Главные вызовы современной медицины — появление новых болезней и решение различных этических проблем, возникающих при развитии биомедицинских технологий. Немецкие фантасты Ангела и Карл-Хайнц Штайнмюллеры предлагают свой художественный взгляд на эту проблему.
1.0 — OCR, верстка, скрипты — Isais.
— Нет, то, что это защитит тебя, обещать на сто процентов не могу. Побочные действия тоже не могу исключать. Но они будут в пределах разумного. — И Хелен быстро воткнула иглу шприца в мое левое плечо.
Я наблюдал, как поршень все глубже входил в пластиковую трубку, столбик голубоватой жидкости уменьшался.
— Из-за этой нехватки времени мы смогли сделать только десять инъекций для опытов на себе. Да и это слишком поздно, минимум трое коллег инфицированы. Вирус уже подчинил себе половину Европы, только это едва ли кто-то заметил. В общем, для клинических испытаний времени нет. Пока сыворотка получит официальное разрешение, все уже закончится. Так или иначе… Скорей всего, у тебя поднимется небольшая температура… Но — другой защиты все равно нет. Разве что могу дать тебе свой амулет.
Я ощутил тепло в левом плече. Ну, да это уж чистая психосоматика…
— Но у тебя температура не поднималась? — удостоверился я.
Промокнув ваткой место укола, Хелен мрачно усмехнулась:
— Теперь я уже могу тебе сказать. На самом деле шприц был предназначен для меня.
У меня перехватило дыхание.
— А что теперь будет с тобой?
— Больше инъекций у нас нет, было и так довольно сложно тайно вынести ее из института, когда действует второй уровень биологической опасности. — В ее голосе слышались облегчение и даже гордость. А я-то думал, что все согласовано с ее шефом.
— Но как же ты? — настаивал я. — Полагаешься на амулет?
— Пока он мне всегда помогал. Он даже помог заполучить тебя.
Это была правда. Когда я впервые увидел Хелен, на длинной цепочке у нее на шее висел плоский глазковый камень с синим, голубым и белым концентрическими кругами на нем. И я, не найдя лучшей темы, заговорил с ней про этот амулет.
— Но ты на работе находишься в непосредственном контакте с опасностью! Как я могу такое допустить! — вскипел я.
— Именно. Поэтому я сказала тебе только сейчас.
Она убрала пустой шприц обратно в упаковку — отнести обратно в институт для утилизации. А я в это время думал про истории, которые она рассказывала мне о новом вирусе. И меня наполнял страх.
Страх не за себя. За Хелен.
Прошла неделя с того дня, когда Хелен — вопреки всем правилам и инструкциям — превратила меня в подопытного кролика. Я как раз возился над статьей о темной энергии и квантовой теории вакуума и уже заранее с недовольством спорил с главным редактором научного сайта, для которого предназначалась статья. Я подозревал, что Рюдигер станет критиковать: «Отличная у тебя статья! Очень милая, крепкая и информативная. Новости про мультивселенную — это очень, очень хорошо. Но ты, как всегда, забыл кое-что важное. Самое важное для наших читателей: Первопричину всего».
Рюдигер всё всегда хотел подвести к определенной интерпретации, единственно верной с его точки зрения, «потому что так хотят читатели». Теория большого взрыва как акт божественного творения, концепция квантовой пены как демонстрация божьей воли. Ему нужен Бог как властелин вероятностей, жонглирующий многими мирами и определяющий космические константы на свой вкус. Поддавшись искушению поскорее покончить со статьей, я сочинил абзац во вкусе редактора — о том, что новейшие исследования не исключают существование Бога и некоторые ученые даже полагают, что. И перечитав его еще раз — пометил этот абзац как зачеркнутый. Нет, Рюдигер, так просто тебе меня не взять!
Когда Хелен вернулась из института, было с первого взгляда заметно, что ее что-то беспокоит. Она кинула сумку в прихожей и вихрем ворвалась в квартиру, я едва смог поцеловать ее.
— Мне нужно выпить, — сказала она, направляясь в гостиную. Я сделал ее любимый милкшейк по старинному рецепту: полстакана молока, ложка меда, немного имбиря, много шотландского виски. Потом мы сидели на диване, она быстро выпила один, второй глоток, откинулась назад, закрыла глаза и начала рассказывать о пандемии.
Творилось что-то странное. Инфекция нового вида перепрыгивала с континента на континент. Она не подчинялась привычным законам распространения эпидемий и, очевидно, мгновенно передавалась. Но Всемирная организация здравоохранения вела себя очень осторожно, не допускала разглашения, требовала сохранения тайны. После позора с вирусом свиного гриппа H1N1 они не хотели поднимать ложную тревогу и проводить новую кампанию по борьбе с вирусом, о котором едва ли что-то известно, — развивая подозрения во влиянии на ВОЗ лобби «большой фармы». Информация была передана только в отдельные научные лаборатории, в том числе и Институт исследования зоонозов, в котором работала Хелен, — были основания предполагать, что это одна из зоонозных инфекций, то есть возбудитель попал на человека с животного.
— Странно, но на этот раз, кажется, очаг расположен не в Южной Азии или Центральной Африке, как обычно бывает с зоонозами. Большинство случаев проявились на Ближнем Востоке. Пока. — Она вытерла следы молока с губ, ее щеки горели. — Один особенно бдительный врач из Ливана поднял первую тревогу и сообщил через Глобальную сеть предупреждения о вспышках болезней и ответных действий Всемирной организации здравоохранения об «атипичном гриппе». При проверке уже обнаружены пять схожих локальных эпидемий, все между Сирией и Синаем.
И она сама ответила на вопрос, который уже рвался у меня с языка:
— Нет, пока очень мало смертельных исходов, которые можно однозначно связать с эпидемией, и болезнь в большинстве случаев проходит легко: просто высокая температура какое-то время. И никто не хочет сеять панику.
— Может, и правда тогда нет причин? Почему вы так паритесь по этому поводу? Ну, подумаешь, еще один насморк! Большинство людей вообще это проигнорируют. Ты же сама часто говоришь — лучше перетерпеть, чем лишний раз оглушать организм дубиной антибиотиков, рискуя в будущем невосприимчивостью к ним. И никакой паники.
— Да, если бы это был насморк. — Она глубоко вздохнула, убрала волосы со лба и рассказала об опытах: с момента, как ливанский врач обнаружил новую инфекцию, с ожесточенным упорством велись исследования. И ее институт на протяжении двух последних недель участвовал в этом, проводил эксперименты с тканевыми культурами, с мышами, свиньями, птицами.
— Должно быть, — Хелен держала пустой стакан у щеки, — речь идет об очень маленьком вирусе. Он действует так, что определенные участки ДНК метилируются. Это блокирует считывание, то есть ген отключается, — перевела она для такого дилетанта, как я.
— Он блокирует такие старые отрезки, которые у нас общие с хлебопекарными дрожжами?
Я просчитался. Хелен даже не заметила, что я хотел пошутить. Тихо и взволнованно она объяснила, что он заражал только эволюционно очень молодые отрезки, такие, которые обнаруживаются только у приматов и о чьем предназначении ничего не известно. Еще пару лет назад исследователи генома считали их «мусорной ДНК», бесполезным генетическим мусором.
— То есть это генетическая уборка мусора. Тогда всеобщая эпидемия даже будет полезна! — и я, дилетант, даже отважился выдвинуть предположение, что на молекулярном уровне между человеком и животным все время что-то курсирует — то, что неизвестно ни в ее институте, ни в намного более знаменитом институте Роберта Коха. Она наказала меня взглядом, который, наверное, использовала, когда один из ее практикантов ронял пробу, из-за чего приходилось эвакуировать лабораторию.
— Возбудители внедряются намного глубже и изощреннее по сравнению с другими вирусами. Нет, они не разрушают клетки. Из-за того что они такие маленькие, они даже преодолевают гематоэнцефалический барьер. Это доказали японцы.
— Но, по всей вероятности, раз не бьют тревогу — от него еще никто не сошел с ума? Не получил расстройства зрения, рассудка или моторики?
— Нет. Но группа исследователей в Министерстве здравоохранения Японии выявила изменения в нейронных структурах. Мы не знаем, как ведут себя изменения в долгосрочной перспективе. Это первый раз, когда мы обнаруживаем возбудитель, который так глубоко проникает в мозг. Возможно, он поразит всех. И мы не знаем, какой вред это может нанести со временем. Представь, если он вызовет болезнь Альцгеймера. Весь мир, больной Альцгеймером!
Болезнь Альцгеймера была для Хелен больной темой. Два раза в неделю она ездила к своей матери, которая еще несколько лет назад была разумной и энергичной пожилой дамой. А сейчас в удачные дни она все еще узнавала свою дочь, но через несколько минут уже забывала, что ее вообще кто-то навещал. Однажды я спросил у Хелен, почему она все еще ездит к ней. И получил заслуженно резкий ответ: «Это ведь моя мать».
— И у нас нет от этого защиты. Никакой. — голос ее почти не слушался. — Никакого лечения. По крайней мере, не на сегодняшнем уровне развития нейрогенетики. Мы работаем над этим, но это гонка со временем.
Она была измождена, запутана, немного пьяна и готова расплакаться. Я прижал ее к себе, погладил по коротким каштановым волосам, стараясь ее успокоить. Она напридумывала себе всего.
— Аркадий, — вдруг она встрепенулась, — ты должен мне обещать, никому ни слова. Тем более твоим друзьям-блогерам.
Позже я снова сел за работу. Будучи журналистом, научным блогером и автором подкастов, я хоть и не обладал особенно высоким и стабильным доходом, но, во многом благодаря статьям для Рюдигера, как-то выплывал. Хотя без заработка Хелен оплачивать квартиру было бы трудновато.
Без особого энтузиазма продолжил возиться со своей статьей. В общем, она была закончена, но я никак не мог решиться и отправить ее в одном или в другом варианте. И еще этот вирус витал по миру. Тем ли я занят сейчас?
Я зашел на сайт ВОЗ. Там была куча информации о свином гриппе, о птичьем гриппе, о ВИЧ и всех остальных инфекционных болезнях, с которыми человечеству еще приходится бороться и в XXI веке. В разделе новостей о вспышках болезней было много о геморрагической лихорадке, отравлениях тяжелыми металлами и лихорадке Рифт-Валли, — все они преимущественно в Африке. Однако, как я и предполагал, ни слова о новой пандемии. Я пробовал гуглить что-то близкое и в конце концов оказался на страницах сторонников теории заговоров и других «потусторонщиков». Там, как и много лет назад, можно было прочитать, что СПИД появился в американских лабораториях по разработке биологического оружия и что большинство новых инфекционных болезней имеют космическое происхождение, скинуты на нас вместе с метеоритной пылью. Никакой зацепки. Ничего про врача в Ливане. Ничего про новые гадкие секреты ВОЗ, про принужденных молчать медиков, ничего про странные тайные усилия исследователей в последнее время. Зато меня захлестнул ежедневный бред о немецком филиале Аль-Каиды и движении «За Европу», праворадикальной сети для защиты Запада. Последнее появилось в результатах поиска, потому что проевропейские активисты цитировали ливанского врача, который нес чушь о якобы незаурядной «репродуктивной способности евреев».
Ни слова в новостных сводках. Ни слова у блогеров. Ни слова в Фейсбуке. Ни слова в Твиттере. И это меня действительно насторожило.
Тут я вспомнил про Гэвина. Он был уже довольно именитым научным журналистом, который достаточно бойко и популярно писал о био- и нейронауках. Я с ним никогда не встречался, но видел в нем родственную душу, потому что и ему время от времени приходилось спорить с Рюдигером. Однажды Рюдигер даже забраковал его статью. В ней Гэвин приводил новые результаты исследований мозга, среди них то, что — с точки зрения его любимого корифея профессора Пфайфера — у веры в высшие силы есть в мозге конкретное место, мило названное «зона Бога» или же «божественный локус». Даже смягчение «Бога» на «высшее существо» не умилостивило Рюдигера.
А до того Рюдигер участвовал в кампании против включения астрономии в школьную программу: «Они там преподают только атеизм». Во главе с мракобесами и фундаменталистами.
Что могло бы быть проще, чем расспросить Гэвина? Мне оставалось только самому быть бдительным и не разболтать то, что я знал, — как бы ни хотелось мне это с ним обсудить. Так что я использовал в качестве предлога Рюдигера, созвонился с Гэвином по скайпу и немного поныл по поводу моей статьи. И, конечно, тут же получил поддержку Гэвина, ответившего сдержанной бранной тирадой в адрес Рюдигера. Он рассказал про последнее требование редактора: в статье о ранней истории эволюционной теории Дарвина отдать чуть больше справедливости его американскому другу Эйсе Грею. Ботаник Грей утверждал, что ни селекция, ни слепой случай не могут влиять на высшее развитие, если его вариации изначально не заложены в Исходном Проекте. Это было выражено настолько в стиле XIX века, что пришлось переспросить: что, и сейчас нужно использовать тот уровень аргументации и научных знаний? Какая внешняя высшая инстанция задает направление эволюции, уже можно было не спрашивать. Дарвин, по словам Гэвина, пришел бы в ужас. А он сам собирается опубликовать на своей странице это «редакторское мнение»!
Это мне помогло найти повод для того, чтобы перевести разговор на тему коэволюции человека и микроба. Если дальнейшее развития человека разумного также будет протекать под влиянием инфекционных болезней, не таится ли за эпидемиями внешняя задающая направление инстанция Эйсы Грея?
Гэвин всхлипнул и захихикал как школьница:
— Ты делаешь из Бога вирус!
Никакие новости про пандемию до него, похоже, пока не дошли. Или он, так же как и я, держал рот на замке.
На следующий день после укола поднялась «небольшая температура», о которой предупреждала Хелен. Конечно, 37,8 градусов — это объективно не так много, но я сидел со стучащей, пылающей головой и страшился за свою жизнь. Может быть, институт Хелен ошибся? Я был подопытным кроликом: как идут дела у других кроликов, коллег Хелен? Несколько лет назад во время одного клинического испытания в Англии жалкие участники эксперимента чуть не сдохли, у них опухли головы, и никакое средство не помогало. Я лежал на диване, пил литрами тоник (хотя бы ради хинина) и включил телевизор. Но новости и постоянно идущие по кругу ток-шоу только усиливали пекло за моим лбом. Хелен приносила мне мокрые полотенца и холодный лечебный чай, который был по-настоящему горьким. Как и полагается лекарству.
На ней была медицинская маска и почти прозрачные резиновые перчатки, которые придавали ее рукам шелковистый блеск. Разве ей не надо было в институт? Или раскрылось, что она впрыснула шприц мне, и ее выгнали? Но она отмахнулась, и я увидел, что, наклоняясь ко мне, она пыталась сохранить самообладание.
— Мне так жаль, — прошептала она. — Я была эгоистичной и глупой, мне нельзя было полагаться на результаты опытов с шимпанзе. У моего коллеги Хеффнера высокая температура, за сорок. На Туркура наше средство, похоже, вообще не подействовало. Шеф назвал опыты на себе провалом. Болезнь свирепствует, в том числе и в институте. Мне надо оставаться дома и наблюдать за тобой, а решение о дисциплинарных мерах он примет, когда «нынешняя ситуация закончится».
Она взяла у меня немного крови и поехала в институт вопреки указанию, чтобы исследовать пробу. По-другому невозможно. И если шеф хочет ее уволить, то пусть увольняет!
— Если температура поднимется выше тридцати девяти или заметишь что-то необычное, позвонишь мне на мобильный.
Я лежал и награждал шефа Хелен всевозможными красочными эпитетами, которые она по своей природной сдержанности не употребила. Затем я снова спорил с Рюдигером и в конце концов задался вопросом, имеет ли вообще смысл писать о квантовой пене и черных дырах на краю галактики, когда мир вокруг горит? Террористы взорвали поезда метро; мнимые борцы за свободу нанимали в солдаты детей; в центральной Азии этнические группы, чьи названия я даже не знал, вцепились друг другу в горло; в США, чтобы защитить нерожденную жизнь, убили сторонников абортов — а я писал о квантовой пене и черных дырах! А теперь к этому еще добавилась и пандемия, о которой умалчивают ВОЗ и все национальные инстанции и от которой нет никакой защиты. Разве что нелегальная неиспытанная инъекция, которая производит в голове горящие мельничные колеса, то катающиеся по кругу, а то врезающиеся в череп слева или справа. При 37,9 градусах я задумался о теории заговора и поймал себя на антисемитских мыслях: Ближний Восток, от Сирии до Синая — что, если за этим стоит израильская лаборатория по разработке биологического оружия? Конечно, израильтяне этого даже не стали бы отрицать. Они хотели превратить мозги палестинцев в месиво? Но сначала им надо было обезопасить себя. И все это сохранить в строжайшем секрете. Или поделиться тайной только с американцами. Нет, об этом Хелен мне обязательно бы рассказала.
Еще немного, и я бы даже не заметил, что у Хелен жар.
— Твой шеф заразился, наконец? — спросил я, когда через два часа, измученная и обессилевшая, она зашла домой. Она потянулась за моей бутылкой тоника, попила, причмокивая; она не подумала о защитной маске, когда садилась ко мне на диван.
— Хорошая новость — в твоей крови мы не смогли ничего обнаружить.
— А плохая?
— Вирус добрался до всех коллег. До всех непривитых. Несмотря на все меры безопасности, несмотря на третий уровень биологической опасности. Если бы мы на пару дней раньше. — на мгновение она остановилась. — Сейчас возбудитель достиг уже Латинской Америки. Сообщений о заражении хоть отбавляй. Первые летальные исходы, которые можно однозначно установить. Сингапур объявил угрозу в связи с птичьим гриппом. Так люди будут хотя бы носить защитные маски от заражения воздушно-капельным путем. Инкубационный период у него невероятно короткий.
Рука, которую она положила мне на лоб, была холодна как лед. У нее были круги под глазами, и она пахла не так, как обычно. Или я это придумываю? Конечно, она переутомлена. О чем говорила и манера выражаться отрывисто. И тут наконец меня как молнией ударило: под «всеми непривитыми коллегами» подразумевалась и она тоже!
Уже несколько дней она принимала жаропонижающее. В ней был не только возбудитель, она была еще и до предела измождена, так что организм мало чем мог сопротивляться вирусу.
Я выпрямился, дотронулся до ее плеча, спросил, как она себя чувствует.
— Там что-то происходит. Надеюсь только, что здесь останется что-то от меня. — Она держала руку на голове. — Его видно на фМРТ! Ты понимаешь, что это значит?
Я встал, засунул ноги в тапочки и резко остановил раскаленное мельничное колесо. Мне еще было жарко, жарко по всему телу, как от солнечных ожогов, но я больше не был вялым. Хелен нужна моя помощь! Так хватит симулировать. У тебя ничего нет, она тебя спасла, но вместо тебя этот коварный вирус овладел ею! Если на фМРТ — функциональной магнитно-резонансной томографии — можно что-то распознать, значит, вероятно, поражены ареалы размером как минимум с миллиметр, а это миллионы и миллионы нейронов. Я буду за ней ухаживать, клялся я себе, если надо, всю жизнь — и тогда жертва будет оправдана.
— Почти нет летальных исходов, — утешал я ее (и себя), — пока, ты сказала, здесь в Европе почти все выжили. Не давай панике завладеть тобой. Это безобидно, это абсолютно безобидный вирус. Даже нет насморка. Мы всего лишь боимся неизвестного. Скоро ты его победишь! Давай, ложись.
Я расстелил кровать, помог ей раздеться. Температура у нее была уже 38,7. Она, как всегда, меня обошла. И пока я убирал градусник, я подумал о болезни Кройтцфельда-Якоба — коровьем бешенстве, а не Альцгеймере и Паркинсоне, в мою голову дилетанта в медицине больше ничего не пришло. В тот раз при-он, перепрыгнувший с животного на человека и разрушавший структуры мозга, вызвал невероятную панику. Но благодаря миллионам забитых коров и овец эпидемию удалось взять под контроль.
Я сидел на ее кровати и вливал в Хелен горький лечебный чай. Она воображала, что чувствует, как возбудитель постепенно распространялся в ее мозге, изменял ДНК в клетках, как распадались синаптические связи, определенные нейроны начинали расти, объединялись по-новому. Я прошу рассказывать ее детские стихи. «Крыса Алиса в зеленой жилетке прятала дома цветные конфетки». «Вчера я встретила слона, сегодня крокодила, а к вечеру жираф зайдет».
— Все в порядке, видишь, ты их помнишь. Это всего лишь лихорадка. Спи, любимая.
Постепенно ее дыхание успокоилось. Я не знал, как ей помочь, просто был рядом и смотрел за ней.
Левой рукой она сжимала глазковый камень, амулет, который привезла из Турции, когда была еще школьницей. Она носила его даже под защитным комбинезоном в институте. Как часто я дразнил ее за это! Да, это суеверие, защищалась она, но оно ведь и не навредит, да? Даже когда мы занимались любовью, амулет был на ней, глядя на меня своим глазом. Иногда моя маленькая осторожная ученая бывала совсем иррациональной.
Вдруг она продекламировала сквозь сон:
Мой страх за нее рос. Безобидная инфекция почти без смертельных случаев. «Господи, сохрани ее для меня!» — Мне пришлось признаться себе, что я был рациональным стопятидесятипроцентным атеистом. Когда Хелен врезалась в дерево на своем «ситроене», я даже обратился к Богу, в которого не верил, «напрямую»: «Я убежден, что тебя не существует. Но если вдруг я ошибаюсь, пожалуйста, помоги ей. Нет, я не стану жертвовать тебе свечи, я ведь в тебя не верю. Но если я ошибаюсь и ты действительно существуешь, не должен ли ты быть великодушным и внимать старым атеистам? Итак: сделай, что можешь, пусть она будет жива и здорова».
От этого мне полегчало. И Хелен в той катастрофе осталась в целости и сохранности. Однако с того момента я казался себя немного шизофреником. И теперь я умолял снова: «Помоги Хелен победить эту болезнь!» До остального человечества мне, в общем, не было дела.
В конце концов пандемия добралась до СМИ. Первые сообщения о ней попали в сводки сквозь привычные споры о директивах ЕС, отложенные выборы в парламенты земель и вечный вопрос, что делать с углекислым газом, — скорее, из-за их политической составляющей. Новая лихорадка на Ближнем Востоке. Израильские врачи работают рука об руку с врачами ХАМАСа, чтобы сдержать упорную эпидемию. Это было расценено как позитивный политический знак. «Путь к миру через общую болезнь», как это с надеждой определил комментатор.
Затем «летняя лихорадка», как ее назвали, вспыхнула во Франции и, словно гигантский пожар, прошлась по территории ЕС. К этому добавлялись сообщения из России, из Южной Америки, Индии. Министр здравоохранения произносила в интервью по телевидению успокоительные слова, их потом даже выпустили в качестве подкаста: «Не беспокойтесь, это безобидная инфекция, которая скоро пройдет», — и в Ютубе было видно, как со лба она вытирает лихорадочный пот. Директор Института Роберта Коха предостерегал от самолечения. «Риски слишком высоки. В США от одного средства, выдаваемого за лекарство от вируса, погибли многие десятки человек. В общем, остерегайтесь заказа лекарств через интернет!»
Хелен боролась с инфекцией. Еще с температурой она потребовала свой милкшейк, и когда я его принес, процитировала: «Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве! Раз я это помню, мой мозг еще цел».
Между тем Рюдигер потребовал статью. До сих пор я обладал репутацией надежного человека в его глазах, сказал он. Преодолев внутреннее сопротивление, я решился отправить ему текст со всеми «отвечающими желанию читателей» дополнениями. Нельзя сказать, что я был полностью поглощен темой. Если они уволят Хелен, каждый цент будет важен. И, кроме того: что еще двигало мной, если не моя обыкновенная несговорчивость? В мире, находящемся на верной дороге к нейрохаосу, она теряла всякое значение.
Первого июля правда пробила себе дорогу. Специальные выпуски на всех каналах: «ВОЗ объявляет угрозу всеобщей эпидемии», «Нейровирус — сильнейшая угроза». Каналы не скупились на картинки: они показывали увеличенный человеческий мозг, сначала было видно неровную кору головного мозга, затем сплетения нейронов, внизу — ядро клетки, спирали ДНК закручивались, и серые молекулярные облака пристыковывались, потом картинка снова отдалялась, нейроны болезненно выбрасывали новые руки, и все заканчивалось на обычном изображении коры головного мозга. Следом показывали интервью с учеными, с половиной из них Хелен была знакома, они все признавались в своем неведении: «Это что-то совершенно новое. Мы работаем над этим.», «Нет, синтетическая биология развита еще не настолько хорошо, чтобы производить нейровирусы. Пожалуйста, без обвинений. Вы же видите, я сам заражен».
Я пошел в супермаркет, чтобы купить тоник, апельсиновый сок и что-то поесть. Как минимум половина полок с напитками опустела. На кассе мужчина жаловался, что перед ним покупательница взяла три защитные маски, а ему ничего не осталось. «Надо ведь установить какую-то норму». Со стенда с газетами и журналами на меня кричали заголовки бульварных газет: «Вирус, который захватит твой мозг», «Нейрошокер». Газета «Бильд» поймала самую суть: «Мы все чокнемся?»
Бредя домой, я представлял себе, что я останусь единственным разумным человеком, в то время как все остальное человечество «чокнется». В каком-нибудь научно-фантастическом триллере лучшим решением в подобной ситуации было уехать из города — в США наверняка сбежать в Скалистые горы, как тогда, на пороге двухтысячного, когда все боялись компьютерного сбоя. Надо оградиться и хорошо вооружиться, я должен был бы найти тех немногих из института Хелен, которые тоже обладали иммунитетом. Но я — не голливудский герой, и решил остаться с Хелен независимо от того, насколько «чокнутой» она станет.
Но уже через несколько дней Хелен снова встала на ноги. Хоть у нее и была немного повышенная температура, она чувствовала себя снова способной работать. Она решительно позвонила шефу, который уже снова был на посту. Может ли она еще рассматривать себя принадлежащей к институту? Если да, она может тотчас возобновить работу.
Шеф посоветовал ей немного поберечь себя. Временная возможность для сдерживания закончилась, теперь требовалась осторожная, основательная исследовательская работа. «Мы прошли через лихорадку, — добавил он загадочно, — забудем прошлое». Хелен не могла поверить, что ее прегрешения были забыты вот так по-философски и без последствий. «У бедняги, похоже, что-то повредилось», — резюмировала она с облегчением.
Посреди вирусного штурма, бушующего в мире, мы внезапно ощутили покой. Мы занимались цветами на балконе, которые уже давно страдали из-за нашей нерадивости, мыли подоконники, убрались в большом старом кухонном шкафу.
Хелен подстригла себе волосы, хотя луна совсем еще не убывала. Эту причуду, подстраиваться под лунную фазу, она переняла от своей мамы откуда-то из Верхней Баварии. Естественно, она не верила в какие-то прямые влияния луны, но этому ничто ведь и не противоречило. А тут вот внезапно.
На удивление, она оказалась готова выбросить треснутые чашки, «ценные как память», среди них одна с трещиной, доставшаяся ей от старшей тети. Мы даже разобрали стопки книг в спальне.
— Что нам действительно нужно?
— Все, что запылилось, можно выбрасывать, — сказала она.
В гостиной, почти не переставая, работал телевизор. Временами у меня создавалось впечатление, что стиль ток-шоу изменился. Почти ни один аргумент больше не звучал так уверенно. Вместо этого говорилось: «Я предполагаю», «если мы предположим», «статистику можно толковать по-разному», «о воздействии инфекции в долгой перспективе нет никаких данных». Я приписал это всеобщей неуверенности после эпидемии.
Рюдигер послал мне статью обратно, как обычно с комментариями. «Для чего это безосновательное предположение про Первопричину и определителя констант? Подобные умозаключения ведь ничем нельзя доказать». Я был ошеломлен. Это было почти как ответ, который однажды математик и астроном Лаплас дал Наполеону. Наполеон спросил, почему Лаплас в своих книгах о небесной механике ни разу не упомянул творца. «Эта гипотеза мне была не нужна», — ответил ученый.
Вполне возможно, что «чокнутость» для всех означает разное — и Рюдигер был теперь «чокнутым» как-то особенно и даже знать уже не хотел, чего он тогда от меня требовал.
Я связался с Гэвином по скайпу и сообщил о перемене взглядов Рюдигера.
— Ты не думаешь, что это последствия нейровируса?
— Сначала это требуется доказать, — сказал Гэвин скептически. И затем выдал: его мать, с которой он все еще живет, фанатичная христианка, с момента начала лихорадки больше не молится. Я почти потерял дар речи.
— Может быть, вирус деактивировал ответственный за религию центр в мозге?
Гэвин оставался скептичен.
— «Божественный локус» — это всего лишь причуда Пфайфера. Только вчера в одном интервью ему пришлось признать, что он не смог обнаружить, развивается ли так называемый нейровирус именно там и изменяет ли что-то только в одном этом месте. Так что давай основываться на фактах!
— Но фактом было то, что в наших мозгах — за исключением моего! — что-то происходило. Может быть, — размышлял я, — мы сейчас переживаем подобие Всемирного потопа на нейроуровне? Если бы я в НЕГО верил, я бы мог сказать: ОН понял, что люди без веры могли бы жить лучше. Это ведь всего лишь божественное тщеславие, чтобы тебе молились. ОН теперь исправил ошибку, которую ОН сам и допустил, когда ОН — путем эволюции или как-либо еще — нас создавал.
— Мой драгоценный Аркадий, — писал Гэвин в ответ, — тебе не надо было становиться «чокнутым». Ты всегда им был.
На следующий день мы гуляли по нашему району с Хелен, которая еще была слаба и держалась за мой локоть. Люди выглядели так же, как месяц или год назад. Они ели на улице сосиски, оставляя пятна на своей одежде, они катили коляски через толпу, ехали на велосипеде через перекресток, покупали мороженое или опаздывали на поезд. Было хорошо увидеть так много свободной от паники нормальности.
Перед церковью, красивым красным кирпичным зданием, мы остановились. Я взошел вверх на три ступеньки к двери, открыл ее. Внутри была приятная темень. Наши шаги слабо отдавались от крыши с ее неоготическими гранями. Что я здесь искал? Хотел увидеть, живет ли ОН, которого не существует, все еще в своем доме?
— Здесь приятная прохлада, — сказал я, как бы извиняясь.
— Что ты ожидал увидеть? — веселилась Хелен. — Тезисы на двери? Призыв «Кто поможет нам реорганизоваться в районный культурный центр», написанный священником общины? Ничего не изменится.
Мы вышли, и пока брели по улице, я пытался представить себе мир без веры в высшее существо: никакого религиозного фанатизма, никаких молодых мужчин, горящих желанием взорвать себя и стать мучениками, — но в толпу они все равно скорее всего отправили бы со взрывчаткой на поясе своих сестер. Евангелические проповедники останутся без аудитории — или все станут слушать только веселые места, что давно уже стало распространенным. Политики, вступая в должность, больше не будут произносить слова присяги «да поможет мне Бог» — от них этого уже никто не будет ждать.
Вполне возможно, скепсис проник намного глубже, охватив и повседневные суеверия. Тогда люди откажутся от гороскопа, но перестанут ли они верить предвыборным обещаниям? Иммунитет против экстремизма и завышенных ожиданий от лотереи не лишит ли людей беспочвенных надежд, если они очень больны?
Я подумал о матери Хелен.
— Хелен, не надо было тебе сегодня навестить мать?
— Надо было бы. — кивнула она. — Но все равно, едва я ухожу, как она уже забыла, что я была там.
— Но это, как ты всегда говоришь, твоя мать.
Она только пожала плечами.
Этой ночью мы первый раз оказались в постели с момента начала эпидемии. Так возбужден я не был давно. Но что-то меня смущало.
— Где твой амулет?
— А, та старая вещица. Я ее выбросила, такую тяжесть таскать. Ну, давай.
Она соблазняюще улыбнулась мне, но мое возбуждение внезапно прошло. ОН, которого не существует, сохранил ее для меня. Но это больше не была моя Хелен-с-амулетом.