепиться в рыжего и не отпускать, но она, не шевелясь, лежала рядом с Жанной — ведь рыжему надо было отдохнуть перед поединком, набраться сил.

Промаявшись до рассвета, Жаккетта, чуть забрезжило за окном, вскочила и сделала единственное, что могла: остатками яда она тихо и аккуратно смазала каждый ноготь, решив, что располосует в случае чего Волчье Солнышко до крови, обеспечит ему неприятности и хоть этим немного утешится.

Она так устала мучиться, что теперь с нетерпением ждала начала схватки и думала: «Скорее, скорее…»

Долго спать им не пришлось. Утром рыжий поднял их с рассветом. Надо было ехать дальше.

— Слава богу, теперь мы поедем нормальным образом, а не по обычаю тамплиеров! — заметил рыжий за завтраком. — Пришлось купить еще двух лошадей.

Все, соглашаясь с ним, молчали. Кроме Жаккетты.

— А при чем тут тамплиеры? — тут же спросила она.

— А ты, маленькая, разве не знаешь? — сразу же отреагировал рыжий.

— Представь, не знаю! — заявила Жаккетта. — Темная я. Про госпитальеров знаю, про ассасинов знаю, а про тамплиеров ты такого не рассказывал.

— Хорошо, пока ты жуешь, я восполню этот пробел в твоем образовании. Ты знаешь, что орден Тампля был нищенствующим?

— Чего? — опустила ложку Жаккетта. — Ты ври, да не путайся! Сам же говорил, что даже корона у тамплиеров в залоге была, и образцовый ливр они хранили. Ничего себе нищие!

— И тем не менее, маленькая, это так. Бедность была объявлена в их уставе одним из столпов ордена. Поэтому, как символ бедности тамплиеров, на их печатях было изображение двух всадников на одной лошади. Но мы чуть побогаче рыцарей храма, поэтому можем позволить себе по коню на всадника. Вот и все, что я хотел сказать.

— Я рада за нас! — оставила последнее слово за собой Жаккетта.

Сразу же после трапезы они без задержек выехали.

Остался позади безымянный городок, а в то, что где-то там, в лесах, затаился Шатолу, и вообще не верилось.

После ветров и дождей погода установилась, давая короткую передышку перед зимним ненастьем.

Было тихо, сухо и мягко тепло.

Леса по бокам дороги устилал толстый золотой ковер, да и дорога подернулась золотолиственным налетом.

«Скоро зима, — думала Жаккетта. — Какой она будет?»

— Даже не верится, что у нас все возвращается на круги своя… — тихо сказала она.

— …Кружит, кружит на бегу своем ветер; и на круги свои возвращается ветер, — вдруг подхватил ее слова рыжий.

Радостно звучали его слова.

Жаккетта весело засмеялась. Строки были печальными, но у рыжего даже они получились обнадеживающими.

Рыжий лукаво продолжил:

Подъехала с сияющими глазами Жанна и подхватила:

Неожиданно продолжил Жерар:

— А я знаю! — сказала Жаккетта. — Это Песнь Песней Соломонова.

Дорога в этот час была пустынна.

Навстречу им скакали во весь опор два всадника.

«К нам…» — сердцем поняла Жаккетта.

Так оно и вышло.

Рыжий оторвался от своего маленького отряда и устремился им навстречу.

Всадники, увидев его, остановились. Рыжий подъехал, и завязался оживленный разговор. На греческом.

— Все в порядке! — крикнул рыжий своим встревоженным спутникам. — Это друзья.

Жаккетта с тревогой прислушивалась к их разговору, но тон беседы был, похоже, спокойным и деловитым.

— Пора устроить привал, — объявил рыжий. — Вон там, у развилка. Наши гости не ели, да и нам не помешает пообедать.

Впереди дорога делилась на две. Небольшое перепутье. Один путь вел в Ренн, другой позволял достичь Нанта.

Отыскав подходящую полянку неподалеку от обочины, остановились и развели костер. Ели молча.

— Обстоятельства изменились, — первым окончил еду рыжий. — Жерар, отойдем-ка.

Они отошли в сторону и о чем-то переговорили.

После чего рыжий вернулся и сказал:

— Меня зовут дела. Госпожа Жанна, я оставляю вам Саида, Али, Ахмеда и Махмуда. Командование отрядом передаю Жерару. Пять мужчин вполне достаточная охрана для безопасного путешествия, тем более что до Ренна недалеко.

Жанна кивнула.

Рыжий продолжал:

— После того как они доставят вас в Аквитанский отель, отпустите их, к Рождеству, я обещал, они вернутся к хозяину. Маленькая (Жаккетта вопросительно подняла на него глаза), я на досуге подумал над твоими бедами, о которых ты поведала на Кипре.

«Какими именно?» — читалось в настороженном взгляде Жаккетты.

— Молиться святым, как советовал тебе кюре, — чушь собачья. Тебе просто нужен нормальный мужчина. Ты поедешь со мной?

Жаккетта задумчиво потерла нос и сказала:

— Поеду.

— Ты с ума сошла?! — прошипела Жанна, сообразившая, что ее за просто так лишают камеристки. — Опомнись, глупая!

Жаккетта пожала плечами.

— Он же пират, разбойник, бродяга!!! — с надрывом в голосе воскликнула Жанна.

— Бывший школяр и студент, что тоже не служит гарантией благонадежности… — подсказал рыжий.

— Вот-вот! С кем ты собираешься ехать?!

— «Ах, ваганта полюбить может только дура!» — ехидно продекламировал рыжий. — Как там в песенке поется?

— Да помолчите вы! — накинулась на него Жанна. — Вы даже не француз, гасмул[22] какой-то! Ни то, ни се! А это моя камеристка, я за нее отвечаю!

— Да что вы говорите? — веселился рыжий. — А я думал, любимая наложница шейха красавица Нарджис!

Он встал.

— Пока мы собираемся, решай, маленькая! Госпожа Жанна, примите заверения в совершеннейшем к вам почтении.

Жанна схватила Жаккетту за руку:

— Да подумай ты головой! Это же неразумно! Сегодня он при деньгах, а завтра будет болтаться на виселице! Вспомни, ты ведь даже фамилии его не знаешь! Ты думаешь, он какой-то там Сен-Лоран? Ха-ха, у Сен-Лоранов такого герба в помине не было! И вообще, почему я тебя уговариваю?! Я тебе просто запрещаю и все!!!

— Госпожа Жанна, — улыбнулась Жаккетта. — Передайте от меня большой привет Аньес с Ришаром и Большому Пьеру. Скажите им, что я очень их люблю!

Она высвободила руку, поднялась и пошла.

«Накрылись прически! — плаксиво опустив уголки губ, думала Жанна. — У-у, корова толстая! Какая была, такая и осталась!»

Рыжий подсадил Жаккетту в седло, и четыре человека поскакали прочь. Дорогой, ведущей в Нант.

Через полчаса шесть человек выехали на дорогу к Ренну.

Тихо сыпались с деревьев золото и медь. И не так уж далеко оставалось до времени, когда тучи начнут припудривать землю серебром.

«А зима-то будет интересной… — думала Жаккетта. — И определенно рыжей! Посмотрим…»

Стоял самый глухой час осенней, холодной ночи.

В гостинице местечка, находящегося в шести часах езды от маленького города Этревиль, все постояльцы спали беспробудным сном, кто тревожным, кто безмятежным.

Тревожным был сон у хозяина гостиницы, и во сне его не отпускали убытки, долги, займы, сделки и счета. Безмятежней всей округи спал рыжий пират, чья жизнь еще утром висела на волоске от гибели.

Не спала только Жанна. Она лежала в объятиях Жерара, который обнимал Жанну и во сне, как будто боялся отпустить. Он был твердый, словно из канатов сплетенный: мышцы, жилы, кости. Жанна слышала его дыхание — то ровное, то прерывистое.

Жанна легонько гладила его щеку, когда дыхание сбивалось, — и тогда Жерар успокаивался. Снова начинал дышать ровно.

Жанна вспоминала Шатолу, оставшийся позади, вспоминала Ренн, ждущий где-то впереди.

Даже без нравоучений рыжего пирата, видевшего сейчас неизвестно какой по счету сон за стеной, она прекрасно знала, что потерял Жерар, когда покинул сеньора ради нее. И еще потеряет, дай срок. Лучше кого-либо в этом мире Жанна знала, что молодой оруженосец спасает свою погибель.

Жанна высвободилась из объятий юноши, накинула белую рубашку тонкого полотна. Села на ложе рядом с оруженосцем, чуть склонив голову, начала разбирать свои золотые пряди, спутавшиеся во время страстных объятий.

Длинные блестящие локоны золотыми волнами текли между тонкими пальцами. Лунный свет, пробивающийся в окошко с частыми переплетами, с маленькими стеклышками, заставлял их мерцать, словно речные струи на перекатах.

Жанна неторопливо заплетала волосы в косу, смотрела на спящего Жерара.

Она улыбнулась: еще чуть-чуть и они доберутся до Ренна. Инквизиционный розыск над ней не висит, она чиста и невинна, как Дева Мария. И уж конечно не знает ни о каких сожженных колдуньях. Безумный виконт, покалеченный на поединке рыжим пиратом, остался в своих французских владениях. Несколько дней — и она снова придворная дама герцогини Бретонской, графиня де Монпезá, вдова герцога де Барруа, божественная Жанна, чья красота, спорящая с рассветом, восхищает и Ренн, и Рим. И столько блестящих возможностей впереди… Скоро у нее появится платье, в сто раз роскошнее того, золотого, утопленного в водах сладкого Кипра. И такие, как Жерар, смогут лишь провожать взглядами ее, надменную, недоступную красавицу Жанну во главе блистательной свиты. Скоро нахлынет придворная жизнь с ее водоворотом событий, дел и развлечений. Закружит, заставит окунуться с головой в жизнь двора. Как будто бы ничего и не было…

Жанна тихо и мечтательно улыбалась. Потом губы ее плотно сжались.

Она выйдет за него замуж. Завтра же. В первой же церкви. В какие бы затраты это не обошлось.

Пока они не доехали до Ренна, пока он просто Жерар, а она просто Жанна.

Она, графиня де Монпезá, вдова герцога де Барруа, придворная дама Анны Бретонской. За беглого оруженосца.

Эту новость узнают все: и родители Жерара, и матушка, и Ренн, и Рим. Одну запись о бракосочетании нужно обязательно направить на хранение их фамильному нотариусу в Бордо. А может быть, и не только ему. Обязательно нужно проследить, чтобы этот брак невозможно было оспорить.

Потому что пока она жива, никто не сможет встать между ней и Жераром. Никто не посмеет нанести обиду ее законному супругу.

Герцог Барруа берег ее до последнего своего вздоха — она тоже так может.

…Утром был развилок, на котором пути Жанны и Жаккетты неожиданно разошлись.

И тихая церковь, крохотный приход которой заставлял кюре думать о плодах земных ничуть не меньше, чем о делах духовных.

В тот день он по обыкновению работал в саду, когда к храму подъехали золотоволосая красавица и пятеро мужчин, лишь один из которых мог считаться европейцем. Сначала кюре очень испугался, а потом — удивился. Но скоро дело уладилось к общему согласию.

Под сводами бедной деревенской церкви Жанна обвенчалась с Жераром, чтобы быть с ним и в горе, и в радости, и в бедности, и в богатстве, и в славе, и в забвении, чтобы отныне никто, кроме Бога, не мог встать между ними и ничто, кроме смерти, не в силах было бы их разлучить.

В час венчания Жанна узнала, что ничего сообщать родителям Жерара не нужно: несколько лет уже, как они покинули этот мир. И хоть это был грех — бесконечно обрадовалась. Виконт де Шатолу не сможет отомстить его родителям, их не затравят обученными охотиться на людей собаками, дом их не запылает, поля не вытопчут молчаливые всадники. Все беды для них окончились.

Кюре нашел свидетелей в близлежащем поселении, нашел и нотариуса, как хотела Жанна.

Нотариус робко спросил у красивой знатной дамы, к чему такая спешка, на что Жанна любезно ему объяснила:

— Конечно же, мы не хотели спешить, но волею судьбы сегодня утром я лишилась своей камеристки, а искуснее ее мастерицы в укладывании волос я не знаю. Этот день — последний, когда я причесана ее руками, поэтому именно такой я хочу пойти под венец, ибо найти столь искусную особу мне больше не удастся.

Если бы эти проникновенные слова слышала Жаккетта, она бы точно прослезилась.

Но Жаккетта была уже далеко.

Жаккетта смотрела на мир вокруг — и он был другим, не таким, как раньше. На дворе стояла хмурая осень — а Жаккетте казалось, что залитое солнцем лето.

Рыжий пират вез ее в Нант. Они засыпали вместе — и просыпались вместе.

— А что за дела у тебя в Нанте? — спросила Жаккетта в первый же день, когда они остановились на ночлег в гостинице и остались одни.

— Судостроительные дела, — улыбнулся пират. — Надо срочно размещать заказ на новые карраки, ибо все склоняется к тому, что свободная Бретань доживает последние денечки и надо успевать, пока Франция не наложила здесь лапу на все и вся.

— А зачем тебе еще корабли? — полюбопытствовала Жаккетта, водя пальцем по его подбородку.

— Пригодятся, я думаю, — уверенно сообщил пират и, наклонив голову, легонько прикусил ее палец.

Было щекотно и смешно.

Жаккетта подумала, что с тех пор, как они сбежали из Волчьего замка, рыжий значительно меньше балагурит. И ей это нравится.

— Так ты совсем теперь не вернешься в Африку, Жан? — спросила она в коротком промежутке между поцелуями.

— Еще чего! Конечно, вернусь! — опроверг ее слова рыжий пират и начал целовать с удвоенной силой.

Счастливые свиньи беспрепятственно ходили по господским лесам, поедая желуди, — наступил ноябрь месяц, и это было святое свинское право: отъесться на желудях перед тем, как в декабре их заколют, чтобы накоптить окороков и приготовить праздничной еды к Рождеству.

У Жанны было чувство, что они выбираются из страшной сказки, из заколдованного Волчьего замка в обычный страшный мир, который встречает их радушно, кровью и войной.

Несколько дней они с Жераром, опьяненные друг другом, находились где-то между небом и землей, в мире, недоступном остальным, куда не проникали беды и несчастья.

Но Ренн был все ближе — и очень скоро они узнали то, что было хорошо известно всем: с весны этого года город находится в жесткой осаде. Сам французский король, молодой Карл Восьмой, с большой армией стоит у его стен. И в осажденный город не попасть.

Жанна растерялась — она уже считала каждый день, страстно желая поскорее попасть домой, в Аквитанский отель. А тут — такое…

Карл Французский не простил бретонской герцогине брака по доверенности, заключенного в нарушение мирного договора 1488 года, по которому дочери герцога Франциска Второго Бретонского не имели права выходить замуж без согласия Франции.

— Там голод, — шептались люди. — И защитников у маленькой герцогини почти не осталось.

Оставив Жанну в безопасном месте под охраной Али и Саида, Жерар с двумя остальными — Ахмедом и Махмудом, уехал на разведку.

Жанна смотрела им вслед и горько думала, что жестоко ошибалась, надеясь на то, что за время их с Жаккеттой безумного путешествия положение Бретани станет не таким безнадежным и австрийский император придет на помощь своей заочной жене. А оказалось — не придет. Воюет с венграми. Испанцы заняты Гранадой. А Ренн в кольце. И Нант в руках Франции, и Сен-Мало.

И они с Жераром попали из огня да в полымя.

Жанна ни за что не хотела себе в этом признаваться, но ей отчаянно не хватало Жаккетты. Словно ушла с пиратом — и унесла с собой радость, оставив лишь печаль и постоянную тревогу.

— Она же деревня! — злилась на себя Жанна. — Вот вернусь в Монпезá — и еще пять таких возьму, вот чесноком вонять будет…

А тихий внутренний голос предательски шептал: «Да хоть десять… Они будут другие, и ты это знаешь».

Жерар вернулся с новостями.

— Ренн вот-вот принудят к сдаче. Герцогине Анне придется выйти замуж за французского короля. Люди шепчутся, что Людовик Орлеанский уже ведет переговоры от имени короля.

— Так он же арестован? — слабо удивилась Жанна.

— Уже освобожден. Специально для этой миссии. И даже назначен наместником Нормандии в качестве извинения за все неудобства.

— Человек, который сам был тайно обручен с герцогиней Анной, едет просить ее руки — руки замужней женщины, чье бракосочетание совершил сам епископ реннский, — для своего короля, у которого есть юная невеста, дочь супруга той самой дамы, чьей руки и земель он добивается… — Жанна печально улыбнулась. — Хорошенький компот.

— Из-за войны и осады у вилланов сорвался сев, — немного невпопад сказал Жерар. — Голодно. Анна сдастся.

Он был прав.

Пятнадцатого ноября одна тысяча четыреста девяносто первого года в часовне на границе города состоялась помолвка Анны Бретонской и Карла Французского.

Свидетелями с обеих сторон были четырнадцать тысяч воинов герцогини и сорок тысяч — короля.

Осада Ренна закончилась.

Был хмурый ноябрьский день, когда Жанна и Жерар въехали в Ренн через ворота Порт-Мордлез. Те самые, через которые в город для коронации въезжали бретонские герцоги.

Две массивные круглые башни-стражи по бокам, полукруглая арка-тоннель, в которой гулко процокали копыта, — и конь вынес Жанну в город, который она покинула год назад. В город, потерявший свою свободу.

Узкими улочками, стараясь не привлекать излишнего внимания, они двинулись в сторону Аквитанского отеля. И замерли на одной из площадей. Там горестно рыдали волынки, угрюмо бухали барабаны. А молчаливые горожане на каменном пятачке яростно танцевали кастрават. Левая нога, правая, левая, левая. Прыжок на правую, прыжок на левую, захлест левой на правую. Правая, левая, левая…

Жанна повернула коня и постаралась объехать это место стороной.

Силы покинули ее, словно отчаянный кастрават вытянул последнее. Жерар, увидевший, как она клонится с седла, успел подхватить ее, пересадил к себе. Жанна прижималась к нему, как к единственной опоре в зыбком, неверном мире. Лопнула ветхая завязка дорожного чепчика, и тяжелые волосы, неумело забранные Жанной утром в узел, высвободились, хлынули вниз.

Али, Махмуд, Саид и Ахмед окружили их, Саид поймал повод Жанниной лошади.

Так они и подъехали к Аквитанскому отелю, похожему на маленькую осажденную крепость посреди осажденного города. Со стены их увидели.

Распахнулись ворота — Большой Пьер лично снял запоры. Все обитателя отеля высыпали во двор, чтобы увидеть так долго отсутствовавшую госпожу, которую простоволосой привез на своем седле молодой незнакомый шевалье, окруженный мрачными мусульманами.

— Мы дома, Жерар, — только и хватило сил сказать у Жанны.

Долгое путешествие закончилось.

В Нанте, неподалеку от порта, на улочке, где располагались особняки солидных судовладельцев, у рыжего пирата, оказывается, был целый дом. Пусть и небольшой.

— Теперь ты здесь хозяйка, правь! — ввел он Жаккетту в новое владение.

За домом в отсутствие рыжего наблюдала пожилая семейная пара, живущая по соседству. Жаккетта не захотела пугать их своими восточными покрывалами и попросила Жана сначала приодеть ее так, как положено быть одетой добропорядочной домовладелице. Рыжий пират долго смеялся, но общими усилиями в лавочках около площади Шанж они выбрали подходящий наряд, а какие-то мелочи даже заказали.

Пока Жаккетта не то чтобы правила новым домом, а больше присматривалась к нему. Ее поразили запасы оливкового масла в подвале.

— Это с Джербы, — пояснил рыжий пират. — Там отличные оливковые рощи еще с римских времен, и мне джербийское масло очень нравится. Поэтому немножко запас.

— Немножко? С таким количеством масла годичную осаду можно выдержать, — заметила Жаккетта. — А какими делами ты будешь заниматься в Нанте? Зачем эти люди тебя нашли?

— Самыми разнообразными, — хитро прищурился рыжий. — Сейчас надо успеть разместить заказ на несколько кораблей. Свободная Бретань доживает последние денечки, но еще есть маленькие лазейки, в которые нужно просочиться. Подготовить почву для грядущих дел. Вдобавок к этому требуется завершить пару-тройку торговых операций, которые идут под моим патронажем.

— Ты такой важный? — удивилась Жаккетта.

— А ты думала!

— А я думала — бродяга… — простодушно призналась Жаккетта. — Ну, как из этой песенки твоей. Про беглого монаха.

— Что? — удивился рыжий. — Ты думала, что я голь перекатная, и, не моргнув глазом, пошла со мной?

— Ну, пошла, ну и что! — обиделась, что попала впросак, Жаккетта. — У меня-то ремесло, спасибо госпоже Жанне, есть, не пропали бы уж.

— Спасибо, солнце мое! — Рыжий поцеловал ее в макушку. — Не волнуйся, мы и так не пропадем. Я тоже имею в запасе несколько ремесел.

— Ну и хорошо, — буркнула Жаккетта. — Пойду овощи на похлебку порежу.

— Не сердись, — попросил ее рыжий пират. — Ты не представляешь, как мне приятно было услышать такое.

Жаккетта повеселела.

Рыжий ушел по делам. Жаккетта занялась похлебкой и, очищая морковку, все думала, как там госпожа Жанна…

Вечером в Аквитанском отеле были и охи челяди, и слезы Аньес, и праздничный ужин для всех обитателей.

Жанна была измучена дорогой, но нашла в себе силы встать ночью, взять приготовленный с вечера заступ и спуститься вниз, уповая на то, что земля еще не успела промерзнуть.

Кувшин с драгоценностями был там же, где они его с Жаккеттой и Аньес закопали год назад. Он пах землей. Жанна спрятала кувшин под плащом и поднялась наверх.

Вот теперь можно было вздохнуть более уверенно.

В своей спальне Жанна разбила кувшин и принялась вынимать драгоценности и выкладывать их на туалетный столик, на краешке которого теплился свечной огарок. Жерар спал, и сейчас его не могли бы разбудить даже таранные удары в ворота.

Серьги, браслеты, перстни, камеи, оправленные в золото, ожерелья, цепочки с эмалями, гребни с самоцветами… Драгоценные камни в них — рубины, бриллианты, изумруды, бирюза — подмигивали свечному огоньку, жеманились, словно провинциалки, долгое время бывшие в опале, а теперь снова попавшие ко двору.

Жанна вспомнила те украшения, с которыми пришлось расстаться во время путешествия. Удивилась тому, как все-таки удачно оно сложилось — а ведь столько раз могла лишиться всего-всего…

И решила не разбирать пока свою волшебную нижнюю юбку.

Ласково протерев каждый камешек, каждую сережку и браслет, вернувшиеся из земляного плена, Жанна снова убрала их на привычные места.

И только тогда почувствовала, как она устала, как сон смыкает веки и хочется прижаться к горячему Жерару, чтобы спать, спать, спать…

Она загасила свечу и нырнула под выстеганное монашками одеяло. Прижалась к Жерару, согрелась.

— В хозяйстве порядок, — подумала Жанна и заснула.

А на следующий же день Жанна, одетая и причесанная Аньес, поехала к юной герцогине Анне. Жерар остался в отеле, Жанна попросила его заняться снаряжением в дорогу Ахмеда, Саида, Али и Махмуда, которым теперь предстояло добираться до дома. Они решили ехать через Нант — оттуда морским путем. Самое надежное было пристроить их в свиту какого-нибудь знатного лица, отправляющегося в Нант, чтобы по дороге не возникало ненужных вопросов, почему это сарацины шастают по христианским землям. И Жанна надеялась, что, снова окунувшись в жизнь двора, она это дело осуществит.

Герцогский двор был в трауре. Пока Жанну бросало от одного берега Средиземного моря к другому, умерла младшая сестра герцогини Анны, Изабелла.

— Я осталась совсем одна, — горько призналась Анна Бретонская, когда потрясенная Жанна выразила свои соболезнования. — Все складывается одно к одному, и никакого просвета… Я — замужняя женщина и при живом муже должна выйти замуж за другого человека. Правителя, который разорил мою землю, довел до голода мою страну, забрал один за одним мои города.

— Все наладится, все обязательно наладится, — пролепетала со слезами Жанна. — Бог насылает горькие испытания даже самым стойким, даже святым. Вспомните, как королю Филиппу Третьему в одно время пришлось потерять и младшего брата Жана-Тристана, вслед за ним отца, Людовика Святого, многих славных рыцарей в его окружении, свою жену, королеву Изабеллу вместе с нерожденным ребенком, брата Альфонса с женой Жанной Тулузской и в довершение свою сестру Изабеллу… И король, вместо блистательного возвращения из Туниса с победой, привез во Францию большую часть своей семьи в гробах…

— Я знаю, что страдание и терпение наш удел, но мне так тяжело, — призналась Анна Бретонская. — Уже и не верю ни во что хорошее. Расскажите мне про свое путешествие, ведь были вести, что до дома вы не добрались.

Чтобы без помех выслушать рассказ Жанны обо всем, что с ней произошло, герцогиня Анна отправилась на прогулку в крохотный садик, отослав всех прочь.

Оставшись наедине с юной герцогиней, Жанна рассказала ей все без утайки — все, кроме колдуньи. И про корабль, и про плен, и про Марина, как бы тяжело это не было. Поведала о путешествии из Рима через Альпы, через Французские земли. И о странном замке Шатолу…

— Я обвенчалась с этим человеком, который вырвал меня из рук безумного виконта, — закончила рассказ Жанна. — Это единственное, чем я могла выразить к нему свою любовь и свою благодарность. И дать хоть какую-то защиту… Но я не имею права выходить замуж без разрешения моей госпожи, и я это знаю…

Герцогиня Анна несколько минут молчала. Несмотря на юный возраст, она была правительницей, умела принимать решения, карать и миловать.

— Я даю разрешение на этот брак, — сказала она, обдумав услышанное. — Если уж я выхожу замуж, повинуясь грубой силе, то пусть хоть вы, Жанна, выйдете замуж по любви. Я прослежу, чтобы подготовили все бумаги.

— Благодарю, ваша светлость! — У Жанны камень с души упал.

— А я возьму на свою свадьбу две кровати! — вдруг решительно сказала герцогиня Анна. — Пусть этот француз не думает, что я так просто сдалась вместе с городом!

— Госпожа, когда воюют государства, это одно, а люди — совсем другое, — заметила Жанна. — Может быть, ваш будущий супруг как человек и мужчина совсем не так плох? Может быть, вам будет хорошо и в одной кровати? Но вы правы в том, что теперь Карл Французский обязан завоевать вас уже как галантный кавалер, и пусть он не думает, что взять эту крепость так же просто, как нашу столицу.

И они обе рассмеялись.

— Я ему понравилась, — призналась герцогиня Анна. — Я поняла это еще при первой встрече в часовне. Его не смутила даже моя хромота.

— Ну, какая же это хромота?! — искренне возмутилась Жанна. — Ничего подобного! Да сам король, прямо скажем, не красавец. Ну, раз так, то вы очень скоро дадите ему бой на другом поле, и еще неизвестно, кто победит. И не горюйте, королева Франции все равно сможет сделать для Бретани очень и очень многое, надо только подождать, освоиться. И чем в более хороших отношениях вы будете со своим супругом, тем больше сможете сделать для родной страны.

Глаза Анны Бретонской блеснули — слова Жанны ей понравились.

— А кровати я все-таки возьму, — упрямо сказала она. — Пусть не думает!

— Обязательно возьмите! — поддержала ее Жанна. — И сделайте так, чтобы об этом узнало как можно больше народу.

— Я так рада, что вы вернулись, — улыбнулась герцогиня Анна. — Когда я увижу вашего супруга?

— Когда вам будет угодно, ваша светлость.

— Жду вас завтра, не будем откладывать. Кто знает, когда меня увезут во Францию…

Беседу прервала старшая придворная дама, доложившая, что прибыли для очередных переговоров посланцы короля и герцогине надо их принять, канцлер и прочие лица уже ждут.

— Опять будем торговаться по пунктам брачного контракта, — погрустнела Анна. — Боже, какая тоска. Передайте, сейчас подойду, только сменю наряд на соответствующий приему столь высоких гостей, — велела она придворной даме, а Жанне сказала:

— Отправляйтесь домой и отдохните. Жду вас завтра.

Жанна проводила Анну Бретонскую до ее покоев и решила пройти через приемную, чтобы посмотреть, не найдется ли там человек, который в ближайшем будущем отправится в Нант.

Но не успела она толком оглядеть зал — как от французской делегации отделился, прихрамывая, человек и Жанна с ужасом поняла, что перед ней склоняется в изящном поклоне сияющий от удовольствия виконт де Шатолу.

— Какое счастье вас лицезреть, прекрасная донна Жанна! — промурлыкал он, наслаждаясь ужасом в Жанниных глазах. — Неожиданно встретить старого друга — это же такое счастье! Разрешите мне пригласить вас на небольшой променад, ибо я горю желанием узнать от вас самые последние новости.

Он почтительно предложил Жанне руку и повел ее, точнее попытался повести в безлюдное место. Но Жанна дала увлечь себя только до выхода из зала и там застыла, больше всего на свете боясь остаться с виконтом наедине.

Виконт понял, что дальше дама не пойдет, хоть ее четверкой лошадей сдвигай, — поэтому завернул к окошку, где и продолжил беседу.

Со стороны казалось, встретились сердечные друзья.

— Я так и знал, божественная Жанна, что найду вас здесь, поэтому и встал со смертного одра и, как истинный крестоносец, отправляющийся в Святую землю, напросился сопровождать братца Луи в его великом походе. А где наша несравненная госпожа Нарджис, так разочаровавшая меня при последней встрече?

— Понятия не имею, — сказала чистую правду Жанна. — Я думаю, она на половине пути к белому верблюду, так полонившему ее сердце. Шевалье де Сен-Лоран повез ее к господину.

— Этот мерзавец и прохвост? — пропел виконт. — Бог воздаст ему за мои раны. Но кто бьется во имя прекрасных дам, тот уже в раю, ведь, как говорится:

Так что не расстраивайтесь, прекрасная донна Жанна, я все равно сделаю вас «принцессой лилий». Мы совершим умопомрачительное путешествие в страстную Тулузу, очищенную, слава Аллаху, от еретической заразы и благоухающей теперь, как роза, и там мой любезный братец-бастард Гектор, епископ Тулузский, сделает все в лучшем виде. А там и госпожу Нарджис вернем, хотя мне упорно кажется, что я буду иметь наслаждение увидеть ее значительно раньше. А как поживает мой добрый Жерар?

— Кто, простите? — удивилась Жанна.

— Ну, тот смешной мальчик, с которым вы ездили в лес.

— Это вы меня, виконт, спрашиваете? — улыбнулась Жанна. — Как интересно!

— О, вы оживились, — заметил виконт. — Славно, славно! Увы, похоже, мне пора присоединиться к братцу Луи — мне нельзя оставлять его надолго, он такой баловник, такой ветреник. Мы увидимся завтра, моя донна, и будем видеться каждый день.

И виконт повел Жанну обратно, радостно сообщая всем попадавшимся по пути:

— Я верный рыцарь прекрасной донны Жанны, владычицы моего сердца, и трубадур ее неземной красоты! Загнав несколько коней, я мчался сюда, чтобы увидеть ту, при виде которой я живым возношусь в куртуазные райские кущи.

Вид у прекрасной дамы при этом был настолько похоронный, что в куртуазную любовь верилось слабо, но виконта это ничуть не смущало.

Вырвавшись от него, Жанна кинулась в покои герцогини Анны и просидела там до возвращения госпожи.

Анна Бретонская вернулась уставшая, переговоры были тяжелыми.

Увидев Жанну в полуобморочном состоянии, она встревожилась:

— Что случилось, почему вы не дома?

— Он здесь, — пролепетала Жанна. — Он здесь, виконт де Шатолу! Он в составе делегации.

— Покажите его мне, — потребовала решительно герцогиня.

Они прошли на галерею.

— Вот он, — показала Жанна на виконта, любезничающего внизу с дамами. — Он угрожал мне, что сделает из меня «принцессу лилий», он из дома Бурбонов.

— Я знаю, кто это, — маленькая герцогиня, рассмотрев виконта, вернулась в личные покои. — Это соглядатай регентши, госпожи де Боже, ее племянник. Он, как и другие члены свиты, следит за Людовиком Орлеанским. Орлеанский теперь не пленник и даже наместник Нормандии, но о каждом его шаге, о каждом его слове тут же докладывают старшей сестре короля. А в силу близкого родства с королевским домом виконт может быть там, где остальных и на порог не пустят. Разумеется, здесь он в этой роли только ради вас. Теперь я верю во все, что вы рассказали.

— А раньше не верили, моя госпожа? — несколько удивилась Жанна.

— Все это было похоже на роман или страшную сказку о Синей Бороде, — призналась юная герцогиня. — Но виконт и правда сумасшедший, об этом все шепчутся. Мне о нем рассказывал сам герцог Луи, раньше, когда отец был жив и обещал Орлеанскому мою руку… Это сын старшего брата Пьера де Боже, супруга регентши, Жана де Бурбона. Его единственный законный сын от первой жены, Жанны де Валуа, дочери Карла Седьмого. От двух других браков дети умирали, едва родившись. Герцог де Бурбон тоже скончался — в том же году, что и мой отец. А его последняя жена, Жанна де Бурбон, одного возраста со своим пасынком. И люто его ненавидит. Виконт — внук короля и наследник одного из самых благородных домов Франции, поэтому все, зная о его безумии, не смеют произнести это слово вслух и лишь радуются, когда виконт путешествует инкогнито вдали от Французских земель либо сидит в своем охотничьем замке, подальше от людей. Он — настоящее чудовище, и вам несказанно повезло. Я более чем уверена, что когда Господу будет угодно призвать виконта, его имя постараются стереть из памяти людей, дабы не порочить благородный род.

— Но почему же его нельзя осудить, как того же Жиля де Ре? — прошептала Жанна, которой после жизнерадостного рассказа герцогини Анны ярко представилось, что она жена Синей Бороды и висит, подвешенная за волосы, в его черной комнате, липкой от крови.

— Синяя Борода не был внуком короля, — мудро сказала маленькая герцогиня. — Не бойтесь, вы же под моей защитой.

«Под защитой четырнадцатилетней сироты, которую саму выдают замуж, как военный трофей…» — горько подумала Жанна.

Но герцогиня Анна продолжила очень уверенно:

— Вашего супруга надо укрыть. Завтрашний визит отменяется. Не бойтесь, здесь, при нашем дворе, виконт не посмеет вас обидеть, хотя, конечно, будет пугать. Ступайте.

Жанна вернулась в Аквитанский отель в глубокой задумчивости.

Она не знала, сказать ли Жерару, что виконт появился, или скрыть.

Пока она раздумывала, разбирая с помощью Аньес прическу, переодеваясь в домашнее платье, наступил серый осенний вечер, а за ним и глухая ноябрьская ночь.

Жерар был занят: Большой Пьер знакомил молодого хозяина с домом. Жанна была этому рада — она боялась даже произнести имя виконта в Аквитанском отеле.

Она сказала себе, что обязательно все расскажет Жерару — завтра. А пока лишь нашла их обоих в конюшне и попросила Большого Пьера усилить караулы, сказав, что в городе тревожно: война еще не для всех закончилась.

Ужин опять сделали общий, как в старое доброе время, когда обитатели замка собирались в большой зале и пировали от мала до велика. (Жанна читала, что именно так оно и было.) Самым большим был зал, где проходила та самая «бордоская вечеринка».

Жанна сидела с Жераром и Большим Пьером за столом на возвышении, радовалась шуму и веселью, но в одно мгновение поняла, что у нее сами собой слипаются веки. День выдался нелегким, и хотелось спать. Мужчины о чем-то горячо спорили, а она, прихватив свечу и сделав знак Аньес следовать за собой, покинула зал. (Градус веселья после ее ухода, конечно же, сразу повысился.)

Надо было отдать свечу Аньес, но Жанна в задумчивости несла ее сама, так и мучаясь в душе вопросом: говорить или не говорить Жерару о хозяине Шатолу. Мягкий, теплый, расплывчатый круг света выхватывал из темноты плиты пола, стены, окна в глубоких нишах. Отражался в стеклышках частых переплетов.

Аньес шла позади, боясь чем-либо побеспокоить госпожу.

Жанна придерживала правой рукой подол мягкого бархатного платья, на темном, растворяющем в себе свет бархате белое полотно рукава сорочки смотрелось особенно ослепительно. Завтра — новый тревожный день… И нельзя выглядеть ни испуганной, ни усталой…

Свеча озарила еще один фрагмент коридора, до спальни осталось несколько шагов.

Блеснули стеклышки очередного окна, за которым разлилась темная ночь, осенняя, непроглядная… На широком подоконнике стоял и радостно улыбался Жанне разукрашенный странными узорами черный череп.

Ужас перехватил Жанне горло, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, так и стояла с полуоткрытым ртом, глазея на череп.

Черный череп в ответ глазел на нее: глазные впадины, носовая дыра были обведены толстой золотисто-зеленой линией. Зеленый отсвет был таким же, каким светят полуночные кладбищенские огоньки. Этой же странной краской было расписано темя черепа, странные узоры и знаки сходились на нем.

Череп скалился светящимися обломками зубов и всем своим видом говорил Жанне: «Я все про тебя знаю, ты водишься со злыми колдуньями, моя золотоволосая девочка, моя чистая фея…» И пахло от него преисподней.

Аньес не сразу поняла, в чем дело, но когда выглянула из-за спины госпожи, увидела черный узорчатый череп, то завизжала так отчаянно, что услышали даже караульные на улице.

Под ее визг Жанна потеряла сознание и рухнула на пол. Свеча погасла. Наступила темнота.

В этой темноте в отель ворвался холодный осенний ветер, скользнул по лежащей Жанне, по севшей в изнеможении на пол Аньес.

Когда к ним прибежали с факелами Жерар, Большой Пьер, Ришар и все остальные, подоконник был чист и девственно бел, никакого черного черепа на нем не было. Лишь сквозила неплотно закрытая створка и тревожный факельный свет дробился в мелких свинцовых переплетах окна.

— Он вернулся, — исступленно шептала Жанна Жерару, который держал ее в своих объятиях, сидя на кровати. — Он все знает. Он от нас не отвяжется. Он сведет меня в могилу.

— Мы справимся, — уверял ее Жерар. — Не бойся, любовь моя, мы справимся.

— Он дьявол, он исчадие ада.

— Он — больной, жалкий человек, — возражал Жерар.

— Этот больной переживет нас с тобой, а тебя, здорового, отправит на плаху, — страх за Жерара вспыхнул в Жанне с новой силой.

— Зато свое сердце ты отдала мне, а не ему, — напоминал Жерар. — Мне теперь и плаха не страшна.

— Мне страшно! — возмутилась Жанна. — Я ему тебя не отдам.

— Давай ложиться спать, — воззвал к доводам рассудка Жерар. — Мы в безопасности, кругом охрана. Да, Саид?

— Это точно, — с непередаваемым акцентом отозвался из-за плотного кроватного полога Саид. — Аллах свидетель!

Саид и Ахмед сторожили окно, Махмуд и Али — дверь.

Парчовый кроватный полог был плотно задернут, не мешая Жанне и Жерару чувствовать себя в полном одиночестве.

Далеко не сразу, долгими поцелуями и крепкими объятиями Жерару все-таки удалось усыпить Жанну. В любой другой день эти меры привели бы к совершенно обратному результату и прогнали бы самый крепкий сон.

Утром в Аквитанский отель не пришла кухарка Филиппа.

После известия о пропаже кухарки Жанна дала себе слово не дергаться, какие бы неприятности ни обрушились. Хотя бы потому, что надо беречь силы — все только начинается. Она решила быть твердой, спокойной, хозяйственной. Заниматься делами своего отеля, быть внимательной к людям, посвятить себя служению другим (хотя бы до отъезда к герцогскому двору).

Из всех людей, о которых можно было бы позаботиться прямо сейчас, не откладывая дела в долгий ящик, поблизости оказалась только Аньес.

Впервые после возвращения домой Жанна пригляделась к своей камеристке и заметила:

— Странно, не могу понять, в чем дело, но мне кажется, ты изменилась.

Аньес посмотрела на госпожу с легким недоумением.

— Ты какая-то другая стала, — продолжала гнуть свою линию Жанна. — Раньше была совсем девочкой, а теперь, даже не знаю, остепенилась, что ли…

— Через девять месяцев после вашего отъезда я родила Ришару сыночка, — просто объяснила Аньес.

— Да ты что? — искренне удивилась Жанна. — Правда?

— Да, госпожа. Вы же сами разрешили нам пожениться…

— У тебя ребенок? — не могла поверить Жанна. — Настоящий?

Аньес кивнула.

— Мы теперь живем в каморке близ конюшни, он сейчас там.

— Ой, покажи!

Аньес привела госпожу в свою каморку. Там, в плетеной корзинке, посапывал упитанный малыш.

Жанна смотрела на него опасливо и недоверчиво. С маленькими детьми она почти не сталкивалась, они были где-то там, на окраине ее жизни. Сначала, в своих пеленках, они похожи на поленья, а потом начинают ползать на четвереньках, тащат все в рот и орут по всякому поводу. А теперь тут, поблизости, живет младенец. Сын конюха. Как в таких условиях заботиться о людях, непонятно. Странно все это.

— Хорошенький, — осторожно сказала она. — Сразу видно, что мальчик. Повезло Ришару. Мои поздравления. Пойдем, мне нельзя опаздывать к герцогине Анне.

Чтобы двор будущей королевы Франции привыкал к своему новому положению, французская делегация появлялась в городе каждый день. И сегодня ничего не изменилось.

Виконт де Шатолу был самым обворожительным гостем двора герцогини Анны. Локоны его в этот раз поражали тщательностью завивки, роскошному наряду мог бы позавидовать король.

— Вы что-то печальны, прелестная донна, — заметил он сочувственно Жанне. — Неужели плохо спалось?

— Отнюдь, — возразила надменно Жанна, решившая обороняться. — Я видела замечательный сон.

— А я, я был в вашем сне? — обрадовался виконт. — Ваш верный рыцарь и паладин?

— Увы, — вздохнула Жанна. — Мне снился мой прадед Гюго, славный крестоносец.

— Я знаком с вашим благородным семейством, — подтвердил виконт. — И наслышан об этом буйном воине.

Похоже, владелец замка Шатолу был наслышан даже о прозвище Буйного Гюго.

Отчаявшаяся Жанна решила от обороны перейти к нападению.

— А почему вы, дорогой мой рыцарь, носите столь малый титул при такой славной фамилии?

— Ах, графиня, — вздохнул куртуазно виконт. — Наша семья проклята, это ужасная история.

Успешная карьера придворного предполагает, помимо прочего, наличие чутких ушей. Вокруг Жанны и виконта тут же образовался небольшой кружок.

— Мой отец путался с колдуньями, — начал виконт, пристально глядя на Жанну. — Испытывал к ним непреодолимый интерес. Что, конечно же, не могло довести до добра христианина. Увы, он настолько запутался, привороженный тайными зельями, что только хороший костер смог освободить его от наведенных чар. Но из пылающего костра ведьма в последние минуты жизни прокляла его и его потомство. Сначала, конечно, над этим все посмеялись. Но проклятье начало сбываться. Великий казначей Франции, каким был мой отец, был неграмотной ведьме, конечно же, не по зубам, но зато уж на нас, детях, она отыгралась. Лишь по воле моей драгоценной матушки я не получил при рождении титул графа Клермон — иначе я бы сейчас с вами не разговаривал. А вот оба моих сводных брата, положенные в колыбельки под графской короной, умерли во младенчестве. Да и мое здоровье в детстве было постоянно под угрозой. И это при том, что многочисленные бастарды моего батюшки отличались редкостной живучестью в отличие от нас, законных отпрысков. Как тут не увериться, что проклятье довлеет над нашим родом? Вот почему мне так дорог скромный плащ виконта де Шатолу, суровый, нравственный образ жизни, лишенный всяких искушений и подчиненный лишь долгу, отечеству и королю.

Виконт расчувствовался от собственного рассказа и, похоже, сам поверил в то, что наплел.

— Да, господа, — подчеркнул он. — Проклятье — бремя королевское. А вы, прекрасная Жанна, сталкивались когда-нибудь с колдуньями?

— Упаси боже, — отмахнулась Жанна.

— А говорят, в Ренне их предостаточно… — невинно заметил виконт. — Говорили, что совсем недавно нашли и сожгли еще одну…

— Не знаю, — отрезала Жанна в отчаянии.

Ее спасла герцогиня Анна, как и обещала, вызвав к себе по важному делу.

У Жанны тряслись руки, когда она самым быстрым (подобающим придворной даме) шагом удалялась от мило улыбающегося виконта.

Вернувшись в Аквитанский отель, Жанна села за письмо Жаккетте. (А через нее — и рыжему пирату.)

«Без твоей помощи мы пропадем. Мне без тебя очень плохо», — написала Жанна без всяких прикрас.

Впрочем, самое главное должен был сказать на словах Жерар.

Жанна попросила выехать его в дорогу, не теряя ни мгновения, покинуть город как можно раньше.

Жанна рассудила так: надо вывести Жерара из-под удара, а там будет видно, хуже, чем сейчас, все равно не станет. История с раскрашенным черепом — явно дело рук виконта. Филиппа так и не нашлась, а ведь это именно она указала путь к колдунье Мефрэ. Кому еще, кроме безумного Бурбона, потребовалась бретонская кухарка Аквитанского отеля?

Жерар не хотел ехать, не хотел оставлять Жанну, предлагал отправить Большого Пьера, Ришара, кого угодно. Говорил, что подробно расскажет, как искать рыжего пирата в Нанте. Жанне с трудом удалось его убедить в том, что чем меньше людей будет знать о происках Волчьего Солнышка, тем лучше.

Жерар уехал, и Жанна долго молилась Пресвятой Деве.

Зима стояла на пороге, и в Нантский порт прорывались последние в эту навигацию корабли.

Дела требовали присутствия рыжего и в городе, и в порту, везде, где только можно.

Жаккетте было скучно сидеть дома, поэтому она увязалась с рыжим пиратом в порт.

— Жан, а зачем мы туда? — спросила она.

— За испанским серебром.

— Почему за испанским?

— Потому что в обмен на зерно сюда идет поток серебра. Через Лиссабон, через Севилью. А мы отведем маленький ручеек в свою пользу.

— А-а-а… — глубокомысленно сказала Жаккетта.

Ну что же, испанское серебро — это хорошо.

— А корабль твой?

— Похоже, мы его еще долго не увидим. Ничего, скоро построят новые, будем, маленькая, понемногу расширять наш флот. Зиму эту проведем как добропорядочные горожане, тихо и скучно, а там, глядишь, снова увидим африканские берега, — пообещал рыжий пират. — Доберемся и до нашей плавучей крепости.

«Звучит заманчиво», — подумала Жаккетта, которая ничего не имела против и скучной зимы, и нескучного лета.

Ей нравилось, что теперь не надо прятаться в порту, как мышь.

Всюду ощущался скорый приход зимы.

«Еще чуть-чуть, — подумала Жаккетта, — и носа из дома не высунешь. Как хорошо, что у рыжего есть дом, а в нем очаги, и запас оливкового масла с Джербы, и теплые одеяла… Я буду вышивать всю зиму, сидя у окна… Пусть и не так красиво, как госпожа Жанна, когда она вышивала Пресвятую Деву».

— Подожди меня тут, маленькая, — попросил рыжий пират и чмокнул ее в макушку. — Мне нужно сейчас полазить по таким берлогам, где хорошеньким девушкам лучше не появляться.

— А ты долго?

— Постараюсь как можно быстрее. Заскучаешь — выходи в город и укройся в лавочке, что торгует тканями, в которую мы вчера заходили. Подбери там что-нибудь к своим глазам.

— Попробую, — уклончиво сказала Жаккетта.

Она пока не хотела в город, хотела смотреть на воду, на корабли.

В этот час у пристани было одно судно, второе только готовилось встать у причала.

С первого выгружали багаж знатной, но одинокой дамы, чья свита состояла всего лишь из одной камеристки. Что даму, похоже, ничуть не смущало.

Она цепким взглядом следила за грузчиками и попутно успевала торговаться с носильщиками.

Увидев вышедшую на причал Жаккетту, дама придирчиво ее осмотрела, а затем вдруг несказанно обрадовалась:

— О, полудрагоценная Нарджис! А где твоя госпожа?

Жаккетта поняла, что попала в цепкие лапки баронессы де Шатонуар, которая снова путешествует по миру с какими-то своими темными целями.

— Госпожа в Ренне, — объяснила Жаккетта, надеясь, что баронесса отстанет.

— А ты почему тут?

— Теперь здесь живу.

Баронесса де Шатонуар на мгновение задумалась, еще раз осмотрела Жаккетту, особенно ее наряд почтенной домовладелицы, а потом милостиво разрешила:

— Хорошо, так и быть, мы остановимся у тебя.

— Это очень маленький домик! — возмутилась Жаккетта.

— Не расстраивайся, даже иные королевские дворцы не способны соответствовать в должной мере моему статусу, — утешила ее баронесса. — Но я привыкла к страданиям и лишениям. Милейший, если вы уроните этот сундук, я вам глаза выцарапаю, — без перехода пригрозила баронесса грузчику, который покачнулся на сходнях, согнувшись под тяжестью огромного сундука.

— А вы надолго в Нант? — с отчаянием в голосе спросила Жаккетта.

— Ну конечно же нет, — отмахнулась баронесса. — Мне нужно в Ренн к Жанне.

Жаккетта очень обрадовалась, что баронесса не навсегда.

И с любопытством спросила:

— Как там мессир Марчелло поживает?

— Хорошо, — удивилась баронесса, покинувшая замок Монпезá, потому что пыл утомленного итальянца несколько угас. — А тебе-то какое дело до его здоровья?

— Так ведь он мой учитель по куаферному делу, — пропела довольная Жаккетта, которая все прекрасно поняла.

Настроение у нее улучшилось: ничего, свалившаяся как снег на голову баронесса ненадолго. Придется лишь немного потерпеть.

Второй корабль тоже причалил. С его борта раздавалась звонкая, словно пропитанная солнцем, испанская речь. Жаккетта повернулась в ту сторону, чтобы посмотреть, что там происходит интересного.

Накануне в городе они проходили мимо часовенки странного облика — и рыжий пират сказал, что она выстроена на средства испанских торговцев. И Жаккетта подумала, а может быть, этот корабль привез испанское серебро, которое нужно рыжему?

Как оказалось, корабль привез нечто более ценное.

За спиной Жаккетты разносился над пристанью резкий голос баронессы де Шатонуар, командующей направо и налево.

Но Жаккетта его уже даже и не слышала — потому что, раскрыв рот, смотрела, как по зыбким сходням уверенно, чуть ли не пританцовывая, спускается на бретонскую землю необъятная, закутанная в белое покрывало, а сверху — еще и в меховую шубку — восточная женщина.

Густо подведенные черные глаза весело осматривают новый мир.

— Слава Аллаху высокому, милосердному, — пророкотала Фатима. — Он провел нас над морской пучиной и привел на твердую землю. Слава держателю власти. Мой цвэточек, ты ли это?

И Жаккетта поняла, что да, она видит госпожу Фатиму. Здесь, в холодном ноябрьском Нанте.

— Аллах знал, что я скучаю по тебе, жемчужина сердца моего, — сказала Фатима. — И привел тебя сюда сегодня. Как хорошо. Где твой дом?

Вслед за Фатимой сошел закутанный в тысячу одежек евнух Масрур.

Увидев Жаккетту, он воздел руки кверху и начал пританцовывать вокруг нее, издавая радостные гортанные звуки.

Баронесса де Шатонуар с глубоким неодобрением смотрела на эти дикие, некуртуазные пляски.

— Они тоже будут жить у нас, — спокойно объяснила ей Жаккетта. — Это мои друзья.

Баронесса поджала губы, но говорить что-либо поостереглась. Лишь смерила госпожу Фатиму выразительным взглядом сверху донизу и обратно.

Фатима в ответ безмятежно улыбнулась так, что ее большие темные глаза превратились в две узенькие щелочки над розовыми щеками.

— Мой цвэточек савсэм похудел, — заметила она. — Какой непорядок!

Рыжий пират появился как раз вовремя, чтобы спасти Жаккетту.

Трагедии из создавшегося положения делать не стал, сказал просто:

— Милости просим.

И занялся вещами путешественниц, нарочито не замечая, как почтенные дамы сверлят его взглядами, словно стараясь разобрать на части и проникнуть в его самые потаенные глубины.

Разобрались с повозкой, сундуками и мешками, устроили на ней же и дам. Жаккетта прикидывала, на сколько человек ей придется готовить обед. И где разместить двух таких разных особ, которых одну от другой нужно держать как можно дальше.

И дернул же черт им сойтись в этот час в одном месте!

— Не тревожься, — тихо сказал ей на ухо рыжий. — Места хватит. А не хватит — найдем.

— Твои дела удачны?

— Более чем.

— Ты не злишься на них?

— Это забавно. К тому же мне не терпится узнать, какой ветер занес сюда достопочтенную госпожу Фатиму.

— Мне тоже интересно, — шепотом призналась Жаккетта.

Дома рыжего и Жаккетту ждал новый сюрприз — осунувшийся Жерар в компании с Саидом, Ахмедом, Махмудом и Али.

Жерар не сразу, но нашел дом рыжего пирата по приметам, который тот сообщил при расставании.

Такое количество народа уже не поддавалось никакому размещению, надо было что-то решать — и рыжий пират решил.

Он устроил баронессу де Шатонуар в гостиничке по соседству. Узнав, что ночлег будет за счет рыжего — баронесса снизошла. Но напомнила, что ей нужно в Ренн, и как можно скорее. Пират покивал и клятвенно заверил, что бросит все силы для решения этого дела.

С оставшимися людьми дела обстояли куда проще.

Госпожа Фатима первым делом обошла весь дом и придирчиво, как не снилось даже опытному таможеннику, осмотрела все. Ничего не сказала, но поцокала языком благосклонно.

Мужчины занялись лошадьми. Даже не входя в дом, прямо в конюшне Жерар передал письмо рыжему пирату и рассказал на словах, как обстоят дела в Ренне.

— Надо было его добить… — хмыкнул рыжий. — Да времени не было… Ничего, хорошо, что ты приехал. Вот и повод в Ренн наведаться. Только, боюсь, придется туда же везти и наших почтенных дам. У меня такое чувство, что аж две тещи свалилось на голову.

Убитый горем Жерар немного развеселился.

В кухне кипела работа. Фатима с Масруром готовили сытную гороховую похлебку с копченостями. Жаккетта резала грудинку. Масрур поставил горох на огонь.

Госпожа Фатима наведалась в кладовку и вернулась не с пустыми руками.

— Хорошее масло, — заметила она. — С Джербы. Молодэц.

— А почему вы покинули Триполи? — наконец-то задала Жаккетта самый интересующий ее вопрос.

— Ах, мой цвэточек… — протянула Фатима. — Месть — сладкое блюдо, но от него потом долго горчит на языке. Я рада, что проучила эту Бибигюль, ее надо было поставить на мэсто. И случись по воле Аллаха высокого опять все то, что случилось, — я бы снова сделала из полуживой дэвочки цветущую розу! Но Бибигюль, как все слабые люди, не умеет ценить красивую борьбу.

Фатима шумно вздохнула и принялась замешивать тесто для лепешек.

— Она поставляет свой плохой, некачественный товар всем важным людям Тарабулуса. И торговым гостям. А мы с Масруром — чужаки. Мы перебрались дальше, в Алжир. Потом в Тунис. Но Бибигюль не успокоилась. Молва ведь бежит быстро, быстрее корабля. Люди ведь говорили: о-о, в наш город прибыла достопочтимая госпожа Фатима, ах, какой у нее прекрасный мул, какие кисточки на его уздечке! Один купец рассказывал это другому, тот третьему, изо рта в уши, и весть доходила до этой мерзавки, ядовитой как скорпион. Надо было бы уходить на восток, но Аллах, да воссияет его величие, вел меня на запад, видно, читая книгу моей души. Мы перебрались в Танжер. Думая, раз он попал в руки португалов, то Бибигюль нас не достанет. Но ее убийцы нашли нас и там…

Евнух кивнул.

— Они опять потерпели неудачу — но сколько же можно? В ту ночь мы сели с Масруром думать — куда на пороге зимы направить стопы таким почтенным и уважаемым людям, как мы? А утром в порт пришел испанский корабль. Это был знак судьбы. Мы решили оставить Бибигюль в дураках, пусть исходит от ярости и бессильной злобы, гадая, куда же исчезла Фатима, так ловко щелкнувшая эту зазнайку по носу!

Фатима лихо подбросила вверх увесистый ком теста.

— И мы сели на этот корабль, корабль, идущий в Нант. То была воля Аллаха милосердного, милостивого, как ты сама видишь. Ибо смертным не дано предугадать дороги, которые он предначертал, и что хочет Аллах, то бывает, а что не хочет Аллах, прохлада сердца моего, того не бывает. В счастливый час, моя дэвочка, я увидела тебя на берегу Тарабулуса. И печень моя сейчас сжимается от радости, ведь я снова вижу твои бирюзовые глаза, пусть они не накрашены правильно — так как надо украшать бирюзу! Масрур, засыпай специи!

Лысый евнух начал колдовать над котлом, заправляя его привезенными с собой пряностями, и в кухне бретонского города жарко запахло Востоком.

— Хорошо!.. — благостно вздохнула Фатима.

— А разве вы не могли обратиться к кому-нибудь за помощью? — спросила потрясенная рассказом Жаккетта.

— Я могла попросить помощи только у шейха Али, — усмехнулась Фатима. — Ведь в Тарабулусе я успела купить и продать только тебя. Так и Бибигюль просит помощи у купцов, чьи гаремы она обслуживает. Но пока шейх был жив, моя звездочка, Бибигюль сидела, затаившись, как гюрза в расщелине. И выволокла свой расписной хвост наружу только тогда, когда запылал его черный шатер. Ты меня понимаешь?

— Ага, — кивнула Жаккетта. — Она вас теперь до конца жизни будет преследовать?

— Куда ей! — отмахнулась пухлой, испачканной в муке ладонью Фатима. — Жизнь длинная, а воля у Бибигюль короткая. Немножко времени — вот что нам надо. Она еще три раза подсылала убийц под нож Масрура, мерзкая скорпиониха.

Масрур оскалился, махнул своим тесаком над дымящимся котлом.

— Зря подсылала, только деньги теряла, — подтвердила Фатима, раскатывая лепешки. — Глупая, глупая крашеная ослица. Фатима не лезет в драку, Фатима, как и пророк, да славится он во все времена, любит мир и достаток. Но Фатима не любит, когда ей мешают жить. Бибигюль никак это не поймет! Расскажи лучше, услада моего сердца, как поймал тебя в свои сети рыжий раис?

— Не сразу, — честно сказала Жаккетта. — Но он вывез нас из Триполи.

— Большими делами ворочает этот молодой человек, — вскользь заметила Фатима. — И одной с тобой веры. Это важно. Неплохая партия для моего синеглазого цвэточка. Но все, все провэрю!

— Что все? — удивилась Жаккетта.

— Достаток, влияние, уважение сильных мира, — дотошно перечислила Фатима. — Нам пустозвон не подходит.

— Он мне нравится, и он не пустозвон, — осторожно заметила Жаккетта. — У него слова с делами не расходятся.

— Хвала Аллаху! — воздела припудренные мукой руки кверху Фатима. — То, что у него есть собственное жилье там, где делаются его дела, — очень хорошо. Но я поинтерэсуюсь о нем у достойных людей, не волнуйся, моя звездочка.

Масрур закивал в подтверждение.

— А этот светловолосый малыш кто? — продолжила допрос Фатима.

— Какой? — насторожилась Жаккетта.

— Тот, что встретил нас у дома на загнанной лошади и сейчас не отлепляется от рыжего раиса?

— А-а, это Жерар, — объяснила Жаккетта. — Госпожи Жанны сердечный друг.

Фатима приподняла бровь.

Тут в кухню заглянул рыжий и сказал:

— Маленькая поправочка, милые дамы: не сердечный друг, а законный супруг. Вот так-то! Пахнет так вкусно, что сил нет…

— Сейчас уже будем есть, — пообещала Жаккетта. — А какие новости Жерар привез?

— Не сказать, чтобы хорошие. Впрочем, как на это посмотреть. Мы едем в Ренн.

— Зачем?

— Чтобы сделать из тебя честную женщину, — объяснил рыжий. — Я намереваюсь попросить твоей руки у госпожи Жанны. По-моему, самое время.

И исчез, оставив Жаккетту с Фатимой в полном недоумении.

Фатима задумчиво выложила на сковороду лепешку, поставила сковороду в очаг. Лицо ее было сосредоточено.

— Рыжий раис берет замуж мой синеокий цвэточек, — сказала она нараспев. — Какой молодэц! Хорошо, не буду интерэсоваться у достойных людей…

И добавила, как припечатала:

— Пусть сначала возьмет. Да.

Ели тут же, в кухне, за огромным столом.

Пока добрались с пристани, пока приготовили еду — короткий день завершился. Зажгли свечи. Развешанные по стенам кухни начищенные медные сковороды и котлы мягко отражали свет.

За одним столом собрались совершенно разные, не знакомые друг с другом люди. И все же они были не чужими друг другу.

Жаккетта сидела рядом с рыжим пиратом, смотрела на людей, которых свела судьба в их доме, и думала: «Вышивку зимней порой у окна придется, похоже, отложить».

А ночью она спросила у рыжего:

— Почему ты хочешь взять меня в жены именно сейчас? Почему ты сказал «самое время?»

— Как почему? — возмутился рыжий пират. — Я боюсь, что промедли я хоть день, и Фатима тебя снова продаст в какой-нибудь солидный гарем, чтобы устроить твою судьбу наилучшим, с ее точки зрения, образом. А я не для того вытаскивал тебя из Волчьего замка, чтобы вот так запросто лишиться.

Жаккетта фыркнула.

— Ну а если серьезно, обратись я к госпоже Жанне с подобным предложением сразу после Шатолу — она бы даже разговаривать со мной не стала. Сейчас же она будет вынуждена согласиться. И это очень упрощает дело.

— А моего согласия ты спросил? — поинтересовалась Жаккетта.

— Ты согласна? — спросил рыжий.

— Я подумаю, — важно сказала Жаккетта и зевнула.

— Думай, — разрешил рыжий пират, обнял ее, и они уснули.

Жанна и не надеялась пережить ту ночь, когда Жерар уехал в Нант.

Потому что раскрашенный череп лежал на кровати, прямо на покрывале, и радостно скалился, как и тогда, стоило только ей ступить на порог собственной спальни.

И Жанне показалось, что за плотной шторой угадывается человеческий силуэт.

Она сползла по дверному косяку без чувств, а когда очнулась — как в прошлый раз, — уже ничего не было, ни силуэта, ни черепа. И опять — ни караулы, никто ничего не заметил.

Жанна была уверена, что в следующий раз она обнаружит череп на собственной подушке.

Возможно, в компании с ласковым и страстным виконтом.

И это окончательно сведет ее с ума.

Ночь Жанна провела без сна, сидя в кресле и смотря на огонь. Время от времени она впадала в странное полузабытье-полуявь, но стоило птичьему крылу прошуршать за окном или мышке заскрестись в норе — она вскакивала и хватала старинную алебарду, принесенную из углового зала.

Утром надо было ехать к герцогскому двору.

Стиснув зубы, Жанна поехала, сказав себе, что виконт ее не запугает.

Волчье Солнышко был свеж и безмятежен.

— Как я рад вас видеть, звезда моя рассветная, — завладел он узкой Жанниной ладонью. — Каждое мгновение, проведенное рядом с вами, для меня драгоценней изумруда!

— Я не устаю поражаться, виконт, как молниеносно вы превратились в поэта, — заметила Жанна.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — назидательно сообщил виконт. — Когда после турнира я отлеживался в постели, приказал читать себе сборник стихов, нашедшийся в библиотечном шкафу. Подарок покойного отца, между прочим. Решил клин клином выбить. Чуть с тоски не умер, слушая все эти охи и вздохи. Только Бертран де Борн и умеет разогнать хандру:

— Каково? В его времена слово «преданность» не было пустым звуком. Не то что сейчас — люди измельчали. Вы не находите?

— Отнюдь! — ощетинилась Жанна. — И тогда, и сейчас есть как подлецы, так и святые!

— Отрадно, отрадно такое слышать, — подхватил виконт, весь вид которого говорил, что уж он-то, несомненно, святой. — Беседы с вами — всегда услада для моих ушей. Чувствую, что мы созданы друг для друга.

— Не сомневаюсь! А знаете что, виконт, — вспомнила вдруг Жанна. — Когда я была в плену в Триполи, в доме торговки живым товаром, мне в руки попалась рукописная тетрадь со стихотворными строками, арабскими и французскими, видно, пленниц до меня развлекали. А может быть, учили. И одно мне, представьте, запомнилось:

— Сильно, — заметил виконт. — Даже и не знаю, что сказать. Я подумаю, моя звезда.

И отошел.

Эту схватку Жанна выиграла.

В Нанте рыжий пират начал готовиться к отъезду. День было решено посвятить неотложным делам, а на следующее утро выехать.

Первым делом требовалось посадить на корабль Саида, Махмуда, Али и Ахмеда. Пират выполнял данное обещание. Потом нужно было собраться — и решить, каким образом перевозить из Нанта в Ренн двух почтенных дам. И запас еды, памятуя о том, что после осады в столице герцогства голодно.

Чтобы не терять времени — осенние дороги не мед, — было решено воспользоваться конными носилками, которыми не брезгуют даже лица духовного звания. Причем двумя: ибо представить, что благородная баронесса де Шатонуар сядет рядом с уважаемой госпожой Фатимой, было решительно невозможно! (Жерар попытался было робко спросить, а зачем вообще тащить с собой этих двух переч… э-э-э-э… почтенных особ, но рыжий пират ему доходчиво объяснил, что проще их взять с собой, чем не брать. И пользы для дела будет больше.)

Рыжего заботило не то, как разместить дам. Людей было мало. Надежных людей.

— Люди есть в Аквитанском отеле, — успокоил его Жерар. И тихо добавил: — Скорее бы вернуться…

Отправив четверку мусульман, рыжий принялся обихаживать госпожу Фатиму: он повел их с Масруром в лавку, чтобы обеспечить одеждой в преддверии грядущей зимы.

Жаккетта, оставшись дома, собирала немудреные пожитки и изредка растроганно всплакивала: пират ей прочел письмо госпожи Жанны. Шмыгая носом, Жаккетта думала: «Вот беда-то… Но ничего, я скоро приеду».

Пирату пришлось подзадержаться: покупкой одежды дело не ограничилось, госпожа Фатима возжелала немножко познакомиться с городом.

Они прошли к замку герцогов Бретонских (в котором и родилась герцогиня Анна). Осмотрели его бастионы. Прошли к собору Святых Петра и Павла. А потом прошли к улочке Святого Жана, где стоял монастырь Кордильеров. Там, на выходе из испанской часовни, Фатима и Масрур встретили людей с корабля, что их привез. Поговорили и между делом решили несколько важных дел.

В новом мире госпожа Фатима держалась очень уверенно. Она с любопытством смотрела по сторонам через щелку в своем покрывале.

— Мир открытых лиц, как интерэсно, — заметила она. — Вот он какой… То-то так сложно было приучить мой бирюзовый цветочэк правильно ходить по улицам!

Выехали в путь так рано, как только возможно. Мужчины — верхом.

В первых носилках с видом великого одолжения ехала баронесса де Шатонуар.

Во вторых — госпожа Фатима с Жаккеттой. (Лошади были этому не рады. Фатима снова принялась откармливать Жаккетту, как в старые добрые времена.)

— Дорога — время новостей, — довольно сообщила госпожа Фатима. — Ты знаешь, слеза моего глаза, что пала Гранада?

— Это где? — удивилась Жаккетта.

— Вах, не знать Гранады, этой светлой звезды, упавшей на землю! — всплеснула руками Фатима. — Если бы не бедствия, обрушившиеся на Гранаду, я могла бы укрыться именно в ней.

— Какие бедствия?

— Фердинанд и Изабелла, — коротко отрезала госпожа Фатима. — Король и королева. Они воюют страшным оружием — голодом. А у Гранады слабый, невезучий эмир. Мне рассказали это вчера испанские моряки. А тепэрь ты рассказывай, почему мы вдруг покинули прекрасный, хоть и небольшой, дом и трясемся по раскисшим от грязи дорогам.

— Нам нужно как можно быстрее к госпоже Жанне, — объяснила Жаккетта. — Там беда. Мы не смогли убежать от одного безумного человека, он объявился в Ренне.

— Откуда убежать?

— Из его замка в лесах.

— А как вы попали в замок? Ты, прохлада моего сердца, ничего еще не говорила. Рыжий раис увез вас из Тарабулуса. А потом?

— Потом мы были на Кипре. На Родосе. Попали в Рим… — дотошно перечисляла Жаккетта. — Там госпожа Жанна встретилась с баронессой — ну той, что в носилках впереди нас трясется. Они решили выдать меня за восточную пленницу. Ну, то есть как будто я попала маленькою на Восток, там воспиталась, а потом госпожу Жанну продали в тот же гарем, что и меня, и мы бежали. Обозвали меня Нарджис.

— Фу-у-у… — скривилась госпожа Фатима, тонко чувствующая разницу между именем, данным Жаккетте шейхом, и именем, полученным от аквитанских дам.

— Ну вот, эту Нарджис они водили по всем домам в Риме, как ученого осла, — продолжила Жаккетта так, словно это не ее водили. — Всем показывали. И допоказывались — там гостил один сумасшедший француз, виконт. Он нас с госпожой Жанной и заприметил. И на обратном пути похитил, в замок свой увез.

— Какой горячий господин! — заметила Фатима, не то одобряя, не то осуждая виконта. — Он был совсем безумный, да?

— Да нет. Только временами, — начала вспоминать Жаккетта. — Днем вроде человек как человек, а вот ближе к ночи начинает чудесить… То воет, то на дудочке играет, то таскает нас с госпожой Жанной по замковой стене — по холоду! Или прикажет нас на подносе по замку носить… А потом ревность в нем взыграет и он душить меня пытается… — Жаккетта потрогала шею. — Ужас какой-то. Пока не стукнешь его — не отвяжется. А стукнешь — вроде присмиреет.

— Прямо одна из сказок Шахерезады, — заметила одобрительно госпожа Фатима. — Как вы спаслись от этого иблиса?

— Нас вытащил рыжий пират, — улыбнулась Жаккетта. — Снова спас. Он примчался, с бородой как у султана, с Али, Махмудом, Ахмедом и Саидом. В замке мы подружились с Жераром, оруженосцем виконта, он помог с побегом и сбежал вместе с нами. А теперь, оказывается, госпожа Жанна вышла за него замуж — я бы нипочем не подумала! Он же не богатый и не знатный — как она любит.

— Мне этот малыш нравится, — пророкотала госпожа Фатима, приоткинув занавесь носилок и в щелочку посмотрев на Жерара, весь вид которого говорил: скорее, скорее!

— Мы укрылись в маленьком городке, — продолжала Жаккетта. — Но виконт и там нас нашел. И предложил турнир. Кто победит — тот нас и забирает. Они бились там, на поле у Этревиля. Виконт не смог нас отбить, рыжий его победил. Но мы думали, что теперь в безопасности. А оказывается, виконт в Ренне вместе с французским королем. И мучает госпожу Жанну. Поэтому мы едем туда на помощь.

— Как интерэсно, — заметила госпожа Фатима задумчиво. — Очень, очень трогательно. А почему ты его не отравила? А? Яда не было? Непорядок.

— Нашла я яд, — отчиталась провинившаяся Жаккетта. — Траву арбалетчиков. Да все решиться не могла.

— Не расстраивайся, моя звездочка, — утешила ее госпожа Фатима. — Значит, Аллаху так было угодно. Всэгда лучше, когда нас, слабых женщин, спасают мужчины. Это хорошо, это правильно.

В Ренне же дела обстояли следующим образом.

Воодушевленная победой Жанна по пути домой додумалась до самого простого решения, как же избежать встречи с черным черепом, который стараниями Волчьего Солнышка упорно появляется в Аквитанском отеле по ночам.

Это же так просто!

Надо только вступить в схватку, чтобы липкий страх отпустил душу, — и решение приходит само собой.

Пусть череп, мерцая в полутьме узорами на темени, сколько угодно дожидается ее на кровати, а она будет ночевать в другом месте! Помещений в Аквитанском отеле, слава богу, хватает…

Жанна ехала и улыбалась — впервые за эти дни.

Баронесса де Шатонуар покачивалась в конных носилках и злилась. На всех.

Привечают тут каких-то нехристей, а она, дама благороднейших кровей, чуть ли не на роли приживалки.

Но надо спешить в Ренн — раз Бретань теперь в руках Франции, пора делать большую политику.

…К Аквитанскому отелю подъехали уже в темноте.

Жаккетте даже не верилось, что она снова здесь, приехала в носилках важная, как знатная дама. Было так странно — и не передать. То друзья — Аньес, Ришар, Большой Пьер — были далеко-далеко, а то вот, прямо тут, осталось только выбраться из носилок.

А она, кто теперь она, Жаккетта? Уезжала она просто камеристкой, способной к укладке волос, а теперь она невеста рыжего пирата, восточная звезда и вообще.

Еще мгновение — и она окончательно вернется в Аквитанский отель…

— Приехали, мои дамасские розы, — пират открыл дверцу носилок, помог спуститься Жаккетте и госпоже Фатиме.

Кони переступали ногами, фыркали: им хотелось поскорее освободиться от ноши. От них пахло потом. От конюшни спешил Ришар — обиходить коней. Увидев Жаккетту, замер на месте. Потом закричал:

— Вернулась! Вернулась! Аньес, она вернулась!

Начались праздничные суета и суматоха. Белая головная повязка Аньес слабо светилась в темноте. Так же мерцало белое покрывало госпожи Фатимы.

Жаккетта только и могла, что улыбаться во весь рот, глядя на старых друзей. И гадать, где же лучше всего представить им друзей новых.

— Какая хорошая должна быть кухня у такого роскошного дворца… — невозмутимо заметила госпожа Фатима. — Там, навэрное, тепло-о-о-о…

— Это точно, — заметил подошедший Большой Пьер. — Кухня у нас знатная. Только кухарка вот пропала…

— Господин покажет мне дорогу? — мягко улыбнулась госпожа Фатима, стреляя в Большого Пьера подведенными глазами поверх расшитой золотом повязки, закрывающей половину лица.

Госпожа Жанна была занята приемом баронессы де Шатонуар. Надо было бы уже привыкнуть к ее путешествиям и неожиданным появлениям, но все равно Жанна вздрогнула, услышав знакомое:

— Здравствуй, девочка моя ненаглядная!

— Какими судьбами? — только и смогла сказать она.

— Для перелетных птиц нет преград! — резко рассмеялась баронесса. — Правда, у меня такое ощущение, что я попала в восточный караван. Твои гости — они такие стра-а-анные…

— Мои гости? — удивилась Жанна, присматриваясь к Фатиме и Масруру. — Да я первый раз их вижу!

— Все понятно, — мурлыкнула удовлетворенно баронесса. — Гости твоей камеристки. Пойдем, моя дорогая, и вели подать с дороги вина и сыра. Да и от жаркого я бы не отказалась…

— У меня пропала кухарка, — мрачно сказала Жанна. — Поэтому жаркого нет. Сейчас пошлю кого-нибудь в трактир за едой, но придется подождать.

— Тогда вино и сыр, — улыбнулась баронесса. — Вино и сыр. И самые свежие новости.

Жанна с баронессой поднялись в парадные покои, госпожа Фатима с Жаккеттой отправились прямо на кухню.

Аньес в двух словах рассказала, что Филиппа загадочно исчезла, найти ее не удалось и в кухне разруха.

Жаккетте, госпоже Фатиме и Масруру снова пришлось приниматься за дело.

А между тем на улице совсем стемнело. В Аквитанском отеле, замершем за темной стеной, светились лишь кое-какие окна: полуподвальные кухонные, куда мало-помалу стянулись все свободные обитатели Аквитанского отеля, окно малой столовой, где Жанна с баронессой неторопливо беседовали о жизни за бокалом вина.

Темный экипаж медленно ехал по темной улице.

Он миновал Аквитанский отель и остановился у соседнего дома. Экипаж ждали — споро растворились ворота, впуская гостей. Юркая фигурка, угодливо склонившись, открыла дверцу. Из экипажа вышел высокий человек, одетый по итальянской моде. Только в отличие от жизнерадостных средиземноморцев, предпочитающих яркие, сочные цвета, его одежда была темной, вплоть до рубашки черного шелка.

Виконт де Шатолу — а это был он — в руке держал любовно завернутый в обрывок рыбацкой сети черный череп, чьи узоры уже начали мерцать в темноте.

Подручный проводил Волчье Солнышко в пустынный дом, откуда на днях срочно съехали хозяева. Голод, царивший в городе во время осады, сделал их очень сговорчивыми, и они без колебаний приняли предложение людей виконта. Там, в комнате, скудно освещенной подмаргивающей свечой, Волчье Солнышко поставил череп на стол, сам сел в резное кресло и принялся слушать отчет соглядатая.

— Гости из Нанта прибыли, — доложил почтительно подручный, боясь вымолвить хоть одно лишнее слово. — Жерар с ними.

— До этого сопливого щенка я еще доберусь, — мечтательно улыбнулся виконт. — Живьем кожу сниму, прикажу тонко выделать и сделать мне безрукавку. С вышитой гончей на спине. Хорошо, что они тут. Теперь, мой друг, все станет куда интереснее.

Человечек знал, что виконт говорит не с ним, а с черепом.

Поэтому, молча пятясь задом, он покинул комнату.

Виконт с удовольствием потянулся так, что все косточки хрустнули. Положил ноги в мягких замшевых башмаках на стол. Поставил череп на огарок свечи так, чтобы в темноте светились глазницы и челюсть мертвой головы.

— Вот теперь мы повеселимся, — сообщил черепу Волчье Солнышко. — Теперь, когда все в сборе. Пугать трепетную графиню слишком просто. Хорошо хоть она огрызаться начала, все не так скучно. Но вот теперь, когда обе пташки здесь, теперь мы устроим гон на славу. Мы еще поиграем в Синюю Бороду, о да!

Череп светился, всем своим видом подтверждая слова хозяина.

Виконт убрал со стола ноги, сунул за пазуху войлочный колпак, лежавший на столешнице. Снял череп со свечи, погасил ее и стал ждать, когда глаза привыкнут к темноте. Снова увязал череп в обрывок рыбацкой сети.

— Пойдемте, мой друг, — обратился он к слабо мерцающему узорами черепу, — пора нанести дамам визиты.

Выйдя из дома, виконт, пользуясь пристройками, прилепившимися прямо к стене, разделяющей две усадьбы, забрался наверх. Со стены он перемахнул на старую узловатую яблоню, по которой ловко, как большая рысь, добрался до крыши. Нырнул в слуховое оконце и очутился на чердаке, где в свое время скрывался Абдулла.

Здесь до сих пор пряно пахло травами, собранными Жаккеттой несколько лет назад. Неслышно ступая, виконт подошел к лестнице. Несколько шагов — и он оказался внутри Аквитанского отеля.

Поставив череп на подоконник ближайшего окна, виконт вытащил из-за пазухи колпак, расправил его и натянул на голову. Колпак оказался таким же, какими иногда пользуются палачи, но только черным, а не красным. Он полностью закрыл лицо, лишь отверстия для глаз и рта белели на черном сукне.

Высвободив череп из рыбацкой сети, виконт убрал сеть за пазуху, на место колпака. Подхватив череп, он пошел по коридору, ступая бесшумно, как призрак. Виконт был счастлив, как никогда в жизни.

Безлюдным коридором черный призрак шел по направлению к малой столовой. В темноте казалось, что мерцающий зелеными узорами череп плывет на отрубленной бледной руке мертвеца, как в страшных историях Аньес.

Дамы в малой столовой тихо беседовали. Жанна, надо признаться, немного переборщила с вином: и от облегчения, что пират с Жаккеттой вернулись, и от досады, что баронессу черти принесли. Но было так приятно расслабиться, зная, что пройдет совсем немного времени — и она уткнется лбом в твердое горячее плечо Жерара, услышит, как стучит его сердце.

Жанна и баронесса сидели за столом, на котором горело всего лишь три свечи в старинном подсвечнике. Венецианского стекла бокалы отражали свет, сырные ломтики казались кусочками луны. Вяленый итальянский виноград, чудом сохранившийся в кладовой паштет из гусиной печени — вот и все, что кроме сыра Жанна смогла поставить на стол.

Когда дверь со скрипом приоткрылась, Жанна подумала, что наконец-то принесли долгожданное жаркое.

И когда вместо жаркого в щели появилась бледная рука с черным черепом, Жанна не столько испугалась, сколько разгневалась и крикнула возмущенно:

— Опять?!

А вот баронессе де Шатонуар все было в новинку. Поэтому именно она завизжала так, что даже ангелы бы заткнули уши, находись они поблизости.

Жанна запустила в череп серебряным блюдом с остатками сыра. Блюдо ударилось о дверь и отскочило от резной створки со звоном.

— Промахнулась… — с сожалением сказала Жанна.

Баронесса завизжала еще громче.

Первым истошный визг услышал Большой Пьер.

— Опять началось, — неодобрительно сказал он и, подхватив алебарду, поспешил на крики.

За ним — остальные.

В кухне остались только Жаккетта, госпожа Фатима и Масрур. Масрур вращал вертел с каплуном над очагом, Жаккетта резала овощи, а госпожа Фатима считала, что негоже уважаемой женщине носиться сломя голову по чужому дому, и поэтому просто грелась у очага.

Дружный топот ног возвестил виконту, что в этот раз будет погоня.

Череп исчез из малой столовой, оставив дам одних.

Для начала виконт отступил в темный угол, повернулся к стене лицом и прикрыл мерцающий череп собственным телом.

Люди, спешившие в малую столовую на помощь госпоже, его не заметили.

Виконт начал отступать к чердаку.

— А-а-а-а!!! Мертвая рука!!! — перекрыл вой баронессы отчаянный визг зоркоглазой Аньес, углядевшей в конце коридора узорчатый череп и бледную руку.

Виконт, как раз заворачивавший за угол, вздрогнул и перешел с шага на быстрый бег.

— В клещи его берите! — рявкнул Большой Пьер своим копейщикам.

Но от тех было мало толку — они скучились в коридоре, больше мешая друг другу, чем помогая. А вот рыжий пират, привыкший к малым, неустойчивым пространствам на кораблях, незаметно просочился вперед.

Он догнал виконта у лестницы на чердак. Но Волчье Солнышко прибавил ходу и стрелой влетел на чердак. Не замедляя бега, он добрался до слухового окна и выбрался на крышу. Здесь уже было не побегать, двигаться следовало осторожно, слишком велик был риск неудачно ступить в темноте и полететь вниз, на вымощенный брусчаткой двор.

Этим воспользовался рыжий пират, догнавший призрака уже на крыше.

Черные одежды виконта делали его почти неразличимым в темноте, а вот белая рубашка рыжего пирата была хорошо заметна. В руке рыжего поблескивал широкий палаш. Виконт тоже не был безоружен, но сойтись здесь с рыжим пиратом, как в прошлый раз на турнире, отнюдь не желал.

Поэтому он с силой запустил рыжему пирату в лицо черный череп, а сам в несколько невообразимых прыжков достиг края крыши, перемахнул на яблоню, с нее на стену — и был таков.

Пират еле успел отбить летящую мертвую голову в сторону. Мерцающий череп обрушился на камни и разбился на черные черепки.

Экипаж уже уносил виконта прочь от Аквитанского отеля. Он проехал город, именем короля Франции заставил открыть закрытые на ночь ворота и выехал в лагерь французских войск. Потому что король, не желая причинять лишние оскорбления и без того униженной Бретани, стоял под городом, официально не входя в столицу герцогства.

Жить в палатках хорошо во время летних кампаний, а когда на дворе ноябрь, все живое старается забраться под крышу, поближе к пылающему очагу.

Виконт, от которого во время военных действий не было никакого проку, сейчас по праву Бурбона и ближайшего королевского родственника занимал хороший крестьянский дом. Войдя в свою походную спальню, виконт сбросил устрашающие черные одежды и облачился в более привычный наряд.

— Какая досада, — коротко обозначил он свое разочарование.

Рядом с кроватью стоял запертый на несколько замков шкаф-поставец, грубый и крепкий. (В таком зажиточные поселяне обычно хранят самую дорогую посуду в доме, открывая его дверцы лишь по большим праздникам, чтобы соседи смотрели на красоту и завидовали.) Виконт достал ключи, отворил дверцы.

На полках вместо кубков и чаш стояло и скалилось еще двенадцать черных, расписанных узорами черепов. Разбившийся череп был тринадцатым.

— В нашем доме потери, — горестно объяснил им виконт и достал дудочку, сделанную из берцовой косточки журавля, лежавшую тут же на полке.

Затворив дверцы и закрыв снова все замки, он забрался на кровать с ногами, сел по-восточному и принялся задумчиво выводить стонущие, заунывные звуки, так разозлившие в свое время Жаккетту.

В Аквитанском отеле дела шли своим чередом.

Баронессу де Шатонуар отпоили хорошим вином. Икая от ужаса, она пошла спать.

Жанна осталась в малой столовой, решив во что бы то ни стало дождаться жаркого.

Ужин был готов, и в кухне Аквитанского отеля снова стало тесно от народа.

Жаккетта тихонько шепталась с Аньес — они прикидывали, куда можно поселить госпожу Фатиму с Масруром. Госпожа Фатима просила каморку потеплее. Выходило — что лучше всего им отвести комнаты над кухней, где проходит труба очага, и уж там они точно не замерзнут. Потом Аньес принесла малыша — и он стал самым главным человеком на кухне. Ришар сиял от гордости.

— Я буду нянчить твоих детей от рыжего раиса, — мечтательно пообещала госпожа Фатима Жаккетте, делая пухлыми пальцами «козу» младенцу Аньес.

Рыжий пират дождался посыльного из трактира с блюдом, накрытым крышкой, отобрал жаркое и сам понес его Жанне в малую гостиную.

— А-а, это вы, — меланхолично приветствовала его Жанна. — Садитесь.

— Благодарю, — пират поставил жаркое, сел сам.

— Видите, что здесь творится. — Жанна задумчиво сняла крышку. — Я даже не за себя боюсь, за Жерара. Еще немного — и бретонский двор отправится во Францию на бракосочетание герцогини Анны и короля. Я — придворная дама и должна там быть. Но если здесь виконта хоть что-то сдерживает, то там мы с Жераром будем в полной его власти…

— Время еще есть. — Рыжий пират без особых церемоний выгрузил на тарелку баронессы солидную порцию жаркого. — Вам положить?

— Положите. — Жанна подвинула серебряное блюдо из-под сыра, которое подняли с пола, когда уводили баронессу де Шатонуар.

— Для того чтобы успешно противостоять виконту, мне нужно провернуть одно дело, которое без вашей помощи, госпожа Жанна, осуществить трудно, — начал издалека рыжий пират.

— Продолжайте, — поощрила Жанна. — Очень интересно.

— Я прошу руки вашей камеристки, дабы сделать из нее честную женщину и все такое, — объяснил рыжий пират. — Причем бракосочетание должно состояться в реннском соборе до отъезда двора герцогини во Францию, и об этом должен знать виконт.

— Зачем вам это?

— Хочется, — пожал плечами рыжий пират. — Ну и, не в обиду вам будь сказано, госпожа Жанна, Жаккетта нужна виконту даже больше, чем вы, точнее, вы обе ему необходимы, для полного наслаждения. И, признаться, сложно винить его за это желание. Но я, как вы понимаете, не смогу защищать Жаккетту должным образом, если она не станет моей законной женой. В любом другом случае виконт сразу получит все преимущества, снова тот фокус с бородой, как в замке Шатолу, уже не пройдет.

— Да вы же сами вне закона! — возмутилась Жанна.

— С чего это? — удивился пират. — Я дворянин, владелец и капитан корабля. Если уж на то пошло, то мой род ничуть не менее славный, чем род виконта. Среди подвигов его предков есть весьма сомнительные, вроде того, как отличился при Людовике Восьмом Аршамбо де Бурбон, предложив заболевшему смертельным поносом королю переспать с юной девственницей, дабы болезнь отступила.

— Я серьезно, а вы! — взвилась Жанна.

— И я серьезно.

— А король? — не смогла сдержать интереса Жанна.

— Король отказался нарушить обет целомудрия. И умер. Итак, вы согласны?

— А если я откажусь?

— Я знаю, что вы это не всерьез, — спокойно сказал рыжий пират. — В душе вы желаете нам любви и согласия.

— Но что скажет общество? — забеспокоилась Жанна.

— Общество будет ахать и охать, — пообещал рыжий пират. — Тем более если вы объявите, что эта госпожа Нарджис, освобожденная вами из гаремных оков, обрела с вашей помощью счастье и выходит замуж.

— Все равно не пойму, зачем вам это надо, — призналась Жанна.

— Да это же очень просто. Чтобы нанести вам удар, виконт будет бить по Жерару. Но если озадачить его замужеством Жаккетты, да еще со мной, человеком, который его унизил совсем недавно, он не станет распылять силы и счеты с Жераром отложит ненадолго. Постарается сорвать свадьбу. Это нам на руку. Потому что каких-то иных мер я все равно пока придумать не могу. Мне тоже нужно время, чтобы разобраться.

— Хорошо, — Жанна отложила вилку. — Я согласна на брак Жаккетты. Хотя мне и нелегко дать это согласие.

— Ваша жертва не будет напрасной, — пообещал рыжий. — Завтра я переговорю с епископом о дне бракосочетания, а вы при виконте расскажете придворным дамам об этом захватывающем событии.

— Сначала я расскажу герцогине. Она все знает, — твердо сказала Жанна. — Всю правду.

— Хорошо. Это нам на руку. Прекрасное жаркое. Спокойной ночи.

И рыжий пират ушел.

Не сказать, чтобы Жанна была очень рада такому повороту событий, но, с другой стороны, уж лучше так, чем остаться с виконтом один на один…

Аньес и Жаккетта не успели обсудить даже сотой доли того, что хотели. Но малыш потребовал внимания матери, друзья потребовали внимания Жаккетты. Спустилась мрачная (потому что голодная) камеристка баронессы де Шатонуар, которой понадобилась горячая вода для госпожи. Тысячи мелких дел, возникающих, казалось бы, из ниоткуда, цепко держали в своих оковах.

Но самую главную новость Жаккетта Аньес успела сообщить:

— Я теперь никакой святой о защите не молюсь, представляешь? Он меня защищает.

Аньес с полуслова поняла, о чем речь. Сказала:

— Ничего себе! — И, прижимая орущего сына, убежала его кормить и укладывать спать.

Когда Жаккетта добралась до постели, она ног под собой не чувствовала. Пирата не было — и Жаккетта знала, что сейчас он пытается получить у госпожи разрешение на их брак.

В эту ночь и Жанна, и Жаккетта очень долго ждали своих мужчин.

Разобравшись с делами, пират собрал вместе Жерара, Большого Пьера, Масрура, Ришара. Они вооружились факелами (и не только). И пошли в соседний дом, благо ворота после отступления виконта остались распахнутыми.

То, что хозяева его покинули в сильной спешке, было понятно сразу. Оставленные вещи, брошенная утварь… Рыжий пират ходил по дому и хмурился. Нашел комнату, в которой сидел виконт. Глянул в окно на Аквитанский отель. Сел в резное кресло и задумался.

Большой Пьер осмотрел дом, что-то прикинул, взял лом и пошел в подвал, сшибая мешающие запоры.

Там, внизу, в одном из закутков нашли связанную кухарку Филиппу. Слава богу, живую, хоть и побитую. Увидев Большого Пьера, Филиппа зарыдала.

Ее вынесли наверх, дали напиться. Филиппа и двух слов связать не могла, лишь заливалась слезами. Родной дом ее был далековато, поэтому кухарку перенесли в Аквитанский отель, устроили в кресло у теплого очага, налили вина. Того же самого, которым отпаивали баронессу де Шатонуар.

— Вряд ли он сюда вернется, — сказал Жерару рыжий пират. — Времени до отъезда герцогини Анны во Францию осталось совсем немного.

— Я бы не зарекался, — мрачно сказал Жерар. — Господин виконт способен на все. Пока он на удивление мягок…

— Но мы тоже еще зубы не показывали, — утешил его пират.

Жанна дождалась Жерара глубоко за полночь.

Пока Жерара не было, она лежала и думала, как же быть с баронессой де Шатонуар.

Если герцогине Анне Жанна рассказала все без колебаний, то баронессе она пока ничего не сказала ни о Шатолу, ни о виконте, отделавшись общими словами, что путешествие было трудным. Ей ничего не хотелось говорить баронессе — ведь она, пусть и косвенно, подтолкнула их с Жаккеттой на это путешествие. И еще неизвестно, как отзовется любое слово, сказанное в присутствии госпожи де Шатонуар, чьих ушей оно достигнет. На кого она сейчас может работать? В какую авантюру ввязалась? Ведь не просто так появилась она в Ренне именно сейчас. Ох, не просто… Оставить родные края и пуститься в путешествие в преддверии зимы — баронессой должны двигать очень серьезные причины.

Жерар появился, когда Жанна уже задремала.

Он рассказал, что в соседнем доме обнаружили кухарку Филиппу.

— Какое счастье, что он ее не убил! — всхлипнула Жанна. — Я боялась самого худшего… Теперь она, наверное, не захочет переступить порог нашей кухни.

— А может быть, наоборот, — утешил ее Жерар. — Может быть, только здесь она будет чувствовать себя в безопасности, похитили ведь ее в городе.

— Может быть, — благодарно сказала Жанна, целуя Жерара.

И больше они не произнесли ни слова, потому что им было не до этого.

— Я таки сунул голову в петлю, — сообщил рыжий пират Жаккетте. — Госпожа Жанна дала согласие на наш брак.

— Очень хорошо, — безмятежно сказала Жаккетта. — Госпожа Фатима будет рада.

— А ты? — обиделся пират.

— Если сообщишь это по-другому. А то от твоих слов я чувствую себя виселицей, в чью петлю сунул голову невинный человек, — отрезала Жаккетта.

— Хорошо, я выразился неудачно, — не стал отрицать рыжий пират. — Сострить хотел. Ты меня простишь?

— Прощу, — не стала ломаться Жаккетта. — Я была бы больше рада, если бы все это произошло тихо и спокойно, а не так, как сейчас.

— Я бы тоже этого хотел, — согласился рыжий. — Но по-другому не получается. Потому что это часть нашей борьбы. И все-таки, я думаю, мы устроим достойный праздник, не хуже королевского, уверяю тебя. Венчание пройдет в соборе Святых Петра и Павла.

— Когда?

— Завтра узнаем. Хотелось бы, конечно, в ближайшую пятницу или субботу, нам нельзя откладывать — герцогиню скоро увезут во Францию.

— У меня странные чувства, — призналась Жаккетта. — Голова кругом идет от всего этого.

— У меня тоже, — кивнул рыжий пират.

— А ты потом не будешь жалеть? — в лоб спросила его Жаккетта. — Ведь я — это я, а ты знаешь, какой я уродилась.

— Я хочу засыпать и просыпаться с тобой вместе, — просто сказал рыжий пират. — Мне хорошо, когда ты рядом. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — подтвердила Жаккетта.

Утром баронесса де Шатонуар решительно собралась ехать ко двору герцогини вместе с Жанной.

С одной стороны это облегчало задачу рассказать о предстоящем венчании.

— Я хочу устроить маленькую шутку, — объяснила Жанна баронессе, пока экипаж гремел колесами по мостовой. — Я выдаю камеристку замуж…

— А вот я бы нипочем не дала разрешения своей, еще чего! — ввернула тут же баронесса. — Этак они все под венец намылятся, с них станется.

— Да бог с ней, что теперь, в мире прислуги не останется, если она станет замужней дамой? — высокомерно отмахнулась Жанна. — Суть не в этом. При герцогском дворе я хочу представить дело так, что замуж выходит Нарджис — вы оцениваете соль, госпожа де Шатонуар?

— Ах, моя девочка! — оживилась почувствовавшая интригу, как гончая кровавый след, баронесса. — Ты такая проказница! Хочешь повеселиться так же, как в Риме?

— Да лучше, чем в Риме, — не моргнув глазом, заявила Жанна. — Теперь ведь у нас есть еще и настоящая госпожа Фатима, и настоящий восточный евнух. Все будет куда достовернее. Мне хочется немного развеселить этой шуткой герцогиню Анну — она так печальна после проигранной войны…

— Да-да, — поддакнула баронесса. — Несомненно, это наш христианский долг, поддержать бедное дитя… Отъезд уже скоро?

— Никто не знает, — насторожилась Жанна. — Пока продолжаются переговоры. Французы вытягивают из Бретани последние соки. Так, во всяком случае, шепчутся при дворе.

— О времена, о нравы! — искренне возмутилась баронесса.

— Только будьте осторожны, моя дорогая, — предупредила Жанна. — В свите короля есть человек, который присутствует при переговорах. Помните того тихого виконта, что сопровождал нас в путешествии из Рима? Так вот, оказывается, он Бурбон. Он просто любит путешествовать инкогнито.

— Да ты что! — восхитилась баронесса.

— Он здесь действует в интересах Анны де Боже.

— Мерзкий соглядатай! — почувствовала конкурента госпожа де Шатонуар. — А еще благородный человек!

— И он безумец, — подытожила Жанна. — Но об этом нельзя говорить вслух. Вы меня понимаете?

— Как никто другой! — прижала руки к груди баронесса. — Безумие преследует высокие роды, уж я-то знаю. Это истинно королевская печать. Достаточно вспомнить Карла Шестого и прочих.

— Так вот господина виконта она припечатала в полной мере, — мрачно сказала Жанна. — Не дайте себя провести. С виду он — сама любезность и галантность.

— А откуда столь шокирующие сведения? — заинтересовалась баронесса.

— Герцогиня Анна мне все рассказала, — поведала чистую правду Жанна. — А ей — ее жених, Луи Орлеанский. Уж он-то, как вы понимаете, знает, о чем говорит.

— Я все понимаю, — твердо сказала баронесса, чьи глаза загорелись от восторга и предвкушения. — Надеюсь, ты мне покажешь это чудовищное исчадие ада?

Чудовищное исчадие ада (в роскошном алом костюме, отделанном соболем и при тщательно завитых локонах, что было вдвойне удивительно, учитывая, что французы размещались в военном лагере) не замедлило появиться перед дамами, стоило им лишь выйти к обществу.

Жанну бесконечно удивляло умение Волчьего Солнышка оставаться свежим и бодрым днем, несмотря на бурные ночные приключения. Вот и сейчас — она точно знала, что именно этот человек пугал их с баронессой ночью страшным черным черепом, а потом убегал по крыше от рыжего пирата. А вот сейчас он стоит, галантно улыбается — и никто ведь не поверит, что такой изысканный кавалер способен на похищение людей.

Увидев Жанну, виконт сразу постарался отрезать ей путь к отступлению.

Но Жанна и не собиралась в этот раз отступать.

— Какое прекрасное утро, виконт, — улыбнулась она. — Разрешите вам представить старинного друга нашей семьи, отважную путешественницу баронессу де Шатонуар. Помните, вы встречались с ней в Риме?

По виконту было видно, что он, конечно же, ничегошеньки не помнит.

— Как же, как же! Разве можно забыть столь изысканную донну… — подхватил виконт.

— Баронесса прибыла из Нанта, — пояснила доверительно, как самому близкому другу, Жанна. — И не она одна.

Баронесса де Шатонуар обрадовалась, что теперь и ей можно блеснуть.

— Да, со мной приехала госпожа Нарджис. Вы, виконт, должны помнить по Риму эту несчастную девицу, вырванную из лап султана.

— Госпожа Нарджис?.. — принялся усиленно вспоминать виконт. — Рим… Это было так давно… Что-то припоминаю, но смутно, смутно…

— Я вам все расскажу! — пообещала счастливая баронесса. — Мы думали, что госпожа Нарджис после всех этих потрясений уйдет на родине в монастырь, чтобы в тиши и спокойствии врачевать раны, нанесенные ей бесчеловечными мусульманами, но все повернулось совсем иначе.

— Да вы что? Госпожу Нарджис не приняли в монастырь? — удивился виконт. — Если надо, я посодействую. Одно мое слово откроет очень многие двери…

— Госпожа Нарджис так юна и невинна, — вздохнула баронесса, — что, конечно же, растерялась в новом для нее мире. Чем и воспользовался господин, предложивший ей руку и сердце. Мы, конечно, были против столь скоропалительного решения, но, с другой стороны, госпоже Нарджис так нужна опора и сильная рука.

— Госпожа Нарджис выходит замуж? Как интересно, — процедил Волчье Солнышко. — И кто же та сильная рука и опора?

Баронесса запнулась и вопросительно посмотрела на Жанну.

— О, это ее давний знакомый господин де Сен-Лоран, — меланхолично объяснила Жанна, печально глядя на меховые отвороты на груди виконта. — Они вернулись из Нанта, где их настигло известие о том, что хозяин госпожи Нарджис скоропостижно скончался и везти ее теперь не к кому. И господин де Сен-Лоран был настолько благороден, что предложил девушке, оставшейся совсем беззащитной в чужой для нее стране — ведь ее увезли отсюда ребенком, — стать его супругой. А поскольку единственный близкий госпоже Нарджис человек — это я, ее подруга по бедствиям, то она захотела выйти замуж из моего дома. На что я, конечно же, как всякая истинная христианка, дала свое согласие. Бракосочетание состоится на днях в соборе Святых Петра и Павла.

— Как трогательно, — признался виконт.

— И не говорите, — подхватила баронесса. — Господь не оставляет своей милостью обездоленных.

Тут баронесса де Шатонуар увидела давних знакомых и, извинившись, отошла.

— Господин де Сен-Лоран — что за господин де Сен-Лоран? — хмыкнул виконт.

— Я вас обязательно познакомлю, — мило улыбаясь, пообещала Жанна. — Он судовладелец, в его роду как французские освободители Гроба Господня, так и греческие аристократы.

— Гасмул… — сплюнул виконт. — Понятно.

— Он пламенно любит госпожу Нарджис, — подлила с радостью яду Жанна. — Так, что мне даже немного завидно, хоть и грешно завидовать чужой страсти.

— Не огорчайтесь, звезда моя, ведь моя страсть к вам и мое предложение руки и сердца остается в силе, — оскалился виконт. — И я смиренно надеюсь, что вы ответите на мою страсть и подарите мне то, о чем я так горячо грежу холодными ночами.

— Не время об этом говорить! — с благочестивым гневом воскликнула Жанна. — Сначала я должна устроить счастье близких мне людей, а затем — последовать за госпожой герцогиней.

— Так будьте же последовательны до конца, — ехидно заметил виконт. — Ваша госпожа выходит замуж за короля, и не сказать, чтобы совсем уж добровольно. Так повторите ее подвиг самопожертвования, ибо я лишь немногим уступаю своему кузену в знатности, так что мы будем просто зеркальным отражением царственной пары.

— Я не готова сейчас об этом говорить, — твердо сказала Жанна, уже пожалевшая, что раздразнила Волчье Солнышко. — И вообще я должна идти — герцогиня Анна собирает нас, чтобы решить наиважнейший вопрос: в каком платье произойдет ее бракосочетание с королем.

— А что тут решать? — хмыкнул виконт и провел пальцем по соболиной опушке своего наряда. Темный блестящий мех заиграл под его рукой.

— У вашей герцогини, насколько я знаю, одно-единственное парадное платье, подходящее для свадьбы с королем. Ну то самое, из золотой парчи, отделанное соболями. Поскольку для добропорядочной жены при живом муже, пусть это и австриец, подобный брак несколько, м-м-м-м… скоропалителен, то, разумеется, о подготовке достойных нарядов речи здесь быть не может. (И, строго между нами, все это весьма напоминает нашу милую поговорку «Breton, larron»[26].) Но поскольку я верный вассал моей будущей королевы, то я тоже щеголяю соболями, как и подобает рыцарю. Боюсь только, не оказаться бы мне роскошнее новобрачных. Так что, по моему мнению, скорые браки это не тот идеал, к которому нужно стремиться. Но разве кто услышит меня в этот суетный век?

— И не говорите, — поддакнула баронесса, пропустившая все самое интересное. — Виконт, я вынуждена похитить вашу даму, герцогиня ее ищет.

— Одно мгновение, буквально одно мгновение, — попросил виконт и тихонько сказал Жанне, целуя на прощание ее тонкие пальцы: — Передайте господину де Сен-Лорану, что я ему шею сверну собственными руками.

— Он просил вам передать то же самое, — нагло улыбнулась Жанна. — Ровно то же самое.

Поздняя осень — излюбленное время для свадеб, когда завершены полевые работы, когда закрома ломятся от природных даров. Но не в вытерпевшем осаду городе.

Поэтому рыжий пират довольно быстро договорился о бракосочетании в пятницу, сразу после обедни.

Известие о том, что свадьба Жаккетты через несколько дней, вызвало в Аквитанском отеле оживление, сравнимое с ураганом.

Ведь столько нужно было сделать — и подготовиться для пира, и свадебное платье для невесты найти, да и вообще просто осознать это событие.

Сама же Жаккетта была пока занята другим: она заучивала то, что велела запомнить госпожа Жанна.

Волчье Солнышко — безумец. Это все знают. Но об этом нельзя говорить в обществе.

Госпожа Жанна замужем за Жераром. Но об этом нельзя говорить. В обществе и особенно баронессе и ее камеристке. Пока виконт тут.

Воскресшая госпожа Нарджис — прислуга госпожи Жанны. Многие знают. Но об этом нельзя говорить в обществе. Главное, чтобы баронесса молчала.

Господин де Сен-Лоран — пират. А не почтенный судовладелец. Но об этом здешнему обществу тоже знать необязательно.

И Жаккетта поняла, что с такими противоречивыми сведениями она будет держаться от общества как можно дальше.

Баронесса де Шатонуар, пробыв некоторое время при герцогском дворе, очень быстро поняла, что здесь говорят решительно обо всем, что угодно, только не о дате отъезда герцогини Анны во Францию. Разводят руками, мило улыбаются, начинают рассказывать об ужасах осады.

Попыталась разговорить виконта — но он, как только Жанна исчезла в покоях юной герцогини, потерял всякий интерес к ней, баронессе де Шатонуар. И вообще покинул двор, всячески раскланиваясь и извиняясь.

Единственное полезное, что удалось узнать в этот день: Вольфганг фон Польхейн, посол императора Максимилиана, знает о помолвке и в гневе покинул Ренн.

Среди мужской части населения Аквитанского отеля приготовления к свадьбе больше походили на подготовку к военному походу.

Большой Пьер, похоже, даже спать стал с арбалетом — он никак не мог пережить, что призрак ушел по крышам, хотя один хороший выстрел мог раз и навсегда положить конец этой головной боли.

Жерар ушел в глубокое подполье. Рыжий пират попросил его не высовываться из отеля все это время, не попадаться на глаза баронессе и не огорчаться. Все наладится.

Большой Пьер и господин Жан — так звали в Аквитанском отеле рыжего пирата, безошибочно распознав в нем большого человека, — стряхнули пыль с копейщиков, несколько подразленившихся за время отсутствия госпожи.

— Нам нужно выйти из отеля. Живыми добраться до собора. Пережить венчание. И живыми добрать до дома, — жизнерадостно описал задачу рыжий пират. — Ничего сложного, я считаю. Это все нам вполне по плечу.

Копейщики мялись и переглядывались.

Среди дам все тоже было не слава богу.

Госпожа Фатима хотела, чтобы Жаккетта под венец шла в восточном наряде. Для красоты.

Эта идея одобрения, разумеется, не получила.

— Представляю лицо святого отца, — радостно пропела баронесса де Шатонуар, услышав захватывающую новость от своей камеристки. — Хорошенькое было бы венчание…

Благородная и великодушная Жанна хотела отдать Жаккетте для обряда какое-нибудь свое платье. Чтобы девушка из Аквитанского отеля, идущая под венец, выглядела прилично.

Но даже полностью расшнурованные, они никак не сходились на невесте.

— Это безнадежно, — вздохнула Жанна, потратив полдня.

Аньес, чьими руками были осуществлены все попытки, согласно кивнула.

По счастью, появился рыжий пират, узнал, в чем беда, пожал плечами и вызвал в Аквитанский отель торговца, который принес всякой красоты — и купил понравившееся Жаккетте платье.

Аньес сказала, что уж прической-то невесты займется она — и начинать, конечно, лучше с вечера.

Жанна тут же спохватилась и отдала суровый приказ, что сначала невеста причешет ее, свою госпожу, как-никак. А потом уже пусть причесывают саму невесту, как хотят и когда хотят.

К облегчению Жерара, баронесса де Шатонуар пропадала в городе: она не теряла надежды выведать дату отъезда герцогини Анны, дату и место предстоящего во Франции бракосочетания.

Филиппа, как и предсказывал рыжий пират, теперь побаивалась отлучаться из Аквитанского отеля даже домой. И, немного оправившись, принялась шкварить и парить к грядущему празднику.

Чтобы свадебный пир был совсем уж роскошным («как принято у нас, в Аквитании»), Жанна пригласила музыкантов.

Наконец решительно все было готово, и арбалеты, и волынки.

Наступил день свадьбы.

Аквитанский отель блистал, отдраенный от подвала до крыш.

Жанна, причесанная и одетая не хуже королевы, отдавала последние распоряжения, наблюдая, как Аньес с госпожой Фатимой суетятся вокруг невесты.

На Жаккетту надели шелковую рубашку, красивое платье. Когда рыжий пират вызвал торговца, тот уверил, что он принес наряды именно из той мастерской, что шила праздничное платье герцогини Анны. Было это правдой или наглой ложью — кто знает. Но парчовое, затканное цветами платье, хоть без шлейфа и соболей, смотрелось роскошно.

Госпожа Фатима, осмотрев, что получилось, сказала:

— И все равно мой бирюзовоокий цвэточек недостаточно красив… Ее синие глаза сияют не так ярко, как сияли бы, будь она одета правильно! Но Фатима, клянусь Аллахом, не допустит, чтобы моя дэвочка шла под венец блеклая, как ваши высокородные мыши.

Ни Жанны, ни баронессы в этот момент поблизости не было — и было понятно, что госпожа Фатима имеет в виду именно их.

— Я сэйчас приду, — грозно пообещала госпожа Фатима и, легко пританцовывая, скользящим шагом альмеи удалилась.

— Что она задумала? — шепотом спросила испуганная Аньес. (Госпожу Фатиму она побаивалась.)

— Не знаю! — так же шепотом ответила Жаккетта.

В комнату зашла Жанна со свежими новостями: из города приехала баронесса де Шатонуар в новеньком собственном экипаже. Который она (очень любезно) готова уступить новобрачным для возвращения из собора.

Вернулась и госпожа Фатима.

Она принесла замшевый мешочек, из которого на свет появилось роскошнейшее сапфировое ожерелье.

Госпожа Фатима самолично надела его Жаккетте на шею, и глаза невесты и правда стали куда синее.

— Ну вот, теперь мой цвэточек хоть немножко похож на дэвушку, идущую замуж, — решила госпожа Фатима. — Хоть и в глупых франкских тряпках… Это мой свадебный подарок.

Жанна в изумлении непроизвольно открыла рот: таких изумительных ожерелий даже не у всякой королевы можно найти.

Жаккетта тоже видела, что ожерелье красивое и дорогое.

— Откуда, госпожа Фатима? — пролепетала она.

Госпожа Фатима чуть дернула плечом, молниеносно окинула взглядом всех находящихся в комнате, убедилась, что ее внимательно слушают, и небрежно сказала:

— Когда я продала тебя шейху Али, моя звездочка, мне, хвала Аллаху, хватило не только на мула и упряжь с кисточками. Но когда я выбирала это ожерелье, Аллах высокий видел, что я думаю о тебе, о твоих синих глазах, поэтому я не выбрала ни рубинов, ни изумрудов, а взяла эти великолэпные сапфиры, при взгляде на которые душа загорается от радости. Потому что для моей любимой дэвочки мне ничего, — взмахнула она решительно рукой, как шамширом свистнула, — ничего не жалко!

И Фатима гордо покинула комнату, сообщив дамам напоследок:

— Пойду, поплачу в тишине от радости. Заодно приготовлю ПРАВИЛЬНУЮ комнату для молодоженов.

— Пора ехать, — только и сказала растерянная Жанна.

Потом, немного справившись с изумлением, добавила:

— Пойдем, звезда Востока. Госпожа баронесса уже ждет в моем экипаже, ее новое приобретение поедет следом. Могла ли ты подумать, что пойдешь к алтарю в таком высоком обществе?

— Никогда бы не подумала! — обиделась Жаккетта, которая не хотела, чтобы баронесса сидела рядом с ней.

…Жанна, Жаккетта и Аньес спустились вниз. Из-за нового, тяжелого платья, зашнурованная и затянутая где только можно, Жаккетта сначала шла несколько скованно, но потом освоилась.

У нее было странное ощущение: вроде бы она сейчас — самое главное действующее лицо на свадьбе. Ведь так? Но почему именно невеста чувствует себя на свадьбе не человеком, а деревянной статуей в праздничной пасхальной процессии, когда все остальные вокруг веселятся от души? Дверца экипажа Жанны была призывно распахнута.

Дамы сели.

— Как интересно, — заметила баронесса де Шатонуар, опытным взором ювелира рассмотрев украшение на груди невесты. — У меня такое чувство, дорогая, что свадьба нашей Нарджис куда роскошнее, чем была твоя, извини уж меня.

— Очень может быть, — мило улыбнулась Жанна, наблюдая в окошечко, как гарцуют вокруг экипажа вооруженные до зубов жених и стражники Аквитанского отеля. — Но герцог тогда постарался на славу.

— Трогай с богом, — попросил Ришара, сидевшего на козлах, рыжий пират. — Пора.

Под роскошным нарядом у него был укрыт металлический нагрудник.

Свадебная процессия двинулась.

Большой Пьер зорко осматривал улочки, проверяя, не видно ли где на пути арбалетчика или стрелка из лука. Впереди, гомоня, бежали уличные мальчишки, радуясь развлечению.

Жанна и Жаккетта молчали, переживая каждый проворот колес и напряженно слушая — не раздастся ли шум нападения.

Баронесса, не подозревая об их терзаниях, болтала без умолку.

Гордостью Реннского собора Святого Петра был чудный алтарь фламандской работы.

Около алтаря новобрачных уже ждал сам епископ.

Рыжий пират вошел в собор первым, как и полагается жениху. Большой Пьер и Ришар исполняли роль дружек.

Все трое внимательно осмотрелись — засады вроде бы не было.

Когда они направились к алтарю, в пустом соборе на одной из скамей обнаружился чинно сидящий виконт с молитвенником в руке. Совершенно один. Одетый богато, но сдержанно. Лицо его было задумчивым и умиротворенным.

Когда рыжий пират проходил мимо виконта — мужчины вежливо раскланялись.

— Не выпускайте его из виду, — сквозь растянутые в улыбке губы сказал жених. — Рожу бы сейчас ему начистить, да нельзя…

На пороге собора появилась невеста, которую вели Жанна и баронесса де Шатонуар. Заиграл орган.

…Перед Жаккеттой расстилалась дорога из разноцветных узоров, созданная солнцем, пробивающимся сквозь витражи.

Жаккетта сделала шаг, окунулась в разноцветное воздушное море — и легко пошла по этой волшебной, волнующей до глубины души дороге.

Подхватив игру света витражей, загорелись ярче сапфиры, подаренные госпожой Фатимой.

Засияли, как бездонное небо, синие глаза Жаккетты.

Виконт обернулся — и замер, глядя на нее, словно видел в первый раз.

В соборе вершилось чудо — и Жаккетта была частью этого чуда.

Золотые и алые отсветы падали на буйную гриву рыжего пирата, заставляя ее гореть расплавленным золотом. К нему надо было дойти сквозь череду разноцветных воздушных слоев, почти что ощущаемых телом. И темной фигурой на пути к алтарю застыл виконт.

Когда Жаккетта проходила мимо, она услышала в спину:

— Какая!

Это было восхищение.

Надменная Жанна, гордо несущая головной убор, сделала вид, что не заметила виконта.

Баронесса же чуть не разахалась вслух, поражаясь, что такой важный гость забыл в соборе в этот час.

Жаккетта дошла до алтаря, и там епископ соединил их с рыжим пиратом руки.

И это было так просто — на первый взгляд ничего и не изменилось.

Но спину сверлил спокойный взгляд Волчьего Солнышка. Жаккетта не боялась — ведь рядом был муж. Какое странное, непривычное слово!

Она чуть-чуть повернула лицо к рыжему пирату — и они поцеловались взглядами раньше, чем устами.

— Только ради твоих сияющих глаз и стоило это сделать, — сказал ей негромко рыжий пират. — Странное чувство — словно я сейчас не на земле.

Жаккетта чуть склонила голову, соглашаясь — у нее самой было ровно такое ощущение, что она парит в цветном воздушном океане, плывет по тягучим волнам величественной музыки.

Обряд длился, длился — а потом прозвучало: «…in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti!»

Волчье Солнышко не шелохнулся ни разу.

Опираясь на твердую руку рыжего пирата, Жаккетта пошла к выходу, туда, где над дверью сияла витражная роза, льющая причудливый свет.

Они вышли на ступеньки — и чуть не ослепли, настолько ярким показался день за стенами собора.

Зеваки, оказавшиеся поблизости, приветствовали их радостными воплями. Нищие, почувствовавшие богатую поживу, потянулись к ступенькам.

Из-за четы новобрачных выдвинулся Большой Пьер и начал сурово швырять монеты — словно зерно сеял.

Ришар помог жениху и невесте дойти до нового возка баронессы. Пока все было подозрительно тихо и гладко.

Жанна с баронессой, важно выплывшие из собора, сели в экипаж, на котором приехали. И свадебная процессия с теми же предосторожностями поехала обратно в Аквитанский отель.

Виконт остался в соборе.

Всю дорогу рыжий пират целовал Жаккетту. Губы его чуть отдавали терпким вином.

А потом вздохнул:

— Дорога короткая!

От Аквитанского отеля пахло праздником: запеченным на угольях мясом и пирогами, умопомрачительным гасконским маслом, приготовленным лично Аньес, горячими лепешками, испеченными госпожой Фатимой, копчеными окороками, присланными в подарок хозяйкой «Жирной хавроньи». И многими, многими другими яствами.

Эта свадьба словно вобрала в себя те праздники, которые тихо и незаметно прошли недавно: венчание Аньес с Ришаром, брак Жерара и Жанны.

Новобрачных на выходе из экипажа осыпали просом, целым водопадом проса.

А в разукрашенном зале пылал камин, длинные столы ломились от яств, и румяная от волнения и кухонного чада Филиппа несла огромный свадебный пирог с пылу с жару.

Резко запела двойная флейта, застрекотал ручной тамбурин с кручеными нитями, забухал барабан, повела свою мелодию виола. Пир начался!

Жанна с баронессой, выпив по бокалу вина за здоровье молодых, предпочли удалиться в малую гостиную, чтобы там посидеть спокойно.

Баронесса заметила Жанне:

— Какой милый молодой человек сидит около жениха! Кто это? Так и хочется взять его под крыло…

— Это приятель капитана, проездом, — отмахнулась Жанна, твердо решив в душе подлить баронессе крысиного яду, если она еще хоть раз посмотрит в сторону Жерара.

— У вас такой красивый экипаж, — вслух сказала она. — Я даже удивилась, где вы здесь смогли такой найти.

— А! — небрежно воскликнула довольная баронесса. — Пустяки!

Жанне как-то сразу припомнилось, что еще пару дней назад баронесса и не помышляла о покупке экипажей и лишь сетовала с утра до вечера на тяжелую жизнь и стесненность в средствах. Не к добру это…

Вообще-то сегодня Жанна и не думала скучать в малой гостиной, когда все пируют до упаду в зале. Но после слов баронессы она решила ни под каким соусом не подпускать госпожу де Шатонуар к Жерару.

В большом зале между тем веселились от души.

Танцы начали с чинной паваны, приличествующей свадебному пиру, которая совершенно незаметно перешла почему-то в конский бранль. Хотя ни один знаток танца не поверил бы, что такое возможно.

Может быть, виной всему послужили осенняя темнота, холод, вино и хлещущая через край радость…

А потом госпожа Фатима пошепталась с Масруром, а Масрур пошептался с музыкантами.

— Хорошо, я покажу вам настоящие танцы альмей! — пообещала госпожа Фатима, ушла и вернулась уже в звенящем подвесками наряде.

Снисходя к невежеству неверных, она не стала пугать общество своим голым животом. Опять же, понимая, что грубые уши не оценят тонкостей изысканных мелодий, сочтя их заунывным воем, госпожа Фатима выбрала самую простую, незатейливую мелодию, в которой упор был сделан на ритм, на четкие удары барабана. Под которые госпожа Фатима лихо закружила перед камином. Зрелище все равно было незабываемым.

— А ты так можешь? — спросил пират у Жаккетты.

— Конечно!

— Покажи!

Жаккетта тоже быстро переоделась в восточный наряд — как и госпожа Фатима.

Встала напротив альмеи, и, к восторгу зрителей, они начали плести узоры танца под затейливую мелодию, выводимую Масруром, то сходясь почти вплотную, то расходясь в разные концы зала.

В это время на двор Аквитанского отеля въехал экипаж. Из которого выбрался виконт в сопровождении людей, несущих объемные сундуки.

— Проводите меня к хозяйке дома, — надменно велел он выбежавшей Аньес. — Я привез важные вести и подарки для новобрачных.

Аньес, робея перед странным гостем, повела его в малую гостиную. Путь туда лежал мимо большого зала. Виконт лишь на мгновение остановился в проходе, разглядывая, как отчаянно танцует, звеня подвесками, разошедшаяся Жаккетта. А потом шепнул что-то своим людям и неторопливо продолжил путь, не обращая внимания на кряхтенье позади. Подарки были весьма тяжелыми.

— Какими судьбами, виконт? — ахнула баронесса, когда Аньес доложила о незваном госте и Волчье Солнышко вошел в гостиную.

— Не мог не попрощаться с вами перед отъездом, милые дамы, — галантно сказал он. — Возможно, вы еще не знаете, но герцогиня во Францию выехала сегодня.

— Как сегодня? — ахнула Жанна. — Ведь собирались через два дня.

— Увы. Пришло известие, что дата отъезда герцогини стала известна австрийцам, которые, конечно же, сделают все, что в их силах, чтобы не дать заключить этот брак. Поэтому решено было выезжать прямо сегодня, не тратя ни минуты лишней на сборы. Герцогиня Анна надеется, что ее придворные дамы, которых не успели вовремя предупредить, догонят ее уже в замке, который назначат местом королевского бракосочетания.

— Как, как это могло просочиться к австрийцам? — пылая праведным гневом, воскликнула баронесса де Шатонуар. — Боже, какое несчастье!

Жанна промолчала, вспомнив новенький экипаж баронессы, словно свалившийся с неба.

— Сделанного не воротишь, — бодро сказал виконт. — Сейчас герцогиня покинула Бретань или выехала бы двумя днями позже — какая, в сущности, разница. У Франции все равно хватило бы сил отстоять свои завоевания. А герцогиня, я думаю, не хотела портить ваш, дорогая Жанна, праздник. Поэтому и не стала вас огорчать. Лишь я на правах старого друга решил принести это известие — вместе с подарками новобрачным, меня ведь так тронула история бедной девушки, которую вы рассказали.

— Виконт, вы просто обязаны вместе с нами выпить за здоровье новобрачных! — пылко предложила баронесса. — Тем более, — усмехнулась пикантно она, — оно им вот-вот понадобится. Скоро их поведут на брачное ложе, так пожелаем же им успеха!

— Охотно, — сдержанно согласился виконт. — Наливайте.

В большом зале к этому и правда дело шло. Госпожа Фатима, немного уставшая, решила уступить дорогу молодости и, остановившись, хитро сказала:

— Правильно танцуешь, правильно! Почти как альмея. Продолжай, мой цвэточек! А я пойду, провэрю свадебное ложе… Во всем нужен порядок!

Она накинула на себя белое покрывало, чтобы разгоряченное тело не прохватили сквозняки, гуляющие по коридорам. И, мелодично звеня подвесками на каждом шагу, удалилась.

Виконт в гостиной с удовольствием сидел с дамами, развлекая их последними дворцовыми сплетнями. Был он так мил и обворожителен, что баронесса де Шатонуар убедилась — все, что рассказывали о виконте, гнусный навет. Не может такой воспитанный молодой человек быть безумным. Не может.

А Жанна никак не могла решить, что же делать. Умом она понимала, что надо бы крикнуть стражу и связать виконта, пока есть возможность. Потому что ничего хорошего его визит не сулит.

Но как это сделать? Вот он сидит за столом, само очарование, и помимо воли голос его обволакивает и убаюкивает.

— Знали бы вы, милые дамы, как я тогда мучился от скуки в этом хваленом Риме, — вспоминал виконт. — На святейшего отца, хоть он и наместник Бога на земле, сил уже смотреть не было. Какие-то ордонансы, буллы и протоколы, сплошная канцелярия, латынь, пыль и тоска. Я начал подозревать, что меня очень скоро так же начнут грызть, как старую бумагу, книжные червячки.

— Какие ужасы, виконт, вы говорите! — взмахивала ладонями разрумянившаяся баронесса.

— Клянусь шляпой понтифика! — пылко восклицал виконт. — Я чувствовал себя заживо погребенным под большой горой документов. И тут появились вы — и вдохнули в меня новую жизнь. Это изящество, элегантность, истинно наш — французский — шарм, который никогда не понять ни римлянам, ни генуэзцам, ни миланцам, ни венецианцам, ни даже блистательным флорентийцам! И когда я увидел вас, милые дамы, в римских гостиных, я понял, что ничто меня более не удержит на чужбине, что пора возвращаться домой, в милую Францию.

— Это так трогательно, виконт, так трогательно, — кудахтала расчувствовавшаяся баронесса.

— И вот мы снова сидим вместе, за бокалом прекрасного вина, и так хочется остановить это мгновение, чтобы наслаждаться им вновь и вновь, — разливался виконт.

С улицы прозвучал негромкий, но различимый свист.

— Но, к сожалению, мне пора. Наш молодой король поклялся сестрице де Боже, что не забудет меня в Бретани, когда будет покидать ее. Она всегда так трогательно обо мне заботится, моя дражайшая родственница Анна. Она очень умная!

Волчье Солнышко пошел к двери, а потом картинно хлопнул себя по лбу ладонью и вернулся.

— Ну вот же, совсем забыл, увидев столь приятных особ.

Он с усилием поднял один из принесенных сундуков (тот, который поменьше), водрузил его на стол, достал связку ключей на круглом кольце и открыл замок.

— Я надеюсь, новобрачные будут рады этим подаркам. И не забудут в вихре семейной жизни их скромного дарителя. А я буду вспоминать тот чудесный обряд в соборе, что наполнил мою душу благостным умиротворением и умилением.

В сундуке лежала серебряная, украшенная чернением, посуда: подносы, тарелки, тазы, кубки, чаши для омовения рук, чаши для фруктов, соусницы, кувшины. Это был богатый дар.

Баронесса, ахая, стала вынимать кубок за кубком и выставлять на столе.

А виконт, небрежно бросив связку ключей на парчовую скатерть, удалился.

Жанна кинулась к окну — и увидела, как вместительный экипаж виконта покинул Аквитанский отель. Она постояла молча у окна, потом поспешила в большой зал.

Там пили за новобрачных. Жаккетта в восточном костюме и рыжий пират принимали со всех сторон поздравления.

Ничего не понимая, Жанна вернулась в малую гостиную.

Баронесса любовалась расставленной на столе посудой.

— Если это подарки в малом сундуке, то воображаю, какие богатства нас ждут в большом! — воскликнула она.

Жанна взяла ключи и начала подбирать их к замку большого сундука. Это было небыстрым делом.

Наконец она нашла ключ, вставила в скважину, провернула.

Крышка открылась, и под ней обнаружился еще один сундук. Пришлось подбирать ключи к нему.

— Вот теперь узнаю Волчье Солнышко, — сквозь зубы процедила Жанна. — А то сегодня он был прямо не виконт, а розовый сироп.

Под крышкой второго сундука обнаружился третий.

Жанна достала и его. Кляня виконта на все лады, вставила тугой ключ в замок, провернула с третьего раза.

Крышка поднялась, и Жанна увидела мирно лежащие на алом бархате два черных, разукрашенных узорами черепа. Мужской и женский.

Баронесса продолжала ахать за спиной.

Жанна медленно опустила крышку, провернула ключ в замке, а потом тихо сняла ключ с кольца и спрятала у себя на груди.

— Что там? — поинтересовалась баронесса.

— Набор дорожных сундуков, — объяснила Жанна. — Очень мило. Наполнит их богатством, разумеется, супруг новобрачной. Только вот досада — не могу подобрать ключа к последнему, третьему. Наверное, ключ остался у виконта… Я, пожалуй, спущусь в зал, сообщу об изысканных подарках.

— Конечно, моя дорогая, — милостиво разрешила баронесса. — Но как же жаль, что такой галантный кавалер нас так рано покинул…

— Раз Ренн опустел, то, разумеется, королевскому родственнику здесь тоже делать нечего, — мудро сказала Жанна. — А вы, госпожа де Шатонуар, последуете за герцогским двором?

Вопрос застал госпожу де Шатонуар врасплох.

Ответила она не сразу. Но, обдумав что-то, осторожно сказала:

— Я не люблю пышных празднеств… Пожалуй, дождусь сначала известий о том, что королевская свадьба состоялась, а потом уже, когда все успокоится, понемногу переберусь во Францию…

Жанна окончательно уверилась, что внезапный отъезд герцогини Анны — дело рук баронессы, которая явно выпытала и передала австрийцам то, что так тщательно скрывали. И теперь она хочет узнать, кто победил в борьбе за жену, император Максимилиан Австрийский или король Карл Французский, — и тогда уже поехать ко двору победителя в новеньком экипаже, как всегда, держась на плаву.

Вслух она сказала:

— Я так беспокоюсь за герцогиню Анну. Война разорила земли, и на дорогах сейчас так неспокойно…

— Господь не оставит сироту, — лицемерно сообщила баронесса де Шатонуар. — Не волнуйся, моя девочка. Это вредно для цвета лица.

Когда Жанна спустилась вниз, выяснилось, что молодожены уже на брачном ложе. Большой Пьер им самолично рассказал, что там делать, на тот случай, если они не знают и запутаются. А теперь стоит у дверей на страже. Это сообщил Жерар. Жанна коротко рассказала ему о визите виконта.

И вдруг поняла, что только чудом Волчье Солнышко не увидел своего беглого оруженосца.

— Что случилось? — Жерар испугался за резко побледневшую Жанну. — Тебе плохо?

— У меня сердце леденеет при мысли, что он мог тебя увидеть, — призналась она. — Что бы он тогда сделал — представить страшно! Ты знаешь, что он прислал в подарок на свадьбу? ДВА черных черепа! Один жениху, другой — невесте.

— Вот гад. — Жерар обнял Жанну, посадил на скамью. — Где он только их берет? Ничего, не бойся, он уже уехал.

— Я не пойму, зачем он приезжал, — призналась Жанна. — Черепа — это так, милая шутка.

— Утро вечера мудренее. Усилим караулы. Я лично встану.

— Это хорошая мысль, — обрадовалась Жанна. — И еще… Держись от баронессы подальше, ладно?

— Буду держаться, — пообещал серьезно Жерар. — Эту почтенную даму я, признаться, боюсь.

У Жанны камень упал с души при словах «почтенная дама». Чары баронессы на Жерара не действуют, какое счастье! Но пусть уж лучше постоит в карауле, так надежнее…

— Ты сегодня такая красивая, — признался Жерар. — Как ангел.

Жанна грустно улыбнулась.

Не желая портить брачную ночь молодоженам, она решила отложить рассказ о Волчьем Солнышке до утра.

Ей пора было возвращаться к баронессе.

В зале веселье уже угасало. Самый пик пришелся на поучения Большого Пьера. А теперь всех тянуло ко сну, а кто-то уже и спал прямо под столом.

Утром выяснилось, что пропала госпожа Фатима. Первым встревожился Масрур. Он поднял на ноги Жерара. Они осмотрели весь Аквитанский отель — госпожи Фатимы нигде не было. Стали вспоминать, когда видели ее в последний раз.

Получалось, что госпожа Фатима танцевала перед обществом, потом отправилась проверить комнату молодоженов. Потом ее никто ни видел.

Масрур стал серым от ярости и тревоги за госпожу.

Жерар пошел будить Жанну, понимая, что все это так или иначе связано с посещением Аквитанского отеля Волчьим Солнышком.

Жанну всю ночь мучили кошмары, главным героем которых был виконт. Поэтому, узнав о похищении госпожи Фатимы, она не то чтобы обрадовалась, но как-то успокоилась. Теперь хотя бы стало понятно, почему приезжал виконт, почему в соборе вел себя так тихо.

Только зачем ему пожилая альмея? Он что, совсем извращенец?!

К этому времени проснулись и молодожены. Узнав о происшествии, рыжий пират принялся опрашивать тех, кто встречал виконта, чтобы восстановить события вечера. Испуганная, похожая на мышку Аньес рассказала, как вела Волчье Солнышко по Аквитанскому отелю.

Было, в общем-то, ясно, что пока виконт развлекал дам воспоминаниями о Риме, его подручные шуровали по темным закоулкам отеля, пользуясь тем, что кругом праздник и все находятся в приятном расслаблении.

Они подкараулили госпожу Фатиму, скрутили и спрятали в экипаже.

— Все понятно, — сообщил рыжий пират собравшимся в спальне Жанны Жерару, Жаккетте, Аньес и Масруру.

— Что понятно? — тут же возмутилась невыспавшаяся Жанна, у которой голова шла кругом от событий последних часов.

— Госпожу Фатиму похитили из комнаты для новобрачных, — объяснил спокойно рыжий пират. — Именно там была засада. Я еще удивился, когда мы с Жаккеттой туда вошли, кровать была так измята, словно кто-то катался по ней до нас, что мне показалось, конечно же, весьма забавным.

— Там не хватает верхнего покрывала, — пискнула жалобно Аньес. — Того, монашками расшитого. А я сама его туда постелила.

— Вот в это покрывало госпожу Фатиму и закатали, — жизнерадостно подытожил рыжий пират. — И вынесли.

— Но зачем? — простонала Жанна. — Зачем?

— Если вам станет от этого легче, — любезно сказал рыжий пират, — то могу сказать, что не по злому умыслу, а явно по ошибке. Будь сам господин виконт в засаде, конечно, такой бы досадной накладки не произошло. Но он был в малой гостиной. А какой приказ он мог отдать своим подручным, желая, к примеру, лишить меня жены, а?

Жанна начала понимать.

— Он охотился за Жаккеттой?

— Ну конечно, — расцвел рыжий пират. — Где же еще устраивать засаду на новобрачную, как не в комнате для первой брачной ночи? Эти висельники получили приказ вязать женщину в восточных одеждах. Виконт же не знал, что у нас сейчас две звезды Востока. А подручные, когда увидели белое арабское покрывало, долго раздумывать не стали. Госпожа Фатима, получается, нас спасла, появившись там раньше. Жаккетту бы похитили, а меня огрели бы чем-нибудь тяжелым по голове да и прирезали тихонько, к удовольствию виконта…

— Но как же теперь? — заволновалась Жанна. — Что теперь будет? Вы видели, что он с Филиппой сделал? Это же зверь!

— Я убью его, — только и сказал по-арабски молчаливо стоявший в углу Масрур.

— Я знаю, друг, — отозвался так же по-арабски рыжий пират.

И продолжил по-французски:

— Ну что делать. Догнать виконта надо.

— Я пожалуюсь герцогине Анне! — разбушевалась Жанна, стискивая кулачки. — Она теперь королева Франции — может быть, у нее хватит сил унять это чудовище, пусть он и королевских кровей!

— Не хочу ничего говорить заранее, — сдержанно сказал рыжий пират. — Но герцогиня Анна во Франции все-таки больше пленница, чем повелительница. Но сейчас все это не важно. Сначала разыщем госпожу Фатиму.

А себе под нос пробурчал:

— Главное, чтоб ее, зарезанную, не выкинули из экипажа где-нибудь в пустынном месте, когда Волчье Солнышко обнаружит подмену.

— Не говори так, — взмолилась Жаккетта, которая все расслышала. — Пожалуйста.

— Умолкаю, — пообещал рыжий пират. — Я сейчас отправлюсь в город и за город тоже. Посмотрю, что делается во французском лагере.

— Я тоже поеду в город, — решила Жанна. — Я же должна официально узнать, что герцогиня уехала.

— Очень хорошо, мы выедем вместе, а там разделимся, — подытожил рыжий пират. — Жерар будет старшим — надо охранять Аквитанский отель пуще прежнего. Виконт вполне может вернуться за той добычей, которую он рассчитывал здесь похитить.

Когда все уехали, Жаккетта пошла за каким-то делом на кухню — и обнаружила там Масрура, забившегося в закуток у очага. Вид у него был совершенно потерянный, словно с похищением госпожи Фатимы исчезла та опора, что поддерживала его. Толстый евнух жался к очагу, словно здесь, так далеко от мест, где он жил, ему было невыносимо холодно.

— Не расстраивайся, Масрур! — угадала, что ему очень плохо, Жаккетта. — Мы не оставим госпожу Фатиму в беде, даже не думай.

Масрур обнял Жаккетту, уткнулся лысой головой в ее плечо и зарыдал так жалобно, что сердце разрывалось. Невозможно было поверить, что этот упитанный лысый человек, когда надо, превращался в хладнокровного убийцу.

Жаккетта гладила его по голове и утешала:

— Мы этому виконту спуску не дадим! Сейчас госпожа Жанна все вызнает — и мой муж придумает, что делать. — Жаккетте нравилось выговаривать непривычное «мой муж». — Он нас из Волчьего замка вытащил, троих — а уж одну-то госпожу Фатиму всяко-разно спасет.

Масрур тяжело вздохнул и пробормотал на неважном французском:

— Помнишь Тарабулус? Мы были как одна семья… Любимое время Масрура. Не бросай меня.

— Вот придумал! — разозлилась Жаккетта. — Хуже маленького, ей-богу. Я же сказала — все будет хорошо!

Масрур немного успокоился и решил:

— Буду помогать готовить.

— Вот здорово! — обрадовалась Жаккетта. — Филиппа тебе только спасибо скажет!

Рыжий пират побывал во французском лагере. Бессовестно используя свое недюжинное обаяние, узнал, что мог, о пребывании здесь виконта Шатолу.

Сведения, полученные из разных источников, говорили одно: виконт не поехал с королем, он отбыл к себе в охотничий замок. И туда же отправился его многочисленный скарб и сундуки с нарядами. (Среди них был и шкафчик с черными черепами, которых у виконта осталось десять.)

Личный куафер тоже отбыл в Шатолу. А уж он-то явно поехал туда, куда переместились кудри его хозяина.

О восточных женщинах в окрестностях Ренна, слава богу, ничего не было слышно. Это был добрый знак.

Жанна узнала, что да, герцогине Анне пришлось выехать раньше, чем думали. Чтобы подчеркнуть, что она не пленница, а правительница независимого государства — хотя всем понятно, какая теперь это независимость, — но именно поэтому, чтобы лишний раз не обижать маленькую страну и юную невесту короля, сопровождают ее не французские войска, а бретонская гвардия. Французские войска следуют чуть поодаль.

А где будет происходить бракосочетание — по-прежнему строжайшая тайна. Ибо ходят слухи, что со стороны Нормандии прибыл отряд отчаянных головорезов, вызванных фон Польхейном, которые не остановятся ни перед чем, будут рыскать по следу французов, будут изыскивать любую возможность расстроить брак.

Шесть самых почтенных горожан Ренна по приказу регентши Анны де Боже были вызваны вместе с юной герцогиней во Францию, и никто не знает зачем… Наверное, в ссылку.

Смутно подозревая, что вряд ли реннские горожане понадобились регентше именно для этого, Жанна поехала было домой.

Но столкнулась с баронессой де Шатонуар. Которая превосходно выспалась и, узнав, что Жанна в городе, велела заложить лошадей. Она с важным видом отправилась обкатывать свой новенький экипаж.

Они встретились. Баронесса без долгих раздумий перепорхнула в экипаж Жанны, величественно отпустив свою повозку обратно в Аквитанский отель.

— У тебя значительно теплее, моя дорогая, — с обезоруживающей прямотой сказала госпожа де Шатонуар. — Так чувствуется, что зима на пороге… А что за шум слышался утром?

— Как что за шум? Будили молодых, конечно же, — удивилась Жанна. — По старому доброму обычаю. Разве Большой Пьер и моя челядь могли пропустить такое развлечение? Они и вечером собираются продолжить пир. Конский бранль будут танцевать, бранль прачек, гороховый. Так что готовьтесь к новому веселью.

— Я всегда готова повеселиться. Но мне тут встретился господин N., который сказал по секрету, — поведала баронесса, — что королевская свадьба будет в замке Лош. Что ты по этому поводу думаешь, моя девочка?

— В замке Лош? — Жанна равнодушно покачала головой. — Почему бы и нет… Хороший замок. Раз его любил дофин Карл, то почему бы его внуку не сыграть там свадьбу?

— Чушь, — презрительно сказала баронесса. — Я прямо сердцем чувствую, что это чушь собачья. Даже если мы закроем глаза на то, что долгое время Лош был тюрьмой для государственных преступников, то сама мысль о том, чтобы привести юную невесту короля в замок, где жила и скончалась фаворитка его деда, — она весьма странная. Король не может до такого опуститься! И вспомните тамошний донжон — он же ужасен! Как на фоне такого венчаться? Не знаю, о чем думали его строители.

— Наверное, о неприступности, — заметила сухо Жанна. — То есть вы думаете, о замке Лош говорят для отвода глаз?

Баронесса энергично кивнула.

— Я думаю, — сказала она с чувством глубокой убежденности, — это либо Шинон, либо Анже. Даже не знаю, кому отдать предпочтение.

— Скорее, Анже, у него же такая куртуазная история, — предположила Жанна.

— Это какая же? — кисло осведомилась баронесса. — История о том, как Фульк Нерра неверную жену со стены сбросил? Хорошенькое начало брака. Да еще эти странные полосатые стены — они ничуть не лучше, чем лошский донжон. Такие же безвкусные.

— А король Рене? — возмутилась Жанна. — А замок Любви?

— И «Анжерский Апокалипсис» на стенах, чудесное свадебное украшение, — подхватила баронесса де Шатонуар. — Смерть и разрушение, добро и зло в извечной борьбе. Как взглянешь — так потом не любить, а всю оставшуюся жизнь молиться будешь, забыв про еду и сон. И потом, моя дорогая, разве замок Любви это не Сомюр?

— Сомюр, — покаянно призналась Жанна. — Я запамятовала. А почему бы королевскому браку не состояться в замке Сомюр, кстати?

— Может быть… — согласилась баронесса. — Но говорят, что после того, как он отошел к французской короне, замок отнюдь не в лучшем состоянии. Изумрудов, рубинов и алмазов там днем с огнем не сыщешь[27]. Нет, Сомюр мы оставим на крайний случай.

— Значит, Шинон?

— Если бы я была невестой короля, то венчалась бы там, — величественно заявила баронесса де Шатонуар. — Там роскошные королевские покои с тронным залом. Опять же есть где гостей принять.

— Но ведь это тоже бывшая тюрьма, — поддела баронессу Жанна. — Там были в заточении тамплиеры. Это пострашнее «Анжерского Апокалипсиса».

— Но зато именно там Жанна Орлеанская встретилась с дофином и уговорила его бороться за корону, — отпарировала баронесса. — Почему на фоне этой славной истории прошлого не осуществить знаменательную историю нынешнего времени? Ведь с той поры он особенно любим королевской семьей.

— А где там венчаться? В часовне Святой Мелании? Фи.

— Часовня Святой Мелании отнюдь не единственная часовня в Шиноне, моя дорогая. Не думаю, что возникнут сложности с венчанием. Но главное сейчас, мне кажется, чтобы доброму королю Карлу не пришла в голову мысль справить свадьбу в замке Блуа. Ведь там находится бедняжка Маргарита Австрийская, которая приходится падчерицей нынешней невесте короля. Представляю эти милые семейные сцены.

— Это исключено, — серьезно сказала Жанна.

Присутствие баронессы в Аквитанском отеле стало ее уже не на шутку раздражать. Но, с другой стороны, не выставишь же старинную подругу матушки на улицу. Как все это сложно…

В который раз не подозревая о Жанниных терзаниях, баронесса сказала:

— И все-таки жалко, что виконт покинул нас.

— Я думаю, это ненадолго, — мрачно утешила ее Жанна. — Виконт — большой оригинал, так что вполне возможно, что скоро мы его увидим.

— Нет, нет, он сейчас там, где самое изысканное общество, — вздохнула баронесса. — А это безумие, о которым ты рассказывала, придает ему некую перчинку, совершенно особое очарование, такое волнующее, такое опасное…

— Слышал бы господин виконт этот блистательный панегирик в свою честь — он был бы, я думаю, очень растроган, — заметила насмешливо Жанна.

— Я всего лишь отдаю дань его светским качествам, — холодно объяснила баронесса. — Ты описала его сущим Жилем де Ре, а я увидела любезного и галантного кавалера.

— А Жиль де Ре не мог быть любезным и галантным кавалером? — колко отпарировала Жанна.

— С такой бородой?! Никогда! — отрезала баронесса. — Вот поживи с мое — и ты научишься разбираться в людях, девочка моя.

Жанна промолчала, лишь развела ладони, признавая свое поражение, а сама подумала:

«Погоняй вас виконт по коридорам Шатолу хоть разок — вы бы стали разбираться в людях еще лучше, моя дорогая».

А Жаккетта в это время собирала в комнатке над кухней вещи госпожи Фатимы, чтобы взять их с собой.

Точнее, Масрур собирал, чтобы передать Жаккетте, чтобы она обязательно взяла их с собой, куда бы ни направились она и ее друзья на поиски госпожи Фатимы. Ее дорожный сундук, ее зимнее покрывало, ее шубку, ее зеркало. Масрур громко вздыхал — и Жаккетта вздыхала в ответ, чутко прислушиваясь, не слышен ли цокот копыт, не вернулся ли муж с новостями. Но все было тихо, лишь плакал в отдалении малыш Аньес и Ришара.

Вечером все те же собрались в спальне госпожи Жанны, скрываясь от баронессы де Шатонуар.

Рыжий пират рассказал о своих поисках.

— Видимо, нужно возвращаться в Шатолу, — закончил он рассказ. — Все указывает на то, что виконт укрылся именно там, в своем любимом месте.

— Снова лезть в это волчье логово? — поежилась Жанна. — Мне уже жутко.

— Скажите куда — я пойду, — подал голос Масрур из угла.

— Одному там делать нечего, — заметил задумчиво Жерар.

— Одного Масрура никто и не пустит, это же верное самоубийство, — сказал рыжий пират. — Вместе пойдем. Ты с нами?

— Да, — подтвердил Жерар.

— Ну почему? — простонала Жанна, зная, что да, пойдет.

— Я лучше всех там все знаю, — простодушно объяснил ей Жерар.

«И тебе-то он обрадуется куда больше, чем остальным… — добавила про себя Жанна. — И это тоже верное самоубийство. Не хочу я второй раз вдовой становиться, не хочу…»

— Жерар, я, Масрур, — перечислил рыжий. — Кого еще возьмем? Кто-то в Аквитанском отеле должен оставаться, времена тревожные.

— Я поеду, — твердо заявила Жаккетта. — Даже не думайте!

— Я тоже, — похоронным голосом сказала Жанна. — Из всех вас я единственная, кто имеет хоть какой-то вес в обществе.

— Боюсь, там не будет общества, — тут же утешил ее рыжий пират.

— Госпожа Жанна права! — возмутилась Жаккетта. — Когда она путешествует, сразу всем понятно, что так надо. И никто не цепляется.

— Это мудрое замечание, жена моя, — отметил рыжий пират. — И, разумеется, помощь госпожи Жанны может оказаться просто неоценимой. Тем более что наша цель — не только проникнуть в Шатолу, но еще и вызволить оттуда госпожу Фатиму, и вывести ее в безопасное место. Экипаж госпожи Жанны для этой цели очень подойдет — он вместительный и по нему сразу понятно, что он принадлежит знатной даме.

— Значит, Ришару конями править, — грустно угадала Аньес.

Она выглядела усталой — малыш сегодня капризничал, не давал матери покоя. А тут еще Ришару надо уехать…

— Ришар с экипажем будут ждать нас в относительно спокойном местечке, — объяснил рыжий пират. — Это будет наша база, с которой мы начнем действовать.

Аньес немного успокоилась.

— Выезжаем завтра на рассвете. Путь неблизкий, — окончил собрание рыжий пират.

Близилось время ужина с баронессой, и Жанна мучительно думала, как же внятно объяснить госпоже де Шатонуар, что она, Жанна, завтра уезжает. Решив, что сочинит что-нибудь на ходу, она пошла в малую гостиную.

Там ее уже с нетерпением ждала баронесса.

— Что-то ты долго переодевалась к ужину, моя девочка! — неодобрительно сказала она. — А у меня т-а-а-кие новости! Я получила письмо лично от госпожи де Боже, представляешь?

«Мерзкой интриганки», — сразу вспомнились Жанне страстные слова баронессы, сказанные ею давным-давно, когда они, аквитанские дамы, только-только прибыли в Ренн, когда все еще были живы, все те люди, от которых зависело ее, Жанны, будущее. И которые теперь уже в земле…

— И что вам пишет госпожа регентша? — поинтересовалась вежливо Жанна.

— Ты не поверишь! — воскликнула баронесса. — Она пишет, что Франция никогда не забудет того, что я для нее сделала! Как это верно! И король не забудет тоже! Представляешь?

Жанна кивнула и подумала:

«Франция не забудет того, как госпожа де Шатонуар помогла сдаче Нанта, чем содействовала заключению брачного союза между королевством и герцогством, а Австрия не забудет, как героически госпожа де Шатонуар старалась спасти императорский брак и, соответственно, австро-бретонский союз. И в том, и в том случае помощь госпожи де Шатонуар была просто неоценимой».

— Госпожа де Боже шлет мне приглашение на королевскую свадьбу! Ты можешь себе вообразить? Дочь Людовика Одиннадцатого, старшая сестра короля шлет мне личное приглашение! Каково? Вот это по-королевски, вот это я понимаю!

— А где будет проходить свадьба? — осторожно спросила Жанна.

— Это государственная тайна, — строго ответила госпожа де Шатонуар. — И даже мне госпожа регентша об этом не сообщила… Я выеду завтра с курьером, доставившим письмо, — до условленного места, а там уже будет ждать другое официальное лицо, которое проводит меня в тот замок, что выбран для проведения церемонии.

— А ваш новый экипаж выдержит долгую дорогу? — коварно спросила Жанна.

— Ну конечно же, я же сама его выбирала! — самоуверенно заявила баронесса. — На нем и до Китая доехать можно! Но я так растрогана, так растрогана, ты себе даже не представляешь! Личное приглашение на королевскую свадьбу… Твоя матушка, моя девочка, но это сугубо между нами, ты же понимаешь, — так вот, твоя матушка умрет от зависти, когда узнает об этом. Напиши ей поскорее!

— Непременно, — невозмутимо сказала Жанна. — Мама будет просто поражена, это точно. Она всегда мечтала быть приглашенной на королевскую свадьбу, но, увы, не судьба.

— И конечно же, она все расскажет соседям, — предавалась упоительным мечтам госпожа де Шатонуар. — А те — своим соседям. Вся округа, весь край будет знать! Это что-то!

— Искренне вам сочу… э-э-э… искренне радуюсь вместе с вами, — поправилась Жанна. — Думаю, что да, для наших мест это будет сногсшибательная новость. Ну а я тогда появлюсь при дворе чуть позже, займусь сейчас домашними делами.

— Я обязательно, обязательно тебе напишу сразу же, как только узнаю, в каком замке торжества! — растроганно заявила баронесса. — И кстати, мне так хочется блеснуть…

— Да? — насторожилась сразу Жанна, гадая, чем именно собралась блестеть госпожа де Шатонуар.

— Нет, ты только представь: вот королевский двор, самое изысканное общество, и тут появляюсь я, в новом элегантном экипаже. А на запятках у него — новый роскошный сундук! — начала рисовать радужные картины баронесса. — Попроси, пожалуйста, будь добра, у нашей Нарджис свадебный подарок виконта… Ей он все равно особо ни к чему, а мне бы он так помог! Я даже не буду заполнять его вещами — пусть так и едут три сундука, один в одном. Я просто выставлю их в своих покоях, и все будут ахать от восторга, видя столь тонкую и притом добротную работу.

Жанне понравилась мысль избавиться от сундука с черепами, поэтому она сказала так:

— Ну-у-у, я не знаю… Если вас не смущает отсутствие ключа от третьего сундука… Я думаю, Жаккетта не будет против. Это же я вам разрешила их взять.

— Конечно, не смущает, — обрадовалась баронесса. И игриво добавила: — И заодно появится повод спросить у виконта про ключ — а вдруг я его там встречу?

— А виконт не удивится, что его подарок для новобрачной оказался у вас? — стало смешно Жанне.

— Ну что ты, господь с тобой! — обиделась баронесса. — Во-первых, где же принцу крови помнить о каких-то сундуках, он их и не узнает. А если узнает — то промолчит, он же не лавочник, в конце концов. Ну и потом, я просто скажу, что новобрачная не может открыть последний сундук.

— Скажите, — одобрила Жанна. — Думаю, виконта это не на шутку заинтригует. Он-то думает, с ключами все в порядке. А вдруг он все-таки положил туда драгоценности?

— О-о-о, — обрадовалась баронесса. — Тогда я скажу, что новобрачная, учитывая, что я вращаюсь в самых лучших, самых изысканных кругах, попросила меня, зная, что я не откажу бедной сиротке и что виконт тоже так добр к ней, э-э-э, так с чего я начала?

— Вы скажете, что Жаккетта попросила вас, — помогла Жанна.

— Ах да, новобрачная попросила меня захватить подарок виконта, чтобы он собственноручно его открыл!

— Гениально! — обрадовалась Жанна. — Просто гениально!

— Ну что ты… — скромно сказала баронесса. — Такие пустяки…

— Немногие люди согласятся взвалить на себя столь тяжкий груз забот, — убежденно заявила Жанна.

— Я знаю, — подтвердила баронесса. — Но мое призвание — помогать ближним, это мой крест, хоть я и знаю, насколько нечутки люди и как они скупы на благодарность!

— Но сейчас — в письме госпожи регентши — мы видим прекрасный образчик прямо противоположного отношения, — напомнила Жанна.

— Это-то и говорит мне, что я избрала правильный путь, хотя он тернист и нелегок! — патетически воскликнула баронесса.

— Но зато какие значительные вехи на этом пути: аудиенция у Его Святейшества в Риме, приглашение на свадьбу могущественнейшего монарха Европы, — дотошно перечислила Жанна. — Это славные страницы.

— За которые мы и выпьем! — мудро заключила баронесса. — Только мне страшно хочется опробовать именно те бокалы, что подарил новобрачной господин виконт… Мы же выпьем из них?

Жаккетта, не подозревая, что ее имуществом распоряжаются направо и налево, носилась по Аквитанскому отелю, пытаясь решить тысячу дел: сообразить, какой еды и сколько нужно взять с собой (получалось, отдельную телегу), какую утварь, какую одежду для госпожи, для Масрура (а вдруг замерзнет?), да и для себя тоже.

Мужчины решали вопрос с оружием.

Тут подоспела Жанна, которая объявила, что отъезд сдвигается, сначала нужно проводить госпожу Шатонуар. Весть была радостная и всех привела в чудесное расположение духа.

— Я лично засвидетельствую госпоже баронессе свое почтение, — заверил Жанну рыжий пират. — И сообщу ей, какая для меня выпала честь сопровождать в путешествии от Нанта до Ренна даму, лично приглашенную Анной де Боже на королевскую свадьбу!

Жанна погрозила ему пальцем — и рассказала о задумке баронессы с сундуком.

— Пусть забирает, — обрадовался рыжий пират. — Мы не обеднеем, а хранить у себя собственность виконта лично у меня нет ни малейшего желания!

— Но какой будет скандал в обществе, если третий сундук откроют… — заметила Жанна.

— Кто? Ключ у вас. Баронесса будет искать встречи с виконтом, чтобы был повод продолжить знакомство. А виконт, если не дурак, сообразит, что нет смысла вскрывать сундук, чтобы полюбоваться черепами.

— Но ведь он безумец!

— Как мы уже поняли, безумец, но весьма избирательно, — уточнил рыжий. — И не идиот. Пусть черепа покатаются в новеньком экипаже баронессы. И знаете что, передайте ей, мы с Жаккеттой так благодарны за неоценимую помощь, что…

— Какую? — удивилась Жанна.

— Баронесса сама придумает, за какую, — объяснил рыжий, — ну так вот, и в благодарность за неоценимую помощь просим принять в дар и ту посуду, что дерзко привез нам виконт в качестве свадебного дара.

— Всю? — ахнула Жанна.

— Всю! — махнул по-королевски рыжий пират. — Вы что думаете, я потерплю, чтобы эти штуки маячили у меня перед глазами? Тоже мне, серебро с господского плеча отстегнул, поразил просто до глубины души, ага. Попадете на Джербу, я вас из золотых кубков угощу, отделанных драгоценными каменьями. Такие вашему виконту даже и не снились. Стариннейшая работа, древний клад. Ни королю с таких не стыдно есть, ни папе римскому.

— Я передам госпоже де Шатонуар ваши слова, — неуверенно сказала Жанна.

Попадать на Джербу ей не особенно хотелось.

— Если баронесса вдруг начнет скромничать, скажите, что я понимаю ее сомнения — лишний груз в дальней дороге в тягость. Пусть выберет себе самое понравившееся, а остальное подождет ее тут, тщательно упрятанное в сундук, который она сможет забрать в любое удобное для нее время.

— На госпожу де Шатонуар прямо золотой дождь благодеяний пролился, — заметила Жанна.

— Так ведь и есть за что, — ухмыльнулся рыжий и поспешил в конюшню, где Ришар с Жераром обсуждали, какие веревки и какой длины лучше всего взять.

Жанна поднялась к госпоже де Шатонуар и передала все, что просили.

Баронесса очень растрогалась, узнав о словах рыжего пирата и о его предложении забрать серебряные кубки.

— Я сразу разглядела в этом молодом человеке великое будущее, — важно сообщила она. — Конечно же, я возьму весь набор, зачем его дробить. Мне совершенно не трудно. Тем более что с ним, с отдельным сундуком, мой багаж будет еще солиднее.

Утром отъезд баронессы де Шатонуар превратился в небольшой праздник для обитателей Аквитанского отеля.

Баронесса отбыла в светлую даль, даже не подозревая, что увозит с собой два черных, разукрашенных узорами черепа из сатанинской коллекции виконта де Шатолу.

Через некоторое время от Аквитанского отеля отъехал уже другой экипаж, провожаемый куда менее радостно.

Внутри сидели Жанна, Жаккетта и Масрур. Ришар правил лошадьми, Жерар с рыжим пиратом ехали верхом. Их отъезд удивления у соседей не вызвал: после изнурительной осады Ренна всякий, кто мог, подавался в более хлебные места.

Жаккетта смотрела в окно. Совсем недавно вокруг правила золотая осень, царственная и величавая, и такая же яркая, как грива пирата. А теперь зима вступила в свои права, настало самое темное и унылое время года.

Когда они бежали из Шатолу — весь мир расстилался у их ног, все дороги были им открыты. А теперь надо вернуться добровольно в черный, застывший среди лесного моря замок. Туда, где безумие его хозяина крепнет, набирает силу, не сдерживаемое ничем и никем.

Жаккетта с тревогой поглядывала на Жанну — она постаралась проследить, чтобы госпожа была одета в самое теплое платье, укутана покрывалами, накрыта плащом — и все равно, чем дальше оставался Аквитанский отель, чем ближе был Волчий замок, тем бледнее становилось лицо госпожи.

— Я не боюсь, — шепнула Жанна, заметив тревожный взгляд Жаккетты. — Я не за себя боюсь…

— Я буду рядом, — подал голос Масрур, старательно выговаривая слова. — А пока я буду рядом, с головы молодого господина волос не упадет.

— Масрур не даст в обиду, — объяснила Жаккетта. — Знаете, какой он сильный и ловкий!

— Знаю, — шепнула Жанна. — Я не боюсь…

«Я не должна бояться, — твердила она себе. — Я не должна бояться. Я должна победить страх перед виконтом. Не боится же Жаккетта. И я тоже не боюсь».

Жанна ехала и удивлялась сама себе:

«Я давным-давно могла бы присоединиться к герцогине Анне, готовить сейчас вместе с другими дамами ее наряды к свадьбе, присматриваться к французскому двору. А я трясусь по мерзкой дороге в самое противное время года, чтобы добровольно вернуться в страшный замок, из которого чудом выбралась.

Чтобы вернуть — кого? Арабскую даму, торгующую девицами, которая удачно продала мою служанку — дороже, чем продали меня, — в гарем… Да за такое, если подумать, ее не спасать надо, а наоборот, упрятать еще дальше.

Узнала бы баронесса де Шатонуар — долго бы веселилась.

Но с другой стороны, баронесса сейчас по такой же дороге, в такое же время года едет одна, никому, в сущности, не нужная. Даже если госпожа де Боже скажет ей на празднествах несколько любезностей, как хорошо выполнившей свою задачу шпионке, которую нужно поощрить, — разве это так уж важно? Покрасоваться чужим добром перед чужими людьми… Не так уж это и интересно, если задуматься.

Да и сама свадьба. Юную герцогиню Анну вынудили на этот брак, она пойдет к алтарю, а вслед ей понесутся тихие проклятия со всех сторон. Ей, которая ни в чем не виновата, кроме того, что она наследница герцогства. В замке Блуа сейчас другая маленькая девочка в одночасье превратилась из королевской невесты в ценную заложницу… Для Франции они не люди, они земли. Союз с Бретанью важнее союза с Австрией. Брачный союз. Но разве станет от этого у отвергнутой девочки, которую с трех лет тщательно готовили во французские королевы, боль меньше? Станет ли легче нанесенное ей оскорбление? Ведь когда подпишут все-все бумаги, обговорят все-все условия, признают или, наоборот, отберут права и привилегии — ведь настанет время, когда в брачном союзе жить придется людям. Это все очень непросто…

А я еду в Волчий замок, потому что туда рвется мой муж. За которого я вышла, потому что у меня дыхание перехватывает, когда он рядом.

Он подружился с рыжим пиратом и считает своим долгом, невзирая на опасности, ему помочь.

А рыжий пират едет спасать госпожу Фатиму, потому что для его жены эта толстая хитрая особа и ее смешной евнух стали друзьями, которых нельзя бросить в беде. И кроме него, никто не сможет это сделать.

И я, в отличие от госпожи де Шатонуар, не одна. Мы все вместе. У нас есть Аквитанский отель, где нас ждут.

Мы немного похожи на бродячих актеров, такая же разношерстная компания. Но мне ведь было так хорошо в их фургончике. И здесь мне хорошо.

Я не боюсь Волчьего замка, я не буду бояться».

Рассуждения были нехитрыми, но Жанне они очень помогли. Понемногу ледяной ужас отпустил, она согрелась под покрывалами.

Жаккетта сидела рядом, спокойная и деловитая. Лишь улыбалась время от времени чему-то своему.

Жанна успокоилась. А когда успокоилась — не вытерпела и спросила Жаккетту:

— Чему улыбаешься?

— Госпожа Фатима, ну, перед тем как ее похитили, сказала, что я танцую почти так же хорошо, как настоящая альмея.

— Это ты-то? — фыркнула ехидно Жанна, понятия не имея, что такое «альмея». — Ну-ну.

«Госпожа оправилась от тревог, — сделала вывод и обрадовалась Жаккетта. — Вот и хорошо, вот и славно».

Ехать старались быстро, насколько позволяли лошади и дороги.

После дня пути остановились на ночлег. И, ожидая ужина, устроили военный совет.

— Меня волнует не столько то, как мы попадем в замок, — начал пират, — сколько то, как мы оттуда уберемся. Я такие вещи предпочитаю заранее продумывать.

— А может быть, на месте решим? — предложил неуверенно Жерар. — Сейчас-то чего гадать.

Внезапно страстно заговорил по-арабски Масрур.

Рыжий пират внимательно слушал лысого евнуха.

— Что он сказал? — не утерпела первой Жаккетта.

— Хм, Масрур предлагает интересное решение, не знаю только… В общем, он предлагает проникнуть в замок, забрать госпожу Фатиму, а его оставить, чтобы какое-то время никто не заподозрил похищения. Это поможет нам оторваться от погони.

— А если виконт в это время появится у госпожи Фатимы в темнице?! — ужаснулась Жаккетта.

Масрур хищно и мечтательно улыбнулся. И что-то сказал, чуть ли не облизываясь.

— Если вкратце, — перевел рыжий, — то Масрур говорит, что это будут последние минуты жизни хозяина Волчьего замка. И смерть его будет воистину восточной.

Жаккетта вспомнила, как темной триполитанской ночью летел, вращаясь, страшный нож Масрура, как всхлипнул человек у стены, как свалился мертвым на землю, — и пожалела, что вспомнила.

— Ты же захватила свое белое покрывало? — уточнил рыжий пират.

— А как же, — подтвердила Жаккетта. — Конечно, оно со мной.

Масрур опять что-то сказал.

— Он говорит, чтобы мы не волновались. Если он будет знать, что госпожа в безопасности, он выберется даже из преисподней, а как он расчистит себе дорогу, нам лучше не знать, потому что это его дело. Это слова Масрура.

Евнух кивнул и сказал:

— Да.

Подоспел ужин.

Постояльцев, кроме них, в гостинице не было, поэтому все с удобствами расположились у очага.

Рыжий завел неспешный разговор с хозяином о том о сем. Жаккетта следила, чтобы печальный Масрур поел как следует.

Жанна вдруг поняла, что рядом нет ни баронессы, ни Волчьего Солнышка и нет нужды скрывать их отношения с Жераром. Можно сидеть рядом так близко, как хочется. А по окончании трапезы можно прижаться к нему и, не участвуя в общем разговоре, смотреть лениво в огонь, то ли в полудреме, то ли в истоме. Аквитанский отель позади, замок Шатолу впереди, а между ними здесь, прямо сейчас — счастье, такое огромное, каким оно не было даже тогда, когда они с Жераром, уже обвенчанные, возвращались в Ренн. Жерар осторожно, стараясь, чтобы никто не заметил, гладил ее золотые волосы. От этого Жанне было вдвойне приятно, она чувствовала себя кошкой у камина.

И впереди целая вечность до утра. Пусть дует ледяной ветер за окном, обрывая с деревьев последние остатки листвы, пусть стынет на скале черный безмолвный замок, куда они возвращаются. Все это там, в темноте за стеной. А здесь огонь весело скачет по поленьям, и хозяин божился, что простыни у него наисвежайшие, каких нет и у короля.

Жанна накрыла своей ладонью руку Жерара. В который раз удивилась, какой он теплый, просто горячий. И как же она по нему соскучилась…

— Доброй ночи, — попрощался со всеми Жерар.

Крепко держа Жанну за ладонь, словно боясь выпустить, довел ее до комнаты. И лишь только закрылась дверь, прижал к себе, уткнулся лицом в волосы, жадно вдыхая их аромат.

— Я в Ренне эту старую жабу, из-за которой мне приходилось на конюшне ночевать, готов был придушить, — глухо сказал он. — Ты мне снилась каждую ночь.

— Ты этого не говорил вчера, — слабо запротестовала Жанна.

— А когда было говорить? — резонно возразил Жерар, подхватил ее и понес на постель. — Сплошные сборы в дорогу.

В комнате было прохладно, особенно когда платье оказалось на полу, и рубашка тоже. И хваленые простыни, что лучше королевских, были прохладными, не согретыми глиняной грелкой. Жанна льнула к Жерару, постепенно согреваясь, разгорячаясь. Гладила его плечи, спину. Терлась щекой о колючий подбородок, о твердую скулу. Жерар накрывал своими губами ее губы, ловил ее дыхание, отдавал свое, снова ловил, проникал все глубже, чтобы овладеть ею всею.

За окном была темнота. Петухи еще молчали. В темной комнате прерывистое дыхание двоих постепенно стало спокойным и размеренным.

— Почему так повелось, что лучшие ночи у нас — в гостиницах? — жалобно спросила Жанна.

— Потому что там нам никто не мешает, как дома, — мудро сказал Жерар и умиротворенно уснул.

Следующее утро было ясным, но морозным. К полудню решили остановиться на привал у реки. Развести там костер, согреть еды.

— Я предлагаю объехать Этревиль, — сказал рыжий пират. — Ни к чему нам там снова светиться. Хозяин мне порассказал всяких ужасов, Волчье Солнышко, говорят, лютует, совсем всех замучил. Надо определиться, где мы оставим экипаж.

— Мы же через брод обратно в замок пойдем? — уточнил Жерар. — Надо бы недалеко от брода его и держать.

— А как, кстати, ваши молодцы из замка к девочкам в бордель выбираются? Я что-то не верю, что они так же, как мы, со стены по веревкам спускаются, — заинтересовался рыжий пират.

— Конечно, нет, — фыркнул Жерар. — Подземный ход там хороший, прямо с конями выходят. Только запоры крепкие. В Шатолу несколько тайных ходов, этот — специально был сделан на случай конных вылазок. Он выходит не в цитадель, а туда, где коровник, свинарник, конюшни и все такое.

— Ну что же, наличие тайного хода нам на руку, — подтвердил рыжий пират.

— А почему мы тогда им не воспользовались, когда бежали из Шатолу? — тут же встряла Жаккетта.

— А кто бы мне ключ дал? — ответил вопросом на вопрос Жерар. — Потому и не воспользовались.

— Главное для нас — сейчас его задействовать. Вот это будет дело, — сказал рыжий пират.

— А как?

— А надо подумать как. Сейчас же мы полным ходом едем к Этревилю, но остановимся в каком-нибудь пригородном местечке. Где-нибудь неподалеку. Ришар, ты сможешь изобразить какую-нибудь поломку экипажа, чтобы наши дамы могли несколько дней с полным удобством нас ждать?

— Сделаем, — солидно сказал Ришар.

— А я хочу с вами, — тут же сказала Жаккетта.

— Мне кажется, маленькая, не стоит, — мягко заметил рыжий пират. — Я не хочу, чтобы ты снова побывала в Шатолу. Давай уж мы как-нибудь сами, а вы с госпожой Жанной нас подождете.

Жаккетта прикинула все за и против и нехотя сказала:

— Ладно, уговорили…

Ведь иногда не мешать людям делать дело — и есть самая главная, неоценимая помощь.

Ришар сделал все, что обещал: экипаж сломался ровно там, где понадобилось. И путешествующая с камеристкой знатная дама была вынуждена остановиться, не доезжая до городка.

— Такая досада, такая досада! — разливался соловьем рыжий пират перед приютившим их владельцем кабачка. — Но, увы, ничего не поделаешь.

Оставив Жанну и Жаккетту с Ришаром, рыжий пират отправился с Жераром и Масруром в Этревиль, сказав напоследок жене:

— Маленькая, я в бордель. Надеюсь, ты не против?

— Даже не надейся, — фыркнула Жаккетта. — Поосторожней там.

— Я буду изо всех сил оберегать свою девственность и добродетель, — пообещал рыжий пират. — Не бойся.

— А если там нападут на Жерара? — поинтересовалась Жаккетта. — А?

— Жерара с Масруром в такое злачное место я не пущу, еще чего, — заявил рыжий пират. — Пусть даже и не думают по борделям шляться.

— Белое покрывало не забыл? — уточнила Жаккетта на всякий случай.

— Со мной, — подтвердил рыжий.

И они расстались.

Толстый Масрур довольно ловко сидел в седле. Его знаменитого ножа видно не было, и вид у евнуха был самый мирный и добродушный.

Троица довольно быстро достигла городка.

Пират повел своих спутников прямо в тот домик, что снял в прошлый раз.

— Надо же, как удачно все получилось, — заметил он. — Эти скряги тогда взяли с меня плату вперед до Рождества. Мол, либо так, либо никак, чувствовали, волки, что дом нужен позарез. Куда было деваться — я заплатил. Так что теперь мы там законные жильцы.

Жерар знал название самого любимого молодцами из Шатолу публичного дома, так что найти его рыжему пирату не составило никакого труда.

В борделе дым стоял коромыслом. Удача была на стороне рыжего пирата: люди виконта как раз кутили там с шиком и размахом.

Рыжий пират не нырнул в этот омут разврата наобум, наоборот. Для начала он огляделся и спокойно вернулся к Жерару и Масруру, где коротко обрисовал тех, кто сейчас в борделе.

— Ага, — прикинул Жерар. — Десятник Дедье, похоже, там. Он их привел, он там главный. Ему скидку хорошую делают, как ценному клиенту…

— Он-то нам и нужен, — подтвердил рыжий. — Все понятно. Ждите меня.

Вернувшись в бордель, рыжий провел сложные переговоры с хозяйкой заведения, суть которых сводилась к странной, можно сказать, удивительной просьбе: подать гуляющим там кавалерам не того дешевого пойла, что они могут себе позволить, а другого, лучшего крепленого вина, что есть в заведении. За счет просителя.

— А потом вы их, голубчиков, прирежете, а мне на плаху идти, — докончила сообразительная хозяйка.

— Вы меня, госпожа Перетта, прямо обижаете, — взял и обиделся рыжий пират. — Я что же, по-вашему, душегуб какой?

— Ага, — сказала добродетельная женщина, которая исповедоваться рисковала лишь святому отцу, бывшему постоянным посетителем ее заведения. — Выпивку за свой счет ставит только законченный душегуб.

— И все же вы не правы, — ослепительно улыбнулся рыжий пират. — Поверьте, к вашему заведению у ребят не будет никаких претензий. Меня лишь послали за господином Дедье, — а вы же знаете, пока хмель его с ног не свалит, увести его домой решительно невозможно. Вот мне и надо, чтобы он побыстрее упился. А ребята пусть хоть разок попробуют то, что им не по карману, порадуются. Ведь если я доставлю господина Дедье в замок — решится вопрос о моем повышении. Я же не предлагаю вам подать им каких-нибудь помоев, куда я дурману намешал. Я просто плачу за лучшую выпивку в вашем доме — для всех. И забираю перебравшего господина Дедье. Остальные — не маленькие, сами дорогу отыщут. Думайте.

Госпожа Перетта была женщина опытная. Она прикинула и так, и так. Деньги в руки плыли хорошие, а что там произойдет за стенами заведения — не ее дело. Главное, чтобы у нее здесь было тихо. Да и девочки отдохнут, эти ж варнаки из Шатолу налетают, как сарацины, словно их там в темницах держат. А платят скупо, много с них стянуть сложно. Вот пусть и отдуваются. А ее дело — сторона: перепутала вино, ежели что. Себе в убыток, горе-горе.

— Хорошо. Деньги, — согласилась хозяйка борделя.

— Прошу, — рыжий выложил деньги на стол. — Пересчитайте.

Госпожа Перетта тщательно проверила каждую монетку.

— Я пока во двор спущусь, — сказал рыжий. — Прикажу, чтобы лошадь господина Дедье приготовили.

— Опять как куль муки повезете? — хихикнула госпожа Перетта. — Один грех с этими мужиками, ни в чем меры не знают!

— Бывает, — подтвердил рыжий и ушел.

Была уже глухая ночь, когда освободившаяся девица сообщила хозяйке, что клиент готов. Ловить с него больше нечего. Госпожа Перетта послала за рыжим и лично, черным ходом, минуя общий зал, довела его до комнатушки, где храпел умиротворенный десятник.

— Забирайте. Я вас не видела, и вы меня тоже. А этот по нужде вышел, только его и видели.

— Разумеется, — положил ей в руку еще несколько монет рыжий пират. — И уж поверьте, когда я займу место господина Дедье, вино у вас я буду заказывать самое наилучшее.

Госпожа Перетта, скрестив руки на пышной груди, усмехнулась, уверившись, что живым десятнику до замка не добраться.

Рыжий спокойно, хоть и не без труда, спустил храпящего (а может, и хрипящего) господина Дедье вниз. Перекинул его через седло — и повел лошадь прочь со двора.

И бордель, и снятый дом были в бедном районе, примыкающем к городской стене. Соответственно, там было тесно, темно и грязно. И если уж человек выбирался на улицу ночью — значит, он знал, на что шел. Поэтому улочки были безлюдны.

— Вот он, красавец, — сказал рыжий пират, добравшись до своих.

Жерар во дворе занимался лошадьми. Масрур в доме поддерживал огонь в очаге и готовил попутно горячую похлебку.

Осмотрев при свете факела привезенного человека, Жерар подтвердил:

— Точно, Дедье. Скоро рассветет, пора ехать. Надо успеть до того, как господин десятник очухается.

— Я нашел на нем какие-то ключи, — сказал рыжий. — Больше в номере ничего не было. Они?

— Очень похожи. Раз других нет, будем считать, что эти, — разумно сказал Жерар.

— Кушать идите, — спустился к ним Масрур.

— Сейчас, — пообещал пират. — Только кавалера с лошади снимем.

— Это кто?

— Наш волшебный ключ к замку, — объяснил рыжий пират.

— А он доедет вот так? — засомневался Жерар. — Не утопим его на переправе?

— Как-нибудь довезем, — без особой уверенности в голосе сказал рыжий.

Подкрепившись похлебкой Масрура, они стали собираться в путь.

— Посадите этого господина ко мне, — предложил Масрур по-арабски. — Лошадь крепкая, выдержит.

— А как ты его удержишь? — спросил по-арабски же рыжий пират. — Он сейчас и правда как мешок муки.

— Если привяжете — выдержу.

— Давай попробуем.

В результате, сам того не ведая, в дымину пьяный десятник Дедье сидел на лошади позади толстого евнуха, крепко обнимая его связанными руками, и заливисто храпел, уютно положив голову Масруру на плечо.

— Ты такая сладкая, моя малышка, — гнусаво бормотал он во сне, — только не трясись так.

— Вылитые тамплиеры, — умилился рыжий пират.

На улицах было еще пусто, в городские ворота только втягивались первые повозки, спешащие на рынок. Подмораживало, белые облачка пара вырывались и у людей, и у лошадей.

Выбравшись за город, рыжий пират, Жерар и Масрур с десятником (ведя лошадь последнего запасной) прямой дорогой направились к тайному речному броду. Осенние дожди прошли, и вода спала, поэтому перебрались через брод значительно проще, чем в прошлый раз.

Жерар, не желая наткнуться на охоту виконта, чутко вслушивался — не раздадутся ли голоса гончих.

Рыжему пирату дорога в Шатолу показалась куда короче, чем тогда из замка, в ночь побега. Может, уже была знакома, а может быть, из-за того, что ехали налегке, без женщин.

Вот показался утес, темно-серые мрачные стены Шатолу.

— Давай мы с Масруром пойдем, а ты нас подождешь снаружи, — осторожно предложил Жерару рыжий пират на последнем привале.

— Нет, я с вами, — упрямо сказал Жерар. — Я не боюсь, а без меня вы времени потеряете больше.

— Я же помню расположение покоев, — хмыкнул рыжий. — Если виконт где и держит госпожу Фатиму, так в «Малой Ливии».

— Мы на месте посмотрим, — настойчиво гнул свою линию Жерар. — Сейчас надо найти вход в подземный проход. Он хитро в овраге скрыт.

— Хорошо, — не стал настаивать рыжий пират. — Ну что, по коням? Масрур, ты как?

— Этот пьяный господин мне все ухо искусал со своими нежностями, — недовольно вздохнул толстый евнух. — И шею обслюнявил.

— Уже недолго осталось, — попросил рыжий пират.

— Я знаю, — спокойно подтвердил Масрур. — Я готов. Все в руках Аллаха.

— Сейчас мы угостим его на дорожку, и ему будет хорошо, — пообещал рыжий, доставая фляжку. — Господин десятник у нас тоже молодец, хоть и пристает к Масруру.

К подземному ходу они вышли без особых сложностей. Проехать по нему верхом было, конечно, невозможно, — но провести лошадь в поводу — вполне. Когда проникли в узкую расщелину, за ней оказалась пещера.

— Я правильно думаю, что уйти в случае чего через главный вход нам все равно не удастся? — сказал вслух пират, когда они попали в пещерку. — Лошадей здесь оставим?

— Здесь, — подтвердил Жерар. — Сейчас фонарь найду. Без фонаря тут сложно идти.

Фонарь стоял, заботливо укрытый в углублении.

Запалив огонь, Жерар пошел по подземному ходу первым. За ним рыжий пират вел лошадь, на которой мешком лежал десятник, а замыкал шествие сосредоточенный Масрур.

Закрыты были лишь первые со стороны замка ворота, на остальных запоры были сняты, створки распахнуты и подперты.

— Мирное время, расслабились, — хмыкнул рыжий пират. — Совсем распоясались.

Перед запертыми створками Жерар поставил фонарь, осторожно повернул ключ десятника. Створки мягко разошлись — и совершенно спокойно рыжий пират, Жерар, Масрур и пьяный господин Дедье оказались на территории Волчьего замка.

Перейдя некую невидимую грань, отделяющую замок от остальной земли, Жерар остановился и долго вслушивался. Рыжий пират не торопил его.

— Пока вроде бы все спокойно, — сказал Жерар. — Мы сейчас выйдем у коровника. Там сенный сарай рядом, можно укрыться. Время утренней дойки прошло, и это очень хорошо.

— Спрячь ключи где-нибудь тут, — попросил его рыжий пират. — Так нам всем спокойнее будет. Ворота не закрывай. Десятника сгрузим в сено, пусть отдыхает.

— Я сначала все-таки посмотрю, — решил Жерар. — Ждите меня здесь.

Он осторожно выглянул наружу, помедлил и вернулся:

— Тихо, — и загасил фонарь.

— Не надо, — попросил рыжий. — Зажги заново. Пусть ждет нас в полной боевой готовности.

Жерар снова запалил огонь, поставил фонарь около первых ворот, укрыв за створкой так, чтобы света не было видно.

Когда они выбрались из подземного хода, погода испортилась. Темная мрачная туча нависла над Шатолу.

— Как бы снега не было, — пробормотал рыжий. — Не вовремя.

Кругом было тихо, безлюдно. Странно.

До них донесся унылый звук колоколов замковой церквушки.

— Похоже, все на мессе, — сказал Жерар. — Это удачно…

— Хвала Аллаху, — подтвердил Масрур.

— Раньше такими набожными не были, — заметил задумчиво Жерар.

Они устроили десятника Дедье в стогу, дополнительно дав ему глотнуть из фляжки. Привязали рядышком лошадь, совсем не возражавшую против соседства с сеном.

— Если с нижнего двора ушли на высокий, значит, мост точно опущен, — объяснил Жерар. — Но у меня ощущение, что людей в замке вообще поубавилось. С чего бы это?

— С чего бы не было, нам это только на руку, — сообщил рыжий пират. — Идем, не задерживаемся. Я там хорошее окно знаю, створки выдавить — нечего делать.

Они быстро миновали подвесной мост, соединявший две части Шатолу, очутились около здания-фибулы, — и здесь командование полностью взял на себя рыжий пират, немало полазивший в прошлый раз по карнизам дворца виконта. Больше всего рыжего волновало, сможет ли толстый евнух пройти по узкому карнизу. Но к изумлению и пирата, и Жерара, Масрур вполне мог утереть нос им обоим, держался он на стене, как приклеенный.

Они добрались до комнаты, в которую поселил виконт Жаккетту, отжали створку, просочились вовнутрь. Там было пусто и холодно. Очаг давно не топился, сиротливо висело одеяло на дверном проеме.

Перешли в комнату Жанны — та выглядела более жилой. Масрур, словно гончая, прополз по коврам, проверяя каждый клочок. И уверенно заявил по-арабски:

— Пахнет благовониями госпожи.

— Странно все это, — невозмутимо заметил рыжий пират. — Пусто тут как-то… Пойдем в покои хозяина, может, что поймем.

Длинной анфиладой они пошли к главному залу. Вокруг по-прежнему было безлюдно.

— Мерещится ли мне со страху или просто всякая чушь в голову лезет, — сказал рыжий пират Жерару, — но такое ощущение, что все живое в округе избегает теперь «Малой Ливии», как зачумленной.

— Да, похоже, — подтвердил Жерар.

— Иди-ка ты в арьергарде, а мы в авангарде, — попросил его рыжий. — Я страсть как не люблю нападений со спины, прикрой, ладно?

Масрур шагал по коврам мягко-мягко, как тигр.

Рыжий пират первым заглянул в главный зал, тот самый, с балдахином:

— Собственно говоря, понятно, почему все кинулись замаливать грехи. Тут пусто.

Они вошли в зал.

Парчовый балдахин по-прежнему висел над возвышением. Но вместо восточных, расшитых золотом подушек на помосте, накрытом роскошным персидским ковром, стояло грубое черное кресло с высокой спинкой.

Путь к креслу преграждали воткнутые в возвышение старинные мечи и копья, явно из фамильной коллекции хозяина. Десять штук.

И на каждую рукоять и древко были насажены черные, расписанные узорами черепа. Тоже из коллекции виконта.

Убедившись, что «Малая Ливия» безлюдна и у обитателей замка действительно прорезалось небывалое молитвенное рвение, рыжий пират преспокойненько уселся на трон хозяина Шатолу и начал считать:

— Один разбился вдребезги о камни Аквитанского отеля. Два уехали в сундуке баронессы. Десять — здесь.

— Тринадцать черепов, — задумчиво заметил Жерар, осматривающий из окна замок. — Хозяин если за что берется, так всегда с размахом. Здесь сатанизмом пахнет, тринадцать как раз подходит.

— Черепа я вижу, — согласился рыжий пират. — А виконта не вижу. А где он?

— Черт его знает! — буркнул расстроенный Жерар.

— Давайте вернемся в коровник, — предложил рыжий пират. — И подумаем там, поблизости от выхода, над этой загадкой. Memento mori, конечно, впечатляет, но пора и честь знать.

Он обошел все черепа, осмотрел:

— Это мужской, а это женский, это снова мужской… На могильный склеп похоже. Пойдемте отсюда.

Они вернулись в комнату Жаккетты, выбрались наружу и покинули верхний двор Шатолу.

— То-то ребята в борделе гуляли, словно из преисподней выбрались, — заметил рыжий пират. — Тут, конечно, начнешь глушить пойло кружками или молиться до умопомрачения. И где он раздобыл столько мертвых голов?..

Когда они добрались до стога сена, где отдыхал десятник Дедье, то обнаружили, что он умудрился приподняться и обводит мутным взором окрестности:

— Хде я?

— Дома, дорогой господин Дедье, дома, — промурлыкал рыжий пират.

— П-почему эт-та?! — возмутился десятник. — Требую назад! Хозяин отпустил — чего это обратно дома?! Хочу в бордель! Там де-е-евочки…

— Хорошо, хорошо, — убедительно сказал рыжий. — Доставим. А где хозяин-то?

— Ккак хде? — покачиваясь, удивился десятник. Он сел и поднял палец вверх: — На кко-ко-ко-королевской свадьбе, вот хде! Прислали, позвали, в-о-о-о-о-о-о-т! Ой, голова болит…

— А поправьтесь, господин десятник, — рыжий пират протянул заветную фляжку, — полечите голову. А свадьба где?

— Снача-ла ты отпей! — недоверчиво сказал десятник. — Пей, я сказал!

— Как скажете, — рыжий пират отхлебнул из горла фляжки. — Прошу.

Десятник Дедье успокоился, отобрал фляжку и начал булькать. Затем уронил ее и захохотал:

— В з-замке Ланже, тс-тс-тс-тс, с-с-с-с-с-с! — и затряс пальцем. — Ссстрашная тайна! Хозяин домой — а его уж ждут, поехали, говорят, король без тебя никак не женится, молодой еще. Вот он и понесся, то есть отбыл, отбыл наш господин, доброго ему здоровьичка!

— А баба с ним?

— Эт-та которая поперек себя шире? — расплылся до ушей счастливый десятник. — Откормлена — ух! Ух! Ух-ух-ух!

Рыжий пират снова сунул ему фляжку с остатками вина, чтобы остановить уханье.

Десятник выпил и сказал:

— Баба с ним. А более я вам ничего не скажу, потому как вы враги!

Снова упал в сено и захрапел.

— Какие же мы враги, господин Дедье, — вздохнул рыжий пират, высвобождая флягу из рук десятника. — Мы ваши лучшие друзья, кто же еще кроме друзей вас обратно уволочет…

— Мы его обратно повезем? — не поверил Жерар. — Зачем?

— Зачем-зачем. А зачем человеку праздник портить? Все, что нужно, узнали. Вернем его в бордель — пусть он думает, что ему все приснилось. Вот только один вопросик меня мучает — в то, что виконт уехал, я верю. Но точно ли он забрал с собой госпожу Фатиму? Не спустил ее в какое-нибудь тюремное узилище?

— Это мы сейчас узнаем, — пообещал Жерар. — Тюрьма здесь, на нижнем дворе, в старом донжоне. Но я верю десятнику — господин виконт еще не наигрался, чтобы так просто свою узницу оставить. Слишком быстро его вызвали. Ждите меня здесь, я быстро проверю.

Он исчез.

Масрур молча двинулся за ним — чтобы подстраховать. Рыжий пират готовил лошадь десятника к обратному путешествию. Обращаясь не то к десятнику, не то к самому себе, он сказал:

— Похоже, служат длинную мессу по избавлению Шатолу от бедствий, я ведь прав, мой пьяный друг?..

— Аха, — неожиданно отозвался из сена десятник. — Ее, рродимую. Достали уже. Ссскоро ангельские крылья у всех отрастут. Тоска…

Жерар с Масруром вернулись с хорошими новостями — тюрьма пуста, открыта настежь. Можно ехать.

Захрапевшего десятника заново взвалили на лошадь.

— Хорошо, что мы фонарь не погасили, — заметил рыжий пират. — Давайте побыстрее свалим из этой обители скорби. Они же не могут весь день в церкви отсиживаться.

— Могут, — мрачно сказал Жерар, первым скрываясь в тайном ходе, уходящем вниз вдоль крепостной стены.

Он дошел до ворот, поднял горящий фонарь, освещая путь идущим позади.

Десятник Дедье поехал обратно к девочкам.

Подземные ворота Шатолу закрылись.

— Даже и не знаю, радоваться или печалиться, — заметил Жерар, запирая их.

— Радоваться, конечно, — посоветовал рыжий пират. — Ты снова побывал в Шатолу и уходишь живым. Да тут отплясывать от радости нужно.

— А госпожа Фатима?

— Мы знаем, что виконт привез ее в замок. И с ней же уехал в замок Ланже. Это тоже хорошо. Просто великолепно, я бы сказал.

— Этому пьянице понравилась госпожа, — заметил по-арабски Масрур. — Госпожа всем нравится.

— Она его поразила, это точно, — ответил ему по-арабски рыжий пират. — Видимо, виконта тоже…

И, передав повод Масруру, чтобы тот вывел лошадь с десятником из подземного хода, рыжий пират тихо сказал на ухо Жерару:

— Жаккетта рассказывала, как виконт гонял их по коврам в порыве страсти. Не удивлюсь, если сейчас ему пришлось в свою очередь улепетывать от госпожи Фатимы…

— Я все слышу, — заметил Масрур.

И добавил:

— Госпожа и не такое может, слава Аллаху.

Впереди засиял выход — светлое пятно в темноте.

Опять была дорога через лес под низким небом. Снова брод.

Они ушли из города на рассвете, когда ворота только открывались, — и вернулись к закату.

Госпожа Перетта глазам своим не поверила, когда увидела, как господина Дедье, живого, хоть и слегка помятого, осыпанного сеном, заносят и складывают на то же самое место, с которого забрали ночью.

— Увы, дорогая госпожа Перетта, — снабдив свой грустный вздох монетой, объяснил рыжий пират, — накрылись мои мечты о повышении, как выяснилось, медным тазом.

— А чего так? — поинтересовалась сердобольная госпожа Перетта, пробуя монету на зуб.

— Видно, не судьба, — развел руками рыжий.

Госпожа Перетта, взвесив все, решила-таки стукнуть куда следует. Потому что по всем приметам выходило — не душегуб этот рыжий, ой не душегуб. А чего такого бояться? Такого надо сдать кому полагается — потому что она почтенная и добронравная горожанка и всегда стоит на страже порядка в родном городе.

Она послала мальчишку проследить, где квартирует рыжий пират, — и велела затем сразу же бежать в городскую стражу.

Но, к разочарованию госпожи Перетты, мальчишка лишь увидел, как к рыжему присоединились еще двое, толстый и тонкий, и вся троица без промедления покинула город, уехав прямо в ночь неизвестно куда.

Они были последними, выпущенными в этот день из Этревиля, и выполнить свой гражданский долг госпожа Перетта не успела.

— Я после Шатолу почему-то помыться хочу, — заметил Жерар, когда впереди засветились огоньки селения, где их ждали.

— А я после борделя, — мрачно отозвался рыжий пират.

— А я после пьяного господина, — неожиданно заметил Масрур. — И ухо бальзамом смазать надо, а то распухнет.

Жаккетта с Жанной коротали вторую бессонную ночь, когда застучали по улочке копыта и появились три всадника. Даже издалека было понятно, что госпожи Фатимы среди них нет. Но зато они вернулись.

— Как бордель? — спросила Жаккетта, целуя рыжего пирата, спрыгнувшего с коня.

— Великолепно, — отозвался рыжий, обнимая ее. — Я обаял тамошнюю хозяйку, она готова сделать мне постоянную скидку, как самому любимому клиенту.

— Ты был так неотразим?

— Спрашиваешь! Они рыдали, умоляя меня остаться.

— Хвастун!

— Я всего лишь стараюсь не врать, — обиделся рыжий. — Я смогу помыться после тех липких стен? Мы привезли важные новости, но рассказывать о них грязным я не хочу.

— Давай подкупим хозяина, тогда он, может быть, отопрет свою сидячую ванну, — предложила Жаккетта. — Он очень ею гордится и бережет пуще глаза. Горячая вода на очаге греется. Я тебе полью.

— Как хорошо вернуться домой, — сказал рыжий пират, целуя ее в макушку. — Не зря я на тебе женился, жена моя.

— Тебе нравится? — уточнила Жаккетта.

— Очень.

— Мне тоже.

К ним уже спешил хозяин, еще не подозревающий, что на его драгоценную ванну будет покушение.

Когда все трое, отмытые до блеска, сидели за праздничным ужином, рыжий пират рассказал о визите в Волчий замок.

— Видимо, после нашего турнира, закончившегося для него столь печально, господин виконт начал задумываться о бренности всего живого. И избрал себе в спутники мертвые головы, коими и украсил «Малую Ливию» с большим вкусом и фантазией.

— А кто-то говорил, — невинно заметила Жаккетта, глядя в сторону, — что, мол, спасать нас и не надо, достаточно подождать зимы и воспаление головы у Волчьего Cолнышка как рукой снимет. А оно вон как вышло: еще пуще разошелся. Значит, госпожа Фатима там была?

— Была. Только не в твоих, маленькая, покоях, а в тех, где держали госпожу Жанну. Масрур подтвердит.

Масрур кивнул, уплетая за обе щеки.

— Виконту, как я понимаю, не удалось отсидеться в своем милом замке, пока вся Франция празднует. Явно госпожа регентша выдернула его обратно, приказав явиться на королевскую свадьбу. Значит, и нам теперь туда дорога.

— Куда? — спросила Жанна, про себя гадая: «Шинон? Лош? Анжер? Сомюр?»

— Замок Ланже! — торжественно объявил рыжий пират. — Вполне логично, я думаю: все ж как-никак крепость на границе французских и бретонских земель, где же еще проводить свадьбу двух суверенов, как не там.

Жанна поняла, что настал ее звездный час, и, обращаясь к рыжему пирату, торжествующе заявила:

— А кто меня уверял, что общества в поездке не будет? А?! А ведь мне даже надеть нечего на королевскую свадьбу! Мне, придворной даме невесты!

— Сдаюсь, сдаюсь! — замахал руками рыжий пират. — Признаю свою вину и считаю себя поверженным. Не учел, сплоховал. Придется вам, госпожа Жанна, одолжить что-нибудь у баронессы де Шатонуар, уж она-то увезла в новых сундуках свои лучшие наряды!

Жанна кинула в него оловянной тарелкой, но пират ловко уклонился.

Жерар сначала встревожился, но быстро понял, что они всего лишь дурачатся, и успокоился.

И Жанна поняла, что ее муж засыпает прямо за столом.

— Не трогайте его, — попросил рыжий пират, — не будите. Мы сейчас доведем его до постели. Жерару пришлось тяжелее, чем кому-либо из нас, а он держался все это время. Там, в замке, действительно тяжко, все напуганы этими черепами. Кто в борделе испуг вином заливает, кто в церкви защиту ищет. Там — мерзко, вот все, что я скажу. Не хочу туда больше.

Сонного Жерара отвели на ложе. Жанна присела рядом, гладя его голову, плечи, руки. Страх, который заполнял ее прошлые ночь и день, пока беглый оруженосец виконта пробирался в Шатолу и обратно, понемногу отпускал. Она перебирала тонкими пальцами влажные после купания волосы Жерара, а перед глазами у нее стоял пронзительный осенний лес, золотой и пурпурный, синее, невозможно синее небо и шиповник выше человеческого роста…

Жерар жив и невредим, он снова с ней. Волчий замок не разлучил их.

Какое счастье!

Рыжий пират, Масрур, Ришар и Жаккетта остались за столом и после того, как Жерар с Жанной покинули их.

— Экипаж выдержит дорогу до замка Ланже? — спросил у Ришара рыжий пират.

— Должен, — солидно сказал Ришар. — Да жаль, что путешествие наше затягивается… В Аквитанском отеле будут волноваться.

— Мы пошлем весточку из Ланже, — пообещал рыжий пират. — Там с оказией будет полегче. Меня вот другое волнует: если в Шатолу была надежда решить дело тихо-мирно, без лишней огласки, то при королевском дворе сейчас людно. А нас мало, очень мало. Моих бы ребят с Джербы сюда…

— Мы на месте посмотрим, что и как, — сказала мудрая Жаккетта. — Сейчас-то чего гадать… Главное, чтобы этот изверг госпожу Фатиму еще куда-нибудь не увез. А то так и будем гоняться за ними по всей Европе.

— Я за госпожой Фатимой на край мира пойду, — пробурчал по-арабски Масрур. — А этот ифрит еще пожалеет, что на свет родился.

— Это точно, — подтвердил рыжий пират. — Ну что, ложимся спать? А то действительно не попасть бы нам в замок Ланже именно тогда, когда виконт оттуда уедет обратно в Шатолу. Вот потеха-то будет.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнула Жаккетта. — Не накаркай!

Они разошлись по постелям. Ришар отправился поближе к лошадям. Масрур решил спать прямо у очага, чтобы теплее.

— А мой очаг со мной, — сказал рыжий пират, обнимая Жаккетту.

— Это вулкан, — отозвался насмешливо Масрур по-арабски. — Не обожгись о нашу девочку.

— Это я вулкан, — ответил ему по-арабски рыжий пират. — Правда, не сегодня.

— Масрур знает, какие кушанья надо готовить, чтобы разбудить вовремя вулканы, о рыжий раис, — потянулся сладко евнух. — Нужна будет помощь — обращайся.

— Это непременно, — оставил за собой последнее слово пират.

— О чем вы с ним говорили? — полюбопытствовала Жаккетта, когда они остались одни.

— О вкусных кушаньях, — ответил чистую правду рыжий пират. — Масруру не хватает стряпни госпожи Фатимы. Они же тебя хорошо кормили?

— Не то слово, — вспомнилось приятное Жаккетте. — Одна кунафа чего стоила — до сих пор забыть не могу.

— Попроси Масрура, когда эта передряга закончится, он тебе ее приготовит.

— С орехами? — обрадовалась Жаккетта. — А где он их здесь возьмет?

— Купит на рынке, я думаю, в лавке пряностей, — обстоятельно объяснил рыжий пират. — А может быть, найдет им замену среди местных орехов, лещину например. Наверное, это тоже будет вкусно.

— Я спрошу… — с сомнением в голосе сказала Жаккетта. И добавила: — А тебе не жалко, что мы отвлекаем тебя от важных дел? Ведь теперь непонятно, сколько придется в этом замке Ланже пробыть?

— От важных дел невозможно отвлечь, они потому и важные, — усмехнулся рыжий пират. — А свои важные дела я сделал вовремя. И потом, возвращение госпожи Фатимы — это тоже важное дело для меня. Очень важное. Виконт мне, можно сказать, в лицо плюнул. Я ему этого так не оставлю, сама понимаешь. Я свои дела довожу до конца.

— Тогда хорошо, — успокоилась Жаккетта, прижимаясь к рыжему пирату. — Спокойной ночи.

Утро началось с того, что Жанна безжалостно подняла Жаккетту ни свет ни заря, прямо как в старые добрые времена.

Потому что одно дело мчаться во всякую болотистую глушь, а совсем другое ехать в замок, ставший сейчас королевской резиденцией! Жанна, конечно, лукавила, когда говорила рыжему пирату, что ей совершенно нечего надеть — кое-какие платья она взяла, а как же.

И теперь ей нужно было подготовить и надеть более подходящий дорожный наряд, а главное, сделать прическу — такую, с какой не стыдно высовывать голову из окошка экипажа, чтобы всякому встречному становилось понятно без слов: вот придворная дама вашей, между прочим, королевы, а это вам не баран чихнул!

Зевая в рукав, Жаккетта добросовестно выполняла желание госпожи показать всем, кто тут придворная дама, а кто так, непонятно кто.

— Знать бы, что так обернется, по-другому бы собралась… — ворчала Жанна. — А то и правда докачусь до того, что у госпожи де Шатонуар буду платья на выход просить.

— Что вы так убиваетесь, госпожа Жанна, — пробурчала Жаккетта. — Вы же все равно там самая красивая, как обычно, будете.

— Может быть, — не стала спорить с очевидной истиной Жанна. — Но подготовиться заранее как можно лучше — никогда не помешает!

— Мы уже в замке все сделаем, — убеждала ее Жаккетта. — На месте. И платья из сундука достанем, и плащ праздничный. Еще неизвестно, сколько мы в грязи проплюхаемся по здешним-то дорогам.

— Да как ты не понимаешь! — возмутилась Жанна. — Если я не буду ослепительна, нас и в замок-то не пустят, у меня же нет с собой ни грамот, ни пригласительного письма! Только если сразу будет ясно, что без меня герцогине, ой, королеве Анне никак — только тогда ворота откроются.

— Вы будете ослепительной, — пообещала Жаккетта.

Когда встали все остальные, Жанна уже была и причесана, и полностью готова тронуться в путь хоть сию секунду.

Особенно эти превращения поразили Жерара.

— Ты какая-то другая сразу, — заметил он. — Это теперь навсегда?

— Я не знаю, — честно сказала Жанна.

Она села, сжала ладонями виски, задумалась.

Начинается придворный водоворот, который быстро засасывает с головой…

— Нет, не навсегда, — твердо пообещала Жанна. — Но я готовлюсь к тому, что придется объяснять при въезде в Ланже, кто я и почему без приглашения.

— А как мы объясним, кто я? — грустно спросил Жерар.

— А мы удержимся от объяснений до подходящей оказии, — успокоила его Жанна. — Она обязательно будет.

Жерар улыбнулся, только улыбка все равно получилась печальной. У Жанны сердце сжалось.

— Мы справимся, — сказала она, целуя его. — Мы справимся.

Ехать бы без промедления, подальше от болот Шатолу, но пришел Ришар с печальной вестью, что что-то разладилось в экипаже и нужно обождать. Взяв для помощи Масрура, как самого неразговорчивого и, соответственно, не дающего полезных советов, Ришар удалился чинить поломку.

Рыжий пират увидел Жанну при параде и обрадовался:

— О-о! Вот сразу понятно, что такое придворная дама, — а меня представляйте, пожалуйста, как вашего дальнего бедного родственника, надеющегося сыскать благосклонность сильных мира сего.

— Каким это образом, интересно знать? — проворчала Жанна.

— О, примерно таким же, я думаю, как сыскал Жак Кер из Буржа, закадычный друг деда нашего короля.

— Это кто? — не удержалась Жаккетта.

— Ты не знаешь? — возмутился рыжий. — Жак Кер — три сердца и три раковины на щите — финансовый воротила и поклонник прекрасной Аньес Сорель.

— Ваши претензии мне понятны, — заявила холодно Жанна, войдя в образ придворной дамы, принимающей бедного просителя. — Но я бы с осторожностью пыталась занять место Жака Кера при короле — учитывая, как плохо он закончил.

— Он закончил ровно так же, как всякий человек с деньгами, слишком близко подошедший к правителю, — ехидно заметил рыжий пират. — А потом, вспомните его побег…

— Какой побег? — заныла Жаккетта. — Так нечестно!

Ее неожиданно поддержал Жерар, признавшись:

— Я тоже ничего не пойму! Кто этот человек, когда он жил? Почему плохо закончил?

— Отвечая на последний вопрос, могу сразу сказать, что Жак Кер завершил свою деятельность значительно успешнее, чем его коллеги при других королях, хоть братья Францези, хоть Ангерран де Мариньи.

— А это еще кто? — насторожилась Жаккетта, сообразив, что незнакомые фамилии успешно размножаются. — Они кончили еще хуже?

— Братья Францези, малышка, были люди отчаянные и проворачивали для Филиппа Красивого такие дела, на которые не всякий разбойник с большой дороги осмелится, — пояснил рыжий пират. — Они умудрялись выбивать налоги с ломбардских ростовщиков — а это, я скажу, без малого подвиг. И, не моргнув глазом, похитили для короля папу.

— Какого папу? — взмолилась Жаккетта. — Королевского?

— Римского! Бонифация Восьмого.

— Это неправда, — твердо сказала Жаккетта. — Не мог наш христианский король похитить Его Святейшество, вот. Он же тебе не сарацин какой-то!

— Наш христианский король считал, что это не настоящий папа, — утешил ее рыжий пират. — И чтобы сделать патрону приятное, флорентийские братья провернули это маленькое дельце. Только не удержались — и казну папы слегка почистили в свою пользу. Что и привело их на плаху, с конфискацией имущества в пользу, как ты понимаешь, короны.

— Раз они на святого отца руку подняли, туда им и дорога, — сказала благочестивая Жаккетта. — А этот, Мариньи, чего?

— А он, как ни странно, был при короле в это же время, что и братья Францези. Его даже называли регентом королевства, столько важных функций было сосредоточено в его руках. Но и он пережил братьев года на два или три, уже и не помню точно. Двенадцать лет ходил как по ниточке и оступился. Опала, казнь, конфискация. А Жак Кер, с которого мы начали, умер не на плахе, как его предшественники-финансисты. Его смерти может позавидовать любой воин. А ведь начал он с чеканки фальшивых монет на буржском монетном дворе, где и попался.

— То есть финансами короля управлял фальшивомонетчик? — поразился Жерар.

— Наверное, он раскаялся, — предположил рыжий пират. — Раз пойман с поличным.

— Но как он смог попасть в милость к королю? — не мог поверить Жерар. — Как?

— Начнем с того, что попал он в милость не к королю, а к дофину, объявленному на тот момент незаконнорожденным. В таких условиях, я думаю, выбирать не приходится, — жизнерадостно объяснил рыжий пират. — Каждый смышленый человек на счету. Тем более такой, который уже умеет пополнить казну новыми монетами, если надо. А тогда, видимо, было надо… Он стал полезным дофину Карлу, а тот, в свою очередь, доверил Керу не только свой гардероб, но и значительно более важные дела. А Кер, как истинный купец, тут же радушно открыл кредит нужным людям.

— И под папу стал подкапываться, как флорентийские братья? — уточнила сообразительная Жаккетта.

— Нет, Жак Кер папе помогал. И хорошо помогал — тот даже официально разрешил ему торговать на Востоке. И если задуматься, именно хорошие отношения со святым престолом и позволили Жаку Керу сложить голову не на плахе, а во время боевой операции на острове Хиос. Что — чистое счастье, учитывая предъявленные ему обвинения в заточении и отравлении королевской любовницы, занятии черной магией, продаже оружия мусульманам, чеканке фальшивой монеты, взяточничестве и спекуляции. Согласитесь, и за меньший список люди шею под топор подставляли.

Жанна в общих чертах, конечно же, знала эту историю. И больше всего ее интересовали не взяточничество и спекуляции, а все, что связано с прекрасной Аньес.

— Вы думаете, это правда — об отравлении?

— Не знаю, — пожал плечами рыжий пират. — Дело темное. Аньес ведь была его любимой клиенткой, для нее король через Кера скупал меха куниц и соболей, а это выгодное дело. Да и сама Аньес Сорель, включая перед смертью Жака Кера в число душеприказчиков, явно не считала его своим врагом. А ведь она успела сделать очень подробные распоряжения о своем имуществе и вкладах в различные аббатства. Скорее всего, эта история была зацепкой, позволяющей привлечь внимание к доносу. Поскольку это прекрасный повод для ареста.

— А кто написал донос? — заинтересовалась Жаккетта.

— Благодарные кредитуемые, конечно, — безмятежно отозвался рыжий пират. — По слухам, одна придворная графиня.

Жанна промолчала.

— А поскольку при королевском дворе должны ему были все — обвинение было встречено с чувством нескрываемого облегчения. Но поскольку, опять же, все ему были должны — суд проходил при закрытых дверях. Однако Жак оказался крепким орешком: соратники Карла Седьмого были все как на подбор незаурядными людьми. Даже сам папа направил прошение королю о помиловании казначея.

— Я про черную магию понять не могу, — признался Жерар. — Откуда это-то обвинение взялось? Он что, ворожил по ночам?

— О, с черной магией получилось еще лучше, чем с доносом графини об отравлении, — оживился рыжий пират. Видимо, эта история ему особенно понравилась. — Случилось так, что некий доктор изящной словесности и всяческих искусств попал на лионские рудники. Человек он был утонченный и культурный. Поэтому, увидев впервые в жизни, в каких условиях добывают руду, он пришел в ужас и заявил, что такой адский труд невозможен без применения черной магии. А лионские рудники тоже входили в сферу деятельности королевского казначея. И доктор изящной словесности объявил его колдуном и черным магом. В паре с придворной графиней они стали главными свидетелями обвинения.

— Врешь ты все, — обиделась Жаккетта. — На ходу придумал. Ну не могло же так по-дурацки все быть!

— Папой Римским клянусь! — прижал руки к груди рыжий пират. — Именно так и было. Я читал обвинительный приговор короля. Никакого романа не надо! Там Кер еще обвинялся в большой дерзости и отсутствии совести: он умудрился на свадьбе принцессы Жанны взять долговые расписки с гостей на крупные суммы, мол, кто не заплатит — тот на свадьбу не придет. Разумеется, все заплатили. Король впоследствии сильно обижался: ведь приглашенные думали, что выполняют волю короля.

— Я удивляюсь, что на него донос написали, а не прихлопнули в темном углу, — заметила раздраженно Жанна. — Если человек такие коленца выделывал. Это обвинение — в большой дерзости — я поддерживаю!

— А про оружие что говорили? — вмешался Жерар, которому было не очень интересно слышать про свадьбу принцессы.

— С оружием — дело темное, — охотно отозвался рыжий пират. — В королевском обвинении было сказано, что Кер продал египтянам много ратных доспехов, чтобы получить возможность вывезти оттуда беспошлинно большие партии перца. Без ведома короля, естественно. И, мол, именно поэтому султан выиграл битву у христиан. Не знаю, не знаю. Битвы выигрывают и проигрывают больше люди, чем доспехи, пусть и французские. Кер, разумеется, ссылался на папскую буллу, где ему разрешалось торговать с Востоком. Но к этому обвинению сразу же присовокупили следующее, где говорилось, что он переправил в Александрию медь и серебро и выгодно продал себе в прибыль, а казне в убыток, нанеся тем самым оскорбление королю.

— Почему оскорбление? — не понял Жерар.

— Король обвинил Кера в том, что тот подделал его печать и клейма. И продавал драгоценные металлы, заклеймив их королевской лилией. А серебро было плохое, низкого качества. Покупатели верили королевскому клейму, а потом чувствовали себя обманутыми. Королем Франции, не кем-нибудь. Вот и оскорбление. Вдобавок к этому Кера обвиняли в том, что он настолько дорожил торговлей с Египтом, что когда на его галере приютили бежавшего христианского раба, он, угрожая собственным людям, заставил вернуть его хозяину-сарацину, лишь бы мусульмане не обиделись.

— А вот это похоже на правду? — спросила Жаккетта.

— Очень похоже.

— А ты бы как поступил? Если бы у тебя просил убежища беглый раб-христианин?

— Я бы постарался выкупить его у хозяина, но давай ты не будешь спрашивать, что бы я делал, если бы хозяин отказался от выкупа? — попросил рыжий пират. — Я терпеть не могу рассуждать об общем, вот столкнемся с беглым рабом-христианином, тогда и будем решать на месте, ладно?

— Ладно, — слегка обиделась Жаккетта.

— Не злись. Когда дойдет до дела, может так повернуться, как никогда заранее не продумаешь. Может быть, это такой раб будет, что я его сам пришибу раньше сарацина. А потом, учти, я не королевский казначей.

— А Кер признал это обвинение?

— Признал, но сослался, разумеется, на государственные интересы.

— Государственными интересами очень удобно прикрываться, — заметила Жанна.

— Кто спорит, — согласился рыжий пират.

— А велика ли была империя Жака Кера? — стало интересно Жанне.

— В чем-то, я думаю, она не уступала королевским владениям. В каждом крупном городе у него была своя контора, через которую шли товары, деньги, ценные бумаги. Точно знаю, что из Шотландии они получали шерсть, сукно и кожу.

— Через Ла-Рошель? — Жанна, как истинная аквитанка, разбиралась в товарообороте между континентом и островом.

— Через Руан тоже. Во Фландрии опять же закупали сукно, точнее, обменивали на пряности. Которые шли с Леванта. Сейчас, собственно говоря, пути пряностей мало изменились. Брюгге готов поглотить и перец, и гвоздику, и корицу, и имбирь. Во Флоренции, разумеется, у Кера тоже была большая фактория. Как интендант королевского гардероба, Кер скупал лучшие ткани, кружева, меха и кожу везде, где только мог.

У Жанны мечтательно загорелись глаза, когда она представила королевский гардероб, наполненный доверху, например:

черным лилльским сукном,

зеленым — пикардийским,

цвета морской волны — руанским,

пурпурным — монтивильерским,

серым динанским,

и английским carizez;

бархатом обычным и гладким:

серым,

белым,

фиолетовым,

зеленым,

темно-коричневым

и алым;

и конечно же, королевским голубым, затканным золотыми лилиями;

атласом обычным и с выработкой:

голубой тафтой из Флоренции,

желтой и белой из Болоньи,

зеленым, затканным серебром дамастом из Кипра,

тончайшим льняным полотном из Труа,

голландским полотном,

батистом, узким и широким;

и мехами!

Королевские соболя

и герцогские горностаи.

Спинки, лапки, брюшки.

Манто.

Песцы и куницы.

И пурпурное руанское кружево…

— Да-да, — подтвердил рыжий пират. — Это была воистину сокровищница. И добрый казначей продавал из нее хорошим людям хорошие вещи. По сходной цене.

— Вы же говорили, что он наполнил королевский гардероб! — возмутилась Жанна, которой не дали как следует помечтать о кружевах и соболях.

— Сначала наполнил, а потом понемногу опустошал королевские запасы. Говорят, одних только сукон у Кера конфисковали больше чем на десять тысяч ливров. А еще говорят, что он сделал много добра небогатым людям: если у человека не хватало денег на покупку дорогой вещи, он давал поносить платье или плащ уже за куда более скромную сумму. От короля ведь не убудет, если какой-нибудь торговец чулками покрасуется в добротном костюме пару раз.

— Вы невыносимы! — воскликнула Жанна. — Мне нельзя смеяться! Шпильки вылетят! Вы это сочинили, признавайтесь!

— Если и сочинил, то не я, а народ! — отперся рыжий пират. — Я лишь передаю услышанное. Жак Кер умудрялся торговать зерном с Нормандией и Гиенью, занятыми, как мы помним, англичанами. К вам в Бордо он тоже зерно доставлял. И вообще, говорят, вывозил вплоть до Испании. А про соль я вообще молчу. И про соляные подвалы молчу, и про габель и откуп с него. А где соль, там, как вы понимаете, и рыба. Море. Корабли. Флот Жака Кера стоял в Марселе, у Рене Анжуйского. Именно оттуда он и вез оружие в Египет. И марсельское имущество, замечу, Рене Анжуйский Карлу Французскому не отдал! Как ни уговаривали. И совершенно правильно, я считаю.

— Почему? — тут же спросила Жанна.

— Потому что суда Кера успешно перебегали дорожку и венецианцам, и генуэзцам, да и каталонцам, пожалуй, тоже, если учесть, что товары из Леванта он поднимал не только по Роне, но направлял в Каталонию. Лангедок, находящийся на острие этой торговли, как вы понимаете, был счастлив.

— Мы не понимаем, — пробурчала Жаккетта. — Море большое, что, всем нельзя?

— Море-то большое, да города поделены. Венеция с Генуей мало того, что между собой грызлись за восточную торговлю не на жизнь, а на смерть, так еще старались никого другого к Леванту не подпустить. Без разрешения Генуи лангедокские города ни торговать, ни суда строить не могли. И знали, что если осмелятся больше судов в Левант направить, чем Генуя разрешила, то свои же братья-христиане генуэзские их и потопят.

— Какие страсти вы про генуэзцев рассказываете! — вспомнила не без удовольствия Жанна свое приключение на иоаннитской галере. — Мурашки по коже бегут.

— Торговые войны — самые кровопролитные и затяжные, я вас уверяю, — сказал рыжий пират. — Тут в плен не берут, сразу топят. Чтобы оставить с носом бдительную Геную, лангедокцы для вывоза своих сукон, миндаля и орехов использовали Марсель.

— А покупали что? — спросила уже подкованная Жаккетта.

— Пряности, конечно. Ну и кораллы сардинские. Кораллы любят в Леванте. Но неаполитанские войны сыграли на руку Генуе и Венеции, этим двум морским хищницам. Пока в Марселе не появился, с королевской поддержкой за спиной, Жак Кер. Причем, к удовольствию всего Лангедока, французский казначей и негоциант закупил галеры для своего флота прямехонько у Генуи. Благодаря которым и нанес ущерб торговым генуэзским операциям. Марсельские и лангедокские купцы начали охотно фрахтовать места на керовских галерах для своих сукон и кораллов.

— Я понял, что купцам было выгодно, — а вот какие выгоды были у Кера? — спросил Жерар. — Он же чужие товары на своих кораблях возил?

— Да у него была королевская монополия на торговлю с Востоком! — возмутился рыжий пират. — И право на взимание пошлины с иностранных купцов. А это и власть, и доходы. Через Марсель шла его торговля оружием, серебром, перцем. Ну а фрахт — куда же судовладельцу без фрахта? Это возможность заранее получить средства, ведь по морскому праву купец полностью оплачивает предварительно зафрахтованное место, даже если не смог загрузить его товаром. И если он отказывается от рейса, деньги остаются у капитана. Кстати, возможный выкуп у пиратов тоже включается в расходы.

— Как жаль, что мы об этом не знали, — кровожадно заметила Жанна.

— Так вы же не купцы, — усмехнулся рыжий пират. — Вы товар для той и другой стороны.

— Вот спасибо, — ехидно поблагодарила Жанна. — Теперь мы будем знать, что для капитана пассажиры — всего лишь живой товар.

— Только особо красивые дамы, — утешил ее рыжий пират. — Но, возвращаясь к нашему казначею, скажу, что торговля с Александрией была настолько выгодна, что проще найти новое евангелие от какого-нибудь апостола, чем судовые журналы тех времен.

— Почему?! — взмолилась Жаккетта.

— В них были записаны такие операции, о которых нельзя было знать посторонним, что журналы предпочитали уничтожать, чтобы не попасться с поличным. А на полученные доходы, равно как и на доходы от взимания налогов, Кер скупал земли у обедневших дворян. Причем умудрился купить хорошие земли в Бурбонне у дедушки нашего виконта, герцога Карла Бурбонского. Который после ареста Кера пытался их вернуть, но король их конфисковал в свою пользу. Он вообще, говорили, предпочитал скупать земли именно у титулованных особ, попавших в тяжелое финансовое положение.

— Я бы ему нипочем не продала даже самый захудалый овраг! — возмутилась Жанна, остро сочувствуя продавцам земель.

— Примерно так же рассуждали титулованные особы, поэтому Кер скупал земли через подставных лиц. Видимо, ему это доставляло особенное удовольствие.

— Еще бы, — фыркнула Жанна. — Грязный торгаш!

— «Для отважных сердец нет невозможного», — процитировал рыжий пират девиз королевского казначея. — А чтобы показать городу, откуда он вышел в люди, все свое великолепие и могущество, Жак Кер сначала выкупил кусок старой городской стены, а уже на ее фоне возвел роскошный особняк с витражами и скульптурами, сердцами и ракушками где только можно. И надписями в назидание потомкам. Но, увы, арестовали его раньше, чем он успел насладиться проживанием в этом роскошном доме.

— А что было потом?

— Потом был всеобщий праздник, потому что имущество королевского казначея, все эти меха, шелка, парчу, золотые солонки, украшенные драгоценностями, персидские опахала, украшения и прочее выставили в Туре на торги. И тогда же, маленькая, продали брошь с жемчужиной — да не простой, а с «золотой розой». И она была качеством хуже, чем жемчуг Абдуллы. Вот так вот.

— Еще бы ему Абдуллу переплюнуть! — убежденно заметила Жаккетта. — А я вот не поняла, хороший или плохой был этот королевский казначей? Ты как-то непонятно рассказал.

— А понятия не имею! — весьма довольно сообщил рыжий пират. — Для госпожи Жанны — отвратительный, я думаю.

— Правильно думаете! — подтвердила Жанна.

— Тут уж каждый сам для себя выбирает, — развел руками рыжий пират. — Человек он был незаурядный, это точно.

— И вы уже сказали, что готовы повторить его путь, — ядовито припомнила Жанна рыжему пирату начало разговора.

— Нет. Я сказал, что буду вашим бедным родственником, который только мечтает о взлете Жака Кера. Что, разумеется, чистейшее вранье. Я ж не сумасшедший, в конце концов. У меня дела и так неплохо идут. И торговые операции с Востоком налажены куда лучше, чем у него.

Пришел Масрур и сказал рыжему по-арабски, что все готово, можно ехать.

— Ну вот, пора в путь! — обрадовал всех рыжий пират.

Медленно набирая ход, экипаж Жанны направился к замку Ланже. Жанна была расстроена разговором с Жераром, тысячи мыслей вертелись у нее в голове по поводу того, как поступить.

Может быть, лучше спрятать Жерара? Если он попадется виконту — это верная гибель. Но нельзя же им всю жизнь прятаться! Герцогиня Анна знает, как обстоят дела, — может быть, она поговорит с королем?

Но рыжий пират сказал, что она сейчас, возможно, на положении почетной пленницы.

Ведь недаром виконт хотел жениться на ней, Жанне, чтобы получить неограниченную власть над женой.

Может быть, и король Карл сейчас держит пленную герцогиню, принесшую ему Бретань в приданое, в черном теле? И она себя-то защитить не может, не говоря уж о своих придворных дамах?

От этих раздумий у Жанны заболела голова, и она, откинувшись на спинку сиденья, закрыла глаза.

И почему это они с баронессой пропустили замок Ланже, выбирая место для королевской свадьбы? Наверное, потому, что совсем недавно он был разрушен, за исключением донжона, и строить его заново начали при Людовике Одиннадцатом. И деньги на постройку явно выискивал какой-нибудь продолжатель дела Жака Кера, новый королевский интендант…

Потом мысли Жанны как-то плавно перешли к королю Карлу Седьмому, и к его сыну, Людовику Одиннадцатому.

Жанне вдруг подумалось, что, не будь дофин Карл таким безвольным, как все говорят, наверное, не стал бы Людовик Одиннадцатый таким волевым… Они поссорились с отцом и из-за прекрасной Аньес, и из-за самовольной женитьбы сына во второй раз — но смог бы Людовик стать тем, кем он стал, если бы он не удалился в добровольное изгнание, не зажил скромной — для королевского наследника — жизнью? Ведь именно тогда он столкнулся с другой Францией, другой Бургундией. Получил возможность сравнить. Нашел верных людей, которые своим положением были обязаны только ему, как Оливье Дьявол, как де ла Марш.

Баронесса смеялась над его линялой шляпой и простонародными любовницами — но ведь он видел, как взяла власть над отцом молодая красивая женщина, которой стали оказывать почести, достойные принцесс, — и как это неизбежно оскорбляло его мать, родившую королю тринадцать детей. И уж его-то, Людовика, пассии больше смешили двор, нежели вызывали желание войти к ним в доверие, чтобы через них повлиять на короля. Власти у них не было. И королева Шарлотта, наверное, еще и поэтому пережила короля Людовика всего лишь на три месяца — значит, смерть его была для нее настоящим горем, а не притворным.

А линялая шляпа… — церемонии, конечно, приятны, но съедают массу сил и средств. А король расчетливо копил силы — и сейчас его дети, дочь и сын, успешно воюют, у них мощные армии, неприступные крепости — и слабые, как выясняется, враги.

А Анну Бретонскую женихи чуть не разорили, как и неудачные войны ее отца. А ведь последними смеются победители, и тогда уже всем все равно, есть ли у них шляпа и какие на ней перья.

Карл Седьмой, разумеется, не мог простить Жаку Керу поведение на свадьбе его дочери — оно разительно отличалось от поведения благородного человека. Но именно потому, что Кер вот так обманывал короля Карла, никто не мог обвести вокруг пальца его сына, Людовика Одиннадцатого. Наоборот, он многому научился: вести переговоры так, как выгодно ему, а не так, как это предписывают правила приличия. Дед Людовика был безумным, отец — вялым и слабым, а он сумел стать жестким, хитрым, недоверчивым, коварным. Подлым. Противные, мерзкие качества для человека — но, наверное, небесполезные для правителя…

Ведь каким роскошным был по сравнению с Людовиком Одиннадцатым Карл Смелый! Рыцарь, рыцарь без страха и упрека. Какие манеры, какое благородство, какой неотразимый двор. Богатейшая страна, оставленная в наследство отцом и дедом, процветающие жители, не знающие, что такое регулярная талья[28]. И каким сморчком на его фоне выглядел Людовик. Который тем не менее считал, что когда шествует гордыня, вслед за ней идут убыток и бесчестье.

И кто оказался прав?

После смерти Карла Смелого его единственная дочь Мария Бургундская вынуждена была искать замужества-защиты как можно скорее. Другого способа спастись у нее не было. И все равно — ранняя, страшная смерть на охоте, двое сирот. И сейчас ее дочь — уже не будущая французская королева, а бесправная заложница. Могущественный бургундский дом растаял, как дым.

А Анна Французская успешно борется с Генеральными Штатами, расправляется с заговорщиками, ведет войны с другими государствами — такую не обидишь. Как и отец, держит всех в страхе. Некуртуазная, зато живая и могущественная. Ведь именно она, а не ее супруг, она правит Францией.

Жанна вздохнула. Все верно: Франция победила, но при этом с каким искренним восторгом все вспоминают павший бургундский дом и как печалятся о его гибели и разорении…

Жаккетта же с любопытством смотрела в окно.

И увидела, как впереди, на утесе, омываемом водами Луары и Румер, показался суровый замок Ланже. Серые стены и башни, темно-серые, с синим отливом, сланцевые крыши. Дозорный пояс, тянущийся по периметру замка. Вились белые дымки из высоких каминных труб. Над замком реяло знамя, возвещавшее, что король Франции здесь.

Людовик Одиннадцатый недаром, при всей его скупости, стал решительно восстанавливать замок, разрушенный по англо-французскому договору, поручив мэру Тура Жану Бриссоне найти деньги на строительство, а своему доверенному Жану Бурре — руководить возведением нового замка, стать его «капитаном».

Ланже контролировал дорогу из Бретани в Тур и защищал любимую королевскую резиденцию Плесси-ле-Тур.

Жаккетта первой заметила, что навстречу им из замка едет вместительная колымага (везущая домой целыми и невредимыми шестерых почтенных реннских горожан, засвидетельствовавших для Европы важнейший факт: брак французского короля, включая первую брачную ночь, состоялся по доброй воле обеих сторон).

— Госпожа Жанна, замок виден! — сообщила радостно Жаккетта.

Жанна горестно вздохнула, перекрестилась — и на глазах превратилась из испуганной жены беглого оруженосца в блестящую придворную даму, с легким снисхождением взирающую на мир вокруг.

В это время колымагу с почтенными горожанами обогнала кавалькада нарядных всадников, которых не испугали декабрьские дни и которые отправились на освежающую лица легкую прогулку.

От кавалькады отделилась нарядная всадница и направилась прямиком к экипажу Жанны.

— Девочка моя! — раздался бодрый, радостный голос баронессы де Шатонуар, красующейся на роскошной лошадке. — Ну наконец-то! Ты получила мое письмо? А которое из? Я три раза уже тебе писала и завтра собиралась отправить четвертое послание с гонцом! Господин виконт так огорчен твоим отсутствием… И госпожа королева о тебе тоже справлялась…

— Вот мы и попали в замок Ланже, — подытожила путешествие Жаккетта.

Героически отказавшись от прогулки, баронесса де Шатонуар направила лошадку обратно в замок — и все ворота перед ней беспрепятственно раскрывались самым волшебным образом.

Баронесса и занялась их размещением, устроила экипаж и лошадей на замковой конюшне, а это было отнюдь не легким делом, учитывая количество гостей. Но место рядом с экипажем баронессы немедленно освободили.

— Ты, моя девочка, будешь жить у меня! — радостно объявила она Жанне. — Сейчас очень тесно, да и мне о стольком надо тебе рассказать! Ты не представляешь, какое впечатление произвели мои сундуки и моя посуда! Я тут устраивала дружеские вечеринки, боже, какое изысканное общество на них присутствовало! И все, буквально все говорили, что такие тарелки и кубки достойны королей! Я даже подарила несколько чете молодоженов…

— А… господин виконт где расположился? — с трудом выговорила Жанна, не поспевая за баронессой, уже вполне освоившейся в замке. Они поднимались по винтовой лестнице, идущей внутри башни.

— О, к величайшему сожалению, господин виконт остановился за стенами замка, в городе, в домике сборщика налогов — потому что, по уверению господина виконта, прекрасные комнаты этого домика значительно превосходят замковые покои. Он такой шутник…

— Да, эти слова вполне в духе виконта, — подтвердила Жанна, переводя дыхание. Лестница казалась бесконечной.

— Доля правды здесь есть, — отметила баронесса. — Конечно, сейчас в замке Ланже собрался цвет французской аристократии. Поскольку бракосочетание уже состоялось, начали разъезжаться, но и король с королевой, и госпожа регентша пока здесь. Король, кстати, повезет новобрачную на медовый месяц в Плесси-ле-Тур. Но пока, как ты понимаешь, в замке тесновато…

Мимо них, цокая когтями по плитам, пронеслись три холеные борзые. Их шеи украшали ошейники ломбардской кожи, усеянные золотыми клепками.

— О-о, — с пиететом шепнула баронесса Жанне, кивая на борзых. — Это Партнэ, Парис и Бовуазан, любимцы короля. Им дозволено все — валяться на кроватях, жевать портьеры и скатерти, их привилегиям завидует большинство местных дворян.

— Дворян снедает желание жевать портьеры и скатерти? — хмыкнула Жанна.

— Если это поможет снискать расположение короля — будут жевать, — подтвердила невозмутимо баронесса, добравшись почти до самого верха. — Вот мы и дошли.

И баронесса открыла деревянную, украшенную резьбой дверь.

Жанна вошла и с облегчением опустилась в первое же кресло, а баронесса принялась расхваливать свое жилье:

— Ничего страшного, что мы на самом верху и комната на отшибе от остальных. Наоборот, это настоящие королевские апартаменты! Если мы разгородим ее ширмами, у нас получится и спальня, и приемная. Мы прекрасно разместимся — нужно только раздобыть еще кушеток. Мы с тобой обойдемся и одной кроватью, камеристки будут поблизости, а мужчины, как наша охрана, разместятся в приемной. Да нам будут завидовать местные гранды! Видишь, как прелестно стали здесь сундуки, которые ты мне одолжила?

— Я так устала за эту дорогу и ничего не соображаю, — призналась Жанна. — Но уже вижу, что здесь вы важная персона. И личное приглашение на свадьбу, и такие покои… Вы встречались с госпожой регентшей?

— Встречались — не то слово, девочка моя! — гордо заявила баронесса. — Госпожа регентша лично, одна, встретила меня здесь. Она сидела вот тут же, где ты сидишь, и мы с ней говорили долго-долго. И ты никогда не догадаешься, о чем!

— Никогда! — подтвердила Жанна.

О чем Анне Французской говорить с госпожой де Шатонуар? Вспоминать, как та Алену д’Альбрэ о Максимилиане Австрийском своевременно настучала?

— Мы разговаривали об Италии и о моей римской поездке! — с торжеством поведала баронесса. — Госпожу регентшу так восхитили мои итальянские связи и знакомства — ты не представляешь. И — но это строго между нами — мне снова предстоит путешествие в Италию, снова нужно будет встретиться с Папой Римским.

— Да что вы! — ахнула Жанна. — Вы на дипломатической службе у Франции?

— О да, — скромно подтвердила баронесса. — Я знала, что мой опыт и пыл еще ляжет на алтарь отечества. Я нужна Франции. Но, девочка моя, хватит обо мне. Давай будем устраиваться, ты же не против?

— Конечно же нет. Жаккетта сейчас спустится и распорядится насчет сундуков. Дорогу она, я думаю, показать сумеет.

— Ну, если ты считаешь, — с сомнением оглядела баронесса Жаккетту, — то пусть идет. Я вижу, что ты как-то не в себе, бледненькая и невеселая. И это сейчас — при королевском дворе, могущественней которого сейчас и вообразить нельзя! Ничего, сегодня ты отдохнешь, и все наладится. Сейчас ты переменишь дорожное платье, мы выпьем вина (а у меня здесь роскошный буфет, полный сладостей) и я тебе расскажу последние новости про свадьбу. Все будет хорошо.

Жанна взмахом руки отослала Жаккетту.

Та выбралась в коридор, потом в башню и направилась вниз, в конюшню, где ждали рыжий пират, Жерар и Масрур.

В замке Ланже в эту пору было много людей. Жаккетта шла и дивилась всему, что попадалось ей на глаза.

Она не избежала искушения выйти на второй этаж, украшенный как-то особенно пышно. И пошла в сторону южного крыла, вертя с любопытством головой.

И вдруг впереди она заметила господина, показавшегося ей смутно знакомым. А это был верный знак, что лучше с ним не встречаться!

Жаккетта юркнула за подвернувшуюся дверь, пропустила господина — и только потом выбралась обратно. Опрометью кинулась к лестнице в башне.

И вспомнила на бегу — охотничий домик, госпожа Жанна охотится на герцога де Барруа, а ее, Жаккетту, поймал незнакомый охотник на куропаток. Из-за него проиграла святая Агнесса! Как давно это было… Словно в другой жизни. А теперь этот господин здесь. Надо бы сделать так, чтобы не узнал.

В конюшне ее ждали друзья. И муж.

Жаккетта наскоро пересказала последние новости.

— Виконт здесь, но он не в замке, а живет в городе.

— Что ж, разумно, — заметил рыжий пират. — Будь у меня пленница, я бы тоже не стал светиться в замке.

— Госпожа баронесса говорит, он остановился в доме сборщика налогов, — дополнила Жаккетта. — У баронессы комната на самом верху. Она предлагает разгородить ее ширмами на две части. В одной будут ночевать женщины, в другой — мужчины.

Масрур что-то сказал.

— Он останется пока здесь с Ришаром, — перевел рыжий. — Так надежнее. Жерару и меня пока хватит. Сегодня обязательно нужно выбраться в город, найти этого самого сборщика налогов. Сейчас сундуки перенесем — и отправимся. Заодно и запас провизии пополним.

— Хорошо, давайте! — одобрила Жаккетта. — Все равно госпожа баронесса госпоже Жанне весь вечер будет про свадьбу короля рассказывать — у нее аж глаза горят, так ей не терпится.

— Пусть рассказывает, — махнул рукой рыжий. — Как удачно мы ей виконтовы кастрюли подарили.

— Там не было кастрюль! — возмутилась Жаккетта.

— Ну, тазики, — чмокнул ее в нос рыжий. — Тазики ведь были?

— Тазики были, — подтвердила Жаккетта. — И тарелки, и бокалы, и соусницы.

— Богато, — оценил рыжий пират.

— Ага. Баронесса говорит, что подарила несколько кубков королю.

— Жаль, виконт не догадывается. Вот бы порадовался, — ехидно заметил рыжий пират, отвязывая ремни, удерживавшие сундуки.

— Ну вот, мы готовы, веди нас!

Вещи подняли наверх в комнату баронессы. Туда же принесли ширмы. Разгородили комнату. Оглядев получившуюся приемную, рыжий пират сказал, что, пожалуй, перед камином места им с Жераром вполне хватит. Окна закрыты зимними ставнями, так что должно быть тепло. В городе они постараются раздобыть походных кроватей, которые так любил использовать великолепный Карл Смелый, — чтобы не позорить замок, где находится король, вульгарными охапками сена, прикрытыми конскими попонами.

Жаккетта достала для госпожи Жанны из сундука домашнее платье и свежее белье.

И через некоторое время Жанна была уже вполне в состоянии слушать речи баронессы.

Та только этого и дожидалась.

— Ты обратила внимание, какие здесь роскошные полы? — первым делом сказала баронесса. — Они так искусно выложены узорчатой плиткой, что их немудрено принять и за ковры! А потолочные балки? Ты видела, какие узорчатые потолочные балки в Арбалетном зале? Они тут постарались на славу. Король привез одних ковров на десять тысяч ливров: и турецких, мохнатых, и фландрских. Хотя, должна признаться, его серебряная посуда ничуть не более роскошна, чем моя.

Жанна улыбнулась.

— Но зато они постарались снабдить все комнаты мебелью, сама видишь, мы ни в чем не испытываем недостатка. Ах да, для всяческих даров французы приготовили отрезы парчи и шелка. Но наша маленькая герцогиня утерла им нос! Ты видела кровати, что она привезла? Тут все ахнули, когда их распаковали!

— Только слышала, — развела руками Жанна.

— Представь себе, — оживилась баронесса. — На одной — покрывало, балдахин и занавеси из белого, черного и фиолетового дамаста! А подкладка балдахина — из красной тафты! Почти семьдесят локтей ушло на эту роскошь. А вторая кровать — сплошное золото! Балдахин из ткани червонного золота, кисти — фиолетовые, с золотой нитью, обивка им в тон, бахрома — черная. Это надо видеть! Они были такими вызывающе роскошными — это что-то. Я уж не говорю о свадебном платье герцогини.

— Виконт, мне помнится, его не одобрял, — сдержанно сказала Жанна.

— И зря, и зря, — твердо заявила баронесса. — Виконт, конечно же, непревзойденный ценитель прекрасного, но сто шестьдесят соболей и прекрасной выделки выдра — это вам, я скажу, не на каждой невесте встречается. Говорят, на этих соболей угрохали шестьдесят тысяч ливров, каково? А ведь еще само платье — почти десять локтей золотой парчи, расшитой выпуклым золотым швом, — тоже чего-то стоило. Вот герцогиня Анна облачилась в эту роскошь, и все собрались в зале, который теперь называют Свадебным: и жених с невестой, и госпожа регентша с супругом, и канцлеры обоих государств, и приглашенные гости. Я тебе его, конечно же, покажу.

— А кто проводил бракосочетание? — поинтересовалась Жанна.

— О, ты не представляешь! — снова оживилась баронесса. — Целых ДВА епископа! Альбийский епископ Луи Амбуазский и личный духовник короля Жан де Рели, епископ Анжерский. А какие пурпурные чулки были на короле Карле в этот день! С палевыми вставками! Госпожа же регентша была в королевском сюрко. И бдительно следила за тем, как подписывали договор, по которому Бретань присоединилась к Франции. И все, включая духовных лиц, делали вид, что даже не знают о родстве жениха и невесты в четвертом колене и о предыдущих брачных договорах… Папе, конечно, написали, но разрешение на эти безобразия явно придет задним числом…

— Реннские жители тоже были в зале? — уточнила Жанна, вспомнив колымагу.

— Скажешь тоже, кто бы их сюда впустил! — взмахнула рукавами баронесса. — С горожанами получилось так смешно: госпожа регентша спрятала их за кроватью новобрачной. И сказала, что не выпустит обратно в Бретань, пока они не предоставят подробный отчет о первой брачной ночи короля. Чтобы Максимилиан Австрийский не смог сказать, что его жену принудили силой вступить на королевское ложе, как ты понимаешь. И они такого, говорят, понаписали! Читать невозможно, уши от стыда краснеют. Горожане, что с них взять, никакого понятия о куртуазности…

— Король не обижает госпожу Анну? — вспомнила свои волнения и страхи Жанна.

Баронесса задумалась.

— Пока нет, — сказала она. — Они оба юны, оба пылки, судя по отчету. Он обижает ее как король Франции герцогиню Бретани, лишая независимости, но как супруг супругу — нет. Он любезен и обаятелен. А маленькая герцогиня умна, как ты знаешь. Я бы сказала, что для королевского союза — это удивительно удачный брак. Хотя кто знает, что нас всех ждет впереди… Говорят, королю придется ехать в Блуа, чтобы попрощаться с бывшей невестой.

— А как давно приехал господин виконт? — коварно спросила Жанна.

Баронесса довольно противно засмеялась и начала грозить ей пальцем.

— Ага, я же вижу твой интерес к нему, девочка моя, не отпирайся! Каких бы ужасов ты о нем не нарассказывала, а он тебя волнует, ведь так?

«Еще как волнует…» — мрачно подумала Жанна.

Но отрицать не стала:

— Мне, разумеется, льстят знаки внимания, которые оказывает принц лилий, — осторожно начала она, — но мы ведь с вами помним, что он, как человек, обожающий Восток, скорее, заинтересован историей госпожи Нарджис, нежели моей скромной персоной.

— Твоей скромной персоной, — пропела баронесса. — Твоей скромной персоной, скажи на милость. Твоей роскошной персоной, я бы сказала. Господин виконт ни разу не справлялся у меня о госпоже Нарджис, а вот о тебе спрашивал при каждой нашей встрече. Можно сказать, он вынудил меня написать тебе письмо с просьбой приехать как можно скорее: я сидела вот за этим столиком, в этом кресле, а он стоял позади и буквально умолял меня как можно скорее дать тебе знать, в каком замке я нахожусь.

— Но он ведь знал, что я обязательно привезу госпожу Нарджис, — попыталась отпереться Жанна.

— С чего это? — картинно удивилась баронесса. — Госпожа Нарджис у нас теперь дама замужняя, о ней есть кому позаботиться. Господин виконт лично присутствовал на ее бракосочетании и видел все собственными глазами. И, насколько я поняла, очень порадовался за нашу бедную малютку, как и подобает благородному, воспитанному человеку таких кровей. А вот к тебе он проявляет повышенный интерес — и, как мне кажется, удивляться тут нечему. Красивая придворная дама, вдова. Кому как не тебе принимать знаки внимания знатных кавалеров?

— Он мне не нравится, — с усилием выговорила Жанна.

Подумала и добавила чистую правду:

— Я его боюсь.

Баронесса расхохоталась так, что аж слезы брызнули.

Она принялась осторожно промакивать их кружевным платочком, но потом новый приступ смеха свел на нет все усилия баронессы, и она махала платком, как знаменем, словно не в силах сдержать удовольствия.

— Она его боится, слышала бы твоя матушка! Ее девочке попался в сети настоящий принц, Бурбон, красавец (если приглядеться) — не кавалер, а сказка! А она его боится. А я-то понять не могла, почему все кинулись на королевскую свадьбу, а госпожа де Монпезá засела дома, подальше от благодеяний, которые сейчас золотым дождем прольются на всех, кто находится при дворе. Я поражена, моя девочка, я просто поражена! Более блестящей партии даже вообразить невозможно! Мы, конечно, говорим «господин виконт де Шатолу», раз господин виконт желает себя так именовать — но не для кого же не секрет, что разговариваем-то мы с герцогом Бурбонским. Который выше по положению, чем господин де Боже, супруг регентши. Единственный законный сын покойного герцога Бурбонского! Холост! Обаятелен! Изысканно одет! И госпожа Жанна его боится. Прелестно, прелестно.

— У меня такое ощущение, дорогая госпожа Беатриса, — показала слегка зубы Жанна, — что господин виконт нравится вам значительно больше, чем мне. А где гарантии, что его просьбы написать мне письмо, присутствие на свадьбе моей камеристки — все это выражение его интереса ко мне? Может быть, это всего лишь предлог, чтобы видеть вас? Вы ничуть не менее прекрасны, чем я, точно так же овдовели, но вдобавок к очарованию у вас есть еще и опыт — а это так привлекает мужчин.

— Благодарю за столь наглую лесть, — склонила голову баронесса. — Но не пудри мне мозги, моя девочка. От судьбы не уйдешь, поверь мне. А твоя судьба — блистать при самых роскошных дворах Европы.

— Я не готова сейчас разговаривать на эту тему, — устало сказала Жанна.

— А я тебя и не неволю, — отпарировала баронесса. — Конечно, когда проведешь столько времени в дороге, кажется, что мир состоит из одних колдобин и раскисших от дождя колей. Надо отдохнуть, достать наряды и драгоценности, посмотреть двор, показать себя — и жизнь снова заиграет всеми красками. Ложись отдыхать, утро вечера мудренее. Посмотри на нашу прекрасную Нарджис — вот уж кто седьмой сон видит.

А Жаккетта и правда крепко спала на кушетке под щебет благородных дам.

Жанна последовала мудрому совету госпожи баронессы и отправилась подремать.

Проснулась она только к вечеру, когда в комнате было темно, лишь мерцали угли в камине. Баронесса была где-то в замке, видимо, вращалась в высшем обществе. Ее молчаливая мрачная камеристка тоже отсутствовала, наверное, ушла на кухню веселиться.

В приемной слышались негромкие голоса рыжего пирата и Жерара. Жанне стало так хорошо, что она сама удивилась этому ощущению блаженства. Набросив домашнее платье, придерживая волосы рукой, она вышла из спальни — и уткнулась лбом в плечо Жерара. Он обнял ее и усадил на походную кровать, одну из двух, которые раздобыли в городе и теперь разложили у камина. Жанна прижалась к Жерару и снова закрыла глаза, наслаждаясь ощущениями: теплом камина, теплом Жерара, прохладными веяниями неизбежных сквозняков, голосами мужчин, шорохами ветра за ставнями.

Рыжий пират, двигаясь мягко, как кошка, обошел покои, отведенные баронессе де Шатонуар, и тщательно проверил все углы. Прикрыл плотно входную дверь, так, чтобы ее нельзя было раскрыть незаметно. И только тогда рассказал последние новости, касающиеся дела, которое привело их сюда.

— Мы нашли дом сборщика налогов. Волчье Солнышко действительно остановился там. Но, к сожалению, у него с собой много людей.

— Он нас ждет, — сказала, не открывая глаз, Жанна. — Он заставил баронессу написать мне, чтобы я поскорее приехала сюда.

— Вот мы и приехали, — подтвердил рыжий пират. — Ходить туда-сюда мимо этого дома было небезопасно, молодчики у виконта еще те, поэтому я снял дом напротив. На всякий случай. В городке сейчас охотно сдают жилье, ведь все знают — только король уедет и в их дыру никто не заглянет ближайшие пятьдесят лет. Мы слегка поторговались, но в итоге обе стороны остались довольны. Сегодня там будет ночевать Масрур. Он посмотрит, как охраняют дом ночью и нельзя ли в него проникнуть. А у вас что нового, милые дамы?

— Ничего хорошего, — сказала чистую правду Жанна, еще плотнее прижимаясь к Жерару. — Баронесса без ума от виконта и пытается устроить мое будущее. И ее ни в малейшей степени не смущает, что он безумец.

— Очень, прошу прощения, напоминает заботу госпожи Фатимы о Жаккетте, какое счастье, что Масрур в ночном дозоре и нас не слышит, — ехидно сказал рыжий пират. — Госпожу баронессу явно ослепил блеск двора.

— Я завтра представлюсь госпоже Анне, — сказала Жанна. — Скажу, что приехала с супругом. Если она меня отпустит, поедем в город посмотреть дом, что вы сняли.

— Минуточку, — пират кинулся к двери, прислушался. — Сюда идут. Вернитесь в спальню, госпожа Жанна. На всякий случай. Вы отдыхаете с дороги, а мы располагаемся на ночлег.

Жанна почти бегом удалилась — и ей отчаянно захотелось съехать отсюда, подальше от двора, подальше от заботливой баронессы, в городской дом, снятый рыжим пиратом.

Сев на кровать, она поняла, что очень замерзла, — и нырнула под одеяло, спрятавшись под ним с головой.

Дверь в комнату раскрылась.

На пороге возник дворецкий, обряженный в одежды с гербами Бурбонов.

Увидев мужчин около камина, он явно удивился.

— Вам чего? — нелюбезно спросил рыжий пират, всем видом показывая, что его оторвали от важных дел.

— Госпожа де Шатонуар послала меня пригласить госпожу Жанну присоединиться к их дружескому вечеру у господина Орлеанского.

— Госпожа Жанна крепко спит и, судя по всему, не проснется до самого утра, так утомила ее дорога, — любезно, но твердо объяснил рыжий пират. — Равно как и ее компаньонка госпожа Нарджис, моя супруга. Передайте госпоже де Шатонуар наши глубокие извинения.

Дворецкий ушел.

— Если баронесса пытается устроить партию госпожи Жанны и сейчас пригласила ее на какую-то подозрительную пирушку, значит ли это, что виконт в замке? — риторически спросил рыжий пират.

Но Жерар вполне серьезно подтвердил:

— Скорее всего, да. У этого человека одежды цветов виконта.

— А куда он в таком случае дел госпожу Фатиму? Взял с собой или оставил в доме сборщика налогов? — продолжил рассуждать вслух рыжий пират. — На вечеринке, если там баронесса, которая пытается вытянуть туда же свою протеже, пленница ему вроде как и ни к чему. Если она сейчас в городе, у Масрура есть возможность решить дело одним махом.

— Дом оцеплен арбалетчиками, — заметил Жерар. — Они будут стрелять во всякого подозрительного, боясь прогневить господина.

— Масрур, если надо, способен пройти по лезвию меча. И он очень осторожный человек, — заметил рыжий пират. — С одной стороны мне очень хочется оказаться сейчас в городе. Мы бы могли отвлечь силы на себя, а Масрур бы проник в дом, но, с другой стороны, сдается мне, что мы вернулись как нельзя более вовремя, потому что у господина виконта вполне может возникнуть искушение штурмовать покои баронессы, так что ночь будет тревожной. Надо проверить, можем ли мы поднять этот комод, — и он показал на огромный, резного дерева, буфет, в котором баронесса спрятала, закрыв на ключ, серебряную посуду виконта.

— Если подпереть им дверь, — стал развивать свою мысль рыжий пират, — то грохот этого сундука на ножках и звон посуды должны привлечь внимание.

Они попытались поднять буфет, но он оказался ОЧЕНЬ тяжелым.

— Хорошо, этот способ мы оставим на крайний случай, — решил рыжий пират. — А пока применим более простой, но не менее действенный: лягу-ка я поперек входа. И посмотрим, что из этого выйдет. Жаль, конечно, походную кровать, останется она сегодня нетронутой.

Так и сделали.

И получилось хорошо: потому что глубокой ночью о спящего у входа пирата запнулась не совсем трезвая баронесса де Шатонуар, возвращавшаяся с вечеринки.

Грохот, крик и чертыханья баронессы возвестили, что ловушка сработала и враг не прошел.

Рыжий пират галантно поднял упавшую даму и с ходу сочинил, что в городе Ланже ему сказали, будто бы в замок проник какой-то злодей, который бродит там ночами и крадет богатые одежды у спящих королевских гостей, что и вызвало такие меры предосторожности.

Баронесса извинения приняла и похромала к буфету, из которого достала вино, сладости, кусочек копченого окорока и серебряную посуду для всего этого.

Столик сдвинули к камину, туда же придвинули кресло, и, устроившись у огня, баронесса принялась лечить испуг, попутно охотно рассказывая, где была.

Вино развязало ей язык, и она была почти что откровенна.

— Как жаль, что Жанна спит и к нам не присоединилась, — начала она. — Было так весело. Пирушку устраивали принцы, весельчак Луи Орлеанский был зачинщиком, а изысканный виконт Шатолу принял его вызов. Они в свое время немало покуролесили вместе и были так рады встретиться, хотя Луи Орлеанский откровенно позавидовал виконту.

— Это почему же? — грамотно поддержал разговор рыжий пират, присаживаясь на застеленную походную кровать. — Я думал, господин виконт должен завидовать ближайшему наследнику и родственнику короля.

— Ах, ваши слова выдают в вас глубокого провинциала, — снисходительно сказала столичная баронесса. — Как раз из-за того, что Луи Орлеанский наследник короны, его и женили на уродливой сестре нашего короля. И покойный король Людовик не выпускал зятя из-под пристального внимания — отнюдь не из-за родительской любви. Бедняжке принцу приходилось жить в Плесси-ле-Тур бок о бок с королем — это ли не ужасно? Как только король ушел в мир иной, Орлеанский попытался обрести независимость, но не тут-то было! Анна Французская продолжила политику папеньки. И сейчас, когда позади заключение принца в темнице и он официально прощен, — с него ни на секунду не спускают глаз, и он обязан жить сейчас в замке, чтобы каждый его шаг был известен госпоже регентше. И так будет продолжаться до тех пор, я думаю, пока юная королева не подарит французам наследника, а лучше нескольких, которые отодвинут Луи Орлеанского далеко-далеко от трона… Но у госпожи регентши, похоже, не хватило сил держать в узде двух принцев зараз, и господину виконту удалось получить относительную свободу. Он живет в городе, посещая замок лишь по необходимости. Чему очень завидует принц Орлеанский.

— Вы так хорошо все объяснили, что мне теперь стало понятно, — смиренно признал рыжий пират. — Поскольку я, как капитан, завишу лишь от благосклонностей морской стихии, мне и представить сложно, с какими трудностями сталкиваются особы королевских кровей.

— О, жизнь при дворе полна таких подводных течений, — любезно объяснила ему баронесса, — и тут могут обрушиться такие неожиданные бури, что любой шторм на море покажется милым развлечением. Вот, пожалуйста, еле-еле разобрались с Бретанью, оскорбив при этом смертельно Австрию, бросили дела с Англией на произвол судьбы — а ведь малютка дофин был обещан и английской принцессе, это перед тем, как его помолвили с Маргаритой Австрийской, чтобы женить потом на Анне Бретонской. Ну вот, не успел наш король толком жениться…

— Простите, что перебиваю, — почтительно, но решительно вклинился рыжий пират. — А разве был проект брака между английской и французской коронами?

— Ну конечно же! — обрадовалась его невежеству баронесса. — Наш христианнейший король был готов предложить своего малютку сына кому угодно, чтобы держать на крючке нужные ему страны и нужных ему людей. Он подкупил половину Англии, выплачивая им регулярные пенсии, лишь бы они занимались своими островными делами. И уверял красавчика Эдуарда Английского, что его дочь станет французской королевой. Тот на радостях уже приказал именовать ее госпожой дофиной. Наш король уверять-то уверял, а послов за невестой сына — не присылал. В итоге она стала английской королевой, примирив Алую и Белую розы и узаконив своим браком права на престол этих выскочек Тюдоров. Но проект английского брака это еще цветочки — наш король чуть не женил сына на маме его, сына, второй невесты, на Марии Бургундской. Той было почти двадцать, нашему исполнилось пять с небольшим. Каково?

— Быть не может! — ахнул впечатлительный, как все пираты, рыжий.

— Еще как может, — подтвердила повидавшая жизнь баронесса. — Это случилось после гибели герцога Карла при Нанси. Мария Бургундская стала наследницей всех его земель, городов и состояний — и начались игры похлеще, чем нынешнее сватовство к Анне Бретонской.

— Бретань с Бургундией, мне помнится, были союзниками, — решил поразить баронессу знаниями рыжий пират.

— Против Франции, — подтвердила баронесса. — И там же, в Бретани, в заключении лет пятнадцать содержался захудалый рыцарь, который стал теперь английским королем.

— Как интересно! — восхитился рыжий пират. — А какова была позиция матери Марии, вдовы герцога Бургундского?

— Не матери, а мачехи! — одернула его строго баронесса. — Наследница у герцога появилась от второго брака с Изабеллой Бурбонской. А третий так и остался бездетным, англичанка не принесла ему детей. Поэтому всем было глубоко наплевать, какая у нее позиция. И влиятельные люди при бургундском дворе — такие как канцлер, как господин д’Эмберкур, епископ Льежский, как герцог Клевский и другие — начали играть каждый в свою пользу, рассчитывая извлечь большие выгоды из брака герцогини Бургундской. А Карл Смелый, надо сказать, как и его царственный кузен, тоже обещал наследницу всем вокруг, только на деле никому не хотел отдавать, потому-то она и досидела в девицах до двадцати лет. Он же не предполагал, что его так нелепо убьют под Нанси.

— А кто при бургундском дворе стал самым сильным после его смерти? — уточнил рыжий пират. — Вы назвали многих господ, кто был самым влиятельным?

— Вот тут-то мы и подбираемся к самому интересному, — пообещала ему баронесса. — Потому что после смерти герцога подняли голову богатые нидерландские города — Гент, Брюссель и другие. Которые считали, что раз герцогиня находится в Генте, то самые сильные теперь они. И заварился такой компот, я вам скажу…

— Скажите, — попросил рыжий пират.

— И скажу, — решительно сказала баронесса, отхлебнув из кубка. — У Максимилиана Австрийского, тогда еще не императора, а римского короля, сына скупейшего императора Фридриха, было письмо от Марии Бургундской, написанное ею под диктовку отца еще при его жизни, — о том, что она согласна стать его, Максимилиана, женой. Согласие подтверждалось крупным алмазом. У герцога Клевского было устное согласие от окружения герцогини на ее брак с его сыном.

— А кто был в этом окружении?

— Разумеется, мачеха Марии, вдова герцога Бургундского. Потом господин де Равенштайн, брат герцога Клевского, который и хлопотал об этом браке, канцлер и господин д’Эмберкур.

— А кто стоял за брак с французским дофином?

— Этот брак считал полезным для страны епископ Льежа, — пояснила баронесса. — Но гентские горожане решили выдать Марию за герцога Гельдернского, жестокого человека, имевшего не то двух, не то трех жен, чуть не уморившего своего отца в тюрьме за то, что тот слишком долго был герцогом, не давая наследнику подняться, но в целом, по мнению горожан, — блестящим кавалером, очень подходящим для юной герцогини. А у короля Франции было секретное письмо, написанное от имени Марии Бургундской тремя лицами: самой Марией, ее мачехой и господином де Равенштайном. В котором она давала согласие на брак с дофином и просила короля все дела с ней вести через ее близких лиц.

— Четыре возможных брака? — уточнил дотошный пират.

— Да. Наш король, разумеется, пользуясь положением, тут же вторгся на земли Бургундии и начал завоевывать там города. Гентские горожане важно отправили к нему посольство, чтобы договориться о мире. Королю этот мир был не нужен, он и так уже подгреб себе все, что наметил. А вот раздуть свару при бургундском дворе — для него было самым большим подарком. И тут прибыли послы и объявили, что они представляют совет Гента и герцогиню Бургундскую. Наш добрый король очень удивился и сказал, что они врут — герцогиня Бургундская рекомендовала ему иметь дело совершенно с другими лицами.

— А зачем, зачем? — с удовольствием взмолился рыжий пират.

— Да как «зачем», милый вы мой? — возмутилась баронесса. — Сделать такое заявление — это все равно, что на пожаре плеснуть в огонь ведро масла вместо воды. Чего наш король и добивался. Горожане считали себя равными благородным людям, думали, что они вот так запросто будут вести переговоры с королями — а тут их так одернули. Он прилюдно унизил этих гордых бюргеров, а когда они потребовали подтверждений словам герцогини, взял и спокойненько отдал им письмо.

— Вот так взял и отдал? — уже искренне не поверил рыжий пират. — Секретное письмо? Я как-то всегда думал, что подобного рода переписка секретна, так сказать, с обеих сторон?

— Королям все можно, — утешила его баронесса. — Во всяком случае, Людовик именно так считал. Разъяренные горожане Гента вернулись домой несолоно хлебавши и собрали совет штатов. На котором присутствовала и герцогиня. Для начала они публично напомнили о данном им поручении — говорить от имени совета штатов, мнения которого придерживается и герцогиня. Это было правдой, ведь Мария Бургундская была у них почти заложницей. Потом они рассказали, что король им не поверил, ссылаясь на письмо. Наивная юная Мария, как и вы, думала, что письмо секретное, поэтому стала отрицать его наличие.

— Я бы тоже отпирался, — признался рыжий пират.

— И как только эти слова прозвучали — что она никаких писем не писала, — почтенный бюргер достал из-за пазухи «несуществующее» письмо и громко, публично его зачитал. И вручил герцогине. Почти что бросил в лицо. После оглашения письма герцог Клевский, например, узнал, что господин д’Эмберкур только на словах обещал руку герцогини его сыну, а сам активно вел переговоры с королем. Мария Бургундская была прилюдно уличена во лжи, унижена и опозорена. А для нее это было большим ударом, потому что только наш добрый король мог совершенно спокойно сносить плевки в лицо. Гентские горожане тут же схватили и канцлера, и господина д’Эмберкура, за которого теперь некому было вступиться, раз герцог Клевский узнал правду. Мачеху Марии выслали вон из города, де Равенштайна тоже, а этих двоих бросили в темницу и после краткого суда повели на эшафот.

Баронесса сделала значительную паузу, отпила еще вина.

Потом с удовольствием продолжила:

— Мария Бургундская, в траурных одеждах, металась по городу Генту, с рыданиями умоляя горожан пощадить ее верных слуг. Но напрасно — их торжественно казнили на городской площади. А ее горожане решили выдать замуж за герцога Адольфа Гельдернского, как я уже говорила. К счастью, он погиб при осаде Турне. Мачеха Марии, сестра английского короля Эдуарда, начала склонять ее к браку с Энтони Вудвилем, графом Риверсом, братом английской королевы. Но в это время наш добрый король, говорят, как раз пригласил английского короля разделить земли сиротки по-братски — тому Фландрию, а себе все остальное. В общем, ее рвали на части. А ведь не опозорь ее король с этим злополучным письмом, Мария Бургундская вполне могла бы выйти замуж если не за дофина, то за какого-нибудь французского принца в расцвете сил — да хоть за того же господина д’Ангулема. Но девушка возненавидела все, что связано с Францией.

Жанна уже давно не спала, слушая резкий голос баронессы. Ей было невыносимо грустно слышать эту историю, зная ее конец. К тому же на ее глазах происходило все то же самое, только с герцогиней Анной — и от этого веселее не становилось. Разве что никто не додумался ее прилюдно унизить, как Марию, швырнув в лицо секретную переписку. И то, наверное, только потому, что теперь все завидные невесты Европы раз и навсегда отучились писать секретные письма французскому двору.

А баронесса, не ведая о страданиях Жанны, продолжала:

— Герцог Клевский, допущенный гентскими горожанами к герцогине, начал интриговать в пользу своего сына, стараясь не допустить к Марии послов от других государей, и в первую очередь, конечно же, от императора. Но герцогиня Бургундская прекрасно знала его сыночка, воспитанного при бургундском дворе, и замуж за него совсем не хотела. Но тут и герцог Клевский, и гентские бюргеры сами себя наказали. Ведь они сами выслали Маргариту, мачеху Марии, чтобы она не влияла на падчерицу. Герцог Клевский от имени Марии Бургундской рассылал разные послания, чтобы поссорить ее с возможными женихами, а Маргарита Йоркская предупредила послов императора, чтобы они ничему не верили, твердо ехали прямо в Гент и требовали аудиенции непосредственно у юной герцогини. Те так и сделали. Прибыли в город и потребовали встречи. Собрался перепуганный совет штатов, который вместе с герцогом Клевским решил, что герцогиня Бургундская примет послов императора, чтобы они могли сообщить о цели своего приезда. А затем госпожа герцогиня скажет, что должна посоветоваться с уважаемыми людьми и даст ответ позже. Герцог Клевский напишет его на бумажке. Безмозглые глупцы!

Баронесса перевела дыхание и продолжила:

— Послы императора предстали перед герцогиней Бургундской и напомнили всем присутствующим о данном ею обещании выйти замуж за сына императора. И попросили сообщить, писала ли она это письмо (представляете, какая смешная ситуация, ведь совсем недавно ее спрашивали ровно об этом же!). И если писала, то выполнит ли она данное в нем обещание. И предъявили письмо. И алмаз. И вот тут Мария Бургундская, получившая уже все уроки хорошего тона от царствующих особ, мило улыбаясь, публично заявила, что да, именно она, по своей доброй воле написала это письмо и с огромной радостью отдаст свою руку, сердце и земли Максимилиану Австрийскому, как тот алмаз, что был ею послан как залог ее нежных чувств. Чем и поставила точку в истории своего сватовства. Боже, как кудахтал герцог Клевский, когда обрадованные послы удалились! Обвинял ее бог знает в чем, в том, что она поступила дурно, не так, как подобает даме и герцогине. Но эти заявления надо было делать раньше, до того, как французский король поступил хорошо, выдав письмо дамы горожанам. Потому что юная герцогиня решительно ему возразила, что дурно поступает тот, кто нарушает свои обещания и не признает своих писем, как ей недавно очень ясно разъяснили на городском эшафоте, несмотря на все ее мольбы. Поэтому она решила поступить хорошо, в соответствии с волей покойного батюшки и своими обещаниями. И все знают, что она очень любила своего мужа, а он очень любил ее, и до сих пор ее любит, хотя смерть и унесла ее совсем молодой… Но если бы она была жива, то никогда бы не согласилась на брак своей дочери с французским дофином!

Жанна уже давно тихо плакала и лишь повторяла себе, что Мария все равно была счастлива те несколько лет, когда они с Максимилианом были вместе, как не были счастливы многие, что прожили длинную жизнь бок о бок с постылым супругом. И душа ее на небесах, где нет горя. И она продолжилась в детях. И все равно невыносимо все это слышать.

А рыжий пират задумчиво спросил:

— Почему же Максимилиан Австрийский согласился на брак дочери с дофином?

— А он не соглашался, — заявила баронесса. — Он-то как раз тоже был против, но те же гентцы после смерти герцогини практически конфисковали ее детей и, сговорившись с нашим королем, самостоятельно приняли решение выдать ее за дофина. Отец пытался отбить собственного ребенка, когда кортеж с трехлетней Маргаритой направился во Францию, но сил у него было меньше, чем у городов, и он потерпел неудачу. Теперь ему вернут дочь, десять лет спустя. Будет ли Австрийский дом любить после этого дом Французский, какие бы выгоды не предлагал союз двух государств, не знаю, не знаю…

И проголодавшаяся за время рассказа баронесса де Шатонуар накинулась на окорок.

Рыжий пират встал, поправил поленья в камине, чтобы лучше горели.

— И все-таки очень странно находиться сейчас в месте, где сосредоточена французская власть, — заметил он. — Как-то необычно. Наверное, только нахождение при папском престоле дает еще более необычные впечатления.

— Поскольку я бывала и там, и там, — гордо заявила баронесса, — то скажу, что здесь мне нравится больше. Вы не представляете, какой роскошный завтра будет бал. С одной стороны — немноголюдный, поскольку, слава богу, сейчас здесь только избранные, но, с другой стороны, буквально каждый будет на виду! И у каждого — изысканный наряд. Как хорошо, что Жанна приехала вовремя!

— О да, о да, — поддакнул рыжий пират. — Исключительно вовремя. Ощущение праздника так и носится в воздухе.

— Как вы меня понимаете, господин де Сен-Лоран, — обрадовалась баронесса. — Прямо как родственная душа родственную душу.

От такого заявления даже наглый рыжий пират несколько замялся, гадая, как же побыстрее свернуть разговор двух родственных душ, ибо стало непонятно, куда он может в итоге зайти.

На его пиратское счастье вернулась-таки с кухни молчаливая камеристка баронессы. Судя по ее несколько помятому виду, веселилась она не хуже хозяйки.

— Ах, вот ты где бродишь! — накинулась на нее баронесса. — Бесстыжая, бесстыжая!

Та лишь икнула и молча присела в поклоне.

— Пойдем, разденешь меня ко сну, — командовала баронесса. — А то по твоей милости я бы всю ночь провела вот так, в кресле у камина! Разве что пришлось бы попросить господина Сен-Лорана помочь расшнуроваться…

— Госпожа баронесса, я пока что еще молодожен и в таких тонкостях плохо разбираюсь, — заметил застенчиво рыжий пират.

— Ах, дорогой мой, ну что там разбираться, — кокетливо махнула рукавом баронесса. — Научились бы в два счета, вы же смышленый человек. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Ущипнув попутно камеристку (чтобы та не хихикала, представляя господина де Сен-Лорана исполняющим ее обязанности), баронесса важно поплыла за ширмы в спальню.

Когда она удалилась, рыжий пират перекрестился и возблагодарил Господа за спасение.

Утром Жанна представилась уже не герцогине, а королеве Анне.

Та ее встретила с радостью. И даже отослала прочь всех служанок, чтобы поговорить с Жанной наедине.

— Вы получили мое известие о том, куда надо приехать? — первым делом спросила она.

— К сожалению, нет, потому что мне пришлось покинуть Ренн сразу же за вашим отъездом. Но я узнала о замке Ланже из других источников.

— Это опять связано с виконтом? — угадала Анна Бретонская. — Я специально попросила госпожу де Боже вызвать его сюда, чтобы он от вас отвязался хоть на некоторое время. А здесь, я думала, он не осмелится вам докучать.

Жанна грустно улыбнулась.

То есть попыталась грустно улыбнуться.

— Что случилось? — встревожилась Анна Бретонская.

— Увы, он не только не упокоился, наоборот. Он попытался похитить невесту со свадьбы в моем доме. И лишь по чистой случайности похитил не ее, а госпожу Фатиму — арабскую даму, которая гостила у нас.

— Арабская дама? — удивилась Анна Бретонская.

— Она спасла от смерти мою Жаккетту, — честно призналась Жанна. — Когда нас выкинули с пиратского корабля в Триполи. Если бы она не купила ее, Жаккетта там бы и умерла, никто не хотел покупать в довесок ко мне истерзанную командой девицу. Эта дама так обрадовалась свадьбе своей подопечной, что лично готовила им комнату для первой брачной ночи. И когда она пошла проверить ее в последний раз — люди виконта напали на нее и спрятали в экипаже. А сам виконт в это время развлекал нас с баронессой де Шатонуар светскими беседами. И привез в подарок новобрачным два черепа.

— Да вы что! — ахнула и перекрестилась Анна Бретонская.

— Они здесь, в замке Ланже, — устало сказала Жанна. — В одном из сундуков, что привезла с собой баронесса. Она не знает, что в этом сундуке находится, — когда я увидела, что там, то быстро закрыла крышку и сделала вид, что потеряла ключ. Мы пытались догнать виконта в его владениях, чтобы освободить эту арабскую даму, но он уже уехал сюда, к месту королевской свадьбы. И сейчас мы даже не знаем, жива ли она, здесь ли… А еще я смертельно боюсь, что он увидит моего мужа…

— Не надо грустить! — решительно сказала королева Анна. — Очень хорошо, что вы здесь. Мы сделаем так: сегодня вечером будет бал, на котором должны блеснуть наши бретонские дамы. Госпожа де Боже слегка занемогла, поэтому ее не будет. И мы ничего предпринимать не будем. А вот в среду состоится Королевский совет, после которого все начнут готовиться к отъезду. И вот после этого совета я расскажу королю о вашем положении и представлю вас. Это будет удобный момент, я думаю. А вы к этому времени совершенно точно узнаете, где находится вышеупомянутая дама, чтобы наши обвинения не были голословными. А сейчас, дорогая Жанна, пойдемте в гардеробную — уже все мои дамы получили красивые платья в подарок от короля, остались только вы, — лукаво улыбнулась Анна Бретонская. — Я специально приметила там одно, которое, как мне кажется, должно подойти. Там же, с инструментами наготове, ждет портной короля, господин Раймон де Дезе, очень искусный мастер. Я хочу, чтобы на сегодняшнем балу вы были неотразимы. Тем более что в этом же платье вы предстанете перед королем после совета. Видите, как я хорошо придумала?

Жанна улыбнулась и осторожно спросила:

— А помните, госпожа Анна, наш разговор в Ренне? Я уже знаю, что две кровати своей роскошной отделкой сразили наповал весь французский двор, но они действительно нужны?

— Пока нам хорошо и в одной кровати! — засмеялась радостно Анна Бретонская. — Вы были правы.

— Как же я за вас рада! — только и сказала Жанна, любуясь счастливым лицом юной королевы.

И они отправились в гардеробную, где господин де Дезе извлек на свет платье из того самого королевского бархата, который грезился Жанне при рассказе рыжего пирата о сокровищнице французских королей.

— Я угадала, я угадала! — обрадовалась Анна Бретонская. — Именно этот цвет пойдет к вашим глазам, а золотые лилии прекрасно сочетаются с золотыми локонами.

— Но ведь право носить такой бархат принадлежит только коронованным особам? — с сомнением спросила Жанна. — Как же я смогу его надеть?

— Я упросила короля в виде исключения разрешить подарить вам именно это платье, — объяснила королева Анна. — Придворные цвета здесь красный и золотой, но они бы вас просто изуродовали. Я рассказала королю о своих сомнениях — и он со мной согласился, ему самому интересно посмотреть на свой подарок, на то, как он будет смотреться на вас. Только обязательно сделайте прическу в итальянском духе, как это у вас прекрасно получается — и мы покажем этим французам, что им есть чему поучиться у бретонского двора. Король, мой супруг, как я поняла, без ума от Италии.

— Хорошо, поразим их флорентийским каскадом. Он очень удается моей камеристке, — улыбнулась Жанна. — Если это не сочтут здесь слишком фривольным — дама на балу без головного убора…

— А вы накинете сверху прозрачную вуаль, и все приличия будут соблюдены, — заявила решительно Анна Бретонская. — Мне пора идти, я вас оставляю в обществе господина де Дезе и очень надеюсь, что его работа меня этим вечером не разочарует. А я пошлю сейчас за вашей камеристкой.

Портной рассыпался в уверениях, что подгонять платье для такой красивой дамы — это все равно что живым попасть в рай, вместо стальной иглы держать в пальцах лучик света, которым подшивают ангельские одеяния.

Он и правда был отменным мастером. Жанне быстро подогнали по росту юбки, проверили, чтобы шлейф соответствовал ее рангу, примерили лиф, отрегулировали завязки рукавов и сделали еще тысячи мелочей, чтобы платье село безупречно. Обговорив с Жаккеттой все тонкости надевания этого наряда на госпожу, портной вручил им королевский подарок и Жанна с Жаккеттой вернулись в покои баронессы.

Та продолжала отсыпаться после бурной ночи, предусмотрительно копя силы для бала.

Это позволило собраться и выехать в город без долгих объяснений.

Колеса простучали по подвесному мосту, съехали на дорогу. Как только замок остался позади, настроение в экипаже сразу улучшилось.

— Сначала мы заедем на рынок и купим Масруру еды и питья, — сказал рыжий пират. — У него же со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было.

Жанна кивнула.

Погода была ясная, и городок Ланже казался тихим и мирным. Глядя на него, решительно невозможно было сказать, что он возник на месте римского военного лагеря, а потом здесь лихо летал «Черный сокол» Фульк Нерра[29], воюя с графом Эдом и наводя ужас на всю округу.

На рынке раздобыли корзинку еды для Масрура. Чтобы не привлекать излишнего внимания к снятому дому, подъехали к нему с задов, с другой улицы.

По винтовой лестнице в фахверковой башенке поднялись на второй этаж. Там располагался дозор Масрура.

Оголодавший толстый евнух волком накинулся на еду. Жаккетта с Жанной осторожно подошли к окну.

— Стойте сбоку от окна, — предупредил их рыжий пират. — Чтобы вас не было видно. Береженого Бог бережет.

Жанна и Жаккетта встали так, как он просил.

Прямо напротив них был дом сборщика налогов. До того, как поступить на государеву службу, сборщик налогов держал ювелирную лавку в своем доме, отведя для нее первый этаж. Второй и третий этажи были жилыми. Острый щипец здания украшало красивое слуховое окно, фахверковые стены второго и третьего этажа нависали над первым.

Где-то там, за зимними ставнями, в глубине дома Волчье Солнышко скрывал свою добычу.

Масрур поел и что-то горячо объяснял по-арабски рыжему пирату.

— Он говорит, — начал рассказывать рыжий, — что дом хорошо охраняется.

— Это мы знаем, — пробурчала Жаккетта. — А госпожу Фатиму он видел?

Масрур покачал головой. Снова начал что-то объяснять рыжему пирату.

— Масрур хочет проехаться по лавкам, ему кое-что нужно купить.

— Что? — удивилась Жанна.

— То, что поможет проникнуть в нужное место, — туманно объяснил рыжий пират. — Мы проедемся с ним, так ведь, маленькая? А вас, госпожа Жанна, просим остаться на боевом посту.

— Хорошо! — величественно кивнула Жанна, которой совсем не улыбалось носиться сейчас по лавкам. Стоять и задумчиво смотреть на городскую улочку нравилось куда больше.

Рыжий пират, Жаккетта и Масрур вышли, Жерар пошел их проводить до экипажа.

Жанна стояла сбоку от окна и сквозь ромбики зимних ставен смотрела на дом напротив.

И увидела, как в доме подошел к окну виконт де Шатолу, выехавший из замка чуть позже, чем экипаж Жанны. Видимо, камин дымил, потому что виконт решительно распахнул створки, впуская декабрьский воздух в комнату. Жанна даже успела увидеть, что сборщик налогов неплохо обогатился на этом богоугодном деле: обшил стены понизу резными деревянными панелями, сверху обтянул расписной тканью, приобрел солидную фламандскую мебель и даже пару портретов неизвестно кого, выполненных в технике «фаянс по коже».

Виконт, облокотившись на подоконник и не обращая никакого внимания на морозное утро, лениво разглядывал улочку, видимо приходя в себя после вчерашней попойки с кузеном Орлеанским.

Несколько раз его взгляд проскальзывал по фасаду дома напротив.

И всякий раз Жанна отклонялась, хотя знала, что Волчье Солнышко ее не видит. А потом снова жадно приникала к окну.

Виконт был в парадных парчовых одеждах, на груди висела роскошная золотая цепь, локоны были слегка растрепаны.

Освежив комнату, виконт подтащил к окну тяжелое кресло, видимо решив не стоять, а сидеть. Закрыл створки и устроился у окна. Похоже, он кого-то ожидал…

Жанна задумчиво смотрела на него и вдруг почувствовала, как подошел сзади и крепко обнял ее вернувшийся Жерар. Она прижалась к нему, закрыла глаза. Жанна так бы и стояла в полудреме, в полузабытьи, но руки и губы Жерара были настойчивы и нетерпеливы.

— Мы же не в гостинице! — шепнула лукаво Жанна.

— И не в замке, — подтвердил тихо Жерар, решительно разворачивая ее к себе. — Опять тот же кошмар — ты рядом, за ширмой, но путь к тебе сторожит госпожа баронесса. А сейчас ты здесь, мы одни, и я сдержать себя не могу. И не хочу. И не буду…

Жанна последний раз бросила взгляд на дом напротив, увидела виконта, сидящего в кресле, который даже не подозревал, какие интересные вещи творятся в доме напротив. И от этого ей стало вдвойне приятно.

— Это безумие! — шептала страстно Жанна Жерару в коротких промежутках между поцелуями.

— Безумие, — соглашался Жерар и начинал целовать ее еще горячее.

И Жанна таяла, таяла, уплывала неизвестно куда, и мгновение становилось равным часу, и мир вокруг изменялся, и всему этому не было названия, а были только объятия Жерара, страсть и любовь. И тягостное напряжение последних дней смывала волна наслаждения.

— Я тебя люблю, — шептал Жерар, как заклинание. — Я тебя люблю…

Когда рыжий пират, Масрур и Жаккетта вернулись, Жерар и Жанна стояли по разные стороны от окна и внимательно следили за улицей.

— Ну и как ваши дела? — спросил вежливо Жерар, не отрывая взгляда от улицы.

— Хорошо! — обрадовалась Жаккетта. — А нам внизу попался хозяин дома, я спросила, почему такие прекрасные комнаты пустовали, и он мне все рассказал.

— Что же? — холодно поинтересовалась Жанна, пытаясь скрыть смущение и незаметно поправить криво зашнурованное второпях платье.

— Место рядом со сборщиком налогов считается дурным, потому что все в городке обходят его стороной, — ликующе сообщила Жаккетта. — Хозяин хочет поднакопить денег и съехать отсюда подальше. Потому как, он говорит, недолго тому дому стоять, красный петух по нему плачет.

— Он, наверное, удивился, что виконт этот дом снял, — предположила Жанна, дергая рукав рубашки, который никак не хотел расправляться, как ему положено.

— Ага, удивился, — охотно подтвердила Жаккетта. — Но я сказала, что этот господин сумасшедший, — так он сразу все понял и успокоился.

— А он не удивился, что мы этот дом сняли? — спросил Жерар, чей костюм был в полном порядке и поэтому он чувствовал себя куда увереннее жены.

— Удивился, — призналась Жаккетта. — Но мы, когда уезжали, сказали ему, что эти комнаты нужны вам, госпожа Жанна, для тайных любовных свиданий. Потому что придворной даме в замке это делать неудобно. Ну, чтобы он отвязался. Он, похоже, не очень-то поверил. А когда мы сейчас вернулись, хозяин вдруг сказал, что может безвозмездно, то есть без прибавки к плате за комнаты, дать чистые льняные простыни. Уж не знаю, что в его голове случилось.

Жанна и Жерар — оба — густо покраснели.

Жерар вспомнил подозрительный скрип за дверью, на который в пылу страсти не обратил внимания. Ему очень захотелось выйти и треснуть хозяина по морде, чтобы не подглядывал. Но он сдержал себя и просто подошел к двери, чтобы хоть сейчас хозяин не имел возможности ни подслушать, ни подсмотреть.

— Мы сейчас с Масруром здесь приберемся, — командовала Жаккетта. — Станет чисто и уютно.

— Надо вернуться в замок до бала — ведь ты должна успеть сделать мне флорентийский каскад, — напомнила Жанна. — И должна вам сказать, что наши наблюдения тоже были не пустыми. Виконт сейчас в доме, кого-то ждет.

Рыжий пират подошел к окну, глянул — и сказал:

— А я знаю кого. Только что в его дом зашел Людовик Орлеанский собственной персоной. А вы знаете, почему имя Людовик так любимо нашими королями?

Жаккетта хотела сказать привычное «не знаем», но Жанна, получившая кое-какое образование в монастыре, с удовольствием ее опередила:

— Знаем! Ведь это имя Хлодвиг[30]. И Карл Великий дал своему сыну это имя в честь знаменитого меровингского короля Хлод-Вига. То есть «Прославленного в боях», наследника Хильдерика.

— С образованными дамами неинтересно жить! — разочарованно заявил рыжий пират.

— Разумеется, — улыбнулась Жанна и процитировала по памяти епископа Григория Турского: «После кончины Хлодвига его сыновья Тьерри, Клодимир, Хильдебер и Клотар приняли в наследство королевство и разделили между собой на равноценные части. А королевство Хлодвига было обширным, ибо он победил своих врагов Сигебера, Харариха, Рагнахара, Рихара, Ригномера и забрал их земли себе».

— Какое варварство, — возмутился рыжий пират. — От одних имен словно песок на зубах.

— Это я завела речь о Хлодвике? — с удовольствием уточнила Жанна.

Рубашка наконец-то поддалась, и Жанна почувствовала себя одетой почти прилично.

— Скажите лучше, чем может быть вызван визит Орлеанского к Бурбону?

— Когда принцы лилий начинают вот так вот шастать друг к другу в гости после совместных пирушек, речь, скорее всего, идет о зарождении нового заговора, — меланхолично сообщил рыжий пират. — Странные дела творятся: наследников короны мы наблюдаем, а госпожу Фатиму не наблюдаем… Интересно знать почему?

Масрур что-то сказал.

— Не знаю, — ответил ему рыжий пират. — Может быть, и потащит.

— Кого потащит? — удивилась Жаккетта. — Куда?

— Масрур говорит, что не потащит же виконт госпожу Фатиму на бал. А я думаю, что на бал, может быть, и не потащит, а в замок вот — запросто. Но Масрур хочет этой ночью попытаться-таки проникнуть в дом сборщика налогов и выяснить все самому. Потому что если даже там не будет госпожи Фатимы, то обязательно должны остаться следы ее благовоний. А это нам скажет, что она здесь и жива.

— Конечно, жива, скажете тоже! — обозлилась Жаккетта. — И вообще, хватит болтать, мне еще госпоже Жанне прическу делать. Выходите отсюда, я буду подметать!

По дороге обратно Жанна чуть не заснула в экипаже, и обессиленный Жерар чувствовал себя не лучше. У обоих глаза закрывались сами собой.

Жанне не хотелось ни на какой бал, ей хотелось вытянуться на кровати в полный рост, обхватить руками подушку и уснуть.

Видя такое положение вещей, рыжий пират велел Жанну не будить, и она около часа продремала прямо в экипаже, склонившись на плечо Жерара.

Жаккетта бдительно стерегла сон влюбленных внутри, Ришар — снаружи, а рыжий пират пошел прогуляться по замку.

Вернулся он с новостями, что Луи Орлеанский в замке.

И пора бы госпоже Жанне просыпаться, вечер не за горами.

Жанна нехотя оторвалась от Жерара. Вышла из экипажа. Сделала вид, что она около конюшни вообще случайно, — и в сопровождении Жаккетты пошла к башне, предвкушая длиннющий подъем наверх. Рыжий пират и Жерар решили остаться пока внизу, помочь с украшением гвардейского зала для бала, чтобы лишний раз не попадаться на глаза госпоже де Шатонуар.

Баронесса в комнате только-только отошла ото сна. И вкушала легкий завтрак, принесенный с кухни молчаливой камеристкой.

— О, девочка моя! — обрадовалась баронесса, увидев Жанну. — Ты с прогулки? Очень полезное для здоровья занятие — ты сразу посвежела, щеки горят, а губы словно нацеловал кто, хотя мы знаем, что это декабрьский ветер…

— Да, на улице свежо, — подтвердила мило Жанна.

— Ты будешь неотразима, — пообещала ей госпожа баронесса. — Подкрепись хорошенько — и пора собираться. До бала каких-то жалких три часа, времени в обрез!

— Как хорошо, что мы живем в этой комнате, — невпопад заметила Жанна, присаживаясь к столику. — Так тихо.

— Да уж конечно, — довольно подтвердила баронесса, которая в глубине души так и не смогла для себя решить: уважение это к ней со стороны сильных мира сего или пренебрежение. — Там же, в комнатах, примыкающих к южному крылу, вечный шум-гам, смешно сказать, шпалерами укромные уголки выгораживают, чтобы человек мог на кушетку прилечь и отдохнуть.

Жанна ради компании тоже что-то пощипала с тарелок, выпила бокал вина.

Наконец с едой было покончено.

Настала пора приступить к главному священнодействию.

Жанна надела свежую рубашку, и Жаккетта принялась облачать госпожу в королевский подарок.

— Удивительно, до чего щедр наш молодой король, — не сдержала удивленного возгласа баронесса де Шатонуар, увидев затканный золотыми лилиями бархат глубокого, как небо, голубого цвета.

— Роскошный дар, — подтвердила Жанна, гладя рукой шелковистую поверхность юбки.

Жаккетта туго зашнуровала на ней расшитый золотым шнуром лиф и начала возиться с рукавами, добиваясь, чтобы рубашка выглядывала красивыми складками.

Волосы у Жанны были еще распущены и волнами струились по спине.

— Такая красота обязательно должна быть увенчана гербом с лилиями! — авторитетно заявила баронесса.

— Вы опять? — возмутилась Жанна.

— Молчу, молчу, — как-то подозрительно легко отступила баронесса. — Тем более что мне тоже нужно одеваться.

Это стремительное отступление встревожило Жанну не на шутку.

Покой и умиротворение в душе, вызванные ласками Жерара, стремительно улетучивались. Придворное платье сдавило, словно оковами. Неуверенность, страх, отчаяние — все вернулось.

«Надо дожить до Королевского совета, — сказала сама себе Жанна. — Не раскисай. Надо дожить до Королевского совета». У нее почему-то озябли руки — не то от волнения, не то от прохлады в комнате. Жанна принялась их растирать, согревая пальцы. «Надо дожить до Королевского совета».

Управившись с платьем, Жаккетта прикрыла госпожу простыней, чтобы не испортить королевский наряд, и приступила к прическе. Начала она с малого: костяным гребнем, не спеша, стала расчесывать локоны госпожи.

Жанна поняла, что ужасно, просто жутко не хочет идти одна — ну то есть с баронессой — на бал.

— Давай ты тоже пойдешь, — взмолилась она.

— А что я там делать буду? — возмутилась Жаккетта.

— Ты что задумала, девочка моя? — услышала разговор из-за ширмы баронесса. — Опять проказы с восточной красавицей Нарджис?

— А почему бы и нет? Это придаст балу особую изюминку.

— Там будут танцы. А я не умею, — попыталась отвертеться Жаккетта.

— Я тебя научу, — пообещала Жанна. — Прямо сейчас!

— А платье?!

— Твое свадебное!

Жаккетта не смогла расстаться с такой красотой и поэтому взяла свадебное платье с собой в путешествие (как и наряд рыжего пирата). И сейчас искушение надеть его вновь начало подтачивать ее решимость.

— Оно же в сундуке. Его только встряхнуть и расправить… — расширяла брешь в ее обороне Жанна.

— Хорошо, — решилась Жаккетта, про себя подумав, что если они обе будут на балу, глядишь, виконт тоже там объявится, а это позволит Масруру без помех проникнуть в дом.

Жанна немного успокоилась. Жаккетта плела ей косы, перевивала ими локоны, укладывала в замысловатые узлы, а Жанна, полузакрыв глаза, снова и снова переживала поцелуи и объятия Жерара.

— Ты, моя девочка, спишь на ходу, — недовольно заметила баронесса, облачившись в парадное платье. — Но прическа твоя, должна сказать, просто чудо. А вот я надену берет, почти такой же, какой был на госпоже регентше в день свадьбы.

— А дамы говорят, это был тюрбан, — невинно заметила Жанна.

— Бессовестно врут! — величественно отрезала баронесса.

Когда Жаккетта надела праздничный наряд, Жанна начала показывать ей простейшие шаги паваны.

— Ты не обязана все знать, — объясняла Жанна. — Ты же Нарджис. Пусть другие в гальярде летают, а ты спокойно гляди на них, наслаждайся зрелищем и не смущайся.

— Хорошо, — пообещала Жаккетта, старательно про себя повторяя: «Шаг. Точка. Шаг. Точка. Шаг, шаг, шаг, точка».

— В паване тебя ведет кавалер, а ты лишь смотри, вперед вы идете, назад или поворачиваете.

— Я перепутаю! — испугалась Жаккетта.

— Ну и что? Это придаст балу особое веселье. А то ведь скучно, когда все всё знают. — Жанна понемногу успокаивалась, к ней возвращалась и язвительность, и ехидство. — Можешь сказать, что умеешь танцевать только конский бранль, — и все будут, я думаю, в полном восторге, как в Риме.

— Ага, я поняла, кем вы меня видите — посмешищем на этом вашем королевском балу! — обиделась Жаккетта.

— Не сердись, — сбавила тон Жанна. — Но мы же и не будем скрывать, что танцевать европейские танцы ты не умеешь, а твоя кормилица-крестьянка могла тебе только конский бранль показать. Ты пойми, что для французов мы — свита королевы Анны — все как один: неотесанные бретонцы. Так что мы в совершенно равном положении.

«Ага, как же!» — тут же подумала Жаккетта.

Но промолчала.

— Пора спускаться, — решительно объявила госпожа де Шатонуар. — Надеюсь, угощение в этот раз будет достойным.

Замок Ланже был полон музыки, вьющихся флагов, вымпелов.

Даже дым из каминных труб поднимался, словно салютовал молодоженам.

Столы решили накрыть внизу, в гвардейском зале, а танцевать в свадебном.

Ради такого важного дела не пожалели лучших восковых свечей — они сияли в больших люстрах в обоих залах.

Жаккетта во все глаза смотрела и даже не верила: она видит совсем рядом и короля, и королеву, и саму госпожу де Боже! И одета она ничуть не хуже всех этих важных господ.

А уж краше госпожи Жанны и вовсе сыскать здесь трудно! Та больше похожа на ангела, спустившегося прямо с неба в райских одеяниях, на которые просыпался дождь из золотых лилий. Правда, на печального ангела.

А вот дьявола, то есть Волчье Солнышко, пока нигде не видно.

Жаккетта встревожилась.

— Господин виконт появится, вот увидишь, — шепнула ей Жанна, которая тоже, несмотря на томный печальный вид, зорко глядела по сторонам. — Только он появится самым последним, могу поспорить.

Луи Орлеанский, сказавшись нездоровым, в празднике не участвовал. Об этом шепотом говорили друг другу придворные.

Когда весть дошла до Жаккетты, она обрадовалась. Конечно, было маловероятно, что принц Орлеанский узнает ее — но все равно как-то спокойнее, когда вот так, без него.

И Жаккетту неожиданно начали терзать какие-то загадочные не то угрызения, не то удивления: «Ну ладно шейх, спасибо госпоже Фатиме, это понятно. Мессир Марчелло опять же, это тоже. Но получается, еще и два принца лилий, Орлеан и Бурбон — для деревенской девушки это как-то… В общем, чудеса, да и только!»

А между тем бал открылся.

И открылся он величественной паваной.

Перед Жаккеттой возник, словно его черти принесли, незнакомый кавалер. Пришлось встать с ним в пару.

— Я плохо танцую, — честно предупредила Жаккетта.

Подумала и добавила:

— Потому что с Востока.

Павану, на удивление, она станцевала хорошо, ни разу не запнувшись, лишь чуть-чуть отставая от остальных.

Впрочем, на их пару никто особо и не смотрел, все взгляды были устремлены на Жанну да на юную королевскую чету.

Когда павана завершилась, Жаккетта сочла свой священный долг исполненным и сбежала из зала, решив разузнать, куда все-таки подевались мужья. Ее и госпожи Жанны. Законные, между прочим!

Законные мужья, обрадованные, что госпожа Шатонуар отсутствует, с чувством и толком подкреплялись в комнате баронессы, вольготно расположившись у камина.

Жаккетта быстро рассказала им про бал и про то, что виконта пока нет.

— Не волнуйся, маленькая, — утешил ее рыжий пират. — Мы сейчас подойдем, будем в комнатах, примыкающих к свадебному залу, ошиваться. Не должны его пропустить.

— Ладно, тогда я пошла, — обрадовалась Жаккетта. — А то госпожа Жанна, чего доброго, как бы в обморок там не упала от страха.

И она поспешила обратно.

Если в залах и примыкающих к ним покоях освещение было ярким, то в остальной части замка, наоборот, весьма умеренным.

Спускаясь по довольно крутым ступенькам лестницы, идущей внутри слабо освещенной башни, Жаккетта столкнулась с высоким человеком, который поднимался. Влетела ему в объятия, чуть не треснувшись лбом о массивный медальон на золотой цепи, висящий на груди.

— Ну вот и славно, — насмешливо сказал Волчье Солнышко. — На ловца и зверь бежит. Госпожа Нарджис у меня в руках.

Пока Жаккетта раздумывала, что делать: завизжать и начать брыкаться, виконт отпустил ее и галантно предложил руку:

— А я как раз вас разыскиваю, чтобы пригласить на танец.

— Я не умею! — взвыла Жаккетта.

— Вы умеете! — решительно заявил виконт. — К тому же мне приятно пройтись вот так вот с вами под ручку, когда на вас, госпожа Нарджис, свадебное платье, и вообразить себя э-э-э… молодоженом. Может быть, я завидую своему кузену королю, может быть, это моя давняя заветная мечта…

— Ага, щас, рассказывайте, — начала хамить Жаккетта. — Вы никогда и в мыслях не держали меня к алтарю повести!

— Кто знает, кто знает… — протянул загадочно виконт.

— Чего знает? — окрысилась и начала качать права Жаккетта. — Вы про опекунство какое-то дурацкое речь вели! Я все помню!

— Был неправ, каюсь, уже понял свои ошибки, — забормотал виконт, вводя ее в зал. — Безмерно страдаю, если что.

— Не врите! — сурово отчеканила Жаккетта.

— Не буду, — пообещал ей виконт, проходя мимо Жанны и мило ей улыбаясь.

Жанна побелела.

На счастье Жаккетты, гальярду (когда пары в зале скачут самым причудливым образом, требующим длительных занятий) она пропустила и сейчас снова была павана, чтобы во время неторопливого шествия танцоры могли отдохнуть и привести себя в порядок. Единственная сложность этой паваны заключалась в том, что кавалер время от времени переводил даму с места на место, галантно поддерживая рукой за талию.

— Видите, как чудесно все сложилось, — мурлыкал он, а Жаккетта даже сквозь плотный корсаж чувствовала его железные пальцы. — Мы прекрасная пара, госпожа Нарджис, любо-дорого посмотреть. Только госпоже Жанне почему-то не нравится, даже странно.

Жаккетта тоскливо думала, что после этой паваны у нее останутся синяки на талии. Хотела в отместку наступить виконту на ногу, но он очень ловко их убирал. Жаккетта гадала, что же будет, когда павана закончится.

— Мне решительно не хочется с вами расставаться, — заметил виконт.

«А мне — хочется!» — подумала Жаккетта.

Павана длилась и длилась, колонна шествовала по залу и туда, и сюда. Кавалеры с дамами ходили простыми и двойными шагами, семенили на цыпочках «флери-флери», передвигались легкими скачками вперед и назад, Жаккетте казалось, что эта пытка уже никогда не закончится.

И тут она увидела, как в зал вошел и встал у входа рыжий пират. Пройти мимо которого теперь было нельзя. И который с большим интересом разглядывал танцующих.

Волчье Солнышко тоже его увидел.

— Какая досада, — вздохнул он. — Сплошные помехи. Госпожа Нарджис, я жду вас на рассвете у старого донжона. Одну, разумеется. Если вам, конечно, не безразлична судьба госпожи Фатимы. И упаси вас боже кому-нибудь проговориться — от этого госпожа Фатима сильно пострадает. Вы меня поняли?

— А как же! — буркнула мрачно Жаккетта. — Дурак бы не понял.

— Вот и славно. До свидания.

Павана закончилась, виконт раскланялся, Жаккетта в ответ тоже. Как и подобает кавалеру, Волчье Солнышко подал ей руку и отвел прямехонько к рыжему пирату. И удалился.

— Надеюсь, он не назначил тебе никаких секретных свиданий на рассвете у старого донжона? — поинтересовался рыжий пират.

— Конечно, назначил, — удивилась Жаккетта. — А ты откуда знаешь?

— Тоже мне, тайна. Госпоже Жанне не говори, она и так напугана до полусмерти. Пойдешь на свидание?

— Наверное, надо сходить. Он обещал про госпожу Фатиму сказать, — решила Жаккетта. — Хлыст у Жерара попрошу — и схожу.

— Я, конечно же, буду поблизости с арбалетом, — сказал рыжий пират. — А может быть, и раньше этому господину ноги переломаю. Сейчас ему мимо меня не пройти.

— Ты что, с ума сошел? — испугалась Жаккетта. — Здесь же король и все остальные!

— А я нечаянно, — улыбаясь, сказал рыжий пират. — Чисто случайно.

Тут вышел на середину зала, прямо под люстру, распорядитель бала, грянул о пол жезлом, приглашая всех в пиршественный зал к первой перемене блюд.

Виконт тоже понял, что рыжий пират ждет его у выхода из зала. Но в бой вступать не стал. Он подал руку госпоже де Боже и, прикрывшись регентшей, как щитом, покинул свадебный зал.

Столы в гвардейском зале накрыли длинной буквой П, буфет ломился от закусок.

Жанна, как придворная дама, не смогла веселиться на дальнем конце стола, ее место было неподалеку от королевы. Баронесса, конечно, тоже не отстала, намереваясь помозолить глаза королю и принцам. И, возможно, благодаря ее интригам, Жанна обнаружила, что виконт ловко вклинился между ними.

— Какой кавалер к нам пожаловал, — расцвела баронесса де Шатонуар.

— Всего лишь скромный поклонник вашей, — поцеловал виконт баронессе ручку, — и вашей, — коснулся он губами ледяной ладони Жанны, — красоты, милые дамы.

А потом спросил:

— Госпожа Жанна, вы замерзли? У вас руки словно изо льда выточены.

— Да, мне нездоровится, — тихо и устало выговорила Жанна.

— Девочка моя! — всполошилась баронесса. — Господин виконт, ей срочно нужно согревающего вина с пряностями! Она весь вечер такая, как льдинка, я вас уверяю.

— Мы ее спасем! — пообещал страстно виконт и сделал властный жест ближайшему лакею.

Тот подошел — и получил приказ срочно раздобыть бокал горячего вина с пряностями.

— Благодарю, это излишне, — слабо отнекивалась Жанна. — Всего лишь переутомление. Отвыкла от шумных праздников.

— Пора привыкать, моя милая, — назидательно сказала баронесса. — Теперь, когда в королевстве мир и покой, будет не жизнь, а сплошной праздник.

— Я не сомневаюсь, — подтвердила еле слышно Жанна.

— Молодым понравились мои подарки? — поинтересовался небрежно виконт. — Я так старался их порадовать.

— Они в полном восторге, уверяю вас, — пылко сообщила баронесса. — Только от одного из сундуков, ну, самого маленького, ключ потерялся.

— Потерялся? — изумился картинно виконт. — Да вы что! Как это могло случиться?

— Так получилось… — вздохнула Жанна.

— Какая досада!

— И не говорите, — подтвердила баронесса. — Ужасно, ужасно жалко.

Принесли еще дымящийся бокал с подогретым вином.

— Вы с ума сошли! — ахнула Жанна, увидев его размеры. — Это же небольшой бочонок!

— До дна! — авторитетно заявил виконт. — Непременно до дна! Насколько я имел возможность видеть, дамам очень идет небольшая порция безумств.

Терять Жанне уже все равно было нечего, и она опрокинула в себя этот громокипящий кубок.

Похоже, помимо гвоздики, корицы и мускатного ореха, туда для бодрости добавили душистого перца и, возможно, имбиря.

— Ну вот, девочка моя, ты и порозовела, — заметила сочувственно баронесса.

— Бла-го-да-рю, — сказала Жанна заплетающимся, обожженным языком.

Огонь в огромном камине вдруг стал невыносимо ярким, потолочные балки опасно приблизились, а затем вернулись на место. Люстра тоже вела себя странно.

Зато рядом сидящий виконт как-то подозрительно расплылся.

— Вы такая красивая пара, — растроганно вздохнула баронесса, глядя на них.

— Я знаю, — подтвердил виконт, поправляя локон. — А вот госпожа Жанна, похоже, сомневается.

Жанна ничего не ответила, взгляд ее был одновременно сосредоточенным — словно она заглядывала куда-то глубоко вовнутрь себя — и рассеянным, когда она пыталась оглядывать соседей по столу.

Не обращая ни на кого особого внимания, не ожидая помощи от кавалера, она начала задумчиво есть.

Виконт с баронессой переглянулись.

— Девочка моя, ты меня слышишь? — осторожно спросила баронесса.

Жанна так же задумчиво, глядя расширенными глазами куда-то на скатерть между солонкой и соусницей, кивнула.

— Мне тепло, спасибо, — несколько невпопад ответила она.

— Ну и слава богу, — радостно отметил виконт. — Смотрите, поднимают тост за здоровье новобрачных!

— Боже, какое пряное вино! — заметила баронесса, осушив бокал. — А пряное вино — это вино любви!

— И надежды… — подхватил виконт.

Жанна тихо икнула, прикрываясь роскошным парчовым рукавом.

— Как жаль, что сегодня нет принца Людовика, — вздохнула баронесса. — Вот уж кто умеет задать тон веселью.

— О, мы еще будем иметь счастье его видеть, — утешил ее виконт. — Да и к тому же кто может грустить после свадьбы короля? Вся Франция погружена в веселье.

Госпожа регентша покосилась в его сторону и поджала губы.

Виконт, довольно тряхнув кудрями и склонившись к Жанне, заботливо спросил:

— Согрелись ли вы, душа моя? Может быть, еще бокал?

— Благодарю вас, не надо, — старательно выговорила Жанна. — Я согрелась.

— Продолжим нашу захватывающую дискуссию об арабской и французской поэзии? — с надеждой спросил виконт.

Жанна поняла, что сейчас упадет лицом в тарелку и уснет.

— В другой раз, — медленно сказала она. — Извините.

Жанна поднялась и, изо всех сил стараясь держаться прямо, пошла на дальний конец стола, где в компании попроще от души веселились рыжий пират и Жаккетта.

— Меня надо отвести в комнату, — тихо сказала Жанна. — Одна я не дойду. Жаккетта, помоги…

Жаккетта торопливо вскочила, рыжий пират за ней, и они, чтобы не идти через весь зал (мимо короля и его свиты), вышли на свежий воздух, пересекли двор, добравшись до башенки, ближней к покоям баронессы, и по башенной винтовой лестнице принялись подниматься.

— Какое счастье, что этот бал для меня закончился! — воскликнула в полном изнеможении Жанна. — Надеюсь, королева Анна меня простит…

Жаккетта с помощью Жерара (который, завидев Волчье Солнышко в Свадебном зале, был вынужден отступить в эту комнату, как в крепость) сняла с Жанны драгоценный наряд, и Жанна сразу же уснула, лишь голова ее коснулась подушки. Камеристки баронессы снова не было, но она могла появиться в любой момент, поэтому Жерар с сожалением переместился за ширмы в приемную.

Там его одиночество решили скрасить Жаккетта и рыжий пират, чтобы избежать риска неожиданного вторжения виконта.

— Когда мы помогали расставлять столы, а я объяснил, что госпожа Жанна любезно взяла меня управляющим, поскольку я женат на девице, которой она покровительствует, но опыта у меня маловато и я хочу поучиться у мастеров, — начал рассказывать рыжий пират, — то попутно узнали, что принцы нынче квартируют на чердаке, на самом верху замка, выше даже, чем эта комната. Там, на стыке восточного и южного крыла. Это место уже прозвали лилейной голубятней. С одной стороны это даже хорошо — мы ведь, получается, пользуемся разными лестницами.

— А с другой? — спросила Жаккетта.

— А с другой никогда не угадаешь, когда он спустится, к примеру, во двор. А в свете твоего захватывающего свидания это меня тревожит. Мне хочется оказаться у старого донжона раньше виконта.

— Интересно, что сейчас делает Волчье Солнышко? — задумчиво сказала Жаккетта, помешивая угли в камине.

Лишившись общества Жанны, виконт явно заскучал.

Баронесса де Шатонуар пыталась развлечь его беседой, в которой, между прочим, очень тонко намекала, что ей известны планы короля насчет Италии.

Но коварный виконт тут же воспользовался ее рассказом, чтобы сбежать.

— Чувствую, — сказал он, — что дорогой кузен Карл решить последовать примеру Карла Великого. Что, разумеется, не может не вызывать священного трепета. Я вас покину, дорогая госпожа де Шатонуар, дабы вознести молитвы за успех сего предприятия святым патронам: святому Павлину Трирскому, святому Альбану Майнцскому, святому Перпетую Утрехтскому, святому Амвросию Миланскому. Надо не забыть про святых Криспина и Криспиниана Суассонских, святого Илария Пуатевенского, ну и, конечно же, святого Ремигия Реймского! Веселых развлечений, дорогая госпожа де Шатонуар, веселых вам развлечений!

Небо уже было светло-серым, а на востоке начинало розоветь, когда Жаккетта, накинув теплый плащ с большим капюшоном, отправилась в дальний конец замкового двора к старому донжону. Идти было недалеко. За донжоном начинался лес, тянущийся по вершине гряды, на которой выстроили замок Ланже.

Стояло самое холодное, предрассветное время суток. Под плащом Жаккетта укрывала хлыст Ришара в качестве оружия.

Рыжий пират попросил Жаккетту сначала дождаться, чтобы очередной караул обошел стены, — и убедиться, что стражники не обнаружили поблизости скопления подозрительных личностей, и тогда уже идти. Сам же рыжий пират вместе с Ришаром и Жераром часа за три до рассвета растворились в темноте, затаившись где-то в развалинах.

Жаккетта прошла двор, поднялась на холм. Калитка в стене рядом с руинами была призывно распахнута, приглашала выйти в лесок, окутанный туманом.

Жаккетта помедлила, потом шагнула к проему, пересекла невидимую линию, отделяющую Ланже от остального мира, обернулась, чтобы взглянуть на замок, — и почувствовала, как ее крепко обнял неслышно подошедший сзади виконт. И увлек с тропинки в лесную чащу. Стена старого донжона теперь возвышалась за ними.

— Ну вот, это начинает походить на настоящее тайное свидание, — удовлетворенно заметил он. — А помнишь, ты напилась в стельку?

«А мы уже на ты?» — обиделась Жаккетта и холодно сказала:

— Ничего я не напилась, это вы меня напоили.

— Ты была такая забавная, — гнул свою линию виконт.

— Вы меня тогда, помнится, тоже повеселили, — ядовито подтвердила Жаккетта. — Догнать не могли и все такое.

— Сейчас догнал, — сжал ее еще крепче виконт.

Его подбородок навис над макушкой Жаккетты. Она почувствовала запах вина с пряностями.

— Ты по мне скучала?

Жаккетте стало смешно.

По чему она должна была скучать? По тому, как ее придушить пытались?

— Не знаю, — дипломатично сказала она.

Но не удержалась и добавила:

— Не особо.

— А я, меж тем, стал куда интереснее, — вдруг заявил виконт.

Заявление было неожиданным.

— Куда ж интереснее-то?! — возмутилась Жаккетта.

— Не скажи, не скажи… Новые знания, новые умения меняют человека. Ты согласна?

— Возможно.

Своими объятиями Волчье Солнышко сдавил руки Жаккетты, и она никак не могла подобраться к хлысту.

Удерживая добычу левой рукой, виконт правой откинул ее капюшон, легко и нежно провел пальцем по шее. Вино, пряности, палая листва — запахи ударили в нос Жаккетте.

«Сейчас душить начнет», — подумала она и задергалась.

— Не бойтесь, госпожа Нарджис, — разжал объятия виконт и от задушевного перешел к официальному тону. — Передайте госпоже Жанне, что мое предложение руки и сердца остается в силе. Либо она соглашается и мы подписываем брачный контракт, благо сейчас замок просто кишит нотариусами — и тогда я возвращаю вам госпожу Фатиму. Либо не видать вам госпожи Фатимы как своих ушей. Тщательно обдумайте мое предложение. Низкий поклон вашему супругу. Передайте ему, что он очень смелый — и такой же безрассудный — человек. Ибо на его месте любой умный господин сильно задумался бы, прежде чем перебегать дорожку виконту де Шатолу.

— Да, он такой! — подтвердила Жаккетта, накидывая капюшон. — Все передам.

— И постарайтесь донести до госпожи Жанны простую мысль: выбора у нее нет. Кому, как не придворной даме горностаевой королевы, выйти замуж за принца лилий?

— Это очень сложная мысль для моей простой головы, — съязвила Жаккетта.

— Вы справитесь, я в вас верю, — величественно сообщил виконт. — Ступайте.

Подобрав юбки, Жаккетта по зимнему лесу пошла к калитке. Здесь еще было достаточно листвы, и трава местами оставалась зеленой, но все равно осенние ветра проредили его, сделали полупрозрачным.

Руины впереди были черными — но из-за них словно разливался вокруг розовый рассветный воздух.

Жаккетта нырнула в калитку, оказалась на территории замка — и увидела, как заливает все кругом золотым светом поднимающееся над долиной, полями и лесами, над городком и замком круглое зимнее солнце, теплое и радостное, несмотря ни на что.

Серый камень Ланже стал розовым, а кирпичные трубы — красными. Воздух был еще студеным, но Жаккетта знала: это ненадолго. Скоро он согреется.

Жаккетта неторопливо, аккуратными шажками спускалась от руин донжона к замку, навстречу солнцу.

Шла и думала: «Зря пугаешь, зря врешь, Волчье Солнышко, выход всегда есть».

Утром, как только открылись ворота и в замок просочились свежие городские новости, пришла весть, что ночью сбылась мечта многих жителей Ланже и дом сборщика налогов сгорел подчистую.

Утром же Жанну вырвало.

Перепуганная баронесса вызвала королевского лекаря. Тот сказал, что лошадиная доза пряностей могла и не такое сотворить, и предписал даме отлежаться день в постели. Выписал он и всяких снадобий: воспользовавшись этим, Жаккетта с рыжим пиратом и Жераром отправилась в город, чтобы узнать у Масрура, что же стряслось.

Дом сборщика налогов и правда сгорел. Сизый дым вился над развалинами, вызывающе торчали каминные трубы. Удивительно чистый Масрур первым делом сообщил им о самом главном: госпожи Фатимы этой ночью в доме не было. Виконт перевозит ее с собой, не оставляя одну. Она где-то в замке.

— Где-то на лилейной голубятне, — предположил рыжий пират.

— И что, — полюбопытствовала недоверчиво Жаккетта, — Масрур так-таки никакого отношения к этому пожару не имеет?

Они расположились в доме по уже заведенному распорядку: Жерар сторожил у двери, рыжий пират стоял у окна и наблюдал за улицей.

Масрур покачал головой и сделал жест пальцами, словно взял невидимую горошину.

— Совсем чуть-чуть, — перевел рыжий пират. — Он говорит, что забрался в дом, в самый глухой час ночи, чтобы никого не потревожить. Ну, тогда, когда людям слаще всего спится. Через каминную трубу проник вовнутрь и стал осторожно осматриваться. Как вдруг понял, что он не единственный непрошеный гость в эту пору. Незнакомцы сначала взломали прочнейший сундук, где хозяин дома хранил долговые расписки, потом устроили из них костер прямо в сундуке, ну а затем запылал и весь дом, вместе с фламандской мебелью. И все это на глазах у Масрура. Ему лишь оставалось убедиться, что госпожа Фатима нигде не взывает о помощи, — и исчезнуть.

— Я в такие совпадения не верю, — хмуро заявила Жаккетта. — Как-то все это подозрительно…

— Ну а почему бы и нет? — ухмыльнулся рыжий пират. — Наоборот, все очень логично: когда же еще наведываться в дом, как не в то время, когда хозяин его сдал и уже только поэтому его драгоценный сундук никто особо охранять не будет.

— А почему он долговые расписки с собой не взял? — уперлась Жаккетта. — Раз они такие ценные?

— Ты не представляешь размеров его архива, — хмыкнул рыжий пират. — Сундук большой, полный, лестницы узкие. Его лишний раз трогать — себе дороже.

— Ну разве что так… — протянула Жаккетта.

— Я думаю, с собой сборщик налогов взял деньги и драгоценности, — предположил рыжий пират. — Возможно, какие-то ценные документы, касающиеся особ королевских кровей, — но сомневаюсь, что именно эти люди его подожгли. Это фигуры крупные, им проще другими способами дело решить. А вот для тех, кого он в городке доил, — спалить сундук и дом заодно — очень подходящее решение. Виконт в замок, а они в дом.

— Ты такой умный, — с уважением сказала Жаккетта. — Просто диву даешься.

— Ну так, — подтвердил польщенно рыжий пират. — На том и стоим. Кстати, вижу внизу чудную картину: отбытие жильца-погорельца на новое место жительства.

Все не удержались и тоже подошли к окну. Внизу на подводу грузили уцелевший скарб виконта. Сам виконт невозмутимо наблюдал за всем этим с высоты коня.

— Похоже, жилец пострадал не так сильно, как хозяин, — заметил рыжий пират. — Разве что ему теперь свиту надо где-то разместить.

Жерар осторожно взглянул в окно.

— Лишних людей сейчас на постоялый двор определят, в первый раз, что ли, — сказал он. — Или новый домик присмотрят. Чудо, что огонь на другие дома не перекинулся.

— Это точно, — согласился рыжий пират.

Погорелец королевских кровей отбыл в замок, даже не взглянув напоследок на дымящиеся развалины.

Масрур что-то сказал жалобно.

— Масрур кушать хочет, — перевел рыжий пират. — Поехали-ка, снадобий для госпожи Жанны купим и его где-нибудь покормим.

Жаккетта шумно вздохнула.

— Конечно, — сказала она задумчиво, — Волчье Солнышко недаром с госпожой Фатимой не расстается. Раз он твердо решил вынудить госпожу Жанну на брак с собой.

— Так вот что он сказал тебе у старого донжона?

…На рассвете, когда рыжий пират, Ришар и Жерар вернулись в комнату, Жаккетта уже крепко спала на кушетке рядом с большой кроватью, которую делили Жанна и баронесса.

Рыжий пират решил, что раз она жива и крепко спит, значит невредима. Это главное. И пусть спит дальше, сил набирается. Новости подождут.

— Ага, так и сказал, — подтвердила Жаккетта, — либо, говорит, госпожа Жанна за меня замуж пойдет, либо не видать нам госпожи Фатимы как своих ушей. Тебя очень хвалил, — добавила она, припомнив детали разговора. — Говорит, мол, удивительно безрассудный человек, что дорожку ему перебежал.

— Это кто кому перебежал?! — возмутился рыжий пират. — Это он вас из Африки выколупывал под свист вражеских стрел?! Путаются тут под ногами у серьезных людей всякие разряженные неженки, воображающие себя бог весть кем.

— Ага, — подтвердила Жаккетта, а про себя подумала, что выколупывал-то под свист вражеских стрел их с госпожой Жанной Абдулла, рыжий пират только причалил и отчалил от Африки. — Он так и сказал: я теперь другой, новый какой-то.

— С чего бы это? — пробурчал рыжий пират. — И где гарантии, что новый лучше старого?

— Кудри, во всяком случае, старые, — решила, подумав, Жаккетта.

— А Жанна знает? — вклинился в их диалог Жерар.

— Нет, конечно! — удивилась Жаккетта. — А зачем госпоже Жанне что-то знать? Пусть он думает, что она знает, а она не знает, и поэтому лучше спит.

— Я немного запутался, — признался рыжий пират, — но в целом звучит убедительно.

Масрур что-то сказал.

— Он говорит, — перевел рыжий пират, — что если мы точно узнаем, где Волчье Солнышко прячет госпожу Фатиму, то Масрур туда проберется хоть змейкой, хоть мышкой. Так что поехали в замок.

— Поехали, — согласилась Жаккетта.

Накормив Масрура и накупив снадобий, они вернулись в замок.

Масрур устроился в экипаже вздремнуть после бессонной ночи.

Жанна уже поднялась, сидела у камина в креслице, что-то сосредоточенно писала. Она была бледной и уставшей.

— Вы вернулись? Какое счастье, — выдохнула Жанна, увидев троицу на пороге комнаты.

— Мы вам, госпожа Жанна, всяких зелий привезли, — сообщила радостно Жаккетта.

— Замечательно. Я должна идти к королеве. Одень меня. — Жанна сложила листок вдвое, зажала в руке.

Подошла молча к Жерару, ткнулась лбом ему в плечо — и пошла за ширму.

— А лекарства? — встревожилась Жаккетта.

— Подождут. А королева — нет.

— Ну, как скажете, — забурчала Жаккетта. — Зря вы встали, вот что я вам скажу.

— Я в порядке, — сообщила Жанна из-за ширмы. — Давай побыстрее.

Жерар было открыл рот — но Жаккетта поднесла палец к губам, призывая его к молчанию, и тоже скрылась за ширмой.

Вскоре Жанна вышла из-за нее полностью одетая в придворный наряд. Тихая и сосредоточенная.

— Ничего, завтра Королевский совет, — сказала она. — Завтра…

Когда она ушла, Жерар с тревогой спросил Жаккетту, складывавшую домашнее платье госпожи:

— Почему ты не разрешила мне говорить?

— Госпожа Жанна все равно сейчас не в себе, — уверенно сказала Жаккетта. — Так что лучше лишний раз ее не дергать. Она такой даже в плену не была. Может быть, прогуляется до королевы, развеется немного — и повеселеет.

Теперь и Жерар, словно кто-то задул в нем мерцающий огонек, потух, стал тихим и сосредоточенным.

— Я вниз спущусь, — сказал он как-то тускло. — Проверю, как там Масрур.

— А может быть, здесь на походной кровати вздремнешь? — встревожилась Жаккетта.

— Нет, не хочу мешать, — грустно сказал Жерар и быстро ушел.

— Что-то они мне оба не нравятся, — сказала Жаккетта. — Что госпожа, что Жерар.

— А что там на Королевском совете будет? — поинтересовался рыжий пират. — Ты не говорила.

— Не говорила? — удивилась Жаккетта. — Ну, вообще, голова дырявой стала! Завтра госпожа Жанна и королева к королю пойдут, чтобы все ему рассказать. Может быть, король наконец-то Волчье Солнышко урезонит…

— План хорош, но я бы дождался, чтобы виконт покинул замок — и тогда бы уже добивался королевской справедливости, — заметил рыжий пират. — Иди ко мне, раз уж комната в нашем распоряжении…

Жаккетта с рыжим пиратом неплохо провели время до того момента, как в покои вернулась оживленная баронесса де Шатонуар.

— А где наша больная? — удивилась она.

— Королева вызвала, — важно объяснила Жаккетта. — Госпожа Жанна даже лекарства пить не стала, так торопилась, а мы ей целую корзину привезли!

— Господин виконт приглашает нас завтра на роскошную охоту, — довольно сообщила баронесса. — Он такой внимательный…

— А он разве не пойдет на Королевский совет? — поинтересовалась Жаккетта.

— А ты откуда знаешь про совет? — удивилась баронесса, всем своим видом показывая, что существуют люди, которые могут рассуждать про королевские советы, и есть те, кому про это знать совершенно необязательно.

— Госпожа Жанна сказала, — обиделась Жаккетта.

— Нет, не пойдет, — махнула рукой баронесса. — Это довольно скучное занятие, виконт намерен посвятить день более веселому. Мы выезжаем на рассвете маленькой, но изысканной компанией. Деточка, можно тебя попросить помочь моей Мари? Надо, чтобы она подготовила охотничий костюм так, как должно, а я боюсь, она одна не справится.

— Хорошо, — недовольно согласилась Жаккетта. — Я попробую.

— Мари пошла забрать у прачки мое выстиранное белье, — сообщила госпожа де Шатонуар. — Когда она придет, то расскажет тебе, что делать.

— Мне надо помочь Ришару в починке экипажа, — приготовился отступать рыжий пират, пока и его к чему-нибудь не припахали.

— Очень хорошо, — обрадовалась баронесса. — Друг мой, посмотрите, пожалуйста, как чувствует себя мой конь, тот, на котором завтра я выеду. Вы же знаете, в каком стойле он стоит? Он тоже должен быть безупречным, таким же, как и я.

— Хорошо, — ринулся к выходу рыжий пират.

— Ой, там же в экипаже еще один сверток со снадобьями остался! — срочно вспомнила Жаккетта и тоже сбежала.

В экипаже они устроили военный совет.

— Очень хорошо, что завтра охота, — сказал рыжий пират. — Вряд ли виконт потащит на охоту госпожу Фатиму. Слишком много свидетелей.

Масрур что-то сказал.

— Масрур хочет сегодняшней ночью побыть привидением замка Ланже, — сообщил рыжий пират. — Просил его не терять.

— Скажи ему сразу, что замок Ланже каменный и поэтому горит плохо, — тут же попросила его Жаккетта.

— Сама скажи.

— Я все понял, — выговорил по-французски Масрур и ухмыльнулся.

— Если мы завтра сможем проникнуть в комнаты виконта, может быть, тебе не стоит рисковать этой ночью? — спросила Жаккетта.

— Масрур осторожно. Помнишь Тарабулус?

— Ты про труп, что ли? — полюбопытствовала Жаккетта. — Не, здесь так не надо. Королевский замок все-таки.

— Не буду, — пообещал Масрур. — Буду тихо.

— Я пошел смотреть безупречную лошадь нашей безупречной баронессы, — сообщил рыжий пират. — Кто со мной?

— Я возвращаюсь в комнаты, — решительно сказала Жаккетта. — Все к тому и идет, что мне всю ночь пахать надо будет над нарядами баронессы и госпожи Жанны.

— Я схожу, — сказал Ришар, — разомнусь.

Жерар молчал, не принимая участия в общем разговоре. Он сидел в углу экипажа и, похоже, дремал.

— Мы тут, — решил и за него Масрур.

Рыжий пират и Ришар ушли, Жаккетта выбралась из экипажа и отправилась наверх.

Когда она добралась до комнаты баронессы, то увидела, что Жанна вернулась. А баронесса, наоборот, ушла.

Жаккетта коротко пересказала госпоже последние события.

Как она и думала, работы прибавилось.

— К завтрашнему дню, — сказала Жанна, — должны быть готовы и мой наряд, и Жерара — он тоже предстанет перед королем, Святая Дева, сделай так, чтобы все прошло хорошо, молю тебя, Пречистая Заступница… А где Жерар?

— Ему, похоже, плохо, — сказала Жаккетта. — Как вы ушли, так он скрючился в экипаже, как червячок, и ни с кем не разговаривает. Наверное, за вас переживает.

— О господи, — выдохнула Жанна, подобрала юбки и поспешила вниз.

Не успела она выйти, как заявилась молчаливая Мари с корзиной выстиранных рубашек баронессы. Мигом уяснив, на кого можно свалить работу, она поставила корзину и была такова.

Оставшись одна, Жаккетта сдвинула вместе два деревянных стола, находящихся в комнате, застелила их простынями, позаимствованными в комоде, и приготовилась гладить многочисленные рубашки и нижние юбки. Утюг — специальную сковородку, в которую надо накладывать угли — она привезла с собой. Вот вроде уже и замужняя дама, супруг — судо-и домовладелец, а все от роли комнатной девушки никак избавиться не удается…

В ожидании, когда дрова в камине прогорят до углей, она надела на специальные подставки и охотничий наряд баронессы, и придворное платье госпожи Жанны. Встряхнула юбки. Прошлась по бархату баронессиного платья особой щеткой, посмотрела, не нужно ли где подшить завязки или подол. Свое платье Жанна надевала лишь раз, поэтому оно было в порядке, Жаккетта только проверила шнуровку, посмотрела, не порвались ли ленточки, все ли в порядке с вуалью.

Угли прогорели так, как надо. Наложив их в сковородку с ручкой, Жаккетта принялась возить ею по полотняным рубашкам. Чистое горячее днище сковородки разглаживало чуть влажное полотно. Запахло стираным бельем.

Где-то в замке укрывал госпожу Фатиму злодей Волчье Солнышко. В конюшне рыжий пират и Ришар потешались над лошадью баронессы, в экипаже Масрур, деликатно отвернувшись, делал вид, что он тут случайно. А Жанна и Жерар сидели, прижавшись друг к другу, как два потерявшихся в глухом, страшном лесу ребенка. Баронесса де Шатонуар толклась в приемной королевы, жадно впитывая одни сплетни и распространяя другие. Ей страстно хотелось еще раз поговорить с регентшей, но Анна де Боже не выходила из своих покоев. Карл Французский и Анна Бретонская привыкали быть одной семьей. Даже молчаливая камеристка баронессы де Шатонуар и та развлекалась, как могла.

И только Жаккетта сосредоточенно работала.

Вернувшись, Жанна сразу легла.

В постели ее и застала баронесса.

— Девочка моя! — укоризненно воззвала она. — Завтра — великолепная охота, а ты лежишь!

— Сесть на коня? В моем состоянии?! — В голосе Жанны баронесса де Шатонуар вдруг явственно уловила хорошо ей знакомые нотки госпожи Изабеллы, Жанниной матери.

— Это будет не охота, а Охота! — зашла баронесса с другого бока.

— Желаю приятно повеселиться, — отрезала Жанна ледяным голосом. — Жаккетта! Где мое снадобье?

Жаккетта, убрав сковороду с углями на подставочку, понесла госпоже огромную кружку с противно пахнущей жижей, заодно прихватив и мокрое полотенце, чтобы положить госпоже на лоб.

— Девочка моя, по запаху — это чистый крысиный яд! — встревожилась баронесса.

— Королевский лекарь уверяет, что именно эта гадость спасет меня от той небесной амброзии, коей напоил меня ваш виконт, — ехидно сказала Жанна. — Так что буду травиться.

— Ну кто же знал, что ты такая слабенькая… — вздохнула защищающая виконта баронесса.

— Слабенькая?! — возмутилась из-под полотенца Жанна. — Да той отравой быка можно было свалить! Виконт специально это сделал, чтобы опозорить меня перед королем, перед королевой Анной, перед всем двором! Знали бы вы, что я от нее сегодня услышала! Даже не упоминайте при мне об этом человеке!

— Жанна, Жанна, — испугалась баронесса. — Ты слишком строга. Я более чем уверена, что господин виконт не нарочно, господь с тобой.

— Нарочно он это сделал или не нарочно — мне уже все равно! — продолжала бушевать Жанна. — Мне нужно выпить еще три кружки это мерзкой бурды в течение вечера! Ее вкус надолго отобьет у меня охоту поддерживать какие-либо отношения с виконтом.

— Жанна, это неразумно! — воззвала к ее рассудку баронесса. — Из-за маленькой оплошности так гневаться на принца!

— Это — маленькая оплошность? — понесло Жанну. — А что тогда большая? Когда он, к примеру, меня случайно со стены столкнет?

— Боже, какие ужасы ты говоришь! — ахнула баронесса. — Господин виконт, слава богу, не какой-нибудь там Фульк Нерра. А если капризничать так, как ты, можно весь век в старых девах просидеть, да-да, подумай.

— Я подумаю, — величественно сообщила Жанна. — Когда оправлюсь от заботы господина виконта. Теперь каждая горничная замка будет хихикать мне вслед, вспоминая о моем позоре на пиру! Господин король уже поинтересовался, что за странные придворные дамы у его жены, неужели при бретонском дворе не ведают о приличных манерах… Ненавижу!!!

— Госпожа Жанна, лекарь запретил вам волноваться, — принесла новую кружку целебного отвара и новое полотенце Жаккетта.

— Кстати, — видя, что нашла коса на камень, решила сменить опасную тему баронесса, — ты слышала последнюю новость? Когда королевская чета покинет Ланже, король сначала отвезет жену в Плесси-ле-Тур, а потом поедет прощаться с невестой. Каково? Из дофины она официально станет узницей французского королевства. До тех пор, разумеется, пока не подпишут договора с Францией. Малютка Маргарита отправится в тюрьму, — с наслаждением выговорила баронесса. — В тюрьму!

— Какой ужас, — стало не по себе Жанне. — Боже, какой ужас!

— Да, — удовлетворенно подтвердила баронесса. — Ее увезут в новое место заточения сразу же после королевского прощания. Так сказали мне надежные люди. Госпожа де Боже как раз организует сейчас все необходимое, а наш юный король, наш рыцарь, даже не подозревает о планах сестрицы. И сколько Маргарите Австрийской предстоит еще томиться в плену — знает один лишь Господь. А ты, моя капризная девочка, волнуешься из-за каких-то сущих мелочей… Все, не буду, не буду, — зачастила баронесса, увидев, как изменилась в лице Жанна. — Ты права, тебе нужен покой, лежи, отдыхай. А я пойду отужинаю чем Бог послал. Что ж, будем надеяться, что это не первая охота и не последняя… Выздоравливай!

И госпожа де Шатонуар удалилась, чтобы сообщить виконту о Жаннином решительном отказе ехать на охоту.

— Сделай мне успокаивающего отвара, — попросила Жанна Жаккетту. — Меня аж трясет. Надо дожить до Королевского совета, потом все будет хорошо, все будет хорошо…

— Сейчас сделаю, — Жаккетта повесила мокрое полотенце сушиться у камина и занялась отваром.

Осталось отгладить еще пару рубашек баронессы — и все.

«Интересно, — гадала про себя Жаккетта. — Вышел ли уже Масрур на свою ночную охоту или еще слишком рано? И что он вообще задумал? Если баронесса утром умчится охотиться, то можно будет одеть госпожу Жанну спокойно, не торопясь. У Жерара нет приличного костюма. Наверное, придется ему примерить свадебный наряд Жана, в нем-то точно не стыдно встать даже перед королем. А если король откажет Жерару? Не буду сейчас об этом думать, нельзя!»

И разволновавшаяся Жаккетта отхлебнула большой глоток успокаивающего отвара госпожи. Отвар был сделан на совесть, и скоро обе — и Жанна, и Жаккетта — крепко спали.

Вернувшиеся в комнату Жерар и рыжий пират приготовились поочередно бодрствовать и эту ночь, чтобы обезопасить себя от неожиданного вторжения виконта.

Ночь прошла спокойно. На удивление спокойно…

Утром раньше всех поднялась баронесса. И решительно разбудила свою камеристку Мари. И Жаккетту.

Бессовестно пользуясь тем, что Жанна спала, она заставила Жаккетту причесать себя — хотя, казалось бы, какая может быть прическа на зимней охоте? Теплая шляпа, нахлобученная на чепчик, закрывающий уши, — вот самое мудрое решение. Но баронесса так не считала, а проявила просто бездну воображения, шепотом (чтобы не разбудить Жанну) отдавая Жаккетте приказы.

Наконец, после тщательных сборов, баронесса отбыла.

Жаккетта не поленилась — воспользовалась выходом из крайней восточной башни и с высоты крепостной стены наблюдала, как кавалькада разряженных в пух и прах всадников покинула замок. Виконт был облачен в одежды, отделанные рысью, и выглядел, как картинка. Стало понятно желание баронессы не ударить в грязь лицом.

Зевая в рукав, Жаккетта стала подниматься.

В комнате ее уже ждала Жанна, натянутая, как струна.

— Госпожа Жанна, до полудня еще уйма времени, — попыталась напомнить ей Жаккетта.

— Времени в обрез, — твердо сказала Жанна. — Мы должны подготовиться заранее. Сегодня Королевский совет — и все будет хорошо. Будим Жерара!

Жерара разбудили, точнее посадили, и он продолжал спать сидя, пока шло горячее обсуждение его сегодняшнего костюма.

Рыжий пират, бодрствовавший свою часть вахты, сказал, что пойдет пройдется, чтобы кровь разогнать. Дамы и не заметили его ухода.

Из наглаженных вчера Жаккеттой рубах всех видов выбрали мужскую, тонкого полотна.

Надели ее на сонного Жерара. Тонкого сукна штаны-чулки, туфли, узкий камзол, итальянская туника рыжего пирата, изящная шапочка с пером, заколотым пряжкой с драгоценным рубином.

— Теперь ты выглядишь не хуже короля! — воскликнула довольная Жаккетта и про себя подумала: «И уж, конечно, куда красивее его!»

Жанна тщательно проверила каждую мелочь в наряде Жерара. Сама, не доверяя даже Жаккетте, расправила нужным образом все складки, затянула пояс. Поправила шапочку на волосах. Мягко поцеловала мужа.

Жерар сидел, прикрыв глаза, и тихо млел.

Потом Жанна заставила нарядиться Жаккетту. Та надела свое лучшее, точнее единственное праздничное платье — свадебное.

Затем настал черед самой Жанны.

Белая — как лепестки белых лилий, как самый чистый, свежий снег, как летние радостные облака — голландского полотна свежайшая рубашка окутала ее.

Тяжелый бархат прикрыл белое полотно, золототканая парча сковала легкие облака.

Жаккетта потратила уйму времени, чтобы широкие полотняные крылья рукавов, схваченные тугими нарукавниками, легли красивыми волнами и складками, вырывались из парчовых оков водопадами. Чтобы белое оттеняло золотое и глубокое теплое синее, чтобы по бездонным омутам бархата плыли, как осенние листья, золотые лилии. Чтобы невозможно было глаз оторвать от этой красоты.

Золотые локоны Жанны теплым сиянием спорили с лилиями на подоле. Венецианская вуаль притушила их сияние, но спрятать до конца не смогла.

Уединившись за ширмами, Жанна достала бумаги об их с Жераром браке и тщательно спрятала в корсаже. А затем настал черед драгоценностей — самых лучших, так долго ждавших своего часа. Кольца, серьги, ожерелье с подвеской, браслеты. За каждым украшением — либо фамильная, либо захватывающая, как тогда у Жаккетты с колдуньей, история.

Наконец Жанна была собрана и застыла изваянием, готовая ждать, не шелохнувшись, сколько потребуется.

— Госпожа, а покушать?.. — намекнула Жаккетта.

— Не хочу! — отрезала Жанна и отрешилась от мира.

Вернулся рыжий пират и небрежно сказал:

— До полудня еще полдня. Не прогуляться ли нам?

Жерар с Жаккеттой обрадованно покинули комнату, Жанна не шелохнулась, даже вуали ее не дрогнули.

Лишь попросила их вслед:

— Долго не бродите, скоро Королевский совет.

— Мы быстро, — пообещал рыжий пират, закрывая дверь.

— Эта ночь у Масрура снова неудачная, — рассказал рыжий пират, убедившись, что никто не подслушивает. — Он хотел проникнуть в покои виконта через каминную трубу, но камины там топили всю ночь, и нельзя было залезть без риска либо задохнуться, либо сгореть заживо. Сейчас он отсыпается в экипаже. Я предлагаю действовать по-другому. Время у нас есть. Королевский совет нескоро, виконт на охоте, мы через дозорный пояс в ту часть замка наведаемся. Готовы?

— Вот так прямо возьмем и пойдем? — удивилась простоте решения Жаккетта.

— Ага. И именно сейчас, когда звезды вот так удачно сложились. Госпожа Фатима где-то там. Виконт уехал один, в развалинах дома сборщика налогов теперь не укрыть даже котенка. Она там. Больше ей быть негде.

— Ладно, убедил. Веди.

— Мы точно управимся быстро? — заволновался Жерар. — Жанна нас убьет, если мы задержимся.

— А чего там медлить? — удивился рыжий пират. — Но тебе идти вообще необязательно — если помощь понадобится, Жаккетта тебя вызовет.

— Нет, я с вами, — решил Жерар. — Бегать туда-сюда — только время тратить.

— Хорошо, идем.

Рыжий пират повел их разведанной дорогой. Открыл низкую дверь — и они оказались в дозорном поясе. Здесь было холодно — ветер задувал через проемы-бойницы. Грубые деревянные балки, поддерживающие кровлю, нависали над головой. Зимой торчать здесь постоянно дураков не было, поэтому караул проходил по поясу через равные промежутки времени — и укрывался в теплом сторожевом помещении.

Они быстро прошли тот кусок стены, что отделял от покоев виконта, нырнули в дверцу и снова оказались внутри замка Ланже. Щеки у Жаккетты успели разгореться от ветра и морозца.

Сейчас — когда все изысканное общество было на охоте, не считая тех, кто спустился на Королевский совет, — в лилейной голубятне было тихо.

Жаккетта ощутила, как бешено заколотилось у нее сердце. Жерар, похоже, чувствовал себя ровно так же. Только рыжий пират выглядел внешне спокойным.

Он привел их к комнате виконта и первым толкнул украшенную резьбой (пусть и не так богато, как в Свадебном зале) дверь. И первым шагнул во владения Волчьего Солнышка.

Жаккетта с Жераром, чуть помедлив, вошли вслед за ним.

Попав в комнату, Жаккетта сразу поняла, что виконт живет здесь. Почему она это поняла — и сама себе объяснить бы не смогла, но то, что здесь логово Волчьего Солнышка, — могла дать голову на отсечение. По первому впечатлению комната была пустая.

Они принялись осматриваться: дверь, снабженная двумя свежими скобами, на косяке и на створке, видимо, чтобы обезопасить себя от незваных визитов; высокий буфет, столик для умывания, камин, красивая каминная ширма рядом, высокое кресло перед камином с изящной скамеечкой для ног. Огромная кровать под мрачным коричневым балдахином, огромный резной шкаф, огромный комод. Большой стол ближе к окну, с парой кресел. Сундук.

Комната закончилась, они повернулись вокруг своей оси и снова очутились перед дверью. Проверили еще раз.

Дверь, высокий буфет, столик для умывания, камин, ширма, высокое кресло, скамеечка для ног, большой стол перед камином с парой кресел. Огромная кровать, огромный шкаф, огромный комод. Сундук.

Еще раз.

Дверь, буфет, столик, камин, ширма, кресло, скамеечка, стол, два кресла, кровать, шкаф, комод, сундук.

Мебель была, а госпожи Фатимы в комнате не было!

— Тысяча чертей! — не сдержался и выругался рыжий пират. — Это его комната, точно знаю. Где госпожа Фатима, съел он ее, что ли?!

В гневе он ударил кулаком по стенке резного шкафа.

Шкаф неожиданно отозвался не то вскриком, не то стоном.

— Она там!!! — завизжала Жаккетта, тыча пальцем в сторону шкафа. — Он ее там держит, чтобы никто не догадался!

Рыжий пират попытался дернуть дверцу. Шкаф, важно стоящий на львиных лапах, был надежно закрыт. Он возвышался несокрушимым бастионом, львиные морды, вырезанные на его створках, нагло ухмылялись незваным гостям в лицо, словно говорили: «Нас только тараном возьмешь!»

— Вот гад, до чего додумался. Тут ломик нужен, — решил рыжий пират, повозившись у шкафа. — Уж больно работа добротная. Я сейчас.

Жерар кивнул. Рыжий пират поспешил за ломиком.

Жаккетта чуть не носом ездила по шкафу, отыскивая хоть какую-нибудь дырочку. Наконец она обнаружила, что в зрачках львов просверлены отверстия, и, приставив к одному губы, начала громко шептать:

— Госпожа Фатима, мы здесь, не бойтесь, госпожа Фатима, мы сейчас!

Жерар ходил туда-сюда по комнате, от двери до стола и обратно, на висках у него выступил пот.

— Еще немного, — уговаривал он, похоже, сам себя.

И первым услышал шаги в коридоре, кинулся к двери.

Дверь распахнулась. На пороге стоял виконт в рысьих одеждах, а за его спиной — два стражника.

Побелевший от ужаса, ужаса давно ожидаемого, Жерар резко толкнул в грудь своего сеньора.

Виконт упал, Жерар захлопнул дверь, метнулся к высокому креслу, схватил резную, изящную скамеечку для ног и заложил ее в скобы вместо запора.

— Это ловушка! — сказал он. — Мы в ловушке! Он все подстроил.

За дверью растерявшиеся стражники подняли принца лилий, вежливо отряхнули, отодвинули в сторонку — и навалились на дверь, пытаясь ее открыть.

Жерар привалился к двери спиной, уперся в пол.

Жаккетта заметалась по комнате, как перепуганная мышка.

— Прячься в камин! — велел Жерар. — Я ширму поставлю, может, не заметят.

— А ты? — взвыла Жаккетта.

— Жаккетта, я их отвлеку, — Жерар говорил четко, словно давным-давно обдумал все это.

— Как?! Он тебя убьет!

— Понимаешь, — заторопился Жерар, потому что удары с той стороны двери усилились. — Это было похоже на сказку, это слишком было похоже на сказку — ну, после того, как вы появились в Шатолу! Я словно из ада в рай попал, с такими, как я, такого не бывает, — сколько же Жанне со мной мучиться? На всю жизнь меня не спрячешь. Он все равно бы меня нашел. А так я буду знать — все хорошо, у вас все хорошо, госпожа Фатима в порядке, ты в порядке, Жанна… Скажи ей, что я люблю ее, больше жизни люблю, вот и все. Давай быстрее в камин, они сейчас дверь сломают…

Кусая себе руку, чтобы не закричать от всего, что свалилось в одно мгновение на голову, Жаккетта юркнула в огромное закопченное жерло камина.

Жерар отскочил от двери, придвинул к камину ширму, встал на середине комнаты. От очередного толчка хрустнула скамеечка, в дверь ударили еще раз, она разломилась.

Дверь с грохотом отворилась, и виконт со стражниками ворвался в комнату. Жаккетта, за ширмой, без сил опустилась прямо в золу.

— Попался, гаденыш! — раздался радостный возглас виконта. — Славная охотка нынче. Взять его!

Жаккетта слышала, как стражники схватили Жерара и как виконт начал беспощадно избивать своего беглого оруженосца.

— Шваль ты этакая! Думал, не найду! А я везде найду! — Похоже, виконт распалялся с каждым ударом, с каждым словом зверел, забывая про все на свете. — Тащите эту падаль за мной. Сейчас мы покажем его королю и Королевскому совету, пусть король наконец-то наведет порядок в своей стране. Потребую королевского суда над этим ублюдком, точнее, забью предателя на глазах наших чопорных господ, вот потеха!

Избитого до полусмерти Жерара выволокли, виконт пнул обломки скамейки и вышел вслед за ними.

Жаккетта задыхалась от едкого запаха золы, от ужаса, от всего. У нее не было сил шевельнуть даже пальцем. Она сидела в камине и тихонько всхлипывала, пока не услышала хорошо знакомые шаги мужа. Рыжий пират с ломиком в руках вошел в комнату.

— Я здесь, — пискнула из последних сил Жаккетта. — Жан, я здесь…

Рыжий пират отодвинул ширму. Вцепившись в его руку, Жаккетта, вся в золе, выбралась из камина.

И увидела кровь на узорных плитках пола. Ее затошнило, и ноги снова подкосились.

— Тихо, тихо, — прижал ее к себе рыжий пират. — Все хорошо, я здесь. Что произошло?

— Это ловушка, он не на охоте. Он знал, что мы придем. Жерар его встретил — он озверел, совсем ума лишился. Они его потащили на Королевский совет. Убьют, чтобы неповадно было. Или убили. А он от меня отвлекал…

Жаккетта всхлипнула и поняла, что горло пережало, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Все хорошо, маленькая. Ды-ши, — командовал рыжий пират, доставая с буфета белый кувшин с водой. — Пей. И послушай меня: ты сейчас быстро возвращаешься к госпоже Жанне. Поняла? Повтори.

— Я — к госпоже Жанне, — выговорила Жаккетта, напившись воды для умывания.

— Правильно, молодец. Только она — и никто другой — может спасти Жерара, пусть бежит на совет. Поняла?

— Да.

— Молодец. Она на совет — а ты возвращаешься. Мы должны достать госпожу Фатиму из шкафа — поняла?

— Поняла.

— Иди, маленькая. Я тебя жду.

Рыжий довел Жаккетту до выхода. Покинув страшную комнату, Жаккетта ожила и опрометью кинулась к двери, выводящей на дозорный пояс.

Рыжий пират, полузакрыв дверь, чтобы не привлекать излишнего внимания, но и слышать все, что делается снаружи, обнажил клинок и положил его поблизости. А затем начал деловито выламывать ломом створку шкафа, не обращая ровным счетом никакого внимания на ухмыляющиеся львиные морды.

— Все будет хорошо, — как молитву твердила Жанна целое утро, сжимая зябнущие руки. — Все будет хорошо.

Но когда на пороге возникла запачканная сажей и золой, взъерошенная, как воробей, Жаккетта — Жанна поняла все без слов, словно сбылся долго мучивший во сне кошмар, неотвратимо стал явью.

— Виконт уволок Жерара на Королевский совет! — крикнула Жаккетта и заплакала, размазывая сажу по лицу. — Скорее туда, госпожа Жанна, скорее!

Жанна сорвалась с места.

Она и не знала, что умеет так бегать, да еще в праздничном платье со шлейфом. Коридоры, ступеньки, ступеньки, коридоры, комнаты…

Вуаль осталась где-то позади, сердце рвало на части, время замедлилось, воздух стал плотным, тяжелым, звенящим, он резал легкие, как клинок, раздирал грудь острыми рысьими когтями.

Подобрав спереди юбки, чтобы не запнуться, не грохнуться навзничь, Жанна бежала к Свадебному залу, где сейчас заседал Королевский совет.

Стражники, стоявшие на входе у двери, рты раскрыли, увидев, как стремительно несется к ним самая красивая придворная дама молодой королевы, бежит в роскошном платье, сверкая золотыми французскими лилиями.

А Жанна уже давно не замечала никого и ничего вокруг. Она пробежала приемный покой, на глазах у изумленных стражников толкнула отчаянно дверь и ворвалась на заседание Королевского совета.

Перед установленным в зале двойным — для короля и королевы — троном стоял, подбоченившись, и горделиво вещал виконт де Шатолу, герцог де Бурбон, внук короля.

Члены Королевского совета сидели в строгих креслах, выставленных вдоль стен, и внимали его речам.

У ног Волчьего Солнышка лежал лицом в потолок Жерар.

Над его телом виконт метал громы и молнии:

— И если священное право сеньора публично наказать предавшего его вассала не будет осуществлено — о каких победах в будущем мы можем говорить, когда на наших глазах подрываются сами устои королевства, те принципы чести, что свято блюли наши отцы и деды?! Невозможно пасть ниже, чем этот человек, подобранный мною из грязи, вскормленный моею щедрою рукой, сделанный моим верным спутником. Как, как отплатил этот мерзавец? Низким предательством, побегом! Он смешал с грязью и честь, и достоинство, и священные обеты! Смерть, публичная казнь на плахе — вот самое мягкое наказание для такого святотатства. Лишь из уважения к его покойным родителям я не прошу виселицы — все ж таки они родили это чудовище дворянином, а не пейзанином.

Когда дверь распахнулась — воцарилась тишина. Все обернулись.

Для Жанны большой, яркий мир сузился, свернулся до маленькой точки: лежащего на каменном полу юноши.

Она кинулась к Жерару, опустившись на колени, попыталась поднять его голову. Жерар был действительно избит до полусмерти, если не больше. Виконт отходил его так, что лицо его уже распухло, начало чернеть. Кровь из рассеченной раны на лбу текла, не останавливаясь. Дышал он со свистом, насколько позволяли сломанные ребра.

Безжалостно содрав с руки роскошный парчовый нарукавник, чтобы высвободить рубашку, Жанна принялась промакивать рукавом лоб Жерара, пытаясь унять кровь.

Белоснежное голландское полотно жадно впитывало кровь и не могло остановиться. Оно набухло, из белого стало алым.

Жанна смотрела на Жерара и понимала, что он умирает, уходит, жизнь из него утекает вместе с кровью. У нее перед глазами разверзлось в земле черное нутро свежей могильной ямы, куда начали падать и бездонное осеннее небо, и лес, словно звенящий от золотых листьев, загадочный лес с норами смешных барсуков и спелый шиповник, мягкий и сладкий, если избавиться от косточек, и темные глаза под светлой челкой, и тугое, одни мышцы и жилы, тело, — все, что наполнило ее жизнь таким счастьем.

А кровь все шла.

— Кто эта женщина? — раздался в гробовой тишине надменный голос виконта. — Она явно сумасшедшая, раз врывается на закрытый совет. А, это та странная дама, что напилась давеча на пиру. Кузен, велите же ее вывести! Она, наверное, опять пьяная.

Этот мерзкий голос вывел Жанну из оцепенения.

Не обращая никакого внимания на виконта, не обращая внимания и на то, что горячей кровью Жерара она пачкает свою кожу, золотую парчу и королевский бархат, окровавленными пальцами Жанна достала из выреза корсажа заветные бумаги о браке — и швырнула их к ногам короля.

— По какому праву, король, — зазвучал в зале и ее голос, переполненный гневом и яростью, — по какому праву этот недостойный человек изувечил моего мужа?

— Она точно сумасшедшая! — воскликнул виконт. — Слышите, что она говорит? Эта дама — жена беглого оруженосца. Какая прелесть. Прямо куртуазный роман.

Вельможи в зале недоуменно загудели.

Король заметно растерялся. Видя это, резко встала Анна Бретонская.

— Это моя придворная дама Жанна. И я лично дала разрешение на этот брак еще в Бретани, зная все обстоятельства этого дела, — отчеканила она и, волоча по плитам подбитую горностаем мантию, решительно подошла к Жанне.

Король, оборвав движением руки открывшего было рот виконта, поднял заляпанные кровью бумаги, несколько брезгливо развернул и углубился в чтение.

Королева Анна подала Жанне свой платок. Жанна, рукав рубашки которой можно было уже выжимать, зажала рану платком Анны Бретонской. Она пыталась устроить Жерара на своем бархатном подоле, чтобы ему было не так холодно на каменных плитах. Пыталась приподнять его, чтобы кровь хоть немного отхлынула от головы. Хотела, чтобы он знал, чтобы чувствовал даже в забытьи: она его не отпустит, она с ним.

Маленькая королева встала между Жанной и виконтом де Шатолу.

Король окончил чтение.

— Да, — подтвердил он. — Это законный брак, одобренный моей супругой, не вижу ничего предосудительного.

— Жена она ему или нет, дела это не меняет! — возмутился виконт. — Сегодня она ему жена — завтра ему же верная вдова. Потому что он остался моим беглым оруженосцем, нарушившим оммаж, и достойным смертный казни, как всякий предатель.

— Мой муж — не предатель, а настоящий рыцарь! — громко заявила Жанна. — В отличие от его сеньора. К которому у меня встречные обвинения. И я потребую Божьего Суда, если суд короля пошлет на смерть невинного!

— Вы обвиняете меня? Потомка французских королей? В каких-то грязных делишках? — уничтожающе посмотрел на Жанну с высоты своего роста виконт.

Жанна его взгляда даже не заметила, всецело занятая Жераром.

Взгляд виконта встретила маленькая королева, преграждающая ему путь к своей придворной даме.

— Огласите ваши обвинения, госпожа Жанна, — попросил король, любуясь своей женой.

Еще день назад Жанна никогда бы не открыла рот в таком собрании, чтобы рассказать прилюдно высшему свету Франции о своем позоре.

Сегодня же, после того как она увидела запорошенную золой Жаккетту на пороге комнаты, Жанну уже ничем нельзя было остановить:

— Этот человек похитил меня и мою компаньонку, когда мы возвращались из Рима домой. Обманом заманил в свой замок Шатолу и удерживал там силой против нашей воли. Принуждал к сожительству с ним, сделал наложницами, поправ все законы, и божьи, и человеческие. Только с помощью этого юноши и жениха моей компаньонки, который не побоялся нас разыскать, мы и смогли спастись из этого логова бегством. Разве не первая обязанность настоящего рыцаря помогать всем, попавшим в беду? Спасая нас, Жерар нарушил присягу своему сеньору. Но если бы он ее не нарушил — нас бы уже не было в живых! Настоящее благородство человека — в его собственных поступках, а не в подвигах предков, какими бы славными они не были. Все мы гордимся той доблестной кровью, что течет в наших жилах, — но разве может благородное происхождение служить индульгенцией, оправдывающей пороки? Я вышла замуж за самого достойного человека на земле, чья совесть чиста, незапятнанная никакими преступлениями, за человека, который на деле доказал, что он верный рыцарь Прекрасной Дамы, в отличие от его хозяина, который на словах — один, а в делах совсем другой. Чтобы увидеть это — достаточно вскрыть сундук с его свадебным подарком новобрачным, который он привез в день свадьбы в мой дом. Сейчас сундук находится в покоях госпожи де Шатонуар, которая может подтвердить мои слова — ведь именно в ее присутствии этот человек вручил мне для передачи невесте свой страшный подарок как раз в то время, как его люди похитили из моего дома гостившую там иностранную даму. Баронесса не подозревает о его содержимом — щадя ее чувства, я сделала вид, что потеряла ключ, врученный мне виконтом. Это спасло ее от седых волос. Я обвиняю его в насилии, в похищении людей, в оскорблении самых святых чувств!

— Я подтверждаю слова госпожи Жанны, — сказала королева Анна. — Она все рассказала мне сразу же по возвращении в Ренн, но мы не решились тогда огласить столь грязное дело. Наверное — зря.

За дверью раздался шум, возгласы стражников, потом створка с треском распахнулась — рыжий пират с одной стороны, измазанная сажей Жаккетта с другой бережно ввели в зал спотыкающуюся госпожу Фатиму, которая за время плена не стала, слава Аллаху милостивому, тоньше.

— У нас тоже есть обвинения к этому господину! — зычно крикнул рыжий пират. — Эта несчастная женщина взывает к королевской справедливости и милосердию!

Госпожа Фатима и так-то поражала своей красотой до глубины души, а сейчас, в сердце Франции, так далеко от знойных берегов Северной Африки, она и вовсе выглядела заморской райской птицей среди стаи голубей. Ну, или боевым слоном Ганнибала посреди поверженных римских легионов.

Опять наступила гробовая тишина.

И тут поднялась и мягко вышла на середину зала Анна де Боже, бесцветная, как предрассветное утро, и спокойная, как мерзлый песок.

И все, кто находился в зале, знали, что настоящий правитель Французского королевства — она.

— Королевский совет завершен, — негромко объявила она. — Поскольку сейчас будет сугубо внутрисемейное разбирательство, связанное с членом королевской фамилии, прошу вас, господа, меня извинить.

Зал опустел. Там остались только король, королева, Анна де Боже с мужем, виконт, Жанна с Жераром, Жаккетта, рыжий пират и госпожа Фатима.

И стража наготове. Вид у стражников был такой, словно они и сами не подозревали, как мимо них просочился рыжий пират с такой компанией.

— Так в чем эта несчастная женщина обвиняет господина виконта? — вежливо уточнила Анна Французская.

Госпожа Фатима, всхлипнув, начала быстро тараторить по-арабски.

— Эта женщина, точнее, девушка, дочь достойных родителей, — начал объяснять рыжий пират, — приехала погостить к моей молодой жене, которая является компаньонкой госпожи Жанны, придворной дамы нашей королевы. Госпожа Жанна была так любезна, что устроила нам свадьбу в своем доме. И в день свадьбы виконт подло выкрал вот эту беззащитную чужеземную девушку, что стоит перед вами, и надругался над ней, навсегда лишив ее девственности. Похищение и насилие — вот наши обвинения.

— Это — девушка?! — вырвалось непроизвольно у госпожи де Боже.

И тут госпожа Фатима зарыдала так, что потек несокрушимый кохл на ее веках.

— Я была честной девушкой! — звучно рыдала по-французски госпожа Фатима, и горе ее было слышно во всех уголках зала. — Ни один, ни один господин не дэлал со мной брачную запись, спросите кади, спросите соседей — все, все знают Фатиму, а теперь позор Фатиме! Никто, никто не возьмет ее замуж! Господин, — стрельнула она глазами в виконта, который стоял со скучной миной на лице, — молодой и горячий, как андалузский жэребец, и, конечно, не удержался сорвать бутон розы, но бэдная Фатима в чужой земле, в чужих руках, загубленная навсегда!

Госпожа де Боже смотрела на честную девушку ничего не выражающим взглядом. Но горе тому, кто подумал бы, что Анна Французская спит на ходу. Современники короля Людовика Одиннадцатого помнили, что когда он начинал усиленно думать, вид у него был — как у полного придурка.

И у его дочери мысли сейчас были ясные и светлые.

Безумный виконт давным-давно всем мешал. Очень мешал.

И вот попался…

— Бедная девушка — мусульманка? — спросила она.

Умом госпожа Фатима не уступала госпоже де Боже и уловила в вопросе все, что хотела сказать регентша королевства.

Решительно бухнувшись перед Анной Французской на колени, она залепетала:

— Прошу вас, госпожа, стать крестной мамой бэдной Фатиме!

В который раз за последний час воцарилась гробовая тишина.

Все поняли, что бедную восточную девушку с потрохами-то не съешь.

— Разумеется, милое дитя! — улыбнулась благостно Анна де Боже. — Это мой христианский долг. Виконт, прошу вас следовать за мной. Господа, мы вас оставим ненадолго. Дело настолько важное, что я вынуждена переговорить с дорогим племянником без свидетелей. Стража! Проводите нас.

Теперь под стражей оказался не Жерар, а Волчье Солнышко.

Когда регентша и виконт покинули Свадебный зал, рыжий пират, Жаккетта и госпожа Фатима захлопотали вокруг Жерара. Госпожа Фатима умело оторвала от нижнего края рубашки Жаккетты длинный кусок полотна, пират замотал Жерару голову, прямо с королевским платком.

Убедившись, что они закончили с перевязкой, Карл Восьмой сказал:

— Сейчас госпожа де Боже, я более чем уверен, уладит дело наилучшим для всех нас образом. А пока же я хочу восстановить справедливость и посвятить этого достойного юношу в рыцари. Милые дамы, раз уж вы так горячо встали на его защиту, может быть, вы послужите ему и дальше? Приподнимите его.

Жанна и королева Анна поддерживали Жерара с боков, а рыжий пират — со спины. Общими усилиями они придали ему нужное положение.

Король сошел с трона, встал перед беглым оруженосцем и торжественно коснулся его плеча обнаженным мечом Карла Великого, знаменитым Жуайезом.

— Я посвящаю вас, Жерар, в рыцари и властью, дарованной мне Господом, освобождаю от данных ранее клятв. Теперь я — и только я — ваш сеньор. И вам не придется выбирать между верностью господину и спасением Прекрасных Дам, ибо я, как и вы, почитаю это первейшим долгом истинного рыцаря…

Вряд ли Жерар слышал эти прекрасные слова. Но главное, что их слышали остальные.

…Когда Жанна с искаженным лицом побежала в Свадебный зал, Жаккетта, чуть отдышавшись и хлебнув водички, поспешила обратно.

Она успела как раз в тот миг, когда рыжий пират сломал-таки замок и дверцы шкафа распахнулись.

В шкафу, как бриллиант в дорогом футляре, сидела госпожа Фатима. Целая и невредимая. Жаккетта ткнулась лицом в ее пухлое плечо и заревела, как маленькая.

— Все хорошо, слава Аллаху высокому, моя звездочка, — погладила ее по голове Фатима. — И неисповедимы пути его. Помоги мне выбраться из этого сундука на ножках.

Госпожа де Боже приказала отвести виконта в первую же пустую комнату с плотно закрывающейся дверью. Этой комнатой оказалась королевская опочивальня, ведь и король, и королева были сейчас в Свадебном зале.

Виконта де Шатолу втолкнули, госпожа де Боже, аккуратно подобрав юбки, перешагнула порожек — дверь закрылась, стражники встали по ее бокам.

Возмущенный виконт отряхнулся и постарался принять независимый вид. Который не произвел на регентшу ровным счетом никакого впечатления.

— Итак, мой любезный друг и родственник, — сказала она. — Будьте так добры, напомните мне, что кричали уважаемые люди, подстрекаемые принцами лилий на Генеральных Штатах в Туре, после смерти моего батюшки, в одна тысяча четыреста восемьдесят четвертом году от Рождества Христова.

— А-а, э-э-э, я не помню… — растерялся от такого начала виконт.

— А я помню, — с удовольствием сказала Анна де Боже. — Потому что они, в том числе и с подачи вашего отца, заявили мне прямо в лицо: «Королевская власть есть достоинство, а не наследственное достояние». И мы тогда были вынуждены с этим согласиться. А теперь я добавлю к этим словам, что королевская кровь тоже есть достоинство, а не наследственное достояние. Раз уж мы признали первое утверждение. И вы женитесь, дорогой племянник. Женитесь на бедной, обесчещенной вами иноземке. Не так ли?

— А может быть, я удочерю эту достойную даму-иностранку? — попытался применить виконт излюбленный прием. — И охотно оставлю ее при себе, ибо я питаю к госпоже Фатиме самые добрые чувства.

— Нет, дорогой друг, — подошла к нему вплотную Анна де Боже. — Вы женитесь. Женитесь на девушке, которую похитили! Потому что королевская кровь, текущая в ваших жилах, это не только привилегии, богатство и власть, полученные с рождения, — это еще и обязанности, очень тяжелые обязанности. Ваш суверен был вынужден поступить низко по отношению к даме, которая предназначалась ему в жены с трех лет. Он пожертвовал собой, своим личным счастьем, своей совестью ради государственных интересов. Ему было отказано в праве поступать так, как велят ему долг и сердце рыцаря, как имеет право поступить любой из его подданных. И именно поэтому вы — Бурбон! — поступите так, как должен поступить истинный рыцарь, и женитесь на моей крестнице госпоже Фатиме, заключите брачный договор, за которым и я, и король, и королева проследим лично. Обеспечите свою жену всем, что полагается принцессе лилий. И свадьбу вашу мы отпразднуем в том же зале, что и королевскую.

Виконт выразительно посмотрел на госпожу регентшу.

— Я еще так молод для женитьбы… — заметил он жалобно.

— Не моложе короля! — отрезала Анна де Боже. — А если учесть, в каких количествах вы в последнее время похищаете девушек и дам, то можно однозначно сказать, что вы как раз доросли до уз брака.

Терять виконту было нечего.

Жениться он совершенно не хотел.

И виконт пошел в атаку:

— Будто бы я не знаю, зачем вы склоняете меня к этому браку, драгоценная тетушка! Ваше самое страстное желание — чтобы род мой угас вместе со мной и ваш супруг, а мой дядюшка, стал герцогом Бурбонским! Я ваши планы насквозь вижу!

— Стыдитесь, виконт!

— Я?! Мне стыдиться нечего. Мои деяния на фоне ваших государственных дел — милый лепет младенца. Я НЕ ЖЕНЮСЬ на этой женщине, даже если вы бросите меня в темницу, как кузена Орлеанского. Ваша семейка слишком привыкла калечить другим жизни, навязывая постылые браки! Найдите другого дурака, а я под венец с этой гурией не пойду!

Виконт, честно признаться, был кругом прав.

Как только Анна Французская увидела госпожу Фатиму, она поняла, как можно раз и навсегда вывести сумасшедшего родственничка из игры.

Он мешал, он страшно мешал всем вокруг. Приступы безумия у виконта перемежались с промежутками, где он обнаруживал ясный, острый, как дамасский клинок, ум. И всегда это было некстати — что то, что другое состояние.

Виконт де Шатолу стоял на пути у Анны де Боже, преграждая путь ее мужу к заветному герцогскому титулу. Виконт шантажировал всю родню своей будущей женитьбой, прекрасно зная, что брака племянника младший брат покойного герцога Бурбонского боится пуще всего остального. Брак, наследник — и старшая ветвь Бурбонов отодвинет младшую, Анна Французская и ее пожилой супруг навсегда останутся лишь госпожой и господином де Боже.

Госпоже де Боже докладывали о каждом шаге, о каждом новом развлечении родственника.

О его болезненном пристрастии к Востоку.

О похищениях дам и девиц.

О вспыхнувшем интересе к некромантии, в результате чего молодой герцог обчистил монастырское кладбище и самолично художественно расписал дюжину черепов подозрительными узорами.

Все это было не то.

Эти дела складывались в копилку преступления молодого герцога, учитывались регентшей — и ждали своего часа. Они не подходили для настоящего удара.

А вот когда в зале Королевского совета появилась необъятная госпожа Фатима — Анна Французская поняла: вот оно! Вот чем, точнее, кем можно связать виконта по рукам и ногам.

Вот решение так мучившей ее задачки.

Как честный человек, опозоривший девушку, виконт женится на госпоже Фатиме, годящейся ему если не в бабушки, то в мамы точно. И законных наследников у старшей ветви Бурбонов не будет никогда. Да и выдержит ли здоровье неуравновешенного виконта напор настоящих восточных страстей? И не такие молодцы выматывали себя, соприкоснувшись с гуриями.

Теперь виконт сможет удовлетворять свой давний интерес к Востоку всеми возможными способами. А он не раз и не два восхищался мусульманством в присутствии верных госпоже де Боже людей. Что ж, теперь у него будет жена-мусульманка…

А вероотступничество одного из принцев лилий — это уже серьезно, это не похищение девиц, на которое всегда смотрят сквозь пальцы, дескать, молодая кровь играет. С этого крючка сорваться куда сложнее.

Вероотступничество с одной стороны, а с другой же — сатанизм, пристрастие к богомерзким культам, черные черепа, загадочные знаки. Госпожа де Боже знала, что находится в сундуке: накануне совета, стремясь заручиться ее поддержкой, молодая королева Анна рассказала ей о том, как преследует ее придворную даму виконт де Шатолу…

Вот теперь каждому обвинению найдется свое время, свое место…

А пока эта насквозь прожженная арабская девушка преклонных лет вольется в лоно французской аристократии, станет самой настоящей принцессой лилий — и виконт прав, этот брачный проект вполне может встать вровень со знаменитым браком, заключенным покойным отцом, браком, связавшим калеку Жанну Французскую и принца лилий Людовика Орлеанского…

— Вы женитесь, племянник, — повторила без всякого выражения Анна де Боже.

— Не женюсь. И ничего вы со мной не сделаете. Зовите свою стражу. — Виконт картинно протянул руки регентше, словно подставляя их под оковы.

И тут за полотнами балдахина возникло движение.

Из-за кровати, как джинн из бутылки, возник лысый толстый евнух Масрур.

Одним долгим, плавным движением он переместился за спину виконта и тоненьким голосом сказал:

— Нельзя обижать этот дама. Делай, как она говорит!

И госпожа де Боже, и виконт знали о знаменитых восточных ассасинах.

Сестра короля сразу поняла, что этот лысый толстяк как-то связан с бедной восточной девушкой. Чью судьбу они сейчас решают.

А виконт понял, что его, потомка знаменитых королей, Бурбона и все такое, зарежут сейчас без всяких долгих разговоров и увещеваний, зарежут, как декабрьскую свинью. Если он не выполнит условий госпожи де Боже.

Хватка у мягкого толстяка была стальная, и нож его вспорол одежды виконта, нежно прорезав кожу над почкой.

Виконт даже не понял, а утробой почувствовал, что дернись он хоть чуть-чуть — и сарацин без малейших терзаний легко загонит тонкое, как перышко, лезвие ему в бок. Навсегда.

— Я раб для госпожа Фатима, — тоненько объяснил Масрур. — Сильно ее терял, долго искал.

— Я поняла, мой друг, — величественно склонила голову Анна Французская. — И я рада, что у госпожи Фатимы есть такой — настоящий — защитник.

— Он согласен, госпожа, — сказал Масрур.

— Я согласен, — подтвердил виконт, у которого лицо стало мокрым от пота, а боевой задор куда-то бесследно улетучился. — Лучше жены мне вряд ли найти…

— Вот и чудесно. — Добрая улыбка озарила лицо госпожи де Боже, крестной феи бедной девушки. — Поддержите виконта, мой друг, ибо он устал. И давайте сообщим эту радостную весть людям в зале, чтобы они могли возблагодарить Господа за столь счастливое разрешение всех бед.

Она вышла первой и, показывая на Масрура, нежно обнимавшего виконта, сказала:

— Не трогать.

Масрур, заботливо поддерживая счастливого жениха, вывел его из комнаты.

С присоединением лысого евнуха процессия стала куда солиднее и прибыла в Свадебный зал с большой помпой.

— Мы поговорили с господином виконтом о состоянии наших дел, — звучно объявила Анна де Боже, — и он рассказал мне, что хочет загладить свою вину так, как подобает истинному рыцарю, и берет в жены эту честную девушку, мою крестницу. Ведь так, дорогой племянник?

Виконт растерянно улыбнулся.

Жаккетта вспомнила, что таким же Волчье Солнышко стал после того, как она его укусила, защищая свою жизнь. И подумала: «Неужели его снова кто-то покусал? Масрур? Сестра короля? А с виду такая приличная дама…»

— Разумеется, дорогая тетушка, — слабым голосом подтвердил виконт. — Я счел, что мое одиночество стало совершенно невыносимо, и решил взять в жены эту восхитительную, великолепную женщину, госпожу Фатиму.

Уже и непонятно в какой по счету раз гробовая тишина воцарилась в Свадебном зале.

— Это чудесная партия для нашего дорогого Бурбона, — сладко улыбаясь, подтвердила госпожа де Боже. — Поскольку завтра утром мы окрестим невесту, благо епископ Анжерский еще в замке, свадьбу сделаем после обеда, да, брат мой?

Король, похоже, не менее растерявшийся, чем виконт, кивнул.

— Я думаю, пришло время отобедать, — завершила Королевский совет регентша.

Масрур отпустил виконта, переместился к госпоже Фатиме. Ладони его были пусты, куда делось лезвие — осталось тайной евнуха.

Жениха под усиленной стражей отвели в его покои. По распоряжению Анны де Боже вооруженная охрана встала у двери.

Рыжий пират подхватил Жерара и, не доверяя никому, понес в комнату баронессы, куда должен был подойти и королевский лекарь.

Жанна, Жаккетта, госпожа Фатима и Масрур поспешили за ним.

В комнате Жерара уложили на походную кровать поближе к камину. Не дожидаясь лекаря, пират с госпожой Фатимой тщательно его осмотрели.

— Дэвочка моя, — спросила Жаккетту госпожа Фатима, — ты привезла мой сундук?

— Да, — подтвердила Жаккетта. — Он привязан к экипажу.

— О, тогда мы поднимем на ноги Жерара, несмотря на все старания королевского лекаря, — пообещала будущая принцесса лилий.

— Я схожу за ним, — вызвался рыжий пират. — Масруру сейчас небезопасно выходить из этой комнаты.

— Теперь он не отойдет от мэня ни на шаг! — пообещала госпожа Фатима.

Жаккетта помогла Жанне снять заскорузлые от крови платье и рубашку. Принесла за ширмы таз, кувшин теплой воды и оловянную кружку. Освеженная Жанна переоделась в теплое домашнее платье, сама подтащила к изголовью кровати Жерара креслице и села.

Жаккетта сложила запачканные вещи в корзину для грязного белья, решив, что отнесет их прачке чуть позже, после визита лекаря.

Госпожа Фатима сидела на походной кровати рыжего пирата, которая под ней опасно потрескивала, и задумчиво смотрела на огонь.

— Госпожа Фатима! — вышла из-за ширмы Жаккетта. — А вы не боитесь стать женой этого изверга?

— Мы с Масруром ничего не боимся, — спокойно улыбнулась госпожа Фатима. — Ибо чего хочет Аллах, то бывает, а чего он не хочет, того не бывает.

— Виконт — мстительный, нипочем Масрура не простит. Я же видела, что это Масрур заставил его.

— Виконт — младенец, если сравнить его с мстительной Бибигюль, — потянулась от души, чтобы размять косточки, госпожа Фатима. — Мы будем осторожны, очень осторожны. У жены прынца будет своя охрана. Только я буду им платить. Столько — что все их будут ненавидеть. Поэтому они будут хорошо охранять Масрура — чтобы не лишить себя ни денег, ни голов. Фатима знает, сколько платить людям.

— Он вас сильно обижал? — спросила Жаккетта. — Мы так боялись…

Госпожа Фатима ухмыльнулась.

— Зачэм ему обижать Фатиму? Его жизнь превратилась в сплошной праздник. Или ты думаешь, моя звездочка, что я учила тебя тому, что сама не умею?! Нэт! Я люблю вас: ведь вы не бросили Фатиму, и если бы не рыжий раис, у которого язык острей, чем у любого кади, Фатима не стала бы женой такого важного франка. Но, слава Аллаху, нэт такого мужчины — если он мужчина, — с которым бы нэ справилась Фатима! Этот мальчик совсем темный, вы его, должна сказать, любили плохо. А я — хорошо!

— Мы его вообще не любили! — возмутилась Жаккетта.

— Зря, — заметила госпожа Фатима невозмутимо. — Если бы любила, может, не я, а ты была бы сейчас прынцесса.

— Ага, щас, — фыркнула Жаккетта. — Спасибочки. Он удочерить меня хотел, этот змей. Чтобы голову открутить, когда захочется.

— За моей головой следить будет Масрур, — объяснила госпожа Фатима. — Конечно, виконту сначала нелегко будет смириться, что он теперь женатый человек. Но… Ко всему можно привыкнуть. Да. Ему понравится. Когда он поймет, что нэльзя убить Масрура, — все будет хорошо.

— А он поймет? — с сомнением спросила Жаккетта.

— А что ему еще делать? Поймет! — философски сказала госпожа Фатима.

Тут беседа прервалась, потому что подошел лекарь, тот самый, что недавно осматривал Жанну.

Он велел раздеть Жерара. С помощью трубочки, расширяющейся на конце, прослушал его. Осторожно ощупал. Бинтами, нарезанными из старой — мягкой — простыни, он туго забинтовал грудь Жерару, чтобы ребра встали на место и могли спокойно заживать.

Госпожа Фатима ревниво смотрела за каждым его действием.

Лекарь заново перевязал голову раненому, наложил противовоспалительные примочки, велел поить целебными настоями. В этот раз, поскольку случай был тяжелым, он не посылал в город, все нужные лекарства принес с собой.

После его ухода Жаккетта хотела отнести испачканные вещи прачкам, но Жанна сказала, что пока не надо. Лучше сходить за едой, чтобы накормить и госпожу Фатиму, и Масрура.

Жаккетта послушно спустилась на кухню — а весь замок уже гудел, обсуждая события этого утра, — и добросовестно подлила масла в огонь, как самый непосредственный свидетель. Получила в обмен на сведения корзину отборной еды, которую вызвался нести один из поварят, чтобы лично увидеть новую принцессу.

Когда она вернулась, рыжий пират как раз заносил сундук с пожитками госпожи Фатимы, так любовно собранными Жаккеттой.

Госпожа Фатима и Масрур тут же захлопотали над ним, вынимая на свет божий разные таинственные мешочки и скляночки.

Масрур извлек даже медный ковшик с длинной ручкой и начал варить в камине ранозаживляющий отвар, что-то бормоча себе под нос, не то рецепт, не то заклинания.

Рыжий пират проверил работу лекаря и остался доволен.

Жанна осторожно, маленькой серебряной ложечкой вливала оставленный лекарем настой в рот Жерару.

Рыжий пират вдвоем с Жаккеттой начали накрывать на столик. Точнее, на стол, составленный из двух. Запах жареных каплунов, голубей, пирогов, тушенных в мясной подливе овощей дразнил нос.

Госпожа Фатима, убедившись, что все кругом заняты делом и все идет так, как должно, принялась восстанавливать красоту. Она смыла сыгравший свою важную роль старый кохл и накрасила глаза заново. Мешочек с подводкой и зеркальцем висел у нее на поясе и до похищения, и во время, и после. Довольно улыбнувшись своему отражению, похожая на несравненный динар в фарфоровой чаше, госпожа Фатима спросила:

— А что у нас сегодня есть покушать?

— Буквально все, — обрадовал ее пират. — Все, что едят короли и принцы.

— Самая лучшая еда — еда простых людей, — убежденно сказала Фатима. — Таких, как мы. Да, Масрур?

— Он говорит, что в этом мире нет еды, — перевел для Жаккетты рыжий пират. — Для тех, кто понимает в этом толк. Но я бы на его месте подкрепился бы, чем Бог послал, ибо скоро начнется суета.

— Какая? — удивилась Жаккетта.

— Маленькая, что с тобой? — в свою очередь удивился рыжий пират. — Завтра одновременно и свадьба, и крещение. Точнее, наоборот, крещение и свадьба. На подготовку этих очень серьезных дел осталось меньше чем полдня и ночь. Если бы не непреклонная воля госпожи регентши — все бы растянулось по времени надолго.

— Я знаю, — подтвердила спокойно госпожа Фатима, уплетая за обе щеки. — Я готова.

— Сейчас госпожа регентша передохнет, все обдумает, вызовет нужных людей — и все закрутится.

Уразумев, что дело серьезно, Масрур отставил свое варево и подошел к столу.

Жаккетта помолчала, а потом задала самый волнующий ее вопрос. Тот, на который она так и не смогла ответить себе в Триполи.

— Госпожа Фатима… Но ведь вам придется сменить веру?

В отличие от Жаккетты госпожа Фатима ни секунды не мучилась в раздумьях, она очень спокойно сказала:

— Дэвочка моя, не бери в голову. Сколько раз я тебе говорила: чего хочет Аллах, то бывает, а чего он не хочет, того не бывает. И неисповедимы пути его. Аллах высокий любит Фатиму. Если бы он не хотел, Фатима не попала бы в Нант, не встретила бы тебя. Но мы же не разминулись! Фатиму похитили — значит, так надо было Аллаху. Фатиму освободили, чтобы сделать женой знатного франка — значит, так надо Аллаху. Если бы Аллаху был не угоден этот брак — Фатима с Масруром не пересекли бы море, утонули бы еще у берегов Танжера. Значит, все правильно, так надо Аллаху. И Фатима пройдет путем, предназначенным им.

— Но ведь вам надо отречься, — пролепетала растерянно Жаккетта, в чью голову ясные мысли госпожи Фатимы никак не укладывались.

— Я должна сказать какие-то слова на чужом языке, — с великолепным равнодушием произнесла госпожа Фатима. — Для чужих людей. Чтобы они успокоились. Людей надо любить. Не надо, чтобы они волновались. Аллах больше людей. Аллах — это весь мир вокруг. Он все, что нас окружает, он знает сердце Фатимы. Фатима — песчинка, подвластная его воле. Поэтому она здесь. Поэтому она будет прынцесса. Так надо Аллаху. Дай мне вон тот пирог.

Жаккетта подала ей пирог с дичью и погрузилась в раздумья.

И не придумала ничего путного: госпожа Фатима охотно подтвердила, что отрекается, а с другой стороны она и не думает отрекаться, и все это как-то невыносимо сложно и просто одновременно. Не придумав, как все это согласовано, Жаккетта плюнула и тоже взяла пирожок.

Рыжий пират прав. Свадьба завтра — а у невесты нет даже платья. Интересно, что думает об этом госпожа де Боже?

— Устала, маленькая? — спросил ее рыжий пират.

— Немного, — подтвердила Жаккетта. — Столько всего разом навалилось, и хорошего, и не очень. Совсем запуталась. Надо выспаться…

— Спать до свадьбы госпожи Фатимы нам, я думаю, не придется, — заметил рыжий пират, обнимая ее. — Будем бодрствовать.

Жанна решилась оставить Жерара и подойти к столу, чтобы поесть. Поклевала, как птичка, — и вернулась к изголовью раненого.

И тут на пороге появилась злая, как легион чертей, баронесса де Шатонуар. Которая по милости коварного виконта полдня протряслась в седле непонятно зачем.

— Дорогая госпожа Шатонуар! — обрадовалась ее появлению мстительная Жанна. — Что случилось, чем вы расстроены?

— И ты еще спрашиваешь, моя девочка? — Баронесса сорвала шляпу и в гневе кинула ее на пол. — Я УМИРАЮ от усталости. Где моя Мари?

— Как утром ушла, так мы ее и не видели, — объяснила Жанна и радушно пригласила:

— Присаживайтесь к столу, после таких приключений необходимо подкрепиться.

— А что это вы тут празднуете? — оценила стол госпожа де Шатонуар.

— О, так, всякие пустяки, — отмахнулась Жанна. — Но чем могли вымотать вас на охоте наши доблестные кавалеры? Неужели встали на след кабана?

— Куда там. — Баронесса села в кресло, которое быстренько освободила Жаккетта. — Я бы очень удивилась, если бы они нашли след хотя бы плешивого зайца! Более бездарной охоты я за всю свою жизнь не припомню! Стоило подниматься в такую рань! Друг мой, — обратилась госпожа де Шатонуар к рыжему пирату, — не могли бы вы подогреть мне в камине немного вина? Мне надо выпить горячего и отоспаться, тогда, возможно, я избегу лихорадки. Видимо, подобные развлечения уже не для моего возраста. Если я не слягу после сегодняшнего дня, это будет чудом и я обязательно вознесу за него благодарственную молитву Пресвятой Деве.

— Конечно, конечно, — засуетился скрывающий улыбку рыжий пират. — Согреться с охоты — первое дело.

— А я гляжу, вы принимаете гостей? — заметила госпожа де Шатонуар госпожу Фатиму. — Давненько я вас, милочка, не видела.

— Госпожа Фатима оказала честь, отобедав с нами. — Жанна говорила таким тоном, словно госпожа Фатима была по меньшей мере Изабеллой Кастильской.

— Да? — невнятно произнесла баронесса, вгрызаясь в подрумяненного цыпленка.

Госпожа Фатима тоже усиленно жевала, готовясь к тому, что ее в любую минуту вызовут к госпоже де Боже.

— А самое главное, — продолжила изливать свое горе госпожа де Шатонуар, немного подкрепившись, — виконт де Шатолу загадочно покинул нас сразу же после начала охоты. Причем сделал это так странно, так незаметно, что мы долгое время считали — он впереди, встал на след. И изо всех сил старались его догнать. А когда выяснилось, что мы догоняем ветер в поле, — было уже так поздно… Мы даже слегка заблудились, хотя, казалось бы, здесь нельзя заплутать даже ребенку. И всё, решительно всё общество гадает, что заставило его так поступить.

— А я вам расскажу что, — чарующе улыбаясь, пообещала Жанна.

Ради этого рассказа она даже отошла ненадолго от Жерара, взяла со стола бокал с вином и встала у камина.

— Виконт вернулся в замок к Королевскому совету, чтобы броситься на нем к ногам короля и молить его о милости.

— Да ты что? — оживилась потухшая было госпожа де Шатонуар. — И о какой же?

— Пока вы его мне сватали, не обращая внимания ни на что кругом, — с удовольствием продолжила Жанна, — сам виконт пылал страстью к совсем другой женщине. И в присутствии первых лиц королевства он попросил у короля разрешения на брак с этой дамой.

— Та дама знатна? Красива? Почему я ничего не знаю?! — заволновалась баронесса, сообразившая, что самое важное сегодня прошло без нее.

— Эта дама — крестница госпожи де Боже. Уже по одному этому вы можете судить о степени ее влияния, — любезно объяснила баронессе Жанна. — Король был так добр, что дал согласие и свадьба состоится в Свадебном зале завтра после обеда.

— Да?! Как все неожиданно… — забормотала госпожа де Шатонуар. — Как снег на голову, не могу поверить…

— А между тем мы все, кто здесь находится, собственными ушами слышали слова виконта о том, что одиночество ему более невыносимо и лучшей жены ему не найти, — безжалостно процитировала Волчье Солнышко Жанна.

— У меня все мысли спутались, — призналась баронесса де Шатонуар.

— А вы выпейте бокальчик, — предложил подогретое вино добрый рыжий пират. — Оно сразу все извилины расплетает.

— Спасибо, друг мой, — приняла дымящийся бокал баронесса. — Уму непостижимо… Новая свадьба завтра, и где? Там же, где женился король! Это просто неслыханно. В жизни себе не прощу, что согласилась уехать на эту дурацкую охоту. Ну кто, кто же невеста? Не томи меня, моя девочка, не то я не на шутку рассержусь.

— Вы выпейте сначала, а то остынет, — мудро посоветовала Жанна и, когда баронесса де Шатонуар опрокинула в себя дымящийся бокал, вместо закуски произнесла:

— Господин виконт предложил стать его законной женой госпоже Фатиме, которая завоевала его сердце с первой же встречи.

Баронесса поперхнулась и закашлялась.

Рыжий пират пришел на помощь и галантно постучал даме по спине.

— Плохая шутка, — просипела баронесса.

— Какие шутки! — возмутилась Жанна. — Перед королем такими вещами не шутят.

— Это безумие! Так не бывает! — Прекрасный, незыблемый мир вокруг баронессы рушился, и она судорожно хваталась за его обломки.

— А я вам с самого начала говорила, что он сумасшедший! — зло бросила Жанна. — А вы мне не верили! Велите Мари, когда она явится, доставать из сундуков самый красивый наряд: завтра мы поведем госпожу Фатиму под венец и должны соответствовать свадьбе, которой покровительствует сам король!

Баронесса никак не могла понять, разыгрывают ее или говорят серьезно. Этот необъятный бочонок, завернутый в белое покрывало, завтра станет принцессой лилий? Изящный, благородный, что дальше некуда, виконт назовет ее своей женой? Разделит с ней ложе? Доходы? Земли? Власть?! О Господи, за что?!

Это шутка, это просто не может не быть шуткой. Такого не бывает. Таких браков не бывает. Это все последствия вина. Или Жанна на нее, госпожу де Шатонуар, до сих пор дуется.

Раздался громкий стук в дверь, и на пороге возникло доверенное лицо госпожи де Боже, которое баронесса прекрасно знала.

Звучно, словно он находился в зале на приеме иноземных послов, управляющий делами регентши объявил:

— Госпожа Анна желает незамедлительно увидеть госпожу Фатиму для подготовки к завтрашним обрядам. И прошу вас доставить в покои госпожи Анны тот сундук, о котором шла речь на Королевском совете.

— Я готова, — поднялась госпожа Фатима, не удостоившая баронессу де Шатонуар даже взглядом.

— Мы с женой будем при вас. Я в качестве переводчика, на тот случай, если речь зайдет о совсем высоких материях, а Жаккетта поможет со свадебным платьем, — поднялся рыжий пират.

Он предложил госпоже Фатиме руку, на которую та охотно оперлась.

Лакеи, зашедшие в комнату за управляющим, вынесли указанный Жанной сундук с мертвыми головами.

Госпожа Фатима попросила по-арабски Масрура:

— Побудь здесь. Не надо госпоже Анне тебя сегодня снова видеть. Следи за раненым мальчиком.

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа, — отозвался Масрур, возвращаясь к ковшику с зельем.

Управляющий регентши важно повел будущую принцессу к Анне де Боже.

— Значит, это правда, — упавшим голосом повторила растерянно госпожа де Шатонуар. — Значит, это правда…

— Мы тоже были несколько удивлены, — призналась Жанна. — Но потом решили, что для настоящей любви нет преград. Не так ли?

— О да! Любовь — превыше всего на свете! — высокопарно отозвалась баронесса, наливая себе еще вина и горько думая, что виконт — законченная сволочь.

— Как замечательно, что наши мысли схожи, — улыбнулась Жанна. — И наконец-то я могу поделиться с вами большой, просто огромной радостью — моего мужа посвятил сегодня в рыцари сам король!

— Твоего мужа? — Баронесса решила, что последний бокал был совершенно излишним.

— Да, моего Жерара. По вашему совету я решила не тянуть с замужеством, дабы не остаться в старых девах, и не гоняться за принцами лилий, прельстясь их титулами и доходами, а выйти замуж за человека, которого нежно люблю.

— Смейся, смейся над женщиной в возрасте, — горько сказала баронесса де Шатонуар. — Будто бы я не знаю, что тебе плевать на мои советы. Если бы ты сказала мне раньше, я бы не выставилась такой дурой с этим безумным Бурбоном.

— Да вы же мне слова сказать не давали! — возмутилась Жанна. — Виконт де Шатолу то, виконт де Шатолу — се. А на карте стояла жизнь моего супруга, — которая и сейчас на волоске. Сегодня он чудом остался в живых после встречи с виконтом. Я не сержусь на вас за то, что вы попали под обаяние этого человека — если ему надо, он самый любезный кавалер на свете, но вот то, что вы решили за меня, какое счастье мне нужно — тут уж извините, тут я сама.

— Девочка моя, разве я спорю? — Слезы потекли по лицу баронессы.

Это были слезы и облегчения, и разочарования, и обиды, и радости, и всего-всего.

— Я просто хотела, чтобы ты была счастливее меня, чтобы не повторила моих ошибок.

— Вот я и не повторила, — твердо сказала Жанна. — И сегодня — самый счастливый день в моей жизни.

— Ну разве же я против? — разрыдалась еще пуще — теперь уже только от радости — баронесса де Шатонуар. — Девочка моя, я так за тебя рада! Давай выпьем за твое счастье, и я пойду лягу.

Дамы осушили по бокалу.

Затем Жанна помогла баронессе снять охотничий наряд, поскольку было понятно, что искать Мари по замку можно бесконечно, придет она лишь к вечеру, когда, по ее расчетам, охотники вернутся.

Баронесса погрузилась в беспокойный сон, а Жанна вернулась к Жерару.

Масрур протянул ей ковшик с готовым отваром.

Сказал убежденно:

— Надо пить. Раны лечить.

Жанна понюхала — пахло странно, но не сказать, чтобы противно. Она осторожно попробовала зелье на вкус сама. Подождала немного, решилась — и стала по ложечке давать Жерару, гадая, когда же вернутся Жаккетта и все остальные.

Госпожа Фатима прибыла в покои старшей сестры короля.

Там уже находились и портной, господин де Дезе, и архиепископ Анжерский.

Госпожа Фатима с достоинством поклонилась всем им.

Жаккетта подумала — и сделала то же самое.

— Вы успеете подобрать или сделать красивое платье для этой бедной девушки, у которой завтра в жизни такой важный день? — спросила портного Анна де Боже.

Господин де Дезе окинул взглядом невесту — и в его взгляде читался легкий ужас.

— Я постараюсь, — дипломатично сказал он.

— У меня в сундуке лежал до особого случая отрез монтивильерского пурпурного бархата. Вижу, что этот особый случай настал, — сказала госпожа де Боже. — Можете им воспользоваться. Моя крестница попадает в один из лучших домов Европы, куда вышла замуж и я, и она пойдет к алтарю прекрасной, как роза.

Портного больше всего смущали размеры госпожи Фатимы, требовавшие необычных расходов ткани. Когда же он услышал слова регентши, то немного успокоился.

Госпожа Фатима что-то сказала рыжему пирату.

— Мне будет позволено пойти под венец в собственных украшениях? — перевел рыжий пират.

— Конечно, дитя мое, — разрешила госпожа де Боже. — А как удалось сохранить их во время похищения?

За госпожу Фатиму ответил рыжий пират:

— Мы не теряли надежды ее спасти и привезли с собой все вещи госпожи.

— Я прошу эту даму встать вот здесь, — показал на освещенное место господин де Дезе. — Мне нужно снять мерки.

Госпожа Фатима легким шагом подошла туда, куда просили, и замерла.

Жаккетта застыла неподалеку, держа белое покрывало. Про себя она думала: «Почему госпожа Фатима не говорит сейчас по-французски, ведь она может?»

У госпожи Фатимы были на то причины, точнее, одна причина, что сидела сейчас в кресле у камина и разглядывала бедную девушку без особого одобрения. Личный духовник короля, архиепископ Анжерский, как-то не очень радовался, что его стадо пополнится на еще одну христианскую душу. Но перечить регентше в этом богоугодном деле не осмеливался.

Госпожа Фатима в свою очередь присматривалась к церковнику, от которого завтра зависело все.

Портной прямо на невесте заколол булавками драгоценный пурпурный бархат, чтобы расположить складки на юбке должным образом.

Госпожа Фатима устала стоять в одной позе, сделала неуловимое движение бедром — и бархат заиграл, начал переливаться всеми оттенками королевского пурпура.

Рыжий пират на секунду улыбнулся, потом снова придал лицу крайне серьезное и почтительное выражение.

— Я почти закончил, — пообещал портной, аккуратно убирая подготовленную к шитью юбку.

Сложив бархат, он спросил госпожу де Боже:

— А каким мехом мы отделаем платье невесты?

Госпожа де Боже на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Мехом жениха, конечно. Он же у нас щеголял в одеждах, роскошней королевских. Надо быть скромнее. Вот соболей с его тапперта мы и пустим на отделку. Он под венец пойдет в том же наряде, что появился на Королевском совете. Сейчас я пошлю людей встряхнуть его сундуки.

— У вашего племянника — роскошные соболя, — подтвердил осторожно портной.

— Вам их доставят ровно через четверть часа, — спокойно пообещала госпожа де Боже. — И, насколько мне помнится, соболя эти покрыты прекрасной парчой. Не стесняйтесь, пустите ее на корсаж: девушка, которой я покровительствую, должна быть безупречно одета. А что может доставить большую радость жениху, чем красивая невеста?

Жаккетта подала белое покрывало госпоже Фатиме, и та в него величественно закуталась.

Регентша отдала приказ своим слугам, и они отправились грабить виконта.

Портной вместе с подмастерьем унесли будущее платье.

— Ну вот, это важное дело у нас сделано, — улыбнулась довольно госпожа де Боже. — И я хочу извиниться перед вами, святой отец, что мирские дела мы сегодня поставили впереди духовных. Но это исключительно потому, что сначала требовалось подготовить менее важное, чтобы, имея покой на сердце, приступить к самому главному, самому сокровенному.

У святого отца вид был кислый, словно он лимонов наелся.

— А что заставило эту девушку обратиться к истинной вере? — спросил он брюзгливо.

— Истинность веры, — через рыжего пирата скромно ответила госпожа Фатима.

Ответ был опасный, но госпожа де Боже мягко сказала архиепископу:

— Нельзя требовать многого от девушки, ставшей пленницей в чужой стране. Дайте, отче, ей своего человека, дабы он смог подготовить ее к завтрашнему таинству. Нам ведь с вами еще нужно переговорить о письме Его Святейшеству. Пусть они готовятся, а мы вознесем благодарственную молитву Господу о спасении им еще одной души.

С видом, будто делает великое одолжение, архиепископ кивнул. Двух уже связанных брачными обещаниями людей он обвенчал куда охотнее.

Впрочем, на госпожу Фатиму его ужимки не произвели ровным счетом никакого впечатления.

Она лишь спросила через рыжего пирата, где будут проходить занятия, и сказала, что хочет помыться, дабы встретить завтрашний день чистой и душой, и телом.

Госпожа де Боже сочла, что это разумно, тем более что замковую баню сегодня топили.

Она разрешила невесте сходить в баню, а потом уже слушать священнослужителя.

И к общему облегчению, госпожа Фатима со свитой покинула покои старшей сестры короля.

— Пока все идет хорошо, — тихо сказал Жаккетте рыжий пират. — Архиепископа я боялся больше всего, но госпожа регентша явно держит его в узде.

— Завтра он будет добрее, вот увидите, — загадочно пообещала госпожа Фатима. — Я тоже умею держать в узде даже святых людей.

На пути им попались люди регентши, которые торжественно несли портному отделанные соболями одежды жениха.

— Как жених? — не удержался и спросил рыжий пират.

— Грызет ногти, — скупо поведал старший.

— Это он от предвкушения, — уверенно заключил рыжий пират. — Дождаться не может, переживает.

После купания госпожой Фатимой, благоухающей жасмином, занялся присланный архиепископом священник.

Полночи они провели в учебе. Ученица была весьма усидчивой и дотошной.

К концу занятия священник был еле жив от усталости, зато госпожу Фатиму можно было смело назначать епископом.

Вторую половину ночи госпожа Фатима посвятила изучению истории Французского королевства с помощью рыжего пирата и Жанны, чтобы точно знать, кто теперь ее царственные родственники.

Ярко горели на столе наилучшие восковые свечи, отпущенные будущей принцессе по приказу регентши.

— Покойный батюшка нашего жениха, — объяснял рыжий пират, — считался шестым герцогом Бурбонским. Его прозвали «Бич англичан» за то, что он неплохо их гонял в Нормандии и Гиени. И вообще вояка был отменный.

— И откуда вы все знаете, — заметила Жанна, дремавшая в кресле возле Жерара, пока госпожа Фатима училась быть христианкой.

— Я навел справки, пока некоторые прохлаждались, — важно заявил рыжий пират.

— А почему он называет мою крестную маму тетей? — вмешалась госпожа Фатима. — Я тогда сразу поняла, что она там самая главная.

— Ну, если она жена его родного дяди Пьера, то называть ее тетушкой виконту никто не запрещал, — объяснил рыжий пират. — С другой стороны, матушка Волчьего Солнышка не кто иная, как Жанна Французская, сестра короля Людовика. То есть Анна Французская, старшая дочь Людовика, ему кузина по материнской линии. А король Карл — кузен.

— Но по отцу он тоже потомок королей? — заинтересовалась Жаккетта.

— Конечно, самого Людовика Святого.

— С ума сойти! — ахнула довольно Жаккетта.

— А ты думала! — подтвердил рыжий пират. — Госпожа Фатима становится принцессой чистейшей пробы.

«Клейма ставить негде», — саркастически подумала в полудреме баронесса де Шатонуар, расслышавшая из-за ширм разговор.

— Против судьбы не пойдешь, — скромно сказала госпожа Фатима. — Кысмет такой. А отец моего жениха потомок святого короля от дочки или от сына?

Рыжий пират замялся, будучи не в курсе подобных сложностей, на помощь к нему пришла Жанна.

— От сына Робера, который носил титул графа де Клермон. Робер женился на Беатрисе де Бурбон. И их сына Людовика Хромого называют первым герцогом Бурбонским. А еще его называли Великим.

— Великий Хромой, — кивнула утвердительно госпожа Фатима. — Первый герцог. А второй?

— Его сын Пьер. Так что муж госпожи регентши — это Пьер Второй. Говорят, для родного брата у Жана де Бурбона, отца нашего жениха, не нашлось ни клочка земли. И король вынудил его отдать брату Божоле, чтобы Анна Французская смогла стать госпожой де Боже.

— Скупердяй? — уточнила госпожа Фатима.

Жанна развела руками, не то подтверждая, не то отрицая.

— Сына он тоже не жаловал, — заметил рыжий пират. — Особенно когда стало ясно, что у ребенка не все в порядке с головой.

— Сыном Пьера Первого, — вернулась к предкам Волчьего Солнышка Жанна, — был Людовик Второй, которого еще называли Добрым.

— И папу виконта тоже называли Добрым, — вставил рыжий пират. — Потому что не могли назвать Щедрым.

— Он и правда был скрягой? — Жаккетта так и не поняла, что хотела сказать госпожа Жанна, делая жесты руками. — Разве скрягу могут назвать добрым? Никому скупость не нравится.

— Почему же никому… — заметил рыжий пират. — Дедушка нашего короля очень это качество в Жане де Бурбоне ценил, потому и назначил его Великим казначеем.

— Дайте мне про старых Бурбонов рассказать! — разгневалась Жанна. — По порядку! А не то я запутаюсь.

— Мы все во внимании.

— Людовик Добрый был женат на Анне Овернской. Их сын Жан Первый был четвертым герцогом Бурбонским. Он женился на Марии Беррийской, герцогине Овернской, графине де Монпансье, и, соответственно, стал герцогом Овернским и графом де Монпансье. Это прадед виконта.

— И земель все прибывало… — вполголоса сказал рыжий пират.

Жанна сделала вид, что не расслышала.

— Сыном Жана и Марии был Карл Первый, пятый герцог Бурбонский. (Отец Жана Доброго, дед виконта.) Карл женился на Аньес Бургундской, дочери бургундского герцога Жана Бесстрашного. Это был блистательный брак. Два самых крупных дома Европы.

— Я запомню, — сосредоточенно сказала госпожа Фатима. — И ты, Масрур, тоже запоминай. Родственников надо знать. Навещать…

— От их брака родился Жан Второй Добрый, шестой герцог Бурбонский, о котором кое-кто нам уже рассказал.

— Ну, предположим, не все, — заметил скромно рыжий пират, — но многое, многое… Людовик сделал его губернатором нескольких провинций, от Орлеана до Лангедока. А наш король утвердил в должности коннетабля. Но насколько герцогу везло в должностях, настолько не везло в семейной жизни.

— Он мне рассказывал, — вспомнила Жанна. — Про проклятие, наложенное на его отца. Дети от любовниц живы-здоровы, дети от законных жен умирали, выжил лишь безумец.

Здесь госпожа Фатима очень оживилась.

— Проклятие — дело важное. Надо джинна вызвать, чтобы отогнал эту бэду.

— Отложите это важное дело до свадьбы, — посоветовал рыжий пират. — До свадьбы джинну появляться не нужно, Масрура хватает.

— Масрур страшнее джинна? — поинтересовался польщенный евнух.

— Для виконта, думаю, да, — подтвердил рыжий пират.

Во время разговора Жаккетта вспомнила, о чем хотела предупредить невесту.

— Виконта время от времени кусать надо, — дала она ценный совет. — Когда он совсем распояшется. Тогда он в чувство приходит. Боль его образумливает.

— Спасибо, моя звездочка, я запомню. И Масрур запомнит, — пробасила госпожа Фатима.

Жаккетта подошла к окну, за которым светлело.

— Скоро рассветет. Ночь на исходе.

— Совсем спать не хочется, — призналась Жанна. — Даже удивительно.

— А я бы вздремнул, — зевнул рыжий пират. — Мне же завтра, то есть уже сегодня, замуж не идти.

— Интересно, как они там с платьем управляются, — сказала Жаккетта. — Хватило соболей или нет?

— Должно хватить, — утешил ее рыжий пират. — Шуба была богатая, хоть и короткая.

— Это вы о его тапперте? — невинно уточнила Жанна. — Виконт все же не московит.

— А зачем госпожа регентша его так унижает? — спросила Жаккетта.

— Видимо, крови много попил, — заметил рыжий пират.

— Чтобы не забывал, кто тут главный, — предположила Жанна.

— Может быть, и так. Нам очень повезло, что между ними такие теплые отношения. Иначе вся наша затея блистательно бы провалилась.

Утром таинство крещения невесты принца провели скромно, в замковой капелле, без особых свидетелей.

Комнату баронессы покинула мусульманка госпожа Фатима, а вернулась в нее христианка госпожа Изабелла.

Жанна с баронессой, услышав новое имя невесты виконта, переглянулись.

— Вылитая Изабелла, — подтвердила баронесса де Шатонуар. — Надо ей срочно написать, пусть порадуется…

— А что — Изабелла де Бурбон, прекрасно звучит! — оценил фантазию старшей сестры короля рыжий пират.

— Госпожа регентша подарила, — предъявила Изабелла де Бурбон массивный золотой крест.

— Госпожа регентша очень щедра, — ревниво заметила баронесса. — Совсем на нее не похоже!

— Она, как опытный полководец, перекрывает жениху все пути отступления, — утешил баронессу рыжий пират. — Политика.

— А как вы себя чувствуете, госпожа Фатима? — недоверчиво спросила Жаккетта.

— Вэликолепно! — низким голосом ответила прекрасная христианка Изабелла. — Кушать хочу.

Декабрьский ветер свистал в бойницах дозорного пояса замка Ланже. По нему со всех ног бежал виконт де Шатолу, спасаясь от собственной свадьбы.

В Свадебном зале уже все было готово. Ждал король с королевой, ждала регентша с супругом, архиепископ и нотариусы. И невеста с небольшой, но изысканной свитой.

Жених утром усыпил бдительность стражи, дал спокойно себя обрядить в свадебные одежды, отделанные рысью. Подпустил он к себе и мастера, обиходившего его кудри.

И эти глупцы подумали, что он, Бурбон, смирился с навязанной ему участью. Ага, как же!

Улучив момент, виконт де Шатолу дал в зубы одному стражнику, выхватил алебарду и огрел ею другого.

И был таков, воспользовавшись тем же путем, что и освободители госпожи Фатимы.

И теперь на хвосте у виконта висела погоня.

Стражники, резонно опасаясь, что регентша с них кожу живьем снимет, кинулись возвращать жениха красавице Изабелле.

Виконт возвращаться и не думал. Он бежал от юго-восточного угла замка к северо-восточному.

Ему надо было добраться до крайней винтовой лестницы, спуститься на стену и либо уйти через подъемный мост, либо затеряться в лесу за старым донжоном, чтобы, выиграв время, добраться до своих людей в городе. И укрыться в Шатолу, уйти в глухую оборону, пусть дражайшая тетушка попробует взять его штурмом: это ей не с Лигой идиотов воевать. В болотах Шатолу увязнет не одна рать.

А оттуда направить посланника королю, минуя его мстительную сестрицу. Ну нельзя потомка знаменитых королей выставлять посмешищем перед всей Европой!

Виконту стало очень жалко себя, и он прибавил ходу, искренне ненавидя каждый камень Ланже.

Стражники остались позади.

Виконт скинул роскошный, отделанный рысью тапперт, злобно надеясь, что об него кто-нибудь запнется. Бежать сразу стало легче. Волчье Солнышко добрался до винтовой лестницы и понесся вниз. Ощутимо запахло свободой. Еще немного, совсем чуть-чуть… Виконт преодолел последние ступеньки — и наткнулся на рыжего пирата, закрывающего выход.

— Нехорошо, — серьезно и печально сказал тот. — Люди ждут.

Сверху, громко топая и чертыхаясь, сбегали стражники. Рысьи одежды виконта они заботливо подобрали.

— Кысмет такой, — объяснил рыжий пират виконту. — Не дергайся зря. Шубу свою надень, праздник ведь.

В Свадебном зале замка Ланже, уже навсегда вошедшем в историю королевской свадьбой, проходило ничуть не менее значимое бракосочетание.

Несмотря на день, ярко горели свечи в огромных люстрах. Роскошные шпалеры украшали стены.

Король, королева и чета де Боже ласково и одобрительно смотрели, как Жанна и баронесса де Шатонуар ведут к венцу бедную восточную девушку. На невесте было великолепное бархатное платье, изысканно отделанное по груди и широким отворотам рукавов благородными соболями, чей мех искрился и переливался. Узкие рукава нижнего платья из золототканой парчи красиво сочетались и с темным соболем, и с алым бархатом, и с белой рубашкой.

Украшениям бедной трудолюбивой девушки, накопленным ею за долгую нелегкую деятельность, могли смело завидовать все европейские монархи.

Бледный, слегка растрепанный жених, поддерживаемый с двух сторон рыжим пиратом и Масруром, выглядел не менее мило и трогательно.

Величественный (и весьма упитанный) епископ Анжерский торжественно соединил два любящих сердца под пристальным взором старшей сестры короля.

Госпожа Фатима исчезла, растворилась в декабрьских сумерках. В замке Ланже, в Свадебном зале спокойно и величественно стояла Изабелла де Бурбон, великолепная принцесса лилий.

Совершив первую часть церемонии, епископ, сжимая посох, отступил к камину.

Началась вторая, ничуть не менее интересная часть.

Она вершилась за тем же самым столом, где подписывали брачный франко-бретонский контракт.

Тот же нотариус следил за проведением сделки.

Герцог де Бурбон щедро наделял супругу землями, замками, доходами с различных промыслов. (Точнее, человек, выступающий от имени и по поручению герцога. Герцог, похоже, был озабочен одним желанием: хорошенько пнуть кого-нибудь поблизости. Желательно епископа. Но епископ был далеко, а Масрур — близко…)

Буквально на глазах герцогиня де Бурбон становилась одной из самых обеспеченных женщин Франции.

Тут-то и стало понятно, что браки свершаются на небесах.

Госпожа Изабелла, добрая душа и пылкая христианка, заслышав о каждом своем новом владении, заливалась слезами и умоляла либо епископа Анжерского, либо свою крестную, либо короля взять опеку над этими землями и замками, дабы помочь бедной сироте снести это бремя.

Даже сами опекуны несколько растерялись от такой щедрости, а епископ наконец-то уверился, что эта девушка послана небесами.

Себе же герцогиня скромно оставила несколько предприятий и промыслов для того, как она объяснила, чтобы научиться быть хорошей госпожой де Бурбон. И тем самым обеспечила себе устойчивый доход.

А все остальное, что оттяпали у Волчьего Солнышка, теперь находилось в надежных французских руках его ближайших родственников.

Виконт не протестовал — было видно, что о каких-то своих владениях и доходах сегодня, благодаря свадьбе, он впервые и узнал.

Король горячо поздравил его со свершившимся и пожелал молодым жить в любви и согласии.

Госпожа Фа… э-э-э-э… благородная Изабелла стрельнула огненными, густо подведенными — несмотря на полуобморочное состояние баронессы де Шатонуар при этом — глазами в сторону супруга, и пылкий взгляд ее обещал многое, многое…

— Прекрасная, прекрасная пара, — шепнула госпожа де Боже госпоже де Шатонуар.

Та, польщенная, что ее допустили на закрытую церемонию, с придыханием поддакнула:

— Конечно, конечно, душа поет от радости, когда видишь этот союз!

Виконт смерил холодным взглядом обеих дам — и было понятно, что будь сила на его стороне, он бы лично открутил им головы. А черепа бы раскрасил и поставил в буфет.

Масрур, задумчивый, как ангел, незримой тенью стоял у него за плечом. Это заставляло виконта быть разумным.

Наконец все бумаги были написаны. И подписаны. Посыпаны мелким песочком, чтобы свежие чернила поскорее высохли. И заверены печатями.

— Я поздравляю вас, дорогой кузен, — бесстрашно подошла к виконту регентша. — Ну вот, церемонии позади, остались только радости: свадебный пир, первая брачная ночь…

— Спасибо за поздравления! — ехидно отозвался виконт. — Я надеюсь, за моей кроватью вы не спрятали толпу почтенных горожан, дабы они засвидетельствовали брачный союз, как проделали это на королевской свадьбе?

— Вы не король, — улыбнулась регентша. — Вам свидетелей не положено. Поэтому можете резвиться на своем брачном ложе ровно так, как вам заблагорассудится.

— Какое счастье! — пылко воскликнул виконт. — А то я безумно боялся: ведь молодые жены так застенчивы и пугливы, что любое сопение за портьерой может произвести неизгладимое впечатление на юную душу и искалечить всю жизнь новобрачной.

— О-о, вам досталась такая любящая жена, что никакие мелочи не омрачат ваш союз, — улыбнулась госпожа де Боже. — Даже если бы он вершился на поле брани, думаю, и тогда бы на вашем ложе цвели лишь розы и пели соловьи, настолько крепкое душевное здоровье даровано госпоже Изабелле.

И она показала в сторону госпожи Фатимы, которая учтиво беседовала с епископом Анжерским, чувствовавшим все большее расположение к этой незаурядной и воистину по-христиански щедрой даме.

— Здоровье госпожи Изабеллы несокрушимо, — согласился виконт. — А вот при моем богатом воображении очень опасно услышать в самый напряженный момент, к примеру, кашель соглядатая.

— А вы берите пример с короля, — посоветовала ему сочувственно госпожа де Боже, — который был так увлечен своей юной супругой, что забыл про все на свете, и не только кашель, но и выстрел из пушки не произвел бы на него в этот момент ровным счетом никакого впечатления.

— Вы в курсе таких пикантных подробностей, дорогая тетушка? — картинно изумился виконт. — Помилуйте, откуда?

— Как откуда, любезный кузен? — в свою очередь удивилась Анна Французская. — Из отчетов почтенных горожан, конечно же.

— Вы — страшная женщина, кузина, — бросил виконт.

— Я — страшный противник, — спокойно возразила госпожа де Боже. — Не забывайте об этом, дорогой племянник. Хорошо?

— Постараюсь. — Виконт склонился в немыслимом по сложности и изяществу поклоне и отошел к госпоже Фатиме.

— Мой господин и повелитель расстроен? — встревожилась герцогиня.

— Что вы, я счастлив, — махнул рукой виконт. — Бесконечно счастлив, как всякий человек в кругу семьи и близких родственников. Мне ли грустить?

— Я покажу господину одну интэресную игру, которая хорошо прогоняет грусть, — пообещала госпожа Фатима.

— Только этой надеждой и жив, — буркнул виконт, но глаза у него заблестели. Игры госпожи Фатимы были одна лучше другой, Шахерезада просто отдыхала в стороне.

В это время к госпоже регентше подошел распорядитель и шепнул, что праздничный стол внизу готов и все ждут новобрачных.

— Очень хорошо, — одобрила Анна де Боже. — Приглашайте.

— Прошу в пиршественный зал! — звучно объявил распорядитель.

А надо сказать, что предусмотрительная госпожа де Боже велела в день свадьбы виконта не кормить. Чтобы гости видели на свадебном пиру счастливого уже только от близости еды новобрачного.

Поэтому герцог практически добровольно предложил руку своей молодой жене, дабы следовать за королем и королевой.

А уж повара постарались на славу!

Музыканты тоже не ударили в грязь лицом.

Потому что решительно все в замке знали, как утром жених пытался сбежать, что делало праздник вдвойне захватывающим. У многих теплилась надежда, что герцог попытается сбежать во время пира.

Виконт всем своим видом показывал, что чихать он хотел как на общество в целом, так и на каждого гостя в отдельности.

Чтобы еще больше досадить собравшимся, обманув их ожидания, он начал подчеркнуто любезно вести себя с госпожой Фатимой и принимал поздравления с такой обезоруживающей радостью, что многим стало обидно.

Лишь госпожу де Боже его выходки не трогали: документы были подписаны. Земли и замки выведены из-под безумной руки племянника, пусть себе бесится.

Жанна не пошла на пир, как ни уговаривала ее баронесса де Шатонуар, она вернулась к Жерару.

Зато Жаккетта с рыжим пиратом присутствовали. И с дальнего конца стола наблюдали за представлением.

Жаккетте виконт на пиру показался волком в клетке, над которым потешаются зеваки. Шевельнулась жалость в душе. Рыжий пират снова угадал ее состояние и попросил:

— Не надо никого жалеть. Представь лучше, что было бы, если бы вместо госпожи Фатимы там сидела бы сейчас госпожа Жанна, как он хотел.

Жаккетта содрогнулась.

— Не буду представлять! — наотрез отказалась она.

— Поэтому надо радоваться, — поднял заздравную чашу рыжий пират, присоединяясь ко всем, и зычно провозгласил: — Здоровье молодых!

А Жаккетта подумала, что так много радости сейчас в зале не только потому, что виконта оковали по рукам и ногам госпожой Фатимой.

Эта радость еще и оттого, что закончилась напряженная война, что у короля появилась королева и они друг другу не противны. За зимой будет весна — мирная. Пусть лишь на этом кусочке земли.

Все радуются оттого, что сказка о бедной девушке, ставшей принцессой, вдруг стала явью. Хотя наяву, как это всегда бывает, и девушка не совсем девушка, и принц не сказочный, и добрая фея на кого хочешь ужас наведет, если ей понадобится. Но все вместе как-то так сошлось, что люди рады выпить за здоровье молодых, потому что скоро Рождество, в январе начнется новая жизнь, другая. А сейчас завершается тяжелое время, и завершается оно веселой свадьбой, ведь поздняя осень — время свадеб, а значит, все правильно, все, как положено.

— Госпожа Фатима хотела наших ребятишек нянчить, — сказала она, улыбаясь, — да как бы не пришлось наоборот…

— Это я все-таки удачно пошел жениха поторопить, — шепнул рыжий пират Жаккетте.

— Ты удачно воспользовался лестницами, Жан, — отозвалась Жаккетта.

— Потому что ему меня не обогнать, — гордо заявил рыжий пират. — Вот так-то!

— Я знаю, — кивнула Жаккетта. — А теперь и Волчье Солнышко узнал.

В это время подвыпивший господин де Боже громко сказал:

— Пора вести молодых в опочивальню. Герцог должен сделать из герцогини настоящую женщину.

Все оживились. Кое-кто захихикал.

— Спасибо, что напомнили, дядюшка, — тут же отозвался виконт. — А где нам дозволено свить свое теплое гнездышко?

— На лилейной голубятне, племянник, — сказала госпожа де Боже. — Вы там неплохо устроились.

— А может быть, по пути туда дядюшка расскажет мне, как лично он сделал такую великолепную женщину, как госпожа Анна, чтобы я мог поучиться перед первой брачной ночью? — поинтересовался виконт. — Я очень боюсь не справиться. И думаю, не переуступить ли мне свое право, как это водилось в старые добрые времена.

— Времена сейчас, слава богу, новые, — выкрутился господин де Боже. — И лучше всего положится на волю Божью, все тогда будет хорошо.

— Как и во всяком богоугодном деле, — подхватил виконт. — Прекрасный совет, я так и сделаю. Пожелайте нам с госпожой Изабеллой, дядюшка, плодиться и размножаться, чтобы вскорости целый выводок детишек оживил наш пустой дом и радостно выбегал вас встречать, визжа от радости, когда вы с тетушкой будете оказывать нам честь своими визитами.

— Разумеется, — кивнул господин де Боже. — Желаю от всей души.

Госпожа де Боже ничего не сказала, лишь мило улыбнулась.

Но когда виконт допил свой бокал, он обнаружил, что за его креслом стоит стража. Идти на первую брачную ночь ему снова предстояло под конвоем.

На брачное ложе молодых повели с шутками, прибаутками, стражниками спереди и позади.

Никто и не заметил, как во время брачного пира исчез Масрур.

Но когда герцога и герцогиню довели до их комнаты и закрыли дверь, предоставив им наслаждаться друг другом сколько душа пожелает — на кровати, заботливо разложенный, красовался праздничный наряд альмеи, молчаливо обещая виконту не ночь, а сказку.

На всякий случай госпожа де Боже велела страже провести ночь у дверей новобрачных.

И если услышат крики о помощи: все равно от кого, от герцогини или от герцога, — ломать дверь, врываться и спасать, чтобы не омрачить замок Ланже ненужными происшествиями.

Завтра — день отъезда, до завтра все должно быть хорошо!

Пока все веселились, Жанна тихонько сидела около Жерара, радуясь, что теперь он просто спит, уже не находится в забытьи, как раньше. И отеки понемногу начали спадать. Синяки, конечно, выглядят ужасно, но со временем и они исчезнут. Сейчас ему надо спать побольше.

Жанна даже ощутила необъяснимую тягу что-нибудь вышить, почувствовать пальцами туго натянутую канву, нежность разноцветных шелков, холодную сталь иглы, сопротивление ткани, когда острие протыкает полотно и утягивает за собой нитяной хвостик.

Жанна сидела и смотрела на огонь в камине, и зажигать свечи совершенно не хотелось. В полумраке было растворено умиротворение. И предвкушение Рождества.

Помимо воли у Жанны стали всплывать картины последних дней — Аквитанский отель, Волчий замок, замок Ланже… Отчаяние, страх, надежда, снова страх, взрыв отчаяния, ярость и боль. И вот — радость, тихая, как дыхание Жерара.

Дверь отворилась.

Жанна подумала, что вернулась баронесса де Шатонуар, обернулась — на пороге стояла Анна Бретонская.

— Не вставайте! — махнула она рукой, заметив, что Жанна вскочила. — Король отпустил меня проведать вас и вашего супруга, пока все пируют. Я уже отсюда вижу, что ему лучше.

— Садитесь в это кресло, оно удобнее, госпожа Анна. — Жанна торопливо зажигала свечи. — Жерару действительно легче.

На свечах заплясали яркие огоньки, запахло теплым воском.

Анна Бретонская сочувственно рассматривала спящего Жерара.

— Завтра я отправляюсь в Плесси-ле-Тур. Начнется совсем другая жизнь, — сказала она. — Не знаю даже, увижу ли я теперь когда-нибудь Бретань… А вы, Жанна, присоединитесь ко мне?

Жанна думала над этим простым вопросом, который обязательно должен был прозвучать, думала и вчера, и сегодня. Она помнила, какие восхищенные взгляды бросали в ее сторону кавалеры, не исключая короля.

— Мне кажется, госпожа Анна, — начала она осторожно, — что нам с Жераром некоторое время лучше пожить подальше от двора. Если бы король дал своему рыцарю какую-нибудь должность, которая могла бы позволить Жерару послужить на благо короля и королевства — где-нибудь в провинции, где требуются настоящие дела, а не внешний блеск…

— Вы хотите добровольно отдалиться от двора? — уточнила Анна Бретонская.

— Если я сейчас останусь при дворе, Жерар постоянно будет себя чувствовать лишь мужем важной придворной дамы. А я буду постоянно разрываться между ним и службой вам. Но если он будет служить королю, по-настоящему, по-мужски, тогда уже я буду всего лишь любящей женой такого важного человека. И тогда, когда пройдет немного времени, мы сможем появиться при дворе уже на равных.

— Разумно, — оценила Анна Бретонская. — Хотя раньше мне казалось, что вы не променяете блеск двора ни на что на свете.

— А я и сейчас не променяю! — улыбнулась Жанна. — Поэтому и прошу назначения Жерара в какое-нибудь место, где он будет одним из самых важных лиц, а значит, и у меня будет свой двор, где уж, конечно, я всем и каждому постараюсь дать понять, что я придворная дама самой королевы, не меньше!

Анна Бретонская тихонько рассмеялась, прикрываясь рукавом, чтобы не потревожить раненого.

— В том, что вы не пропадете, я не сомневаюсь, — сказала она. — Ну а как же скука? Как же ощущение, что где-то жизнь, а тут болото?

— А я буду вам писать почтительные письма, — воодушевилась Жанна. — В которых начну дотошно выпытывать про новости двора, про одежды и прически, развлечения и темы последних бесед. И в меру сил буду пытаться воплощать их в захолустье. Ну и потом, если бы я осталась при дворе, это значило бы, что госпожа де Шатонуар, подруга моей матушки, навсегда бы поселилась у нас, а Жерар ее боится больше тещи. Сейчас, к счастью, госпожа регентша нашла для баронессы какое-то важное поручение в Италии, но ведь это путешествие рано или поздно закончится. Не думаю, что в захолустье баронесса будет навещать нас так же часто, как при дворе.

— Я не совсем поняла, чем вам мешает баронесса де Шатонуар, — призналась королева Анна. — С виду она милая и приветливая дама, очень любезная.

— Когда она гостит у меня, мой супруг скрывается от нее подальше, — объяснила Жанна. — В супружеской кровати я сплю одна, а его любовь настигает меня в таких местах, что и вымолвить-то неприлично.

— Это так куртуазно, — снова улыбнулась Анна Бретонская, — прямо новый сюжет для утренних песен.

— В песнях это красиво, — вздохнула Жанна. — А в жизни лучше кровати места для свиданий нет. К тому же, думаю, мне не стоит пока попадаться на глаза виконту, хоть он у нас теперь солидный женатый человек. А он непременно будет бывать при дворе…

— Почему? — удивилась Анна Бретонская. — Карл говорит, что раньше его и на аркане затащить ко двору нельзя было, все норовил в Шатолу отсидеться.

— Виконт в жизни не простит госпоже де Боже того, что она сделала, — убежденно сказала Жанна. — И мне кажется, что теперь он будет появляться в обществе со своей супругой уже только из желания уязвить госпожу Анну.

— Вы так считаете? — призадумалась Анна Бретонская.

— Большую часть жизни виконт мается со скуки, а тут такое развлечение, — объяснила свои предположения Жанна. — Теперь ему есть кого ненавидеть. Если, конечно, госпожа Фатима не заполнит его жизнь другими развлечениями.

— Хорошо. Я поговорю с королем о должности Жерару, — сказала Анна Бретонская. — И вы, Жанна, вернетесь пока в Ренн, в Аквитанский отель, где будете лечить мужа и ждать от меня известий. А сейчас я передам с вами письма домой. Я не хочу, чтобы их читал кто-то чужой. Это очень важное поручение.

— Я все понимаю, госпожа Анна, и довезу ваши письма в целости и сохранности. Они с вами?

Королева кивнула.

— Давайте их быстрее, пока баронесса на пиру.

Письма от Анны Бретонской перекочевали к Жанне. Жанна подумала — и убрала их в свой ларец с драгоценностями.

— Теперь они в надежном месте, госпожа Анна, — пояснила она. — И даже госпожа де Шатонуар о них не прознает. И, разумеется, вы всегда можете рассчитывать на меня, когда понадобится сообщить что-либо на родину или получить оттуда послания.

— Я знаю, — подтвердила Анна Бретонская. — Возможно, мы будем состоять в переписке не только по поводу новых платьев и причесок.

— Это куда интереснее, — согласилась Жанна.

— Мне пора идти, — поднялась маленькая королева. — Выезд завтра на рассвете, король не хочет терять ни минутки. Счастливой вам дороги, Жанна.

— И вам, госпожа Анна.

Дамы распрощались, и королева тихо, как и пришла, удалилась.

Жанна подумала, что неизвестное будущее понемногу становится известным, определенным.

Теперь они вернутся домой, в Аквитанский отель, и будут ждать письма от королевы.

Она снова потушила свечи, чтобы посидеть спокойно в полумраке, ожидая возвращения с пира баронессы, Жаккетты и рыжего пирата.

Первой в комнату вернулась, как ни странно, молчаливая камеристка баронессы, исчезающая при каждом удобном случае.

А вслед за ней появилась и баронесса.

— Сегодня был удивительный вечер, — звучно заявила она. — Подумать только — уже завтра замок опустеет, гости разъедутся кто куда. И жизнь, которая последние дни била ключом, здесь замрет, замедлится, он снова станет ничем не примечательным замком на границе Бретани и Франции. Двор переместится в Плесси-ле-Тур, в Амбуаз, в роскошные королевские резиденции. Мы выедем — и обозы повезут мебель, ковры и посуду. Потухнут камины, станет холодно и промозгло…

— Вы рисуете прямо Апокалипсис какой-то, госпожа Беатриса, — не удержалась Жанна. — А мне кажется, что после королевской свадьбы Ланже навсегда станет другим. А как там наш новобрачный герцог?

— Он до того разошелся на пиру, что прилюдно оскорблял чету де Боже, — обрадовалась возможности рассказать самые свежие новости баронесса. — Представляешь? Нет, ты представляешь?!

— Не представляю, — честно сказала Жанна. — И даже представить не могу.

— Только сейчас я поняла, насколько он безумен! — с придыханием сказала госпожа де Шатонуар. — Он заставил господина де Боже пожелать ему, виконту, в браке множество детишек! Каково?

— И господин Боже пожелал?

— Глазом не моргнув! А виконт издевался над обществом, как только мог. У меня просто глаза на лоб лезли. Как хорошо, что ты за него не вышла!

— Я тоже так думаю, — согласилась Жанна. — Говорят, король с королевой покинут замок на рассвете. А вы?

— О, если они уедут на рассвете, значит, мне нужно выехать с ними. Госпожа регентша сказала, что подготовит мне еще несколько писем, так что… А ты что будешь делать, моя девочка?

— Я отвезу Жерара в Аквитанский отель, чтобы он спокойно поправлялся. А вот когда он поправится, тогда мы и решим, как нам жить дальше.

— Мы с Мари сейчас будем собираться, чтобы утро не застало нас врасплох, — не стала откладывать сборы в долгий ящик баронесса. — Конечно, исключительно жаль, что регентше приглянулся сундук виконта, но, увы, увы…

— Мне кажется, в Италии вы подберете ему более изящную замену, — сказала Жанна.

— Солнце Италии, — мечтательно произнесла баронесса. — Солнце Италии — вот что возродит меня к жизни после всех этих волнений. Пока не переполнюсь им до краев — нипочем во Францию не вернусь!

Тут появились Жаккетта и рыжий пират.

— Я думала, что раз госпожа де Шатонуар здесь, то праздник закончился, и не могла понять, куда вы подевались, — сообщила им Жанна.

— Просто мы присоединились к процессии, ведущей молодых в спальню, а госпожа баронесса не присоединилась, — объяснил рыжий пират. — Там было весело.

— Я боялась, как бы эта толстая молодая герцогиня не придавила собой супруга, поэтому и не пошла, — ехидно отозвалась госпожа де Шатонуар. — По сравнению с ней он выглядит таким тонким и хрупким.

— Тут я с вами не согласен, — возмутился рыжий пират. — Господин виконт выглядит мужественным, а госпожа Фатима — воплощенная женственность, так что бояться за их встречу на брачном ложе не стоит. К тому же мы все видели, что госпожа регентша приняла решительные меры, чтобы ни та, ни другая сторона не понесли никакого урона. Там у дверей вооруженная до зубов стража с совершенно недвусмысленным приказом.

— Вы меня утешили, — услышав про стражу, сказала госпожа де Шатонуар. — Вот что значит веселая свадьба…

— Можете спуститься и обрадовать Ришара, что мы возвращаемся в Аквитанский отель, — предложила Жанна.

— Правда? — расцвела от радости Жаккетта. — Ришар будет на седьмом небе от счастья!

— Новость хорошая, — одобрил рыжий пират. — Я вообще предлагаю сходить за ним и устроить здесь прощальный пир.

— А откуда мы возьмем еду?

— Я уже подкупил кое-кого на кухне, так что с дичью, жаренной на вертеле, зеленью и соусами проблем не будет. Мы с Ришаром и принесем.

— Замечательная мысль! — с чувством сказала баронесса, сразу позабывшая, что она собиралась готовиться к отъезду. — Я осталась голодной после этой странной свадьбы. Блюдо с мясом убирали прямо из-под носа, не давая положить на тарелку и двух кусков. Ужасное обращение!

— Ничего, сейчас мы все наверстаем, — пообещал рыжий пират. — Жаккетта, пошли.

В замке — в его огнях, звуках и даже запахах — чувствовался близкий отъезд, последний суетливый вечер. На кухне пекли в дорогу, слуги уже тихонько укладывали то, что уж точно не понадобится высоким гостям.

Завтра по крутым лестницам будут сносить тяжелые сундуки. А сейчас — в нижнем зале самые стойкие продолжают пировать. В Свадебном танцуют, слышны музыка, смех.

Рыжий пират отлучился на кухню и вернулся с плотно закрытой корзиной.

Они с Жаккеттой нашли дремлющего у лошадей Ришара, разбудили его.

Ришар весь расцвел, когда узнал о скором отъезде. Но радость свою выразил единственным словом:

— Наконец-то!

Но подниматься наверх, бросать лошадей наотрез отказался.

— Я лучше начну собираться, — сказал он. — Экипаж еще раз проверю, чтобы не получилось, как в прошлый раз. Мне здесь лучше, честно вам говорю!

— Хорошо, тогда давай здесь немного подкрепимся! — предложила Жаккетта. — Раз уж ты такой скромный.

— Это другое дело, — обрадовался Ришар. — Это — с удовольствием.

И они устроили пир прямо в экипаже.

— Опять нужно на кухню идти, — решил рыжий пират, заглядывая в опустошенную корзину. — Ну ладно, у меня там неплохой кредит. Пойдем, маленькая, а то наши дамы волноваться будут.

— Пойдем, — согласилась Жаккетта, прибирающая остатки пира. — Пусть госпожа де Шатонуар хоть поест вволю напоследок: вряд ли ее будут так потчевать в ближайшее время, а до Италии ей долго добираться.

Рыжий пират снова сходил на кухню, и они поднялись наверх.

Баронесса уже вытащила из буфета различные яства, расставила серебряную посуду Волчьего Солнышка.

— Красиво, — одобрил рыжий пират и объяснил Жанне отсутствие Ришара: — Боится лошадей оставить, что тоже правильно. Ничего, Ришар по-настоящему в Аквитанском отеле отпразднует.

— Какие каплуны! — восхищалась баронесса. — Какие голуби! И сыр есть, и виноград! Господин Жан, вы — волшебник.

— Не я, а королевский повар, — уточнил рыжий пират. — А давайте выпьем за то, что поздняя осень — время свадеб!

— А давайте, — согласилась Жанна.

— Но не для всех, — уточнила, вздохнув, баронесса. — Но я не грущу, о нет!

— Это очень правильно, — кивнул ей рыжий пират. — Уныние — тяжкий грех! И кто знает, может быть, мы с Жаккеттой еще увидим вас в Италии, если дела позовут меня в Средиземноморье.

— Было бы так мило, — обрадовалась баронесса. — Так же чудесно, как встретить вас в Нанте.

— Это уж точно было чудо, — согласился рыжий пират.

В разгар праздника дверь открылась и в комнату вошел усталый Масрур.

— Господин спит, — объяснил причину своего появления на корявом французском. — Госпожа — тоже. Масрур кушать хочет.

Жаккетта быстро положила в серебряную тарелку самого вкусного и пододвинула к Масруру.

— Подкрепляйся.

— Что-то они там быстро уморились, — недовольно сказала баронесса, а рыжий пират спросил Масрура по-арабски:

— Как мимо охраны прошел?

— Стража тоже спит, — объяснил ему лысый евнух. — У госпожи хороший бандж.

— Масрур говорит, что большая страсть вызывает крепкий сон, — сказал рыжий пират по-французски.

— Большое распутство, — недовольно пробурчала баронесса. — Знаем мы эту страсть.

— Что спит — это хорошо, — заметила Жаккетта. — Спит, а не душит всех, кто под руку подвернется, как это у него водится. Ловко госпожа Фатима его.

— Учись, — ухмыльнулся рыжий пират.

— Таланту научить нельзя, — сказал по-арабски Масрур, внимательно следивший за беседой. — Это дар Аллаха.

— Золотые слова, — подтвердил по-арабски рыжий пират. — Я все больше убеждаюсь, что госпожа Фатима была рождена, чтобы стать принцессой.

— Чего вы там бормочете? — заинтересовалась Жаккетта.

— Масрур говорит, — сказал по-французски рыжий пират, — что если бы жених не так устал, улепетывая от бракосочетания по дозорному поясу, то смог бы насладиться в несколько раз сильнее.

— Распутство, я же говорю, — утвердилась в своем мнении добродетельная баронесса.

— Я думаю, что хороший сон — это тоже наслаждение, — философски заметил рыжий пират. — Герцог и герцогиня де Бурбон тоже уедут завтра. После того, как госпожа Фатима утрясет некоторые дела.

— А какие у нее могут быть дела, кроме варварских утех? — удивилась баронесса.

— У нее теперь много обязанностей, — с удовольствием сказал рыжий пират. — При ее нынешнем высоком положении надо о многом позаботиться.

— Ну конечно, она же у нас теперь Изабелла, — горько сказала баронесса. — Какое примечательное прибавление в ряду Изабелл: Арагонская, Португальская, и вот, пожалуйста, Азиатская. Позор просто.

— Африканская, — поправила ее Жаккетта. — Она в Северной Африке жила.

— Еще краше!

Масрур что-то сказал по-арабски.

Жаккетта уловила в потоке слов «Бибигюль». И подумала, что Масрур так обозвал баронессу.

— Масрур восхищен тонким умом госпожи де Шатонуар, — сказал по-французски рыжий пират. — Он не все понимает, но даже то, что улавливает, заставило его преисполниться глубочайшего уважения.

Как ни странно, но эта грубая, беспардонная лесть сработала: баронесса де Шатонуар смущенно улыбнулась.

— Пустяки, — кокетливо сказала она. — Сущие пустяки!

— Нет, не пустяки! — горячо возразил рыжий пират. — А истинное положение вещей. Давайте выпьем за то, что мы все — люди далеко не заурядные — собрались здесь, в замке Ланже. Ведь уже завтра у каждого будет своя дорога.

— Как это верно, — растрогалась баронесса. — Давайте!

Зазвенели серебряные кубки виконта.

Еще много хороших слов было сказано.

И в замке Ланже всю ночь светились окна.

Утром с замком произошли разительные перемены. Он пустел на глазах.

Не успели король с королевой и чета де Боже выехать за пределы Ланже, как служители начали скатывать турские, фландрские и баррагандские ковры, снимать парчовые шторы и драгоценные шелковые шпалеры, которые исчезали, словно осенние листья, сметенные ветром, обнажая голые каменные стены. В чем-то баронесса де Шатонуар была права: замок менялся на глазах.

Волчье Солнышко благополучно проспал отъезд своих королевских родственников и встал только к обеду. К этому времени госпожа Фатима успела нанять крепкую личную охрану, сделать все распоряжения по отъезду и приобрести модный европейский чепчик.

Баронесса де Шатонуар уехала, держась в фарватере семейства де Боже. Ночь у нее выдалась бессонная, поэтому она тихо дремала, покачиваясь в такт движению.

А задержись баронесса хоть на полчаса — и она бы собственными глазами увидела, как горячо прощалась с друзьями принцесса Изабелла де Бурбон.

Но, может быть, даже хорошо, что госпожа де Шатонуар всего этого не видела и лишний раз не расстроилась.

Экипаж Жанны выехал в числе последних, покинувших Ланже. Теперь места в нем хватало всем, возвращающимся в Ренн.

Забинтованного, закутанного Жерара постарались устроить как можно удобнее.

Спустившись в город, Жанна с Жаккеттой ненадолго оставили мужчин в экипаже, а сами накупили в лавочках вкусных подарков для обитателей Аквитанского отеля. Тем более что с отъездом короля и цены упали.

Они поехали старой дорогой, соединяющей Турень и Бретань.

Лошади тоже как будто чувствовали, что это дорога домой, и неслись, словно на крыльях. Ришар на козлах страстно желал наконец-то увидеть их в конюшне, экипаж в каретном сарае, а себя в своей каморке, в теплой, чистой постели с ласковой Аньес, рядом с корзинкой, где посапывает их малыш. За пазухой Ришар тоже припрятал подарки: жене — зеркальце и новую красивую цепочку, а сыну — веселую расписную погремушку.

Перед отбытием в Шатолу госпожа Фатима с Масруром успели сделать целый кувшин целебного отвара — чтобы Жерару хватило на всю дорогу.

Жаккетта улыбалась, вспоминая горячее прощание с ними.

Госпожа Фатима успела дать последние советы. Рассказала и как прошла первая брачная ночь:

— Мы нэмножко поиграли в «лев охотится вдоль и попэрек». Очень вэсело! Только лев устал, стал как домашний кот. Бибигюль, я думаю, лопнет от зависти!

Рыжий пират обнимал теплую Жаккетту и думал, что жизнь — штука интересная.

У королей и вельмож она блестящая, но частенько короткая.

А вот многие неприметные люди, что им служат, занимаются своим делом долгие года, сменяя одного правителя за другим.

Господин де Дезе, портной, шил еще Карлу Седьмому, деду нынешнего короля. И на службе у трех королей показал себя чрезвычайно дельным человеком. Сегодня он портной — а завтра, глядишь, станет казначеем. Ему нужны ткани — итальянские, греческие, египетские, сирийские. Он очень обрадовался, что есть человек, располагающий возможностями их доставать.

Господин де Галан, королевский ювелир — очень заинтересован в восточном золоте, у него масса заказов и масса клиентов, нужны материалы.

А господин Лефевр, королевский шпалерный мастер, чуть ли не со слезами на глазах рассказывал, как ему требуются баррагандские ковры, натуральный, хорошо прокрашенный шелк, анатолийская шерсть и многое, многое другое.

Сколько полезных знакомств, сколько грядущих торговых операций. Они обеспечат их с Жаккеттой. И позволят вести такую жизнь, которая нравится. И все — благодаря виконту и госпоже Фатиме.

А Жанна думала, как отличается эта дорога в Аквитанский отель от предыдущей. Война закончилась. В воздухе носится предчувствие Рождества, оно в ароматном дымке из очагов, где хозяйки пекут впрок к праздникам, в чистом звоне колоколов, плывущем в холодном воздухе.

И так хочется побыстрее домой.

Замок Ланже — два крыла, серые каменные стены, сланцевые крыши, кирпичные трубы, дозорный пояс — остался на уступе, там, где Луара и Румер.

А они едут на запад, за солнцем вслед.

В сундуке лежит платье из королевского бархата, по-прежнему испачканное кровью Жерара. И Жанна, прижимаясь к Жерару, решила, что не станет его отстирывать, пусть оно останется на память таким, какое есть. Ведь все равно носить королевский бархат с золотыми лилиями могут только король и королева. А она закажет себе другое, не менее роскошное платье!

Портной, господин де Дезе, сказал, что к нему можно обращаться по поводу тканей и нарядов, он работает с самыми лучшими мастерскими. И можно заказать бархат глубокого синего цвета, который тоже идет к ее глазам, и расшить этот бархат, например, золотыми пчелками или бабочками — надо еще подумать чем. Чтобы Жерар не мог глаз отвести…

А Жерар до сих пор не мог поверить, что все закончилось и он — честный человек, настоящий рыцарь. И скажи ему теперь король кинуться с одним мечом на целую толпу вооруженных, бросился бы не задумываясь.

Но если уж выбирать красоту, то Жанна больше всего восхищает его не в королевского бархата платьях, а в тонкой белой рубашке, единственным украшением которой — нежное золото ее волос. Ведь когда он видит ее такой — земля остается где-то глубоко внизу, потому что сердце, и он вместе с сердцем, взмывает ввысь, в небеса, где небо и солнце.

Когда они добрались до Ренна, похолодало совсем по-зимнему. Да и темнело теперь тоже чуть ли не сразу после обеда.

Яркие тихие звезды сияли над головой, когда они по улочкам Ренна ехали к Аквитанскому отелю, ехали домой.

И была суета с открыванием ворот, снятием многочисленных запоров.

Раскрасневшаяся Аньес вынесла тепло закутанного малыша, и Ришар, промерзший на козлах, прижался к нему, словно хотел отогреться за всю дорогу.

Как победный стяг взвился дым над трубою кухонного очага, куда срочно подкинули огромную охапку дров, чтобы путешественники могли согреться у огня, чтобы еда побыстрей была готова.

И никто — ни Жанна, ни Жерар, ни Жаккетта, ни рыжий пират, — никто не пошел в парадные комнаты, все дружно устремились на просторную кухню, чтобы там, скинув теплые верхние одежды, устроиться за огромным столом. И, чувствуя жар очага, поворачиваясь к нему то одним, то другим боком, начать подкрепляться после долгого пути, рассказывая о своем путешествии, перебивая друг друга, где-то приукрашивая, где-то недоговаривая.

Но главное, главное-то было всем понятно!

Все хорошо, просто замечательно.

И госпожа Фатима, восточная альмея, после всех передряг, обрушившихся на нее в последнее время, стала настоящей французской принцессой!

Принцессой лилий.