1.0 — конвертация в fb2 — Isais.
Милый дневник, я грущу. Алёша сегодня уехал в экспедицию, это наша первая такая долгая разлука, если не считать той, ссорной, страшной, когда вовсю сияла весна, а мне даже лучи солнца — и те чёрными казались. С тех пор я знаю, что такое «света белого не взвидеть». Благодаря Алёше я теперь знаю очень, очень, очень много, но чувствую — это лишь самое начало откровений и открытий.
Знаю теперь, что такое «душа в душу». Это он думает, а я произношу. Или — посмотрю ему в глаза, а он понимает, что мне нужно.
Или «душа волнуется». Я ведь буквально волны, идущие от Алёши, ощущаю. Когда он счастлив и радуется — это волны лёгкие, звенят нежно, колокольчиково так и золотисто. Если встревожен, да ещё и по обыкновению пытается это от меня скрыть — или совсем глухо в пространстве, так глухо, что темно, или всё гудит на каких-то таких инфрабасах… у меня голова плывёт и ноет под сердцем. А когда у него настроение пофилософствовать, унестись куда-то мыслями и мечтами — о, кто бы знал, какой чудесной мелодией отзывается это во мне!
А всё он, археолог, историк искусства, поклонник мудрости древних: «Слушай речь, слушай поэзию. Наши предки были поэты, и в речи, в оборотах её всю правду жизни передали нам. Надо только вслушаться. Всю-всю».
Мой Алёша.
Мой…
А я — его, до самой малой своей клеточки, до самого тонкого душевного флюида.
Написала ему сейчас письмо о том. Никогда не думала, не знала раньше, какое же счастье — быть настолько откровенной с мужчиной. Нет… неверно сказала… Ведь это не просто мужчина — а мой любимый. Любимый — человек, для тебя исключительный, самый лучший, самый нужный, самый интересный из всех людей. Слово это, как мне кажется, в новые, в наши времена поменяло изначальный смысл, включило в себя другие. «Тот, кого любишь» — а таких людей может быть много. Родители, друзья, а когда родишь — и дети. Все они — любимые. Но я думаю, что в самой-самой древности «любимый» — говорилось одному-единственному. За которым готов идти везде и всюду, за которого готов сражаться, заслоняя собою от боли и бед. Тому, кому не боишься показать, как ты перед ним беззащитен всей своей настежь ему раскрытой и стремящейся трудиться для него душою. Кого единственного допускаешь прикоснуться к самому в тебе тайному. Доверяя которому, готов обнажаться до самых своих бездн, куда и сам-то никогда не заглядывал и даже, возможно, не предполагал, что такие есть. Но вот пришёл он, сияющий, потому что значит для тебя — всё. И всё и в тебе озарил… Любимый.
Пишу всё это в дневник, потому что Алёша далеко. Будь он рядом, я бы не говорила всего этого — показывала. Ах, как бы я ему это всё показывала… Как ты там, любимый? Чем занят, на что смотришь, о чём раздумываешь?
Уже глубокая ночь, гул прожорливого нашего мегаполиса немного стих, мир словно накрыло пологом соловьиных песен. Ужасно жаль, что мне одной вся эта красота… напишу о ней завтра Алёше.
Прислал смс, что на месте, что обустроились. Кратенько, как обычно, когда он торопится. Погрустила немножко, что в конце значок с поцелуйчиком всего один… так глупо, так смешно… ведь могло бы и вообще ничего не быть, мы могли просто взять и потеряться тогда, в ту страшную весну. А тут — такое богатство! Весточка от него — мне! И поцелуйчик. Поцелучик такой. За которым — многие-многие-многие, я ведь знаю своего Алёшу… В ответ ему не сдержалась, всё окошко для смс заполнила сердечками. Очень верю, что ему это радостно и приятно. Нет, нет, я это знаю, знаю совершенно точно. Ему мои чувства так же нужны и дороги, как и мне — его. Ах, Господи, пусть так всегда и будет, милый мой боженька. Пожалуйста, ты же Любовь — помоги мне, помоги нам нашу любовь сберечь и усилить. Чтобы Лёшеньке было хорошо. Пусть ему всегда и везде будет хорошо, милому моему и родному.
Пыталась ему сегодня позвонить. «Абонент вне зоны действия сети», — прозвучала неласковая металлическая женщина. Ну да, он предупреждал, что собираются они забраться (ой) в такую даль, куда вышки сотовой связи не добивают. А мне тревожно. Накручиваю себя, волную почём зря, сейчас опять полночи спать не буду, наутро встану бледная и с кругами под глазами. Это какое же чудовище встретит моего мужа, когда он вернётся??? Так, быстро взяла себя в руки, успокоилась, подумала о хорошем и мужу хорошие мысли отправила. Не хватало ещё, чтобы от твоих тут накруток он там в неурочный час споткнулся и что-то себе повредил. Поняла меня, гражданка Неврастенькина?
Великий наш праздник.
Провела его, как привыкла с детства… смотрела от и до парад, потом заехала за родителями и мы вместе поехали сначала на Ваганьково, а потом на Кунцевское. И нашим поклонились, милым бабушкам моим… ах, скольким же солдатикам, сколько ран их руки перевязали… А потом и на братские могилки гвоздики отнесли. Каждый год уже много лет так делаем — и вижу, что многие люди тоже. К своим приходят — но никогда и тех безымянных не забывают. На граните рядочками — алые гвоздики, кое-где георгиевскими лентами перехваченные, церковные свечи, пасхальные яйца, конфеты и кусочки куличей, если Пасха поздняя… и нередко — сигареты… Никогда слёз не могу сдержать, глядя на это. Бесконечно горько за них, потерявших жизни. Но не просто потерявших — а чтобы жили мы! Избитая фраза, но смысл никогда не избит. Пишу это и плачу, плачу, оплакиваю их всех и каждого. Скорбь и благодарность.
Алёшины деды похоронены далеко отсюда. В прошлый и в позапрошлый годы на день Победы всё не удавалось нам съездить к ним, но очень надеюсь, что в следующем — обязательно.
Вечер провела у Алёшиных родителей, смотрели с его мамой старые фотоальбомы. У них чудом сохранились даже дореволюционные. Какие лица! А какой чудесный Алёша в детстве. Строгий, но и тёплый. Смотрела на него и думала, какими будут наши дети…
Алёшенька, ты не можешь чуточку ускорить время? Самую крохотку… Мне надо продержаться без тебя ещё восемьдесят четыре дня…
От Алёши — письмо!!!!!!!!!!!!!
С его фирменными колючими шуточками, с его фирменной сдержанностью, за которой — весь он, нетерпеливый, дрожащий, аж дыхание прерывается — и у меня тоже… а я прямо как героиня старинных романов, готова листок с его словами, с его почерком — целовать.
Будто самого.
Разнежить им губы (разнежить — его слово…)…
Рассматривать каждую буковку, как разглядывала бы его.
Сидела потом не меньше часа, смотрела наши первые фото и видео со свадьбы, радовалась сквозь слёзы. Трудное нам с ним выпало счастье, но счастье же…
Так надеялась, что беременна… Хорошо, что выходной, лежу целый день, ничего и никого не хочется. Пыталась звонить — абонент опять не абонент. Отправила смсочку, чтобы ждал большущего от меня письма. Может, мелькнёт где проблеск связи — и долетит до него эта моя весточка…
Читала книгу. Авторесса известнейшая, в женской аудитории уж точно… но для меня так и останется автором одного романа. Тот безупречен. А это… чёрт! Мастерски исполненная банальность. Сценарий для третьесортной голливудщины.
Рассердилась ужасно. И Алёша далеко, не поворчишь ему о том, как разочарована. И не повспоминаешь с ним то высочайшее, лучшее, что вместе читали. Вместе читали, хотя и были между нами километры и годы.
А мы сами… Герои гениального романа! Автор — Судьба. И не перескажешь ведь всего… зато прожито — и сколько ещё предстоит…
Могла ли я мечтать, что он, одна из самых ярких звездочек их фантастически талантливого выпуска (районные и городские олимпиады — все они на пьедесталах; школу оканчивали — почти поголовно если не золотыми, то серебряными медалистами, а там сходу — в МГУ, МВТУ), могла ли я мечтать, что хоть когда-нибудь он заметит очарованную им застенчивую младшеклассницу, вечерами мотылявшуюся под окнами актового зала — когда они с одноклассниками репетировали школьные концерты и спектакли. Осенью и весной это было особенное счастье: окна раскрыты… и я, вся натянутая, как антенна, аж дрожала, выхватывая из гомона голосов один-единственный, уже тогда родной, всё существо радовавший…
Не могла и мечтать. Почти постоянно видела его с одноклассницей. Красавица, ни в чём ему не уступавшая умница — где уж мне? Его всегда любили именно такие — и он их… Талант к таланту, свет к свету.
А он мне потом рассказывал — запомнились ему мои восхищённые глаза, когда читал со сцены «Жди меня…»
Ах, он читал… будто стихи те — им прожитые. А я слушала, будто мне всё это говорится…
Слово уже тогда чувствовал, как немногие. Как поэты, чьи стихи любил и любит…
Прервалась — позвонила мама, по телефону настраивали с ней режим на стиральной машине. Папа-то на даче…
Думаю иногда, как буду отвечать сыну ли, дочке, обоим ли, на вопрос: «А как вы с папой познакомились?»
Ох… Я на него с качелей прыгнула.
На переменке, вот таким же вот жарким майским днём, высыпали мы из школы. Почему они, ребята старшего класса, оказались на детской площадке с качелями, где и мы, без пяти минут шестиклассницы? Иначе, как судьбой, объяснить не могу. И вот мы с девочками качаемся, наши мальчишки убежали подальше свою чуть не первую сигарету пробовать, а эти, солидные уже, совсем взрослые в своих тёмно-синих костюмах, почему-то собрались неподалеку от нас, магнитофон слушали, за которым сбегал домой кто-то, живший в паре шагов от школы.
И вот мы качаемся, и они поодаль чуть — под музыку.
Какой ангел, какой бес заставил меня тогда сделать, что сделала? Раскачалась до холодка под ложечкой, поймала его случайно на меня брошенный взгляд, удержала, и — когда качель шла на высшую свою переднюю точку — вылетела из детства в крепкие руки своего будущего.
Поймал. Пристально взглянул, увидел, видимо, насколько я и сама ошеломлена… Что-то сказал, не помню, что. Улыбнулась ему, выкрутилась из державших меня рук — и убежала в школу, как раз звонок начал звенеть.
Знакомство ли это? Для меня — да. Алёше… не знаю. И почему-то боязно спрашивать. Он же ответит правду, а вдруг эта правда с моей не совпадёт?
Почему я так боюсь боли?
Потому что от её источников инстинкт самосохранения велит уходить.
Мне — уйти от Алёши???
Никогда.
И если так, то лучше не испытывать от него боли. Нет-нет, как неточно. Не позволять себе раниться об него.
Перечитала прошлую запись. Ох, Господи, милый ты мой муж, что подумаешь ты обо мне, если узнаешь, увидишь, как порою на части меня разрывает.
С одной стороны — желание абсолютно доверяться тебе всегда, лететь к тебе, как тогда, с качелей, и знать — поймаешь.
И ужас перед этим доверием, леденящий! — перед возможной твоей ошибкой, резким в мой адрес жестом.
Ах, прости, родной, что я вообще этот страх испытываю. Не тобою он рождён, не ты ему причина…
Как я жалею, что поверила юным своим сомнениям, будто ты не для меня, что нечего даже и пробовать надеяться, будто мы можем быть вместе. Как я виновата перед тобой, что заставила себя думать, что обязана освободить твоё пространство, твоё окружение даже от намёка на своё присутствие.
Расплата…
Даже здесь, даже в этом предельно откровенном дневнике не хочу всего рассказывать, что бывает, когда пытаешься сбежать от единственно правильного жизненного выбора.
И вместо синей птицы прилетела я к мужу моему такой стреляной вороной… Как же хочется, чтобы не было ему из-за этого тяжело со мной…
И зачем я не убереглась для всего — с ним?
Тем более, знаю совершенно точно — между нами не было бы ни предательства, ни другого предательства, ни… ни насилия.
Я думала, смогу любить — других.
Ласкала, веселила и веселилась, бывал отличный секс, бывала нежность. Бывали понимание и глубина. Но всё это — ВСЁ — погибало, едва успев взойти.
Страшно видеть не смерть — страшно, сознавая беспомощность свою, глядеть на умирание.
Как рассказать об этом Алёше? По-хорошему — надо бы, не хочу что-то скрывать от него, хочу быть ему понятной. Но как, чем утешить мне его после… ведь не получится мне откровенничать с ним без его за меня и за нас боли. Прости меня, мой родной, мой бесконечно терпеливый, прости.
И пусть там, где ты теперь, ласково споёт тебе птица, по-особенному сверкнёт звезда, а тот таинственный лес, где ищешь древние секреты, доверится тебе, как хочу довериться, как хочу всегда доверяться я…
Письмо!!!!!!!!!!!!!!!!
…ночью…
Боги, боги мои…
Он — меня — любит.
Всё его письмо сияет этим.
Читаю и перечитываю, и как иссохшаяся от жажды, не могу напиться этой священной, этой живой водой….
А сейчас я внезапно проснулась и долго лежала с гулко колотящимся сердцем.
Отчего, отчего я так счастлива — и так раздираема страхами? Вот, сейчас всю ещё знобит — так страшно стало впасть в самодовольство от осознания, что любима… нет, более того — любимый совершенно беззащитен передо мной, и мне так жутко, как же мне жутко ранить его неосторожным словом или делом… и проблема не в боязни потерять его расположение или напороться на отказ понять и простить какие-то мои поступки — прежде всего, я точно знаю, я совершенно уверена в нём: он сумеет подняться над любой ерундой и даже не ерундой и постарается понять меня. Если же всё-таки осудит — приму как полностью заслуженное наказание: милый мой справедлив, а я доверяю ему безгранично… всё страшнее: я боюсь причинить ему боль, боюсь обидеть. Не только потому что люблю — его, но и потому что любима — им. Он доверяет, а я…
Для меня наши отношения священны, наша любовь — единственное божество, которое по-настоящему признаю над собою. И я молю тебя, любовь наша, убереги меня от поспешных оценок и слов, которые могли бы ранить любимого, убереги его от меня глупой и слепой…
Да, не бывает отношений без каких-то шероховатостей и непоняток, случается мне далеко не с первого раза распознавать за резкостью или колкостью моего милого — шутку, игру, на которые он, редкостный умница, так блестяще горазд, а я… хоть и психолог аж с красной корочкой, но я женщина, у меня чуть иное восприятие мира — эмоции впереди разумения. Вдобавок, заметила уже чётко — в отчаянной зависимости от личной луны — поэтому не всегда удаётся мне сразу понять, что же имел любимый в виду… Это горько… зато счастье — понимать затем.
Лишь бы не слишком поздно, лишь бы не слишком поздно, лишь бы не тогда, когда уже вылетели обидные слова, когда уже ударило непонимание… ведь он так беззащитен передо мной. Да, и я настолько же раскрыта ему навстречу, полностью, до самого донца, абсолютно, так абсолютно, что тоже жутко, до головокружения — как стоять на краю высокого крутого обрыва — но оно не отменяет моей ответственности за любимого, за его счастье, за радость его души и тела…
Поэтому порою я прячусь в себя, говорю с ним о чём-то стороннем, а то и вовсе молчу… возможно, и этим своим отмалчиванием задеваю его, наверняка даже, но, надеюсь, надеюсь, он понимает — лучше этим, чем, из-за слабости своей не разобравшись, ударить своим эгоизмом по его доверию… А ведь мне он невыразимо дорог таким, какой есть — ослепительно-дерзкий, жгуче-яркий, неуловимо-переменчивый, неугомонно-стремительный… и чт
Любящие помешаны на своих любимых и на своём чувстве…
Я помешанная. Буйно даже временами. Психолог… да-да-да, сапожник без сапог.
Ах, милый, как ты там, что делаешь теперь? Может, письмо новое мне пишешь?
Расскажи, родной, расскажи мне себя.
Мне больше не удастся уснуть этой ночью. Пойду, начну новое письмо для него. Расскажу, как его люблю. Вот как сердце стучит в моей груди неустанно — так же вот…
Работы в минувшие дни было столько, что после меня только и хватало, что на поговорить в письмах с Алёшенькой. Телевизор не смотрю вот уже месяц, с момента его отъезда.
Вчера почти весь день провела у его родителей на даче, слушала их рассказы про него, мальчика. В итоге влюбилась с новой силищей. Написала ночью письмо ему об этом и вот сейчас по дороге в магазин и к моим родителям как раз и отправлю.
Вечер. Очень его жду. Минувшей ночью что-то стало совсем скверно без него, металась, маялась от духоты. Раскрыла настежь окна, как мы с ним любим. Замёрзла.
Позакрывала всё, ушла на кухню, чаёвничала до рассвета, пересматривала старое кино… про любовь, а про что же ещё?
Подумала — и Алёше в письме расскажу — что любовные = парные = супружеские отношения… точнее, их создание, — это такое же искусство, как живопись или стихосложение.
Интересно, что он ответит.
Мне всегда интересны его мысли и то, что и как он чувствует. Но лезть в душу с расспросами? Для меня нет дороже подарка, чем им самим, по его желанию что-то сделанное или рассказанное. Не выклянчивать чтобы из него.
Но, может, я неправа — и ему как раз нужно, чтобы я приставала, теребила, почемучкала и зачемкала?
Не знаю… сужу по себе. Сама не люблю, когда меня с пристрастием расспрашивают о моих делах, хоть бы и спрашивал человек в принципе доброжелательный. Особенно не люблю делиться планами. Только сделанным, только свершённым. Фактами, не прожектами.
Но с Алёшей… сейчас, когда его так давно нет рядом, и я, чтобы немного заглушить тоску без него, разговариваю с ним обо всём, что идёт на ум, я поняла, что могу, что смогу жить с ним в состоянии этой откровенности, этого монолога… И опять ловлю себя на мысли, что оно неправильно. Почему монолог? А что же Алёша — только слушать? Нет, нет, нужен диалог. А если и монолог, то готовый в любое мгновение стать диалогом…
Но вообще — правильна ли она, эта душевная нагота? Даже в отношении с тем единственным, перед кем хочется быть — нагой… Не оттолкнёт ли это, не оскорбит ли это — его?
С одной стороны — любящий готов принять любимого по максимуму, так?
С другой стороны — этот любимый, который сам любящий — станет ли он по максимуму нагружать любимую душу не только радостями своими, но и сомнениями, метаниями, горечами?
А с третьей стороны — без откровенности, без обнажённости нет любви. Или рискуешь-доверяешь(ся) — принимаешь(ся) — и вы из двоих становитесь едины, или… вас так и будет один минус один…
Работа… забрала все силы… Кажется, эта человеческая боль никогда не кончится…
Только бы не передать Алёше в письме свою усталость.
Вот уже два месяца, как он в экспедиции, но у меня недавно вдруг пропало ощущение разлуки — настолько нежен и откровенен он в письмах, настолько постоянно я в мыслях о нём, постоянно во внутреннем общении с ним, даже во сне.
Верю, верю, что волны моих мыслей касаются его лучами солнца, ароматом цветов, свежим воздухом, пением птиц или просто — удачей. И совершенно точно знаю, что его мысли, обращённые ко мне — это непременно что-то такое, что радует меня, хоть бы и… особенной пикантностью шоколада, который вчера купила попробовать…
И продолжать так могу бесконечно, потому что живу — и всегда буду жить — в потоке золотисто-солнечных мыслей и переживаний моей с ним любви.
Это спасает. Это мой щит. Это мой меч, с которым я иду и иду на легионы человеческой боли и крушу её в прах. Люди уходят от меня светлые, чистые… а я возвращаюсь в наш дом, падаю на нашу постель и говорю ему: «Милый, я сумела… я принесла немножко счастья в этот мир».
И знаю — он меня слышит.
Осталось девятнадцать дней.
Жутко выгляжу, надо в салон.
Осталось восемнадцать дней.
Восстановила стрижку, как раз к его приезду будет естественный вид. Не люблю, когда сразу из-под ножниц — вся такая… ненатуральная. Надо взъерошиться, обрасти немножко. Но, конечно, не до такой степени, какой я ещё вчера затмевала всех окрестных кикимор.
С сегодняшнего дня строгий режим, никаких ночных бдений и рефлексий. Отсыпаться! И чтобы полноценный обед!
Десять дней. Я прибавила килограмм. Достижение. Не, правда, а то он будет себя винить, что уехал, а я тут в одиночестве голодом себя морила. А я просто нервничала. Всегда тощаю, когда мне дико нервно…
Восемь дней. Ещё немножко прибавки в весе. Очень хорошо. Где-то в какой-то статье прочитала однажды, что «обезжиренная женщина — не сосуд для новой жизни». А я очень, очень хочу стать таким сосудом…
Доченька, сыночек, вы там из своего неведомого далёка навейте вашему папе, как сильно я его жду. Как мне хочется скорее обнять его. А там и вас, наши солнышки.
Четыре дня.
Приехал!!!!!!!
Я беременна.
Может ли быть большее счастье?
Да. Беременна от него.