Наступила сырая осень. Деревья почернели. Казалось, будто непрекращающийся холодный дождь взял да и смыл их зеленый наряд. С утра на летное поле наплывали серые облака, начинал накрапывать дождь и, уже не переставая, свинцовой кисеей висел до глубокой ночи. Учебные полеты прекращались. Занятия с аэродрома переносились в классы. По десять — двенадцать часов в день изучали курсанты теорию полета, штурманское дело, материальную часть.

Неожиданно все изменилось. Пришел приказ: на базе школы создать 28-й запасной авиаполк, который должен формировать части легких ночных бомбардировщиков.

Быстро был укомплектован и улетел на фронт 702-й ночной ближнебомбардировочный полк.

Нас с Виктором Емельяновым зачислили в 710-й, который формировался около месяца.

На аэродроме, в казармах, на складах с утра и до поздней ночи суетились бойцы и командиры. Встречали пополнение, получали обмундирование. Часть самолетов для нашего полка перегнали из Горьковского аэроклуба. Это были старенькие У-2. С наступлением темноты начинались ночные полеты. Никто не имел еще опыта пилотирования ночью. И как во всяком новом деле, поначалу не все шло гладко.

Сержант Михаил Федоров во втором самостоятельном полете высоко выровнял машину, и с 4–5 метров самолет рухнул на землю. Сидевший в задней кабине Виктор Емельянов и сам Федоров попали в госпиталь. Емельянова довольно быстро поставили на ноги, и он успел с нами вылететь на фронт, а Федоров остался долечиваться.

28 ноября полк вылетел на фронт. В этот день я расстался со многими товарищами по школе. За первый день мы преодолели два отрезка пути: Чебоксары — Горький, Горький — Владимир.

На следующий день поднялись из Владимира. Термометр показывал минус три, облачность усилилась. Метеорологи предостерегали: возможно обледенение. Но командир полка капитан Куликов, бывший работник одного из аэроклубов, подумав, сухо ответил: «Мне приказано быть в Ахтырке». Мы вылетели. Вскоре командир эскадрильи старший лейтенант Беличенко, летевший ведущим, неожиданно сделал резкий отворот со снижением и пошел на посадку. Старшина Покидышев, командир 1-го звена, вышел вперед, принял на себя командование эскадрильей и повел ее дальше.

Пролетев четверть пути, я стал замечать, что с самолетом начинает твориться что-то неладное. Он отяжелел, плохо слушался. Над полями машины начинали вдруг снижаться и словно по команде переходили на бреющий, а при подлете к лесу, медленно набирали высоту.

В чем дело? Я снял крагу и потянулся рукой к стойке центроплана. Под пальцами чувствовался холодок льда. «Обледенение!»

По рассказам бывалых авиаторов я знал об обледенении и слышал, что от него погиб не один замечательный летчик. А вот теперь пришлось самому столкнуться с этим явлением.

Пока эскадрилья долетела до Кольчугина, мы потеряли два самолета.

Первый полет по маршруту — и сразу потери. Все это было очень больно.

Дальнейший путь тоже был насыщен происшествиями: теряли ориентировку, совершали вынужденные посадки. Сказывался недостаток опыта.

1 декабря 1941 года весь 710-й полк собрался в Ахтырке. Менее чем в ста километрах Москва… Столица… Враг стоял у ворот города.

Фашисты захватили Клин, Яхрому, Истру. Отборные гитлеровские танковые и моторизованные дивизии, под прикрытием авиационных соединений, стремились до наступления зимних холодов любой ценой прорваться к Москве.

Но все попытки противника разбивались о беспримерную стойкость наших войск.

Страну облетела весть о героическом подвиге двадцати восьми панфиловцев, задержавших немецкие танки на Волоколамском шоссе. Из уст в уста передавались слова политрука Клочкова: «Отступать некуда, позади Москва».

Московский комитет партии писал в листовках:

«Над Москвой нависла угроза, но за Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови!»

Народ поднялся на защиту родной столицы. На помощь Красной Армии пришли полки народного ополчения. Десятки тысяч москвичей трудились на строительстве укреплений.

Доходили до нас слухи, что под Москвой накапливаются свежие резервы, собираются ударные кулаки.

Ждали, что вот-вот должна круто измениться обстановка. Наша часть была одной из многих, прибывших под Москву. 710-й авиаполк, в который мы входили, влился в состав военно-воздушных сил 1-й ударной армии, только что переброшенной из глубины страны.

И вот свершилось то, о чем думали, чего так долго ждали: 6 декабря войска Западного фронта перешли в контрнаступление.

В первые дни мы помогали штабу армии поддерживать связь с наступающими частями. Летали командиры эскадрилий, их заместители и некоторые командиры звеньев. Рядовые летчики пока на задания не ходили.

Но наступающие все быстрее продвигались вперед. Потребовалось больше самолетов для связи. Наконец счастье улыбнулось и мне с Гарифуллиным. Нам приказали доставить пакет в стрелковую бригаду. Полет до цели продолжался всего минут двадцать и прошел без приключений, но. возвращение было не таким удачным.

Сдав пакет начальнику штаба бригады, мы направились перелеском к самолету. Неожиданно взрыв колыхнул землю. Снег, комья мерзлого грунта взметнулись столбом. Где-то неподалеку часто заухали зенитки. Воздух наполнился пронзительным воем, земля снова вздрогнула, тяжелый грохот поплыл над поляной. «Юнкерсы» бомбили штаб бригады.

Метрах в трехстах от землянки начальника штаба мы залегли под сосной и напряженно глядели в небо. При каждом взрыве вжимались в снег. Рядом с нами, прислонившись к сосне, стоял боец и попыхивал самокруткой.

— Перестань дымить! — сердито сказал черноглазый сержант Гарифуллин.

Боец усмехнулся, показав под рыжими усами прокуренные зубы.

— Думаешь, увидят? — ткнул он цигаркой в небо.

— Маскироваться надо, — пробурчал штурман и еще глубже втиснулся в снег.

— Перезимуем! Это не страшно, это не минометы. А вы что, впервой под бомбами?

— А тебе-то какое дело? — обозлились мы вконец.

Красноармеец хмыкнул:

— Стало быть, у вас крещение? Понятно. Надо бы вам потемну уматывать отсель. Сейчас бы дома сидели. А теперь, чего доброго, еще холку намнут.

— Не болтал бы ты, сами знаем, что делать. Видел же, мы с машиной возились!

— Это верно, — согласился боец. — С техникой завсегда так.

Зенитки «заработали» дружнее. «Юнкерсы» сделали еще два захода и, сбросив остаток бомб, потянулись к линии фронта. Над поляной, вывалившись из-за облаков, закружилась «рама» — так называли немецкий двухфюзеляжный самолет-разведчик. Наш собеседник сразу же бросил окурок.

— Слышь? — толкнул он меня в бок. — Ты мне скажи, из чего эта зараза сделана? Ну никак ее не сшибешь! Кружит и кружит. По ней лупят все, кому не лень, из пулеметов, из ружей, а ей хоть бы хны!

«Рама» жужжала над поляной, точно огромный шмель. Серые комочки разрывов окружали ее со всех сторон. Она ныряла, затем круто взмывала вверх и вдруг, рассыпав серию мелких бомб, скрылась в облаках, а потом вновь появилась. В лесу гулко затрещали взрывы. Было похоже, будто кто-то большой и сильный ломает сухие деревья. Одна из бомб разорвалась неподалеку. Красноармеец вскрикнул и схватился за ногу. Я повернулся к нему:

— Ты что?

— Ногу разбило, — застонал он.

Пришлось нам в первый раз быть санитарами. Кое-как стащили валенок. Полезли в карманы за бинтами, но их там не оказалось.

— Наверное, в самолете? — переглянулись мы со штурманом.

А до него метров четыреста. И тут еще «рама» назойливо жужжит. Пострадавший, видимо, понял нашу беспомощность и, превозмогая боль, улыбнулся.

— Нате-ка, ребятки, забинтуйте, да покрепче, — и протянул нам пакет.

Мы начали бинтовать ему ногу, но, наверно, так неумело, что он, тихонько отстранив нас рукой, сам закончил эту несложную, казалось на первый взгляд, операцию. Затем достал из своего бездонного кармана большой складной нож и отрезал часть валенка. Получилось что-то вроде бота. С нашей помощью надел его на раненую ногу и сказал:

— Ну, пойдем, что ли?

Мы помогли ему подняться. И так, поддерживая раненого с двух сторон, заковыляли в санбат, благо палатки его находились неподалеку.

У штаба бригады нас встретил майор.

— Готовьтесь к вылету, — сказал он. — Ваш полк перелетел сегодня в Клин, вот сюда, — и ткнул карандашом в маленький кружочек на карте.

Со штурманом разобрали маскировку, прогрели мотор. Самолет заскользил по снегу и, добежав до середины поляны, оторвался от земли. Под крылом замелькали занесенные снегом деревья. На душе сразу стало легко. Во-первых, в воздухе не так страшно, как на земле. Ну что такое самолет, пусть даже и боевой, на земле, во время бомбежки? Ничто. А во-вторых, как-никак, выполнено первое боевое задание: пакет из штаба армии доставлен в бригаду точно в срок.

Мы летели над дорогой, с обеих сторон заваленной обгорелыми машинами, трупами лошадей, изуродованными орудиями, повозками. Кое-где, уткнувшись пушками в сугроб, чернели танки с крестами. У перекрестка валялись трупы фашистских солдат — их не успели убрать. Дорога войны. Мрачная, страшная дорога военных будней!..

Впереди показались груды битого кирпича, развалины завода. Самолет шел точно по курсу. Минут через десять слева должно было вытянуться Ленинградское шоссе. Перевалили через лес, и действительно, внизу появилась широкая автострада с колоннами людей и машин. Войска двигались на запад. А вот и Клин.

Сделав над городом круг, быстро нашли аэродром и без труда сели на ровное поле недалеко от зенитной батареи. Возле орудий стояли артиллеристы. Гарифуллин окликнул их:

— Братцы! Куда семьсот десятый перебрался?

— Не знаем! Поищи на той стороне аэродрома, — ответил за всех стоявший впереди сержант.

Мы заскользили на другую сторону аэродрома, высматривая по пути стоянки У-2. Но их нигде не было. У самого леса красовались остроносые «миги», около которых возились техники.

— Где тут семьсот десятый авиаполк стоит? — снова спросил штурман.

Техники переглянулись.

— Семьсот десятый? Про такой не слыхали, а он где базируется?

— У вас, в Клину.

Техники захохотали:

— Эх, куда хватил! Да разве это Клин? Это же Солнечногорск.

Штурман смутился, но тотчас же овладел собой и тоже рассмеялся:

— Значит, малость не дотянули?

— Оно и видно! — добродушно смеялись чумазые техники.

— Горючего-то хватит до дому добраться? — спросил кто-то из них.

— Хватит.

— Ну, тогда попутного ветра!

Через несколько минут сели в Клину.

Подрулив к стоянке, сразу увидели знакомые лица.

Снова вместе!

На следующий день получили приказ перелететь на озеро, расположенное недалеко от деревни Теряева Слобода.

Вылетали один за другим с интервалом 10 минут. Шли на высоте 30–50 метров. Летели строго вдоль дороги Клин — Ярополец.

До места долетели благополучно. Большая часть деревни была совершенно разрушена. В уцелевших домах окна побиты, двери выломаны.

Разместились мы в одном из таких домов. Окна забили фанерой. Поставили в комнате железную печку. Она немного согревала нас и служила кухонной плитой, на которой мы разогревали консервы для завтрака и ужина. Когда печурка горела, было тепло и как-то по-домашнему уютно, хотя всего в двадцати километрах находилась линия фронта.

Однажды вечером после полетов мы собрались в своем домике у печки. В комнате было темно. Техники засветили коптилку, разогрели консервы и приготовили ужин. Виктор Емельянов потешался над сержантом Зориным. Дело в том, что у него во время полета вырвало планшет, в котором находился пакет с секретными документами. Зорин развернул самолет и бросился на поиски. Он сделал шесть посадок. К месту последней посадки прибежали деревенские ребятишки. Один, утопая в снегу, приблизился к У-2:

— Дядя летчик, это не ваш самолет потерял прозрачную сумку? Так мы ее нашли!..

— Ты им хоть спасибо сказал? — под общий хохот допрашивал Виктор.

Дверь в комнату внезапно отворилась, нас обдало холодом, пламя в печурке заметалось, огонек коптилки из снарядной гильзы потух. На пороге появился лейтенант Ноздрачев. Он остановился и начал вежливо приглашать кого-то:

— Проходите, проходите, вот сюда, ближе к печке, здесь теплее.

В комнату вошли трое, одетые в меховые комбинезоны, унты, шлемы. У каждого через плечо на узеньком ремешке висели здоровенные деревянные кобуры. Кроме того, у всех были пистолеты ТТ. Незнакомцы прошли к печке. Емельянов и Зорин сразу же предложили им свои табуреты. Ноздрачев поздоровался и объявил:

— Товарищи, это наши боевые друзья. Всех троих приказано утром доставить в штаб фронта на станцию Перхушково. Полетим втроем: Емельянов, Шмелев и я. К рассвету техникам подготовить самолеты!

Мы окружили гостей, зажгли потухшую коптилку, в комнате стало светлее. Предложили с нами поужинать, но те отказались:

— Спасибо, нам нельзя есть.

— Это почему же, мясо нельзя? — удивился Виктор.

— Да очень просто, — ответил один из них. — Мы двенадцать суток голодали, мотаясь по тылам врага… А положенное на сегодня уже съели. И сейчас хотим просто посидеть с вами в тепле. Спасибо за угощение…

Все в комнате с любопытством разглядывали пришельцев. Емельянов и Манеров подсели ближе и стали расспрашивать:

— Как вы забрались к немцам?

Один из пришедших, который назвался старшим лейтенантом Синиченко, не спеша начал рассказывать.

Группу десантников — коммунистов и комсомольцев — забросили в тыл врага. Они должны были, ведя разведку, идти навстречу нашим наступающим войскам и, соединившись с ними, рассказать, где противник строит оборону, где у него склады с боеприпасами. Особое внимание надо было уделить расположению танков и огневых точек, скоплению фашистских войск.

— Выбросили нас ночью. Приземлились около деревни. Вскоре нас собралось шестеро, в том числе девушка, радистка. Остальных не удалось разыскать. Шли днем и ночью. Наблюдали за передвижением фашистов. Вдали от линии фронта было довольно спокойно. Раз в сутки заходили в деревни. Жители встречали нас тепло, кормили, рассказывали про немцев. Взятые с собой продукты мы берегли. Но чем ближе к фронту, тем становилось труднее. Деревни были забиты фашистами. Днем продвигаться стало невозможно. Отсиживались в лесах. Ночью шли дальше. Продукты кончились. Питались лишь сухарями да снегом. Костров не разводили, чтобы не привлекать внимания. Кончились и сухари. Остался только снег. На пятые сутки, голодные, озябшие, мы рискнули зайти в деревню. Тихо подошли к крайнему дому, постучали. За дверью послышался старческий голос: «Вам кого?»

Я ответил по-немецки: «Открывай». Вошли в сени, шепотом спросили открывшего нам дверь старика: «Немцы в доме есть?» — «Трое. Спят, вчера нализались, свиньи». Вшестером быстро покончили с ними, оттащили в огород, забросали снегом. Пришедшая затем старушка подала на стол две кринки молока, творог и буханку хлеба. Как волки голодные, накинулись мы на еду, быстро опорожнили посуду, съели хлеб. Вдруг за дверью послышался шум, затем немецкая речь. Вскочили. Куда деваться? Решили выбраться через чердак. В дверь уже барабанили. Чтобы не оставлять следов, захватили с собой кувшины из-под молока, блюдо из-под творога и забрались на чердак. Внизу началась стрельба, видно, фашисты почувствовали недоброе. Через слуховое окно мы попрыгали прямо в огромные сугробы — и бегом к лесу. Немцы заметили нас, ударили из автоматов. Радистка упала. Мы унесли ее в лес. А когда стрельба прекратилась, похоронили нашу боевую подругу комсомолку Валю в лесу, в огромном сугробе.

В деревни больше не заходили. Чем ближе к линии фронта, тем сильнее было движение на дорогах. Тянулись колонны бронетранспортеров, танки, самоходные орудия. А на востоке по вечерам полыхало красное зарево и слышался беспрерывный гул. Идти становилось все труднее.

Но ценные данные о противнике, карты с расположением фашистских войск и линиями обороны хотелось побыстрее вручить нашему командованию. На одиннадцатые сутки один из наших умер. На двенадцатые сутки совсем обессилели. Решили дальше не двигаться, а ждать своих. Вскоре скончался еще один товарищ. Осталось трое.

К вечеру на поляне показались люди в маскировочных халатах. Кто они? Немцы или наши? Каждый поудобней устроился за деревом, лег, положил около себя маузер, пистолет, нож. Лежим, ждем. Они нас заметили. Долго что-то обсуждали. А затем разошлись в разные стороны и стали окружать. Кольцо сужалось. Мы выжидали.

Кто же они? Наши или чужие? Они ползли, плотно прижавшись к снегу, не поднимая головы. Один из них, очевидно, наткнулся на что-то и выругался на самом настоящем русском диалекте. Свои!

Привели нас в штаб дивизии, потом отправили в штаб армии. Под контролем врачей стали кормить. Сначала понемногу, а затем стали давать побольше. Сегодня уже третий день, как мы питаемся нормально. Вот и вся история…

Рассказчик умолк.

Некоторое время в комнате стояла тишина.

— Так вот что такое война… — глубоко вздохнув, произнес девятнадцатилетний Зорин. А мне подумалось: «Вот что значит быть коммунистом, уметь по-партийному выполнять свой долг…»

Этот вечер крепко запал в душу каждого из нас, и мы не раз вспоминали о нем.

На следующий день с рассветом три самолета вылетели из Теряевой Слободы и взяли курс на Перхушково.

После посадки направились в лес. Там размещался штаб Западного фронта. В бараке у шлагбаума находилось бюро пропусков. Войдя в помещение, Синиченко предложил посидеть на скамейке, отдохнуть и на прощание покурить.

Из двери напротив вышел высокий мужчина в коричневом меховом комбинезоне и с удивлением стал рассматривать нас.

— Синиченко? — наконец произнес он, подбежал к разведчику, обнял его, уткнулся в воротник комбинезона.

Мы слышали, как наш ночной гость повторял:

— Товарищ майор, командир… жив!

Потом слышалось одно:

— Жив, жив!..

Наконец:

— Пойдем. Через час будем докладывать командующему…

— Нет, погоди, надо проститься.

И Синиченко подошел к нам:

— Спасибо, дорогие друзья. Будете в Москве, заходите…

Тепло распрощавшись с десантниками, мы вернулись в полк.

Во второй половине декабря полк перелетел в деревню Смольниково. Летный и технический состав разместился в домах у колхозников. На краю деревни, недалеко от леса, батальон аэродромного обслуживания оборудовал хорошую посадочную площадку. В сосновом подлеске были замаскированы самолеты.

К этому времени войска 1-й ударной армии вышли на реку Ламу и с ходу стали прорывать вражескую оборону, а авиационные части получили приказ — поддерживать наступление.

Все наши самолеты переоборудовали и приспособили для бомбометания. Позади штурманской кабины прорезали отверстие и вставили металлический цилиндр, куда помещалось 5–6 мелких осколочных бомб.

В холодный зимний вечер летчики и штурманы собрались на командном пункте. Командир полка капитан Куликов объявил:

— Получена боевая задача. Нам приказано нанести бомбовый удар по узлу сопротивления в районе Чекчино, на западном берегу Ламы. Это километрах в двадцати пяти от Волоколамска. Фашисты ведут оттуда усиленный пулеметный и минометный огонь. Предстоит уничтожить фашистские огневые точки и помочь нашим войскам освободить населенный пункт.

— Вот мы и стали ночными бомбардировщиками, — задумчиво произнес Виктор Емельянов, когда командир полка закончил указания и разрешил идти.

— А почему бы и нет? Пора, пора! — услышав разочарованный возглас Виктора, как-то очень тепло сказал парторг полка Жарков. — Идет большое наступление наших войск. Нужно их поддержать всеми силами. Вот и настало время стать ночными бомбардировщиками — теми, кем мы называемся и кем хотим стать. А теперь пошли, ребята! Надо подготовиться!

Жарков поднялся, вдавил недокуренную папиросу в пепельницу из консервной банки, улыбнулся своей светлой улыбкой и направился к двери. За ним потянулись и остальные.

Когда совсем стемнело, мы направились к своим «ночным бомбардировщикам».

Вот и первый боевой вылет. Настоящий боевой вылет за линию фронта. С нетерпением мы ждали этого часа.

Механик Коновалов доложил о готовности самолета к полету. Штурман Гарифуллин проверил подвеску бомб. Все было в порядке.

Запустив мотор, вырулил на старт. Старт дали немедленно. Самолет плавно оторвался от земли.

— Забирайся выше! — передал Гарифуллин.

Стрелка высотомера медленно поползла вверх.

Еще несколько минут полета — и внизу замелькали десятки вспышек: красных, желтых, синеватых. Вот она, линия фронта. Даже ночью не знают здесь покоя.

Высота полторы тысячи метров, а внизу отчетливо виднеется каждый разрыв. На стороне немцев вспышек больше. Это наша артиллерия обрабатывает их передний край.

Самолет идет над лесом. Вот и деревня.

— Цель вижу! — доложил штурман. — Держи правее!

Деревня вытянулась с востока на запад километра на полтора. На снегу отчетливо чернели квадратики изб, а возле них — автомашины.

— Заходи вдоль деревни, — скомандовал Гарифуллин. — Еще правее! Так держать! Гитлеровцы в избах! Греются, гады!

— Сейчас зашевелятся, ответил я.

Где-то в стороне засветил прожектор.

Мотор работал на полную мощность. Вдруг спереди у самого винта темноту прорезал сноп огня. Струя светящихся точек стремительно ринулась с земли навстречу самолету. «Крупнокалиберный зенитный бьет», — мелькнуло в голове.

Трасса прошла совсем рядом. Кажется, еще какое-то мгновение — и самолет налетит на эту смертоносную струю. Я откинулся на спинку сиденья. Машину качнуло. Слева тяжело ухнул зенитный снаряд. В этот момент в ушах раздался голос Гарифуллина:

— Сбросил!

Я тут же свалил самолет на левое крыло и, отворачиваясь от зенитного огня, стал терять высоту.

— Разворотило сарай, из которого бил пулемет! Загорелись автомашины! Капут! — крикнул штурман. — Давай домой!

Огненные трассы тянутся к самолету. Совсем близко вспыхивают разрывы снарядов. Еще! Еще! Но это уже не страшно. Самолет нырнул и на бреющем прошел западнее деревни Узорово. Ночь надежно скрыла нас.

— Ну как, Коля? — взволнованно спросил Гарифуллин.:— Жив?

— Жив!

— Бомб маловато! Еще бы заход сделать!

— Ничего! Сейчас другие добавят!

Внизу знакомым пятном проплыл лес. Впереди, за лесом, линия фронта.

Мотор неожиданно перестал работать. Винт завертелся вхолостую. Затем мотор чихнул. Самолет вздрогнул и, словно подраненная птица, клюнул носом.

Чтобы не потерять скорость, не понимая еще толком, что случилось, я сразу же перевел самолет в планирование. В голове вихрем закружились мысли: «В чем дело? Что с мотором?» Рука машинально то убирала, то до отказа посылала вперед сектор газа, но мотор не отзывался. Машина упорно шла к земле. Как-то сразу острее почувствовалась обстановка: ночь, мороз, внизу — территория, занятая врагом. Под крыльями — сплошной черный лес. Неужели первый боевой вылет станет последним?

— Что случилось? — спрашивает Гарифуллин.

— Мотор отказал!

— У, дьявол! До линии фронта еще километра два.

С лихорадочной поспешностью пускаю в ход шприц. На какую-то долю секунды обороты увеличились. Самолет уже почти касается лыжами верхушек деревьев.

— Буду садиться, приготовься! — передал я штурману.

Впереди в черном овале леса мелькнула поляна. Не переставая подкачивать бензин, начал планировать к ней. До земли метра три. И вдруг самолет вздрогнул, мотор захлопал, словно захлебываясь, машина стала набирать высоту.

— Газ! Газ давай! — кричал Гарифуллин. — Жми на сектор!

Мотор взвыл, и самолет, так и не коснувшись земли, полез вверх. Линию фронта пролетели на высоте сорока — пятидесяти метров.

Все это случилось так неожиданно и быстро, что я не успел по-настоящему осознать опасность, которая нам грозила. Было непонятно, отчего перестал работать мотор. Но еще более непонятным было, почему он вдруг заработал снова.

Фронт остался позади. Самолет шел плавно как ни в чем не бывало.

Но что же в конце концов случилось?

Очевидно, эта же мысль не давала покоя и штурману. Он снова обратился ко мне:

— Что же там было?

— Убей, не знаю.

— А как теперь?

— Полный порядок!

— А ну, испытай мотор на всех режимах!

Я убрал газ, затем резко дал сектор вперед до отказа. Мотор работал нормально.

— Наверняка механик чего-нибудь не доглядел, — решил я и подумал: «Ну, доберусь до аэродрома, дам жару Коновалову».

Прошли на бреющем вдоль шоссе и благополучно приземлились.

Коновалов, как всегда, встречал нас возле посадочной полосы.

— Ты почему выпускаешь в воздух неисправную машину? Из-за тебя мы с Гарифуллиным чуть у врага не сели!

Коновалов недоумевающе спросил:

— А что случилось?

— Машина не в порядке, вот что! Мотор отказал!

— Не может быть!

Пришел инженер. Осмотрел мотор. Никаких неисправностей. Стали проверять горючее, оказалось — в бензине вода.

— А я думал все это по твоему недосмотру! — примирительно сказал я механику. Ты не обижайся!

— Обойдется! — согласился Коновалов. — Только в другой раз, не разобравшись, не кричи. Мы, горьковские, за свою работу ручаемся…

— А вот с костромскими или владимирскими или еще каковскими бензозаправщиками из батальона придется все-таки разобраться, — заметил инженер.

Техники тут же слили из баков все горючее, снова заправили и подвесили бомбы.

В эту ночь мы сделали еще три боевых вылета.

После завтрака лейтенанты Ноздрачев, Мишин, Виктор Емельянов и я, придя домой, увидели присевшего на корточки в углу и разбиравшего в чемодане свои вещи младшего воентехника. Заметив нас, он вскочил и, приняв положение «смирно», четко произнес:

— Здравствуйте!

Лейтенант Ноздрачев, насупившись, спросил:

— Кто такой?

Новичок смущенно, но так же четко ответил:

— Младший воентехник Образцов. Прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.

— Кто, кто? — переспросил Ноздрачев.

— Техник с СБ, наш полк расформировали, и я получил назначение к вам. — Помолчав, Образцов добавил: Хочу летать, штурманом быть!

— Летать хочешь? Ну, что же, это хорошо.

Н. Н. Образцов (снимок 1960 г.)

Вечером меня вызвал командир полка и сказал:

— Товарищ сержант, младший воентехник Образцов будет вашим штурманом. В подготовке поможет штурман эскадрильи.

— Есть, — ответил я, постоял немного и, видя, что на этом разговор закончился, вышел.

Вскоре нужно было вылетать на задание.

Штурман эскадрильи старший лейтенант Василий Скляренко помог нам с Образцовым подготовиться к полету. Поскольку у нового штурмана не было опыта ведения ориентировки, Скляренко предложил выучить весь маршрут наизусть. Это нужно было еще и потому, что ночью карта в неосвещенной кабине самолета не видна.

За ночь мы сделали четыре боевых вылета и быстро нашли с Николаем Образцовым общий язык.

Как-то ночью после первого полета меня вызвали на командный пункт полка. В землянке рядом с командиром сидели комиссар полка Коротков, парторг полка Жарков и незнакомый майор.

— С прифронтовой полосой немцев знакомы? — начал Куликов разговор.

— Знаком.

— Сколько совершили боевых вылетов ночью?

— Тридцать пять.

— Значит, опыт есть! Тогда вот вам задание: будете в тылу у немцев разбрасывать листовки. За штурмана с вами полетит политрук Жарков. А листовки получите у товарища майора, представителя политического управления фронта, — и он указал на незнакомца.

Я замялся.

«Почему лететь с Жарковым?» — недоумевал я. Политрук, наверно, никогда не изучал штурманское дело и, стало быть, какой же из него штурман? Только недавно Образцова сделали штурманом, а тут еще политрука навязывают. Да и задание новое: разбрасывать листовки. Это вроде наш У-2 становится агитатором.

— Может, разрешите лучше с Образцовым лететь? — не удержался я от вопроса.

Куликов и комиссар полка переглянулись.

Выслушав мою просьбу, Коротков нахмурился:

— Полетите с тем, с кем приказали. Задание это ответственное, и доверить его можно не каждому. Летите с Жарковым. И знайте, Жарков не подведет. Он до нашего полка в противотанковой артиллерии служил, не хуже вашего знает, почем фунт лиха, — сказал комиссар. А я подумал: «Да ведь в боевой самолет сажают не потому, кто сколько лиха хватил…» Но все же ответил:

— Да я что? Я ничего. И политрука Жаркова даже очень уважаю… Разрешите выполнять задание?

Коротков улыбнулся:

— Ну вот это другое дело. Идите!

— Да смотрите, чтобы порядок был! За выполнение задания и за Жаркова вы отвечаете, с вас спрошу! — предупредил Куликов.

Из землянки вышли втроем. Майор показал на «газик», доверху набитый листовками, и сказал:

— Тут работы на неделю, не меньше.

— А по мне хоть на месяц. Могу вообще в штатные пропагандисты записаться.

— Вы комсомолец?

— Конечно.

— Так вот, в листовках, которые вы будете разбрасывать, сообщения об успехах нашей армии под Москвой, Тихвином, Ростовом, о славных боевых делах партизан. Советские люди по ту сторону фронта хотят и должны знать правду.

Затем майор рассказал, что есть и другие листовки, на немецком языке. В них тоже сообщается о победах Красной Армии.

— Очень ответственное задание, закончил пояснение майор. — Если хотите знать, это боевое комсомольское поручение.

Теперь я окончательно примирился с мыслью, что вместо штурмана полетит парторг полка Жарков. Политрук словно прочитал мои мысли и улыбнулся.

Политрук Жарков был душой нашего коллектива. Чуткий, отзывчивый, он всегда стремился в самую гущу людей. Каждого умел ободрить, воодушевить. Хотя у него и не было штурманской подготовки, он рвался в воздух, в бой. И вот его желание удовлетворили! Он летит выполнять боевое задание!

«Газик» подвели к самолету, листовки сгрузили на брезент. Жаркова усадили в штурманскую кабину и со всех сторон обложили пачками листовок.

Я помог ему устроиться поудобней и, рассовав дополнительно еще несколько пачек, предложил:

— Товарищ политрук, давайте возьмем парочку бомб. Над линией фронта полетим — сбросим. Глядишь, какому-нибудь фашисту шишку набьем!

— А куда ты их возьмешь? — поинтересовался Жарков.

— Да в бомболюк, он же пустой.

— Не может быть?! — обрадовался Жарков. — Вот красота! А я-то голову ломаю, не знаю, куда еще листовки сунуть. Ну-ка, грузи туда вот те розовые пачки!:— приказал он Коновалову.

— Я вам про бомбы говорю, — упрекнул я Жаркова, — бомбы надо бы взять…

Жарков согласился:

— Правильно, правильно. Парочку надо, чтобы сначала объявить фашистам тревогу, а потом провести с ними «политинформацию».

Взяли две осколочные бомбы. Больше Жарков не разрешил. Приказал и в бомболюк добавить листовок.

— Успокойся, стратег! Простых вещей не понимаешь. Ну что ты своей бомбой сделаешь? Убьешь немца, двух… и все? А листовки целый полк прочтет. Узнают, как им Гитлер головы дурит. Может, кто-нибудь задумается над своей бараньей участью и повернет с фронта.

Я промолчал, ко подумал, пока эти бараны вздумают повернуть с фронта, неплохо «просветить» бомбами им головы. А потом спросил:

— Можно взлетать?

— Поехали! — задорно воскликнул политрук.

Загруженный до предела самолет поднялся тяжело. Прямо с аэродрома взяли курс на Зубцов. Над деревнями Медведки, Синицыно, Ульяново, Лешихино (все пункты в 50–60 км восточнее Ржева) и соединяющими их дорогами надо было разбросать листовки.

Неожиданно изменилась погода. Небо заволокло тучами, чуть потеплело, с запада дохнуло сыростью.

Я старался как можно точнее придерживаться курса и летел низко над землей. От деревни к деревне, от перелеска к перелеску вел самолет по заранее выученному маршруту. Дорога к переднему краю была известна.

Перед линией фронта набрали высоту и перевалили через нее под самыми облаками. Внизу мелькали вспышки разрывов, искрились трассы снарядов и пуль, где-то за лесом полыхало багровое зарево.

Показалось Лещихино.

— Под нами Лещихино! Бросайте!

Жарков высунул связанную пачку за борт, сильно встряхнул ее, шпагат разорвался — и листовки шлейфом потянулись за самолетом, пропадая в темноте. С этого момента политрук работал не переставая. Листовки сбрасывали над деревнями, над шоссейными и проселочными дорогами — везде, где только могли быть люди. За полчаса мы облетели весь заданный район. Наконец кабина Жаркова опустела. Самолет лег на обратный курс.

— На переднем крае старайся пролететь вдоль траншей, — напомнил мне Жарков.

К фронту подошли с юго-запада. Над позициями немцев самолет круто изменил курс, я убрал газ и перешел на планирование. Сразу стало непривычно тихо, только снизу непрерывно доносились трескотня пулеметных очередей и орудийные раскаты. На высоте ста пятидесяти метров Жарков открыл бомболюк. На земле одновременно появились две тусклые вспышки. Листовки облаком закрутились в воздухе. Задание выполнено!

В ту же ночь мы с Жарковым совершили второй вылет. Линию фронта перевалили благополучно, но в районе Ульяново немцы встретили самолет сильным зенитным огнем. Только подлетели к деревне, сразу с двух сторон к небу протянулись огненные дорожки пуль и снарядов. Вспыхнул луч прожектора и, наскоро перечеркнув темноту, заметался в стороне, прощупывая завитки облаков. Я убрал газ и свалил машину на крыло. Самолет начал скользить к земле. Прожектор и зенитный огонь остались в стороне. И опять сотни листовок полетели на заснеженную землю. Читайте, знайте правду!

Так мы летали две ночи. Коротков встречал нас каждый раз при возвращении, жал руки, подбадривал: «Молодцы пропагандисты!» — и помогал готовиться к следующему вылету.

На третью ночь наш самолет побывал за линией фронта трижды. До рассвета оставалось еще часа два. Решили сделать последний, четвертый, вылет. Заправились, набили листовками штурманскую кабину — и в воздух! Взошла луна, облака сразу посветлели.

— Товарищ политрук! Как бы нам на «мессера» не напороться! Поглядывать надо!

— Уйдем! — успокоил меня Жарков и добавил: — У нас скорость сумасшедшая!

Шутка понравилась, но предчувствия мои оправдались.

Как только перелетели передовую, Жарков сказал:

— Смотри! Справа под нами летит какой-то чудак!

Я взглянул за борт. Вначале ничего не заметил, но вскоре увидел полоску знакомых лилово-красных огоньков из выхлопных патрубков. Это был самолет. Но чей? Самолет внизу разворачивался. Появилась вторая полоска, и сразу же в голове мелькнуло: «Рама».

Надо немедленно уходить.

Впереди под нами поле. Справа расплывчатым пятном темнел лес. Не теряя ни секунды, резко повернул машину вправо и с крутым скольжением повел ее на темный фон леса.

— Товарищ политрук! Не выпускайте «раму» из виду! крикнул я парторгу. — Наблюдайте за ней все время!

— Смотрю в оба! Делай свое дело! — спокойно передал Жарков.

От «рамы» потянулись к нам две светящиеся нити трассирующих пуль. Одна прошла в стороне, другая над моей кабиной.

— Целится по нашим выхлопным патрубкам! — крикнул Жарков. — Убери газ!

Убрал. Увеличив угол планирования, резко изменил курс и после небольшого разворота направил свой У-2 прямо под «раму». Маневр удался. Очередная серия пуль скользнула мимо, и тотчас же следом за ней над нами с воем пронесся светлобрюхий самолет. Он пролетел так близко, что, несмотря на темноту, можно было отчетливо разглядеть большие черные кресты, распластанные на крыльях.

— Молодец! Молодец! — загудел Жарков по переговорному устройству. — Жми к лесу!

От первой атаки удалось увернуться.

Я вывел самолет из пикирования и, непрерывно следя за удаляющейся «рамой», повернул к лесу. Спасение было только там, на темном фоне деревьев. «Рама» тем временем сделала крутой разворот.

— На вторую атаку заходит! — предупредил Жарков. — Приготовься…

— Не успеем! — отрывисто ответил я. — Выбрасывайте груз, товарищ политрук!

— Листовки? — удивился Жарков. — Ты что?

— Они ручку зажали! — обозлился я. Сшибут за милую душу!

Жарков старался успокоить:

— Без паники!

«Рама» начала вторую атаку.

Убрал газ и резко перевел машину в планирование с разворотом. Это дало нам возможность на несколько секунд уйти из-под огня. Вот и опушка! Земля стремительно неслась навстречу. «Рама» тоже нырнула и открыла огонь. Две огненные струи, одна за другой, прошли над правой верхней плоскостью. Защелкали разрывные пули. В переговорном устройстве, словно колокол, загудел громкий бас Жаркова:

— Коля, спокойней!

Еще одна струя. Пули хлестнули по фюзеляжу. Голос Жаркова оборвался. Но «рама» уже совсем рядом. Снова убрал газ, свалил машину на крыло. Сразу стало необычно тихо. В лицо дохнул боковой ветер. Секунду, вторую самолет скользит в стороне от огненных дорожек. Потом крутой поворот, под «раму», и, почти касаясь верхушек деревьев, на полном газу идем на запад. Я был уверен, что после разворота фашист непременно будет искать недобитый У-2 где-нибудь на пути к линии фронта. И не ошибся. «Рама» действительно пошла к линии фронта, на восток.

— Товарищ политрук, кажется оторвались!

Жарков молчал.

— Товарищ политрук! Вы меня слышите?

— Слышу, — глухо ответил Жарков.

— Куда прикажете лететь?

— Продолжай выполнять задание, — чуть слышно ответил он.

Машина вела себя послушно. Мотор работал исправно, можно было восстанавливать ориентировку.

Сделав над лесом круг, снова стали набирать высоту.

К деревне Салино подлетели со стороны лесных оврагов, на высоте восьмидесяти метров.

— Как вы себя чувствуете, товарищ политрук? — не удержался я от вопроса. — Не укачало вас с непривычки?

— Укачало, — невнятно промолвил Жарков.

Ну, это ничего! Пройдет. Мы уже над заданным районом, можно бросать листовки.

Жарков начал разбрасывать пачки. Работал он молча, медленно, над некоторыми деревнями заставлял меня пролетать по два — три раза. Наконец разбросав все, он скомандовал:

— Давай домой!

Возвращались молча. Сели на рассвете. Я отрулил на стоянку и выключил мотор. Откуда-то, словно из-под снега, перед кабиной появился Коновалов. Мельком взглянув на машину, он всплеснул руками:

— Истрепали-то вас как, — запричитал он, чисто собаку в драке. Какие будут замечания?

— Никаких. Машину подготовил отлично, — от души похвалил я механика. — Ну и дали нам сегодня жизни, чуть душу не вышибли.

Коновалов понимающе закивал головой.

Я повернулся к Жаркову. Откинувшись на спинку, он полулежал в кабине. Руки у него были в крови, глаза закрыты.

— Товарищ политрук! Что с вами?

Жарков повернул голову и простонал:

— Ноги перебиты. Санитаров позовите.

Я опешил: «Укачало! Повтори заход! Еще раз повтори!» — вспомнились скупые команды Жаркова и, обругав себя за недогадливость, закричал что есть силы:

— Товарищи! Носилки сюда! Парторга ранило!

На машине его увезли в санчасть батальона, оттуда — в госпиталь. Закончив лечение, парторг через два месяца вернулся в нашу боевую семью.

Зимние ночи длинные. Темнеет рано, а рассветает поздно. А тут еще морозы такие, что во время полета до костей пробирает. Особенно тяжело приходилось штурманам. В задней кабине ветер гулял, как хотел. А чтобы наблюдать за целью, следить за местностью, им часто приходилось высовываться за козырек. Некоторые обмораживались, несмотря на меховые маски.

Как-то раз при полете на Спасс-Номазкино наш маршрут пролегал через большой населенный пункт Ярополец. И мне вспомнилось (в полете всегда что-нибудь вспоминается), как наш школьный учитель Евстафий Степанович, рассказывая об Александре Сергеевиче Пушкине, упоминал, что в августе 1833 года поэт приезжал в Ярополец, в имение Гончаровых, где навестил мать своей жены — Наталью Ивановну. В память о посещении Пушкиным тех мест одна из аллей Ярополецкого парка была названа Пушкинской. В доме, где он останавливался, была и «пушкинская комната».

Гитлеровцы, оккупировав этот район в 1941 году, надругались над памятью великого поэта. Они разграбили дом, уничтожили большую часть сада, а в «пушкинской комнате» устроили конюшню.

Теперь нам, советским людям, рядовым бойцам выпала честь встать на защиту славного прошлого и великого настоящего русского народа. И что из того, что нам дали маленький, почти не вооруженный самолет! Умей правильно драться тем оружием, которое вручено тебе. Самое главное — уметь бить! Не все ли равно, с какого самолета упадет бомба? Важно, чтобы попала во врага!

Несколько дней я встречал друзей, возвращавшихся утром с полетов, а вечером провожал их на задание. Ходил на командный пункт, бродил по аэродрому, по нескольку раз заходил беседовать с техниками. В общем, не знал, как убить время. Одно желание было у меня — летать. Как-то вечером, когда все самолеты ушли в воздух, я, прислонившись к углу дома, смотрел в направлении линии фронта.

В это время самолеты полка подходили к цели. Забегали по небу лучи прожекторов. От десятков крупнокалиберных пулеметов потянулись разноцветные нити к нашим У-2. По всему фронту перед летчиками встала огненная стена.

Долго наблюдал за этой картиной. Наши маленькие У-2 стали грозной силой. Не случайно враг сосредоточивает против них столько огня!

В середине ночи, когда в четвертый раз летчики подходили к цели, я не выдержал и пошел на КП.

— Товарищ командир! Больше не могу. Прошу разрешить летать! Не могу больше, понимаете, не могу!

Майор Куликов, не поняв моего состояния, резко ответил:

— Сержант Шмелев! Подлечитесь, а сейчас не мешайте! Не до вас!

Такой ответ обидел меня.

Вернувшись с бомбежки, самолеты один за другим подруливали к лесочку, откуда им подмигивали карманными фонариками техники. Каждый рулил на свой огонек. После тысячи чужих огней, трассирующих снарядов, пожарищ за линией фронта эти огоньки были особенно родными. У каждого экипажа был свой условный сигнал, понятный только трем — летчику, штурману и технику. И никто не путался в кромешной тьме, рулил к своему «хозяину».

В густой темноте, поглощавшей предметы и звуки, шла подготовка самолетов к очередному вылету. Напряжение угадывалось лишь по визгу тормозов бензозаправщиков, на скорости подходивших к самолетам, по мелькавшим огонькам фонариков, которыми пользовались оружейники, подвешивая бомбы.

Впервые я оказался в этой обстановке на положении постороннего наблюдателя. Очень было обидно попусту слоняться, когда все заняты делом. Но и сил не хватало уйти в пустое общежитие. У стоянки показался комиссар полка Коротков:

— Товарищ комиссар! обратился я, и спазма сдавила горло: — Я не могу… понимаете… не могу.

— Что с тобой? — удивленно спросил батальонный комиссар.

— Летать хочу. Драться. А командир меня к черту посылает.

— Не волнуйся!

Подошел парторг Жарков. Он всегда ухитрялся появляться в самый нужный момент.

— Что с тобой, Шмелев?

— Да вот, не разрешают летать!

— Погоди немного и ты полетишь, — спокойно сказал Жарков.

— Немного? Товарищ политрук! Нет, я сейчас, сегодня, не могу больше бездельничать! Совесть, понимаете, совесть… не могу!

Жарков обнял меня:

— Успокойся, Николай, успокойся!

— Мне надо сейчас, сегодня! оторвался я от Жаркова.

— Перестань, завтра лететь, а ты нервничаешь!

— Что? Завтра?

— Ну да, мил человек…

Мне хотелось расцеловать нашего парторга. А Жарков улыбнулся и как ни в чем не бывало заговорил о чем-то с комиссаром.

Я поспешил ретироваться: как бы не передумали!..

Весна была дружная. Быстро растаял снег. Разлились реки. Дороги раскисли. Движение автотранспорта почти прекратилось. Траншеи, землянки заливало водой. Запасы боеприпасов и продовольствия у передовых частей подходили к концу. И вот на помощь наземным войскам снова пришел наш У-2. Но теперь не с бомбами, а с колбасой, сухарями, салом, патронами, снарядами.

Большинство экипажей нашего полка стали доставлять грузы на передний край.

Летали днем и ночью. Днем подбрасывали грузы ближе к передовой.

А как только наступала темнота, поднимались в воздух и летели к линии фронта. Увидев условный сигнал из костров, мы снижались до двадцати — тридцати метров и сбрасывали мешки с продовольствием и ящики с боеприпасами. За ночь полк делал три — четыре вылета.

И тут не всегда у нас получалось гладко.

Однажды Иван Данилович Кочетов чуть не сбросил мешки с продовольствием фашистам, которые узнали наши сигналы и выложили костры на одной из полян. Кочетов стал планировать, и, когда был на высоте около ста метров, Алексей Зайцев заметил, что рисунок леса по краю поляны был не таким, как тот, на которую ранее сбрасывали мешки.

— Давай на юг! — громко закричал штурман.

Спокойный и всегда рассудительный Кочетов ответил:

— Зачем? Быстрее бросай, а то поздно будет!

— Не та поляна, внизу немцы!

Услышав, Кочетов дал газ. Фашисты, наблюдавшие за самолетом, поняли, что их хитрость не удалась, и тут же открыли огонь. Кочетов и Зайцев набрали высоту, нашли своих и сбросили им груз. Вскоре они вернулись на аэродром и, смеясь, рассказали обо всем.

Прошла первая военная зима. Подходила к концу весна, первая военная. Мы уже имели за плечами некоторый боевой опыт. Повзрослели. Не раз смотрели смерти в глаза. И именно потому еще острее поняли, что надо еще больше учиться, учиться настойчиво, чтобы в совершенстве знать свое оружие и тактику его применения.

И мы учились, используя для этого все возможности.

Партийная и комсомольская организации нашего полка бросили клич: «Коммунист и комсомолец — мастер своего дела, бьет врага наверняка». Этот лозунг был подсказан боевой жизнью, пламенными сердцами патриотов. Партийная организация многое сделала, чтобы претворить его в жизнь. Проводились беседы с летчиками и штурманами, выпускались боевые листки, стенгазеты. После каждого полета, пока шла подготовка самолета к следующему вылету, летчики анализировали свои действия, делились опытом с товарищами. Командиры проводили разбор. Лучшие примеры боевой работы становились достоянием всего коллектива полка.

Рано утром 22 мая многим нашим летчикам, в том числе и мне, объявили, что нужно вылететь в Крестцы — получить правительственные награды.

Утреннее солнце играло на блестящих пуговицах гимнастерок. Все отглажено, сапоги начищены. Шутка сказать: летим получать первые ордена!

Со мной в самолете находился Зайчик. Так ласково называли друзья нашего штурмана Алексея Зайцева. Ему не сиделось на месте, он объявлял деревни, над которыми мы пролетали.

— Орденоносец, впереди Лычково! — шутливо предупредил он меня: — Смотри, садись как полагается, не опозорь нас.

На аэродроме все прибывшие построились в две шеренги. Я увидел тут своих знакомых: летчиков-истребителей Конева и Груздева. Не думал я тогда, что это была наша последняя встреча: оба они погибли.

Награды вручал командующий воздушной армией генерал-майор авиации Т. Ф. Куцевалов.

Среди других была названа фамилия младшего лейтенанта Бориса Ивановича Ковзана. Из строя вышел среднего роста, худощавый, с широкими скулами летчик. Он получил орден Ленина.

Ковзан? Да, это был тот самый Борис Ковзан, за которым мы с Коневым должны были лететь. Вспомнились подробности его подвига.

Истребительный полк перелетал на Северо-Западный фронт. Замыкающим шел Борис Ковзан. Вдруг он заметил «юнкерс». Борис бросился на фашиста. Атака, вторая, третья… Боеприпасы кончились, а гитлеровец летит. Уничтожить во что бы то ни стало, любой ценой!

Борис пошел на сближение. Враг рядом. Бросив на него самолет, советский летчик винтом отрубил бомбардировщику хвост. «Юнкерс» колом пошел к земле. У самолета Ковзана погнулись лопасти винта. Пришлось идти на вынужденную…

Товарищи заметили отсутствие Ковзана, уже прилетев в Лычково. Где он? Что с ним? Через несколько дней в полк пришла центральная газета. В ней на первой странице портрет Бориса Ковзана, а внизу описание подвига. Так командование полка и друзья узнали о его судьбе.

Замечу кстати, Борис Ковзан четырежды за Великую Отечественную войну таранил фашистские самолеты и остался жив.

Один за другим выходят боевые друзья, получают награды. Истребители… Штурмовики… Доходит очередь и до нас.

Вот получает орден Красного Знамени командир нашего полка Куликов, за ним Голованов. Ордена Красной Звезды получают Евтушенко, комиссар Коротков. Я стою в ожидании. Сердце колотится.

И вдруг слышу:

— Старший сержант Шмелев!

Взял из рук командующего коробочку с орденом Красной Звезды…

Коротков привинтил награды мне и Емельянову, а Зайчик ему. Мы горячо поздравляли друг друга.

Домой, скорей домой!

Когда прилетели в Толокнянец, старший батальонный комиссар достал из нагрудного кармана вчетверо сложенный лист — армейскую газету.

— Послушайте, — сказал он, — как красиво и правильно написано:

Суровой тропой бесстрашья К победной черте веди,— Звезда на кремлевской башне, Звезда на моей фуражке, Звезда на моей груди!

— Здорово! — согласился Емельянов. — Теперь неплохо бы и кубики на петлицы…

— Далеко пойдешь, — оборвал его Евтушенко, — ты рифмуй пока на старшинские треугольники.

— Виктор и Николай, я давно хотел с вами поговорить, — отложив в сторону газету, обратился к нам Коротков.

Редко называл нас комиссар по имени. А нам очень нравилось, когда он обращался именно так, по-отцовски.

— Мне кажется, ребята, пора вам в партию вступать.

— В партию?

— Да, в партию Ленина. Вы в боях заслужили это право. Подумайте. Дело это очень серьезное. Быть коммунистом — это значит всегда и во всем быть впереди. А пока отдыхайте. Ночь будет напряженной.

Но мы долго не могли заснуть.

«В бою заслужили» — не выходили из головы слова комиссара. Невольно вспомнилось детство, учеба в специальной артиллерийской школе, где меня в 1938 году приняли в комсомол. Затем аэроклуб Метростроя, авиашкола и фронт…

Вспомнились рассказы отца о том, как он вступал в партию.

…Страну постигло величайшее несчастье. Умер Ленин. Партия объявила Ленинский призыв. И отец одним из первых откликнулся на него. На всю жизнь связал он себя с партией Ленина.

В Загорске, когда ко мне приезжали родители, на прощание отец сказал:

— Будь, сынок, впереди!

Эти слова запомнились на всю жизнь.

А перед глазами вставали новые и новые картины. Фронт…

Бои под Москвой… Героические подвиги коммунистов… Быть только на переднем крае, бороться до последней капли крови…

Емельянов тоже не спал.

— Пошли! — не выдержал он.

Вместе мы написали заявления, вместе отнесли их комиссару, вместе брали рекомендации у Короткова и Жаркова, и вместе нас на одном собрании приняли кандидатами в члены партии. Все больше и больше становилось в полку коммунистов. Лучшие летчики, штурманы, механики шли в партию. Часто прямо в землянке на КП или у самолетов между вылетами воины связывали свою судьбу с Коммунистической партией.

Через несколько дней полк перелетел на аэродром Соменки.

После зимних боев в полку недосчитывалось многих. Особенно тяжело мы переживали гибель Ноздрачева и Мишина. А тут еще наши замечательные летчики И. Кочетов, Ю. Сорокин, Н. Федоров, В. Бедкин и вместе с ними любимые всеми комиссар Н. Коротков и старший политрук А. Жарков были переведены в другие части. Менялись люди. Одни уходили, приходили другие. И в нашу эскадрилью прибыло пополнение: штурманы Михаил Скочеляс, Сергей Пахомкин и Александр Самсонов, летчики Борис Вандалковский, Алексей Крайков, Валентин Безруков, Александр Понасюк и другие.

Вскоре после соединения со своей окруженной группировкой немцы построили через Ловать переправу. Бомбардировщики, штурмовики и летчики-ночники круглые сутки бомбили ее, стремясь воспрепятствовать снабжению полуокруженной 16-й немецкой армии. Переправа находилась около Рамушева и была плотно прикрыта прожекторами, множеством крупнокалиберных пулеметов и несколькими батареями зенитной артиллерии. Вечером 28 мая командир эскадрильи капитан Костюков объявил мне:

— Сегодня полетите с Александром Самсоновым. Надо его вводить в строй!

Вечерняя майская прохлада бодрила. Техники готовили самолеты. Летчики в комбинезонах, шлемах шли вдоль реки Полометь, покрытой вечерним туманом. Всегда веселый Михаил Скочеляс, «рог изобилия анекдотов и приключений», как успели прозвать его в полку, острил и поучал Самсонова:

— Вот, Шурик, подлетаешь к месту, летчик убрал газ. Самолет крадется к цели. Ты мигом голову за борт и кричи: «Фриц, не стрелять, бомбы еще не сбросил!» Понял? Главное, не падать духом… не ты первый, не ты последний.

М. П. Скочеляс (снимок 1947 г.)

Видимо, ни одна воинская часть не обходится без таких весельчаков и остряков, как наш Скочеляс. А может быть, наш Миша был прообразом главного героя поэмы Александра Твардовского — «Василий Теркин». Кто знает? Но одно верно: Скочеляс стал любимцем полка.

Не спеша, под шутки Скочеляса подошли к командиру звена.

— Сегодняшняя цель — переправа у Рамушева, — уточнил он.

Мне стало не по себе. Идти туда с неопытным, ни разу не летавшим на боевое задание штурманом — дело рискованное.

— Разрешите мне сегодня пойти на задание с Пахомовым, — обратился я к командиру эскадрильи.

— Выполняйте задачу с Самсоновым. И вообще я не стал бы на вашем месте обижать своего будущего штурмана. Вам ведь с ним придется летать не один раз.

За многие месяцы боев у нас выработалась определенная тактика бомбометания. Мы уже знали приемы борьбы с ночными истребителями, умели бомбить цели, прикрытые зенитными орудиями, пулеметами и прожекторами.

Каждый летчик сработался со своим штурманом. За это время я летал со многими: Пахомовым, Образцовым, Зайцевым, Рубаном. Мы понимали друг друга и хорошо знали проверенную на боевом опыте авиационную пословицу «Летает не летчик, а экипаж». Теперь придется срабатываться с новеньким.

Я стоял у самолета и размышлял. Как поведет себя новичок? Этот девятнадцатилетний, чернобровый, с большими глазами, украшенными длинными ресницами, Шурик, который и двигался робко, вроде кого-то стеснялся все время. Не растеряется ли? Но чтобы не показывать товарищу свои сомнения, попросил его:

— Ну-ка, опробуй пулемет.

Самсонов снял фуражку, положил ее на сиденье, быстро забрался в кабину, повернул пулемет и дал две короткие очереди.

— Пулемет исправен, товарищ командир!

— Отлично! Проверь подвеску бомб, показания приборов и будем выруливать…

Шурик все осмотрел, а техник Сипин доложил о готовности самолета. Через некоторое время взлетели и пошли к цели.

На высоте двух тысяч метров подошли к линии фронта. Слева и справа заметались по небу лучи прожекторов. Разноцветные ленты трассирующих снарядов поползли вверх. Но на подходе к Рамушеву пока было тихо. Ни стрельбы, ни прожекторов. Впереди река. А вот и переправа…

— Штурман, видишь? Будем заходить на цель…

Убрал газ и стал планировать. Бесшумно вывел самолет на переправу, и Шурик сбросил бомбы.

Тут же начали стрелять зенитки. Три прожектора вцепились в наш У-2. Развернул самолет.

— Шурик, дай по прожекторам.

Очередь за очередью выпускает штурман. Один из прожекторов погас. Надо скорее уходить из этой световой ловушки. Хочу развернуть самолет. Жму на педаль, она подозрительно легко поддается вперед. И вдруг самолет начинает поворачиваться совсем в другую сторону. Находясь под обстрелом, в лучах прожекторов, я не сразу понял, что случилось. С большим трудом перевел машину в глубокий левый крен и этим прекратил ее вращение.

Наконец самолет вырвался из объятий ослепляющих лучей.

— Шурик, ты, кажется, перебил ножное управление, когда стрелял по прожекторам…

Шурик молчал. У-2 продолжал полет с глубоким левым креном и терял высоту. Я решил чуть-чуть уменьшить крен, чтобы взять курс на станцию Пола. Как только это сделал, самолет резко повело вправо, и виток за витком он начал вращаться все быстрее и быстрее.

Пришлось вновь перевести машину в глубокий левый крен. Вращение прекратилось. Мотор работал на полных оборотах. Пока я маневрировал, машина еще раз попала в лучи прожекторов. Опять огненные струи пуль потянулись к нам. Оставался один выход — немедленно к земле. Резко повел самолет со снижением и вырвался из слепящих лучей.

Так с глубоким левым креном и подошли на высоте примерно ста метров к станции Пола.

— Шурик, может, до Толокнянца дотянем, а?

— Попробуй, — послышалось в переговорном устройстве.

Но самолет слушался меня все хуже. Вот он снова вращается вправо. Увеличиваю крен. Это ведет к быстрой потере высоты. Совсем рядом мелькают крыши домов. Справа вижу большую поляну, окруженную высоким ельником. Решаю садиться на нее.

Большие лужи блестели при лунном свете, облегчая определение высоты и направления. Над самой землей пробую вывести самолет из крена, чтобы не врезаться плоскостью, но он тут же рванулся вправо, ударился крылом о дерево, потом «клюнул» носом в землю… Вылез я из кабины:

— Эх, Шурик, угробили машину.

Трудно описать состояние сбитого летчика. Плакать хотелось.

Подошли к изуродованному хвосту и стали осматривать. Стальные тросы, соединяющие педаль с кронштейном руля поворота, перебиты, концами они врезались около ободка в руль и отклонили его до отказа вправо. Отсюда и непрерывное вращение самолета.

Шурик Самсонов сосредоточенно осматривал тросы, которые решили судьбу самолета, и вздыхал. Чувствовалось, что он глубоко потрясен происшедшим. А мне было очень жалко самолет. Новый, с хорошим мотором, он свободно с полной бомбовой нагрузкой набирал высоту до 2500 метров.

— Сними пулемет, часы и пойдем в Толокнянец, — сказал я штурману.

Внезапно в темноте послышались голоса, заставившие нас насторожиться. Не сговариваясь, выхватили пистолеты. Послышался щелчок — это Шурик взвел курок.

— Шурик, тихо! — притронулся я к его плечу. — Стой! Кто идет?

В ответ совсем рядом послышался громкий бас:

— Ты что, сдурел?

К нам подошли несколько бойцов.

— Мы зенитчики, мост через реку Пола охраняем. Увидели, что вы упали, пришли помочь, — наперебой говорили они.

— Спасибо, спасибо, какая уж тут помощь, видите, что осталось, хорошо, что сами-то живы…

Разбитый самолет сдали под охрану зенитчикам и направились на станцию.

Зайдя в один из домов, где располагался штаб воинской части, сообщили в полк, что сбиты и утром будем в Толокнянце, куда попросили прислать самолет.

Шли довольно долго, вначале еще разговаривали, потом замолчали.

Не до разговоров было.

Вот и Толокнянец. Зашли в дом, где раньше размещалась наша эскадрилья, постучали. Хозяйка, увидев нас, запричитала:

— Как же вы попали сюда среди ночи, мои милые? Живете-то как, родненькие? Все живы у вас?

— Живы, живы, тетя Маша. Вот только мы чуть не угробились.

Дома не усидеть. Вышли на крыльцо. Светила луна. В небе был слышен рокот пролетающих У-2. Они шли один за другим на боевое задание. Тяжело слушать, как летят друзья, зная, что у тебя была машина, а ты ее разбил!

Утром в Толокнянец прилетели два самолета и доставили нас в полк.

К месту аварии направили комиссию. Через несколько дней она доложила: тросы перебиты осколками зенитного снаряда. Значит, напрасно я подозревал, что их перерезал Шурик очередью своего пулемета.

Разыскал его, извинился.

После этого происшествия мы с Шуриком сотни раз летали на задания. Он стал замечательным штурманом. А когда его принимали в ряды ленинского комсомола, все наши комсомольцы, как один, подняли руки «за».

А. Ф. Самсонов

Никогда, пожалуй, я не рвался так на задание, как в этот раз. Цель, правда, была необычная, но главное заключалось даже не в этом.

Возвращаясь к себе на аэродром перед самым рассветом, мы с Зайчиком (штурманом у меня был он) неожиданно заметили в овраге кое-как прикрытые ветками штабеля ящиков. «Склад боеприпасов, заманчивая цель», — мелькнуло в голове.

— Леша, засеки точное место, — передал я Зайчику и дал полный газ. — Скорее домой!

— Товарищ майор, разрешите еще один вылет. Нашли склад с боеприпасами. Мы с Зайцевым мигом.

Командир полка Куликов посмотрел на небо, успевшее посветлеть, на меня, затем на Зайчика. Подумал. Наконец кивнул головой.

— Летите! Только уже светает, осторожнее, — предупредил майор и тут же добавил: — Я очень рад, товарищ старший сержант, что не ошибся, когда представил вас неделю назад к ордену Красного Знамени…

— Служу Советскому Союзу! — радостно выпалил я. — Разрешите идти?

Дорога каждая секунда. Зайчик уже сидел в кабине. Под крылом возились оружейники.

Ну что там? Скоро? — окликнул их штурман.

— Готово! Зарядил по первое число, — громко доложил Сукачев, на четвереньках вылезая из-под самолета.

Взлет разрешили немедленно. Дал полный газ, и самолет стал набирать скорость.

Неужели получу Красное Знамя? Если дадут, значит, действительно я научился воевать: бессонные ночи, ежеминутный риск, огромнейшее напряжение — все это не прошло впустую, И дело тут, конечно, не в ордене и даже не в похвале командира. Просто я понял: ухабистой трудной дорогой войны я шел правильно.

Пролетаем линию фронта. Мимо самолета блестящими искорками пронеслись две короткие очереди. Третья прошила крыло. Самолет резко лег в левый крен. Верхушки деревьев замелькали так близко, что казалось, вот-вот колеса коснутся их пушистых крон. Пулемет стучал где-то сзади. Проскочили!

Вышли в район цели.

Среди кустов, словно муравьи, сновали гитлеровцы. Тракторы тянули по оврагу груженные ящиками прицепы. Возле склада боеприпасов вовсю шла работа.

Ложусь на боевой курс.

— Сбросил! — крикнул Зайчик.

Лес дрогнул. Огромной силы взрыв потряс воздух. Овраг наполнился черным густым дымом. В небо столбом взметнулись комья земли. Нас сильно подбросило. За первым взрывом последовали второй, третий. Захотелось от радости выкинуть что-нибудь необычное, озорное.

— Давай споем, — предложил Зайчик.

— Запевай!

С песней перевалили через передний край. Солдаты из траншей махали нам руками. В ответ я качнул самолет с крыла на крыло.

Показался аэродром. На посадочной площадке люди.

— Нас встречают!

— А ну, Леша, держись! — крикнул я, не в силах унять радостного возбуждения. Захотелось совершить что-то ошеломляющее. Почти бессознательно убираю газ, тяну ручку на себя и толкаю левую педаль. Самолет падает в штопор. Виток, другой… Потом бросаю машину в петлю. Земля и розовое от зари небо на мгновение поменялись местами.

— Ты что, ошалел?!:— кричал Алексей, когда машина, выйдя из петли у самой земли, выполняла уже боевой разворот. Еще мгновение — и самолет покатился по земле.

— Да ты, друг, с ума сошел! — продолжал возмущаться Алексей, когда самолет заканчивал пробег.

Я выпрыгнул из кабины и побежал к командиру полка. Лицо горело от возбуждения. Запыхавшись, доложил:

— Товарищ майор, ваше задание выполнено. Склад боеприпасов уничтожен!

И только тогда заметил, что Куликов бледный от гнева.

— Кто вам разрешил хулиганить над аэродромом? — спросил он. — Вы лихач, а не летчик. Я отстраняю вас от полетов! Начальник штаба! Верните из дивизии наградной материал на старшего сержанта. Подготовьте приказ о разжаловании его в рядовые.

Кипятком ошпарили меня слова командира. И как я мог такое натворить? Не заметил, когда ушел майop. Меня окружили товарищи. Все осуждающе смотрели, и ни в одном взгляде я не увидел сочувствия.

Первым нарушил молчание командир звена Дмитрий Супонин:

— Ты что же делаешь? Кого хотел удивить? Думал, мы тебе овацию устроим? Дескать, прилетел мастер высшего пилотажа Шмелев! Встречайте! Эх ты!

— В какое время вздумал развлекаться! — поддержал его Егоров.

Щеки мои горели от стыда. Что тут скажешь? Виноват, и все. А тут еще Скочеляс масла в огонь подливает:

— Коля, Коля! А еще толковым парнем считался, рано, видно, тебя из летной школы выпустили. Полетать бы тебе еще с инструктором! Ладно, если бы сам гробанулся, мог бы и Лешку за собой потащить.

— И совсем не ладно! — взорвался Супонин. — Сейчас не то время, чтобы запросто жизнью швыряться! Такая смерть хуже дезертирства. Себя бы опозорил и нас всех. Да что говорить! Все равно не поймет. Пойдемте лучше, ребята, в столовую, — закончил Супонин и отвернулся.

Этот жест оказался сильнее всех слов. Я вздрогнул. В груди защемило. Ну пусть ругает командир, пусть наказывает… Но друзья, самые близкие люди, почему так жестоки они?

— Товарищи, погодите! — очнулся я. — Погодите! Слово даю. Партийное! Не думал я ни о каком высшем пилотаже. Само как-то получилось!

— Хвастнуть просто захотелось, ребят удивить!

— Мальчишка!

Не выбирая дороги, не видя ничего, шел я к дому. На душе было пусто, противно.

Неожиданно сзади послышались чьи-то быстрые шаги. Обернулся: Зайчик.

— Куда тебя несет?

— Домой.

— Нечего там делать, поворачивай в столовку. Ребята хоть и погорячились малость, зато от души поговорили, наперед умнее будешь. Ну нечего дурака валять, — и, ухватив меня за руку, потащил за собой.

…Темная ночь нависла над аэродромом. Шли уже третьи сутки, как командир отстранил меня от полетов и назначил дежурным. Я стоял с заряженной ракетницей у посадочных огней, встречая и провожая товарищей. Боевые друзья улетали на задания, а я тоскливо глядел им вслед и на чем свет клял себя. Времени для размышлений было хоть отбавляй.

Небольшой разговор с друзьями многому научил меня. Но еще большему научило партийное собрание эскадрильи. Там не ругали, не говорили обидных слов, которые обычно сгоряча срываются с языка усталых друзей. Там по порядку разъяснили всю недопустимость моего поведения.

Выступали мои друзья Зайцев, Рубан, Тычков, новый комиссар полка Федотов, командир эскадрильи и его заместитель. Коммунисты решили: объявить мне выговор. Через два дня состоялось заседание партийного бюро полка. Там подошли мягче, учли мое чистосердечное раскаяние. Решили взыскания не накладывать, ограничиться разбором дела.

Сержантского звания меня не лишили, но наградной материал из дивизии вернули.

Наблюдая за самолетами, я и не заметил, как к границе аэродрома подкатила легковая машина. Из нее вышел командир 242-й ночной ближнебомбардировочной дивизии полковник Кузнецов. Я увидел его, когда он уже шагал по аэродрому. Рядом с ним шел комиссар дивизии бригадный комиссар Выволокин. Выслушав рапорт майора Куликова, полковник направился прямо ко мне.

— Это он по ночам петли крутит? — вдруг спросил командир дивизии, показывая на меня.

— Так точно! — подтвердил Куликов.

— На рассвете, товарищ полковник, — попытался уточнить я.

— Тебя еще не спрашивали, — вмешался в разговор комиссар дивизии. — И не стыдно? Боевой летчик, и стоишь тут с ракетницей! Родина в борьбе с фашизмом кровью обливается! А ты торчишь на земле. Где твои товарищи? В воздухе, в бою! А ты? Молчишь?

— Я все понял! Разрешите летать? Кровью искуплю свою вину.

— Вот это другой разговор, — заметил комдив.

— Прочувствовал? — спросил в заключение Выволокин.

— Так точно, товарищ комиссар!

— Товарищ майор, — сказал командир дивизии Куликову, — допустите Шмелева к полетам. Поверим ему…

Я бросился к своему самолету — мне надо наверстывать упущенное.

Настали белые ночи, такие светлые, что на старте можно свободно читать газеты. Летать стало опаснее. Темнота уже не скрывала нас от глаз зенитчиков. Вражеские истребители тоже стали нападать чаще. Сообща мы думали, как выйти из положения. Пришли к выводу — надо ближе прижиматься к земле. Снизу вверх на светлом небе самолет вырисовывается отчетливо, а все наземные предметы, даже световые ориентиры, выглядят с воздуха хуже, чем в темноте. Значит, от преследования истребителей надо уходить вниз резким скольжением. Воевать можно и в белые ночи. Но надо уметь!

После завтрака не спеша расходились по домам. Деревня просыпалась, жители приступали к работе, а мы уходили спать, на отдых. Для нас день становился ночью. Наше звено размещалось в избе полной добродушной женщины, которую звали довольно оригинально: Ирюта. С ее разрешения мы спали на сеновале…

Хорошо после трудной ночи зарыться в сено, вытянуться и лежать, ни о чем не думая. Но мысли лезут в голову. Вспомнилось такое же сено на чердаке моего приятеля Юрки, куда мы лазали в детстве, когда попадалась интересная книга. Юрка любил книги про войну, а я про путешествия. Где он сейчас, мой друг? Может быть, он так же вот лежит на сене и думает обо мне… А может, уже погиб?

После отдыха снова на аэродром. В эту ночь мы наносили удары по вражеским огневым точкам на участке Омычкино — Рамушево. После третьего вылета некоторые рассказывали, что видели истребители противника. Борис Вандалковский и Алексей Крайков были обстреляны ими, но успели скрыться на фоне леса. А вот и четвертый, последний, вылет. Через час-полтора должен наступить рассвет.

Самолеты садились один за другим. Михаил Скочеляс, выйдя из самолета, стал закуривать. Я подошел к нему.

— Ну как дела, Миша?

— Все в порядке. Так хотелось пальнуть по «мессершмиттам», но ни один не попался, а в районе Омычкино кто-то из наших ребят стрелял…

Скочеляс посмотрел вокруг и спросил:

— А где Сережка Пахомкин? Да и Новикова не видно.

Действительно, где они? Уже почти светло, а их все нет.

Мы молча ждали, когда появится еще один У-2. Ждали томительно долго. Уже давно рассвело. Но самолета не было. Летчики завтракали, когда в столовую вошел полковник Калинин, штурман армии. Сказал Скочелясу:

— Комполка поручил вам лететь со мной на поиски Пахомкина и Новикова. Собирайтесь побыстрее!

Калинин был не только штурманом, но и летчиком.

Вскоре они вылетели. На бреющем облетели район севернее Омычкино. Долго кружили над болотами, пока не увидели торчащий хвост самолета с цифрой «9». Калинин посадил самолет.

С большим трудом добрались они до места падения. Сергей Пахомкин лежал метрах в десяти от разбитой машины. Трясина успела уже засосать его по пояс. Новиков, раскинув руки, лежал недалеко от Сергея. Скочеляс и Калинин вытащили и перенесли их на сухое место. Грудь Сергея пробита пулей крупнокалиберного пулемета. Скочеляс опустился на колени, осторожно расправил гимнастерку и вытащил из левого кармана окровавленный партбилет, удостоверение личности и записную книжку. В ней было неотправленное письмо родным.

Подошли находившиеся неподалеку бойцы, и с их помощью похоронили в лесу, южнее деревни Малые Дубовицы, Сергея Пахомкина и Александра Новикова.

К вечеру Калинин и Скочеляс вернулись в полк и рассказали обо всем. Перед началом полетов на КП собрались боевые друзья. Прочитали последнее письмо Сергея. Его слова до сих пор у меня в памяти.

«Продолжаю воевать на У-2, писал Сергей, — но сердце мое на скоростных бомбардировщиках».

Сережка мечтал о громадных скоростях, а погиб на тихоходном У-2. Но он понимал и другое. Вот что написал он в конце письма:

«Родина приказала бить проклятых фашистов на У-2. Значит, так надо. Будьте за меня спокойны. Я не опозорю фамилию Пахомкиных. А если потребуется, я готов отдать жизнь ради свободы любимой Родины».

Сдержал свое слово коммунист Пахомкин. Всегда он был впереди, и жизнь его оборвалась в полете, в борьбе. Он сражался до последнего вздоха.

Коммунисты первыми высказали мысль о том, чтобы каждый штурман научился водить самолет. Этого требовала сама жизнь — в случае несчастья с пилотом, второй член экипажа должен довести и посадить машину. Призыв коммунистов подхватили все штурманы, но первое время не обошлось без казусов. Умение штурмана пилотировать самолет кое-кто использовал своеобразно. Был грешен в этом и я.

Нам в то время приходилось работать почти без отдыха. Ночью летали, днем рыли укрытия для людей и самолетов на аэродроме — участились атаки вражеской авиации. Люди выбивались из сил.

Наш полк получил задание — нанести удар по аэродрому противника в районе станции Дно. В первый полет я пошел с Михаилом Егоровым, отличным штурманом, чудесным товарищем, секретарем комсомольской организации. Взлетели, набрали высоту. Я сказал штурману:

— Миша, ведь ты сегодня не спал. Подремли пока. При подходе к цели разбужу. А на обратном пути ты поведешь самолет. Идет?

— Хорошо, — согласился Михаил, устроился поудобнее и заснул.

Над вражеским аэродромом я разбудил штурмана. Он рассчитал боевой курс, сбросил бомбы. Все обошлось благополучно. Огонь зениток и пулеметов, хоть и был яростным, вреда нам не причинил. Через несколько минут вышли на Ильмень. Теперь я сказал штурману:

— Миша, бери управление, я посплю.

— Давай…

Егоров повел самолет, а я задремал, привалившись к спинке сиденья. Проснулся от какого-то предчувствия. Схватил ручку управления.

— Падаем?

— Проснись, — засмеялся Егоров. — Все нормально.

Протер глаза, посмотрел на линию горизонта. Летим правильно.

— Где находимся?

— Прошли маяк номер один. Вон видишь, позади остался.

— Это не тот.

— Как не тот? — забеспокоился штурман.

Я понимал его: все внимание он уделял тому, чтобы удержать самолет на курсе, следить за местностью не оставалось времени. Попытались восстановить ориентировку. Но взглянул я на бензиномер и оторопел: стрелка дрожала на нуле.

Решаю идти на вынужденную посадку. Кругом непроглядная темень. Справа различили какую-то поляну. Болото, наверное. Делать нечего. Чтобы смягчить удар, буду класть самолет на крыло. Вдали мелькнул огонек. Надо поближе к нему дотянуть: там люди. До земли пять метров. И вдруг впереди зажглись стартовые огни.

— Аэродром!

Только приземлились, мотор чихнул и остановился: кончилось горючее.

У нас строго спросили, где мы пробыли столько времени. Чистосердечно признались: заблудились из-за того, что один из нас спал.

Командир дивизии полковник Кузнецов, присутствовавший на аэродроме, задумался.

— Значит, уже несколько дней спать вам удается всего по два-три часа?

Он пожурил нас, а потом приказал прекратить полеты. Весь полк получил сутки отдыха.

Вскоре почти все наши штурманы научились водить самолет. Но со сном в полете было покончено навсегда.

Мы обратились к нему. Долго доказывали жизненность нашего предложения. Для большей убедительности привели свои расчеты. Если пристрелку вести двумя орудиями с интервалом в 20–40 секунд, говорили мы, то штурман, заранее зная точное время выстрела и район цели, может определить место разрыва первого снаряда, а затем и второго. Причем второй снаряд посылается как дублирующий, для того чтобы штурман мог убедиться в точности своих расчетов.

Этот довод, видимо, убедил подполковника: через некоторое время вместе с ним мы докладывали обо всем генералу Рыжкову. Беседа затянулась, разгорелся спор. Подполковник Агафонов встал на нашу сторону. В итоге решили провести опытную ночную корректировку.

Нам предложили навести огонь дивизиона по центру деревни Савкино, где располагался немецкий штаб. Точность наших данных будет контролироваться всеми имеющимися у артиллеристов средствами. Работать нам предстояло с тем же 1235-м артиллерийским полком. Перед вылетом мы снова добывали у командира полка, а вместе с ним — у командиров дивизионов и батарей, с которыми предполагалось взаимодействовать.

И вот, наконец, первый вылет на ночную корректировку.

Получится или нет? С этим вопросом мы садились в самолет, подготовленный Евгением Дворецким. Он волновался не меньше нас, но, когда запустили мотор, крикнул:

— Ребята, не волнуйтесь, все будет хорошо. Ни пуха ни пepa!

Мы с Зайчиком помахали технику рукой, и самолет порулил на старт.

Вот и цель. Зайчик связался с артиллеристами. Радиостанция работала безукоризненно. Штурман передал:

— Вижу цель. Готов к работе.

С КП доложили о готовности открыть огонь. Переговоры между штурманом и артиллеристами дублировались, и я знал обо всем. Когда услышал ответ наших наземных друзей, развернул самолет и повел его к деревне. Зайчик рассчитал, что снаряд разорвется в то время, когда мы будем над Савкином. Это обеспечило штурману точное наблюдение за местом разрыва.

Через 30 секунд метрах в трехстах западнее деревни Зайчик заметил разрыв первого снаряда, затем рядом разорвался второй. Артиллеристам были сообщены координаты разрывов. Следующие снаряды разорвались уже метрах в ста от цели. Вновь поправка. Теперь снаряды легли точно. Зайчик радостно передал:

— Цель накрыта!

В этот момент из-за леса восточнее Савкина неожиданно открыла огонь артиллерийская батарея противника. Зайчик сразу же сообщил ее координаты.

Снаряды полетели в ту сторону. Артиллеристы после нашей корректировки вторым залпом накрыли батарею.

— Снаряды в центре цели. Беглый огонь! — скомандовал штурман.

С каждой минутой огонь нашей артиллерии нарастал. Минут через пять в лесу южнее расположения немецкой батареи раздался взрыв. Видимо, угодили в склад с боеприпасами. Нашей радости не было границ.

— Получилось! — ликовал Зайчик.

Алексей поздравлял с победой артиллеристов, те — нас.

Так впервые 22 декабря 1942 года была проведена ночная корректировка артиллерийского огня с самолета У-2.

Мы понимали, что одним вылетом нельзя было разбить бытовавшее мнение о невозможности корректирования огня ночью с воздуха. Командующий артиллерией поздравил нас с успешным выполнением боевой задачи, но одновременно отдал приказ:

— Опыты проводить, снаряды экономить и каждый вылет строго контролировать батареями звукометрической записи.

Войска Брянского фронта продолжали наступление. Мы радовались успехам наземных частей и старались как можно лучше помочь им. В эти дни у нашего экипажа родилась мысль увеличить бомбовую нагрузку. Самолеты у нас были новые, и мы пришли к убеждению, что от них можно взять больше, чем они давали до сих пор.

Доложили о предложении командиру эскадрильи, старшему лейтенанту Вандалковскому, а он — майору Шевригину. Подвешиваем 400 килограммов бомб. До этого однажды нам приходилось брать 350 килограммов. Вскоре нас вызвал командир полка. Посоветовавшись с командиром эскадрильи и заместителем по политической части, он разрешил полет с такой нагрузкой.

Проверив еще раз правильность подвески, мы вырулили на старт. Командир полка на прощание попросил быть нас осторожными, на разбеге не спешить с отрывом и дал разрешение на взлет.

Плавно поднимая хвост, самолет стал набирать скорость. Пробежав почти всю взлетную полосу, он с трудом оторвался. Сделали круг и просигналили: «Все в порядке, иду на цель».

Набрав высоту, подошли к линии фронта. Цель — лес южнее Алтухова, где разведка обнаружила скопление противника. Вот и деревня. Убрал газ и стал планировать.

Штурман передал:

— Так держать, будем делать два захода!

Две термитные бомбы оторвались от самолета и пошли вниз.

Не успел развернуть самолет, как внизу разорвался наш «подарочек».

Яркие вспышки, и во все стороны полетели розовые и белые шарики. Мы развернулись для второго захода.

Из леса начал вести огонь крупнокалиберный зенитный пулемет. Но мы уже были на боевом курсе.

Еще две термитные бомбы пошли на цель. Мы видели, как пылали вражеские автомашины, танки, бронетранспортеры.

И вот снова родной аэродром. Доложили командиру полка все детали полета и бомбометания.

Кроме нас еще трое — Крайков, Супонин и Орлов — ходили на задание с такой же бомбовой нагрузкой.

После полетов состоялся полковой митинг по случаю успешного наступления войск Брянского фронта.

Командир полка зачитал нам телеграммы с благодарностями от наземных войск и комдива, рассказал о результатах последних полетов.

— Кто хочет выступить? — обратился Сувид к строю.

Десятки рук взметнулись над головами. Один за другим выступали люди полка: Орлов, Скочеляс, Егоров, Самсонов, моторист Валеев, электрик Васюков.

Каждый, стоя перед строем и сжимая шлем или пилотку, говорил с жаром, а в заключение клялся биться с врагом до последней капли крови.

Наступательный порыв овладел всеми. Бои под Старой Руссой в обороне, казалось, тяжелым камнем лежали на совести каждого. Все рвались на запад.

Михаил Скочеляс в своем выступлении сказал:

— Друзья, поможем скорее освободить мой любимый Орел. Там мой отец, мать вместе с тысячами советских родных нам людей стонут под сапогом проклятого фашиста. А может быть, они убиты. Я призываю вас беспощадно уничтожать врага за мой родной Орел, за моих земляков, родных. Товарищи, как хочется скорее попасть в Орел!.. Да вы меня понимаете!..

Он махнул рукой и встал в строй.

Митинг окончен. Видимо, от хороших слов усталость как рукой сняло.

После митинга Василий Семенович Сувид догнал меня в тот самый момент, когда я от толчка Орлова, задев за корень, чуть было не упал. Сувид успел поддержать меня.

— Дорогие детишки. Баловство никогда до хорошего не доводит! — пошутил замполит и положил руку мне на плечо. Мы пошли с ним в ногу. Все знали, что «обращение по-отцовски» предвещает какой-то особый разговор. Так и сейчас Василий Семенович после общих вопросов: «что пишут из дому, есть ли письма от любимой девушки?» неожиданно сказал:

— Николай, тебе пора по-серьезному подумать о вступлении в члены партии. Кандидатский стаж у тебя уже вышел. Мой совет — пиши заявление.

Мне захотелось сразу же крикнуть: напишу сию минуту. Но я смутился и ответил:

— Товарищ подполковник, а не рановато ли? Надо бы серьезности набраться.

— Ну, брось! — возмутился Сувид. — Отцу обещал, что как прибудешь на фронт, так членом партии будешь. (Сувид был у моих родных в Москве, когда мы стояли неподалеку от нее).

— Ну, обещал. И буду! Только не сейчас, — упорствовал я, считая, что вступление в партию — дело не простое. Одной боевой работы мало.

Мы подошли к столовой. Сувид, видимо, понял меня и, задав еще несколько вопросов, разрешил идти завтракать.

Товарищи уже сидели за дощатым столом и с аппетитом уплетали гуляш. Скочеляс рассказывал очередную небылицу. Сидевшие хохотали.

Впервые личный состав полка разместился в лесу. До этого мы всегда располагались в населенных пунктах. Большой дубовый лес хорошо маскировал самолеты, штаб и наше жилище — огромные шалаши, сооруженные из веток. Устроились мы в общем неплохо. Правда, во время дождей, которых было в это время немало, вода лилась на нас как из ведра.

Двадцать девятого июля был освобожден Болхов. Немцы откатились на юг, в сторону Орла. Наши войска с каждым днем наращивали силу ударов. Впереди Орел! За ним Брянск!

Страшное зрелище в эти дни увидели мы с воздуха. От Волхова до самого Орла и далее за ним горели тысячи деревень, подожженные фашистскими извергами. От огня ночь становилась днем.

Пролетая над пожарищами на высоте свыше полутора тысяч метров, мы чувствовали запах гари и дыма.

Горело все, что создавалось годами трудолюбивым советским народом. Многие тысячи семей остались без крова.

Второго августа, как всегда, готовясь к вылету, летчики и штурманы собрались на командном пункте. Разведка сообщила, что в районе Бакланово скопилось много техники противника. Здесь же, в оврагах южнее речушки Неполодь, сосредоточилась пехота и артиллерия. Командир полка предложил на этот раз действовать эшелонированно, одиночными экипажами: первой эскадрилье с одним По-2, имеющим осветительные авиабомбы, выйти на цель, осветить ее, а остальным нанести бомбовый удар. Проложив маршрут и изучив район цели, экипажи один за другим поднялись в воздух. Впереди шел командир эскадрильи Вандалковский, за ним — Крайков и третьими — мы с Солдатовым. За нами летели остальные. Частый августовский дождик ухудшал видимость.

Вандалковский вышел в район Бакланово на высоте около двух тысяч метров и стал заходить на цель. При первом заходе он сбросил две осветительные бомбы. Идущий за ним Крайков метким ударом поджег термитными бомбами несколько автомашин и танков. Яркое пламя помогало точному выходу нашего экипажа на цель. Когда мы были над Баклановом, с восточной окраины деревни застрочила батарея малокалиберной зенитной артиллерии и серия снарядов, образуя пунктирную светящуюся линию, понеслась к самолету. Следом за ней вторая, третья. Отчетливо было видно, как рвались эти снаряды то под самолетом, то над ним, то далеко, то совсем рядом.

Сходить с боевого курса нельзя. Несмотря на обстрел, Солдатов спокойно прицеливается.

— Чуть левее, — услышал я. — Хорошо, так держать!

Самолет, словно мяч, подскочил вверх: это две термитные и одна фугасная бомбы, освободившись от креплений, полетели вниз.

— Гады, царапнули! — вскрикнул Солдатов.

— Куда?

— В левую ногу.

— Крепись! Я мигом на аэродром…

Виктор легко отделался: шальной осколок рассек сапог и слегка задел за икру. На аэродроме ему забинтовали ногу, выдали новые сапоги. Солдатов чувствовал себя неплохо. Можно было снова лететь.

Пятого августа был освобожден Орел. Орудийными залпами Москва салютовала освободителям старинного русского города. Это был первый салют, ставший потом славной традицией. Орудийные залпы Москвы славили и наш 707-й полк. На митинге, посвященном освобождению Орла, Сувид сказал:

— Вам, участникам освобождения Орла, салютует столица. Это великая честь!

После митинга мы наносили на карту новую линию фронта, проходившую теперь западнее Орла. Скочеляс не выдержал и пошел к командиру полка.

— Товарищ майор, вы знаете, в Орле у меня родители, разрешите туда слетать?

Шевригин понимал состояние Скочеляса, но в первый день после освобождения города лететь не разрешил.

— Дня через три полетишь, — объявил Шевригин.

Наши войска продолжали гнать фашистов все дальше на запад. Линия фронта от аэродрома отодвинулась больше чем на двести километров. Это уже за пределами радиуса полета наших По-2. Надо перебазироваться на новый аэродром, поближе к передовой. Пришел приказ: перелететь на посадочную площадку около деревни Ломна. Чтобы быстрее перебраться на новое место и не попасть в лапы истребителям противника, решили лететь звеньями, на бреющем. Первым ушло звено во главе с капитаном Вандалковским, за ним — звено Крайкова, последним из эскадрильи вылетел со звеном я.

Перелет в Ломну прошел не без «авиационных чудес». Старший лейтенант Крайков вместе со штурманом Маслаковым потеряли ориентировку и «подсели» на аэродром, куда только что прилетел один из полков нашей дивизии. Не подозревая, что они на чужом аэродроме, Крайков подрулил к старту и, только увидев незнакомые лица, сообразил, в чем дело. Не говоря ни слова, он тут же взлетел без разрешения и ушел. Восстановив ориентировку, Крайков полетел в Ломну.

Все бы прошло незаметно. Но вечером к нам в полк прилетел командир дивизии Воеводин. Подойдя к строю, он обратился к Вандалковскому:

— Скажите, ваша эскадрилья перелетела без происшествий?

Вандалковский бойко доложил:

— Товарищ полковник, перебазирование прошло хорошо. — И, решив прихвастнуть, добавил: — Ведь первая же эскадрилья.

Воеводин спрятал улыбку.

— Тогда скажите, у кого из вас на самолете с левой стороны нарисована плавающая льдина, а на ней белый медвежонок сосет что-то из бутылки.

Стоявший рядом с Вандалковским Крайков покраснел и смущенно произнес:

— Товарищ полковник, это на моем самолете.

— Ну вот, и виновник нашелся. Так это вы заблудились?

— Нет, что вы, — растерянно проговорил Крайков. — Мы просто сели не на тот аэродром…

— А как это называется? — снова спросил Воеводин.

— Потеря ориентировки, — признался Крайков.

На этом разговор и закончился.

В Ломне расположились с комфортом. В глубоких землянках с двумя — тремя рядами перекрытий было прохладно и сухо. На стенах каждого помещения прежние хозяева, гитлеровцы, прибили по нескольку подков — «на счастье». Но и это не помогло фашистам. Бросая раненых, они катились на запад.

Двенадцатого августа нас подняли раньше обычного. Собрались на КП. Технический состав по тревоге приступил к подготовке материальной части. Не-выспавшиеся, хмурые, ожидали мы решения командира полка.

— Очевидно, что-то необычное ожидается сегодня, — нарушил общее молчание Пахомов.

— Наверно. Сейчас узнаем, — поддержал его кто-то вяло.

Подошел командир полка.

— Прошу садиться и внимательно слушать, — сказал Шевригин. Его лицо было серьезно, брови слегка нахмурены. Летчики достали карты, карандаши, линейки.

— Товарищи! — начал майор. — Немецкие войска вывозят награбленное у нас добро по железной дороге Орел — Брянск. В Карачеве большое скопление эшелонов. Нашему полку приказано нанести удар по станции. Атаковать будем поэкипажно всем полком. Первой полетит третья эскадрилья, за ней — вторая, последней пойдет первая. Бомбовую нагрузку взять максимальную. Впереди для освещения цели пойдут два экипажа. Первым — Шмелев, вторым — Супонин. Этим двум взять по четыре осветительные бомбы. Остальным — фугасные, мелкие осколочные и термитные.

Такие задания для нас были наиболее трудными. Железнодорожные станции, а тем более узлы, всегда прикрывались несколькими батареями зенитной артиллерии разных калибров, подразделениями прожекторных и звукоулавливающих установок. Все эти средства сводились в единую систему круговой противовоздушной обороны узла, управляемую централизованно и поэтому действующую довольно согласованно. Попадая в такую зону, самолет непрерывно находился в «поле зрения» прожекторов, в створе подслушивания звукоулавливателей, в зоне действия зенитного огня. Кроме того, для прикрытия некоторых железнодорожных узлов немцы привлекали истребителей-ночников.

В общем, предстоящая задача была не из легких, и поэтому к ее выполнению готовились особо тщательно.

Разойдясь по землянкам, экипажи принялись изучать боевое задание. Когда двинулись к своим самолетам, совсем стемнело. Техник звена Евгений Дворецкий, как всегда, доложил о готовности самолета к полету; младший сержант Сукачев — о готовности вооружения.

Через несколько минут самолеты в установленном порядке пошли в воздух. Со мной сегодня летит Николай Пахомов.

Набирая скорость, самолет идет в ночь. На высоте более полутора тысяч метров пересекли линию фронта.

— Слева впереди Карачев, — доложил через несколько минут штурман.

— Вижу.

Высота 2500 метров. Почему-то мне вдруг стало страшно заходить на этот крупный, еле просматривающийся пункт.

Так как наша разведка еще не успела выяснить точное расположение зенитных средств, приходилось придумывать, как лучше в этих условиях обмануть противника.

— Коля, приготовься, сейчас отойдем немножко вправо и на цель будем заходить с запада. Хорошо?

Пахомов согласился.

Это отклонение от маршрута было вызвано, может быть, не столько стремлением применить более правильный тактический маневр, сколько оттянуть время выхода ка цель. Такие минуты редко бывают в боевой практике, но когда идешь на объект и не знаешь точно, где находится твой главный враг — прожекторы, зенитные орудия и пулеметы, прикрывающие цель, — то возникает неуемное желание вскрыть их: «минуточку подождать, может быть, они сейчас заговорят, откроют себя». Верно говорят, что самое неприятное в бою — неизвестность.

Н. К. Пахмов