Он был стар.

Со стороны ему можно было дать и пятьдесят, и семьдесят лет. Это на первый взгляд. На второй — несколько больше. Но если бы кто-то решился присмотреться более внимательно, заглянуть в глаза…

Бывшие когда-то голубыми, они давным-давно смотрели на мир спокойно и равнодушно. Слишком много видели эти глаза на своём веку, усталость лежала на дне их, и всё тонуло в этой бывшей голубизне, в этой бесконечной усталости, не отражаясь и не оставляя следа на поверхности.

Лицо же и руки его были просто загорелыми, морщинистыми и обветренными, как у любого, кто много времени проводит на солёном морском ветру, тело — крепким и жилистым, не потерявшим былой силы, привыкшим к работе, многолетней каждодневной работе с утра до вечера.

Одежда была проста и добротна, — не оборванец, но и не благородного сословия, — рабочая одежда, не стесняющая движений.

Моряк в отставке. Лет пятидесяти. Ну, может — семидесяти.

А глаза…

А в глаза, поверьте — лучше не заглядывать.

Он не помнил своего возраста.

Для чего? Что бы изменилось, если бы он мог сказать: мне шестьдесят пять? Или, например — пятьдесят? Ровным счётом ничего. Люди ведут счёт годам, чтобы можно было говорить друг другу: я старше тебя, поэтому — умнее. Или: я моложе тебя, поэтому — сильнее. Здесь же сравнивать не с кем. И делить что-то — тоже не с кем.

Да и незачем.

Каждое утро, вот уже много лет, он поднимался на Башню. Башня возвышалась на обрывистом берегу — единственное сооружение во всём обозримом мире. А может быть — и вообще в мире? Ступенек было много. Сколько — он никогда не считал, даже не задумывался над этим. Много. Очень много. Иногда казалось — ещё больше… Он поднимался не спеша, и никогда не останавливался передохнуть — просто шёл, медленно и размеренно, с такой скоростью, чтобы не устать и не запыхаться. Ступеньки вели по кругу, всё выше и выше и постепенно начинало казаться, что Башня раскачивается под напором ветра, — а может, так оно и было? — и, наконец, открывался огромный круглый зал, заполненный механизмами, точнее — Механизмом.

Огромные шестерни, шкивы, маховики… Циклопичность — вот что сразу же приходило в голову при виде необычного сооружения. Всё это должно было бы потрясать воображение своей массивностью, основательностью, надёжностью, давить громадой металла, обработанного старыми неведомыми мастерами чуть ли не с ювелирной точностью и небывалой тщательностью… Но он давно привык к этому и перестал удивляться. Может быть, только в первый раз… Но когда был тот первый раз? Он не помнил.

Из зала можно было выйти на опоясывающий его снаружи узкий кольцевой балкон. Там всегда стоял мелкий туман, казалось, что дышать приходится водяной взвесью, которая заменяла здесь воздух. С балкона ничего не было видно из-за этого тумана, здесь всегда стоял лёгкий сумрак, как перед рассветом, и только снизу доносилось дыхание кого-то огромного и невидимого, тяжело ворочавшегося и вздыхавшего у подножия Башни, под обрывом…

Погода была всегда безветренная, туман никуда не уносило. Он был здесь всегда. И, наверное, будет тоже — всегда.

Постояв у перил, он возвращался обратно в зал, чтобы осмотреть Механизм. Это было его главной и единственной обязанностью. Была ли польза от таких ежедневных осмотров? Произойди поломка — он не смог бы её устранить, поскольку никаких инструментов, никаких материалов у него просто не было. Да и как этот Механизм работает, он тоже не знал…

Он предпочитал об этом не думать.

Просто каждое утро поднимался на Башню для осмотра, чтобы убедиться, что все шестерни и шкивы вращаются, всё движется как обычно. Обходил зал по периметру, не спеша, внимательно вглядывался во все детали…

Внизу, в обрыв, над которым возвышалась Башня, одна за другой самоубийственно бились волны. С него, как и с балкона, тоже не было видно ничего — останки погибших волн стояли в воздухе мелкими брызгами. Постоянный гул заглушал все звуки, какие только могли бы возникнуть в пространстве. Хотя, откуда тут какие-то ещё звуки? Время же от времени слышалось иное — будто огромная часть берега медленно обваливалась, сползала вниз, в кипящий брызгами погибших волн океан…

Но ничего нельзя было разглядеть в той стороне, берег-граница никуда не сдвигался, и Башня так и стояла на краю невидимого в тумане обрыва, до которого он никогда даже не пытался дойти, хотя бы просто для того, чтобы посмотреть — а что же там?

Зато с другой стороны картина была совершенно противоположной. До самого горизонта простиралась безжизненная каменистая пустыня. Там нигде ничего не росло. Там никогда не появлялись ни животные, ни птицы. Там даже перекати-поле не скиталось, подгоняемое ветром, в погоне за призрачной удачей. Только выжженная, потрескавшаяся почва и камни. И вдоль всего берега, параллельно обрыву, шла дорога.

Дорога и обрыв делили мир надвое.

По одну сторону, от самого начала времён, — туман и гул, по другую — пустыня и тишина…

Солнце утром лениво выплывало из тумана и вечером пряталось за раскалённые камни у другого края земли.

А по дороге шли люди…

Бесконечная вереница, не прекращающийся ни днем, ни ночью людской поток — мужчины, женщины, дети. Лица — чёрные, белые, жёлтые, красные, бледные, смуглые… Одежды — невообразимая пестрота и разнообразие стилей, новые, с иголочки — и лохмотья, крестьянские кафтаны — и фраки светских щёголей…

У кого угодно должно было зарябить в глазах. Только кроме него некому больше было смотреть на дорогу. А для него это была просто людская масса, серая и безликая, несмотря на пестроту — и ничего больше.

Люди шли. Всегда только в одну сторону. Если стоять у подножия башни — слева направо.

И никогда иначе.

Он не знал, откуда и куда они идут. Его это просто не интересовало. Наверное, где-то там, далеко, и в одной и в другой стороне, есть людские поселения, а людям вообще свойственно время от времени менять место жительства…

Каждое утро, закончив осмотр механизма, он спускался с Башни, садился на скамейку у её подножия и смотрел на дорогу. Люди шли мимо, а он смотрел на людей, смотрел — и ни о чём не думал. Мало ли, кто куда идёт…

Лица, как правило, не запоминались. Да и зачем запоминать? Он знал, что никого из этих людей он никогда больше в жизни не встретит. И никто из них не подойдёт к нему, не присядет на скамейку, не заведёт разговор о том, о сём… Они даже не глядят в его сторону. И никто никогда не останавливается, не садится на обочину передохнуть. Разговоров не слышно — только глухие звуки шагов. Равномерные удары ног о твёрдую каменистую землю.

Люди просто шли мимо, не замечая ни его, ни Башни. Похоже, для них единственной целью в жизни было — идти по этой дороге.

Да, лица, как правило, не запоминались…

Лишь иногда взгляд останавливался на ком-либо, выхватывал из толпы что-то неординарное, и тогда уже человек запоминался надолго. Почему так происходило, он не знал. Потом, глядя на дорогу, он подсознательно пытался отыскать в толпе запомнившееся лицо…

Но этого ещё ни разу не удалось сделать.

Почему-то он был уверен, что дважды никто по этой дороге не проходил, хотя проверить это было практически невозможно.

Зато такие моменты надолго выбивали его из колеи. Нет, внешне всё было как обычно. Он всё также спокойно сидел на своей скамье и наблюдал за дорогой. Никакого волнения или интереса заметить было нельзя — внешне. А вот внутри… Где-то глубоко-глубоко начинал шевелиться какой-то червячок, как бы пытаясь выбраться на поверхность из многовековых завалов и напластований обыденности.

Память?

Сожаление?

Он никак не мог понять — что…

Среднего роста, средних лет человек в халате и мягких сапогах — зеленоглазый, тёмно-русый, с вислыми усами, цепкий взгляд прищуренных глаз…

А за его спиной:

…маячат в клубах пыли степные всадники, на скаку пригнувшиеся к гривам своих коней. И клубится пыль, и горят грады и веси, и ширятся границы степной империи от океана до океана, и неостановим этот поток людей и коней, как неостановима лавина в горах, как неостановима волна, поднятая землетрясением, обрушивающая всю мощь свою на беззащитное побережье…

…и едут Великие посольства, и идут купцы с караванами по дорогам, пересекающим из края в край степи и леса, горы и долины, дорогам, соединяющим страны и народы, может быть и не знавшие друг о друге дотоле, и расширяется мир до пределов невероятных…

А люди идут и идут…

Люди, люди, люди…

Человек невысокого, можно даже сказать — маленького роста, серый походный мундир, исхудалое лицо какого-то болезненного желтоватого цвета, горящие глаза, длинные тёмные волосы спадают на плечи. Похоже, у человека лихорадка…

А за его спиной:

…плотный ружейный огонь не оставляет никакой возможности для того, чтобы просто поднять голову, не говоря уже о том, чтобы подняться — и идти. Два берега горной реки соединены полуразрушенным мостом. Противники по обоим его концам, а на мосту — то, что когда-то было человеческими телами… Кажется, что встать — даже не самоубийство, а что-то такое, чему нет ещё имени в человеческом языке…

…но это только кажется. Выплюнуты из пересохшего горла ругательства вперемешку со словами команды, и на одном из концов моста начинается всё ускоряющееся движение. Десятки перекошенных ртов заходятся в крике, — А-а-а-а… — слов не разобрать, ружья наперевес, ноги скользят по кровавой грязи, впереди всех, со знаменем в руках — тот самый, в сером походном мундире дивизионного генерала, оборачивается, взмахивает рукой, и снова — вперёд, вперёд, вперёд, кажется, пули его не берут, плотный залп с той стороны — всё, никто не уцелеет, бежавший рядом и чуть позади человек в мундире капитана рвётся наперерез свинцу, падает, серый мундир продолжает движение, оставшиеся на ногах солдаты с перекошенными лицами несутся следом, на том конце моста смятение…

А люди идут и идут…

Люди, люди, люди…

Ещё один — невысокий, худощавый, курчавый и темноволосый, быстрый взгляд…

А за его спиной:

…белый снег, чёрные деревья ломают руки в беззвучном вопле пасмурному небу, двое друг против друга, остальные — поодаль, стоят не вмешиваясь, как будто зрители в этом театре, имя которому — мир, выстрелы, и курчавый падает, медленно-медленно, целую вечность, и кто-то кричит, разрывая рот, но ничего поделать уже нельзя, всё — измерено, взвешено, предрешено и — свершилось…

…курчавый лежит, укрытый белым, восковые руки, сложенные на груди, держат зажжённую свечу, скорбные ряды книг на полках и — люди, люди мимо одра, множество людей, почти как на той дороге, что идёт вдоль невидимого обрыва между океаном и пустыней, и то же самое молчание — только скорбное…

А люди идут и идут…

Люди, люди, люди…

Что двигало зеленоглазым: жестокость и жажда завоеваний, как думали одни, или мечта о справедливом устройстве единого мира, ради чего невысокий, в сером мундире шёл на смерть сам и вёл за собой своих солдат и кто такой вообще этот курчавый — его не занимало. Всё это дела людские. И творятся они не здесь.

А здесь — только Башня у обрыва.

Имён он не знал. Но лица, такие лица, как у этих троих — оставались в памяти.

Сразу — и надолго.

Он не знал — кто они. Он не знал — почему так. Да и не стремился узнать.

Так было.

Значит — так должно было быть.

Не им заведено — не ему менять.

Время шло своим чередом.

Люди всё шли, и шли, и шли, и шли, и шли…

Из ниоткуда в никуда…

Друг за другом…

Шаг за шагом…

Гигантский Мировой змей, голова и хвост которого терялись в бесконечности, медленно извивался на краю обрыва…

Год за годом, десятилетие за десятилетием, век за веком всё повторялось с неизменностью раз и навсегда запрограммированного механизма: восход, подъём, осмотр, спуск, скамейка, закат, опять восход…

И без перерыва, без остановки, без отдыха — люди, идущие по дороге.

Вероятно, всё в мире имеет своё начало и свой конец, но он не помнил, когда всё это началось, и не знал, кончится ли всё это, и если да, то когда… Для него всё слилось в цепь без начала и конца, все звенья которой неотличимы одно от другого.

Он не помнил других мест. Может быть, он никогда нигде больше не был. Куда-то уйти он тоже не стремился. Его вполне устраивала эта размеренная, монотонная жизнь. А червячок, там, глубоко внутри — он так и не мог выбраться наружу, сколько не пытался…

Скучно ему не было никогда. Наверное, он просто разучился скучать, или по природе своей вовсе не умел этого.

Один раз в сутки с Башни раздавался глухой звук — бой часов. Старый день сменялся новым.

Всё было в порядке.

Солнце вставало и заходило с размеренностью маятника…

Невидимые в тумане волны погибали у подножия обрыва…

Люди двигались по дороге, делящей мир надвое, нескончаемым потоком…

Время шло своим чередом.

А он был его Хранителем…