Это книга об активной творческой роли рабочего класса, по-хозяйски заинтересованного в завтрашнем дне своей родины; конфликт между директором текстильного комбината коммунистом Власовым и начальником главка Толстяковым положен в основу сюжета первой книги романа.
Славному отряду рабочего класса Советского Союза — текстильщикам посвящается эта книга
Второй день на даче Толстяковых в Софрино шли приготовления ко дню рождения Милочки. Ей исполнялось двадцать два года. Празднество устраивали в субботу, чтобы можно было повеселиться и потанцевать вволю.
Мать Милочки, Лариса Михайловна, сумела настоять на том, чтобы муж предоставил в ее распоряжение легковую машину. «Хотя бы на эти два дня», — с видом мученицы сказала она, подчеркивая тем самым и скромность своих притязаний, и обычную незаинтересованность мужа в домашних делах. И вот шофер Ваня, загорелый молодой человек, весельчак и балагур, уже не раз курсировал между Москвой и дачей, исполняя многочисленные поручения хозяйки.
— Не забудьте, пожалуйста, купить хрену и две банки майонеза, — наставляла Лариса Михайловна, отправляя его рано утром в субботу в очередной рейс. — Подождите. Больше ничего не надо? — Она сжала пальцами виски. — Просто голова разламывается!
— Вроде больше ничего… А впрочем, пока обернусь, вы, может, и еще чего надумаете, — с усмешкой ответил Ваня и добавил: — Что ж, для стального коня семьдесят километров не крюк, съездим еще раз!
Любаша, пожилая, рыхлая, добродушно-ворчливая домработница, шлепая босыми ногами по крашеному полу, принялась за генеральную уборку. На кухне жарились пироги. Чуть не каждую минуту с криком: «Ой, батюшки, не сгорели бы!» — она бежала взглянуть на них.
В одиннадцатом часу в столовую спустилась заспанная Милочка, в длинном шелковом халате, в мягких домашних туфельках на босу ногу. Сегодня она не поехала в институт.
— Милая моя соня! Разве можно так долго спать в такой день? — с ласковой укоризной сказала Лариса Михайловна, целуя дочь.
— До рассвета читала. Этот «Лунный камень»… не оторвешься.
— Ну, умывайся скорее и давай завтракать. Я с утра на ногах и еще ничего не ела.
Милочка распахнула дверь на террасу.
— Холодно, сыро! — Она зябко поежилась, прикрыла дверь и повернулась к матери. — А Леня где?
— Поехал в институт.
— Противный! Ведь обещал сегодня быть дома…
— У него комсомольское собрание.
— Подумаешь, собрание!
Во время завтрака, задумчиво глядя на мокрые листья сирени за слегка запотевшим окном, Милочка обсуждала предстоящую вечеринку.
— Надеюсь, будет весело. Ленка замечательно поет цыганские романсы, шикарно танцует. Саша принесет аккордеон. Надо, чтобы Вадим почитал свои стихи. По-моему, у него проблески гениальности.
Хорошо, правда?
— Ешь, Милочка! Остынет. И потом — у меня еще столько дел!
— Ну, и Борис, конечно, придет. И непременно — Сережа. Вот кто никогда не забывает о дне моего рождения!
— Не понимаю твоей нетребовательности: зачем тебе этот Сережа? — Лариса Михайловна досадливо поморщилась.
— Что значит зачем? Сережа очень хороший парень!
— Ничего особенного в нем не нахожу, самый обыкновенный рабочий, хотя и называется помощником мастера. Дружба — это и общность духовных интересов, и сходство характеров. А что у тебя с ним общего? Разве ты не понимаешь, что, следуя своей детской привязанности, ты только поддерживаешь в парне надежды, которым никогда не суждено сбыться, ставишь его в неловкое положение перед нашими друзьями? Мало ли с кем случается дружить в школе… Ты же не маленькая, пора смотреть на жизнь серьезнее. Хоть его пожалей. Ну что он рядом с тем же Борисом? Борис — культурный человек, у него и манеры и тон воспитанного юноши… Или — Николай Николаевич: инженер, образованный, остроумный, кончает аспирантуру, человек с будущим…
— Мамочка, милая, сколько страсти, какой проникновенный монолог! Только ты опоздала со своими рассуждениями минимум на полстолетия, так что не трать пыл понапрасну!
— Жизнь остается жизнью, и каждому хочется устроить ее как можно лучше.
— Вечно одно и то же: мудрость отцов и неразумие детей!
— Хорошо, хорошо, не сердись, не буду! — Лариса Михайловна горестно вздохнула. — Когда-нибудь вспомнишь мои слова и поймешь, как я была права.
Желая прекратить этот неприятный ей и за последнее время часто повторявшийся разговор, Милочка демонстративно раскрыла книгу, которую принесла с собой, и, отодвинув недопитый кофе, стала читать.
Мать, обиженно поджав губы, взглянула на дочь.
— Хоть бы толком сказала, кого ты пригласила. Должна же я знать, на сколько человек накрывать стол!
Милочка подняла голову от книги и, загибая длинные, тонкие пальцы, принялась считать вслух:
— Вадим, Лена, Борис, Саша, Лиза, Сережа… В общем, моих друзей наберется человек десять…
— Да нас четверо — четырнадцать, — продолжала счет Лариса Михайловна. — Инженер Никитин с сестрой — шестнадцать. Ну, и, конечно, Юлий Борисович… Вот по-настоящему воспитанный человек! Такие, как он, в наше время редкость! Накроем стол на двадцать персон, — хватит?
— По-моему, вполне, — согласилась Милочка.
Накинув на плечи пальто и взяв у Любаши ножницы, она вышла в сад — нарезать цветов для стола.
Хорошо спланированный и отлично обработанный участок вокруг двухэтажной дачи с застекленной террасой и балконом имел форму правильного квадрата. И чего только не было на этом участке! Клен, старые липы, березы, голубые елки, в тени которых летом развешивали гамаки. Дикий виноград, оплетавший террасу, уже заметно покрасневший, поднимался до самой крыши. Десятка полтора раскидистых яблонь хотя и требовали от сторожа немалой заботы, но плодоносили почему-то плохо. Вдоль забора тянулись кусты малины, крыжовника, смородины. Грядки клубники начинались у небольшого огорода за летней кухней. Особой гордостью хозяина дачи, Василия Петровича Толстякова, были цветы. Их было множество — и под окнами, и на клумбах возле террасы, и по обеим сторонам посыпанной красным песком дорожки, ведущей к калитке. Но сейчас одни только георгины и астры на большой клумбе перед домом радовали глаз яркостью красок, и Милочка направилась к ним…
К шести часам вечера все было готово к встрече гостей. Комнаты прибраны по-праздничному, полы натерты до блеска. В саксонских вазах, стоявших на маленьких полированных столиках по углам столовой, красовались георгины самых причудливых расцветок. Большой стол, покрытый белоснежной скатертью, ломился под тяжестью вин и снеди. На длинных блюдах заливная рыба, на других — разнообразные закуски: икра, шпроты, крабы, сардины, маринованные белые грибы, ветчина, всевозможные колбасы, сыр на фарфоровых дощечках — словом, всего было вдоволь. Водка, настоянная на вишне и на апельсиновых корках, разлита была в пузатые хрустальные графинчики, отделанные серебром. Коньяк и дорогие десертные вина стояли в бутылках, что, по мнению хозяйки дома, должно было еще раз подчеркнуть ее утонченный вкус и знание «света».
Лариса Михайловна питала особую слабость к дорогому, старинному фарфору и хрусталю. Она не в силах была пройти мимо комиссионного магазина и не заглянуть в него. Часами могла она простаивать возле прилавка, выбирая копенгагенскую тарелку. В буфете и горках хранились коллекции фарфора, хрусталя, отряды причудливых безделушек выстроились на пианино, стены комнат были увешаны тарелочками.
Сегодня Ларисе Михайловне представился удобный случай продемонстрировать дорогие ее сердцу сокровища, и она, десятки раз передвигая бокалы, графинчики, переставляя блюда с закусками, долго хлопотала у стола. Наконец, подобно художнику, сделавшему последний взмах кистью и взирающему на свое законченное творение, она в последний раз окинула стол критическим взглядом. Найдя, что все великолепно, поднялась к себе переодеться: на это тоже требовалось немало времени.
День выдался серый, скучный. Непрерывно моросил мелкий дождь. Милочка сидела в столовой с открытой книгой на коленях. Охваченная неясным, тревожным и одновременно удивительно приятным чувством ожидания чего-то радостного, она бездумно смотрела на калитку и с нетерпением ждала запаздывавших гостей. Она была уже одета, причесана — готова к их приему. Узкое, модное платье с разрезами по бокам плотно облегало ее гибкую фигурку. Бледно-розовая тонкая шерсть красиво оттеняла матовую белизну кожи, золотистые волосы светящимся ореолом окружали продолговатое нежное лицо с чуть вздернутым носиком. Лакированные туфли без каблуков изготовлены были по особому заказу. Тоненькие, как паутинка, чулки с черной пяткой, еще только входившие в моду, плотно обтягивали ее стройные ноги.
Скрипнула калитка, и на садовой дорожке показалась плотная, коренастая фигура Леонида в синем плаще. Он шел, широко шагая, размахивая чемоданчиком.
Скинув плащ и тщательно вытерев ноги, Леонид подошел к сестре.
— Драгоценная сестрица, — начал он торжественно — шутливым тоном, — в столь знаменательный день, каким, несомненно, является сегодняшний, прошу в знак моей беспредельной любви принять сей скромный дар и снизойти до понимания того немаловажного факта, что стипендию я получу только двадцать третьего числа! — Он достал из чемодана книгу и протянул ее сестре.
— Спасибо. — Милочка, улыбаясь, взглянула на заголовок: «Станиславский. Моя жизнь в искусстве», отложила книгу в сторону.
— Как?! Ни капли восторга? Да знаешь ли ты, что за этим сокровищем мне пришлось тащиться на Кузнецкий мост и вырвать его, что называется, с боем в Лавке писателей!
— По-видимому, твоя самоотверженность так велика, что такой ничтожный человек, как я, не сумеет оценить ее по достоинству, — съязвила Милочка. Внимательно осмотрев поношенный костюм брата и съехавший набок галстук, она недовольно сказала: — Ты бы переоделся, скоро гости приедут!
— Понимаю: кавалеры во фраках, дамы в вечерних туалетах… Как ты думаешь, что мне больше к лицу — фрак или смокинг?
— Хватит дурачиться! Иди переодевайся, да не забудь сменить рубашку.
— Слушаю и повинуюсь! — Щелкнув каблуками, Леонид по-военному зашагал к двери. Тут взгляд его упал на стол. — Ух ты! Здесь действительно пахнет пиршеством! Сколько вкусной еды, а я хожу голодный… Где мама?
— Наверху, переодевается.
— Ясно!.. Мам, а мам, нельзя ли чего-нибудь поесть? — крикнул Леонид, подойдя к лестнице, ведущей из столовой на второй этаж.
— Какой ты нетерпеливый, Леня! — послышался недовольный голос Ларисы Михайловны. — Пойди в кухню, попроси Любашу накормить тебя. Смотри не наедайся, скоро сядем за стол.
— На кухню так на кухню. Мы народ не гордый, было бы что поесть.
Гости съезжались.
Послышался шум мотора, и к садовой калитке подкатила новенькая машина. Из нее вышли трое юношей и девушка.
Один из гостей, высокий молодой человек, толкнул ногой калитку и первым вошел в сад. Это был Борис, сын заместителя министра, непосредственного начальника Василия Петровича Толстякова. Он вразвалку дошел до большой клумбы, остановился, поправил шелковый шарф, выглядывавший из-под воротника широкого драпового пальто, сдвинул назад велюровую шляпу и огляделся по сторонам.
— Милочка, можно тебя на минутку?
— Наконец-то! — Милочка вышла на террасу. — Что же вы стоите? Заходите в дом.
— Нам нужно выяснить один вопрос. — Борис подошел к террасе. — Как ты думаешь, Василий Петрович подкинет нас обратно в город или сказать шоферу, чтобы он приехал за нами?
— Ну, конечно, Ваня отвезет вас, — ответила Милочка.
Борис махнул рукой шоферу.
За ним шел Вадим, однокурсник Бориса и его близкий друг. Он держал под руку худенькую, бледную девушку — подругу Милочки Лену. Последним, согнувшись под тяжестью большого аккордеона в футляре, неуклюже шагал Саша. Правой рукой он оттягивал ремень, врезавшийся ему в плечо, в левой держал большой букет.
Поднявшись на террасу, толстенький Саша скинул с плеча ношу. Вытянувшись во весь свой маленький рост, он протянул букет Милочке.
— Поздравляю… вернее, поздравляем, — поправился Саша. — Расти, Милочка, большая, на радость родителям и не забывай своих друзей, — сказал он. Голос у него был тоненький, немного писклявый.
— Спасибо… — Милочка взяла цветы и поднесла их к лицу.
— Я говорил, что на дачу цветы не возят — этого добра здесь хоть отбавляй! Но Саша у нас чудак, — насмешливо сказал Борис.
— Отчего же, он прав. Что может быть лучше цветов? — Милочка ласково улыбнулась Саше.
Лена подошла к подруге и, поцеловав ее в щеку, что-то шепнула.
— Ну, мальчики, будьте как дома, раздевайтесь и заходите в столовую. Мы скоро вернемся. — Милочка взяла Лену под руку, и они ушли.
В столовой Борис, понизив голос, раздраженно сказал:
— Терпеть не могу семейные сборища с бабушками да с тетушками!
— Чепуху ты мелешь. Сам знаешь, что здесь никаких бабушек не бывает и обстановка, я бы сказал, самая подходящая, — сказал Вадим.
— Это смотря на чей вкус.
— Ничем тебе не угодишь! — рассердился Саша. — Не успел войти в дом, как начал ворчать. Смотри, как здесь хорошо! И, конечно, будут девушки. Ешь, пей, танцуй сколько твоей душе угодно. Не понимаю — что тебе еще нужно?
— Все это не то… не то!..
Борис задумался и вдруг, словно его осенила какая-то блестящая идея, обратился к друзьям:
— Послушайте, ребята, вот что я вам скажу: а не собраться ли нам на той неделе у нас на даче? Старики уже переехали в город, на даче никого нет, и нам никто не помешает… Можно отправиться попозже и остаться там на ночь…
— Мысль неплохая, только вряд ли девушки согласятся ночевать на даче, — усомнился Вадим.
— Чепуха! Из приличия немного поломаются, придется уговаривать, а потом выдумают тысячу причин для оправдания перед родителями и останутся. Я, например, беру на себя Милу, а ты, Вадим, займись Леной. Насколько я понимаю, она влюблена в тебя, как кошка, и ни в чем тебе не откажет. Можно пригласить еще Володю Сорокина — у него шикарные девушки из медицинского!
— Насчет Лены ты напрасно. И вообще… я попросил бы…
Вадим хотел еще что-то сказать, но Борис не дал ему закончить:
— Брось ломаться, Вадька! Не ссориться же нам из-за девчонки? Ближе к делу! Как вы насчет моего предложения?
— Тс-с… кто-то идет, — предупредил Саша, и разговор прекратился.
Пришли две скромно одетые, гладко причесанные студентки, школьные подруги Милочки, и Володя Сорокин.
— Вот и Володя. Легок на помине! А мы только что говорили о тебе, — приветствовал приятеля Борис.
— Что же вы говорили? — спросил тот и, сняв очки, принялся усердно протирать вспотевшие стекла.
— Что тебе чертовски везет, — ответил Борис, взглянув на девушек.
— Не понимаю. — Володя пожал плечами, а девушки удивленно уставились на слишком, как им показалось, развязного молодого франта.
Борис действительно выглядел франтом в модном костюме бутылочного цвета. Из верхнего кармана длинного пиджака торчал шелковый платочек, подобранный в тон узенькому галстуку, свисавшему ниже пояса и закрепленному на груди золотой цепочкой.
Заметив смущение девушек, Володя поспешил представить им Бориса.
Вслед за ними появился молодой инженер Никитин с маленькой, похожей на подростка, девушкой — своей сестрой Наташей.
— А где же хозяева? — спросил он, обращаясь к Борису.
— Я имею поручение от Милочки принимать гостей и занимать девушек приятным разговором, — ответил тот.
— Ничего подобного, — послышался голос Милочки из-за стены. — Я никому не поручала свои обязанности хозяйки. — Она вбежала в комнату, веселая, оживленная, с подчеркнутой сердечностью поздоровалась с Никитиным и, целуя Наташу, сказала: — Как хорошо, что вы приехали!
Потом пришел еще один гость — молодой человек в тщательно выутюженном поношенном бостоновом костюме, с копной светлых волос. Переступив порог столовой, он нерешительно остановился. Казалось, юноша был не в силах справиться с охватившим его смущением.
Это и был Сергей Полетов.
Увидев Милочку, разговаривавшую с Наташей, он подошел к ней.
— Поздравляю, — негромко сказал он и, крепко пожав ее тонкую руку, протянул подарок — кожаную папку с «молнией».
— Спасибо, Сережа! — Милочка взяла его под руку и громко сказала: — Разрешите представить: мой лучший друг, еще со школы, Сережа Полетов!
Сергей покраснел, сделал общий неловкий поклон и торопливо подошел к Никитину — единственному из гостей, кого он знал.
Общий разговор, несмотря на все старания молодой хозяйки, не клеился, как это обычно бывает, когда собираются вместе незнакомые и разные по характеру люди.
Борис острил, желая привлечь внимание девушек, в особенности голубоглазой Наташи. Вадим стоял у окна, засунув руки в карманы спортивного пиджака, и задумчиво смотрел в сад. Саша стучал одним пальцем по клавишам пианино, словно проверяя звук инструмента. А студентки, стоя у стены, о чем-то шептались, украдкой поглядывая на гостей.
Одна только Лена, казавшаяся необыкновенно тонкой и хрупкой в вечернем платье из тяжелого черного шелка, отделанном мелким бисером, не скучала. Она громко хохотала и откровенно, словно кому-то назло, кокетничала с Володей.
Но вот на пороге комнаты появился новый гость, и с его приходом напряженность, скованность гостей как-то очень быстро растаяла. Выше среднего роста, хорошо сложенный, он был одет в дорогой вечерний костюм. Высокий лоб, на который упала непослушная прядь старательно зачесанных волос, живые серые глаза и манера держаться непринужденно и в то же время подчеркнуто предупредительно делали его похожим на артиста или художника.
— Приветствую вас, мои юные друзья, знакомые и незнакомые! — громко сказал он густым, бархатистым голосом и, положив руку на сердце, низко поклонился. Выпрямившись, он отрекомендовался: — Юлий Борисович Никонов, близкий друг этого дома и ваш покорный слуга.
Мелкими, пружинящими шажками, он подошел к Милочке.
— А вас, дорогое дитя, поздравляю от всей души, желаю много, много счастья и прошу принять мой скромный дар! — Он пожал ее руку и протянул маленький сверток. — Я достал вам французские духи — прелесть! — нагнувшись, прошептал он и повернулся к гостям.
— Борис Вениаминович! — радостно воскликнул он, увидев Бориса, и протянул ему руку. — Очень, очень рад!.. О! И Никитин с милой Наташей тоже здесь, и, конечно, знаменитый красильщик Сергей Трофимович Полетов! Здравствуйте, Наташенька. Как вы похорошели! А где же наша уважаемая хозяйка?
И как бы в ответ на его вопрос на лестнице появилась Лариса Михайловна. В пестром шелковом платье, с обнаженными руками, густо напудренная, величаво подняв голову, она медленно спускалась вниз. Дойдя до последней ступеньки, она остановилась, как бы давая возможность полюбоваться своей особой во всем блеске и великолепии.
Юлий Борисович подскочил к хозяйке и поцеловал ее пухлую ручку.
Лариса Михайловна обошла всех гостей, и для каждого у нее нашлись приятные слова. Пожав руку Борису, она спросила: «Здоровы ли ваша мама и уважаемый Вениамин Александрович?» Студенткам она снисходительно сказала: «Как вы похорошели, девушки!» А когда подошла к Никитину и Наташе, то изобразила на лице восторг и разразилась потоком любезностей: «Как я рада, Николай Николаевич, что вы пришли и привели с собой Наташеньку. Вы всегда для нас самые желанные гости!» Одному Сергею Полетову она не сказала ничего.
Затем Лариса Михайловна объявила, что Василий Петрович занят в министерстве и, как обычно, опоздает.
— Не будем ждать его, — добавила она и пригласила всех к столу.
Задвигались стулья, гости расселись. Хозяйка заняла место во главе стола, и Юлий Борисович поспешил устроиться рядом с ней. Никитин, Наташа и Сергей Полетов оказались в самом конце стола. К ним присоединился и Леонид.
На минутку все стихли. Воспользовавшись этим, Никонов встал с полным бокалом в руке:
— Прошу наполнить бокалы, — скомандовал он, как заправский тамада, и произнес цветистую речь о неповторимой юности, овеянной таинственной и светлой романтикой, о силе и обаянии бескорыстной женской любви, делающей нас лучше, чем мы есть, и дающей силы переносить жизненные невзгоды. Тут он многозначительно посмотрел на Ларису Михайловну и поздравил Милочку.
После нескольких бокалов вина гости заметно оживились.
Один Сергей сидел невеселый, молчаливый.
— Что с вами, Сережа? — спросила Наташа, наклонившись к нему.
— Со мной? Ничего.
Он улыбнулся, тряхнул русой головой и, делая вид, будто занят едой, склонился над тарелкой. Почему-то сегодня особенно все в этом доме казалось ему чужим и неприятным. Чужими и неприятными были странные стихи, которые читал незнакомый Сергею бледный юноша, уставившись маленькими, глубоко посаженными глазами в одну точку.
— Поэма. Введение.
Сергей поймал восторженный взгляд Милочки, устремленный на поэта, и ему стало обидно за нее, захотелось увести ее отсюда.
А Вадим читал уже новые стихи, его голос доходил до Сережи, будто сквозь глухую стену, и тот делал над собой огромное усилие, чтобы понять их смысл.
Вновь раздались рукоплескания, а Сергей еще ниже опустил голову.
— Ну, Леночка, теперь твоя очередь, выдай что-нибудь цыганское! — кричал полупьяный Борис, неистово хлопая в ладоши.
Чужим и неприятным было и то, что пела девушка в черном бальном платье, и то, как она пела. Низкие, глуховатые звуки ее голоса вдруг сменялись трагическим, надрывным шепотом.
«Господи, и где она выкопала это старье!» — с тоской думал Сергей и сердито отодвинул от себя тарелку.
— Танцы! Давайте танцевать! — кричал Борис. — Саша, друг, покажи свое искусство!
С недавних пор Милочка вела себя по отношению к Сергею не так, как обычно: не отвечала на его записки, приезжая в город, не звонила по телефону и, казалось, избегала встреч с ним. Поразмыслив, Сергей решил, что им следует обязательно поговорить откровенно. «Близким друзьям незачем играть в прятки», — внушал он себе.
За неделю до дня рождения Милочки он три часа простоял у театральной кассы, купил билеты на «Московский характер» в Малый. Он считал, что удобнее всего будет поговорить с нею по дороге на вокзал после спектакля или даже в электричке, провожая ее до самой дачи. И вот теперь, улучив подходящую минуту между танцами, он подошел к Милочке и пригласил ее в театр. Ему показалось, что она смутилась — отвела глаза и каким-то чужим голосом быстро ответила, что еще не знает, сумеет ли освободиться в среду. Сергей не стал просить, не стал настаивать. Он только подумал про себя: «Ну вот, так я и знал», — и отошел от нее в сторону.
И тут он понял, что между ним и Милочкой все кончено. «Ну и пусть, и пусть!» — зло твердил он, стараясь притушить свою боль. Однако ему это не удавалось. Он как-то сразу утратил ко всему интерес, и все, что окружало его здесь, стало ему еще более чужим. Невыносимо было оставаться дольше в этой душной комнате, видеть, как Борис, танцуя; подпрыгивает и ломается, слушать тощую Лену и наблюдать за притворно любезными ужимками Ларисы Михайловны. Ни с кем не прощаясь, он незаметно вышел в переднюю, отыскал свое пальто и ушел.
Дождь усилился. На пустынных дорогах дачного поселка грязь, лужи. Сергей шел, ничего не замечая. «Она завела новых друзей, ей скучно со мной. Странно: раньше я мог говорить с ней о чем угодно, а теперь увижу ее — и язык отнимается. Посмотришь на других — люди как люди, держатся непринужденно, танцуют, веселятся, — а я стою, словно чурбан, не знаю, куда руки девать. Конечно, ей скучно со мной… Но в чем же дело? Может быть, я сам виноват?..» Вдали, сквозь завесу моросящего дождя, тускло мерцали огоньки железнодорожной платформы, и время от времени с грохотом проносились длинные, ярко освещенные составы…
К одиннадцати часам на дачу приехал Василий Петрович. Отпустив машину и подойдя к застекленной террасе, он заглянул в столовую. Веселье было в полном разгаре. «Ну, мне здесь, кажется, делать нечего», — подумал он и, обогнув дачу, с черного хода зашел в кухню, где сбившаяся с ног Любаша мыла посуду.
— Принесите мне, пожалуйста, наверх стакан чаю и чего-нибудь поесть. Только не проболтайтесь, что я приехал, — предупредил он и на цыпочках поднялся к себе в спальню.
Василию Петровичу было не до гостей. День выдался тяжелый, с самого утра начались неприятности и цепочкой тянулись до самого вечера. На Невинномысской мойке опять запоздали с отгрузкой шерсти, а на двух фабриках срывалось выполнение плана, на базе Мосторга забраковали большую партию платков, — назревал скандал, а тут еще приказ министра о назначении инженера Власова директором Московского комбината. Василий Петрович в самой категорической форме возражал против этой кандидатуры, но с ним не посчитались, и это рассердило, обидело его…
День прошел в хлопотах. Беспрерывным потоком шли посетители, не переставая трещали телефоны, то и дело заходили в кабинет работники аппарата с разными бумагами и требовали срочно подписать. Только к вечеру Василий Петрович смог заняться почтой. Среди множества циркуляров, инструкций, требований он натолкнулся на контрольные цифры четвертого квартала, разработанные плановым управлением министерства. План по главку опять увеличивали.
— Чиновники, совсем оторвались от жизни! — сказал вслух Василий Петрович и, позвонив секретарше, велел позвать начальника планового отдела.
Запершись, они с плановиком долго ломали голову, какие бы найти убедительные доводы, чтобы опротестовать увеличение плана. Дело осложнялось еще тем, что в министерстве хорошо знали о резервах и неиспользованных производственных мощностях руководимого Василием Петровичем главка. Оставался единственный якорь спасения — нехватка сырья. Подбирая формулировки поосторожнее, они написали письмо на имя министра.
Часов в семь Василий Петрович собрался было на дачу, но в это время позвонили из секретариата заместителя министра и пригласили на срочное совещание по вопросам капитального строительства. Делать было нечего, пришлось собрать на скорую руку необходимый материал, пробежать цифры и спуститься вниз.
На совещании говорили много и нудно. Как и следовало ожидать, ничего срочного не оказалось, — речь шла о том, чтобы любой ценой освоить до конца года ассигнования по капитальному строительству. У Василия Петровича разболелась голова, он плохо слушал, о чем говорилось, стараясь скрыть зевоту.
По дороге домой, утомленный и как-то внутренне опустошенный, Василий Петрович подумал: «Хорошо бы сейчас лечь, закрыть глаза, обо всем забыть…» Но вспомнил о дне рождения падчерицы, досадливо поморщился и махнул рукой.
В спальне, сбросив пальто на диван, он надел пижаму и пошел умываться. Холодная вода несколько успокоила его, головная боль стала стихать, но что-то по-прежнему тяжело давило на сердце. Он распахнул окно. Вместе с потоком сырого воздуха в комнату влетел желтый лист, сорванный ветром. «Да, лето прошло», — подумал Василий Петрович, облокотившись на подоконник и вслушиваясь в бормотание дождя.
Соседи уже давно переехали в город, пустые дачи сиротливо чернели среди деревьев — нигде ни огонька. Василий Петрович не раз предлагал жене перебраться на московскую квартиру, но Лариса Михайловна, внушив себе, что дачный воздух даже поздней осенью благотворно влияет на ее здоровье, упрямо оттягивала переезд.
Любаша принесла пирожки и крепко заваренный чай. Василий Петрович, страдавший изжогой, только с завистью посмотрел на аппетитные, тепленькие пирожки. Выпив пустой чай, он зажег свет у изголовья кровати, взял газету и лег в постель.
Внизу опять начались танцы, и от топота ног дрожал весь дом. Шум мешал Василию Петровичу сосредоточиться и вникнуть в смысл статьи о причинах очередного падения французского кабинета. Начав статью в третий раз и убедившись, что ему все равно не удастся прочесть ее, он отложил газету, потушил свет, натянул на голову одеяло и попытался уснуть, но напрасно — чувство какой-то затерянности, одиночества и тревожные мысли не давали покоя.
Снова осень, еще год вычеркнут из жизни. Молодость давно прошла, он ожирел, тело стало тяжелым, дряблым. В прошлом году, седьмой раз, он ездил в Кисловодск и за месяц, ценой строгой диеты, похудел всего лишь на килограмм. Ко всем бедам прибавились проклятые головные боли… Жизнь показалась вдруг Василию Петровичу пустой, бесцельной. Зачем, во имя чего столько забот, столько суеты? Ну, допустим, достиг он определенного положения, живет с некоторым комфортом. По правде говоря, далось все это ему нелегко. То, что другие получали запросто и, как ему казалось, без особых хлопот, Василию Петровичу приходилось завоевывать с боем, ценой неимоверных усилий. Личная жизнь тоже не удалась. В юности — вынужденная женитьба на Дарье, женщине, лишенной всякого вкуса, эмоций, а главное — без стремления к чему-то лучшему. Наседка с узким мирком, муж, сын и дом — вот весь круг ее интересов. Потом холеная Лариса, пустышка с претензиями, эгоистка до мозга костей. Разве о такой женщине он мечтал?
Говорят, каждый человек — кузнец собственного счастья. Справедливо. Всего, чего он достиг, достиг сам, без чужой помощи. Но, вечно занятый работой, он не имел возможности заниматься личными делами. И вот результаты. Нет у него семьи, он чужой здесь, в своем доме…
Топот ног внизу прекратился. Теперь пела какая-то девушка, — тоненьким, дребезжащим голоском приглашала она друга «в шатры к цыганам». Головная боль усилилась. Василий Петрович вынужден был встать и принять таблетку тройчатки.
«…Завоевывать с боем, ценой неимоверных усилий!» Слова! Да, много, очень много потрудился он на своем веку, но кто оценил его труды? Никто. Вот министр обошелся с ним как с мальчишкой — взял и назначил этого Власова директором. А как он, Василий Петрович, просил не делать этого, какие приводил убедительные доводы… Теперь иди возись с Власовым…
В столовой наступила тишина, — по-видимому, гости расходились. Под окном кто-то громко сказал: «Тащись теперь пешком до станции, а там целый час трясись в проклятой электричке. Знай я это, вызвал бы свою машину. Обещала ведь, что подвезут…» Василий Петрович узнал голос Бориса. «Действительно, получилось неудобно! Чего доброго, пожалуется отцу», — подумал Василий Петрович и закрыл глаза. Ему еще предстояло объяснение с женой…
Сережа жил с матерью в одном из многочисленных, похожих друг на друга проездов в Сокольниках. Дом Полетовых был старый, маленький, всего в две комнаты, с кухонькой и холодными сенями. Перед окнами палисадник с пышно разросшимися кустами сирени.
Дом этот имел свою историю. Полвека назад дед Сергея, ткач Назар Полетов, уже немолодой человек, полюбил круглую сироту крутильщицу и тайком обвенчался с нею. Администрация фабрики узнала об этом. Женатым жить в казарме не разрешалось, и Назара с молодой женой вышвырнули на улицу. На помощь пришла рабочая касса, о существовании которой Полетов и не знал. Ему выдали ссуду, и Назар приступил к постройке дома. Отец Сергея, Трофим Назарович, частенько говаривал: «Наш дом беречь надо, он на рабочие копейки построен». Самая большая комната, так называемая столовая, была разделена ширмой на две половины — в одной обедали, в другой стояли кровать Сергея, его маленький письменный стол, купленный еще тогда, когда он учился в школе, и этажерка с книгами. Во второй, опрятно убранной комнатке, оклеенной голубыми обоями, с геранями и столетниками на окне, спала мать, Аграфена Ивановна.
Дойдя до своего дома, Сергей машинально постучал в окошко, но тут же вспомнил, что мать работает в ночной смене. Нагнувшись, он пошарил рукой под ступеньками, нашел ключи. В сенях снял мокрые ботинки, надел тапочки. Пройдя к себе, зажег свет, переоделся и сел за письменный стол. Устало подперев голову руками, он долго сидел неподвижно. Не хотелось ни думать, ни вспоминать, но мысли невольно возвращались к вечеринке, заставляя переживать все вновь. И он снова видел смущенное лицо Милочки, видел, как она потупила глаза. «Не знаю, сумею ли освободиться в среду…» И это сказала доверчивая, всегда такая ласковая Милочка, которая когда-то клялась ему в вечной дружбе и лишь недавно сетовала на то, что они редко встречаются…
За ширмой мирно тикали стенные часы. Пробило три. Сергей встал, подошел к кровати, но не лег, а снова вернулся к столу. Он достал из ящика заветную тетрадь, которой доверял сокровенные свои мысли, раскрыл ее на чистой странице и четким почерком вывел:
Сегодня я впервые познал горечь разочарования…»
Нет, очень уж высокопарно получается: познал горечь разочарования! Так не годится, нужно писать проще…
А нужно ли вообще писать? Он отложил ручку и начал перелистывать дневник. Пожелтевшие страницы, разные чернила, даже почерк неодинаковый — то неуверенный, детский, то размашистый, с четкими буквами.
Вот первые записи:
Решил стать летчиком. Мое решение окончательное и бесповоротное».
От этих двух строк, написанных корявым мальчишеским почерком, вдруг так сильно повеяло полузабытым детством — шумным, озорным, наивно-романтическим, — что Сергей невольно улыбнулся.
Сегодня с Вовкой пускали на улице планеры. Мой планер залетел к нам в садик и разбил стекла парника, где папа выращивает в горшках рассаду. Папа рассердился и отругал меня. «Постыдился бы, — сказал он, — вон какой дылда вырос, в летчики метишь, а балуешься, стекла бьешь». Большое дело — одно стекло, подумаешь, будто летчики не ошибаются… Взять того же Валерия Чкалова — какой он был герой и то налетел на проволоку.
…Вообще-то, если хорошенько разобраться, невезучий я, — вечно со мной что-нибудь приключается. Если я с ребятами гоняю мяч по нашей улице, то обязательно попаду в чье-нибудь окно или собью с ног девчонку. Драться тоже часто приходится. Не виноват я, что ребята у нас такие, слов не понимают, вот и приходится пускать в ход кулаки. Мать часто плачет из-за меня, говорит, что у всех дети как дети, а я хулиганом расту. Не пойму — характер, что ли, у меня такой? Иногда самому тоже достается, — ну и что ж, не бегать же из-за каждого пустяка к матери жаловаться, — как делает рыжий Колька? Летчик должен быть отважным, нужно характер вырабатывать…»
Сергей перевернул страницу.
У нас большой праздник, папу наградили орденом Трудового Красного Знамени. Во дворе комбината был митинг, народу собралось так много, что я с трудом пробился вперед, поближе к трибуне. Директор комбината, Василий Петрович, произнес речь. Он сказал, что Трофим Назарович лучший помощник мастера и гордость всего коллектива. А сегодня в школе меня поздравила учительница, Софья Павловна. Ребята глядели на меня с завистью. Молодец папка! Если бы я не решил твердо стать летчиком, то пошел бы учиться на красильного поммастера.
Все обошлось бы хорошо, если бы не Лешка. Он трус и зазнайка, это все знают. На большой перемене Лешка подошел ко мне и говорит: «Подумаешь, орден Трудового Красного Знамени! Вот мой папа настоящий пролетарий, машинист паровоза, он тяжелые составы водит, имеет орден Ленина и скоро еще получит. А твой отец? Тряпки красит». Как тут стерпеть? «Это мой-то папка тряпки красит?» — спросил я и так поддал Лешке, что у него из носа кровь потекла. Получился скандал, и Софья Павловна опять велела позвать маму в школу. А с Лешкой я все равно посчитаюсь!..»
Сергей вздохнул и поднял голову. Перед его глазами возник живой образ отца.
Большой, кряжистый, с длинными усищами, Трофим Назарович глядел на людей ласково, словно хотел сказать: «Вы все мои друзья». Любил он пофилософствовать. Зимними вечерами, когда отец, покуривая самокрутку, рисовал матери необыкновенные картины недалекого будущего, Сергей откладывал учебник и прислушивался.
— А самое главное, — говорил отец, — тогда, при коммунизме-то, наша профессия, текстильщиков то есть, в особом почете будет. Все будут хорошо жить, ну и захочется каждому принарядиться, красивое платье надеть, а кто, спрашивается, производит шерсть, шелк, бархат? Ясное дело — мы, текстильщики!
— Опять залетел в облака, — замечала, не отрываясь от шитья, мать. — Послушать тебя — лучше нас на свете и людей не найдешь!
— Почему? Каждый человек хорош на своем месте, а все же при коммунизме мы будем в особом почете.
Иной раз Трофим Назарович вспоминал о прошлом и рассказывал о жизни текстильщиков до революции, о рабочих казармах, артельных харчах, забастовках. Сергею это было не так интересно, ему больше нравились рассказы отца про гражданскую войну. До сих пор над комодом в комнате матери висит фотография: отец в буденовке, в длинной шинели с тремя полосками на груди…
Сергей помнил отца всегда чем-то занятым. То он мастерил табуретку, то чинил крышу, точил матери ножницы. А летом, после работы, часами копался в палисаднике — разводил цветы.
Сергей бережно, с каким-то странным чувством переворачивал одну пожелтевшую страницу дневника за другой, будто все, что там было написано, касалось не его самого, а кого-то другого, будто он заглядывает в чью-то чужую жизнь…
Завтра уезжаю в наш фабричный пионерлагерь. Со мной едут многие ребята из нашего класса — Вовка, Милка и Славка…
Вот если бы я уже был летчиком, то показал бы белофиннам, что значит нападать на Советский Союз. Танкистом быть тоже неплохо. Натянешь шлем, закроешь люки — и на полном ходу на врага. Стальными гусеницами давить его огневые точки, из пушек и пулеметов расстреливать разбегающихся солдат. Потом на доклад к командиру.
«Товарищ командир! Рапортует танкист Сергей Полетов. Ваш приказ выполнен, путь для пехоты открыт».
А он:
«Молодец, товарищ Полетов! Объявляю вам от имени службы благодарность».
«Служу Советскому Союзу!»
Обидно, что в армию не возьмут. Когда еще подвернется такой случай…
Папа говорит, что белофинны воюют с нами потому, что буржуям не хочется, чтобы мы жили мирно и строили социализм. Ерунда, ничего у них не получится…
Учусь играть в шахматы. Замечательная игра. Вчера с папкой сыграли две партии, последнюю чуть было не выиграл — не рассчитал только одного хода. «У тебя складная голова, Серега, быть тебе шахматистом», — сказал отец. Мама почему-то рассердилась: «Хвали, хвали! Он и так от рук отбился, дерется, хулиганит. Ему все нипочем, так зазнался, что даже уроки стал готовить лежа на диване. А характер?.. Не дай бог, упрется — с места не сдвинешь. Еще новую моду завел — спать на голом полу без подушек». Папа улыбнулся, покрутил усы. Это первый признак, что у него хорошее настроение.
Мама не понимает, что будущему летчику нужно быть бесстрашным, нужно закаляться. Потом — какая разница, где я готовлю уроки? Я же учусь «на отлично».
Организовали футбольную команду, ребята избрали меня капитаном. Я играю левого крайнего. Пока тренируемся, обязательно будем участвовать в соревнованиях юношеских команд нашего района, а там… Не буду забегать вперед. Как говорит папа, поживем — увидим.
С Милкой готовили уроки. По математике у нее тройка. Не пойму — почему девчонкам не дается математика?..
Вчера забежала к нам Колькина мама и устроила целый скандал. «Уймите, говорит, вашего Сережку: от него всей округе житья не стало, иначе я пойду к участковому. Он моему таких синяков насадил, что у парня глаза вовсе закрылись. Пришлось в аптеку бегать за примочкой».
Хорошо, что папки не было дома, иначе досталось бы мне на орехи. Мама опять расплакалась и давай ругаться: «Из-за тебя стыдно стало соседям в глаза смотреть. Не пойму — в кого ты вышел таким сорванцом?»
Конечно, мамку немного жалко, она у нас хорошая, добрая, но любит вмешиваться в мужские дела, и, как говорит папа, глаза у нее на мокром месте, чуть что — в слезовую. Колька просто слюнтяй и трус, сам лезет, а чуть что — к матери жаловаться. Был бой с ребятами с соседней улицы. Все было готово, я выстроил наш отряд, разделил ребят на роты, по пять человек, назначил командиров и послал вперед разведчиков. Тут Колька предлагает обойти врага и напасть с тыла. «Что мы, по-твоему, разбойники, чтобы нападать из-за угла?» — спрашиваю. Он настаивает на своем и еще орет: «Важна победа, а как она достигается, не важно. Времена кулачных боев прошли, у тебя, Сережка, шкура толстая, потому ты любишь лезть вперед и красоваться». Смотрю, кое-кто из ребят соглашается с Колькой. Тут я крикнул на них: «Разговорчики в строю!» — подошел к Кольке и поддал ему, чтобы не забывался и знал свое место. Что тут такого?»
…В то памятное воскресенье отец и мать пришли на стадион посмотреть игру. Вся школа сидела на первых скамьях. Когда он на тридцатой минуте забил первый гол, Милочка вскочила и, хлопая в ладоши, громко закричала:
— Сережка! Сережка!..
Они одержали победу над командой 370-й школы с внушительным счетом 4:1 и завоевали право участвовать в финальных играх.
Дома отец, щуря глаза и хитро улыбаясь, сказал:
— Оказывается, ты не только головой, но и ногами умеешь работать! Только смотри, Серега, чтобы весь твой ум в ноги не ушел, — тогда плохо тебе, брат, придется: одними ногами не проживешь.
По всему было видно, что и мать была довольна, хотя и молчала…
После обеда пришла Милочка. Вдвоем отправились в парк. Сергей хорошо помнил, с каким жаром доказывала Милочка, что для человека важнее всего дружба.
— Вот мы с тобой кончим школу, у каждого будет свое дело, а разве мы сможем быть друг без друга? Да никогда! — говорила она горячо и убежденно.
Наступил вечер, свежий, прохладный вечер весны. Говорить больше не хотелось. Мыслей тоже не было, — какое-то непонятное, но прекрасное оцепенение овладело ими. Долго сидели они на скамейке молча, чувствуя себя необыкновенно, по-новому близкими друг другу…
Хорошее было время!..
А вот еще запись:
Утром по радио передавали, что немецкие фашисты без объявления войны напали на нас, бомбили мирные города. Мама заплакала, а папа быстро оделся и пошел на фабрику.
Красноармейцы целый день разносили повестки, многие наши соседи уже пошли с вещами на сборный пункт. Мы с Вовкой решили пойти завтра в военкомат и записаться добровольцами. Интересно, пятнадцатилетних примут или нет? Мне еще нет полных пятнадцати, но это не важно, не будут же придираться из-за нескольких месяцев, когда человек идет защищать родину! Сперва хотели уговорить Милку, чтобы и она пошла с нами, а потом передумали. Как-никак она девчонка, к тому же слабенькая, ей трудно будет на войне…
Папа получил повестку, он командир запаса, Завтра ему являться на сборный пункт…»
За окном, в ветках облетевших берез, шумел холодный осенний ветер, занавески вздувало, словно паруса, через открытую форточку в комнату влетали капли косого дождя. Сергей, погруженный в воспоминания, ничего не замечал. Мысленно он перенесся в тот далекий знойный июньский день, когда, сидя у открытого окна, он ждал возвращения отца. С той поры прошло восемь лет, за это время над миром пронеслись неслыханные события. Ему тоже пришлось много пережить — и плохого и хорошего. Подробности событий тех дней, даже самые незначительные, так глубоко врезались в память, что иногда кажется, будто все это произошло вчера.
…Заскрипела калитка, вошел отец и усталой походкой направился к цветочной клумбе. Опустившись на скамейку, он снял фуражку, вытер платком вспотевший лоб и долго сидел неподвижно. Сергею хотелось подбежать к нему, расспросить, он даже приподнялся с места, но, заметив сосредоточенное лицо отца и его суровые глаза, передумал. Спустя некоторое время отец сам позвал его, посадил рядом и, обняв за плечи, заговорил с ним, как со взрослым:
— Придется мне, видно, опять воевать. Мать оставляю на тебя, смотри не обижай ее. Ты уж большой, должен понимать — на войне всякое может случиться. И что бы ни случилось, держись крепко, будь мужчиной…
После некоторого раздумья отец добавил:
— Сад не запускай, последи, чтобы розовые кусты не замерзли зимой, укрой рогожей.
— Разве ты к зиме не вернешься? — спросил Сергей упавшим голосом.
— Вряд ли. Эта война, брат, будет похуже нашествия Антанты. И прежде чем одолеть фашистов, всем придется попотеть… Ну, ничего, одолеем, нам не привыкать!
Через неделю они с матерью провожали отца с Киевского вокзала. Они ехали мимо заколоченных витрин магазинов, заклеенных крест-накрест окон домов. На улицах — ящики с песком, щитки с противопожарным инвентарем, окрашенные в красный цвет ведра. На бульварах — огромные аэростаты воздушного заграждения, зенитные батареи. На каждом шагу военные в новеньких пилотках со звездочкой. Лозунги, плакаты, транспаранты «Все для фронта, все для победы»…
Мать была на себя не похожа: глаза потускнели, за один день она осунулась, словно почернела, но старалась держать себя в руках и ни разу не заплакала. Она не изменила себе и тогда, когда поезд тронулся и отец, вскочив на ходу в теплушку, помахал им рукой. И только вернувшись домой, она дала волю слезам. Долго разбиралась в отцовских вещах, словно искала себе занятие, и тихо плакала… А утром, как обычно, собралась на работу. Сергей, взглянув на ее усталое лицо, уговаривал ее остаться дома, отдохнуть. Она отрицательно покачала головой:
— Нет, сынок, теперь не время отдыхать, работать надо, помогать нашим одолеть врага.
И ушла.
Потянулись тревожные дни…
Первый раз фашистские самолеты появились над Москвой двадцать второго июля. Начались воздушные налеты; в темноте рыскали лучи мощных прожекторов, стреляли зенитки, осколки снарядов дождем сыпались на землю, барабанили по крышам. Многие ребята эвакуировались с родителями. Уехала Милочка, и Сережа остался один. Мать работала по двенадцати часов в сутки, без выходных дней и приходила с фабрики без сил. Поев на скорую руку, она ложилась спать. Все заботы по дому легли на плечи Сергея: нужно было бегать по магазинам отоваривать карточки, убирать дом, собирать в парке хворост и даже готовить обед.
Беззаботное детство кончилось, он как-то сразу повзрослел. В районе организовали квартальные отряды противовоздушной обороны, и Сергей вступил в один из них. Натянув на руки брезентовые рукавицы, вооружившись длинными щипцами, он дежурил на крыше, гасил «зажигалки». Иногда ему удавалось пробраться на крышу соседнего семиэтажного дома, — там было жутко; но зато интересно: далеко было видно. В часы воздушных тревог с гулом проносились фашистские самолеты, за ними ленточкой тянулись трассирующие пули, где-то высоко-высоко разрывались снаряды зениток, а когда лучи прожекторов, уловив вражеский самолет, мгновенно скрещивались на нем, Сергей неистово кричал: «Что, гад, попался?!» И действительно, не проходило двух-трех минут, как фашист, задымив, камнем падал вниз…
В отряде противовоздушной обороны Сергей познакомился с Мишкой по прозвищу Гвоздь, задирой и озорником. В те дни во всем квартале не было мальчишки, который не позавидовал бы его ловкости и бесстрашию. Одевался Мишка с форсом: на ногах высокие, болотные сапоги отца, поверх потрепанной гимнастерки военного образца новенькая портупея; из-под выцветшей фуражки со звездочкой торчал чуб, точь-в-точь как у лихих кавалеристов времен гражданской войны. Накинув на плечи ватник, заложив руки в карманы брюк, с дымящейся папироской в тонких губах, он прохаживался по улице медленно, вразвалочку. В темные осенние ночи, когда на ветхие деревянные дома Сокольников сыпались зажигательные бомбы, Мишка с ловкостью акробата карабкался на чердаки и крыши, хватал длинными щипцами «зажигалки», швырял их на землю.
Однажды в одном из домов задымил чердак. Мишка не задумываясь бросился туда, не найдя щипцов, схватил горящую «зажигалку» брезентовой рукавицей и бросил в бочку с водой, причем сильно обжег пальцы. Затоптав огонь, он спустился как ни в чем не бывало. Девушки из санитарного отряда предложили ему сделать перевязку. Мишка Гвоздь небрежно бросил: «Ерунда», — подул на пальцы и зашагал дальше.
Как-то ночью, во время очередного дежурства, Мишка спросил у Сергея:
— Хочешь пострелять из настоящего пистолета?
— Спрашиваешь! — ответил тот.
Мишка молча вытащил из-за пазухи немецкий парабеллум и протянул приятелю.
— Вот здорово! Откуда взял? — У Сергея загорелись глаза. — Дашь пострелять?
— Патронов маловато. — Мишка сплюнул сквозь зубы. — Да уж ладно, дам, ты ведь свой… Патронов еще достану.
По окончании воздушной тревоги он повел Сергея в глубокий, сырой подвал под старым домом, поставил к стене лист фанеры с черным кружочком посредине, отошел шагов на двадцать, долго прицеливался при тусклом свете электрической лампочки и наконец выстрелил. Запахло пороховым дымом. Мишка побежал к мишени.
— Эх черт, опять не попал в середку! На, попробуй! — Передавая пистолет Сергею, он делал наставления: — Держи крепко — сильно бьет, — курок спускай плавно.
Сергей выстрелил. Посыпались осколки кирпича; Он тоже не попал в кружок.
— Ничего, научишься! С первого раза попасть в цель никому не удается. — Мишка спрятал пистолет за пазуху, достал кисет с табаком, свернул козью ножку и протянул кисет Сергею. — Закуривай.
— Я… я не курю, — смутился тот.
— Привыкай. Солдату на фронте без курева никак нельзя. Вот я скоро пойду на фронт, обязательно попрошусь в разведку.
Сергей кое-как свернул цигарку, зажег, затянулся дымом. Закружилась голова, затошнило, но он старался не показывать, что ему плохо.
— Сейчас водочки бы! — сказал Мишка. — Тяпнули бы мы с тобой по норме — и порядок!
— А какая… норма?
— Сто грамм на брата.
— Семнадцатый талон я еще не отоваривал, по нему сегодня в нашем ОРСе давали водку, — нерешительно сказал Сергей.
— Врешь?
— Зачем мне врать?
— Чудак ты, Сережка, погляжу я на тебя! Что ж раньше не говорил? Ладно, лучше поздно, чем никогда, как сказал один старик, хороня жену… Притащи завтра же семнадцатый талон, уж мы с тобой сообразим!..
Особенно тяжело было зимой. Снег еще не выпал, а морозы крепчали с каждым днем. Дома ни полена дров, спали в нетопленой комнате, укрываясь чем только можно было. От холода у Сергея потрескались руки. Хворост, собранный им в парке, берегли для приготовления пищи. Сергея несколько раз подмывало срубить на топливо сирень, растущую под окном, но рука не подымалась. Он помнил, с какой любовью отец выращивал каждое дерево, каждый куст в саду. Вернется отец и скажет: «Эх, Сережка, не сберег ты сирень…»
Немцы стояли под Москвой. На окраинах города возводили укрепления, огневые точки, противотанковые заграждения. Сергей твердо знал, что фашистам не бывать в Москве, но по утрам, слушая сводку Совинформбюро, он не находил себе места, от боли и обиды слезы навертывались на глаза.
Отец писал редко и скупо, всего несколько слов: «Жив, здоров, воюем понемногу. Обо мне не тревожьтесь, берегите себя. Обнимаю и целую». Вот и все. Потом он прислал матери аттестат, и им стало чуточку легче.
Что было дальше? Сергей задумался и перевернул еще несколько страниц.
Опять нескладно получилось!.. Хотел сделать лучше, а вышло наоборот. Туфли у мамы развалились. По секрету от нее продал велосипед и купил ей туфли, — они хоть и не очень красивые, но зато крепкие, долго носиться будут.
После покупки туфель осталось немного денег. Мишка предложил пропить их. Правду сказать, мне совсем не хотелось пить, но отказать ему было неловко. Недавно он подарил мне автоматическую зажигалку, обещал достать пистолет. Ему можно верить. Гвоздь, если захочет, все может сделать. К тому же, он через два месяца уезжает на фронт. Его уже поставили на учет в военкомате. Жаль было огорчать маму — она очень сердится, когда я выпиваю…
Осенью, когда мы с Мишкой выпили водку, купленную по семнадцатому талону, я пришел домой пьяный. Гвоздь выдул почти всю бутылку — и ничего. Я выпил всего полстакана и совсем ошалел. Мама так рассердилась и на следующий день наговорила таких слов, что мне их никогда не забыть. «Только этого не хватало, чтобы ты стал босяком и пьяницей. Кругом горе, слезы, а сын Трофима Назаровича по целым дням баклуши бьет, с пьяной компанией водится. Постыдился бы. Смотри, напишу отцу про все твои подвиги». Я обещал больше не пить и вести себя хорошо, но слова не сдержал. Хоть пьяным домой не приходил, все же раза два выпил. Мама все равно узнала, у нее удивительный нюх, запах водки чует на расстоянии. Это еще ничего. Я такое натворил, что при одном воспоминании готов провалиться сквозь землю. Я продал наши продовольственные карточки и обманул маму — сказал, что потерял их. К моему удивлению, на этот раз она не бранила меня, только горько заплакала. Лучше бы уж ругала.
Пока я раздумывал обо всем этом, толкаясь по базару, Мишка Гвоздь шел рядом и бубнил: «Ну, о чем думаешь? Философ какой! Денег жалко стало, да? А еще корешом называется». Пришлось уступить. Купили мы бутылку самогона и отправились к Семену, товарищу Мишки.
Вонючая самогонка сразу ударила мне в голову, я захмелел и, как очутился дома, не помню.
На следующее утро, лежа у себя на кровати с головной болью, я слышал, как за ширмой мать рассказывала мастеру Степанову, близкому другу папы, про мои художества.
«Что поделаешь, без отца растет парень. Его нужно устроить на фабрику, начнет работать — образумится. Ты особенно не огорчайся, Аграфена, и Трофиму не пиши, не расстраивай его, он и так в пекле находится. Поверь мне, все наладится. Я Сережку знаю, он толковый малый, поймет!»
Так сказал мастер Степанов, и от его слов мне стало все-таки легче…
Без карточек пришлось туго. Мама меняла на хлеб и крупу все, что можно было поменять из одежды. Но все равно не хватало, и мы ложились спать голодными. Я заметил, что она старается меньше есть, чтобы больше оставалось мне. Вот тогда-то я понял, что значит мать. И дал себе слово никогда больше не огорчать, не обманывать ее.
Степанов устроил меня на фабрику. Пока работаю учеником красильщика, вернее — развожу красители и выполняю мелкие поручения. Хочу учиться на помощника мастера, чтобы заменить папу. После работы хожу на курсы. С Мишкой больше не встречаюсь.
Давно не писал — некогда было. Но сегодня не могу не писать. Большая радость: в Сталинграде наши здорово бьют фашистов. Мне кажется, что папа тоже там. Он пишет очень редко, — вот уже больше месяца, как от него нет писем…
Милочка с матерью и братом Леонидом вернулись из эвакуации. Вчера вечером мы долго гуляли. Милочка рассказывала о своей жизни в Барнауле. Натерпелись они там, в чужом городе. Милочкин отец, Иван Васильевич, тоже на фронте, и им тяжелее, чем нам с мамой.
Мы работаем вдвоем, оба получаем рабочие карточки, а у Милочки работает только мама, Лариса Михайловна, и та служащая — плановичка на нашей фабрике.
Времени совсем мало, даже с Милочкой встречаемся редко. Нужно сдавать экзамены, скоро кончаю курсы, Работаю уже красильщиком. Если буду стараться, то со временем переведут в папину бригаду помощником мастера. Я, конечно, буду стараться…
На днях мастер Степанов, у которого я прохожу практику, долго беседовал со мной, расспрашивал про наше житье-бытье. О папе между прочим сказал: «Ты думаешь, легко стать настоящим красильщиком? Наша профессия, брат, тонкая. Одним словом, сплошная химия, к ней нужно особую любовь иметь, терпения набраться. Вот, к примеру, твой отец, Трофим Назарович, прежде чем стать помощником мастера, долго ходил в таскальщиках, потом красильщиком работал. Зато каким специалистом стал! Краситель по запаху определял. Бывало, натрет на ладони, понюхает и безошибочно назначит рецептуру».
Сегодня начался учебный год, ребята пошли в школу. Милочка посоветовала мне тоже записаться. Я отказался. Не могу же я бросить работу. И так не хватает рабочих рук. Да и маме одной тяжело будет. Учиться, конечно, хочется. Вот сдать бы за семь классов, а там можно поступить в текстильный техникум. Чем плохо быть специалистом по крашению?
Мастер Степанов часто повторяет, что текстильщики своей работой приносят людям много радости. Особенно высоко ставит он нашу профессию. «Без красильщиков нет и не может быть текстиля», — твердит он. Ну, ясно — не станут же люди надевать суровье…
Сегодня в райкоме получил комсомольский билет. Думал — будет торжественно, скажут какие-то слова, чтоб на всю жизнь запомнил. Но ничего такого не было. В коридоре сидели человек тридцать таких, как я, ждали часа два. Потом вызвали меня в кабинет. Секретарь торопился, поздравил меня, сказал: «Будь достоин!» — и все. Разве это правильно? Когда пришел домой, мама, поздравляя меня, прослезилась. «Вот если бы отец был дома», — сказала она, вытирая глаза.
Сегодня пришла Милочка, принесла учебники и предложила заниматься со мной. Оказывается, они всем классом решили взять надо мной шефство и помочь сдать за седьмой класс. Не иначе, Мила придумала это, — она все понимает, настоящий друг. Что ж, попробую: ведь учатся же люди заочно, даже институты кончают. Чем я хуже других?
У Милочки отец пропал без вести».
…А на следующий день, утром 21 октября, и в маленький домик в Сокольники почтальон принес треугольное письмо без марки. Адрес был написан незнакомым почерком. Сергей, почувствовав что-то неладное, долго не решался вскрыть его. Наконец, подойдя к окну, прочитал письмо командира полка: «Капитан Полетов Трофим Назарович пал смертью храбрых, защищая советскую Родину».
Матери не было дома. Когда она пришла с ночной смены и увидела его опухшие от слез глаза, все сразу поняла, молча прижгла голову сына к груди…
Неожиданно заговорило радио. Сергей встрепенулся, встал. Шесть часов утра, скоро вернется мать с фабрики, усталая, голодная. Нужно приготовить завтрак. Пока закипал чайник, он накрыл на стол. Все, что произошло на даче, не казалось ему сейчас таким мрачным, как ночью, когда он брел под дождем на станцию. В конце концов в жизни бывают огорчения пострашнее, чем неискренность друга. «От этого не умирают», — старался внушить себе Сергей. Но на сердце все же ныло, и мысли то и дело невольно возвращались к Милочке…
Тихонько постучали в окно — пришла мать. Сергей бросился открывать дверь. Увидев его одетым, Аграфена Ивановна удивилась:
— Что так рано встал? Ведь сегодня воскресенье, мог бы подольше поспать.
— А я и не ложился, — нехотя признался он.
— Не ложился? Почему?
— Вчера ездил к Толстяковым на дачу. Справляли день рождения Милочки. Вернулся поздно.
— А-а! Я и забыла…
Бросив незаметный, но внимательный взгляд на сына, Аграфена Ивановна сразу поняла: что-то случилось. Но расспрашивать не стала, а перевела разговор на дела, одинаково интересовавшие их обоих:
— Ночью опять основ не хватило, станки простаивали. Уток тоже неважно наматывают, то и дело початки сходят со шпуль. Замучилась совсем, еле-еле норму выполнила… Да, знаешь, Сережа, говорят, будто к нам нового директора назначают. Уж он-то наладит дело!
— Почему ты так уверена?
— Так ведь это ж Власов, сынок Матрены Дементьевны!
— Ты так говоришь, будто весь мир обязан знать Власова и его мать.
— Алексей Власов — сын моей старой подруги. Башковитый человек, не чета нашему бывшему директору. В деле разбирается, рабочую нужду понимает, недаром в казарме вырос.
— Что ж, все будут рады, если придет настоящий человек, — надоело в прорыве-то сидеть!
Сергей встал, мать удержала его:
— Хоть бы рассказал, как дам, у Толстяковых? Лариса цветет небось?
— У них, по-моему, все хорошо. — Сергей нехотя опустился на стул. — Леонид учится в Бауманском, года через три станет инженером. Милочка ушла из театрального, поступила в Институт иностранных языков…
— Я про Ларису спрашиваю.
— А что про нее рассказывать? Обыкновенная женщина…
— Обыкновенная? Много ты знаешь! Вышла замуж при живом муже, да еще за семейного человека — это, по-твоему, хорошо?
— Ты что-то путаешь, мама. Иван Васильевич пропал без вести еще в сорок четвертом.
— Ничего не путаю, он живехонек.
— Как?.. Этого не может быть, Милочка сказала бы мне!
— Милочка твоя сама ничего не знает… Лариса скрывает от детей, что бросила их отца.
— Ничего не понимаю.
— Не хотела тебе говорить, а скажу. Иван Васильевич вернулся с фронта калекой, и Лариса его не приняла. На что ей муж без рук и без ног?
— Правда?! Мама!
— Я его своими глазами видела и разговаривала с ним.
— Где?
— Под Москвой он, в Доме инвалидов Отечественной войны. В прошлом году, в день Красной Армии, ездили мы туда с подарками от фабкома. Ходим по палатам, разговариваем с инвалидами, подарочки раздаем — вдруг вижу: лежит на кровати человек с высохшим лицом, с меня глаз не сводит. В палате жарко, а он одеялом накрыт, только голова видна. Вроде знакомый, а кто такой — никак не вспомнить. Он сам со мной заговорил: «Здравствуйте, Аграфена Ивановна. Не узнали старого знакомого?» Я так и ахнула — по голосу его узнала. «Здравствуйте, отвечаю, Иван Васильевич. Как же, узнала», — и подхожу к его кровати… Он до войны работал у нас на фабрике, начальником ремонтных мастерских. Да ты его помнишь. Одно время они с нами по соседству жили. Иван Васильевич частенько заходил к нам — в шахматы с отцом поиграть. Перед войной получили квартиру, в новый дом перебрались.
— Конечно, помню! Я ведь у них часто бывал…
— Так вот, я ему и говорю: «А ведь мы думали, что вы без вести пропали, Иван Васильевич». Отвечает: «Правильно, я сам ей велел, так говорить, — зачем быть в тягость жене и детям? Ведь я не человек теперь. Откиньте одеяло, сами увидите». Приподняла я одеяло-то… такой ужас, что и передать трудно. Ноги отрезаны выше колен, рук нет. И верно, не человек, а обрубок. Хочу заговорить — не могу, голос отнялся. А слезы так и капают. Потом говорю: «Ведь не в пьяной драке, Иван Васильевич, вас так изуродовало, что поделаешь, проклятая война!.. Мой-то совсем не вернулся. Да не он один!» — «Разве я не понимаю? У каждого свое горе, отвечает, только от этого мне не легче. Видать, моя песенка спета, и незачем тревожить детей. Пусть они живут беззаботно, счастливо. Я Ларисе дал обещание никогда не напоминать о себе». Губы у него задрожали, отвернулся к стене. Потом он взял слово с меня — никому о нем не рассказывать. И до сих пор я ни единым словом не обмолвилась, а сейчас не выдержала — зло взяло на Ларису. Я о ней слышать не могу!..
После шумной бессонной ночи все на даче были раздражены, сердились из-за каждого пустяка, говорили друг другу колкости.
Лариса Михайловна, еще лежа в постели, устроила мужу сцену за то, что он даже в такой день не счел возможным освободиться пораньше и присутствовать на семейном празднике. Василий Петрович, не найдя в ванной горячей воды для бритья, накричал на Любашу, та обиделась, расплакалась и ушла на кухню. Леонид, работавший на террасе за чертежным столом, нечаянно уронил готовальню и разбудил сестру. Милочка выглянула в окно, обозвала брата неуклюжим медведем, снова легла в постель, но уснуть уже не могла.
От вчерашнего вечера у Милочки остался какой-то неприятный осадок, хотя видимых причин для этого как будто и не было. Ей казалось, что все получилось не так, как хотелось, и, ложась спать, она несколько раз повторила про себя: «Нехорошо, ах, как нехорошо!» А что нехорошо — сказать не могла… Вот и сейчас — не успела она проснуться, как ее снова охватило чувство неловкости, обиды. Чтобы разобраться в своих ощущениях, она постаралась восстановить в памяти подробности вчерашнего вечера.
«Борис много выпил, болтал лишнее, но все же он молодец — остроумный, умеет держать себя. В нем есть какой-то особый шик, чего нет у многих. А вот Вадим — тот вел себя более чем странно. Пришел чем-то недовольный, после танцев раскис и сидел мрачнее тучи. Когда Лена попыталась расшевелить его, он рассердился и даже крикнул: «Отстань!» Борис никогда не позволил бы себе такой бестактности… Вообще Вадим какой-то неуравновешенный — то веселый, даже развязный, то изображает из себя разочарованного в жизни меланхолика и твердит: «Не понимаю, во имя чего я копчу небо». Может быть, это потому, что Вадим действительно талантлив? Говорят, будто у талантливых людей часто бывают такие смены настроений… Девчата тоже хороши — весь вечер шептались, хихикали. Что еще? Ну да, еще мама… Что такое с ней происходит? Слишком уж она молодится. Придумала себе новую прическу, наряжается в пестрые платья. А уж красится!.. Никонов открыто ухаживает за ней, и она не только благосклонно принимает знаки его внимания, но и сама кокетничает с ним…»
Уставившись глазами в одну точку, Милочка лежала неподвижно. Внезапно она приподнялась, села и шепотом произнесла одно только слово:
— Сережа.
Ну конечно, всему причиной Сережа!.. Ей не следовало держаться с ним так холодно, отчужденно. Он самолюбив, обиделся, ушел и теперь, конечно, появится не скоро, а может быть, и вовсе не захочет ее видеть. И это, конечно, очень жаль. Но какой он все же… простоватый, как одевается! С ним иной раз неудобно появиться где-нибудь. Одна девушка из театрального института, увидев их вместе в парке, сказала на следующий день: «Ну и кавалер у тебя, Милочка! Откуда ты только выкопала такого?..»
Милочка опять легла, даже закрыла глаза, заставляя себя думать о чем-нибудь другом. Но Сергей не выходил у нее из головы. Разве легко забыть школьные годы, проведенные вместе? Встречи в парке, недосказанные слова, легкое пожатие руки и ожидание новых встреч… Лучше не думать об этом! Милочка вскочила, накинула халатик и в шлепанцах на босу ногу вышла из комнаты.
Небо было затянуто облаками, день опять выдался ненастный. В доме все ходили надутые. Даже Леонид, обычно веселый и жизнерадостный, сидел мрачный и неразговорчивый за чертежной доской. Милочка не знала, куда себя деть. Сидеть здесь, видеть кислые физиономии, слушать ворчание матери? Нет, все что угодно, только не это!..
После завтрака, переодевшись, никого не предупредив, Милочка уехала в город.
В понедельник утром Василия Петровича разбудил автомобильный гудок. Приехал Ваня. Василий Петрович посмотрел на часы, стоящие на тумбочке, — половина десятого, пора собираться на работу. Он опустил ноги на коврик и сел на край кровати. Сон не принес ему отдыха, не освежил его, — по-прежнему ныла поясница и какая-то тяжесть давила на сердце. Поглаживая левый бок, Василий Петрович осторожно оглянулся. На кровати у противоположной стены спала Лариса Михайловна. Из-под шелкового одеяла виднелась только ее голова с закрученными на бигуди жидкими крашеными волосами. Он поморщился, взял одежду и на цыпочках вышел из спальни. В ванной, по заведенной привычке, он побрился, умылся холодной водой, потом надел костюм и спустился в столовую.
Любаша подала на стол завтрак и ушла. Василий Петрович откинул салфетку, дотронулся до чайника. Опять чуть теплый! Василий Петрович терпеть не мог холодного чая. «Работаешь как вол, а внимания ни на грош, — подумал он, закипая гневом. — Только о себе думают!» Так и не позавтракав, он надел пальто, взял портфель и вышел на крыльцо.
Всю дорогу Василий Петрович молчал. Тщетно словоохотливый Ваня пытался завязать с ним разговор. По всему видно было, что начальник сегодня не в духе. Поджав тонкие губы и нахмурив брови, он откинулся на спинку сиденья и о чем-то напряженно думал. Ваня искоса посмотрел, на отечное, хмурое лицо начальника и решил: «Опять поссорились…»
Ваня был уверен, что видит Толстякова насквозь, и все же порой, когда пробовал точно и ясно определить характер Василия Петровича, колебался. На работе начальник главка держал себя уверенно, даже несколько грубовато, любил покрикивать на подчиненных и терпеть не мог, когда ему противоречили. А дома его словно подменяли — тряпка тряпкой, жене боялся слово сказать поперек. «Иди, разберись, почему такое бывает с людьми», — размышлял Ваня. Тряхнув головой, прибавил газу и обогнал ехавший впереди грузовик.
В кабине стало душно, переднее стекло запотело. Василий Петрович протер его кожаной перчаткой и приоткрыл боковое окошко. Асфальтовая дорога блестела от дождя. Шофер лихо гнал машину. Василий Петрович не любил быстрой езды, но, занятый невеселыми мыслями, молчал.
Сегодня ему предстояла неприятная встреча с Власовым, которого он терпеть не мог за его заносчивость, беспокойный и, как говорили, неуживчивый характер. Возись теперь с ним!.. Став полновластным хозяином комбината, он опять примется за свои бесконечные эксперименты и никому житья не даст. Министру-то что! Подписал приказ о назначении — и с плеч долой, не ему придется выслушивать фантазии Власова да обеспечивать выполнение плана. Нехорошо получилось, неловко. В конечном итоге, начальник главка не мальчишка, а доверенное лицо государства, нельзя против его воли назначать директоров. Доводы, которые он приводил министру против назначения Власова, были, казалось, вполне убедительными. Власов еще молод, не имеет опыта административной работы, плохо разбирается в финансах. Допустим, он хороший специалист — пусть и продолжает работать главным инженером. Нет, никакие доводы не помогли. Если смотреть на вещи трезво, следует признаться, что за этим назначением кроется нечто более Серьезное, чем желание выдвинуть на руководящую работу инициативных специалистов. Уж не переменился ли министр к нему, Василию Петровичу?..
У здания министерства Ваня ловко срезал угол, обогнул цветочную клумбу и плавно подкатил к парадным дверям. Василий Петрович хотел было выйти из машины, но, вспомнив о чем-то, сказал шоферу:
— Поезжайте в гараж и вернитесь сюда ровно в час. Мне нужно ехать на комбинат.
— Не знаю, успею ли к этому времени! — Ваня отвернулся, чтобы скрыть насмешливую улыбку.
— Это почему же?
— Любаша велела отвезти вас и тут же вернуться обратно за Ларисой Михайловной — ей нужно в город…
Василий Петрович ничего не ответил и вышел из машины, хлопнув дверцей.
В узком, пропахшем табачным дымом коридоре в ожидании приема толпились люди. Два директора и один главный инженер, стоя у самых дверей приемной, о чем-то оживленно разговаривали. Несколько поодаль, прислонившись к стене, стоял пожилой бухгалтер и со скучающим видом разглядывал свои ботинки. Фабричный плановик с толстой папкой под мышкой медленно прохаживался по коридору с выражением крайней озабоченности на лице. Высокий человек в синем, хорошо сшитом костюме читал стенную газету. Это и был Власов, Василий Петрович узнал его по широким плечам и пышным темно-каштановым волосам.
Ответив легким кивком головы на поклоны, начальник главка торопливо прошел в кабинет. Вслед за ним в приемную вошли посетители. За долгие годы руководящей административной работы Василий Петрович выработал для себя целую систему правил поведения: не отвечать на бумаги, прежде чем они не «отлежатся», не подписывать лично сомнительные документы, держать себя строго и недоступно с подчиненными и главное — заставлять посетителей некоторое время потомиться в приемной. Последнее правило, по его мнению, укрепляло авторитет руководителя и отбивало у людей охоту досаждать начальству по пустякам.
Верный этим своим правилам, Василий Петрович прежде всего занялся просмотром утренней почты. На массивном письменном столе уже лежали три толстые папки в коленкоровых переплетах с надписью золотом «На подпись» и десяток аккуратно сложенных телеграмм. Просмотрев телеграммы, он подвинул к себе откидной календарь, перевернул два листа, собираясь сделать заметки. Тут его внимание привлекла собственноручная запись, сделанная недели две тому назад: «День рождения Егора, не забыть». А ведь забыл! Даже денег не припас на подарок…
Василий Петрович откинулся на спинку кресла и некоторое время сидел неподвижно. «Как они там?..» Он давно не был у своей бывшей жены, Дарьи Антоновны, больше года не видел сына и ничего не знал о них. «Следовало бы съездить к ним», — подумал Василий Петрович, но тут же покачал головой. Видеть постное лицо Дарьи, выслушивать ее упреки… Нет, у него и без того достаточно всяких неприятностей.
Он решительно нажал кнопку звонка и попросил вошедшую секретаршу позвать Никонова.
Василий Петрович считал Юлия Борисовича своим человеком, хотя и недолюбливал его. Переходя из комбината на работу в главк, он взял Никонова с собой и назначил начальником отдела капитального строительства. На это у него были причины особого порядка.
Сразу после войны в адрес комбината поступил эшелон с текстильным оборудованием, и главный механик Никонов был назначен Василием Петровичем председателем приемочной комиссии. При разгрузке оборудования Юлий Борисович обнаружил в двух больших, четырехосных вагонах великолепную трофейную мебель, вывезенную, вероятно, из имения какого-то сбежавшего фашистского воротилы, — спальню красного дерева, новенький кабинет, столовую с двумя буфетами и круглым столом, диваны, качалки, часы, несколько ковров, шесть полотен известных старинных мастеров, пианино и множество разной мелочи. Все это — без описи и накладных. При виде такого богатства у Юлия Борисовича разгорелись глаза, он приказал рабочим закрыть вагоны и собственноручно запломбировал их.
Вечером, в кабинете Василия Петровича, Никонов, захлебываясь от восторга, рассказал о своей находке и закончил тем, что предложил директору взять мебель себе.
— Что вы говорите? Как это можно? — Василий Петрович даже опешил от неожиданности.
— Очень просто: купить, — невозмутимо ответил Юлий Борисович и изложил свой план: — Такая мебель фабрике, безусловно, не нужна, ее даже поставить некуда. Вы понимаете, она стильная, из дорогих пород дерева. По-моему, самое лучшее — продать эту мебель инженерно-техническим работникам, конечно, за подходящую цену, — добавил он. — Можно создать оценочную комиссию и продажу оформить по всем правилам закона. Я берусь все это сделать, а вы, на всякий случай, возьмите разрешение у начальника главка или у заместителя министра на распродажу. Не выбрасывать же такую мебель на улицу!
— Разрешение, пожалуй, дадут, — после некоторого раздумья ответил Василий Петрович. — Но, знаете, мне лично как то неудобно покупать что-нибудь…
— В таком случае берите себе мелочь — ну, хотя бы книжный шкаф! Остальное купят другие, а я перевезу к вам. Кстати, у вас на даче не мебель, а рухлядь какая-то.
Получив молчаливое согласие директора, Никонов с присущей ему энергией принялся за дело. Для отвода глаз часть мебели — самое ненужное — он передал детскому саду, штук десять дубовых стульев перевез в фабричную столовую, кое-что продал за наличный расчет начальникам цехов и, выбрав для себя новенький кабинет карельской березы и шредеровский рояль, перевез остальное на дачу к Толстякову. Василий Петрович за гроши обставил дачу великолепной мебелью, а Никонов стал владельцем дорогого кабинета, ковров и нескольких ценных картин.
Юлий Борисович, одетый, как всегда, с иголочки, поспешил на зов начальника.
— Слушаю! — сказал он, вытянувшись по-военному.
— У меня к вам большая просьба… личного порядка, — начал Василий Петрович. — Сегодня день рождения моего Егора, ему исполняется семнадцать лет. Я совсем забыл об этом и только сейчас вспомнил. Ничего не приготовил для мальчика и вряд ли сумею побывать у них. Выручите, пожалуйста, организуйте что-нибудь для Егора и поздравьте его от моего имени…
— Не беспокойтесь, все будет сделано, — с готовностью согласился Никонов и после короткого раздумья добавил: — Попытаюсь достать для него отрез на костюм — «метро» или «люкс». Мальчик уже большой… товарищи, барышни, — пусть одевается поприличнее. Может быть, заодно удастся достать шерсть для Ларисы Михайловны…
— Что вы, Юлий Борисович, какие там барышни в его возрасте! — Василий Петрович словно и не слышал об отрезах и в который уже раз подумал: «Ловкач! Такому палец в рот не клади».
Он попросил Никонова купить коробку шоколадных конфет и бутылку сладкого вина.
В течение часа Василий Петрович просматривал почту, делал, заметки на листках календаря, размашистым почерком накладывал резолюции, писал коротенькие записки работникам аппарата и только тогда, когда бумаги во всех трех папках были просмотрены, велел секретарше «пустить людей». Власова он решил принять последним, чтобы потом поехать вместе с ним на комбинат и лично представить нового директора коллективу.
Прием подходил к концу, а машины все еще не было. Пришлось позвать Власова.
— Поздравляю, — сухо сказал Василий Петрович и протянул Власову через стол руку. — Приказ о вашем назначении подписан. Будем надеяться, что вы должным образом оцените оказанное вам министром доверие и постараетесь оправдать его.
В ответ Власов чуть заметно пожал плечами. Он был зол на начальника главка за то, что тот заставил его долго проторчать в приемной, и с сердцем сказал:
— Везде, на любой работе, я делаю все, что в моих силах, и при этом совершенно не думаю, оправдаю я чье-нибудь доверие или нет!
Василий Петрович испытующе посмотрел на него. «Ну и норов же у человека! Вместо того чтобы поблагодарить, сказать какие-то вежливые, любезные слова, как это делают обычно все люди, он еще ершится. Ишь и подбородок упрямый… Ничего, мы и не таких обламывали…»
Наблюдение Василия Петровича было правильным. Действительно, подбородок у Алексея Федоровича Власова резко выступал вперед, как это бывает у волевых людей. Большой, плечистый, с развитой мускулатурой, Власов больше напоминал рабочего или спортсмена, чем человека умственного труда. Худощавый, чуть обветренное, продолговатое лицо, высокий лоб, вдумчивые карие глаза под взлохмаченными бровями заставляли внимательно присматриваться к нему.
— Откровенно говоря, я был против вашего назначения, — снова заговорил Толстяков, — считал, что рановато выдвигать вас на такую ответственную работу. Но министр рассудил иначе. Ему, конечно, виднее…
— Согласен с вами. Я по природе техник и к административной деятельности особого тяготения никогда не испытывал, но приказ есть приказ, и ему следует подчиняться, — ответил Власов, продолжая стоять, у письменного стола начальника — тот так и не предложил ему сесть.
— Вот-вот, — оживился Василий Петрович, — как раз об этом я и хотел поговорить с вами. Зная кое-что о вашей деятельности на посту главного инженера суконной фабрики, я полагал своим долгом предостеречь вас от необдуманных действий. То, что порой позволительно главному инженеру, не дозволено директору. — Начальник главка сидел неподвижно, только глаза его время от времени хмуро поглядывали на Власова. — Вы должны твердо усвоить следующую истину: фабрика не экспериментальная мастерская, и директор не исследователь. Для исканий и опытов существуют специальные институты, научные лаборатории. Наше дело — выполнять государственный план, давать стране продукцию. Комбинат, куда вы идете работать директором, находится в тяжелом положении. Ваш предшественник развалил работу и последние три месяца не выполнял плана; Займитесь планом и только планом, обеспечьте любой ценой его выполнение!
— Конечно, план выполнять необходимо, об этом не стоит и говорить. Но любой ценой хорошо только пожар тушить, а не план выполнять! — Власов говорил медленно, с паузами, что еще больше раздражало Василия Петровича.
Оказывается, не так-то легко обломать человека, не желающего думать так, как ты. Черт возьми! Почему именно ему, Василию Петровичу, достаются такие оригиналы? Еще немного — и он наговорил бы Власову грубостей, но тут неожиданно появился Никонов.
— Ваше поручение выполнил. Поехал… — начал он, но, увидев Власова, осекся и замолчал.
— Вы пришли кстати, Юлий Борисович, — холодно сказал Василий Петрович. — Съездите, пожалуйста, с нашим новым директором, товарищем Власовым, на комбинат и от имени руководства главка представьте его инженерно-техническому персоналу. Я сам бы поехал с удовольствием, но, как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают. Мне скоро к министру… Вы, надеюсь, знакомы? — спросил он у Никонова.
— Встречались. — Юлий Борисович поклонился Власову.
— Ну вот и отлично. — Василий Петрович протянул руку Власову. — Желаю вам успехов. Дней через восемь–десять зайдете ко мне, расскажете о своих впечатлениях, и мы продолжим нашу беседу о пожаре и пожарниках.
Слухи о назначении Алексея Федоровича директором давно ходили по комбинату. Многие, кто знал его лично, отзывались о нем как о человеке дельном и знающем. Другие утверждали, будто у Власова тяжелый характер и работать с ним будет нелегко. Большинство занимало выжидательную позицию: поживем, мол, увидим.
Единственный, кто принимал к сердцу эти слухи и тяжело переживал их, был главный инженер комбината Александр Васильевич Баранов. Дело в том, что, возлагая на него временное исполнение обязанностей директора, Василий Петрович заверил его, что в самое ближайшее время он будет утвержден директором. Баранов видел своими глазами представление на имя министра, сделанное главком, больше того — читал даже проект приказа и окончательно уверился в реальности своего назначения. А теперь все рушилось. Беда заключалась в том, что и на комбинате многие знали о предполагавшемся назначении. Знали об этом, по его собственной вине, и на других шерстяных фабриках. Желая подобрать себе хорошего главного инженера, он имел неосторожность вести переговоры с некоторыми знакомыми специалистами.
Самолюбие Александра Васильевича было сильно уязвлено, и в последние дни он не находил себе места, представляя ехидные улыбки на лицах завистников и недругов. «Позор, ах, какой позор», — повторял он мысленно…
Власова ждали, и поэтому его появление на комбинате в сопровождении представителя главка никого не удивило. Знакомство с ним прошло в деловой обстановке. Секретарша вызвала по телефону человек тридцать руководителей, и когда они чинно расселись в кабинете директора, Никонов встал, откашлялся и медленно, с соблюдением всех знаков препинания, зачитал приказ министра о назначении Власова Алексея Федоровича директором комбината. Затем от имени начальника главка, «уважаемого Василия Петровича, не сумевшего приехать лично по причине срочного вызова к министру», пожелал инженерно-техническим работникам, всему коллективу успехов и дружной работы с новым директором. Сославшись на неотложные дела, он тут же уехал.
— Итак, товарищи, будем работать, — просто сказал Власов и отпустил людей. Он попросил остаться только главного инженера Баранова и начальника планово-производственного отдела, Шустрицкого.
— Расскажите, пожалуйста, почему комбинат очутился в прорыве, что мешает цехам нормально работать, — попросил Власов, когда они остались втроем.
— План у нас нереальный, — начал Шустрицкий. — На этот год главк осложнил ассортимент и увеличил план на целых семь процентов — и, конечно, без всякого учета наших возможностей. Сейчас я вам все покажу. — Шустрицкий приоткрыл дверь и попросил секретаршу принести папку с планом. — Вот, смотрите. — Он разложил перед Власовым бумажные простыни, заполненные цифрами. — Как видите, рост запланирован исключительно за счет увеличения производительности труда и оборудования…
— По-моему, семь процентов роста в год — это не так уж много, — мягко заметил Власов.
У Шустрицкого словно захватило дыхание. Маленький, суетливый человек с рассеянными, а сейчас испуганными глазами удивленно уставился поверх очков на нового директора. Весь его облик говорил: «Ну, знаете!..» Заметив растерянность плановика, в разговор вмешался Баранов, сидевший в кресле со скучающим видом человека, которому все это давно известно и смертельно надоело.
— Дело в том, что оборудование у нас старое, допотопное, в цехах много узких мест, — сказал он и после короткой паузы добавил: — Наш приготовительный отдел не в состоянии обеспечить ткацкий цех основами, а в отделочном цехе не хватает промывных машин и красильных барок. Да и сушилки у нас малопроизводительны…
— Какой же выход?
— Единственно, что может нас выручить, — это переход на облегченный ассортимент, — ответил Баранов невозмутимо.
— Ну что вы! На это никто не пойдет! Кому нужен плохой товар? — Власов в упор посмотрел на главного инженера.
— В таком случае я ничего другого посоветовать не могу. — Баранов явно был обижен резким тоном Власова. Он сдвинул брови и, вытащив из кармана пачку папирос, закурил. — Вы производственник и хорошо знаете, что чудес не бывает. Или нужно ставить новое оборудование и расшивать узкие места, или облегчить ассортимент. Ясно, что в конце года оборудования никто не даст, да и денег для этого у нас нет. Главк на этот год ни одной копейки не запланировал на капитальные вложения, так что хочешь не хочешь, а приходится вариться в собственном соку.
— Не обратиться ли нам в министерство с просьбой прокорректировать годовой план? — предложил Шустрицкий, собирая бумаги и кладя их в папку. — С вашим назначением это даже очень удобно, Алексей Федорович. Никто не вправе требовать от вас ответа за старые грехи. Ведь там, наверху, тоже несут ответственность за выполнение плана и обязаны помочь новому директору.
Власов промолчал и предложил пойти осмотреть фабрику.
Комбинат, куда назначили Власова, был крупнейшим в стране по производству шерстяных тканей. Он состоял из трех самостоятельных производств. Прядильная фабрика находилась на отлете и располагала своим независимым хозяйством — котельной, электроподстанцией и ремонтными мастерскими. Ткацкая и отделочная фабрики хотя и помещались под одной крышей, но тесной связи не имели, и каждую из них мало интересовала работа другой.
Большие коробки-корпуса с низкими потолками из рифленого Железа, узкими коридорами и крутыми, неудобными лестницами, построенные когда-то капиталистом-немцем, стали со временем тесными для разрастающегося с каждым годом производства. Поэтому к каменным корпусам по мере надобности начали беспорядочно добавлять небольшие пристройки. Это постепенно нарушило последовательность технологического цикла, породило множество производственных неудобств, и в конце концов отдельные цехи превратились в запутанные лабиринты.
Чтобы попасть из конторы на ткацкую фабрику или в постоянно окутанную паром отделочную, надо было пройти двором, где размещалась центральная котельная с шестью мощными паровыми котлами и силовой станцией. Двор был тесный, захламленный. Всюду валялись разбитые ящики из-под красителей, бутыли кислоты в корзинах, мешки, набитые отходами, и железный лом. Около котельной, посреди двора, — горы шлака и мусора. Тут же рабочие, поднимая облака черной пыли, разгружали уголь с автомашин, а рядом подвозчики, вооруженные совковыми лопатами, загружали вагонетки и, напрягаясь, как в былое время бурлаки, катили их по рельсам в котельную, откуда доносился гул мощных вентиляторов.
Власов остановился около угольной площадки и долго наблюдал за работой подвозчиков.
— Скажите, Александр Васильевич, много рабочих занято такого рода работой? — спросил он главного инженера.
— Порядочно. Двенадцать грузчиков, шесть трехтонок, следовательно, столько же шоферов и восемнадцать подвозчиков, по шесть в смену. У нас ведь нет своей железнодорожной ветки, а угля потребляем много — шестьдесят — семьдесят тонн в сутки. В общем грузоподъемность комбината достигает более двухсот тонн. Это без учета внутренних перевозок.
— Действительно, много, — негромко произнес Власов и, достав записную книжку, сделал в ней какие-то заметки.
В большом зале во втором этаже главного ткацкого корпуса, куда они вошли, грохотали сотни две станков, приводимых в движение ремнями от трансмиссионных валов, беспрерывно вертевшихся у самого потолка. Ткачихи в косынках, напудренные шлихтовальной пылью, отчего они были похожи на мельников, двигались между станками по строго намеченному маршруту. Они меняли челноки, на ходу запускали станки или, навалившись грудью на батан, проворными движениями послушных пальцев заводили оборвавшиеся на основе нитки. Помощники мастера с ящиками необходимых инструментов переходили от станка к станку и быстро ликвидировали мелкие неполадки. Здесь знали цену минутам и подчинялись строгому ритму.
Власов родился и вырос на фабрике, долгие годы сам налаживал станки и давно проникся уважением к тяжелой и вместе с тем виртуозной работе ткачих. И все же каждый раз, очутившись в ткацком цехе, он не мог оторвать глаз от ловких, рассчитанных на доли секунды движений их рук. Вот и сейчас, стоя возле стены в узком проходе, Власов любовался, наблюдая, как умело молоденькая ткачиха обслуживала четыре станка. Ни одного промаха, точно и расчетливо делала она свое дело!
Раздался свисток, извещавший о наступлении обеденного перерыва. Электрики остановили групповые моторы, натянутые ремни замедлили ход и безжизненно повисли над станками. Грохот прекратился, воцарилась непривычная тишина.
— Товарищи! — крикнула на весь зал одна из мастериц. — Давайте в красный уголок, на десятиминутку!
Неуютная комната, называемая красным уголком, была до отказа набита людьми. Ткачихи не торопясь занимали места на некрашеных скамьях. Мужчины — поммастера, шорники, монтеры, ремонтировщики, — вытирая на ходу запачканные машинным маслом руки и закуривая, толпились у дверей.
За длинным столом, покрытым зеленой скатертью, появилась Агафонова — председатель цехового комитета, — полная, с одутловатым лицом женщина лет сорока. По старой привычке ткачих она туго повязывала голову платком. Постучав карандашом о графин, Агафонова попросила соблюдать тишину и, когда разговоры умолкли, сказала, ни на кого не глядя:
— Мы с вами работаем плохо, товарищи! Плана декады опять не выполнили, хотя по сравнению с прошлой декадой сдвиг есть — дали на три процента больше… Давайте, товарищи, работать лучше. Нам нужно развернуть соцсоревнование и добиться лучших результатов… Про сбор членских взносов тоже забывать нельзя, наш цех задолжал триста двадцать рублей… Кто хочет выступить?
Желающих не оказалось. Даже так называемые штатные ораторы, заметив сидящих в последнем ряду главного инженера, плановика и незнакомого человека, не решились попросить слова.
После небольшой паузы заговорила опять Агафонова:
— Вот видите, товарищи, как у нас получается: по углам, в курилке — везде шепчемся, говорим о недостатках, а когда собираемся на десятиминутке, все молчат. Так не годится, товарищи. Нам нужно во всю ширь развернуть критику и самокритику, исправить недостатки и работать лучше…
— Говори, не говори — толк один: все равно к нашему голосу никто не прислушивается! — крикнула с места пожилая ткачиха.
— Чего зря говорить, словами работу не наладишь! Дайте нам основы и утка вдоволь, тогда и план будет, — сказала другая.
— Товарищи, товарищи! — Агафонова снова поступала карандашом по графину. — Давайте организованно: кто хочет слова, поднимите руки.
Никто руки не поднял.
— Что же это получается? Неужели так и разойдемся, не открыв прений? — Агафонова растерянно посмотрела на собравшихся.
— Мы только и знаем, что прения открываем и разговоры разговариваем, — громко сказал поммастера в рваной спецовке, — а вот насчет деталей думать некому. Дело до того дошло, что простых шестеренок не стало. Я спрашиваю: чем ремонтировать станки?
— Правильно! — Все на соплях держится! Посмотришь — и диву даешься, как еще работаем. Хозяина нет на фабрике, вот что я вам скажу! — добавил усатый ремонтник.
Ткачихи, сидящие в задних рядах, поднялись с мест и, ворча, что «зря у людей отнимают время», направились к выходу, за ними последовали остальные. Главный инженер украдкой поглядывал на нахмуренное лицо Власова. Ему было неловко. «Нужно же было именно сегодня собрать такое бестолковое совещание!..» Шустрицкий, привыкший к подобным сценам, равнодушно вертел в руке нанизанные друг на друга скрепки…
Когда красный уголок опустел, Агафонова достала из ящика стола толстую тетрадь и сделала запись: «19 сентября 1949 года в обеденный перерыв во второй смене проведена десятиминутка на производственные темы».
Конец длинного подвала, где в ряд стояли вечно кипящие красильные барки, рабочие в шутку называли «Африкой», а мокрую отделку, занимающую остальную часть подвала, — «Северным полюсом». Действительно, около красильных барок, над которыми постоянно клубился пар, было нестерпимо жарко, в мокрой же отделке холодно и сыро. Пар стлался по обширному помещению, превращаясь в густой туман, который обволакивал все кругом. Даже свет сильных электрических лампочек, висящих под потолком, не мог пробиться сквозь эту плотную завесу. Люди ходили по цеху, словно слепые, вытянув вперед руки.
Спустившись в подвал, Власов почувствовал, что сразу вспотел, рубашка намокла, неприятно прилипала к телу. Медленно продвигаясь вперед, он то и дело вытирал платком капли воды, падавшие с потолка ему на голову. «Черт возьми! И в этаком аду люди работают целую смену!.. Но почему же не включают вентилятор?» — подумал он и вдруг наскочил на тележку, нагруженную доверху мокрым товаром.
Увидев около тележки рабочего, Власов спросил, почему тот остановился.
— Колесо попало в выемку, напарник пошел звать людей на помощь, — ответил рабочий и негромко, словно про себя добавил: — Хоть бы полы починили! На каждом шагу выбоины, — разве по такому полу, да еще в темноте, этакую махину прокатишь?
Подошло человек шесть. Напрягшись и покрикивая: «Взяли! Еще раз — взяли!», они сдвинули тележку с места и разошлись.
В кабинете красильного мастера Власов стал свидетелем крупного разговора между начальником цеха Забродиным и заведующим центральной лабораторией Никитиным.
— Поймите наконец, что при таких условиях, когда все делается на ощупь, добиться качественной работы невозможно, — горячо доказывал Никитин. — Одна видимость, что мы красим товар. Походит кто-нибудь два-три дня под солнцем в костюме из нашего материала — и костюм выгорит, человек становится похожим на полосатую зебру! Кого мы обманываем, вы об этом подумали? Нет, как хотите, я забракую всю партию и прикажу браковщикам не принимать ни одного куска непрочно окрашенного товара!
— Что я могу сделать? — Забродин беспомощно развел руками. — Сами видите, в какие условия мы поставлены. Мало того, что в цехе ни зги не видать, еще оборудование разваливается. Наши барки никуда не годятся, это знают все. В таких гробах, как у нас, красили еще при Петре Первом…
В спор вмешался главный, инженер.
— Зря вы все сваливаете на оборудование, Степан Григорьевич! Барки везде одинаковые! — сказал он. — Недавно я ездил в Англию, так сказать, на родину текстиля, — там до сих пор красят товар в самых обыкновенных чанах и выпускают отличный товар. Английский индиго и бостон славятся на весь мир.
— Возможно, потому, что англичане народ консервативный, — не знаю. Но вводном я убежден твердо: в данном случае это не может служить для нас примером, — ответил Никитин и отошел в сторону.
Сергей Полетов стоял у дверей, слушал спор инженеров и удивлялся: неужели Баранов верит тому, что сам говорит? Сергею очень хотелось возразить ему. Он даже открыл было рот, но передумал. Вряд ли ему, молодому, поммастера, удобно вмешиваться в разговор, когда здесь присутствует новый директор, а сам мастер Степанов, стоит в сторонке и молчит.
Власову понравилась горячность Никитина, его открытое лицо, манера высказывать свое мнение прямо и честно. «С таким можно работать», — подумал он и пошел осматривать красильные барки.
Походив еще часа два по цехам, Власов вернулся к себе в кабинет, усталый и удрученный. Ему стало теперь ясно, что между наставлениями начальника главка «выполнять план любой ценой» и положением дел на комбинате имеется прямая связь. Вечная спешка, штурмовщина постепенно сделались стилем работы. Когда на предприятии нет разумной технической политики, постоянной заботы об организации труда и продуманного перспективного плана, надеяться на успех не приходится. Этой элементарной истины, однако, многие не понимают или не хотят понимать. На новом месте для руководителя очень важен первый шаг. Не идти по проторенной дорожке, не завязнуть в мелочах, всегда иметь перед собой ясную перспективу. «Все это правильно, но хватит ли сил сломать укоренившиеся традиции, перевернуть все вверх дном и перестроить работу на новых началах?» — спросил себя Власов, медленно прохаживаясь по кабинету.
Он знал, что на предприятиях легкой и текстильной промышленности не достигнуто еще сколько-нибудь заметного технического прогресса, но то, что увидел здесь, превзошло все его ожидания. Цехи и комбинат в целом словно застыли в своем развитии — никакого новаторства, никаких попыток хоть немного усовершенствовать технологию. А главный инженер? Самодовольный, успокоившийся человек. Десяток фраз, сказанных им, выдавали его с головой. С таким нелегко будет работать…
Глубокий прорыв в выполнении плана, недоброжелательное отношение Толстякова, незнакомый коллектив… Тут есть над чем поломать голову! Прислонясь к оконному косяку, он долго прислушивался к гулу, доносившемуся из каменных корпусов, потом внимательно оглядел кабинет, где отныне ему предстояло трудиться. Что же делать? Неужели заранее расписаться в своем бессилии и потерять уважение к самому себе?
Власов подошел к столику, позвонил в партком, условился с секретарем о встрече и с тяжелым сердцем подписал первый приказ — приказ о том, что он приступил к исполнению обязанностей директора комбината.
Никонов вышел из метро на площадь Дзержинского и с удовольствием глубоко вдохнул влажный осенний воздух. Дождь перестал. В разрывах туч на короткий миг проглядывало солнце. Пешеходы, свертывая на ходу дождевики и закрывая зонтики, опять заполнили улицы, толпились у светофоров на перекрестках, сновали у дверей магазинов.
В отлично сшитом светлом габардиновом пальто, в мягкой бежевой шляпе, Никонов шагал медленно, оглядываясь на хорошеньких женщин. Ему вдруг захотелось бесцельно побродить по улицам, пройтись пешком хотя бы до министерства. Спешить было некуда — дела могли подождать. В главке все знали об особом к нему расположении начальника, и это обстоятельство обеспечивало Юлию Борисовичу полную свободу.
Сегодня настроение у него было приподнятое: он удачно и, главное, без всяких затрат выполнил поручение Василия Петровича, убив при этом не двух, как говорится, а даже трех зайцев. Под видом образцов, якобы нужных товарному кабинету, он взял на фабрике отрез на костюм Егору — сыну начальника, белый бостон Ларисе Михайловне и, рассудив, что и себя забывать не следует, выпросил три метра «люкса». Белый бостон — это такая редкость, что Лариса Михайловна придет в восторг. Ему, Юлию Борисовичу, тоже не мешает иметь еще один лишний летний костюм.
Никонов всегда с особым удовольствием думал о себе и о своей жизни. Какие-либо сомнения, недовольство собой, своей судьбой были ему органически чужды. Если рассуждать объективно, думал он, у него нет никаких оснований сетовать на судьбу: он преодолел десятки препятствий и твердо стал на ноги, хотя обстоятельства сильно мешали ему. Что же, он сравнительно молод, здоров, пользуется успехом у женщин. Недаром вот и сейчас встречные девушки поглядывают на него… Живет он вполне прилично: занимает видное положение в союзном главке, получает персональный оклад. Многие товарищи по институту до сих пор прозябают простыми механиками где-то на провинциальных фабриках и никак не могут выбиться в люди. Без сомнения, они завидуют его успехам. Ну что же, зависть — удел неудачников, стоит ли на нее обращать внимание? Глупцы, неужели они не понимают, что на одной работе далеко не уедешь? Надо шевелить мозгами и уметь устраивать свою жизнь! По окончании института он тоже мог бы «проявить сознательность» — уехать в провинцию, обзавестись там семьей и наслаждаться так называемым домашним уютом. Раз в неделю ходить с женой в кино, смотреть старые фильмы, считать каждую копейку, экономить во всем, чтобы иметь возможность изредка собирать у себя «друзей» из местной интеллигенции — фабричного бухгалтера, кассира, двух-трех инженеров и мастеров с женами. Пить с ними водку, слушать пошлые анекдоты, сплетни, играть в преферанс… У него хватило смекалки предвидеть такую перспективу и сделать все возможное, чтобы остаться в Москве и сохранить свою свободу.
Да, он абсолютно свободен и никакой ответственности ни перед кем не несет. Притязания стареющей Ларисы не в счет — в случае надобности он сумеет поставить и ее на место!..
На улице Кирова, около магазина «Детский мир», Никонов столкнулся в толпе со старухой и чуть было не сбил ее с ног. Палка, на которую она опиралась, покатилась по тротуару… Он поднял палку и, протягивая ее старухе, извинился.
— Спасибо, милый! Сама я виновата. Разве в мои годы таскаться по магазинам? — прошепелявила она и, сгорбившись, поплелась дальше.
Никонов невольно вспомнил мать, живущую на родине, в Воронеже. «Вот и моя, наверное, такая же немощная», — подумал он. Но это нисколько не омрачило его настроения: в отношении к матери он честно выполняет свой сыновний долг — каждый месяц аккуратно посылает ей двести рублей… Правда, в последнее время старуха что-то загрустила и, жалуясь на одиночество, стала проситься в Москву. Нет, это невозможно — у него одна комната, хоть и большая, тридцать два квадратных метра, но одна. Впрочем, если бы у него была даже отдельная квартира, он все равно не взял бы мать к себе. Зачем? Что ни говори, но одинокая холостяцкая жизнь имеет ряд преимуществ. Годы уходят, незаметно подкрадывается старость — нужно же, черт возьми, жить человеку в свое удовольствие, пока не поздно!..
На углу Армянского переулка в толпе промелькнула знакомая фигурка. Милочка! Никонов ускорил шаги и догнал ее.
— Какой сюрприз! — радостно воскликнул он, целуя ручку смущенной девушки. — Какими судьбами вы очутились в наших краях?
— Я ведь на вечернем, занятия у нас начнутся с первого октября. Свободного времени хоть отбавляй, а на даче отчаянная скука. Вот я и решила прогуляться, навестить друзей…
— Такой интересной девушке, как вы, грешно жаловаться на скуку. Вам в самую пору наслаждаться жизнью!..
Шагая рядом с Милочкой, Юлий Борисович не отрываясь смотрел на свою спутницу. В маленькой черной шляпке с вуалеткой, оттенявшей белизну ее кожи, она сегодня казалась ему особенно привлекательной.
— Куда же вы направляетесь сейчас, если, конечно, не секрет? — спросил он, беря Милочку под руку.
— Сама не знаю. Поеду, пожалуй, на дачу…
— Вы только что сказали, что там отчаянная скука.
— Что поделаешь!
— Постойте, а не лучше ли нам пообедать вместе? — Юлий Борисович оживился, у него даже глаза заблестели.
— Ну, что вы… Право, не знаю…
Милочка покраснела. И возвращаться на дачу ей не хотелось, и перспектива провести несколько часов в обществе Никонова тоже не сулила большого удовольствия.
— Я вас прошу, — проговорил он, чуть прижимая локоть девушки к себе и наклоняясь к ее маленькому розовому уху. — Я только позвоню заместителю и предупрежу его, что не вернусь…
Он почти силком затащил Милочку в магазин, где был телефон-автомат.
Потом они медленно спустились на площадь Свердлова. В сквере было многолюдно: москвичи, пользуясь коротким теплым днем, прогуливались по дорожкам, не рискуя сесть на еще влажные скамейки.
Никонов остановился и спросил:
— Куда лучше — в «Арагви» или в «Националь»? Милочка не ответила, раскаиваясь, что как-то невольно подчинилась его настойчивости.
— В таком случае — в «Националь»! Там всегда собирается приличная публика, много иностранцев, да и кормят недурно!
Ведя Милочку к свободному столику, Никонов сразу заметил, что обедающие с интересом разглядывают его спутницу. Какой-то пожилой человек в больших роговых очках, по виду иностранец, нагнулся и, не спуская взгляда с Милочки что-то шепнул соседу. Другой, брюнет средних лет, с блестящими от бриллиантина волосами, увидев ее, так и застыл, держа в руке вилку. Внимание мужчин польстило самолюбию Юлия Борисовича. Он подобрал живот, приосанился, высоко поднял голову и гордо посмотрел по сторонам.
За столиком, заказывая холодные закуски, Никонов предложил Милочке выбрать вино.
— Вы же знаете, я не пью. Разве лимонад… — Она почему-то смутилась.
— Что вы, мой друг! — Он легко коснулся ее руки. — Как можно не выпить хоть немножко? Мы с вами не каждый день бываем в ресторане! — И Юлий Борисович заказал бутылку «Алиготэ» и графинчик коньяку.
В большом зале обедающих было мало. Было тепло, уютно. От бокала выпитого вина у Милочки слегка закружилась голова и приятное тепло разлилось по телу. Тоскливое настроение последних дней как-то незаметно улетучилось. Сейчас она чувствовала себя превосходно, и даже Никонов не казался таким противным, как прежде. Он держал себя корректно, предупредительно. Слегка наклонившись вперед, он рассказывал забавные истории. Постепенно переведя разговор на себя, пожаловался на одиночество. Юлий Борисович утверждал, что внешность людей обманчива. Глубоко ошибаются те, которые составляют мнение о человеке только по его внешнему облику. «Чужая душа — потемки, никто не знает, что Делается там, внутри», — заключил он избитой сентенцией.
Милочка рассмеялась и спросила:
— И это говорите вы, всегда такой веселый, жизнерадостный! Неужели и вы способны на какие-то переживания?
Юлий Борисович меланхолически вздохнул.
— Странно, — продолжала Милочка, — мне почему-то казалось, что вы вполне довольны жизнью!
— Ах, дитя мое, что толку в жалобах!.. На судьбу обычно сетуют неудачники, я не из их числа! — Юлий Борисович налил себе коньяку и на минуту задумался. После четвертой рюмки он заметно побледнел, на лбу выступили капельки пота, серые глаза подернулись поволокой. — Если хотите знать, у меня больше оснований для жалоб, чем у кого бы то ни было, — снова заговорил он. — Обстоятельства сложились так неблагоприятно, что общество с раннего детства отвергало меня, не давало возможности развиться моим способностям, а у меня они были, уверяю вас!.. Тогда я решил, что глупо делать из всего трагедию, и начал жить для себя. А люди сочли, что Никонов всем доволен, что ему ничего не нужно. Пусть! Это меня вполне устраивает!
Он торопливо выпил, закусил ломтиком лимона и, раскатывая на скатерти хлебные шарики, продолжал развивать свои мысли:
— Если смотреть на вещи трезво, то глупо отказывать себе в маленьких удовольствиях: живем-то мы ведь только один раз! Я, например, убежден, что всякие там общественные правила и нормы поведения выдуманы ханжами и пришли к нам из мира собственников. Эти правила ограничивают свободу личности и со временем обязательно должны отпасть… Я рассуждал так: поскольку общество не дает мне возможности заниматься тем, чем я хочу, то неужели я не вправе хотя бы в личной жизни делать все, что мне нравится?
— Оказывается, у вас выработана целая теория! — Милочка с любопытством посмотрела на Никонова.
— Почему бы нет?.. Впрочем, оставим теорию в покое, выпьем за свободу личности, за то, чтобы человек, отбросив наконец груз вековых социальных условностей, жил счастливо!
Он наполнил рюмку, поднял ее к свету, долго и задумчиво смотрел на нее, как бы изучая цвет коньяка, потом чокнулся и выпил.
— Я уверен, что вы, руководствуясь теми же условностями, тоже осуждаете меня и думаете обо мне как о человеке пустом и никчемном. Между тем вы ничего, решительно ничего не знаете о моей жизни… Хотите, расскажу вам? — вдруг спросил он.
— Пожалуйста.
— Если б вы знали, сколько горьких слез пролил я в жизни, сколько раз проклинал свою несчастную судьбу, сколько перенес мук и унижений!.. Пропускаю нерадостные детские годы, когда мы с матерью вынуждены были жить впроголодь, меняя и продавая все, что осталось у нас от прежних времен… Начну с того, что меня не приняли в авиационный институт только потому, что мой отец был адвокатом и имел несчастье быть избранным городским головой. Во время революции с ним расправились как с чуждым элементом. Тогда мне было только три года — я совершенно не помню его. Стремясь приобрести хоть какую-нибудь специальность, я поступил на механический факультет текстильного института. В годы учебы жилось не сладко. Товарищи чуждались меня. Подал заявление в комсомол — не приняли. Хотел заниматься общественной работой — не допустили. А на третьем курсе чуть не, исключили из института…
— Почему? — невольно вырвалось у Милочки.
Никонов ответил не сразу.
— По той же проклятой, причине — за социальное происхождение, — проговорил он, не глядя на Милочку.
— И что же было дальше?
— Ничего хорошего. Многие студенты получали деньги по контрактации от хозяйственных организаций, а я жил только на стипендию, хотя учился отлично. В погоне за грошовым заработком часто ездил на Курский вокзал — разгружать вагоны. Делал я это по ночам, чтобы не знали знакомые… В летние каникулы товарищи разъезжались по домам отдыхать, а я работал на фабриках. У меня не было зимнего пальто, не было приличного костюма. Я стеснялся показываться на людях, даже в театр перестал ходить. По окончании института меня хотели загнать в Моршанск, на суконную фабрику, но я отказался и целые полгода ходил без работы, ютился на нетопленом чердаке и не каждый день ел. Короче, вдоволь, как говорится, хлебнул горюшка!.. Наконец поступил простым теплотехником на комбинат, где директором был в то время ваш отчим, Василий Петрович, а родной отец ваш работал начальником ремонтных мастерских. Ну, тут все пошло по-иному… Вскоре я встал на ноги, и все, чего я достиг, добился трудом, благодаря собственным способностям. Я никому и ничем в жизни не обязан!
Подали бифштекс. Прежде чем приступить к еде, Никонов снова наполнил рюмку.
— Может быть, хватит? — робко спросила Милочка.
— Боитесь, что опьянею и скомпрометирую вас? Не тревожьтесь! При любых обстоятельствах я умею владеть собой! — несколько напыщенно ответил он. — Жаль, что еще рано и не играет оркестр, можно бы потанцевать, — добавил он и выпил коньяк.
К вечеру в большом зале ресторана не осталось свободных мест. Появились какие-то бледнолицые, длинноволосые молодые люди, ведя под руку девушек с причудливыми прическами, в кричащих платьях. Они шумно усаживались и развязно требовали у официантов карту вин и меню. Вокруг по-прежнему велись оживленные разговоры, звенели хрустальные бокалы, время от времени слышался смех.
Никонов, нахмурив брови, вяло ковырял вилкой в тарелке и, казалось, весь погрузился в свои думы, ничего не замечая вокруг. Вдруг он оживился, поднял голову, мутными глазами уставился на Милочку и, как бы отвечая на свои мысли, сказал:
— Многие пути отрезаны для меня, я это хорошо знаю, но плакать по этому поводу не собираюсь! Зато личную жизнь постараюсь прожить как можно приятнее, пройти положенный мне путь бодро и весело! Пусть дураки, кичась своим безукоризненным происхождением и надев на себя тогу высокой идейности, мучаются в сутолоке бесконечных собраний и заседаний. Еще неизвестно, кто из нас останется внакладе. Мой вам совет, Милочка: не растрачивайте молодости в погоне за несбыточными мечтами, а берите от жизни все, что она может дать такой красивой девушке, как вы!
Проводив Милочку на такси до вокзала, Никонов вернулся домой. Он наговорил лишнего, пооткровенничал? Не беда, нужно же хоть изредка отвести душу! Пусть знает эта девчонка, что Юлий Борисович тоже не лыком шит…
Никонов жил на втором этаже большого дома на улице Качалова, недалеко от Никитских ворот. Комната с лепными украшениями на потолке и стенами, крытыми панелями черного дерева, по-видимому, когда-то служила зажиточному владельцу дома столовой. Юлий Борисович отвоевал часть общего коридора, поставил там ванну, устроил отдельный ход и отгородился от соседей.
Насвистывая веселую песенку, Никонов не торопясь разделся, надел пижаму и прилег на тахту. В этом тихом, с комфортом обставленном «гнездышке», как он любил называть свою квартиру, ему всегда было хорошо. Суета, всякие неприятности и мелочные хлопоты оставались где-то далеко, за пределами этой комнаты, и здесь никто не мешал Юлию Борисовичу предаваться мечтам.
«Гнездышко» загромождала дорогая мебель. Вправо от двери легкая китайская ширма скрывала деревянную кровать, тумбочку и туалетный столик. Слева от двери стоял трехстворчатый шифоньер, а рядом — тахта, покрытая дорогим ковром, с подушками всевозможных размеров и расцветок. Между окнами, на специальном столике, красовался большой радиоприемник «Телефункен». В правом от двери углу Юлий Борисович поставил массивный письменный стол, крытый зеленым сукном, с тяжелым бронзовым чернильным прибором и телефоном.
В старинном книжном шкафу красного дерева блестели позолотой корешки книг. А сервант, стоявший в левом от двери углу, был наполнен хрусталем и фарфоровой посудой.
Круглый стол, покрытый плюшевой скатертью и окруженный четырьмя креслами, освещала хрустальная люстра. На стенах висели ценные картины. Три высоких окна этой просторной комнаты, больше похожей на антикварную лавку, чем на жилище холостяка, были завешаны тюлевыми занавесками, а паркетный пол покрыт толстым ковром, заглушающим шаги.
Юлий Борисович набросил на ноги плед и некоторое время лежал, закрыв глаза, надеясь хоть немного вздремнуть, но сон бежал от него. Он встал, прошелся по ковру, обдумывая, как бы убить время. Подошел к книжному шкафу, достал «Опасные связи», одну из самых своих любимых книг, и, усевшись в кресло, попытался заняться чтением. Однако сегодня пикантные письма виконта де Вальмон почему-то не доставляли ему того наслаждения, которое он обычно испытывал при их чтении.
Никонов отложил книгу и посмотрел на стенные часы. Половина десятого, еще не поздно. Он позвонил по телефону Люсе, но ее не оказалось дома и на вопрос, когда она будет, чей-то сердитый женский голос ответил: «А кто же ее знает!»
Опустив трубку на рычаг, Юлий Борисович сел на край стола и принялся перелистывать телефонную книжку. Найдя нужный номер, он снова позвонил. На этот раз ему повезло — Таня сама подошла к телефону.
— Здравствуйте, Танечка, как поживаете? — спросил он ласковым голосом. — Ну да, он самый… Не ожидали? Напрасно!.. Понимаете, все дела, буквально некогда вздохнуть… Что вы, разве можно забыть такое прелестное существо!.. Вот это зря, вы же знаете мою скромность… Таня, шутки в сторону, — может быть, зайдете на часик? Разопьем бутылочку вина, поболтаем. Такая тоска, что трудно передать… Ну вот и отлично, я знал, что вы умница. Приезжайте поскорее, жду!..
Юлий Борисович, потирая руки, подошел к зеркалу и, долго оглядывая себя со всех сторон, принялся рассуждать: «Жаль, что Люси не оказалось дома. Конечно, все это только эрзац любви, но что поделаешь! Нельзя же в моем положении мечтать о возвышенной любви рыцарских времен, думать о пленительной, неземной женщине, да и где ее возьмешь такую?» Решив, что неудобно встречать девушку в пижаме, он переоделся, поставил на стол бутылку коньяку, два хрустальных бокала и коробку шоколадных конфет.
Электричка стремительно мчалась, покачиваясь и завывая, монотонный стук колес вызывал дремоту. Милочка, забившись в угол почти пустого вагона, размышляла о своем недавнем разговоре с Никоновым.
«Может быть, он и прав, — думала она. — Обижали человека на каждом шагу, вот он и ожесточился, махнул на все рукой и решил думать только о себе. Что в этом плохого? Он ведь добросовестно работает! Не всем же быть общественниками. Да разве он один такой? Многие корчат из себя скромных, добродетельных, а сами далеко не такие… Никонов-то по крайней мере не лицемерит!.. На самом деле, хочется пожить хоть немножко для себя! Борис, Саша, Вадим, Лена — те тоже поступают, как им вздумается, и смеются над ребятами, убивающими время на всякого рода «нагрузки». И правильно — по крайней мере будет что вспомнить на старости лет!..»
Вчера Лена передала ей приглашение Бориса собраться в субботу у него на даче — «повеселиться без помех». Милочка заколебалась, считая неудобным провести ночь вне дома. А сейчас, вспомнив об этом, она спросила себя: «Чего я испугалась? Что в этом особенного? Ведь я не маленькая!.. Лена только на год старше, а между тем успела изведать так много, что другой, пожалуй, хватило бы на всю жизнь. Она откровенно говорит, что отбросила всякие предрассудки. Не все такие дурочки, как я… Прав Никонов — нечего корчить из себя добродетельную мещанку и растрачивать молодость на пустяки. Нужно брать от жизни все, что можно, пока не поздно…»
А Сергей? «Я чувствую себя с тобой таким сильным, что и передать не могу…» Когда он говорил это? Она вспомнила, как они вдвоем гуляли по набережной под стенами Кремля. Был теплый вечер. Узкая полоса земли, отделяющая древние стены от асфальтовой дороги, покрылась зеленым ковром, деревья стояли в молодой листве. Луна еще не взошла, и мелкие звезды беззаботно купались в мутноватой воде реки. Сережа взял ее за руку и тихо прошептал: «Ты лучше всех на свете…» Да, ей было хорошо тогда! Сережа не лгал, он говорил от всего сердца, но…
Мама права, времена романтики миновали. Что может дать ей любовь Сергея? Быть его женой, стирать засаленные, пропахшие краской спецовки, готовить обед, нянчить детей?.. Милочка взглянула на свои маленькие, холеные ручки с накрашенными ногтями и при мысли, что им придется выполнять тяжелую работу, поежилась. Нет! Она устроит свою жизнь по-иному…
Хриплый голос сказал по радио: «Поезд подходит к станции Софрино, следующая остановка…» Милочка и не заметила, как пролетело время. Она вскочила и направилась к выходу, продолжая думать о своем. Решено, — отныне она будет вести себя смело, свободно! В субботу непременно поедет на дачу к Борису…
Дома Лариса Михайловна разворчалась:
— На что это похоже? Никого не предупредив, ты уезжаешь в город, пропадаешь, возвращаешься в полночь…
— Скоро здесь волки будут выть, — сердито ответила Милочка, снимая пальто.
— Здорово сказано! Дорогая сестричка, один ноль в твою пользу! — Леонид отложил книгу и подмигнул сестре.
— А ты чего зубы скалишь?
— Просто восхищаюсь твоим остроумием… В самом деле, мама, когда наконец мы переберемся в город? — спросил Леонид.
— Когда нужно будет, тогда и переедем.
— Такой неопределенный ответ меня не устраивает. Ты пойми — я трачу ежедневно три часа на дорогу…
— Подумаешь! В поселке люди живут круглый год, а многие работают и учатся в Москве!
В столовую вошел Василий Петрович, вид у него был странный — шляпа съехала на затылок, брюки забрызганы грязью.
— Боже мой!.. Что случилось? — Лариса Михайловна всплеснула руками.
— Испортилась машина, целых три километра тащился пешком, — тяжело переводя дыхание, ответил Василий Петрович и ушел переодеваться.
…За ужином все молчали, делая вид, будто заняты едой. И только в самом конце ужина Василий Петрович раздраженно сказал, ни к кому не обращаясь:
— Неужели — нельзя было предупредить меня, что Бориса нужно отправить обратно в город на нашей «Победе»? Сегодня Вениамин Александрович издевался над нашим гостеприимством…
— А кто виноват?! — воскликнула Лариса Михайловна, и лицо ее покрылось красными пятнами. — Никто и не подозревал, что ты приехал и тайком поднялся к себе. Даже не нашел нужным хоть на минутку показаться гостям!
— Хорошо, оставим это! — Василий Петрович отодвинул от себя стакан и поднялся из-за стола.
Скоро все разошлись по своим комнатам. Любаша, убрав со стола, тоже ушла к себе на кухню.
Леонид один остался в столовой. Он долго смотрел в ночную темноту за окном и думал: «Неужели все живут так, как мы? Ни дружбы, ни близости — словно чужие… И зачем только мама вышла замуж за этого угрюмого, скучного человека?»
Он достал из бумажника маленькую фотографию отца в военной форме и долго разглядывал ее.
В начале октября начались заморозки. Комбинат оказался не подготовленным к зиме. Паропровод, тянувшийся на сотни метров, не был отеплен, и по ночам лопались трубы. В дождь протекали крыши, окна в цехах заколотили листами фанеры, а щели между рамами работницы заткнули тряпками. Запасы угля были небольшие — всего двести тонн на три дня работы. Не хватало и сырья. Запоздает хоть на несколько часов автомашина, посланная за пряжей, — простой оборудования и потеря ритма.
Заниматься производством, вникать во все детали Власову попросту было некогда: чтобы предотвратить остановку комбината, приходилось все свое время убивать на хозяйственные мелочи. А между тем план выполнялся на девяносто четыре — девяносто пять процентов, и, казалось, не было силы, которая сдвинула бы его с этой мертвой точки. Конечно, можно было прихватить один выходной день — на этом настаивал главный инженер Баранов — или заставить людей работать сверхурочно. Тогда месячный план с грехом пополам выполнили бы. «Ну, а что дальше? — думал Власов. — В ноябре — декабре все начнется сызнова. Нельзя постоянно жить в лихорадке. Нужны коренные меры. Но какие?» Этого Власов еще не знал.
Одним желанием производительность труда не поднять. Нужна прежде всего механизация трудоемких процессов — это ясно. Работу десятков грузчиков могут выполнить три самосвала. Два автокара в состоянии заменить восемнадцать подвозчиков угля. Однако все это вопросы будущего…
Однажды поздно вечером, после обхода цехов, Власов вернулся к себе в кабинет и решил еще раз поглубже вникнуть в технико-экономические показатели комбината. План выпуска продукции по ассортименту и рисункам не выполнялся, в светлые тона товар вовсе не красили, и вообще качество выпускаемой продукции вызывало тревогу: всего восемьдесят два процента первого сорта вместо девяноста шести, намеченных по плану! Но что тут можно сделать? Ведь в красильном люди работают на ощупь, вслепую! Везде грязь, масло. Стоит куску ткани упасть на пол или задеть о стену, как приходится перекрашивать его в черный цвет, иного выхода нет. К сырью отношение варварское. Между тем килограмм шерсти стоит почти столько же, сколько килограмм шоколада. Разве на конфетной фабрике топчут ногами шоколад, как топчут шерсть в цехах комбината?..
«Нет, заниматься накладыванием заплаток не буду, — решил Власов. — Чтобы обеспечить нормальную, ритмичную работу, нужно все перевернуть. Конечно, это не так просто, и зарываться нельзя, нужен продуманный во всех деталях план, определенная система и последовательность — иначе недолго и дело провалить, и голову сломать. Когда исчезнет вечная угроза невыполнения плана, тогда у работников и руки будут развязаны, и инициатива появится».
Позвонил телефон. Начальник главка интересовался делами комбината. Власов обрадовался: сейчас он поделится своими мыслями с Василием Петровичем, попросит помощи и договорится о приеме. Но Толстяков интересовался одним — выполнением месячного плана. Ни о чем другом он и слушать не хотел.
— Что за манера — все сваливать на предшественников да на поставщиков! Как по-вашему, до вас люди ничего не делали? Займитесь планом, а всякие проекты можете оставить при себе. Народу нужен товар, а не воздушные замки.
— Но ведь невозможно… — попробовал возразить Власов.
Толстяков не дал ему договорить:
— Никаких «но»! Если вы думаете, что с вас, как с нового человека, не взыщется, то напрасно. Вы за план октября отвечаете головой, и я требую его безоговорочного выполнения.
В трубке послышались короткие гудки.
— Уважаемый товарищ Толстяков, криком план не выполнишь, — вслух сказал Власов, глядя на телефонный аппарат.
У крыльца одноэтажного дома против комбината стояла грузовая машина с мебелью.
Матрена Дементьевна, повязав голову платком, в фартуке, помогала Власову расставлять в комнатах мебель и не переставая ворчала:
— Скажи, пожалуйста, ну к чему нам такие хоромы? Чем мы будем обставлять четыре комнаты?
— Что поделаешь, мама! Строители не думали, что в директорской квартире будем жить только мы вдвоем!
— Конечно, не думали! Кому придет в голову, что бывают холостые директора!
— Опять ты за свое!
— Что, не нравится? Другой на твоем месте давно завел бы жену, детишек, а ты в тридцать два года ходишь бобылем. Холостяки на старости делаются злыми.
— Хватит, мама!
Матрена Дементьевна укоризненно посмотрела на него, покачала головой и ничего не ответила.
Ей недавно исполнилось пятьдесят шесть лет; маленькая, кругленькая, она осталась такой же подвижной, какой была в молодости. Волосы хотя и поседели, но по-прежнему были шелковистыми и слегка отливали синевой. Смугловатое, круглое лицо, почти без бровей, бороздили глубокие морщинки. Голубые глаза смотрели строго.
Разместились лишь поздно вечером. Матрена Дементьевна заняла угловую комнату. Там поставили ее никелированную кровать, старомодный комод, зеркало и большой, обитый жестью сундук. Напротив, в комнате побольше, поместился Власов. Он расставил на этажерке книги, на письменный стол поставил два телефонных аппарата, один — от коммутатора, другой — диспетчерский, провел свет к изголовью кровати. Третью, проходную, комнату сделали столовой. Туда поставили буфет, стол, диван, радиоприемник, пианино, купленное еще до войны, и все-таки оставалось еще много свободного места. Четвертая комната пустовала — для нее не хватило мебели.
Матрена Дементьевна вымыла полы, завесила окна, постелила на стол свежую скатерть и, оглядев квартиру, сказала:
— А знаешь, Алеша, получается неплохо, уютно!
В особенный восторг привела ее газовая плита.
— Вот благодать-то! — воскликнула она, зажигая газ. — Дай бог здоровья тому, кто додумался до этого!
За чаем мать вспоминала:
— Я на этой фабрике не раз бывала. Хозяином тут немец был. Порядки завел похуже, чем в крепостное время. В будний день из казармы не выходи, замуж вышла — получай расчет. За каждый пустяк штраф. Харчи покупай у него же в лавке, да еще втридорога. И мастера тоже все были немцы. Как началась война с германцем, рабочие вывезли хозяина на тачке да и вывалили в канаву.
— И ничего им за это не было? — спросил Власов.
— Тогда немцев всюду гнали, громили их магазины на Кузнецком мосту и на Немецком рынке. Городовые на это сквозь пальцы смотрели… Вот не гадала, что придется мне здесь работать!
— С чего ты взяла, что тебе придется работать?
— А что же, по-твоему, я должна делать? День-деньской сидеть сложа руки в четырех стенах и дом сторожить? Были бы у тебя дети — ну, тогда другое дело, я бы их нянчила…
— Ты свое отработала, хватит.
— Ничего! Старый конь борозды не портит. Еще поработаю. Работает же здесь моя подружка, покойного Трофима Назаровича жена, Аграфена. Она всего года на четыре моложе меня. Ты дай там распоряжение, чтобы оформили меня в ткацкий цех. Не бойся, норму выполню!
— Не буду я этого делать, и не проси! И вообще, — что подумают люди: директор не заботится о матери, и она на старости лет вынуждена работать за станком!
— Труд не позорит человека, ничего плохого рабочий народ не подумает. Не распорядишься — сама пойду в отдел кадров и наймусь.
— А я скажу, чтобы тебя не принимали.
— Не имеешь права!..
Позвонили. Власов пошел открывать дверь. На крыльце стояла пожилая работница в платке. Она заглянула через его плечо в комнату и, увидев Матрену Дементьевну, смело вошла.
— Уже устроились? Здравствуйте, Матрена Дементьевна, здравствуйте, товарищ директор! С новосельем!
— Аграфенушка! Заходи, заходи! Легка на помине, мы с Алексеем только про тебя говорили. Раздевайся, садись. Познакомься, Алексей, — обратилась она к сыну. — Вот она, Аграфена Ивановна. Она здесь в ткацком работает.
— Спасибо, некогда мне рассиживаться-то! Узнала я, что Матрена Дементьевна приехала, вот и забежала на минутку поглядеть, как устроились, не нужно ли чего?
— Да ты раздевайся, выпей чайку с нами, закуси.
— Сынок у меня дома один, спать не ляжет, пока я не приду.
Все же Аграфена Ивановна сняла пальто, набросила платок на плечи и села за стол.
— Небось вырос твой Серега, большой стал?
Матрена Дементьевна налила гостье стакан крепкого чая.
— Еще бы! Он с войны на фабрике красильщиком работает, успел помощником мастера стать, — сказала Аграфена Ивановна с гордостью и вздохнула. — Жаль, отец погиб, — мечтал выучить сына на инженера. Не пришлось. Сейчас парень учится в заочном техникуме.
— Честное слово, Аграфена Ивановна, — сказал Власов, — это даже лучше: толковым специалистом будет! Я тоже окончил институт без отрыва от производства. Станки знаю не хуже любого инженера, потому что долго ткацким поммастера работал.
— Зря про себя расписываешь, Алеша! Она тебя хорошо знает! — вставила мать.
Власов удивленно взглянул на гостью.
— Что смотришь? Раньше мы с Груней в одной казарме жили, — на Носовской-то фабрике. Помнишь, Груня, как мы в разные смены попросились, чтобы по очереди нянчить Алешу?
— Как не помнить! Вспоминаю вот, как ты Алексея Федоровича от околоточного отбила.
— А я что-то забыла…
— Ну, как же! Когда Варвару похоронили, пришел к нам в казарму околоточный, хотел забрать сироту в приют. Ты — в слезы. Прижала малыша к груди: «Не дам! Он родной сестры сын, племянник мне. Сама его выхожу». А околоточный ругается: «Дикий народ, говорит, самим жрать нечего, а еще берут на себя обузу». Плюнул и ушел.
— Что же оставалось делать! У них в казенных приютах сиротки мерли, как мухи, — сказала Матрена Дементьевна.
— Ох, и горласты вы были, Алексей Федорович! Кричали, как одержимый, никому спать не давали. Приходилось брать вас на руки и во двор выходить — боялись мы, что выставят нас из казармы.
— Оказывается, вы тоже нянчили меня. А я и не знал! — Растроганный Власов улыбнулся.
— Разве я одна? Всей казармой заботились!.. Ой, заболталась я! Пора домой, Сергей беспокоиться будет. Спасибо вам! — Аграфена Ивановна встала.
— Заходи еще! — У дверей Матрена Дементьевна зашептала ей на ухо: — Только смотри, на фабрике не болтай про старое: он не хочет, чтобы люди знали, что я не родная мать ему.
Аграфена Ивановна понимающе кивнула головой.
На новом месте спалось плохо, от усталости ныли кости, а тут еще воспоминания нахлынули. Душу взбудоражил разговор с Аграфеной Ивановной. Матрена Дементьевна ворочалась с боку на бок, тихонько вздыхала. «Старое лучше не ворошить, что в том толку?» — внушала она себе. Но невольно в утомленном мозгу возникало давно минувшее, редел туман, заволакивавший былые события, и образы некогда дорогих сердцу людей воскресали в памяти.
…Вот она, худенькая десятилетняя девочка, с длинными русыми косами, живет с матерью в плохонькой, почерневшей от времени избушке на краю деревни. Ни земли, ни коровы, ничего-то у них нет, одна коза. Отца она помнит смутно. В памяти сохранились только его рыжая борода лопатой да голубые глаза. Отец уехал в город на заработки, когда ей было семь лет, да так и не вернулся. Говорили, будто под поезд попал. Мать не верила и три долгих года ждала мужа, глаза проплакала и наконец, потеряв всякую надежду, заказала панихиду за упокой души раба божьего Дементия…
Летом в деревне привольно, можно бегать по лугам, по лесам, рвать цветы, собирать ягоды, грибы, играть с подружками, благо тепло и ненужно обуви. Но мать все сердится, все повторяет: «Ты сиротка. Мы бедные». Будто бедным и поиграть нельзя! Она заставляет Матрену нянчить соседских ребятишек — за это осенью им дадут немного хлеба, картошки. Мать работает у чужих людей, возвращается домой усталая, разбитая.
С наступлением зимы жизнь становится нестерпимо унылой. Бесконечной вереницей тянутся однообразные, холодные, серые дни. Валит снег, завывает вьюга. Дров мало, печь топят редко — в избе всегда холодно. Зимой мать день и ночь сидит, за ручным станком — ткет. Ей некогда с дочерью и поговорить. Работы у Матрены нет, и она день-деньской старается занять себя хоть чем-нибудь — подметает пол, моет горшки. Потом садится возле матери и внимательно следит за ее проворными пальцами. Пройдет еще три года — и Матрена тоже начнет работать за ручным станком. О, эти долгие зимние вечера!.. Маленький челнок снует между нитками с одного конца станка на другой, Матрена ловит его, нажимая ногой на деревянную педаль. Зев меняет положение, нижние нитки поднимаются вверх, верхние опускаются. Снова летит челнок, и опять все повторяется. Станок однообразно скрипит — зик, зик… Матрену клонит ко сну. Она зевает и, чтобы не уснуть, тихонько запевает про: тяжкую песню. Глаза слипаются, голова клонится на грудь. Матрена карабкается на печку, укрывается овчиной, засыпает как убитая.
Когда она открывает глаза, на улице темно, по-прежнему злится вьюга. Мать уже работает при свете маленькой лампочки с закоптелым стеклом. Перед образами теплится лампада, освещая лица бородатых святых. На скамейке сидит кошка, лениво зевает…
Матрене стыдно, что она проспала, что мать уже работает. Но так трудно расстаться с теплой печкой! Увидев, что она проснулась, мать встает, вытаскивает из печки чугунок и зовет дочь. Матрена проворно спрыгивает на пол, садится за стол. Холодно, ее бьет озноб. В чугунке дымится картошка. Обжигая руки, девочка обдирает кожуру, макает горячие картофелины в соль и торопливо ест. Муки у них мало, мать боится, что до весны не хватит, и печет хлеб только по субботам. Картошка вкусная, но от нее мало толку, поешь — вроде сыт, а через час-другой опять есть хочется… Ну, а теперь за работу! И снопа скрипит станок…
Матрена Дементьевна старается вспомнить еще какие-нибудь подробности своей жизни тех дней, но, кроме скуки, холода, постоянного чувства голода и усталости от работы, будто ничего и не было.
Потом в памяти всплывает худой, угрюмый деревенский кузнец с черной, как у цыгана, бородой. С середины зимы он зачастил к ним. Придет, бывало, снимет тулуп, шапку, перекрестится на образа, сядет за стол и уставится черными глазами в одну точку. Молчит. Мать ставит перед ним миску с толченым картофелем, заправленным козьим молоком, хлеб. Кузнец медленно ест. Скажет два-три слова и опять молчит…
Иногда он приносил с собой водку, выпивал. Лицо его багровело, маленькие глаза загорались. Нетвердым языком он говорил матери какие-то непонятные слова, обнимал ее. В такие вечера Матрене было страшно, и, чтобы не видеть пьяной рожи кузнеца, она забиралась на печь, прятала голову под овчину и горько плакала.
Однажды мать подозвала ее к себе, погладила по голове и сказала, что кузнец будет теперь ее, Мотри, отцом. Девочка зарылась лицом в юбку матери и, рыдая, прошептала, что не хочет нового отца. Кузнец рассердился:
— Молчи! Не твоего ума дело!
К рождеству Матрене купили подшитые валенки, поношенный овчинный полушубок и платок. Обновки привели ее в восторг. В валенках моги не мерзли, и наконец она и зимой сможет выходить на улицу. Мать и кузнец обвенчались. Вечером, после свадьбы, Матрену отослали к тете Паше, сестре отца. Через три дня она вернулась. В доме все оставалось по-старому, только изба пропахла махоркой да еще дегтем от большущих сапог кузнеца.
Стали жить втроем. Когда кузнец был трезв, то больше молчал, курил махорку, тяжело вздыхал. Но чаще он приходил домой пьяным или приносил водку и напивался дома. Тогда он буянил, кричал, говорил скверные слова, а порой бил мать. Матрена смертельно боялась его и, дрожа, думала: «И зачем только мать привела домой такого злого человека?»
Однажды ночью кузнец ввалился в избу сильно пьяный, начал кричать, сквернословить. Мать пыталась унять его, просила не шуметь, не будить дочь. Кузнец размахнулся, ударил мать в грудь. Матрена закричала:
— Не трогай маманю, не трогай!
Кузнец заорал:
— Убью! Вон из моего дома!
Матрена безумно испугалась, скользнула с печи и в одной рубашке выбежала в холодные сени. Мать, улучив минуту, принесла ей одежду и шепнула дрожащей от холода и страха дочери:
— Беги к тете Паше, заночуй. Даст бог, обойдется!..
У тети Паши Матрена всю ночь не сомкнула глаз.
А утром заявила, что ни за что не вернется домой.
Поеду в Москву, к тете Оле. Там работать стану.
Сердобольная старуха, взглянув на ее худенькую фигурку, покачала головой.
— Уж больно мала, доченька, за зря пропадешь!
Но все же собрала ее в дорогу. Положила в мешок каравай хлеба, вареной картошки, головку лука, соль завернула в тряпочку. Поколебавшись, старуха достала из комода серебряный рубль и протянула племяннице.
— Побереги, пригодится… Выходи на большак и по-! проси кого-нибудь довезти до города, а там сама сообразишь, как доехать до Москвы. Ну, с богом!
Тетя Паша трижды перекрестила девочку и проводила ее за калитку.
Матрена поднялась на горку, в последний раз взглянула на отчий дом и, повернувшись к нему спиной, зашагала по направлению к большаку…
Матрена Дементьевна встала, напилась на кухне воды и по старой привычке заглянула в комнату сына. Алексей мирно похрапывал. Она на цыпочках подошла к кровати, поправила одеяло, вернулась к себе и опять легла. За окном медленно падал снег, изредка слышался шум проезжавшего грузовика. Близился рассвет, а ей все не спалось. Мысли вновь и вновь возвращали ее к дням юности.
…В Москву она приехала ранним утром. Было морозно, под ногами похрустывал снег. В синем воздухе плыл колокольный звон. Улицы были еще безлюдны. Изредка навстречу Матрене попадались плохо одетые люди, по облику мастеровые. Съежившись от холода, они спешили куда-то. На углах закутанные в платки женщины торговали горячими пирогами. Упитанные городовые стояли на каждом перекрестке. Разъезжали конные патрули. Москва жила еще под впечатлением недавних баррикадных боев. Расспрашивая прохожих, как добраться до Семеновской заставы, Матрена, усталая, замерзшая, дошла наконец до ворот суконной фабрики купца первой гильдии Носова. Здесь она робко спросила, где можно найти Ольгу Сидоркияу. Бородатый сторож, похожий в длинном тулупе на деда-мороза, буркнул в ответ:
— Если не в смене, то, стало быть, в казарме. Вон пойди туда, спроси. — Он показал на некрашеный забор и отвернулся…
Матрена Дементьевна до сих пор не забыла того памятного часа, когда она впервые вступила на территорию фабрики и тем самым навсегда связала свою жизнь с ткацкими станками.
Толкнув калитку, она оказалась в пустынном, заснеженном дворе. Высокая кирпичная стена полукругом окружала двор, ограждая казарму — ветхий двухэтажный деревянный дом со множеством дверей, обитых мешковиной, — от фабричных корпусов. У самой стены, на веревке, протянутой между тремя сиротливо торчавшими обледенелыми деревьями, висело белье.
Матрена стояла растерянная, не зная, в какую дверь толкнуться. К счастью, скрипнула калитка, и во двор вошла закутанная в платок женщина с ведрами. Узнав, что девушка ищет Ольгу Сидоркину, она приоткрыла крайнюю дверь и крикнула:
— Сидоркина Оля! Тут тебя спрашивают.
Тетя Оля, высокая, костлявая, раньше времени состарившаяся женщина, встретила племянницу неприветливо.
— Чего вздумала приехать сюда в этакую пору? — спросила она, разглядывая худенькую девочку.
Матрена скороговоркой, волнуясь, рассказала все о себе и, боясь, что тетка отошлет ее обратно, со слезами на глазах закончила:
— Обратно ни за что не поеду!
Тетя Оля вздохнула.
— Проклятущая наша жизнь. Горе, видно, вместе с нами рождается, — сказала она и задумалась. Матрена с замирающим сердцем ждала решения своей судьбы. Проведя шершавой рукой по волосам племянницы, тетя решила: — Ладно, приехала — так уж оставайся, авось что-нибудь придумаем.
Она повела Матрену в дом, усадила на табуретке между нарами, дала ей кусок белого хлеба, напоила чаем.
— Ложись, спи, а мне в смену пора, — сказала она и ушла на фабрику.
Постель тети Оли была на втором ярусе нар. Матрена вскарабкалась туда, как карабкалась дома на печку, села на жесткий тюфяк и, обняв худые коленки, с любопытством осмотрелась по сторонам. Завешанные пестрыми ситцевыми занавесками нары в длинной казарме чем-то напоминали цыганский табор. В узком проходе между нарами и стеной женщины, громко болтая, стирали белье, готовили на керосинках обед. Несмотря на адский шум, работницы ночной смены, укрывшись с головой одеялом, крепко спали. Воздух казармы был влажный, словно в бане. От едкого запаха мыла, пищи и пота щекотало в носу, слезились глаза.
Устав от множества впечатлений, Матрена растянулась на тюфяке и тотчас уснула.
Утром она с теткой отправилась в контору. Больше часа прождали они у массивных дубовых дверей, пока управляющий фабрикой, краснощекий, пузатенький господин в пенсне, впустил их к себе в кабинет. Ольга низко поклонилась ему и заискивающе стала просить принять племянницу на фабрику.
— Вот эту? — с усмешкой спросил управляющий, бросив беглый взгляд на смущенную девочку. — Ну, куда такому заморышу на фабрику!
— Сирота она. Христом-богом прошу, не откажите. Вчера говорила я с мастером Наумычем — он согласен взять ее в шпульную, если вы разрешите…
— Ну что ж, раз мастер согласен, пусть работает. Только ведь шпульницам в казарме места не полагается!
— Да уж ладно, если будем работать в разных сменах, то спать сможем в одной постели, — поспешно ответила Ольга и, поблагодарив управляющего за оказанную милость, вытолкнула растерявшуюся Матрену из кабинета.
Вспоминая свой первый день работы в пыльном цехе, насмешки работниц, сердитые окрики мастера, треск и грохот, от которых кружилась голова, Матрена Дементьевна невольно подумала: «Разве кто из нынешней молодежи поверит, что в те времена, прежде чем стать ткачихой, надо было пять лет проработать шпульницей за десять копеек в день, жить впроголодь да спать на одной постели с теткой в душной, зловонной казарме?..»
В ту пору большинство рабочих фабрики питалось артельно, по специальностям. Малооплачиваемые прядильщицы вносили в артель по два рубля в месяц, ткачи — два рубля пятьдесят копеек, красильщики — по три. Пищу готовили поочередно работницы. Они же откармливали, свиней и один раз в неделю, по воскресеньям, ели мясное. Матрена, получая десять копеек в день, конечно, не могла мечтать об артельных харчах и ограничивалась хлебом, изредка покупая дешевую колбасу, а по утрам пила сладкий чай.
Дважды в год рабочие переживали тревожные дни. Зимой фабрику закрывали на время святок, а весной, с наступлением пасхальных дней, всех работающих, за исключением мастеров, ремонтников и кочегаров, увольняли. После полуторамесячного перерыва их принимали вновь. Накануне пуска фабрики рабочие становились в очередь и один за другим поднимались в контору. Наверху, на широкой площадке у дверей, стоял хозяин, бородатый старообрядец Носов-старший, в глухом черном сюртуке, и рядом с ним толстенький управляющий. Кивок головы фабриканта означал, что рабочий принят и может пройти налево, в расчетную часть, для получения табельного жетона. Не удостоившийся хозяйского кивка поворачивал вправо и обязан был немедленно забрать свои жалкие пожитки и покинуть казарму.
Установив такой порядок, Носов преследовал троякую цель: не платить за простой фабрики во время мертвого сезона, сделать рабочих послушными, держа их под вечным страхом увольнения, и, наконец, два раза в год проводить чистку, избавляясь от нежелательных рабочих.
Каждый раз, поднимаясь в контору, Матрена дрожала от страха. Чтобы казаться старше, она надевала тетино длинное платье, повязывала голову платком и в таком виде появлялась перед грозными очами хозяина.
Только в 1911 году ее перевели на ткацкий станок — и то благодаря стараниям тетки Ольги, угостившей ткацкого мастера. Матрена быстро освоила станки и начала хорошо работать. Спустя год ей положили оклад шесть рублей пятьдесят копеек и дали место в казарме. Ценой жестокой экономии она скопила немного денег, завела обитый жестью сундук — тот самый, что стоит сейчас в углу возле дверей, — купила платье, модные в то время высокие башмачки на шнурках, шерстяной платок.
Но вскоре Матрену постигло несчастье — умерла тетка. За день до смерти старая труженица впервые за долгие годы не пошла на работу. Бледная, осунувшаяся, с потухшими глазами, лежала она на спине и тихо стонала. Ночью, когда Матрена вернулась с вечерней смены, больная подозвала ее к себе и, с трудом произнося каждое слово, сказала:
— Помираю… Одна останешься… Совсем-совсем одна, понимаешь? Смотри, блюди себя…
Матрена, припав к ней, громко заплакала. Тетка Ольга холодеющими пальцами погладила волосы племянницы и после долгого молчания снова заговорила:
— Не плачь — все помрем, кто раньше, кто позже, дорога-то одна… Еще слава богу, что в своей постели помираю, не в богадельне, как другие, не на улице. Похорони меня в маркизетовом платье. Остальные вещи себе возьми… — Она хотела еще что-то сказать, но не смогла — захрипела, стала жадно ловить ртом воздух…
Узнав о смерти Ольги Сидоркиной, обитательницы казармы заголосили, оплакивая не столько ее смерть, сколько свою горькую долю. Многих ожидала та же участь: умереть здесь, на фабричной койке, без семьи и близких, не испытав никаких радостей в жизни.
После похорон тетки Матрена нашла в ее сундуке какие-то высушенные, рассыпавшиеся при прикосновении цветы, шелковую шаль, белое, ни разу не надеванное платье и деньги — семь рублей двадцать копеек. Это было все, что накопила ткачиха Сидоркина за тридцать четыре года беспрерывной работы на фабрике. Кто знает, какие она вынашивала мечты, когда шила себе белое подвенечное платье? Быть может, в молодости тетя Оля любила кого-нибудь?..
Горе и одиночество послужили причиной тому, что нелюдимая, никогда не имевшая подруг Матрена вдруг сошлась с Варварой, тоненькой, голубоглазой девушкой, будущей матерью Алексея.
Они спали рядом и по ночам, когда в казарме наступала относительная тишина, раздвинув ситцевую занавеску и положив головы на одну подушку, шепотом делились мыслями, наивными своими мечтами, вспоминали былое или, как маленькие, рассказывали сказки, слышанные в детстве. В прошлой жизни у них не было ничего хорошего, и все же, вспоминая о ней, Матрена грустно вздыхала. В деревне осталась мать: Она изредка присылала письма в несколько слов: «Жива, здорова, того и тебе желаю, моя бесценная доченька».
Варвара была скромная, застенчивая девушка; разговаривая с чужими, она краснела, опускала глаза. И все же однажды она призналась Матрене, что ей нравится молодой кочегар Федор…
Федор Власов появился на Носовской фабрике весной 1912 года и благодаря общительному, веселому характеру быстро сошелся с фабричной молодежью. Старики тоже отзывались о нем с уважением: «Молодой, а, видать, башковитый! Золотые руки, работает — залюбуешься». В то время Федору было года двадцать четыре, не больше. Коренастый, литой, он весь, казалось, состоял из одних мускулов.
За новым кочегаром, так легко завоевавшим симпатии всей фабрики, водились мелкие грешки — любил он пофорсить, одевался с шиком, как одевались в то время одинокие, прилично зарабатывающие мастеровые: суконные брюки заправлял в начищенные до блеска хромовые сапоги, сатиновую косоворотку, надетую навыпуск под коротенький пиджак, подпоясывал шелковым шнурком. И никто из молодежи не умел носить так лихо, как он, картуз с блестящим козырьком, из-под которого выбивался чуб темно-каштановых волос.
В свободные вечера Федор приходил с гармошкой во двор женской казармы, садился на скамью под деревом и, закинув ремень за плечо, тихонько наигрывал душевные мелодии.
Услышав звуки гармошки, обитатели казармы медленно выползали из своих нор, окружали молодого кочегара. Молодежь подхватывала песни. Пожилые работницы, пригорюнившись, украдкой вытирали слезы: знакомая песня воскрешала в их памяти давние дни, покинутый дом, молодость, а быть может, и несчастную любовь…
Когда Федор кончал играть, исчерпав весь свой репертуар, кто-нибудь из девчат просил его сыграть плясовую. Он не заставлял себя долго упрашивать. Приосанившись, весело поглядывая на Варвару, словно прося ее одобрения, он с увлечением играл то польку, то краковяк, то разудалую русскую. Девушки, обняв друг друга, самозабвенно кружились до поздней ночи на пыльном дворе…
После таких вечеров Варвара долго не могла уснуть, лежала с открытыми глазами, думала… Наконец поднимала занавеску, будила Матрену и шепотом говорила:
— Ой, Мотя, если б ты знала, какой он хороший! И глаза-то у него сияют, а сам добрый, добрый…
Словно ничего не понимая, Матрена спрашивала:
— Это ты про кого?
— Да про Федора же, про кочегара…
Изредка Федор заходил в казарму, шутил, балагурил, рассказывал смешные истории. Уже тогда за его невинными шутками Матрена Дементьевна угадывала какой-то особый смысл, но никому о своих догадках не говорила. Она понимала, что кочегар не такой простачок, каким кажется. Недаром старики окрестили его «умной башкой».
— Здорово, бабоньки! Ну как вы тут живете-можете? — начинал он, присаживаясь на табуретку. — Гляжу — не жизнь у вас, а чисто рай! Тепло, уютно, с крыши не каплет. Этак век захочется жить. Небось каждый месяц по гривеннику откладываете на приданое и в сундук прячете? Правильно делаете! Без приданого нынче никто замуж не возьмет. Вот наш хозяин — слыхали, какое приданое дочери отгрохал? Он ее замуж выдает и по этому случаю построил для нее и будущего зятя отдельный особняк. Говорят, будто в том особняке заплутаешься — четырнадцать комнат да зал размером побольше нашей казармы. Во всех комнатах потолки расписаны золотом, лестницы из белого мрамора. Парчовая мебель, ковры, картины, а вокруг особняка большой сад, чтобы молодые чистым воздухом дышали, а весной песни соловьиные слушали. А кроме того, хозяин, говорят, отвалил зятьку еще деньгами полмиллиона. Думаю, думаю я — никак не пойму: откуда у людей такие деньги берутся? Наш бородач на станке каком их печатает, что ли? Сидит ночи напролет и печатает себе новенькие сотенки…
— Ну да, печатает! А фабрика-то на что? — спросила словоохотливая ткачиха Елизавета.
Федор сделал удивленное лицо.
— Вот тебе и на! Выходит, это мы с вами ему эти миллионы зарабатываем? Признаться, никогда бы я сам до этого не додумался. Ткачу — шесть целковых с полтиной в месяц, кочегару — красненькую, а ему — мешок золота? Как в сказке, ей-богу!..
— Федя, вот ты бы и женился на хозяйской дочери и жил бы себе припеваючи! Дом, сад, полмиллиона денег — все твое!
— Что ты, тетя Лизавета, да я этакую выдру и за миллион не взял бы! У меня на сердце другая. Хочу жениться на голубоглазой красавице и жить с ней душа в душу.
— Ну, и за чем дело стало? — не унималась Елизавета.
— Да вот не знаю: может, я ей не по душе?..
— Твоя красавица, видать, больно привередлива, плохо разбирается в молодцах. Вот я бы за тебя с закрытыми глазами пошла, да ты, верно, не захочешь. Стара уж, — пошутила Елизавета.
Тут в разговор вмешалась пожилая трепальщица тетя Маша:
— У тебя, Федор, ни кола ни двора — вот девушка и страшится связать свою судьбу с твоей. Одними песнями сыт не будешь.
— Что кол да двор? Это дело наживное! Была бы любовь. Есть у меня две руки — неужто одну жену не прокормлю?..
Иной раз Федор приносил с собой в казарму газету и читал про забастовки рабочих в разных городах.
— Слышь, бабоньки, — говорил он потом, — какие дела творятся на свете? Если разобраться всерьез, то выходит, что народ правильно делает. Ведь нельзя вечно терпеть — не бессловесная же мы скотина! Если рабочие дружно бросят работу по всей России, все замрет, жизнь остановится и хозяева волей-неволей пойдут на уступки. Помнят ведь, злодеи, про пятый год!..
На фабрике стали поговаривать, будто кочегар Федор в политику замешан, идет против властей. Некоторые стали его остерегаться, а женщины в казарме предупреждали Варвару:
— Смотри, Варвара, будь осторожна. Твой Федор хоть и самостоятельный парень и лицом, фигурой тоже взял, но — горячая голова! Того и гляди, накличет на себя беду, в острог попадет…
Куда там! Варвара ничего не хотела слушать! Она уже без Федора ни жить, ни дышать не могла. Каждый вечер, надев белую кофточку и накинув на плечи шелковую шаль, счастливая, сияющая, бежала к нему на свидание…
Незаметно пролетели лето и осень, начались холода. Варвара притихла, стала задумчивой. Как-то ночью, отдернув, по обыкновению, занавеску, она положила голову на подушку Матрены и сказала:
— Пусть про него что хотят говорят — мне все равно! Скажи он мне слово — я за ним на край света пойду, все муки приму… Я-то знаю, какой он хороший!
После крещения они обвенчались.
Наконец-то сбылась мечта Варвары — у нее был свой уголок. Правда, комната молодоженам досталась маленькая, сырая, обстановка убогая, но Варвара была счастлива. Как чисто, как порядливо было в ее комнатке, как старательно мастерила она коврики из лоскутков, вышивала накидки на подушки!
Матрена Дементьевна часто бывала у молодых и — что греха таить! — завидовала подружке. Однако счастье Варвары длилось недолго. Летом четырнадцатого года грянула война, перевернувшая вверх дном жизнь не только Варвары и Федора, но и множества людей.
На фабрике начали вырабатывать серое шинельное сукно, и интендантское начальство разрешило хозяину забронировать нужное ему количество квалифицированных рабочих. Все думали, что Федора не тронут, — уж кого-кого, а кочегара никак не заменить женщиной. Между тем фабрикант рассудил иначе: он поспешил одним махом и без большого шума избавиться от всех неблагонадежных. Через неделю после объявления войны Федора Власова в числе многих других мобилизовали в армию и отправили на фронт.
После отъезда мужа Варвара хотела было удержать за собой комнату, надеясь, что Федор скоро вернется. Однако это оказалось не так-то легко. Из семи рублей заработка четыре приходилось платить за комнату, а на три рубля жить было невозможно — все дорожало с каждым днем. Варваре пришлось вернуться в казарму, скрыв свою беременность, — иначе ее не пустили бы туда.
Зимой пришло извещение о гибели Федора. Варвара с горя слегла и до самых родов не вставала.
Родив мальчика, она почувствовала, что не жилица на белом свете, и умолила Матрену взять ее сына.
— Будь ему заместо матери, не отдавай в приют, пропадет он там! — шептала Варвара.
Через три дня она умерла…
Светало, а Матрена Дементьевна все не могла уснуть. Сколько горя, сколько страданий выпало на ее долю, как много пришлось пережить! Но жизнь ткачихи Матрены Сорокиной прошла не даром, ей было чем гордиться: она вырастила нареченного сына — Алексея Власова.
План октября комбинат не выполнил.
Произнести эти пять слов легко, но трудно, очень трудно представить себе их значение для многотысячного коллектива.
Рабочие ходили хмурые, недовольные. Везде — в цехах, курилках, красных уголках, во дворе — только и слышно было: «Работали, старались, а плана опять не выполнили».
Таня, молоденькая ткачиха, как-то во время обеденного перерыва вслух высказала то, о чем многие молчали:
— Просто стыдно признаться, что работаешь на нашем прорывном комбинате! Каждому ведь не объяснишь, что люди и те снашиваются, а тут машины. Всю войну комбинат работал без ремонта, вот и дошли до ручки!..
Власов был мрачнее тучи, у него было такое чувство, словно он обокрал государство и план провалился по его вине. Он пытался утешать себя тем, что нащупал узкие места производства и теперь знает, что следует предпринять, но от этого было не легче. «Поставить правильный диагноз — это только начало, от этого больной не выздоровеет, важно вылечить его», — говорил он себе. Он считал, что главный недуг комбината — потеря коллективом веры в свои силы. Эта болезнь, как известно, затяжная, ее следует лечить только конкретными мерами. А как раз этого пока еще никто не делал.
По утрам, во время обхода цехов, Власов особенно долго останавливался около окутанных паром красильных барок и все думал: нельзя ли избавиться от проклятого тумана и хоть несколько облегчить и без того тяжелый труд красильщиков?
Однажды, наблюдая ловкую работу красильщика, выбирающего товар из барки, Власову захотелось поговорить с ним по душам.
— Ну, как работается? — спросил он, подойдя поближе.
Красильщик, не разглядев в густом тумане директора, с сердцем выпалил:
— Какая к черту работа — на ощупь! Хоть бы план выполняли, а то мучаешься впустую… И не поймешь — есть у нас на комбинате руководители и о чем они думают?
— О чем, по-вашему, они должны думать?
— О самых простых вещах: вентиляцию привести в порядок, починить полы, дать цеху новые, облегченные тележки вместо вот этих гробов. — Он толкнул рукой тяжелую тележку.
Власов пошел в кабинет мастера, позвонил диспетчеру, приказал ему разыскать главного механика и немедленно послать его в красильный цех. В ожидании механика Власов завел разговор с мастером Степановым.
— Летом еще ничего, работать можно, а вот осенью и зимой — не приведи бог, не цех, ад кромешный! — отвечал Степанов на его вопросы. — Все время дрожишь, как бы кто из рабочих ожоги не получил. Ведь воду мы греем острым паром, при таком тумане, как у нас, долго ли до греха! — Старый мастер исподлобья посмотрел на директора, погладил длинные, пожелтевшие от табачного дыма усы и добавил: — Вот нас ругают за то, что мы не красим товар в светлые тона. И правильно ругают! Во время войны народ все терпел, а теперь всем хочется принарядиться — это мы хорошо понимаем. А помочь ничем не можем. Что делать? Подумайте сами, товарищ директор: в такой грязи да при наших порядках разве получишь светло-серый или, скажем, чистый беж? О заработке рабочего тоже подумать надо…
К мастеру зашел Сергей Полетов. Увидев директора, он хотел было уйти, но разговор заинтересовал его, и Сергей остался стоять возле дверей.
— При чем тут заработок рабочих? — спросил Власов.
— А как же! Перед тем, как заправить барку под светлый товар, ее травить надо. Надо всю краску что называется начисто вылизать. На это уходит два часа. Вот красильщик и погорел. У него работа сдельная, получает с куска. Хорошо еще, если брак не получится, — иначе беда. Заодно с красильщиком погорели бы и мы с ним, — Степанов показал на Полетова. — Такой уж порядок заведен: хоть один рабочий не выполнил норму выработки — прощай прогрессивка мастеру и его помощникам.
— Положим, прогрессивки давно не было, забыли, когда получали, — вставил Сергей.
Он хотел еще что-то сказать, но в это время появился главный механик и своей большой, неуклюжей фигурой заслонил директора.
— Тихон Матвеевич, нельзя ли в красилке установить более мощный вентилятор и избавиться от пара? — спросил Власов.
— Пробовали, — угрюмо ответил главный механик.
— И что же?
— Ничего путного не получилось. Кубатура помещения огромная, разность температур большая. При таких условиях выход один — заново перепроектировать всю систему вытяжки.
— Вот утешили! На это месяцы потребуются.
Механик пожал плечами.
— Новый проект вытяжки мы закажем, — сказал Власов, — а пока прикажите закупорить основательно все щели в окнах, вдоль стен установите дополнительные калориферы. Одним словом, утеплите цех и добейтесь уменьшения разности температур. — Власов посмотрел на давно не бритое лицо механика, смерил взглядом его неуклюжую фигуру и с досадой добавил: — И вообще не мешало бы вам проявлять хоть какую-то инициативу! Все делать по указке не годится, Тихон Матвеевич…
Он направился к выходу. Разговор с механиком испортил и без того скверное настроение. Возле дверей его остановил Полетов.
— Товарищ директор, виноват, Алексей Федорович, — поправился Сергей, — после смены можно зайти к вам?
— Заходите, — почему-то сердито ответил Власов и вышел.
— Недаром говорится: «Новая метла чисто метет!» Ладно, мы не такое видывали на своем веку, — проворчал Тихон Матвеевич и тоже направился к дверям.
— Думаю, на этот раз ты ошибаешься, Тихон! Похоже, Власов дельный мужик! — сказал ему вслед мастер Степанов.
Во дворе, у самого входа в отделочный цех, Власов столкнулся с Никитиным. Инженер весело разговаривал с какой-то женщиной. Власов бросил мимолетный взгляд на женщину и зашагал дальше.
— Кто это? — спросила женщина у Никитина.
— Наш новый директор.
— Ух, какой сердитый!
— Это только кажется. Да и трудно у нас сохранить спокойствие, ответил Николай Николаевич.
День прошел в хлопотах, и директор совсем забыл о красильном поммастера. Поэтому, когда Сергей, вымывшись и переодевшись, вошел в кабинет, Власов не сразу узнал его.
— Что вы хотите? — сухо спросил он.
— Вы обещали принять меня после работы. — Сергей смутился и пожалел, что пришел.
— А, из красильного цеха? Как же, вспомнил! Только не знаю вашего имени.
— Сергей Полетов.
— Постой, постой, ты не сын Аграфены Ивановны?
— А разве вы мою маму знаете? — в свою очередь спросил Сергей.
— Очень даже хорошо знаю! Вернее, она знает меня с самого детства. — Власов улыбнулся. — Садись, Сергей, рассказывай.
Полетов опустился на край мягкого кресла возле директорского стола и вытащил из кармана тетрадь.
— Когда вы пришли к нам в красилку и разговаривали с главным инженером Александром Васильевичем, я хотел вам рассказать о своей идее.
— Что за идея?
— Насчет наших барок. Я подумал: нельзя ли изготовлять их из нержавеющей стали и сделать герметически закрытыми? У такой барки будет целый ряд преимуществ. В ней можно красить в любой цвет. Промыл барку теплой водой, перезаправил в другой цвет — пачкать не будет. Я это проверял на деле. Экономия в топливе тоже большая, и не так сильно будет парить в цехе. Если бы у нас сейчас были такие барки, Тихону Матвеевичу не пришлось бы ломать голову над системой вытяжки.
— Любопытно! Что же ты, чертежи приготовил или схему набросал?
— Схема-то у меня готова, — Сергей показал на тетрадь, — только кое в чем неувязка получается…
— В чем?
— Видите ли, во время крашения отдельные куски ткани застревают между валиками и не вращаются. В открытой, барке красильщик видит это и быстро исправляет. Иначе — брак…
— А ты застекли свою барку небьющимся стеклом, — перебил его Власов.
— Не поможет. Пар закроет стекло.
— В таком случае нужно искать другой выход.
Предложение молодого поммастера заслуживало внимания. Конечно, пока это была только идея, но Власову хотелось поддержать и подбодрить парня.
— А нельзя ли установить сигнализацию? — спросил он после некоторого раздумья.
— Не знаю, я ведь химик, в электротехнике слабо разбираюсь…
Сергей, не отрывая глаз, следил за лицом Власова. Сердце его учащенно билось.
— К сожалению, я тоже не силен в этой науке. Придется нам привлечь специалистов, проконсультироваться с ними, — сказал Власов.
— Хорошо бы Николая Николаевича Никитина!
— Разве он электрик?
— Нет, но вы не знаете его! Николай Николаевич — мастер на все руки, в особенности в нашем деле, в крашении. Они с Анной Дмитриевной просто чудеса делают.
— Кто это Анна Дмитриевна?
Научный работник, у нас в цехе опыты проводит. Большая умница. Рабочие зовут ее «товарищ Аннушка». Года два тому назад мы получили задание красить товар в цвет морской волны и растерялись. Никакого опыта, а рецептура сложная — пять компонентов красителей разной концентрации и растворимости! Дней десять бились, бились — и все впустую. Мастер Степанов — уж на что опытный, и прозвище ему дали «бог красильщиков» — так и тот руки опустил. «Это, говорит, не крашение, а форменная головоломка!» Обратились к Анне Дмитриевне — в ту пору Николай Николаевич в отпуске был, — она быстро все рассчитала, установила новый режим, и дело пошло на лад, задание выполнили.
— Ты так расхваливаешь эту чудесницу, что я начинаю подозревать: уж не влюблен ли? — усмехнулся Власов.
— Что вы, Алексей Федорович, она взрослая женщина.
— Взрослая или старая?
— Нет не старая, конечно! Ей лет тридцать с лишним будет…
— Стало быть, у тебя есть своя девушка?
— Была… — Сережа махнул рукой и покраснел.
— Поссорились? Ничего, брат, в жизни всякое бывает. — Власов перевел разговор: — Пожалуй, ты прав, по поводу твоего предложения посоветуемся с Никитиным…
Власов позвонил в лабораторию и пригласил инженера Никитина к себе.
В ожидании Никитина Сергей разволновался еще сильнее. Вот придет сейчас заведующий лабораторией и вынесет приговор. Кто знает, может, идея закрытой барки гроша ломаного не стоит, может, люди придумали что-нибудь получше? Николай Николаевич следит за технической литературой, он все знает. Чего доброго, высмеет, у него язык как бритва…
— Мы твою барку назовем БСП — барка системы Полетова, — оживленно заговорил Власов. — Хорошо звучит, не правда ли? Вот тебе и готовая тема для диплома. Ты когда заканчиваешь техникум?
— Не скоро. Я на четвертом курсе.
— Год пролетит незаметно, — сказал Власов. — Ведь приятно защищать диплом, зная, что он не будет пылиться в архивах, не будет крыс кормить, а начнет внедряться на производстве, принесет людям пользу. Я по себе знаю. Когда я учился в институте, то работал ткацким поммастера и еще на втором курсе носился с идеей конструкции узловязальной машины. А потом эта самая машина стала темой моей дипломной работы. Ее внедрили на многие фабрики, и тысячи ткачих и перемотчиц перестали вручную вязать узлы. Недавно узловязальную машину «АВ» пустили в серийное производство на одном из ленинградских заводов. Скоро появится и на нашем комбинате, ты ее увидишь…
Пришел Никитин.
— Здравствуйте, Алексей Федорович! А-а, Сергей, здорово!.. Мы, кажется, не виделись сегодня? Не иначе как ты опять придумал что-нибудь выдающееся! Он у нас многогранный юноша — изобретатель, общественник, поэт. Постой, как начинались твои последние стихи в стенгазете:
Так, кажется? Выдающиеся стихи, чудо как талантливо! — Никитин рассмеялся и повернулся к Власову, лицо его посерьезнело. — Я вас слушаю, Алексей Федорович!
— Да вот, Николай Николаевич, товарищ Полетов выдвигает как будто интересную мысль. — И Власов вкратце изложил суть дела.
Никитин взял у Сергея тетрадь, долго рассматривал схему и вдруг хлопнул ладонью по столу.
— А ведь может получиться! Молодец, Сережа! Насчет сигнализации вы зря беспокоитесь, Алексей Федорович, — ее, наверное, и не потребуется. В самой барке можно установить такую вытяжку, что там не останется ни грамма пара. Представьте себе такую картину. Вместо наших развалин стоят в ряд вот такие красавицы. Долой трансмиссию! У каждой барки индивидуальный моторчик, — ни вертящихся ремней, ни шорников, ничего этого не будет. Простор, воздух! — Никитин вскочил с кресла, на котором сидел. — Конечно, если говорить по совести, то при наличии таких барок грешно не подумать и об автоматизации! Я имею в виду терморегуляторную установку. На стене в кабинете мастера висит щит, на щите — номер барки, рядом — термометр и миниатюрные часики со звоном. Заправили барку, мастер установил нужный температурный режим, назначил время крашения и завел часы. Тридцать — сорок минут — и звонок. Подача пара автоматически прекратилась, мотор заглох — товар готов, можно его выбирать!
Власов рассмеялся.
— Еще барки нет, а вы об автоматизации и терморегуляторе! Это уже из области фантазии…
— Вообще-то жить без фантазии скучновато, но в данном случае все, что я говорю, вполне реально! — продолжал Никитин. — И еще к тому, что я сказал, добавьте следующее: оборудование установлено по всему цеху строго по технологическому процессу, петли и встречные перевозки окончательно ликвидированы. Если хотите, назовите это своеобразным потоком и давайте фантазировать, как вы говорите, дальше. — Никитин воодушевлялся все больше, даже лицо его порозовело. — В мокрой отделке мозаичные полы с гладкой поверхностью, стены облицованы белыми плитками. Легкие тележки на резиновом ходу или, еще лучше, автокары. Дневной свет… При такой организации производства я гарантирую вам повышение производительности труда на двадцать пять — тридцать процентов. Экономия на одном паре и электроэнергии за два года окупит все ваши расходы, не говоря уже об улучшении качества продукции!
Никитин умолк, молчал и Власов. Барабаня пальцами по столу, он напряженно думал: «Молодец этот инженер, жаль, что у него мало житейского опыта. Идеи дельные, беда, что о практической стороне дела он не думает и даже не представляет себе, какие препятствия придется преодолевать, прежде чем мы осуществим это предложение на практике. Удастся ли это? Иди докажи Толстякову, что все это необходимо, целесообразно! «Никакими планами ничего подобного не предусмотрено, значит, и говорить не о чем», — вот первая реакция у начальства. — Власов представил себе кислую физиономию начальника главка, «Опять проекты?» — спросит он, и прежде, чем даст разрешение израсходовать хоть одну копейку, всю душу вымотает. Впрочем, какой смысл портить настроение этим славным ребятам! Пусть дерзают! Со временем они окрепнут, обогатятся житейским опытом и не такие еще трудности будут преодолевать».
— Что ж, давайте ломать старые традиции и перестраивать производство на новых, прогрессивных началах, — сказал Власов. — Я в пределах своих возможностей готов поддержать вас во всем. Приступайте к делу, составьте подробный проект и обязательно подсчитайте возможную экономию. Иначе на эту тему с нами и разговаривать не будут. Скажите, Николай Николаевич, сколько времени вам потребуется?
— Проект я представлю скоро… — Никитин замялся. — Только, прошу вас, избавьте меня от составления всяких смет.
— Хорошо, я дам вам в помощь сметчика. А ты, Сергей, сумеешь изготовить чертежи своей барки?
— Сумею, если Николай Николаевич поможет уточнить габариты.
— Конечно, помогу! Алексей Федорович, еще один вопрос: скажите, вы идею терморегулятора тоже одобряете? — Лицо Никитина выражало крайнее напряжение.
Власов знал, что до сих пор руководители комбината даже слышать не хотели об этом, считая идею терморегулятора ненужной затеей увлекающегося инженера.
— Вполне! — сказал он улыбаясь. — Вы не стесняйтесь, учитывайте все, что найдете нужным и полезным. Ну, друзья, желаю вам успеха! Ровно через месяц жду подробного проекта перестройки отделочного цеха и рабочих чертежей барки БСП. — Власов перевернул листы настольного календаря и сделал отметку.
— Что, Сергей, не струсил? Видишь, какие жесткие сроки нам установили! Тут недолго и опозориться, — сказал Никитин и, пропустив Сергея вперед, вышел.
Власов встал, прошелся по кабинету и остановился у окна. Во дворе стемнело. Валил пушистый снег, укрывая замерзшую землю, — зима вступала в свои права. Около котельной ветер медленно покачивал электрическую лампочку на высоком столбе. Под мелькающим светом двигались побелевшие фигуры подвозчиков угля в телогрейках, в неуклюжих ватных брюках. «Мерзнут, наверно, а впереди холода», — мелькнуло в голове Власова.
— Ничего, скоро сломаем сопротивление любителей жить по старинке! — сказал он вслух.
На душе у него было светло, радостно: он знал — вот здесь, за этим столом, только что было заложено начало большого, очень важного дела.
В этот час на станции метро было много пассажиров. Люди спешили, толкали Сергея, но он, погруженный в свои мысли, ничего не замечал. В вагоне женщина с большим узлом в руке заворчала на него: «Стал у прохода да еще улыбается…» До Сергея не сразу дошли ее слова, когда же он понял, что эти слова касались именно его, то женщины уже не было. «Эх, тетка, знала бы ты, чему я улыбаюсь! Вот глупая у меня, наверно, физиономия!» — подумал он и нагнулся, чтобы взглянуть на свое отражение в стекле. Внезапно его внимание привлекла молодая пара — юноша лет девятнадцати в спортивных брюках и миловидная курносенькая девушка. Они сидели вплотную друг к другу на противоположной скамье и оживленно разговаривали. Точнее — юноша рассказывал, а девушка слушала, не отрывая от него глаз.
«Влюбленные!» — решил Сергей и позавидовал юноше. Как ему, должно быть, хорошо! Рядом девушка, понимающая каждое его слово, — вот она одобрительно кивает русой головой, улыбается. А у него, Сергея, на душе сейчас большая радость, и так хочется поделиться ею с кем-нибудь, рассказать, какой у них хороший директор, какая умница Николай Николаевич, какие они затевают дела. Но с кем, кому? Будь с ним Милочка!.. При воспоминании о ней его радостное настроение потускнело. Что ж, насильно мил не будешь! Сейчас у него множество хлопот и для сердечных дел нет времени. Он займется чертежами, будет готовиться к экзаменам, благо они на носу, и забудет Милочку. Но все это были одни слова — образ девушки неотступно стоял перед ним всю дорогу. Он строил десятки планов, придумывал всевозможные предлоги, чтобы без ущерба для самолюбия встретиться с нею, но тут же отбрасывал их один за другим. Так ничего и не решив, он вздохнул: «Эх, черт, сложная штука жизнь!..»
Дома Сергея ждал гость — брат Милочки Леонид. Он сидел на диване и читал книгу.
Леонид поздоровался и, по своему обыкновению, попытался шутить:
— Заставляешь себя долго ждать. Уж не в начальники ли записался?
Шутка звучала вяло. Леониду явно было не по себе, он похудел, осунулся.
— По-твоему, помощник мастера не начальник? — спросил Сергей.
— Какой же это начальник — без кабинета, секретаря и персональной машины!
— Хватит о пустяках болтать, садитесь обедать, — сказала Аграфена Ивановна. — Ты, Сергей, небось проголодался, да и Леня без тебя за стол не садится.
Сели за стол. Аграфена Ивановна налила им по тарелке постных щей. Проголодавшийся Сергей ел жадно, торопливо, и пока избалованный Леонид болтал в тарелке ложкой, он успел опорожнить свою тарелку и попросить вторую.
После пшенной каши пили чай. Сергей пил с блюдца, дул на него и тянул с таким шумом, что Леонид невольно усмехнулся.
— До чего живописная картина! Замоскворецкий купец да и только, вот только полотенца с петухами не хватает!..
После чая пошли пройтись.
Был тихий вечер. По ясному, морозному небу плыла луна, чистый, только что выпавший снег искрился, хрустел под ногами.
Друзья некоторое время шли молча. Потом Леонид спросил:
— Что стряслось у вас с Милочкой?
Сергей помолчал.
— А почему ты спрашиваешь? — ответил он вопросом на вопрос.
— Не слепой, вижу.
— Не стоит говорить об этом.
— Почему?
— Так… Видать, не ко двору пришелся. — Сергей нагнулся, взял горсть снега и начал лепить снежок.
— Брось дурить, я всерьез!
— И я всерьез. Сам знаешь, у Милочки завелись знатные друзья. Куда мне, красильному поммастера, тягаться с ними!
— Вот бы не поверил, что ты такой дурак, да еще и трус!
— При чем здесь трусость?
— Как же! Появился расфранченный лоботряс, а ты и в кусты!
— Видишь ли, в таких делах силком ничего не сделаешь. Это тебе не кулачный бой…
— Чепуха! По-моему, счастье тоже надо брать с бою!
Они вышли к Сокольникам и направились по аллее между станцией метро и парком культуры. По обеим сторонам этой широкой аллеи летом цвело множество анютиных глазок и душистого горошка, а сейчас из-под снега торчали верхушки кустов и сиротливо дрожали под порывами холодного ветра недавно посаженные деревья. На каждом шагу навстречу им попадались молодые парни и девушки в спортивных костюмах, с чемоданчиками в руках. Возбужденные, веселые, шутя и смеясь, они спешили на каток.
— Впрочем, дело твое, как хочешь! — опять заговорил Леонид, продолжая незаконченную беседу. — У меня к тебе другой вопрос, я за этим, собственно, и пришел. Скажи, очень трудно работать и учиться?
— Смотря кому. Мне, например, спецпредметы даются легко, я ведь их знаю не хуже иного преподавателя-непроизводственника, а вот над математикой, химией и особенно сопроматом приходится попыхтеть. Почему ты об этом спрашиваешь?
— Думаю поступить на работу и перейти в вечерний или на заочный.
— Тебе-то это зачем?
— Дома у нас нехорошо… Такая, понимаешь, обстановочка, что хоть вон беги. Отчим все молчит и молчит. За целый вечер из него слова не вытянешь. Мне все кажется, что он укоряет нас с сестрой: как, мол, не стыдно вам, таким дылдам, сидеть у чужого человека на шее! Милочка то и дело грубит ему, да и вообще она за последнее время ведет себя странно. То весела, без причины хохочет, то молчит, о чем-то думает. Мне кажется, она жалеет, что ушла из театрального. Или ссора с тобой повлияла на нее…
— Мы не ссорились, — сказал Сергей. — Я просто отошел. Не люблю быть навязчивым.
— Это все равно. Ты не мешай, дай договорить. Переход Милочки в Институт иностранных языков я считаю очередным капризом. Какой из нее педагог?.. Мама тоже почему-то нервничает, постоянно ворчит на всех. Кажется, у них с отчимом нелады. А тут еще этот Никонов крутится около них…
Искренний рассказ товарища тронул Сергея. Он подумал: «Если бы ты знал всю правду об отце!» Но сейчас было не время говорить об этом. Пусть парень успокоится, придет в себя, а там видно будет. Действительно, как, должно быть, тяжело есть хлеб чужого человека!.. Хотелось помочь Лене, но как?
— Переходи-ка ты жить к нам! — предложил Сергей. — Диван у нас свободный, я уверен, мама ничего не будет иметь против. Учебу не бросай. Работать и одновременно учиться тебе будет трудно. Специальности у тебя никакой нет, а чтобы на производстве зарабатывать, тоже надо учиться, — ходить в школу, сдавать техминимум. Хватит ли у тебя силенок совмещать две учебы?
— Значит, ты предлагаешь мне жить на твоем иждивении?
— Зачем на иждивении? Ты стипендию получаешь.
— На триста семьдесят рублей далеко не уедешь!
— Живут же люди… Ну, дело твое, как знаешь…
Сергей обиделся: он предлагает от чистого сердца, а Леня корчит из себя щепетильного интеллигента. Подумав, он все же добавил:
— Только не спеши, все обдумай хорошенько. Когда бы ты ни захотел, двери нашего дома для тебя всегда открыты.
— Спасибо…
На этом они расстались — Леонид направился к метро.
Сергей постоял, посмотрел ему вслед и свернул к себе в переулок. Где-то за углом негромко наигрывала гармоника:
«Если бы в жизни были одни цветочки!» — подумал он.
Василий Петрович, и вообще-то человек невеселый, замкнутый по характеру, в последнее время хмурился и молчал больше обычного, и молчание его угнетающе действовало на домашних. Всем на свете был он недоволен, — впрочем, на это у него, пожалуй, были веские причины, служебные и личные.
Неприятности по работе начались в связи с его письмом о плане. На совещании у министра плановики без труда доказали, что производственные мощности предприятий его глазка позволяют выпускать продукции значительно больше, чем намечается. «Экономия всего лишь одного процента сырья, на отсутствие которого так настойчиво ссылается товарищ Толстяков, обеспечит создание необходимых переходящих запасов для нормальной работы», — заявили плановики.
Несколькими днями позже, на заседании коллегии, министр, говоря о плане, обрушился на руководителей, работающих по старинке, без инициативы, на любителей легкой жизни. Правда, фамилии он не называл, но Василий Петрович не был таким простачком, чтобы не понять, к кому все это относилось. Нет, он не был простачком, хотя и любил порой им прикидываться! Многолетняя работа в аппарате помогла Василию Петровичу выработать особое чутье, с помощью которого он безошибочно улавливал малейшие оттенки в настроениях начальства, из незначительных на первый взгляд фактов он умел делать необходимые выводы, в особенности тогда, когда они касались лично его. Разве он не понял истинного смысла назначения Власова директором комбината? Ясное дело — министр считает именно его, Василия Петровича, любителем спокойной жизни и старается окружить беспокойными людьми, вроде Власова. Тут было над чем призадуматься…
Новый, повышенный план утвердили, до начала года оставалось мало времени, а четких организационно-технических мероприятий, обеспечивающих выполнение плана, пока не было. Василий Петрович давно усвоил простую истину: при выполнении плана все грехи списываются; как говорится-, победителей не судят! Теперь же ускользал и этот его главный козырь. Сорвется план — зашатается и он, Василий Петрович. А вдруг упадет?.. Пока не поздно, нужно перестраиваться, нужно найти способ рассеять неблагоприятное мнение о нем министра.
В общем, поводов для беспокойства у него было, казалось, более чем достаточно, а тут еще родной сын постарался. Он вернул подарки, полученные через Никонова, и прислал дерзкое письмо:
«Мы с мамой ни в чьей помощи не нуждаемся, о нас можешь не беспокоиться. Твои дорогие подарки нам ни к чему — у тебя есть кого задаривать…»
Хуже всего, что секретарша вскрыла письмо и, нужно полагать, прочла. Сейчас, наверное, весь аппарат судачит по этому поводу, а секретарь партбюро Григорьева злорадствует больше всех. Неприятная женщина эта Григорьева! Василий Петрович еще на отчетно-выборном собрании выступал против ее кандидатуры, но его не послушались, выбрали, а теперь ему одному приходится отдуваться за это. Недавно при всех коммунистах Григорьева проехалась по его адресу: «В партии нет командиров и рядовых — все равны. Вы, товарищ Толстяков, начальник у себя в кабинете, а здесь, на партсобрании, вы такой же рядовой, как все!..» Прямо так и сказала. Глупая, не понимает, что это общие слова! Не может быть человек начальником союзного главка и одновременно рядовым! Просто она хорохорится, хочет у коммунистов дешевый авторитет заработать. Нет, пока не поздно, эту женщину нужно обуздать, а то и убрать. Можно выдвинуть ее на большую работу. Она инженер — пусть работает на фабрике и не трет юбку в аппаратных креслах.
Лежа с закрытыми глазами на диване, Василий Петрович перебирал в памяти события последних дней.
…С ума сошел мальчишка — даже «здравствуй, папа», не написал. Говорят, бросил учебу и где-то работает. Зачем ему, дураку, это нужно? Разве они с матерью не получают ежемесячно на жизнь шестьсот рублей? Вырастет шалопаем, и отец окажется виноват. Подумаешь, самолюбие заело, ни от кого помощи не хочет принимать… Вот дети Ларисы над такими пустяками не задумываются — живут на всем готовом, образование получают, будто так и должно быть…
Лариса тоже хороша — могла бы, кажется, приласкать парня, сделать так, чтобы он ходил сюда, — ведь родной.
Тут Василий Петрович вздрогнул, открыл глаза и стал прислушиваться. В соседней комнате Лариса Михайловна бранила дочь. Он поморщился. Ни минуты покоя! Вечно шумят, ругаются. Не поймешь — почему мать за последнее время так часто ссорится с дочерью?..
Препротивное существо эта Милочка, дерзкая, своенравная, ни с кем не хочет считаться, делает все, что взбредет в голову, а мать то ей потакает, то ругает ее. Девчонка воображает из себя черт знает кого, наряжается, словно дочь министра. Хоть бы замуж вышла, ушла бы из дома. Нет, куда там! Того парня, красильного поммастера, отшила. Верно, хочет завлечь в свои сети сына Вениамина Александровича. Губа не дура! Однако из этой затеи ничего не получится: Борис себе на уме, не попадется… Должно быть, так уж на роду написано — кормить чужих детей, тогда как родной сын от рук отбивается…
На этот раз дело не ограничилось обычной перепалкой. Мать влепила дочери звонкую пощечину, крикнув:
— Я тебе покажу по ресторанам шляться, бессовестная!..
Милочка была потрясена — никогда раньше мать не позволяла себе ничего подобного. Прижав ладонь к пылающей щеке, девушка опустилась на край кушетки и долго сидела не шевелясь. Она даже не плакала — так глубоко было ее потрясение.
Лариса Михайловна давно ушла, а Милочка все сидела, подавленная стыдом и отчаянием. Мысли ее путались. Что случилось? Маму славно подменили. Еще недавно она всячески нежила ее, потакала всем ее прихотям и капризам. С некоторых же пор она стала придираться к мелочам, словно нарочно ищет повод накричать, лишний раз выбранить. Но то, что произошло сегодня, случилось в первый раз…
Милочке стало нестерпимо жаль себя, и она горько заплакала, всхлипывая и вздрагивая, стараясь в то же время понять, что произошло, доискаться подлинных причин несправедливого, как ей казалось, отношения к себе матери.
То, что она пришла сегодня на два часа позже из института, конечно, не могло служить причиной для такой грубой выходки. В былое время мать на это и внимания не обратила бы. Так в чем же дело?
Милочка старалась восстановить в памяти подробности событий последних дней. Ей казалось, что все началось с того злосчастного дня, когда она вернулась из ресторана и по привычке поцеловала мать. Лариса Михайловна, почувствовав запах вина, пристально взглянула на дочь и спросила, где та была.
Милочка откровенно рассказала матери, как случайно встретила Юлия Борисовича и как тот пригласил ее пообедать с ним в «Национале».
Лицо матери внезапно побагровело, глаза сделались злыми, колючими.
— Вот как? Он пригласил тебя в ресторан, а ты, бесстыжая, пошла? — переспросила она.
— Но что тут такого, мамочка? — пыталась успокоить ее Милочка. — Юлий Борисович наш хороший знакомый, очень воспитанный человек. Ему было скучно обедать одному — вот он и пригласил меня…
— Замолчи, сейчас же замолчи! И знай: если это повторится еще хоть раз, я выгоню тебя из дома! — закричала Лариса Михайловна.
Милочка с удивлением и страхом смотрела на обезображенное гневом лицо матери…
После этой сцены Милочка несколько дней безвыходно сидела дома. Мать продолжала сердиться на нее, почти не разговаривала. Словоохотливый, всегда веселый и добродушный Леонид тоже как-то изменился — стал задумчивым, молчаливым. Возвращаясь из института, запирался у себя и по целым вечерам не показывался. На даче было невыносимо скучно, дул холодный ветер, дождь, не переставая, барабанил по железной крыше, струился по запотевшим стеклам. Могильная тишина, царящая в доме, угнетала, наводила тоску. Не помогали даже переводные романы, которые Милочка читала запоем. Только на простодушную Любашу ничто не действовало, она продолжала мурлыкать свои бесконечные «страдания», топила печи, готовила, убирала комнаты, трясла ковры…
Решено было в воскресенье переехать в город. Накануне Милочка весь день колебалась: поехать или нет на вечеринку к Борису? Об этой вечеринке, как о чем-то необыкновенно интересном, запретном и тайном и поэтому особенно привлекательном, давно уже шли разговоры. А теперь Лена передала Милочке «по секрету» приглашение Бориса. «Предков посвящать в это дело не будем, предки — народ отсталый!» — так передала Лена слова Бориса. Наконец к шести часам вечера Милочка решилась, уложила свои вещи в чемоданчик, переоделась и, никого не предупредив, уехала в город к Лене. Спрашивать разрешения у матери при сложившихся обстоятельствах, да еще накануне переезда было бессмысленно.
Лена, причесанная, нарядная, ждала Милочку. Увидев подругу, она быстро сняла с вешалки пальто.
— Поехали скорее, опаздываем, мальчики давно уже ждут!
В Кратове, на безлюдной платформе, их ждал замерзший Саша.
— Есть ли у вас хоть капелька совести? Жду больше часа, — сердито сказал он. — Еще немного — и я превратился бы в сосульку!
— Подумаешь, час, большое дело! — рассмеялась Лена.
— Ладно, пошли…
Освещая дорогу карманным фонариком, Саша вскоре привел их к даче, обнесенной глухим, высоким забором. Пройдя среди темных, молчаливых сосен по дорожке, они поднялись на крыльцо и вошли в ярко освещенную комнату. Собралась уже вся компания — Вадим, Борис и две незнакомые Милочке девушки. Борис вскочил со стула, на котором сидел верхом, махнул рукой, и все хором закричали:
— Доб-ро по-жа-ло-вать! Доб-ро по-жа-ло-вать! — Было видно, что они успели выпить.
Милочка растерянно огляделась по сторонам. Грязная, неубранная комната, на полу какие-то тряпки, окурки, обрывки бумаги. На большом, раздвинутом столе, застеленном газетой, в беспорядке наставлены банки с консервами, колбаса, хлеб, помятый торт — кто-то, по-видимому, уронил его, — несколько бутылок водки и вина.
Вместо рюмок стаканы. На диване кучей свалены пальто гостей.
Лена, снимая пальто, повела голыми плечиками.
— Ой, как холодно!
— Миг — и мы вас согреем! — Борис наполнил два стакана вином, протянул Лене и Милочке. — Пейте, девушки! Лучшее средство от холода и от всех невзгод и печалей!.. Саша, а ты водочки?
За столом опять закричали хором:
— Пей до дна, пей до дна! — И Милочке пришлось осушить свой стакан.
—, Ну как? — Вадим подмигнул Лене.
— Все равно холодно!
— Затопим камин! — Борис скомандовал: — А ну-ка, Сашок, зажги!
Саша встал на колени перед камином с коробком спичек в руках. Дрова оказались сырыми, долго не разгорались, потом комната наполнилась едким дымом, от которого слезились глаза. Борис лихо разбил две табуретки и стал бросать обломки в огонь. Сухое дерево затрещало, вспыхнуло ярким пламенем, и сразу стало тепло и даже уютно. Потушили свет, уселись вокруг камина.
Борис то и дело подносил наполненные вином и водкой стакану. Пили, закусывали. Саша наигрывал на аккордеоне, танцевали. Потом Лена пела, вернее — мяукала, трагически шептала тоскливые песенки, неумело подражая то Вертинскому, то какой-то неизвестной Милочке Варе Паниной. Вадим читал свои стихи — тягучие, утомительно длинные, малопонятные. Он был сильно пьян, побледнел, язык плохо повиновался ему.
— Внимание, внимание! — говорил он, взмахивая рукой, ероша волосы. — Я буду читать стихи…
И он читал что-то. Это был странный набор слов, почти бессмысленное их сочетание, раздражавшее, утомлявшее ложным пафосом, фальшивой многозначительностью.
И все время Милочку не покидало чувство растерянности, отчужденности. Все было, как всегда, ничего нового, интересного, что могло бы увлечь, зажечь. И ей казалось, что она уже много раз слышала плоские анекдоты, которые рассказывал Борис. И вино было противным, приторным, и ей неприятно было пить из стакана, из которого перед этим пил захмелевший Борис. И опять эти танцы, танцы…
А когда Вадим, пошатываясь, с помутневшими глазами, подошел, грубо обнял Лену и стал целовать ее в шею, в худенькие обнаженные плечи и Лена не сопротивлялась, а только смеялась, будто ей было щекотно, Милочка вскочила и попыталась унять Вадима. Лена оттолкнула ее.
— Не лезь!.. Не люблю, Милка, когда корчат из себя недотрогу! Если охота — ломайся, а другим не мешай! — Она обняла Вадима, прижалась к нему.
— Нужно быть смелее, Милочка, нужно брать от жизни все!
Борис, не очень твердо держась на ногах, подошел к Милочке, привлек ее к себе, пытаясь поцеловать. Она сопротивлялась, стараясь освободиться от цепких рук Бориса, но он не отступал. Прерывисто дыша, он обдавал ее запахом винного перегара.
Ей стало страшно, гадко. Изо всей силы толкнула она Бориса в грудь, он пошатнулся, упал навзничь, сильно ударившись затылком об пол. Девушки завизжали. Саша и Вадим бросились к Борису…
Было далеко за полночь. На сером, затянутом облаками небе ни единой звездочки. Свет в окнах дачного поселка давно погас. Милочка быстро шла в кромешной тьме, не разбирая дороги. Она не помнила, как выбежала из дачи, схватив пальто и шляпу, как на ходу оделась. Волосы у нее растрепались, ноги промокли, сердце неистово колотилось в груди. Из-под каждой подворотни, злобно захлебываясь, лаяли собаки. Милочка испуганно шарахалась в сторону и шла еще быстрее. Наконец вдали показались огни железнодорожной платформы. Милочка остановилась, перевела дух. На одну какую-то минуту увидела она перед собой грязную, холодную комнату, услышала пьяные голоса, звон посуды и, содрогнувшись от отвращения, закрыла глаза… Зачем, зачем она поехала сюда?..
На платформе ни души. Стрелки больших часов над будкой кассы показывали три, ждать первой электрички надо было около двух часов. Милочка почувствовала вдруг неодолимую усталость. Пройдя взад и вперед по расшатанным доскам платформы, она села на влажную скамейку и подняла воротник, съежившись от холода.
Явь и сон, чередуясь, путались в голове. То она видела себя в постели, под теплым одеялом, то ей казалось, что ноги ее погружаются в ледяную воду. Вдруг прямо перед ней возникли полубезумные, пустые глаза Бориса. «Нужно брать от жизни все!» Кто сказал это — он или Никонов? Ведь тот тоже говорил что-то о наслаждении жизнью… Она вздрогнула, проснулась и огляделась, не понимая, каким образом очутилась здесь, на незнакомой платформе, ночью. «Меня, наверное, ищут, ну и пусть!» — злорадно подумала она, встала и снова начала ходить. Слегка кружилась голова, на душе было холодно и пусто. Конечно, она сделала глупость, что приехала сюда. «Ну что ж, сама виновата!..» Она снова вспомнила все, что было на даче. Как все это мелко, пошло и… неинтересно!.. Сколько раз она оставалась вдвоем с Сережей, но он никогда не позволил бы себе ничего подобного. За всё время их знакомства они поцеловались один-единственный раз…
Она устала ходить из конца в конец платформы, опять села на скамейку. Помимо ее воли отяжелевшие веки опустились, голова склонилась на грудь…
Вот кто-то издали машет ей рукой, зовет. «Тебе здесь нечего делать, вставай, идем со мной, — говорит знакомый голос. — Ты самая хорошая девочка на свете!..»
Милочка открывает глаза. Свет огромной, слепящей фары дрожит в темноте. К платформе плавно подкатывает электричка. Оказывается, Милочка уже не одна, десятка три людей одновременно с нею спешат к вагонам.
С каждой остановкой пассажиров становится все больше, скамейки давно заняты, даже в проходах негде стоять. По спецовкам, надетым под пальто, по обрывкам разговоров Милочка догадывается, что большинство пассажиров — рабочие, едущие к утренней смене. «Трудно, должно быть, вставать ежедневно чуть свет и ехать на работу!» — думает она и ловит себя на том, что одной из причин, побудивших ее перейти на вечернее отделение института, было нежелание рано вставать. Что греха таить, любит она подольше поспать, особенно зимой. И почему-то сейчас этот ее невинный грешок показался ей чуть ли не преступлением. Какой дурной, пустой жизнью она живет!..
Домой Милочка вернулась в седьмом часу. Дверь ей открыл Леонид. Он был одет и, похоже, куда-то спешил.
— Что случилось? — тихо спросил он, пристально вглядываясь в лицо сестры.
— Ничего особенного. Задержалась у подруги, опоздала в метро. — Милочка не решалась посмотреть ему в глаза.
— Насколько я понимаю, в таких случаях принято предупреждать домашних, — сердито сказал он. — Мама сильно тревожилась, даже в милицию звонила. А я собирался ехать в морг…
— Если тебе больше нечего делать, поезжай!
— Слушай, неужели тебе не надоел этот фальшивый, высокомерный тон?
— Не понимаю — о чем речь?
— Не понимаешь? Да ты хоть раз взгляни на себя со стороны: кого ты из себя изображаешь, с кем дружишь?!
— Это тебя не касается, — дрогнувшим голосом сказала она.
— Может быть… Я и не собираюсь вмешиваться в твои дела, но хочу, чтобы ты уяснила себе правду: фактически мы живем с тобой в чужом доме, едим чужой хлеб. Ты бы послушала, какие слова говорил вчера Василий Петрович матери по твоему адресу!
— Перестань, Леня, и так тошно!
На этот раз слова Милочки прозвучали как мольба о пощаде. Она слегка отстранила брата и на цыпочках вошла в дом.
В столовой, в коридорах громоздились сундуки, тюки, чемоданы. Любаша успела уже все приготовить для переезда в город.
У себя в комнате Милочка легла на диван и закрыла глаза. Она смертельно устала, но уснуть не могла. Ей и так не сладко, а тут еще Леонид… «Едим чужой хлеб»… Прежде она почему-то над этим не задумывалась. Конечно, это большое несчастье, что у них с Леонидом нет отца, но что делать? Как быть, чтобы не есть чужой хлеб? Жить на стипендию, работать? Попробуй поживи на эти гроши!.. Ей хочется хорошо одеваться, бывать среди интересных людей, ходить в театры, на концерты.
Она видела студенток в заштопанных чулках, перекраивающих свои платья, дрожащих над каждой копейкой, с нетерпением ожидающих получения стипендии. Эти девушки вызывали в ней жалость. Впрочем, нет, это чувство скорее можно назвать досадой. Вечно жить с мыслью о куске хлеба — что может быть ужаснее? Разве о такой жизни она мечтала?.. А о какой? О той, от которой она сегодня ночью сама бежала? Бежала со страхом, тоской, с отвращением. Что же делать? Как жить?..
Вынашивая в душе немало светлых стремлений и никогда не стремясь осуществить их, Милочка часто приходила в отчаяние, видя несоответствие этих своих стремлений и жизни, окружавшей ее…
Вошла мать. Сверх ожидания, она не устроила ей очередной сцены, удовлетворившись объяснениями Милочки, что та задержалась у Лены и осталась у нее ночевать. Лариса Михайловна велела собираться и ушла.
К десяти часам к даче подъехала «Победа» и два грузовика. Из «Победы» вылез Юлий Борисович Никонов и, сняв пальто, тут же принялся за дело. Он то приказывал Любаше подавать разные мелочи — веревки, мешковину, ведро, — то прикрикивал на грузчиков, то поднимался в кузова машин и следил за укладкой вещей и мебели.
Не успела Милочка привести себя в порядок и собраться, как машины были уже нагружены. Никонов и Любаша сели в кабины грузовиков, остальные разместились в «Победе». Василий Петрович в последний раз взглянул на заколоченные окна дачи и приказал Ване трогаться.
День прошел в скучных, утомительных хлопотах по устройству на зимней квартире. Однако Милочку ни на минуту не покидало чувство какой-то отчужденности, словно то, что происходило в доме, не касалось ее. Она слонялась по обширной квартире, мешая всем.
Вечером к ним пришел Борис.
Семья сидела за чайным столом, отсутствовал один Василий Петрович. Борис, как всегда, был подтянут, чисто выбрит, свеж. «Успел отоспаться», — усмехнувшись про себя, подумала Милочка. Как ни странно, она не чувствовала никакой особой обиды на него. Вчерашнее не казалось уже таким противным, — не оттого ли, что дома было скучно и тоскливо?
— Садитесь пить чай, — пригласила Лариса Михайловна Бориса и велела Любаше подать стакан.
— Благодарю вас, не хочу. Я достал билеты в кино и хотел пригласить Милочку. Лариса Михайловна, вы разрешите?
— Отчего же, пожалуйста!
— Я не пойду, устала, — отказалась Милочка, но тут же представила себе томительно длинный вечер в этих комнатах.
Борис словно угадал эти ее мысли.
— Неужели лучше сидеть одной? — спросил он улыбаясь. — Показывают новую картину, билеты из рук рвут!
И сопротивление ее было сломлено, она поднялась и пошла переодеваться.
— Что у вас нового? Как дома? — ласково спросила Бориса Лариса Михайловна.
— Спасибо, дома все в порядке. Отец, как всегда, много работает, мама страдает мигренью. — Борис сел, аккуратно подтянув брюки, и, спросив разрешения, закурил. — Рассказать тебе, Леня, забавную историю?
— Рассказывай, — сухо ответил Леонид. Он не любил Бориса и не любил его так называемые забавные истории, от которых порою шел нехороший душок.
— На днях в нашей факультетской стенгазете появилась шикарная карикатура. Во весь рост стоит этакий детина с пышной шевелюрой, закрывающей половину лба, и держит в руках бокал вина. Пиджак до колен, на шее галстук какого-то немыслимого цвета, огромных размеров полуботинки, похожие не то на танки, не то на бульдозеры, а под рисунком надпись: «Нужно уметь срывать цветы удовольствия, остальное приложится». Подлецы так уловили сходство, что каждый догадается: это я!.. Со всех факультетов бегали смотреть, девчата от удовольствия просто визжали. В общем, сенсация!
— Не понимаю — что ты видишь в этом забавного? — Леонид пожал плечами. — Я бы обиделся!
— А вот я не обиделся! Мне плевать на эти выпады. Забавное же заключается в том, что наши комсомольские деятели нализываются тишком, а на людях изображают из себя шибко идейных. Им хотелось бы вернуться во времена военного коммунизма и поспорить на актуальнейшую тему: этично ли советской молодежи носить галстук? Таким типам дай только волю — вмиг всех скрутят в бараний рог!..
— Не обращайте внимания, Борис, это все от зависти! — сказала Лариса Михайловна.
— Я понимаю, конечно! Но шпаги скрестить с этими молодчиками все-таки придется. Не беспокойтесь, я за себя сумею постоять.
— Смотри, доиграешься до того, что тебя исключат из комсомола и выставят из университета! Тут уже и папаша не поможет, — резко сказал Леонид.
Лицо Бориса стало злым, неприятным.
— Ты папу оставь в покое, — сказал он. — И вообще можешь за меня не беспокоиться: учусь я не хуже других, стипендию получаю, а как одеваюсь — не их собачье дело. В угоду каким-то кретинам не собираюсь ходить в сапогах и стеганке!
— Но ты же сам говорил, что хочешь отомстить за критику!
— Ты называешь это критикой?! За такую критику в приличном обществе по морде бьют… Извините, Лариса Михайловна!
Вошла Милочка. Бледная, — с темными кругами под глазами, она показалась Борису необыкновенно красивой, и он замолчал, невольно залюбовавшись ею.
На улице он без обычной развязности взял Милочку под руку и, склонившись к ней, негромко сказал, стараясь поймать ее взгляд:
— Я и сам понимаю, что получилось глупо, нескладно… Все проклятое вино! Ребята выпили лишнее… Ты на меня не сердись. Поверь, это больше никогда не повторится.
— Не могу поверить, — холодно сказала Милочка. — Вы с Вадимом и Сашей всех мерите на свой аршин. И это противно, понимаешь?.. Я вынуждена была согласиться пойти с тобой в кино, — иначе мама подумала бы, что мы в ссоре, стала бы расспрашивать, догадалась бы о вчерашнем. Утром мне пришлось соврать ей, что я ночевала у Лены…
— Но знаешь ли… У кого не бывает ошибок в молодости? Ты же отлично знаешь, как я к тебе отношусь.
— Вот этого я как раз и не знаю, — сказала Милочка с грустью. — Ведь только неуважением ко мне можно объяснить вчерашнее…
Борис молча крепко сжал ее пальцы, и она не отняла руки…
Власов проснулся раньше обычного — без четверти семь — и решил еще немного поваляться в постели, что редко позволял себе. Он великолепно выспался, отдохнул и во всем теле чувствовал какую-то необыкновенную легкость.
Дела на комбинате поправлялись. Главное — начали выполнять суточный план. Как говорится, «лед тронулся». Однако цехи все еще работали неравномерно и в любую минуту могли сорваться. Черт побери! Наступит, ли время, когда продавец, стоя за прилавком, сможет с чистой совестью сказать покупателю: «Напрасно сомневаетесь, гражданин, лучшего товара нигде не найдете! Разве не видите — на куске фабричный ярлык известного всей стране комбината? Имейте в виду — этот ярлык дает полную гарантию, что товар добротный и прочного крашения…»
При этой мысли Власов даже улыбнулся, но тут же подумал: не слишком ли высоко он залетает в мечтах, реально ли все это? Иди докажи Толстяковым, что без коренного технического перевооружения захиреет не только комбинат, но и вся текстильная промышленность…
—. Ничего, повоюем! — вслух сказал он.
Светящиеся стрелки ручных часов на столике показывали ровно семь — пора вставать. Власов откинул одеяло, спрыгнул с постели и распахнул форточку. В комнату хлынул поток морозного воздуха. Выполнив все двенадцать гимнастических упражнений, он принялся за гантели. Всякий раз при подъеме тяжелых гантелей на вытянутых руках упругие, натренированные мускулы, напрягаясь, легко подчинялись его воле, и, почувствовав привычное удовлетворение, он повторил:
— Повоюем!
Накинув на плечи халат, Власов направился в ванную. А где же мать? По утрам она всегда встречала его в столовой.
— Мама, ты где? — крикнул он.
Мать не отозвалась. Это удивило Власова. На улице темно, магазины еще закрыты, — уж не поступила ли на работу упрямая старуха?
В ванной, на обычном месте, он нашел чашку с горячей водой для бритья и с нежностью подумал: «Не забыла».
Прежде чем сесть за завтрак, Власов решил позвонить на фабрику и по крайней мере узнать, действительно ли мать поступила на работу. Но как? В отделе кадров и в ткацкой конторе работа начиналась в девять часов. Разве попробовать через диспетчера?
На столе стояла кастрюля с гречневой кашей, а рядом стакан с молоком. Сколько помнил себя Власов, мать всегда по утрам кормила его чем-нибудь горячим — кашей, щами, толченой картошкой. «Кушай, сынок, горячее, кушай, — тебе нужно расти», — приговаривала она. Еще в казарме мать, уходя в вечернюю или ночную смену, оставляла кастрюлю с едой, завернутую в полотенце, чтобы она не остыла.
В тридцатых годах, когда казармы были ликвидированы, матери дали маленькую комнату в кооперативном доме, недалеко от фабрики. После тесноты, всегдашней сутолоки и спертого воздуха казармы четырнадцатиметровая комнатка с окном, выходящим на Москву-реку, показалась им сущим раем. Но она была совершенно пустой, а чтобы купить мебель, у них не было денег. В те годы жизнь была тяжелая, и заработка матери еле хватало на то, чтобы отоварить продовольственные карточки и внести пай в кооператив за комнату. Первые месяцы они спали на полу, обеденным столом служила для них обыкновенная табуретка, и все же они чувствовали себя счастливыми. Он из досок и фанеры смастерил этажерку, вешалку, а мать ценой жестокой экономии покупала то кровать, то стол. Видя, как она отказывает тебе во всем и влезает в долги, берет деньги в кассе взаимопомощи, чтобы купить самое необходимое, Власов как-то за ужином спросил:
— Мама, а что, если я поступлю на работу?
Мать отложила ложку, худое, усталое лицо ее стало грустным.
— А школа? — спросила она. — Нет, сынок, хватит того, что нам не давали учиться. Пока я жива, учись, — хоть ты образованным человеком станешь. Твой покойный отец часто повторял, что наступят такие времена, когда и рабочий человек сможет стать ученым!
Осенью Матрена Дементьевна скрепя сердце разрешила ему поступить в школу ФЗУ, а через два года, работая запасным поммастера, он принес ей первую получку. Мать прижала его к груди и сквозь слезы шептала какие-то невнятные слова: вот, мол, не поймешь, что и творится на свете, — не успела оглянуться, а уже вырос, кормильцем стал, деньги начал зарабатывать…
На следующий день, после работы, она повела сына в закрытый распределитель и на его первые заработанные деньги купила ему обновку — суконные брюки, пиджак, сатиновую рубашку…
…Позвонил телефон, и диспетчер, отчеканивая каждое слово, доложил, что Сорокина Матрена Дементьевна работает во втором ткацком корпусе в бригаде поммастера Антохина за станками № 425–426.
«Неспокойная душа!» — с нежностью и досадой подумал Власов.
В маленькой полутемной комнате рядом с химической лабораторией хранились запыленные, давно позабытые образцы материй, выработанных комбинатом в различное время. Образцы эти сложили в мешки и отнесли на чердак. Маляр дядя Антон, неуклюжий, медлительный детина, ворча, что «все спешат не поймешь куда», по просьбе Никитина за два дня побелил потолок и покрасил стены масляной краской. Любуясь своей работой, он закурил и изрек: «Интересно, на что была бы похожа жизнь без нас, маляров? Прямо красота — была конура, стала картинка», — и, выпросив у Николая Николаевича «на сто грамм за ударную работу», ушел.
Сергей занялся электропроводкой, протянул с потолка два длинных шнура к предполагаемым рабочим местам и приладил патроны. После того как уборщица лаборатории, тетя Паша, начисто вымыла полы керосиновым раствором, Никитин с помощью Сергея притащил чертежные столы, линейки, готовальню, тушь, клей, кисточки, выписал со склада внушительное количество ватманской бумаги, наточил карандаши и, окинув все хозяйство критическим взглядом, спросил у Сергея:
— Как думаешь, Сергей Трофимович, чего нам еще не хватает?
Сергей пожал плечами.
— Вывески, понимаешь, самой обыкновенной вывески!.. Без нее нет настоящей солидности! — Он взял тушь и крупными буквами написал на куске плотной бумаги «Конструкторское бюро» и кнопками прикрепил табличку на двери с наружной стороны.
— Вот теперь все. Поторопись, вверни лампочки — и за дело! Порядок установим такой: ежедневно после работы чертить по два часа, а расчетами можно заниматься и дома.
Очень скоро этот порядок был забыт. Увлеченные работой, они засиживались в своем «бюро» до поздней мочи, делали расчеты, набрасывали схемы размещения оборудования по новому плану. Нередко Никитин, позевывая от усталости, потягивался и предлагал Сергею кончить работу и идти по домам, но тот каждый раз, не отрываясь от чертежа, отвечал:
— У меня возникла одна идея, боюсь — забуду. Вы идите, Николай Николаевич, а я еще немного посижу.
Никитин понимающе улыбался, кивал головой и тоже оставался.
Иногда инженер ворчал на своего помощника:
— Никакого размаха у человека, никакого полета мысли. А еще Полетовым зовется!
Однажды, рассматривая чертеж, только что законченный Сергеем, он рассердился:
— Скажи, пожалуйста, какого черта ты занимаешься накладыванием заплаток на эту старую лоханку, вместо того чтобы создавать новую, оригинальной конструкции барку?
— Но ведь на пустом месте ничего не растет! Не могу же я высасывать из пальца новую конструкцию, когда, кроме наших лоханок, как вы их называете, я других не видел, — смущенно отвечал Сергей.
— При чем тут палец? Научись мозгами шевелить! Посмотри сюда! — Никитин нагнулся над чертежом. — Вот здесь ты сохранил старые габариты, не так ли? А теперь попробуй раздвинуть заднюю стенку барки примерно на полметра, на образовавшемся свободном пространстве разместить второй вал и тогда сообрази: что получится?
Сергей провел рукой по непокорным волосам, оттопырил нижнюю губу и уставился на чертеж. Глаза его заблестели.
— Здорово! Если еще наладить двухстороннюю заправку, то в новой барке можно будет красить шестнадцать кусков вместо восьми. Вот где производительность! Места сколько освободится в цехе… Вы просто гений, Николай Николаевич!
— Сразу и в гении? Дешево ты раздаешь почести!.. Если за каждую пустяковую мысль людей в гении возводить, то на земле давно вывелись бы простые смертные. Мой тебе совет: научись сдерживать свои восторги. Ну, хватит философствовать, займемся делом… Интересно, выпускает ли наша промышленность передвижные швейные машины, пригодные для работы в условиях большой влажности? Без такого, казалось бы, пустяка, как швейная машина, вся наша комплексная механизация полетит вверх тормашками. Нельзя же допустить, чтобы в новом цехе суровье сшивалось вручную, шилом, и на каждом куске терять полметра. Нужно запросить Министерство машиностроения…
В течение вечера они по нескольку раз бегали в цех, еще и еще раз уточняли габариты машин, намечали места будущих фундаментов для их установки, измеряли толщину массивных стен, где предполагалось делать проемы и протянуть ленточные транспортеры, а результаты тщательно заносили в рабочие чертежи.
Иногда к ним заходил мастер Степанов. Улыбаясь и по привычке разглаживая пожелтевшие от курения усы, он спрашивал:
— Ну как, получается?
Сергей самоуверенно отвечал:
— Получается!
Однажды Никитин сказал старому мастеру:
— Осип Ильич, вместо того чтобы посмеиваться да задавать один и тот же вопрос, вы лучше помогли бы нам советом. Видите, сколько у нас работы?
— Моего совета никто не спрашивает. Неудобно же соваться самому!
— Бросьте играть в самолюбие, это занятие для вас не подходит! Здесь такое дело решается… Ведь мы с Сережей на авторство и безгрешность не претендуем, — сказал инженер и протянул мастеру чертежный лист. — Взгляните вот сюда. Промывные и сукновальные машины не вмещаются в одном зале, перетаскивать же часть их в другое место нельзя — нарушается нормальный поток.
Степанов вытащил из верхнего кармана спецовки очки, надел их и, прищурив глаза, долго рассматривал чертежи.
— Да, так не разместишь, — наконец, согласился он и, помедлив, добавил: — Есть простой выход.
— Какой? — оживился Никитин.
— Сократить количество машин.
Инженер махнул рукой.
— Это не выход! Мы с Сережей считали и пересчитывали и пришли к выводу, что с учетом увеличения объема производства в недалеком будущем хотя бы на тридцать процентов потребуются все машины, в резерве ничего не останется, даже если увеличить скоростной режим в допустимых пределах.
— Вы меня не дослушали, Николай Николаевич. У меня не такая горячая голова, чтобы за будь здоров предлагать сократить оборудование. Можно совместить две операции. Поставить на промывные машины откидные вертикальные валики — и все. В свое время я об этом в бриз подавал, да внимания не обратили…
— Кажется, дело говорите, Осип Ильич! Можно, ей-богу, можно! — Никитин обнял мастера за плечи. — Выручили! Сегодня же набросаю чертежи и попрошу директора дать указание срочно изготовить опытный образец.
Так возникали идеи, одна интересная мысль порождала другую. Постепенно в дело вовлекались все новые и новые люди, и двое молодых энтузиастов, соединяя теорию с практическом опытом большого коллектива, спешили закрепить эти новые идеи и мысли на бумаге в виде сложных чертежей и алгебраических формул, чтобы в недалеком будущем воплотить их в машины…
Анна Дмитриевна Забелина два раза в неделю бывала на комбинате. Закончив свои опыты у красильных барок или в лаборатории, она непременно заглядывала в маленькую комнату, именуемую с легкой руки Никитина «конструкторским бюро», и подолгу засиживалась там, вникая во все детали проделанной за время ее отсутствия работы.
Вот и сегодня она, по своему обыкновению, тихонько вошла, сняла шубку, повесила ее на гвоздь у дверей и, взяв стул, села у стены, сбоку, чтобы Никитину и Сергею не приходилось, разговаривая с ней, поворачивать голову и отвлекаться от работы.
— Рассказывайте, отшельники, какие новые гениальные идеи осенили вас за то время, что я не была у вас, — спросила она.
— Какие к черту гениальные идеи! Чтобы расставлять оборудование на бумаге, кому ума не хватало! — Обычно веселый и жизнерадостный, Никитин сегодня был явно не в духе.
— Неправда это, Анна Дмитриевна, вы ему не верьте, — сказал Сергей. — Макет нашего цеха, который закончил вчера Николай Николаевич, просто чудо! Там столько нового и интересного! Степанов пришел в восторг и заявил: «Работать в таком цехе — одно удовольствие».
— Понятно Николай Николаевич, как обычно, скромничает?
— При чем тут скромность? Макет может изготовить любой, мало-мальски грамотный инженер, а вот механизировать дело крашения оказывается куда сложнее. Больше десяти дней бьюсь над этим проклятым терморегулятором, и ничего у меня не получается!
— Какой вы нетерпеливый! Вам сразу подавай все, что задумаете. У нас в институте люди годами бьются над одной темой и не отчаиваются.
— Ну и пусть себе бьются на здоровье! Над ними не каплет. Как говорит пословица: «Солдат спит, а служба идет», — так и у вас. А нам нельзя жить вне времени и пространства, у нас производство!
Забелина ничего не ответила. Никитин прервал работу и взглянул на нее.
— Вы извините, Анна Дмитриевна! Мы тут доработались до того, что я, кажется, начал болтать глупости… Скажите, случалось с вами такое: кажется, все ясно, внутренне тоже убежден, что стоишь на правильном пути, а на деле ничего не получается?
— Вы о чем?
— Да все о том же — о терморегуляторе! Пользоваться существующей схемой и натыкать десятка полтора термометров на барку, устанавливать простую сигнализацию, как дверной звонок, не хочется. Процесс крашения нужно механизировать полностью, иначе всей нашей реконструкции грош цена. Наведем в цехе внешний лоск, расставим оборудование в ряд, а красить будем по старинке, по-кустарному, когда все решают «секреты» и чутье мастера. Это же позор! Прав будет наш главный инженер Баранов, если он, как всегда, глубокомысленно заявит, что овчинка выделки не стоит!
— Что вам на это ответить? — Анна Дмитриевна с улыбкой посмотрела на Никитина. — Вы сами хорошо знаете, что первая заповедь экспериментатора — набраться терпения. Если опыт не удается и на десятый раз, нужно отбросить сделанное и начать все заново. У нас в институте профессор Лейтес часто повторял: «Кто отчаивается при первой же неудаче, тот не должен заниматься исследовательской работой и проводить эксперименты». Он, без сомнения, прав. Но это так, между прочим… У вас, я уверена, хватит и сил и настойчивости довести дело до конца. Проконсультируйтесь у специалистов, послушайте их совета. Времена одиноких первооткрывателей давно миновали…
— Боюсь, я переоценил свои силы и взялся за труд не по плечу! Однако меня интересует совсем другое. Откуда у вас такое спокойствие, рассудительность и почему я всегда во всем соглашаюсь с вами? Признаюсь, иногда в мыслях я бунтую против такого смирения, спорю с вами, но при вас я опять делаюсь мягким как воск…
Анна Дмитриевна расхохоталась.
— Вы настоящий ребенок, Никитин!
На пороге неожиданно показалась крупная фигура Власова.
— Не помешаю? — спросил он с улыбкой, все еще стоя у дверей.
— Что вы! — Никитин вскочил с места. — Заходите, Алексей Федорович, познакомьтесь: Анна Дмитриевна Забелина, научный сотрудник Института органической химии Академии наук. Она проводит на нашем комбинате интересные опыты и, боюсь, что скоро нас, коренных текстильщиков, положит на обе лопатки!
— Очень рад! — Пожимая маленькую руку Забелиной, Власов попросил: — Если не секрет, расскажите о ваших опытах.
— Николай Николаевич человек восторженный и любит все преувеличивать. Так, ничего особенного в них нет, рядовая работа…
Голос Забелиной поразил Власова — ласковый, певучий, во всяком случае непохожий на другие голоса. Глаза у нее насмешливые, большие, синие…
Внимательно всматриваясь в нее, Власов спросил:
— А все-таки?
— Я ищу химический состав против разрушительной работы моли и пытаюсь уберечь шерстяные ткани от деформации, когда в них имеется значительное количество примеси хлопка, штапельного волокна или вискозы. Короче говоря, хочу, чтобы костюмы и платья, сшитые из такой ткани, не мялись.
— Это то, над чем давно ломают голову текстильщики и у нас и за границей! — сказал Власов. — В случае успеха тысячи людей будут поминать вас добрым словом, не говоря уже о нас, шерстяниках!
Под пристальным взглядом Власова она смутилась, опустила глаза и негромко сказала:
— Когда-нибудь, может быть, а пока…
— Что я слышу? Нотки пессимизма и сомнения в голосе Анны Дмитриевны! — воскликнул Никитин. — Вы не верьте ей, Алексей Федорович, опыты завершатся успешно. Уверен, что к весне мы их будем внедрять в производство.
— Я могу только пожелать Анне Дмитриевне всяческих успехов! — сказал Власов. Он тоже смутился, отвел глаза и покраснел. — Кстати, вы познакомились с проектом реконструкции красильно-отделочного цеха, который представил Николай Николаевич?
— Нет, последнее время эти отшельники перестали делиться со мной!
— Значит, макета тоже не видели? Жаль. Великолепная инженерная работа! Приезжайте к нам в пятницу вечером на техническое совещание, будем обсуждать проект.
— Как? Неужели в пятницу? — заволновался Никитин.
— А вы возражаете?
— Нет, но… я не думал, что так скоро. К тому же у меня с терморегулятором ничего не получается. Баранов разнесет нас в пух и прах.
— Положим, Баранову не нравится не только терморегулятор! — вставил свое слово Сергей. — Он придерется к чему-нибудь другому. Ему лишь бы все оставалось по-старому…
— Посмотрим, посмотрим! Как говорится, не так страшен черт, как его малюют, — сказал Власов.
Власов собрался уходить. Прощаясь с Забелиной, он еще раз напомнил о техническом совещании:
— Прошу, не забудьте: в пятницу в шесть часов мы вас ждем!
— Ну как, понравился вам наш директор? — спросил Никитин, когда тот вышел.
— Трудно судить о человеке с первого взгляда…
Подавая ей шубку, Никитин попросил разрешения проводить.
— Нет, не отрывайтесь от работы, я привыкла ходить одна. Ну, друзья, желаю успеха. До свидания, Сережа, не забывайте про экзамены. До свидания, Николай Николаевич. — Забелина задержалась у дверей. — Может быть, заедете к нам в институт, покажете свой терморегулятор?
— Я сам хотел просить вас об этом, да счел неудобным, — сказал Никитин.
— Что это вы стали таким робким? Приезжайте — поговорим, посоветуемся со специалистами.
Никитин стоял у раскрытых дверей и смотрел вслед Забелиной. Лицо у него было задумчивое, взгляд рассеянный. Когда затих стук ее каблучков по железным ступенькам лестницы, он повернулся к Сергею.
— Ну, держись, Сергей Трофимович! В пятницу наши доморощенные скептики покажут нам, где раки зимуют. Будь уверен, драка будет жестокая! Недаром Баранов ни разу не заходил сюда. Он делает вид, будто вся наша работа ничего не стоит и не заслуживает его высокого внимания.
— Пусть, вам бояться нечего!.. Каждый мало-мальски разбирающийся человек поймет, что к чему. За цеховых работников я ручаюсь.
— Не говори, вопрос сложнее, чем ты думаешь. Барановы без сопротивления не уступят нам. Новое всегда с трудом прокладывает себе дорогу…
— Не уступят — так отвоюем!
На остановке троллейбуса Сергей хотел было попрощаться, но Никитин остановил его:
— Постой, Сергей, идея! Не поехать ли к нам домой?
Сергей посмотрел на уличные часы — они показывали половину десятого.
— Поздно, — нерешительно сказал он.
— Ничего не поздно! Наташа не ложится до моего прихода. Поверь, она будет рада тебе…
В «Гастрономе» на углу Калужской площади купили вина, колбасы, сыру и пошли пешком. Вечер был холодный, ветреный, снежинки, как иглы, кололи лицо.
Занятые своими думами, они молча шли по безлюдным улицам. Никитин мысленно спорил с Барановым и главным механиком Тихоном Матвеевичем, отвечал на их язвительные вопросы, подыскивал доводы для лучшей защиты уязвимых мест проекта, которые сам хорошо знал. «Да разве мы претендуем на безгрешность? — говорил он своим воображаемым собеседникам. — Пожалуйста, критикуйте, выложите ваши доводы, посоветуйте — мы примем, внесем коррективы. Наконец, можно переделать проект в целом, если явится действительная необходимость. Поверьте, мы готовы на все, но это не значит, что мы отступим от наших принципов. Если вы попытаетесь отрицать начисто наши идеи — тогда война! Компромисса не будет! — Никитин поморщился и покачал головой. — Подачу красителей и химикатов мы запроектировали по железным трубам, а ведь они заржавеют, быстро выйдут из строя, окисление тоже не исключено. Нужно найти другой выход. Хорошо бы приспособить стеклянные трубы. Интересно, есть ли они? Непременно надо сходить к Анне Дмитриевне в институт. Она права, нельзя вариться в собственном соку, нужно советоваться со специалистами…»
Вышли к Донскому монастырю. Крепостные стены с бойницами, припорошенные снегом, маленькие деревянные домики с резными раскрашенными наличниками на окнах. Если бы не мощный гул машин и не светящиеся поблизости окна огромных корпусов гиганта станкостроения — завода «Красный пролетарий», можно было бы подумать, что время остановилось и не коснулось этих мест…
— Вот и дошли!
Николай Николаевич завернул в переулок и позвонил у дверей одноэтажного деревянного домика. Открыла Наташа, одетая по-домашнему, в байковый халатик.
Увидев Сергея, она смутилась и побежала переодеваться.
— Располагайся, Сережа, как Дома! Ты ведь знаешь, у нас просто. Сейчас мы сообразим насчет ужина!
Собственно, «соображать» было нечего — стол был накрыт на двоих, оставалось прибавить еще один прибор и достать из буфета рюмки для вина.
В ожидании ужина Сергей прохаживался по столовой. Каждый раз в квартире Никитиных на него нападала необъяснимая грусть. Все вокруг — старомодная дубовая мебель, рассчитанная на жизнь многих поколений, крашеные ставни и тяжелые выцветшие гардины на окнах, множество горшков с геранью, толстый альбом в бархатном переплете с бронзовым замком, вышитые подушки и подушечки на широкой тахте, потертые коврики ручной работы и, наконец, десятка полтора фотографий в рамках на стене, — все напоминало давнее прошлое и было похоже на декорации пьес А. Н. Островского в Малом театре.
Квартира эта имела свою историю.
Дочь замоскворецкого купца, гимназистка Софья Фоминична вышла замуж за молодого врача без практики Николая Осиповича Никитина по любви, против воли родителей. Для своего времени она считалась женщиной передовой, но квартиру обставила точно по образцу отцовского дома и во многом придерживалась купеческих традиций. Умерла Софья Фоминична в 1937 году, когда Наташе было десять лет, а сыну Николаю девятнадцать. Николай Осипович не женился, дом целиком перешел на попечение старой няни и ее стараниями сохранился в нетронутом виде.
Сергей остановился перед увеличенным портретом Софьи Фоминичны. Из позолоченной рамы на него глядела миловидная молодая женщина в высокой прическе, в кружевной кофточке со стоячим воротником. На груди золотая цепочка часов скреплена изящной булавочкой, на тонкой, красивой шее бархотка с овальным медальоном. Глаза ласковые, на круглом лице застыла благожелательная улыбка, точь-в-точь как у Наташи. Рядом тоже увеличенный снимок плечистого мужчины в сюртуке — Николай Осипович Никитин в молодости. Казалось, накрахмаленный воротничок и черный галстук душат его, оттого он так неестественно вытянул шею…
Под портретом справа висел еще снимок — группа людей в белых халатах. Николай Осипович, сидящий в середине, отмечен крестиком. Под карточкой надпись: «Главный хирург первой городской больницы Николай Осипович Никитин среди своих сотрудников в день присвоения ему почетного звания заслуженного врача Республики». Слева, на другой фотографии, он же в военной форме, на плечах полевые погоны полковника медицинской службы. Карточка была датирована 1943 годом. По рассказам Николая Николаевича Сережа знал, что Николай Осипович был бодрый и веселый человек. Уехав на фронт в первый же день Отечественной войны, он постоянно присылал домой добрые, полные юмора письма, примерно в таком роде: «Никогда в жизни не был так много на воздухе; это очень полезно для здоровья, и если бы не грохот бомбежки, раздражающий нервы, то, несомненно, вернулся бы домой совсем молодым». В одном из писем он советовал сыну, который имел отсрочку как студент-выпускник текстильного института, закалять себя, потому что по рассеянности работников интендантского управления забыли заготовить мягкие перины, пуховые подушки и теплые одеяла. Все эти предметы заменяет солдатская шинель. В дождь и в стужу приходится лежать порой на голой земле, и я всегда поминаю добрым словом текстильщиц, которые изготовили такую добротную шинель из шерсти русской овцы. Самое поразительное заключается в том, что, вопреки всем законам медицинской науки, солдаты не заболевают ни «прострелом», ни ишиасом. Во всяком случае, в нашем госпитале я не встречал пациентов с таким диагнозом».
Появилась Наташа. Она успела причесаться, надеть лиловое шелковое платье, которое было ей очень к лицу. Худенькая, с тонкой талией, она больше походила на подростка, чем на девушку-студентку.
— Наконец-то, Сережа, вы вспомнили нас! Нехорошо забывать друзей…
— Ох, Наташа, так много всяких дел, что дышать некогда! Брат, наверно, рассказывал вам, чем мы занимаемся?
— Он вообще перестал разговаривать со мной. Если и скажет слово, то или о новой красильной барке, о сукновальных машинах, или о реконструкции цеха. Неужели и вы будете таким же сухарем, как Николай?
— Что ты! Сергей Полетов другой — он в свободное от работы время ведет философские диспуты, играет на балалайке и пишет лирические стихи! Однако соловья баснями не кормят, я голоден, как волк, Сережа тоже. Садитесь за стол! — Николай Николаевич наполнил рюмки и, подняв свою, предложил: — Выпьем за беспокойных людей.
Он пил редко, поэтому быстро захмелел, шутил, подтрунивал над сестрой.
— В этом платье ты, Наталья, просто красавица! Я всегда с ужасом думаю: что будет со мной, когда ты выйдешь замуж? По всей вероятности, мне, закоренелому холостяку, придется прозябать в одиночестве…
— А Забелина? — смеясь, спросила Наташа.
Сергей удивленно поднял глаза. Ему и в голову не приходило, что Анна Дмитриевна нравится Никитину.
— Забелина? О, она замечательная женщина, но… — Никитин вздохнул и после короткой паузы добавил — Наш Власов — уж на что серьезный человек — и тот, увидев Анну Дмитриевну в конструкторском, не мог оторвать от нее восторженного взгляда. Я даже приревновал… Ладно, лучше давайте выпьем!
Сергей смотрел на Наташу и думал:
«Она чудесная девушка, хороший товарищ. Николай Николаевич правду сказал — она всегда бывает рада мне… Если говорить по совести, то Наташа как человек лучше Милочки — сердечнее, мягче, а вот душа почему-то к ней не лежит… Отчего так бывает: знаешь, что девушка хитрит с тобой, ведет себя неискренне, а все же тянешься к ней?.. А рядом другая, хорошая, красивая, а сердца твоего не затрагивает… Знать бы, что делает сейчас Милочка… Неужели совсем забыла меня? Наверно, забыла, — что я ей? Как ее мать, она ищет положения, удобства в жизни, а не друга. Это уж материнское воспитание…»
Ему стало грустно, но он пересилил себя, улыбнулся и поднял рюмку.
— За ваше здоровье, Наташа!..
Накануне технического совещания Власов решил подробно познакомить секретаря партийной организации комбината Морозову с проектом Никитина и с ее помощью пригласить партийный актив. Он позвонил ей и спустился в партком.
Это была уже не первая попытка со стороны Власова поговорить с Зинаидой Александровной, заинтересовать ее предстоящей большой работой, и если не удастся увлечь ее своими замыслами, то хотя бы заручиться поддержкой партийной организации. Но напрасно — Морозова, полная, невысокого роста, лет сорока женщина, выслушивала его совершенно бесстрастно и всегда отделывалась пустыми фразами: «Нужно обсудить, посоветоваться». Власов в душе злился и, глядя на ее круглое равнодушное лицо, делал над собой усилие, чтобы не сказать ей резкости.
Сегодня, излагая план реконструкции красильно-отделочного цеха фабрики, Власов увлекся, забыл свои прошлые обиды на Морозову, хвалил Никитина, Полетова и стал рассказывать о тех перспективах, которые ожидают комбинат в недалеком будущем.
— Понимаете, в данном случае мы имеем дело не с рядовым рационализаторским предложением! Если хотите, это целый переворот, техническая революция в красильном деле. До нас еще никто не пытался механизировать процесс крашения, считая его святая святых. Зинаида Александровна, по-моему, партийная организация обязана подхватить замечательнейшую инициативу наших новаторов — инженера Никитина и поммастера Полетова, обеспечить им всяческую поддержку, — горячо заключил он.
— Скажите, Алексей Федорович, если это, как вы утверждаете, действительно такой уж важный вопрос, то почему вы вынесли его на техническое совещание без предварительного обсуждения на парткоме? — спросила молчавшая до сих пор Морозова.
Власов в первую минуту даже не нашелся что ответить.
— Полагаю, что члены парткома тоже будут на совещании! Какая разница, где они выслушают доклад Никитина? — сказал он.
— Большая разница!..
— В таком случае созовите партком сегодня или завтра утром — я с удовольствием изложу основное содержание проекта Никитина. Но будет лучше, если после технического совещания мы проведем собрание партийно-хозяйственного актива комбината для широкого его обсуждения.
Морозова побарабанила пальцами по столу и ответила:
— Хорошо, я посоветуюсь с инструктором райкома.
— При чем тут инструктор?! — воскликнул Власов. У него было такое ощущение, словно его окатили ушатом холодной воды. — Я понимаю — пригласить работников райкома на нашу конференцию, но советоваться с инструктором? — Он отвел глаза, чтобы не встретиться с холодным и недоверчивым взглядом Морозовой.
Власов встал, он утратил всякий интерес к беседе.
«Не человек, а ледышка! Разве я против привлечения райкома? Хорошо, если бы она сумела доказать райкому целесообразность всех этих дел, заручиться его поддержкой. Но для нее главное — во избежание возможных ошибок и ответственности согласовать с кем следует вопрос, получить санкцию. Тогда она будет смело придерживаться определенной позиции! Не понимаю — как можно так работать?» — рассуждал рассерженный Власов, проходя по двору.
Около котельной он встретился со старым коммунистом, мастером Зазроевым, и у него мелькнула мысль: не поговорить ли со стариком?
— Здравствуйте, Харлампий Иванович. Куда путь держите? — спросил Власов, пожимая мастеру руку.
— Да вот заходил в цех, к секретарю ячейки, платить взносы. — Зазроев по старинке называл партийную организацию ячейкой. — Секретарь работает в утреннюю смену, а мне нынче в ночь.
— Если не очень спешите, зайдите ко мне, побеседуем, — предложил Власов и повел мастера к себе в кабинет.
Харлампий Иванович Зазроев был старейшим работником комбината и пользовался у рабочих большим уважением. Старики помнили его как одного из организаторов стачки на фабрике в 1905 году. В семнадцатом, в дни октябрьских боев в Москве, многие рабочие сражались в его отряде с юнкерами, брали Кремль. Всю гражданскую войну Зазроев провел на фронтах и вернулся на фабрику только в двадцать первом году.
Прошли годы, Харлампий Иванович состарился, поседел, лицо его избороздили глубокие морщины. Правительство назначило заслуженному ветерану революции персональную пенсию, однако он не ушел с комбината и продолжал по-прежнему работать сменным мастером.
— Скажите, Харлампий Иванович, что за человек Морозова? — спросил без обиняков Власов, усаживая старика в кресло.
Тот помедлил с ответом, достал из кармана пачку «Памира» и, прежде чем закурить, долго мял сигарету толстыми пальцами.
— Как вам сказать… — начал он. — В общем, Морозова, по-моему, женщина безвредная, но и пользы большой от нее тоже нет. — Он умолк и взглянул на Власова поверх очков. — Не скажете ли мне, по какой надобности вы решили расспросить про нее?
— Да вот уж три месяца приглядываюсь к ней, стараюсь определить, что она за человек, — и не могу. Сами понимаете, трудно работать с тем, кого не раскусил, — ответил Власов.
— И не скоро раскусите. Есть люди, про которых говорят: «Ни богу свечка, ни черту кочерга». Морозова пришла к нам на комбинат года четыре назад. Из горкома рекомендовали, избрали ее секретарем. Работать она начала вяло, с оглядкой. На первых порах народ решил, что новый секретарь присматривается, изучает людей, а потом развернется, покажет себя. Время шло, но она так себя и не показала. Люди ко всему привыкают, привыкли и к ней, — думали, может, так лучше. Пусть, мол, работает себе товарищ на здоровье, человек она тихий, безвредный, стало быть, и жить с нею можно спокойнее…
Зазроев усмехнулся и вздохнул.
— Есть, есть еще у нас любители спокойной жизни!.. А Морозова что ж, как раз им по вкусу! Говорят, она окончила какую-то промышленную академию, работала начальником цеха на небольшой фабрике. Но в нашем деле она плохо разбирается, точнее — вовсе не разбирается, потому и плывет по течению. Ладно, этот грех мы бы ей простили, незнание не позор. Но ты старайся, учись, а главное — людьми занимайся, воспитывай их. На фабрике семьдесят процентов, если не больше, женщин, у многих мужья и сыновья погибли на фронте, на руках у них детишки. Обойди квартиры, узнай, как живут рабочие, большевистским словом поддержи в них дух бодрости. Вот на это Морозовой не хватило!
Не успел Зазроев выйти из кабинета, как позвонили из проходной и сообщили, что на комбинат прибыл начальник главка Василий Петрович Толстяков и направился в приготовительный цех.
Власов надел телогрейку и пошел на ткацкую фабрику. Он нашел начальника главка беседующим с группой окружавших его работниц.
— Вот и сам директор, — громко сказал Василий Петрович. — Видите, какого орла мы вам дали? С таким руководителем не только план выполнять, а можно горы свернуть, — добавил он, приветливо улыбаясь и широким жестом протягивая руку Власову. — Здравствуйте, Алексей Федорович. Как здоровье? Как дела?
Власов не верил глазам. Куда девался холодный, неприступный начальник! Перед ним стоял другой Толстяков — веселый, словоохотливый, добродушный. «Неужели возможны такие перевоплощения?» — подумал Власов.
— Ну, друзья, идите работать! Боюсь, как бы не попало мне от директора за то, что отвлекаю вас от дела, — обратился Василий Петрович к работницам и, сопровождаемый Власовым, поднялся в ткацкий цех.
В каждом зале Толстяков здоровался с мастерами и знакомыми работницами за руку, называл их по имени-отчеству, стараясь перекричать грохот ткацких станков, спрашивал о житье-бытье, о работе, а некоторых дружески похлопывал по плечу. Со стороны казалось, будто для этого человека нет большего удовольствия, чем вот так непринужденно беседовать с рабочими, шутить и смеяться с ними.
Василий Петрович даже заглянул в курилку, где обычно собирались ремонтники и поммастера. Он сел на засаленную скамейку, взял протянутую кем-то папироску, закурил и начал расспрашивать мастеровых о делах комбината.
— Конечно, работать стали лучше, второй месяц план выполняем, — сказал ткацкий поммастера Антохин, — но трудно приходится, заедают простои: то основ вовремя не подадут, то утка не хватает. Приготовительный отдел не успевает. Их винить тоже не приходится — пряжи мало, с воза работают люди…
А Ненашев, пожилой ремонтник, добавил:
— Запасных частей даете маловато, Василий Петрович. Сами работали у нас, знаете, какие тут станки. Их нужно ремонтировать как следует, а чем, спрашивается? Новых-то деталей мало!
— Еще одна беда, — пожаловался мастер приготовительного отдела Гринберг. — Шпульные машины давно бы пора на свалку. На таких машинах хорошего качества утка не намотаешь!
Толстяков слушал с подчеркнутым вниманием.
— Я за этим и пришел к вам, — сказал он, — выяснить, чем помочь комбинату. Правда, сейчас на всех фабриках большие нехватки и оборудование везде разбито, а ресурсы наши пока что очень ограничены. Война-то ведь натворила делов!..
В течение трех часов Василий Петрович ходил по комбинату, заглядывал в каждый закоулок. Побывал на прядильной фабрике, осмотрел шерстомойку, спустился в красилку. На перекате долго наблюдал за работой браковщиков, интересовался ассортиментом выпускаемого товара, но нигде никаких замечаний не сделал. Он был настроен так добродушно, так приветливо и непринужденно беседовал с людьми, что, казалось, был всем доволен. Проходя мимо лаборатории и заметив прикрепленную к дверям бывшей кладовой надпись, Василий Петрович подошел ближе и прочел с расстановкой: «Конструкторское бюро».
— Интересно! — сказал он. — До сих пор я на текстильных фабриках что-то не видел ничего подобного. Вы что же, решили организовать здесь свой собственный машиностроительный завод?
— Какой там завод! Так, много шума из ничего! Шутки заведующего нашей лабораторией, Никитина. Он и красильщик Полетов решили удивить мир. Вечерами запираются здесь и колдуют, словно алхимики, — ответил сопровождавший Толстякова и Власова главный инженер Баранов.
— Не колдуют, а нужным делом занимаются, — поправил его Власов и рассказал начальнику главка о барке Полетова и о предложениях Никитина. — По моему приказанию Полетов готовит рабочие чертежи, а инженер Никитин занят проектом реконструкции красильно-отделочной фабрики. Завтра мы все это обсудим на техническом совещании, и о результатах я доложу вам подробно, — закончил он.
— Хорошо, послушаем! — Ироническая, недобрая усмешка не сходила с лица Василия Петровича во все время рассказа Власова. — Что же, Алексей Федорович, пошли к вам, поговорим о неотложных нуждах комбината, подумаем, чем можно помочь…
Выслушав Власова, начальник главка попросил секретаря соединить его с Никоновым.
— Юлий Борисович, дайте указание, чтобы одну из двух уточно-мотальных машин, получаемых из Чехословакии, передали Московскому комбинату, — начал он диктовать. — Знаю, знаю, что предназначены другой фабрике, — здесь они нужнее!.. Еще телеграфируйте в Иваново и добейтесь срочной отгрузки шлихтовальной машины. Я думаю передать Алексею Федоровичу два экспериментальных автоматических ткацких станка. Он сам ткач, ему и карты в руки — пусть испытает их и даст свое заключение. Вы позаботитесь об этом… Не перебивайте, а слушайте, что я вам говорю!.. Завтра вечером вам нужно быть здесь, на комбинате, и принять участие в работе технического совещания. — Василий Петрович прикрыл телефонную трубку рукой и повернулся к Власову. — Откровенно говоря, вам следовало бы предварительно информировать главк, посоветоваться!.. С горы всегда виднее. — И опять Никонову: — Да, они замечают кое-какие мероприятия, разберитесь и доложите! — Он положил трубку.
— Не информировал потому, что сами еще окончательно не решили, на чем остановиться, — объяснил Власов.
— Все равно, раз вопрос выносится на техническое совещание, обязаны были посоветоваться. Я об одном прошу вас — не увлекайтесь! Имейте в виду: для экспериментальных работ денег у нас нет, и вообще я не сторонник пришивать пуговицы к старому кафтану. Нужно строить новые фабрики, по последнему слову техники, а не латать старые. В этом толку мало.
— Но ведь и старые фабрики мы сносить не собираемся! Следовательно, нам также нужно постоянно работать над усовершенствованием технологии производства и думать о подъеме производительности! — сказал Власов.
— Ну, против этого никто не возражает! Конечно, нужно. Но все следует делать с умом, не горячась, иначе можно увлечься, пустить на ветер уйму государственных денег и забыть об основном — о плане.
— Не беспокойтесь, голову не потеряем! За помощь большое спасибо, выручили! — горячо сказал Власов.
— При чем тут спасибо? Это моя обязанность — помогать предприятиям. Или вам кажется, что мы сидим в министерстве так себе, зря место занимаем?.. Знайте, что мои отношения к работникам определяются результатами дела. Вы на меня тогда рассердились за то, что я встретил вас не слишком приветливо, помните? Учтите, Власов: для этого у меня были основательные причины. О вас шла слава как о неуживчивом человеке и азартном экспериментаторе. Одно дело, когда вы работали главным инженером фабрики и над вами был контроль в лице директора, и совсем иное дело, когда вы сами стали директором. Признаюсь, я сомневался, справитесь ли вы, но сейчас, когда я, вижу, что вы всерьез взялись за дело и обеспечиваете выполнение плана, можете рассчитывать на мою полную поддержку! — Василий Петрович остановил Власова, вставшего было проводить его. — Не надо, я и так много времени отнял у вас! — сказал он и, простившись, ушел.
Власов долго сидел за своим столом и размышлял: «Неужели я ошибался в нем? Если рассудить объективно, то, конечно, начальник главка, болеющий душой за работу и отвечающий за все своей головой, обязан быть осторожным и подбирать работников по своему усмотрению. Во мне он сомневался — это его право. Так или иначе, но сегодня он мне помог! Это доказывает, что он стоит выше личных отношений…»
Со двора послышался гудок машины и скрип железных ворот. Начальник главка уехал. Власов поднялся и, вспомнив, что мать работает в вечерней смене, поспешил домой обедать.
За столом он был рассеян, ел без аппетита. Матрена Дементьевна исподтишка внимательно наблюдала за ним. Зная его характер, она догадалась, что сыну не по себе, но молчала. Власов заговорил сам.
— Знаешь, мама, — начал он, — мне кажется, что Толстяков не такой плохой человек, как я думал…
— Кто его знает… Люди разное говорят о твоем начальнике, а Аграфена Ивановна и слышать не хочет его имени. Ты хорошенько присматривайся к нему, — уклончиво ответила она.
«Человек работал здесь директором, а директор, как известно, каким бы хорошим ни был, всем угодить не может. Есть, наверное, обиженные, вот и отзываются о нем плохо. Толстяков к тому же бросил семью, женился на другой, а этого работницы никогда не прощают… Главное, он, по-видимому, крепкий, знающий руководитель. Правда, немного заносчив, с бюрократическими замашками, но это еще не беда, идеальных людей не бывает, у каждого свои слабости», — думал Власов, но с матерью своими мыслями не поделился.
Власов не любил длинных совещаний и старался проводить их как можно быстрее — оперативно, без лишних словопрений. Сегодня, вопреки его стараниям, техническое совещание затянулось, и все же, несмотря на поздний час, люди расходились медленно. В приемной директора, в длинном накуренном коридоре управления и даже на ступеньках лестницы участники совещания, собравшись группами, о чем-то спорили, что-то доказывали друг другу.
Сергей, направившийся к выходу, замедлил шаг и с интересом стал прислушиваться.
В коридоре мастер Степанов, прислонившись к стене и разглаживая усы, настойчиво спрашивал у окружающих его работников красильного цеха:
— Нет, вы вот объясните мне, почему так получается? Почему всякое новое дело люди встречают в штыки?
В другой группе ремонтник Ненашев громко выражал свое недовольство:
— Работники министерства оторвались от жизни, а без них и шагу нельзя сделать, будто умнее их и людей нет на свете!.. Разве это дело — на каждую мелочь просить разрешения? Нужно больше доверять местным работникам. Нам здесь виднее, что следует делать, чтобы двигать технику вперед…
У самого выхода мастер Гринберг доказывал своим слушателям, что, вопреки всему, директор все равно доведет перестройку до конца.
— Я-то знаю Власова, — говорил он, — четыре года воевал с ним в одной части. Кремень, а не человек! Если он решил что-либо, так уж не отступится. Между нами говоря, тут и отступать-то не от чего, дело яснее ясного: Никитин прав, все расходы окупятся за один-два года, а эффект большой!
Кто-то возразил ему:
— Ты, Гринберг, не учитываешь одного: Баранов тоже упрям, к тому же у него рука в главке — они ведь с Толстяковым давние дружки…
В разговор вмешался ткацкий мастер Антохин:
— Не понимаю — при чем тут рука? Толстяков не слепой, видит, что предложение стоящее. В наше время одной мускульной силой много не сделаешь, технической мысли нужно простор давать, особенно у нас, у текстильщиков!
«Рабочие все понимают, а Баранов с Никоновым упираются», — подумал Сергей, спускаясь по лестнице.
Занятый своими мыслями, он и не заметил, как доехал на метро до Сокольников и вышел на улицу.
Ночь была тихая, безветренная. По морозному небу медленно плыла большая, неяркая луна. Над парком клубился прозрачный туман, и деревья, одетые в белый наряд, казались издали хрустальными. Сергей неторопливо шагал по хрустящему снегу. Ему меньше всего хотелось возвращаться в пустой дом.
Хорошо в такую ночь рука об руку с любимой девушкой бродить по безлюдным аллеям зимнего парка. Или идти с другом, изливая ему душу… А на душе Сергея за последние месяцы накопилось так много! И поделиться ему было не с кем. Вот будь с ним сейчас Милочка… Он ощутил непреодолимое желание увидеть ее и зашел в аптеку, где висел телефон-автомат. Он позвонит Милочке, попросит ее выйти на полчаса, поговорить. Если она откажет, не беда! Все же приятно услышать ее голос…
Но увы! К телефону подошла Лариса Михайловна и грозно спросила:
— Кого вам нужно?
Сергей вынужден был попросить Леонида.
— Леня, приезжай ко мне в Сокольники! Буду ждать возле метро, — сказал он. — Чудесная погода, погуляем, поговорим… Что? Нет, ничего особенного. Сегодня обсуждали проект Николая Николаевича… Долго рассказывать… Почему не можешь?.. Ах, занят?.. Ладно, буду ждать в воскресенье! — Он повесил трубку, вытер вспотевший лоб и медленно поплелся домой.
Дома было холодно, печка давно остыла, мороз нарисовал на стеклах окон затейливые узоры.
Сергей принес из сарая охапку наколотых еще осенью дров и затопил печь. Тяга была сильная, сухие дрова быстро загорелись, затрещали. Он открыл чугунные дверцы, потушил свет, уселся в кресло и протянул к огню озябшие ноги.
Сергей с детства любил ровный, таинственный гул в печи, веселое потрескивание дров и отблески яркого пламени. Он мысленно переносился в далекие края — в суровую Аляску, к отважным золотоискателям Джека Лондона, к бесстрашным исследователям Севера, первооткрывателям новых земель. Перед его закрытыми глазами, словно живые, возникали герои прочитанных книг. Вот, смертельно уставшие от длинного перехода на собаках, великаны в длиннополых шубах сделали привал, разложили на снегу душистые еловые ветви, развели костер — варят на ужин бобы со свининой. Медленно тают сосульки на усах, дымятся мокасины. Безмолвие северной ночи нарушает отдаленный вой голодных волков. Собаки вскакивают и, ощетинившись, дрожа всем телом, неистово лают…
Хорошо было в детстве! Ни забот, ни хлопот, читай до одури приключенческие романы, мечтай, сколько душе угодно, о подвигах, о дальних путешествиях, — а теперь?.. По утомленному, осунувшемуся лицу Сергея скользнула грустная улыбка. В ушах звучали голоса Баранова и Никонова, слова, сказанные ими, он запомнил! И он вновь переживал все, что было сегодня на техническом совещании.
…После сообщения Николая Николаевича, очень волновавшегося и потому говорившего довольно нескладно, поднялся Александр Васильевич Баранов. Поправив пенсне, он долго разглядывал свои записи на клочке помятой бумаги, сделанные тут же, на совещании, и, тщательно подбирая каждое слово, медленно заговорил. На лице его ироническая усмешка, голос звучит глухо, — кажется, будто главный инженер выступает нехотя, по печальной необходимости.
— Николай Николаевич Никитин, без сомнения, способный инженер, и мы все его уважаем, — начал Баранов, — но, к сожалению, он не в меру горяч, часто увлекается, а это противопоказано серьезному инженеру. Посудите сами: Николай Николаевич предлагает переставить все оборудование в красильно-отделочном цехе по новой схеме, называя это выпрямлением технологической линии. Что ж, на макете, на чертежах это выглядит очень красиво! Я скажу больше: на первый взгляд кажется вполне разумным и приемлемым. Но осуществимо ли это в наших условиях — вот в чем вопрос. Троньте с места наши старенькие машины — и вы их больше не соберете. Такая затея может привести нас к катастрофе, не говоря уж о том, что план на многие месяцы будет сорван… Я лично ничего не имею против идеи закрытой барки системы Полетова, нашего молодого пытливого рабочего, как тут его называли. Пожалуй, стоит изготовить один экземпляр и испытать в работе. Правда, барки из нержавеющей стали не новинка — их впервые стали применять немцы еще до войны. Позже, кажется, они отказались от них… Точно утверждать не могу, но когда я был в Германии, в тысяча девятьсот сорок шестом году, то видел на текстильных фабриках всего несколько таких красильных барок…
Вспомнив эти слова Баранова, Сергей невольно покраснел, как покраснел на совещании. Главный инженер обвинял его в обмане, сделав это очень тонко, с издевкой. Прочел, мол, парень об этом где-то либо увидел рисунок барки в немецком техническом журнале и выдает за свое изобретение! «Иди доказывай, что ты ничего подобного и в глаза не видел, — разве поверят?» — думал на совещании Сергей. Ему стыдно было посмотреть в глаза товарищам. Баранов, делая вид, что не замечает его смущения, продолжал:
— Что же касается установки терморегулятора новой конструкции, которого в природе пока не существует, то это уже из области чистейшей фантастики. Крашение шерстяных тканей — дело весьма тонкое и требует большого мастерства. Подчинять его механическим процессам немыслимо, — неспроста во всем мире до сих пор никто не пытался сделать этого. В заключение хочу выразить надежду, что вы все согласитесь со мной: предлагаемая большая перестройка, даже если бы и была приемлемой, на ходу не делается! Для таких работ требуется время, и немалое, — следовательно, необходима остановка всего комбината. Решать такой вопрос не в нашей компетенции!
Баранов поверх стекол пенсне обвел взглядом присутствующих и сел. Все молчали, — его речь, казалось, произвела впечатление…
Сбитые с толку производственники, выступая в защиту проекта, говорили осторожно и нерешительно. Сергей видел, как злится и кусает губы Николай Николаевич. Он искоса взглянул на Власова. Директор сидел за столом неподвижно и безучастно смотрел куда-то в сторону, словно все, что происходило вокруг, его не касалось…
С места поднялся Ненашев. Кажется, только он один осмелился высказать все, что думал.
— Проект хороший и нужный, — сказал он. — Может быть, его и следует кое-чем дополнить, но это уже дело десятое. Главное — проект нужно утвердить и как можно быстрее приступить к его осуществлению! Наш главный инженер, Александр Васильевич, наговорил тут кучу умных вещей, но если вы меня спросите, что я вынес из его речи, то отвечу вам прямо: он постарался навести тень на ясный день…
Ненашеву не дали продолжать. Сидевший рядом с директором Никонов сбивал ремонтника ироническими репликами, смеялся над его словами и в конце концов самовольно взял себе слово.
Он открыто издевался над Николаем Николаевичем.
— Видите ли, пример Московского метрополитена не дает покоя некоторым любителям красоты! — говорил он. — Им везде подавай стены, облицованные глазурными плитками, дневной свет, автокары, сверхмощные вентиляторы и чуть ли не конденсированный воздух! Не хватает только мрамора, бронзы и позолоченных люстр… Позвольте спросить: с каких пор наши советские инженеры разучились считать народные деньги? Ведь неспроста уважаемый Николай Николаевич даже не удосужился подсчитать, во что обойдется государству его затея. Вам хочется иметь легкие тележки — пожалуйста, изготовляйте их у себя в механической мастерской. Хотите установить ленточные транспортеры — милости просим, никто вам мешать не будет!.. Но не занимайтесь фантазиями вроде механизации процесса крашения, не сводите на нет опыт и знания наших мастеров, не демобилизуйте молодежь — пусть молодые учатся и овладевают мастерством…
Николай Николаевич не вытерпел и крикнул с места:
— Это демагогия, а не деловое обсуждение! Наши мастера в вашей защите не нуждаются!
Никонов оглядел его с ног до головы.
— Не торопитесь с выводами, Николай Николаевич, научитесь уважать критику! — строго сказал он. — Выслушайте меня до конца, и тогда, быть может, вы поймете, кто из нас демагог. Товарищи! — Никонов повысил голос и продолжал: — Партия и правительство требуют от нас не распылять ресурсы по мелочам, ассигновывать их на капитальное строительство и пусковые объекты. Правильное, разумное требование! Выбрасывать на ветер сотни тысяч рублей ради прихоти отдельных людей, как бы они уважаемы ни были, мы не можем! Во всяком случае, я от имени главного управления твердо заявляю, что деньги на такого рода необдуманные затеи отпускаться не будут. Следовательно, дальнейшее обсуждение этого вопроса не имеет никакого смысла!
Сергей был поражен, больше того — он был подавлен цинизмом Никонова. Неужели сидящие здесь взрослые люди не понимают, что перед ними выступал демагог, причем опасный, крупного масштаба? Черт возьми, если на тридцать третьем году революции сохранились еще такие ловкачи, прикидывающиеся поборниками народного добра и ловко орудующие громкими фразами, то как же трудно было малограмотным рабочим, крестьянам, солдатам, когда они отстаивали Советскую власть от многочисленных врагов — саботажников, шпионов и предателей?!
Но вот медленно поднимается Власов. Он совершенно спокоен, только чуть бледнее обычного. Во всей его фигуре чувствуется сила, убежденность. Наверно, солдаты на фронте любили именно таких командиров, верили им!
— Ну нет, так не пойдет, — говорит Власов, когда Никонов с видом победителя, вытирая платком лицо и шею, садится на стул. — Мы так легко не откажемся от «этих затей»! — В упор глядя на главного инженера, он продолжал: — Нас пытались запугать катастрофой и всякими ужасами. Напрасный труд! Мы люди не трусливого десятка и хорошо знаем, что страх перед трудностями и паника — плохие помощники в делах, а товарищ Никонов не главк, чтобы так категорически и безапелляционно разговаривать от его имени. Будем надеяться, что в руководящих хозяйственных и партийных органах нас поймут и поддержат. Я считаю излишним полемизировать с противниками представленного проекта и заявляю, что реконструкцию красильного цеха, как начало общих работ по усовершенствованию всей технологии, мы обязательно проведем! Постараемся сделать это в сжатые сроки и, разумеется, без остановки производства. Нам будет трудно, согласен, но цель оправдывает средства. Чтобы не терять драгоценного времени на дальнейшие словопрения, предлагаю… — Власов повернулся к секретарше, ведущей протокол. — Пишите: «Главному бухгалтеру выделить в распоряжение инженера Никитина работника для составления смет и подсчета экономической эффективности замечаемых работ. Главному механику немедленно приступить к изготовлению опытного образца красильной барки системы Полетова (директор так и сказал: «системы Полетова», — Сергей это хорошо слышал). Срок — один месяц. Начальнику отдела снабжения товарищу Корзинкину представить в главк обоснованные заявки на все требуемые материалы и, не дожидаясь выявления фондов, найти завод и разместить заказ на чугунные плиты для полов. Отделу кадров пригласить опытного инженера-конструктора для выполнения работ, связанных с реконструкцией цеха. Желательно не текстильщика, чтобы он не был рабом установившихся у нас традиций…»
Тут директора перебила начальница отдела кадров:
— В штатном расписании конструктор не предусмотрен!
— Не беспокойтесь, Варвара Владимировна, за это преступление ответственность я беру на себя, — ответил Власов и опять обратился к секретарше: — Пишите: «Просить фабричный комитет широко обсудить проект реконструкции на производственных совещаниях и собрать предложения рабочих».
— Вот руководитель, молодец, сила! Настоящий коммунист! — шепнул кто-то сзади Сергея.
И тотчас Никонов встал с места и демонстративно покинул совещание…
Из раскрытой дверцы печки несет приятным теплом.
Сергея одолевает дремота, глаза слипаются.
…Чертежные листки вихрем несутся по воздуху и, кружась, словно пушистые снежинки, осыпают голову Николая Николаевича. Он отбивается от них, старается отскочить в сторону, но напрасно — листки настигают его повсюду… Он протягивает руки к Анне Дмитриевне, но она, поглощенная речью Власова, не замечает его. Странный вид сегодня у Забелиной! Всегда такая выдержанная, уравновешенная, она напоминает восторженную девчонку — раскраснелась, глаза горят. Сидит на кончике стула, всем корпусом подалась вперед и, кажется, не может оторвать взгляда от говорящего Власова… Оказывается, и Леонид здесь! Он подходит к Сергею и, укоризненно качая головой, говорит: «Знал и не сказал, а еще товарищем называешься…» — «Потерпи, Леня, немного, дай срок, я все расскажу тебе. Понимаешь, я сам не верил», — оправдывается Сергей… Вдруг раздается шум. Влетает Василий Петрович Толстяков, стучит палкой по столу и кричит: «Попробуй скажи! Я и тебя и твоего Власова в порошок сотру!» Стук усиливается, Сергей встряхивает головой и… просыпается. В дверь стучат — пришла мать с вечерней смены. Он, зевая, идет открывать…
В субботу, как только в коридоре фабрикоуправления раздался звонок, извещавший о конце рабочего дня, начальник планового отдела Наум Львович Шустрицкий поспешно собрал со стола бумаги, запер их в ящик и, надев довольно потрепанную шубу с бобровым воротником, спустился во двор. Там, против конторы, уже стояла легковая машина главного инженера. Самого Баранова еще не было. Это удивило Шустрицкого.
Уже давно вошло у них в традицию тотчас после работы собираться по субботам то у одного, то у другого из партнеров по преферансу. Страстный любитель и знаток этой игры, Баранов никогда не пропускал субботних встреч.
Раньше их постоянным партнером был Василий Петрович и начальник технического отдела главка Софронов. Став начальником главка, Василий Петрович то ли из-за своей занятости, то ли по каким-либо иным соображениям редко принимал участие в игре, и его заменил финансист Городецкий, тоже из главка. Юлий Борисович Никонов числился «запасным игроком» — его приглашали только в тех случаях, когда кто-нибудь из постоянных партнеров уезжал в командировку или заболевал. Сегодня вышел именно такой случай. Городецкий уехал на юг, и его должен был заменить Юлий Борисович, о чем с ним договорились еще накануне.
Подождав немного, Шустрицкий озяб, открыл дверцу и влез в машину.
— Сегодня хозяин что-то запаздывает, — сказал скучавший за рулем шофер.
— Да, не видать его, — пробурчал Шустрицкий и забился в угол заднего сиденья.
Александр Васильевич появился минут через двадцать, тяжело дыша от быстрой ходьбы, сел рядом с плановиком.
— Поехали к Софронову! — приказал он шоферу.
— Что случилось? — осведомился Шустрицкий.
— Задержался у директора…
— Что-нибудь новое?
— Нет, все то же самое! — Баранов многозначительно показал глазами на шофера.
На этом разговор оборвался, и они молча доехали до Фрунзенской набережной, где жил Софронов.
— Позвоню в гараж к двенадцати часам, а пока вы свободны, — сказал Баранов шоферу и отпустил его.
Софронов успел все приготовить для игры. Посредине просторной комнаты под розовым абажуром стоял круглый стол, на столе — расчерченная бумага, две колоды новых атласных карт и штук десять отточенных карандашей; на другом столе, у окна, — закуски, водка, рюмки.
Такой был заведен порядок: тот, у кого собирались, приготовлял водку, закуски и непременно дюжину пива. «По три бутылки на брата», — как говорил Софронов. Ужинать не садились, — сдающий карты, освобождаясь от игры, подходил к столику, пил и закусывал в одиночестве.
Когда пришли партнеры, Софронов посмотрел на часы.
— Ну, друзья, это уже свинство, из-за вас мы потеряли уйму золотого времени! — сказал он.
— Правда, Александр Васильевич, никогда не думал, что такой пунктуальный человек, как вы, может запаздывать! — добавил Юлий Борисович улыбаясь.
— С таким директором не только запоздаешь, волком завоешь, — ответил Баранов, усердно протирая платком вспотевшие стекла пенсне.
— Говорят, Власов здорово жмет на вас? — съехидничал Софронов.
— Еще как! Не везет мне с директорами. — Баранов подошел к столу, налил себе водки и выпил. — Замерз что-то, — сказал он, как бы оправдываясь. — После Василия Петровича дали феноменального бездельника. А этот форменный маньяк. Каждый день выдумывает что-нибудь новое. Не поймешь — что ему надо? Слава богу, план начали выполнять, показатели улучшаются, того гляди в передовики выйдем. Тогда почет, уважение, прогрессивка… Так нет, он, видите ли, не может примириться с отсталой технологией! На днях договорился до того, что начал утверждать, будто на наших, мол, производственных площадях мы можем увеличить выпуск продукции на пятьдесят процентов. Смешно даже! А еще этот фантазер Никитин. Не успел Власов появиться у нас, как Никитин полез к нему со своими предложениями. Мальчишке Полетову тоже вскружили голову. Эффект-то какой: у нас поммастера опережают Европу! В газетах о нем напишут, еще, чего доброго, Государственную премию дадут!
— Власов — человек энергичный, с характером, и у него светлая голова, этого отрицать нельзя, — осторожно вставил Шустрицкий: — Да и в предложениях Никитина много разумного…
— Скажите по совести, Александр Васильевич, может быть, Власов потому вам не нравится, что он знающий инженер и вмешивается в технику? — спросил Софронов. — Признаться, технология на вашем комбинате действительно дрянь, а план явно занижен.
— Возможно. Но я что-то не замечал на других руководимых вами фабриках лучшей технологии, уважаемый начальник технического отдела! — Баранов начал горячиться. — Прежде чем солидаризироваться с Власовым и брать его под защиту, вы бы лучше о себе подумали. Достаточно ему будет добиться хотя бы частичного успеха, как сразу спросят и с вас: где вы, мол, были до сих пор, уважаемые руководители? Почему не сделать на всех фабриках то, чего добились уже на одной? Это еще не беда, если только спросят, а могут заставить перевернуть все вверх дном и главку увеличат план. Вот тогда я посмотрю, как вы запоете!
— Постойте! — Юлий Борисович поднял руку. — Никто не оспаривает того очевидного факта, что технология и техника у нас отсталые, но, к сожалению, все это наследие прошлого. После революции страна была занята более серьезным делом — индустриализацией, и до текстиля не доходили руки. Тут возникает другой, я бы сказал, принципиальный вопрос. Целесообразно ли в данный момент распылять и без того ограниченные государственные средства и заниматься штопкой старых дыр? Уверяю вас, на это никто не согласится. Власов — человек ограниченного кругозора. Как все упрямцы, он этого не понимает и лезет на рожон. По-моему, он просто карьерист и горит желанием блеснуть, выдвинуться, полагая, что для этого у него имеются все данные. Шутка ли: сын ткачихи, вырос в казарме, — одним словом, пролетарий!
— Откуда вы знаете такие подробности его биографии? — спросил Шустрицкий.
— Для этого существуют анкеты. Я внимательно просмотрел его личное дело, прочитал написанную им автобиографию и пришел к заключению, что Власов вырос действительно в казарме, но вот чей он сын, это надо еще выяснять. Мать — Сорокина, сам он — Власов. Тут что-то не так. Скорей всего, Сорокина была прислугой в доме у каких-нибудь буржуев, а когда во время революции их расстреляли, то остался мальчик-сирота. Сердобольная женщина, поступая на фабрику, взяла его, по-видимому, с собой в казарму, а позже, чтобы не было кривотолков, решила выдавать мальчика за своего сына. Вот и весь сказ!
— Ну, это вы уж перехватили! Расстрелянные буржуи, осиротевший мальчик, сердобольная женщина… Целая сказка. Бросьте вы всю эту чепуху! Для проверки работников и уточнения их биографических данных существуют кадровики. Хватит, хватит об этом! Лучше займемся делом. Прошу! — Софронов подошел к столу и широким жестом пригласил партнеров.
Вытащили из колоды карты, определили, кому где сесть, кому сдавать. Игра началась. «Пики», «Пас», «Семь треф», «Мои»… Изредка кто-нибудь избито острил: «Чем я без одной, лучше друг без двух». И опять отрывисто: «Пики», «Черви»…
Во втором часу ночи, спускаясь по лестнице, Баранов взял Юлия Борисовича под руку и тихо, чтобы не слышал идущий впереди Шустрицкий, прошептал:
— Власова пора осадить, иначе с ним беды не оберешься. Вы бы поговорили с Василием Петровичем…
— Непременно! Завтра буду у него дома и обо всем поговорю, — ответил тот также вполголоса.
Развезя всех по домам, Баранов остался в машине один. Подняв меховой воротник и съежившись от холода, он сидел рядом с шофером и думал о своем разговоре с Никоновым. На душе было скверно. Вообще последнее время его не покидало чувство смутного беспокойства. Странно — даже такие приличные, сдержанные люди, как Шустрицкий, Софронов, относятся к Власову сочувственно, находят его затеи разумными! В чем дело? Может быть, ошибается он сам, Александр Васильевич, или просто новизна и смелость привлекательны?
Что Власов смел, в этом сомневаться не приходится. Энергичен, работает с увлечением. Такие, как он, не признают компромиссов, не знают середины. Они или сносят все преграды на своем пути и достигают цели, или ломают себе шею. «Может быть, в нашу бурную эпоху нужны именно такие люди…»
У поворота на Садовую, на Крымской площади, шофер резко затормозил перед мигающим светофором, и машина, качнувшись, остановилась. От неожиданности Александр Васильевич чуть не ударился головой о переднее стекло. Пенсне соскочило и упало на ковер. Он поднял его, тщательно протер кусочком замши, который всегда носил в кармане, и, водрузив на нос, огляделся по сторонам.
В этот поздний час заснеженные улицы Москвы пустели на короткое время, даже дворники, обычно дежурящие по ночам, куда-то запропастились; только одинокий милиционер в шинели, опустив шапку-ушанку, размахивая коротенькой палочкой, прохаживался под светом уличного фонаря.
Светофор снова замигал, и машина покатилась вверх по Садовому кольцу.
О чем он думал до остановки у светофора? Да, о своем разговоре с Никоновым…
Конечно, этот тип поговорит с Толстяковым и сумеет внушить ему нужные мысли. Там, где пахнет закулисной интрижкой, Никонова подталкивать не приходится, от такого рода «деятельности» он получает одно удовольствие. Впрочем, и Толстяков вряд ли нуждается во внушении. Мало-мальски зрячим людям очевидно, что начальник главка ненавидит Власова и ищет подходящего случая, чтобы избавиться от него. Вопрос в другом: правильно ли поступил Александр Васильевич, поговорив так откровенно с Никоновым? Из слепого желания убрать Власова он постепенно становится приспешником Толстякова и Никонова. Не очень-то благородная роль…
Обида на то, что его обошли, еще не исчезла, но все настойчивее звучал внутренний голос — голос совести и справедливости. Александр Васильевич часто спрашивал себя: будь он директором, сумел бы он сломать укоренившиеся на комбинате (и не только на комбинате) традиции и открыть путь новому, как это пытается сделать Власов? Вряд ли… А пора такой ломки, видимо, пришла, и кто-то должен начать. Задача Власову по плечу, в этом, может быть, и заключается закономерность его прихода на комбинат. Черт возьми, уж очень все сложно, даже думать об этом не хочется!.. Будь на месте Власова другой человек, помягче и не такой настойчивый, Александр Васильевич, может быть, и примирился бы. А так… Он не выносит одного вида этого человека. Маньяк, фанатик…
День выдался на редкость погожий. С утра мягко светило зимнее солнце, окрашивая все в розовый цвет. В скверике, против окна, ребятишки в мохнатых шубках, в съезжавших на глаза шапках-ушанках, похожие на медвежат, играли в снежки, катались на санках.
Тянуло на улицу. Хорошо бы взять лыжи и поехать в Сокольники! Кстати, повидаться с Сергеем, узнать, что у них стряслось на фабрике. Но нельзя поддаваться соблазну — впереди еще два экзамена. Вздохнув, Леонид отошел от окна, сел за стол и, зажав руками уши, склонился над учебником теоретической механики. По привычке медленно раскачиваясь всем корпусом, он пытался сосредоточиться и понять, почему кривизна изогнутой оси балки прямо пропорциональна изгибающему моменту и обратно пропорциональна жесткости балки при изгибе…
В передней раздался звонок, и тотчас в коридоре послышались мягкие шаги, шелест шелка. Это мать пошла открывать дверь.
Вошел Юлий Борисович, румяный от мороза, оживленный. Поцеловав руку Ларисы Михайловны, он осведомился о ее здоровье и подошел к вешалке.
Положив на столик перед зеркалом боярскую бобровую шапку с бархатным верхом и приглаживая редкие волосы, он повернулся к Ларисе Михайловне и громко спросил:
— Василий Петрович у себя?
— В столовой, читает газету.
Лариса Михайловна пропустила Никонова вперед и прошла к себе.
В открытые двери до Леонида долетали голоса мужчин, мешая ему заниматься. Он встал, собираясь прикрыть дверь, но вдруг невольно замер на месте.
— С мальчишкой Полетовым тоже выдумали ловкий ход, — говорил Никонов. — Подумать только, какой эффект! Потомственный пролетарий, помощник красильного мастера, комсомолец утирает нос всей Европе!
— Но, говорят, он действительно что-то придумал, — перебил его Василий Петрович усталым, безразличным голосом.
— Какое там придумал! Скопировал чертежи закрытой барки из старого немецкого журнала и выдает за свои. Никитин хоть и фантазер, но умнее красильщика — он кое-что изменил в чертежах, кое-что добавил, вот и получилось оригинальное предложение.
— И то неплохо…
— Да разве дело в барке? — Никонов явно терял терпение. — Конечно, ценой затрат сотен тысяч рублей они, может быть, и добьются каких-то результатов — для этого большого ума не требуется. Газетам нравятся такие затеи — ну и начнут раздувать кадило: «Всемерно поддерживать инициативу передового коллектива. Опыт передовиков быстрее внедрить на другие предприятия…» Собрания, активы… Может быть, даже состоится заседание коллегии министерства специально по этому вопросу. Министр может сказать: «Видите, какого директора мы вам рекомендовали, а вы возражали против его назначения…» А Власову только этого и надо, он честолюбив, к тому же карьерист.
— Не думаю. У него просто такой характер. Есть люди, которые вечно мудрят, чего-то добиваются, а если их не поддерживают, то разводят склоки и кляузы…
— Знаю! Вы, Василий Петрович, хорошо разбираетесь в людях, но в данном случае, боюсь, вы ошибаетесь. Власову хочется блеснуть во что бы то ни стало!
У Леонида заколотилось сердце. «Вот сволочь! — Он стиснул зубы. — Что это? Он из Сергея какого-то жулика делает?!»
Василий Петрович издал какой-то неопределенный звук, вроде: «Гм… да», — и умолк.
— Черт с ним, с Власовым, — продолжал Никонов. — Меня больше всего беспокоит другое. Когда его болтовня о возможности увеличения плана на пятьдесят процентов дойдет до министерства, то вам нелегко будет утверждать, что план на будущий год завышен. В плановом отделе сразу ухватятся за власовские фантазии и начнут кричать: «Вот какие у вас неиспользованные резервы!» Один сумасшедший бросил в колодец камень, собрались десять умных и не смогли вытащить его оттуда. Так может получиться и у нас.
— Да-да, плановикам дай только повод… — Леонид увидел, что Василий Петрович встал, медленно прошелся по столовой, потом опять подошел к столу. Уже другим, властным тоном он сказал: — Завтра же предложите Власову представить в главк для изучения проект Никитина со всей документацией! Рассмотрим в главке и, может быть, пошлем в научно-исследовательский институт на апробацию. Для этого потребуются месяцы, время пройдет, план нам утвердят, а там видно будет…
Видимо, такое решение начальника не удовлетворило Никонова, и он опять начал что-то говорить, но Леонид уже не слушал его. Он бросился в переднюю, быстро оделся и, перепрыгивая через две ступеньки, выбежал на улицу.
На углу скверика Леонид столкнулся с Борисом.
— А… Это ты, Леня? Здорово! Куда бежишь?
— Так, дело есть…
— Понимаю. На свидание опаздываешь!
Леонид не ответил. Все в Борисе раздражало его — сдвинутая на затылок фетровая шляпа, белое шелковое кашне и даже дымящаяся сигарета в углу рта.
— Ладно, можешь не говорить… А я к вам. Милочка дома?
— Зачем она тебе? — спросил Леонид.
Борис даже на миг растерялся.
— Вот странный вопрос…
— Нисколько не странный. Лучше бы ты оставил ее в покое!
— Что? — Борис побагровел, бросил сигарету и подошел вплотную к Леониду.
— То, что слышал. Она плохо разбирается в людях, а я тебя вижу насквозь. Понял? — И, не дожидаясь ответа, Леонид повернулся и ушел.
Борис проводил его недобрым взглядом.
«Что он, взбесился, этот выродок? Тоже рыцарь нашелся! Неужели Милка рассказала ему про вечеринку? Если так, то дело дрянь! От таких «идейных», как Ленька, всего можно ожидать. Напишет в комитет комсомола или сам явится туда и все расскажет. А наши комитетчики только и ждут повода, чтобы доконать меня… С лопоухим тоже неладно получилось. Ведь я просил его по-хорошему не ставить двойку. Так нет, для него, видите ли, это имеет принципиальное значение! Промолчи он, не скажи, что я плохой студент и позорю хорошего отца, все обошлось бы. И какое ему дело, чей я сын?.. Ну, погорячился я, сказал лишнее, с кем этого не бывает! А комсомольская организация сейчас же выговор. Наплевать! Влепили выговор — со временем снимут; жаль — стипендии лишусь. Попробуй обойдись-ка теперь пятью бумагами, которые дает старик. Положим, сотни две-три можно будет вытянуть у мамаши. Но все равно мало…»
Борис отшвырнул ногой с тротуара кусочек льда и вошел в парадное.
Двери ему открыла Любаша и на вопрос: «Милочка дома?» — почему-то сердито ответила: «Куда ей деваться!» — и, хлопнув дверью, шлепая большими туфлями, ушла на кухню.
В столовой навстречу Борису поднялся Никонов.
— Борис Вениаминович! Мое почтение! Давно не видались. Как жизнь, как учеба?
— Благодарю. Во всем полный порядок.
— Иначе и быть не может. Молодой, красивый, знатные родители и, конечно, успех у женщин. Ей-богу, завидую!
— Вы тоже не старик, Юлий Борисович!
— Куда мне! — Никонов скромно опустил глаза. — Может быть, заедешь ко мне как-нибудь? Посидим вечером, разопьем бутылочку…
— С удовольствием! — Дружелюбное отношение Никонова вдруг натолкнуло Бориса на одну мысль. — Юлий Борисович, у меня к вам большая просьба, — сказал он.
— Пожалуйста! — Никонов сразу догадался, о чем будет речь, и с готовностью добавил: — Всегда к твоим услугам!
— Не одолжите ли рублей триста? — Борис слегка смешался, но тут же поднял голову и посмотрел Никонову в глаза.
— Что за вопрос! Конечно! — Никонов вытащил бумажник, отсчитал деньги и протянул Борису.
— Спасибо. Верну недели через две-три…
— Можешь не спешить, когда будут, тогда и отдашь! Дело студенческое, разве не понимаю? Мне, конечно, было труднее, чем тебе, редко бывал при деньгах, жил почти впроголодь, но не унывал. Добудешь, бывало, где-нибудь немного деньжат — и пир горой!
Никонов пел вполголоса, довольно приятным тенорком. Борис тоже тихонько подхватил.
Вошла Милочка и, улыбаясь, стала у дверей. Она была в новом длинном платье, черный панбархат красиво облегал ее стройную фигуру. И, глядя на нее и вспоминая свой недавний разговор с Леонидом, Борис подумал о том, что нет такой силы, которая заставила бы его отказаться от этой девушки…
Леонид с удивлением всматривался в лицо своего друга. За короткий срок, что они не виделись, Сергей осунулся, под глазами черные круги.
— Что с тобой? Ты здорово изменился! — сказал Леонид.
— Мама заболела…
Сергей не спал всю ночь, ухаживая за матерью. Аграфена Ивановна, придя со смены домой, сказала, что ее знобит, отказалась от ужина и легла.
Сергей заставил мать проглотить таблетку аспирина, напоил ее горячим чаем и, хорошенько укрыв одеялом, пошел спать. Уже засыпая, он вдруг услышал голос Аграфены Ивановны — она что-то громко говорила. Сергей вскочил и подбежал к ней. Раскрасневшаяся, с каплями пота на лбу, мать металась в постели, бредила.
— Мама, мамочка, очнись! — тормошил ее Сергей.
Она поглядела на него, слабо улыбнулась и замолчала. Но вскоре опять начался бред.
Сергей положил ей на голову холодный компресс, но она металась в жару, часто вскакивала с постели и лишь под утро забылась тревожным сном.
— Врач был? — спросил Леонид.
— Нет. Поликлиника выходная. — Сергей махнул рукой и поманил Леонида к себе за ширму. — Рассказывай, что у тебя нового…
— Я пришел сказать тебе, что против вашего директора, — Власов, кажется, его фамилия? — ну да, против него, точнее — против вас троих, затевается форменный заговор, — сказал Леонид, садясь с Сергеем на кровать.
— Не понимаю — какой заговор?
— Обыкновенный! Сегодня к Василию Петровичу пришел Никонов. Они долго разговаривали о делах на вашей фабрике, а я в соседней комнате готовился к экзаменам, и все слышал… Ну, — в двух словах дело такое: они боятся вашего успеха и всячески будут вам мешать.
— Почему?
— Прежде всего потому, что заботятся они только о своей шкуре! Из их разговоров я понял, что если вы добьетесь успеха, то им будет плохо — главку увеличат план.
— Прямо так и сказали? — У Сергея загорелись глаза.
— Чудак! А зачем им было разводить дипломатию и говорить намеками? Они были вдвоем и не подозревали, что кто-то их слышит. Беседа шла откровенная. Они решили на первых порах затягивать рассмотрение вашего проекта… Еще о многом говорили, да не стоит повторять! — Леонид замялся.
— Чего ты мнешься? Выкладывай все! Я ведь тоже кое-что знаю. Никонов выступал у нас на техническом совещании и пытался высмеять Николая Николаевича, обвинял его в невежестве. А Баранов намекнул, что мое предложение пустяковое, что такие барки были, мол, у немцев еще до войны и те от них отказались.
— Видишь ли, речь идет о более серьезных вещах, чем ты думаешь… Одним словом, Никонов убеждал Василия Петровича, что ваш директор затеял всю эту историю с реконструкцией, чтобы прославиться, карьеру чужими руками сделать.
Сергей задумался.
— Какая чепуха! Никонову ничего не стоит оклеветать человека. Алексей Федорович не карьерист, он настоящий коммунист! Он в войну добровольно пошел на фронт. Ты бы послушал мастера Гринберга, когда он рассказывает, как Власов вел себя на фронте! Недаром его наградили пятью боевыми орденами. А Никонов клевещет на него. Завистник и шкурник. Он всю свою изобретательность направил на то, чтобы избежать фронта Вошёл в доверие к твоему отчиму, получил броню и всю войну околачивался в тылу. Народ кровью исходил, а Никонов свои делишки обделывал. Об этом весь комбинат говорит.
— Знаю. Мама рассказывала, что в отделе главного механика, где тогда работали мой отец и Никонов, можно было забронировать только одного специалиста. Отец отказался от брони и не вернулся…
Сергей невольно вздрогнул. Кажется, пробил тот тяжелый час, когда он обязан открыть товарищу правду об его отце. Но как? Как сказать ему, что отец, которого он считает погибшим, жив и находится в Доме инвалидов Отечественной войны, что мать — обманщица? А сказать надо…
— Леня, я тоже хотел поговорить с тобой об одном серьезном деле, — начал Сергей запинаясь. — Только дай слово, что выслушаешь меня спокойно и не наделаешь глупостей.
— Странное предисловие! Ну, конечно, даю.
— Видишь ли, Леня… твой отец жив, — сказал Сергей, не спуская глаз с друга.
— Что? Что ты сказал? — Слова Сергея не сразу дошли до сознания Леонида.
— Он потерял на фронте ноги и руки и живет сейчас в Доме инвалидов под Москвой…
— Как же это? — спросил растерянно Леонид. — Не может быть!
Он побледнел, провел языком по пересохшим губам. Встал и сейчас же снова сел на кровать. «Отец жив… Жив мой отец…» Повторяя эти слова, он верил и не верил, он чувствовал, как в сердце его зарождались радость и мучительная тревога. Тот, о ком он так часто думал, был жив, был где-то рядом, а он и не знал об этом! «Но почему же от меня скрывали? А тот, другой, в доме которого мы живем?..»
— А мама, мама моя знала об этом? — спросил он, подавшись к Сергею.
Тот помедлил и сказал:
— Знала, Леня…
В комнате стало тихо, так тихо, что казалось, будто каждый слушает биение собственного сердца. Леонид вскочил и бросился к выходу.
— Погоди, куда ты? — Сергей хотел удержать его.
Хлопнула входная дверь.
Шум разбудил Аграфену Ивановну. Она шевельнулась, что-то пробормотала.
Сергей на цыпочках подошел к постели матери — нет, она спала. Кажется, ей лучше. Скорей бы уж пришел врач!
Немного погодя он вышел на кухню, зажег газ, поставил на огонь кастрюлю с супом. Перед его глазами стояло растерянное, побледневшее лицо Леонида. Вспомнились его слова: «Как же это?..» И склока, которая, похоже, заваривалась вокруг его барки, показалась Сергею в эту минуту особенно мелкой и противной.
Неожиданно наступила оттепель. На рассвете туман окутал млечной пеленой дома, деревья, фонарные столбы, медленно пополз по мокрому асфальту широких улиц. Часам к десяти туман растаял, на тусклом небе появилось бледное солнце. Прозрачные капли, скользя по длинным сосулькам, стекали на сброшенный с крыш рыхлый снег, и, как весной, вдоль тротуаров побежали ручейки…
Сырая погода всегда была на руку прядильщикам и ткачам. Шерстяная пряжа впитывала в себя влагу, набухала, и обрывность на станках резко сокращалась. Зато тяжело приходилось красильщикам и всем, кто работал в мокрой отделке. Вентиляторы не успевали вытягивать тяжелый воздух и пар. Рабочим приходилось все делать на ощупь, производительность резко упала…
Власов злился. Стало очевидным, что главк настроен отрицательно к реконструкции красилки. Иначе такой осторожный человек, как Никонов, не рискнул бы выступить открыто на техническом совещании. По всей вероятности, он получил указания от Толстякова. Что делать, как быть? Десятки раз Власов задавал себе этот вопрос, но ответа не находил. Действовать наперекор главку не годится — это чревато всяческими последствиями. Толстяков легко может поставить комбинат в тяжелые условия: ему ничего не стоит ограничить фонды на сырье, выделить дальних и неаккуратных поставщиков, одним росчерком пера свести на нет усилия целого коллектива. Да и характер у него упрямый и мстительный. Примириться же с существующим положением Власов тоже не мог: это значило бы потерять уважение к самому себе и подвести людей, которые верили в него. Временами у Власова возникала слабая надежда, что либо удастся уговорить начальника главка, либо через его голову найти поддержку у руководства министерства, хотя в глубине души он в этом не был твердо уверен. А время шло, люди по-прежнему работали в тяжелых условиях, и качество продукции не улучшалось…
Правда, кое-что было достигнуто: образец закрытой барки изготовлялся в механическом цехе, работники отдела снабжения завезли много дефицитных материалов — цемент, олифу, белила, алебастр. Достали наряд на глазурные плитки, получили согласие литейного завода поставить нужное количество чугунных плит для полов. Власов лично разместил заказ на составление проекта новой вентиляции. Начали поступать счета, за все нужно было платить, а ассигнований не было, банк возвращал счета обратно. В поисках выхода Власов решил откровенно поговорить с главным бухгалтером комбината.
Ширококостный, высокого роста, как большинство волжан, Сидор Яковлевич Варочка выглядел значительно моложе своих шестидесяти лет. Он держался прямо, говорил мало, сильно окал и все делал основательно, не торопясь.
Опытный бухгалтер и большой знаток финансовых тонкостей, Варочка вел себя с директорами независимо, не давал им нарушать законы и многочисленные инструкции, которые знал чуть ли не наизусть. Получив неправильное распоряжение, главный бухгалтер входил в кабинет директора, клал бумагу на стол и коротко говорил: «Это незаконно». Крики, угрозы не производили на него никакого впечатления.
Многие работники комбината, особенно те, которые имели отношение к финансам, считали, что у главного бухгалтера невыносимый характер, и окрестили его кличкой «сухарь».
Власов вызвал к себе бухгалтера, предложил ему сесть в кресло, сам уселся напротив и сказал:
— Я пригласил вас, Сидор Яковлевич, не для того, чтобы отдать распоряжение. Мне необходим ваш совет. Нашу красилку следует привести в порядок, — вы сами хорошо знаете, какой там хаос. Если говорить языком инструкции, то на это у нас денег нет, но ничего не предпринимать тоже нельзя. Как быть? Помогите мне, вы человек опытный. Подскажите.
— Давно бы так! — Варочка достал из кармана большой клетчатый платок и громко высморкался. — Почему-то все считают бухгалтеров чуть ли не своими внутренними врагами, думают, что им до производства никакого дела нет… Слышал я про ваши затеи, хотя не удостоился чести присутствовать на техническом совещании. Вполне одобряю их, разумно. Однако считаю долгом предупредить вас, Алексей Федорович: дело тяжелое! На реконструкцию вам потребуется тысяч восемьсот, а то и миллион. Хотя сметы еще нет, но я успел прикинуть, во что все это обойдется. Таких денег вы нигде не найдете, а если полезете на рожон, то сломаете себе голову.
Непривычно длинная речь, видимо, утомила Варочку. Он устало откинулся на спинку кресла.
— Что поделаешь! Ради дела приходится иной раз и головой рисковать, — заметил Власов.
— Вот с этим я никак не могу согласиться! Во всех случаях гораздо разумнее проявлять трезвость и руководствоваться точным расчетом. — Старый бухгалтер потянулся к блокноту, оторвал листок, взял карандаш из стаканчика, сделал какие-то заметки и, словно размышляя вслух, начал излагать свои соображения: — Допустим, облицовку стен и застилку полов мы можем пропустить по счету «Текущий ремонт зданий и сооружений». Расходы по перестановке оборудования отнесем к амортизационному фонду. По этой статье у нас имеются свободные средства… Даже если будет перерасход, тоже не беда: по положению это разрешается, и банк деньги даст. Ленты, транспортеры и тому подобную мелочь подгоним по текущему ремонту. Это все, что вы можете сделать, не рискуя головой. Остальные расходы, как-то: барки, моторы, вентиляция, автокары и прочее — оплачиваются по счету капитальных затрат, поскольку считаются приобретением, и тут без утвержденного титула и специальных ассигнований не обойтись. Вы довольны?
— Спасибо вам большое! Теперь хоть можно работу начать! А вот что потом будем делать, тут у я ума не приложу. Вдруг откажут в капиталовложениях? Вернее всего, откажут… Тогда что? Нельзя же останавливаться на полдороге!
— Тут я вам не помощник. Будь у вас директорский фонд, еще можно было бы сообразить, а так… — Варочка развел руками.
— Скажите, Сидор Яковлевич, по тем статьям, которые вы перечисляли, сколько мы расходовали в год? — спросил Власов после небольшой паузы.
— Почти миллион, точнее — восемьсот семьдесят тысяч, — ответил тот не задумываясь.
— Ну вот, видите! На ремонт директор имеет право израсходовать миллион, и при этом никто не интересуется, какой был сделан ремонт и был ли он необходим. Раз в финансовом плане он был предусмотрен, значит, все законно. Никакого риска и ответственности!.. Впрочем, и здесь каждая копейка разложена по полочкам. А появилась необходимость произвести не предусмотренные планом затраты — и опять тупик. Ломай голову, изворачивайся, подгоняй! Но это еще куда ни шло, тут хоть выход можно найти. Куда хуже обстоит дело с капитальными затратами. Если тот же директор потратит тысячу рублей на покупку нужной машины или двух моторов — беда, превысил свою власть, нарушил установленный порядок — обвинят чуть ли не в тяжком преступлении! Разве во всем этом есть хотя капля логики?
— Так-то оно так, но нужно принять во внимание и то, что еще не все научились разумно тратить государственные деньги! Дай волю — так иной директор таких дров наломает, что жизни рад не будешь. Бывали такие, я всяких на своем веку повидал…
— А зачем же поручать хозяйство невеждам? Найдите таких людей, которые не наделают глупостей! Сейчас технические кадры не те, что были лет десять — пятнадцать назад, толковых хозяйственников можно подобрать сколько угодно!
Раздался звонок. Власов подошел к маленькому столику, на котором стоял телефон, и поднял трубку.
— Слушаю вас, Василий Петрович, — сказал он, подмигивая Варочке: смотрите, мол, на ловца и зверь бежит. — Да, распоряжение получил. С чертежей снимают копии, как только будут готовы, пришлю… Ну что вы, какая может быть партизанщина! Разве я не понимаю, что без санкции главного управления такие дела не делаются?.. Квартальный план обеспечили, я за годовой не ручаюсь — задолженность слишком велика… Конечно, конечно!..
Власов с хмурым лицом сел на место. Видимо, разговор с Толстяковым расстроил его.
— Никакой реконструкции! — вдруг решительно заявил он. — Отныне это слово нужно выкинуть из нашего лексикона. Просто наметили некоторые организационно-технические мероприятия по улучшению технологии и постепенно проводим их в жизнь. Так будет скромнее и лучше! Иначе все провалится. Не зря ведь начальник главка проявляет такой повышенный интерес к нашим делам — за два дня третий раз звонит.
— Позвольте дать вам один совет, — сказал Варочка, — будьте осторожны, не доверяйте Толстякову. Он человек хитрый, с больным самолюбием, ему будет неприятно, если кто-нибудь другой сумеет работать на этом комбинате лучше, чем он. Василий Петрович не особенно разборчив в средствах, от него всего можно ожидать! — Варочка встал.
Власов не пропустил его слова мимо ушей, но и не стал поддерживать разговор на эту тему. Он протянул бухгалтеру руку и перевел речь на другое:
— Значит, начали, Сидор Яковлевич?
— Что ж, как говорится, бог в помощь! — Варочка пожал руку директору и вышел.
Глядя вслед бухгалтеру, Власов мысленно продолжал беседу с начальником главка. «Мы тоже не лыком шиты, уважаемый Василий Петрович, это вы имейте в виду и не надейтесь, что вам удастся запугать и остановить нас. Вы против реконструкции? Пожалуйста! Никакой реконструкции и не будет. Очередные оргтехмероприятия по обеспечению плана и ничего больше. Привычные вашему уху слова, не правда ли? Теперь-то, я надеюсь, вы будете довольны!.. Да, ничего больше», — повторил он и, пересев на свое место за письменным столом, позвонил в лабораторию.
— Николай Николаевич, вычеркните из всей документации слово «реконструкция» и никогда не повторяйте его… Чем заменить? Ну, хотя бы словами «оргтехмероприятия»… Если вам так хочется, то назовите это «улучшением технологии»… По мне — хоть горшком назови, только в печку не ставь… Дело не в названии. Соберитесь с начальником цеха, пригласите мастеров и срочно составьте график перестановки оборудования… Приступим в субботу, используем выходной день. Главное для нас — не допускать больших простоев. Следите за этим, прошу вас!
Он взял лист бумаги и, обдумывая каждое слово, написал подробный приказ, напоминающий скорее дипломатический документ, чем деловую директиву. В приказе ни разу не упоминалось слово «реконструкция», а только перечислялись работы по ремонту оборудования в красильно-отделочной фабрике и некоторая перестановка, назначались ответственные на каждом участке лица. Общее руководство всеми работами» возлагалось на инженера Никитина Н. Н.
Решительный шаг сделан, пути отступления отрезаны. У Власова было такое ощущение, словно с его плеч свалилась огромная тяжесть.
С самого утра дела у Сергея не ладились. Принимая смену, он обнаружил, что барки не чищены, нет свободных тележек — все заняты крашеным товаром, — суровье для заправки первой партии не заготовлено.
— В чем дело? — недовольно спросил он у сменщика, расписываясь в журнале.
— Не успели, — смущенно ответил тот. — Ночью не хватало пара, давление на котлах дошло до нуля. Еле-еле покрасили пять партий вместо семи, и то за качество не ручаюсь.
— Выходит, сами провалились и нас за собой тянете? Не по-товарищески это…
— Сергей, честное слово, не виноваты, так получилось. — Сменщик чувствовал себя неловко. — Можно сказать ребятам, останемся, поможем, — устало предложил он.
— Да ладно уж, идите! После ночной смены какая помощь от вас… Сами справимся.
До начала работы оставалось семь минут. Сергей собрал свою бригаду в кабинете мастера.
— Дело дрянь. Видали, как сдали нам смену? Дневной план запросто можем завалить. Придется поднажать, — сказал он.
— Ты договорись с кочегарами, чтобы паром обеспечили, а мы постараемся, — ответил комсорг Володя Козин.
— Правильно, пар будет — наверстаем, — поддержали его остальные.
— Хороша работа! — заворчал татарин Нуралиев. — Лодырь себя жалеть будет, другой ломай за него спина. Зачем принимай такой смена, бригадир?
— Не шуми, Нуралиев, — остановил его Сергей, — понимаешь, они и так план не выполнили.
— Сам не выполняй, а товарищ не подводи. Такой хороший привычка есть, слыхал?
— Опять сорок пять! Не успели они, понятно? Пара не хватило! Пошли, ребята, работать, — поднялся с места Козин.
— Постой, — задержал его Сергей. — Володя, вы с Костей Лазаревым готовьте барки, а остальным быстренько разгрузить тележки. Я сбегаю в котельную, а оттуда за суровьем.
Только к восьми часам успели сделать первую заправку, сорок минут драгоценного времени было потеряно. Не успели наладить работу, как стряслась новая беда: по-видимому, разговор Сергея с кочегарами подействовал — они усиленно шуровали топки, и вскоре пар потек по трубам в успевшую остыть за ночь красилку. Смешиваясь с холодным воздухом, пар превращался в густой туман. Вскоре заволокло все — машины, людей. В темноте столкнулись две тележки, и легкий товар, который нужно было выкрасить в цвет электрик, упал на грязный пол.
— Что вы наделали? — рассердился Сергей. — Опять одну черноту будем гнать. Погодите, придет Осип Ильич и задаст нам жару!
— Жар не надо, свет надо! — закричал в ответ откуда-то Нуралиев.
Днем из проходной позвонили в цех и сообщили, что поммастера Полетова просят выйти по срочному делу.
Сергей заволновался: не случилось ли чего с матерью? Он оставил ее одну, ключи передал соседке, попросив навещать больную, а сам поспешил на работу.
Вытирая на ходу запачканные красителями руки, Сергей выбежал на улицу как был — в прорезиненном фартуке поверх намокшей спецодежды.
Около проходной его ждал Леонид. У него был такой вид, словно он перенес тяжелую болезнь. Не глядя в глаза Сергею, он сказал:
— Извини, Сергей, что оторвал тебя от работы. Понимаешь, хочу съездить к отцу, да вот адреса не знаю…
— И я не знаю — там мама была… Постой! Они ездили туда от фабкома. Ну да, в фабкоме должны знать адрес! — Сергей на минуту задумался. — Мы вот как сделаем. Ты погуляй с полчаса или в скверике посиди — вон там, за углом. Скоро обеденный перерыв, я узнаю адрес и выбегу к тебе…
Леонид пошел в скверик, сел на скамейку, даже не заметив, что она мокрая, открыл учебник, который достал из-за пазухи. Завтра экзамен по теоретической механике, а он не успел подготовиться. Прочитав несколько раз нужную страницу и убедившись, что ничего не понимает, он закрыл книгу, вытянул ноги и, откинувшись на спинку скамейки, огляделся по сторонам.
В скверике никого не было, лишь воробьи, радуясь теплому дню, порхали стайками с одной дорожки на другую, отряхивались, щебеча прыгали по сверкающему на солнце снегу, с шумом взмывали ввысь и снова прилетали обратно…
А ведь еще вчера он жил без особых забот! Учился, читал, занимался спортом — готовился к лыжному кроссу, который состоится во время зимних каникул… Конечно, он тяготился положением пасынка, но старался терпеть во имя будущего. Он окончит институт, будет инженером, построит сверхмощный двигатель внутреннего сгорания. Эта мечта зародилась у него еще в восьмом классе. Кто знает, быть может, именно ему, Леониду Косареву, суждено создать первый в мире двигатель на атомной энергии, и тогда…
За одни сутки жизнь его перевернулась, и сейчас все то, чем он занимался до сих пор, казалось пустяками.
Накануне, когда он, подавленный всем, что узнал, ушел от Сергея, до его сознания не сразу дошла вся сложность положения. Он долго бродил по улицам. Разумеется, продолжать после случившегося прежнюю жизнь невозможно, он не может оставаться в доме отчима. Об этом даже думать нечего, но как быть с матерью, с сестрой?
Прежде всего, нужно поговорить с Милочкой. Приняв это решение, Леонид вернулся домой. Сестры дома не оказалось, ждать ее он не мог. Он позвал к себе в комнату мать и, глядя на нее в упор, спросил:
— Скажи, мама, ты знала, что отец жив?
Лариса Михайловна схватилась рукой за сердце, опустилась на стул. Больше всего она боялась этого вопроса.
— Кто… кто тебе сказал? — еле выговорила она.
— Мать Сергея, Аграфена Ивановна, она видела папу в Доме инвалидов.
— Так я и знала! Эти фабричные всюду суют свой нос. Разве они дадут людям спокойно жить! — На щеках у нее появились красные пятна, лицо исказилось от злости.
— О чем ты говоришь? — закричал Леонид. — Какая, к черту, спокойная жизнь, когда мой отец там?! Там… — Голос его оборвался на полуслове.
— Не кричи, ради бога! Василий Петрович дома, услышит. Пойми меня, Леня, я не виновата — отец сам так хотел… Хочешь — спроси у него! — Лариса Михайловна поднесла к глазам кружевной платочек. Полные плечи ее вздрагивали. — Я всем пожертвовала ради вашего блага, всем!
— Хороша жертва… — Леонид хотел еще что-то сказать, но не смог — рыдания душили его. Он бросился на кровать, уткнулся лицом в подушку.
— Милочке не говори, — услышал он заискивающий шепот матери. Она вышла, тихонько притворив за собой дверь.
В доме было тихо. Леонид лег на спину, уставился в потолок. В голове не было мыслей, одно слово сверлило мозг: «Отец… отец…»
Милочка вернулась в первом часу и, увидев свет в комнате брата, спросила, не открывая двери:
— Леня, ты не спишь?
Он не ответил. Говорить с сестрой он не мог. Мысли его были заняты другим: что он скажет отцу, как будет оправдываться перед ним?
Всю ночь Леонид строил разные планы и тут же отбрасывал их один за другим. Ни жизненного опыта, ни знания людей у него не было, и будущее казалось ему почти безвыходным…
…В сквер прибежал Сергей.
— Адрес достал, — сказал он, протягивая бумажку, и опустился рядом на скамейку.
— Ну, я пойду… Спасибо. — Леонид хотел встать.
Сергей удержал его.
— Погоди, успеешь! — Он вынул из кармана сверток, развернул его, достал два бутерброда с колбасой и один протянул Леониду: — На, поешь.
— Не хочется.
— Мало ли что не хочется, а ты поешь. Киснуть тебе не пристало!
— Я ушел из дома, — сказал Леонид.
— Где думаешь жить?
— Не знаю.
— Понятно… А как с учебой?
— Сдам экзамены и попрошусь в заочный. Может быть, совсем брошу…
— Ерунда! Учиться нужно при всех обстоятельствах. Мы как-то уже говорили с тобой на эту тему. — Сергей проглотил последний кусок. — Чайку бы сейчас!
— Иди, пей…
— Успеется! Вот что, Леня, переезжай жить к нам. Спать будешь в столовой на диване… одним словом, мы отлично устроимся.
— А Аграфена Ивановна? Ты говорил с ней?
— Да ты не беспокойся! В молодости моя мама сама хлебнула немало горя и в жизни разбирается получше нас с тобой, поймет!
— Мне бы еще работу найти…
— Хочешь — поговорю с Николаем Николаевичем? Нам до зарезу нужен конструктор или чертежник. А ты замечательно чертишь. С расчетами справился бы?
— Конечно!
— Ну, так поговорить?
— Попробуй. Скажи ему, что мне нужно общежитие. Может, дадут…
— Никакого общежития тебе не требуется! Вечером прямо приезжай к нам. Слышишь, Леня? Я тебя ждать буду! А теперь мне пора, перерыв кончается. Ну, желаю удачи. — И Сергей побежал на комбинат.
Дом инвалидов находился километрах в шести от железнодорожной станции. Узнав об этом у пожилого обходчика, Леонид направился туда по широкой снежной дороге со следами автомобильных шин.
За дачным поселком начинался лес. Здесь было тихо, снег лежал чистый, нетронутый. Короткий зимний день угасал, солнце скрылось за серыми тучами, поднялся ветерок. Из леса потянуло холодом. Встревоженные галки кружились над верхушками старых берез. Леонид зябнул в полуботинках, без шарфа. Засунув руки в карманы пальто, он быстро шагал по пустынной дороге. И чем ближе подходил он к цели, тем все больше росла тревога.
На косогоре его догнала грузовая машина. Поравнявшись, шофер затормозил и, приоткрыв дверь, спросил:
— Далеко путь держишь?
— В Дом инвалидов.
— Мне тоже туда. Садись, подвезу.
Леонид влез в кабину, и машина тронулась.
— По делам или навестить кого? — Шоферу, видно, хотелось поговорить.
— Отец у меня там…
— Как? — Шофер покосился на Леонида. — Неужто отца родного бросил?
Краска жгучего стыда залила лицо Леонида.
— Я только вчера узнал, что он жив, — через силу ответил он.
— Да ну?! Разыскал, значит? Молодец! Вот обрадуется! Тяжело жить здесь одинокому! — Шофер покачал головой. — Проклятая война! Сколько людей загубила, искалечила, обессчастила!.. За три года работы в этом доме я такого нагляделся и наслышался, что и передать трудно. Одни сами скрываются — не хотят быть семье в тягость, — других покинули жены и дети. У некоторых никого в живых не осталось. Родные тоже мучаются… К примеру, вот ты: совсем молодой — разве тебе легко было расти без отца? Таких, как ты, много…
— Вам тоже пришлось побывать на войне? — спросил Леонид, избегая прямого ответа. Не мог же он сказать, что все эти годы ел чужой хлеб и жил припеваючи…
— А как же! — Леониду показалось, что при этом восклицании шофер выпрямился, расправил плечи. — До самого Берлина дошел, лично от маршала Рокоссовского награду получил! — Бывший солдат расстегнул телогрейку и показал орден Славы. — Во многих боях участвовал, трижды был ранен. Словом, прошел полный курс!.. Я так думаю: куда легче самому страдать, чем на чужое горе смотреть! Тут есть у нас такие, про которых романы можно написать. Они ради нас с тобой подвиги совершали, рук и ног лишились, а теперь вот живут здесь…
Шофер остановил машину у решетчатых ворот и, показывая на большой двухэтажный дом с белыми колоннами в глубине занесенного снегом сада, сказал:
— Это главный корпус. Там справишься у дяди Миши, сторожа. Он покажет тебе, в какой палате живет отец.
Леонид поблагодарил и зашагал по очищенной от снега широкой аллее.
Дом, окрашенный в розовый цвет, выглядел веселым, красивым. Окна с белыми наличниками, решетчатые балкончики и высокие колонны оживляли фасад. Каменные ступеньки вели к массивным дубовым дверям парадного входа. Возле дома, под навесами, стояли койки, на них лежали спальные мешки, как в большинстве подмосковных санаториев. Только множество колясок, стоящих рядом, напоминало о том, что здесь живут инвалиды.
В вестибюле навстречу Леониду поднялся однорукий пожилой инвалид-сторож.
— Вам кого? — приветливо спросил он.
— Я хочу видеть Ивана Васильевича Косарева.
— Кем вы ему приходитесь? — Инвалид пытливо разглядывал Леонида.
— Сыном.
Сторож покачал головой.
— Ну и дела! За четыре года не было никого, а тут вдруг сын объявился!
— Я его сын. Хотите — покажу документы! — Леонид полез было дрожащими пальцами в карман за студенческим билетом.
Но сторож остановил его:
— Не надо. Здесь не штаб, чтобы пропускать по документам. Я просто так, удивился малость… Подниметесь на второй этаж, завернете влево — он там, в девятой палате.
Одним духом взбежав по лестнице, Леонид постучал в высокую дверь с цифрой «9» на медной дощечке.
— Войдите! — раздался хриплый голос.
Комната, куда вошел Леонид, была светлая, чисто убранная. Вдоль стен стояло пять кроватей. На двух спали, на третьей, ближе к окну, худой, коротко остриженный человек, полулежа на высоких подушках, читал книгу, которая лежала перед ним на деревянной подставке. За квадратным столом, покрытым вышитой скатертью, двое в халатах играли в домино. Один из них сидел в коляске, спиной к двери, другой — против него, на стуле.
— Булкин, переверни, пожалуйста, страницу, — попросил читавший.
Человек в коляске положил на стол косточки и, проворно работая руками, подкатился к кровати, перевернул страницу и опять вернулся на свое место. На Леонида никто не обращал внимания. Он стоял, растерянный, у дверей и не знал, что делать. Сердце бешено колотилось, дрожали колени. Как встретит его отец, что скажет?
— Мне хотелось бы видеть… Ивана Васильевича Косарева, — с трудом проговорил Леонид и сделал шаг вперед.
— Я Косарев, — отозвался читавший у окна и поднял глаза.
Миг — и Леонид оказался у кровати отца. Горячая нежность, жалость, любовь захлестнули его. Он упал на колени, приник лицом к груди отца и расплакался.
— Леня! Ты?.. — Бледное лицо Косарева задергалось. Он поднял с подушки голову, расширенные глаза его тоже наполнились слезами. — Ну что ты, что ты, перестань! — бормотал он, стараясь справиться с собою.
— Прости, прости, отец! Но я ведь не знал, ничего не знал. Говорили, будто ты погиб, пропал без вести…
Леонид поднялся, сел на кровать. Губы его дрожали, слезы слепили глаза.
— Знаю, все знаю! Успокойся, расскажи, как живешь, как Милочка… А вырос-то ты как, совсем мужчина!
За столом перестали играть, проснулись спящие. Четверо обитателей палаты молча наблюдали за встречей отца с сыном. На их лица легла тень печали. Кто знает, о чем и о ком вспоминали они…
— У нас дома все хорошо… Скажи, папа, почему ты скрывался от нас? Как ты мог?!
— Так надо было… Теперь это уже не важно. Я ведь всегда думал о тебе, о Милочке, это помогало мне жить. — Иван Васильевич попросил сына достать из ящика тумбочки папиросу, зажечь спичку и закурил. — Молодец, что пришел, хорошо сделал!
— Я теперь тебя буду часто навещать, папа, а как поступлю на работу, устроюсь, тебя к себе возьму.
— Об этом подождем говорить. Учись, кончай институт, а там видно будет. Мы тут на судьбу не ропщем… А почему Милочка не пришла с тобой? — Ивану Васильевичу явно хотелось переменить тему разговора.
— Она еще ничего не знает…
— Раз уж ты узнал, то скрывать больше не имеет смысла, расскажи девочке, пусть и она приедет ко мне. Знал бы ты, как часто мне хотелось хоть одним глазком посмотреть на вас!
— Хорошо, папа, она приедет!..
Волнение первых минут встречи постепенно улеглось, и до позднего вечера они тихо беседовали. О себе отец не говорил. Леонид подробно рассказывал о своей жизни, об учебе, о том, что делается на комбинате. Ему доставляло огромное удовольствие хоть чем-то помочь отцу — достать папиросу, зажечь спичку, поправить подушку, одеяло. Он заметил, что отец ни единым словом не обмолвился о матери.
— Тебе очень тяжело, папа? — спросил Леонид.
— Человек ко всему привыкает… Мне-то еще ничего: видишь, лежу, даже книжки читаю. Другим хуже. Вот товарищ рядом, Александр Александрович, он в горящем танке ворвался на фашистский аэродром, раздавил три истребителя, а сам лишился зрения и потерял обе руки.
— И тоже не ропщет на судьбу, — прозвучал глуховатый голос.
— Таков уж закон жизни! Кто-то должен пострадать, чтобы остальным жилось хорошо, — вмешался третий, сидевший на койке.
Леонид молчал. Он был потрясен спокойным мужеством этих людей и не знал, что сказать.
— Ну, сынок, поздно, пора тебе домой, — мягко сказал Иван Васильевич.
— Хорошо, папа! — Леонид поднялся. — Завтра сдам экзамен и послезавтра приеду опять. До свидания, товарищи.
— До свидания…
Он нагнулся, поцеловал отца в лоб и побежал вниз по лестнице.
Сдав смену, Сергей принял душ, переоделся и пошел в лабораторию — предупредить Никитина, что сегодня не сможет остаться. Его встретила лаборантка Галя.
— Ах, это ты, Сергей Трофимович! Здравствуй! Тебе, конечно, нужен Николай Николаевич?
— Угадала.
— Несчастный случай: в механическом забраковали чертежи одного знаменитого изобретателя, и Николай Николаевич побежал туда.
— Язычок же у тебя, Галочка!
— А что, не нравится? — Галя села на стол. Болтая ногами, она продолжала: — Возможно, для творческих натур я вообще неподходящая, а так, говорят, ничего!
— Насчет творческих натур — не знаю, не берусь судить, а для меня лично очень даже подходящая! С удовольствием сходил бы с тобой в «Арктику» поесть мороженого, да вот некогда.
— Все изобретаешь? Прославиться хочешь?
— Очень.
— Люблю честность. Ладно, расскажу, как все было… С полчаса назад прибежал Таракан, ну, Тихон Матвеевич, механик, — пояснила она. — И закатил форменный скандал. Чертыхается, шевелит усами, как и полагается настоящему таракану, и кричит: «Черт знает что такое! Не фабрика у нас, а детский сад на лужайке!» В общем, говорит, что в тесной мастерской, с допотопными станками образца тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, хотят изготовлять новые барки, а чертежами грамотными снабдить не могут. «Скажите, говорит, кто будет платить за детали, которые мы запороли по милости вашего помощника? Раз ты красильщик, то занимайся своим делом, тряпки крась, а за чертежи не берись, иначе чехарда получится!..» Николай Николаевич с трудом успокоил его и вместе с ним пошел в механический цех.
— Спасибо, Галочка, за точную информацию! Пойду посмотрю, в чем там дело. Ты ведь знаешь, Тихон Матвеевич любитель пошуметь и всегда все преувеличивает. — Сергей был огорчен, но постарался скрыть это от девушки.
В механической мастерской действительно было тесно. Половину помещения занимали старые, громоздкие станки, на второй половине за верстаками работали слесари, а рядом, в уголке около дверей, ремонтники собирали узлы машин.
Вокруг каркаса барки, загораживающей проход, двое сварщиков подгоняли листы нержавеющей стали. В самом конце мастерской, возле стола, Никитин и главный механик, нагнувшись, рассматривали чертеж.
— Вот и сам Полетов. Подойди-ка сюда, Сергей, — окликнул его Николай Николаевич. — Посмотри, с жесткой передачей ерунда получается. Тихон Матвеевич прав, под таким углом шестеренки и сутки не проработают — раскрошатся. Здесь узел придется рассчитать заново. Возьми и срочно займись этим! — Никитин свернул чертежный лист в трубочку и протянул Сергею.
— Николай Николаевич, сегодня я не могу остаться, — сказал Сергей, когда они вместе вышли во двор.
— Почему?
— Мать больна…
— Очень жаль. — Никитин остановился. — Главный механик и так бушует и придирается ко всему, а тут задержка действительно по нашей вине. Лишний повод для ненужных разговоров.
— Поеду домой и, если маме лучше, вернусь обратно. — Сергей замялся. — Да, я хотел вас вот еще о чем спросить: не возьмете ли к нам на работу Леню? Он чертит прилично, с расчетами тоже справится.
— О ком ты говоришь? Какого Леню?
— Косарева, сына Ларисы Михайловны.
— Он же в институте учится?
— Понимаете, какая история получилась… — Сергей вкратце передал суть дела и добавил: — Леня вынужден уйти из дома и будет жить у нас. Не может же парень оставаться в доме Василия Петровича! Я его вполне понимаю.
— Н-да!.. Скрывала, говоришь, Лариса от детей? — переспросил Никитин. — Впрочем, от нее всего можно ожидать. Она и дочь свою сделает несчастной, постарается выгодно замуж выдать! — Николай Николаевич сердито зашагал по направлению к лаборатории. — Дай мне чертеж, попробую заняться этой штукой сам. Правда, механик из меня плохой, ну, да что-нибудь придумаю.
— А как с Леней? — не отставал Сергей.
— Право, не знаю… Получается так, что мы в пику Толстякову оказываем парню содействие — помогаем уйти из дома. Директор вряд ли пойдет на это…
— Уж если на то пошло, то ведь родной отец Леонида, Иван Васильевич, до войны работал здесь, и сын человека, который лишился на войне рук и ног, вправе рассчитывать на помощь коллектива. Куда же ему идти в трудную минуту, как не к нам? Очень прошу вас, Николай Николаевич, помогите! — горячо просил Сергей.
— Ладно, пусть зайдет, подумаем, — согласился Никитин и, взяв чертежи, пошел к себе.
Дома Сергей накормил мать, дал ей лекарство и собрался идти обратно на комбинат. Аграфена Ивановна чувствовала себя значительно лучше.
Прощаясь, он спросил:
— Скажи, мама, ты ничего не будешь иметь против, если Леня будет жить у нас?
— Ушел, значит, от матери? Знала я, что когда-нибудь этим кончится! Поделом Ларисе — за легкой жизнью погналась… Пусть перебирается, у нас места хватит!
— Ты у меня добрая! — Сергей поцеловал мать. — Я постелю ему на диване…
— А с девушкой как? Она там осталась?
— Не знаю, мама, я об этом не спрашивал…
По дороге к станции метро Сергей вспомнил слова Никитина: «Она и дочь свою сделает несчастной», — и призадумался. Прав ли был он, когда, как оскорбленный ревнивец, оставил Милочку среди таких людей, как Лариса Михайловна, Никонов, Борис и его компания? И он впервые сочувствовал, что в разрыве с Милочкой есть доля и его вины.
Аграфена Ивановна таяла на глазах. Сергей совсем потерял голову; он делал все, чтобы мать поправилась, — старался получше кормить ее, ездил в диетический магазин за свежими яйцами, покупал апельсины, яблоки, но все это мало помогало. По совету заведующего фабричной амбулаторией, Сергей пригласил трех известных врачей на консилиум. Они долго выслушивали больную, простукивали, ощупывали, о чем-то таинственно шептались между собой, произнося вполголоса непонятные слова, но поставить правильный диагноз не смогли.
Посоветовавшись с коллегами, пожилой, благообразный доцент, сверкая золотой оправой очков, предложил положить больную в клинику для дополнительного исследования.
Аграфена Ивановна и слышать не хотела о больнице и осталась Дома.
Работницы комбината навещали больную, приносили гостинцы, убирали комнаты, готовили, даже стирали. Часто приезжала и Матрена Дементьевна. Аккуратная, в теплой шубке, в белых фетровых валенках, она приносила печенье, фрукты или банку домашнего варенья, подолгу сидела у изголовья подруги, рассказывая фабричные новости.
Вот и сегодня, накинув на плечи платок, она сидела в комнате Аграфены Ивановны и не спеша выкладывала ей все, чем жила фабрика в последнее время. Рядом, в столовой, Сергей и Леонид играли в шахматы. Двери были открыты, и до молодых людей изредка доносился разговор старых работниц.
— В приготовительном поставили новую шпульную машину, говорят, из Чехословакии привезли. Видать, хорошая машина, намотка что надо!.. Сейчас утка хватает вдоволь, простоев нет. Еще собирают большой шлихтовальный агрегат, Ивановского завода…
— Молодец Алексей Федорович, заботливый!
— И не говори! По целым дням пропадает на фабрике. Затеял новое дело — всю красилку отделывает заново. А личной-то жизни у него нет. Я ему говорю: «Женись, скоро совсем седой станешь». Куда там! Махнет рукой, засмеется и уйдет. — Матрена Дементьевна понизила голос: — На той фабрике была одна, не дождалась Алеши, в войну замуж вышла, с тех пор он на женщин и смотреть не хочет… А твой сынок, видать, башковитый парень, мой хвалит его!
— В отца пошел!
Леонид толкнул в бок задумавшегося над ходом Сергея: послушай, мол, что говорят про тебя! Тот отмахнулся — через три хода ему грозил мат.
— А жаль — не пришлось Трофиму Назарычу полюбоваться на сынка! Какой был человек! Помню, как-то заходит к нам — мы еще в казармах тогда жили, — спрашивает: «Дементьевна, может, тебе какая помощь требуется? Скажи, не стесняйся. Вырастить сироту одной нелегко…» Сунул мне в карман деньги и ушел…
В передней задребезжал звонок. Сергей открыл дверь и остолбенел. Перед ним стояла Милочка.
— Леонид у вас? — сухо спросила она.
— У нас. Заходи, раздевайся…
— Раздеваться не буду, я на минуту. — И она, в Запорошенном снегом пальто, быстро прошла в столовую.
Увидев брата за шахматной доской, негодующе всплеснула руками. — Мы с ног сбились, его разыскивая, а он тут в шахматы играет! — Она подошла к брату. — Ты почему ушел из дома?
— Значит, была причина, — негромко ответил Леонид.
— Ну ладно, хватит дурачиться! Сейчас же поедем домой! Мама места себе не находит!
— Домой я не поеду! — Леонид сказал это также негромко, твердо и спокойно, как о давно решенном.
Милочка внимательно, со скрытой тревогой, смотрела на него.
— Так! Понимаю: это он сбил тебя с толку! — Она бросила на Сергея негодующий взгляд. — Он уговорил оставить учебу… Тоже, друг называется! Я ведь все знаю. Была в институте, прочла твое заявление: «По семейным обстоятельствам вынужден поступить на работу…» Интересно, что это за семейные обстоятельства? Ты что, женишься, что ли?.
— Не болтай глупостей!
— Тогда объясни, в чем дело! Молчишь? Ну конечно, сказать-то тебе нечего! Просто глупый, жестокий каприз!
— Здесь не место говорить об этом, — ответил Леонид, стараясь не встретиться взглядом с сестрой.
— Директор ваш тоже хорош! — не слушая брата, продолжала Милочка. — Нарочно, чтобы насолить нам, зачислил мальчишку на работу! Подумаешь, какой благодетель нашелся! Вот Василий Петрович поговорит еще с ним!
В дверях появилась Матрена Дементьевна.
— А ты, девушка, директора в глаза видала, знаешь, что он за человек? — спросила она у Милочки.
— Не видела и видеть, не хочу!
— То-то, что ты никого и ничего знать не хочешь. Сперва оглядись по сторонам, тогда, может, кое-что и сообразишь!
Матрена Дементьевна хотела еще что-то сказать, но Милочка перебила ее:
— Собственно говоря, вы-то кто такая и почему вмешиваетесь в чужие дела?
— Я мать Власова.
Эти слова были произнесены с такой сдержанной гордостью и достоинством, что Милочке стало неловко, но отступать ей было некуда, и, покраснев, она пробормотала:
— Ну и что из этого?
— Молодая совсем, а сердце твое, видать, успело зачерстветь. Ничего, жизнь тебя научит! — Матрена Дементьевна повернулась и пошла к больной.
— Во всяком случае, не вам меня учить? — резко сказала Милочка.
— Молчи! — Леонид вскочил с места и подошел вплотную к сестре. — Ты ничего не знаешь, ну и молчи! — добавил он, стараясь сдержать волнение.
Растерянная, готовая расплакаться, Милочка, ничего не понимая, смотрела то на Сергея, то на брата.
— О чем ты говоришь? Чего я не знаю? Объясни же мне наконец!
— Ну, так слушай. Наш отец жив. Мама от него отказалась, потому что он вернулся с войны калекой. Она все время нас обманывала, — сказал Леонид, и Сергей видел, с каким трудом дались ему эти слова, в которых так просто и ясно было выражено все, что мучило в последнее время Леонида, что круто переменило его жизнь.
— Как?.. Что?.. Что ты говоришь?..
Кровь отхлынула от лица Милочки. Она так побледнела, что Сергей испугался. Широко открытыми глазами она глядела на Леонида.
— Все очень просто. Мама, видишь ли, заботилась о нашем благополучии! — Леонид попытался улыбнуться, но это не удалось ему. — Я уже два раза был у папы в Доме инвалидов. Хотел тебе рассказать, да не знал, как приступить… Он и сам просил меня об этом.
— Папа… папа жив… — Милочка опустилась на краешек дивана, закрыла лицо руками.
— Теперь и решай, хочешь ты жить у них или нет. Я лично сделал для себя необходимый вывод: домой я не вернусь, — сказал Леонид. — Вот и все. В воскресенье утром приезжай сюда, мы вместе поедем к отцу — он хочет тебя видеть.
— Да, конечно… — Милочка встала. — Я… я пойду, — сказала она и, ни на кого не глядя, не попрощавшись ни с кем, пошла к выходу. Слезы туманили ей глаза, она ощупью нашла ручку двери.
Сергей бросился за ней. Накинув на плечи пальто, он сказал:
— Я провожу тебя…
Она молча посмотрела на него, и в ее полных слез глазах он прочитал робкую мольбу о прощении, о помощи.
В одиннадцать часов комиссия во главе с заведующим красильно-отделочной фабрикой Забродиным принимала от строителей первый заново перестроенный цех.
Власов старался скрыть от окружающих охватившее его волнение. С утра он занимался обычными делами — обходил цехи, давал распоряжения, беседовал с работницами, — но мысли его были там, в красильном. Как пройдет приемка, какую дадут ей оценку?
Наконец часы пробили одиннадцать, двери нового, залитого светом цеха распахнулись, и комиссия приступила к работе. Неожиданно деловой прием превратился в праздник, — кроме членов комиссии и строителей, в цех пришло много рабочих из ночной и вечерней смен, инженеры, мастера и свободные работницы других цехов. Сукновалы, промывщики, красильщики придирчиво рассматривали каждую мелочь, громко высказывали свои суждения, шутили, смеялись.
— Ничего не скажешь, с любовью сделали люди! В гаком цехе работать можно, — говорил седой сукновал, проводя рукой по блестящей белой стене, облицованной глазурными плитками.
— А куда же делись водоотводные канавки? — спрашивала пожилая работница в платке.
— Спрятали под пол, — объяснил сияющий Никитин. — Видите, чугунные плиты съемные, в случае нужды их легко вытащить и очистить канавку. — Он при помощи железного крючка вытащил одну плитку.
— Хорошо! Сырости меньше будет, да и работать сподручнее, — согласилась работница.
— Эй, Колька, иди сюда! — крикнул молодой промывщик своему дружку таскальщику. — Здесь тебе и делать вроде нечего! Видать, твоя профессия упраздняется — за тебя будут работать транспортеры! Пока не поздно, подыщи себе другое дело. Что ж, придется взять тебя в ученики, авось выучишься, человеком станешь…
— Ничего, работенки хватит! Пока всю фабрику переделают, в Москве-реке много воды утечет. Везет вам, чертям квалифицированным, — гляди, какие условия создали, — а про тележку забыли! Ее, проклятую, пока сдвинешь с места, живот надорвешь. Теперь, по этим чугунным полам, она и вовсе не пойдет. — Таскальщик покатил пустую тележку, и раздался такой грохот, что все обернулись.
— Ну и музыка! Вроде нашего духового оркестра, — сказал промывщик.
Комиссия закончила осмотр и приступила к составлению приемочного акта.
— Все хорошо, — сказал Забродин, обращаясь к Никитину. — Никаких претензий. Жаль только, что строители сорвали график, запоздали со сдачей на целую неделю. Если остальные цехи тоже будут так же медленно переоборудоваться, то я за план не отвечаю!
У заведующего фабрикой были все основания для тревоги.
В кабинете Забродина висел на стене лист разграфленного ватмана, на котором цветными карандашами были намечены дни и даже часы начала и конца наиболее крупных и трудоемких работ. За выполнением графика следили с особым вниманием, и все же очень скоро стало ясно, что на ходу провести перестройку в таких больших масштабах весьма сложно. То и дело возникали трения между производственниками и строителями. Строители требовали широкого фронта работ. Капризничали монтажники; непривычные к жаре и сырости, они то и дело уходили в курилку «отдышаться», работали медленно. Отставание на одном участке цепочкой тянулось к последующим работам, срывался общий график, и над комбинатом повисла реальная угроза невыполнения плана…
Когда формальности с подписанием акта были закончены и Власов торжественно поблагодарил строителей и членов комиссии, поднялся секретарь цеховой партийной организации Соколов и попросил минуту внимания.
— Товарищи, вы сами видите, каким стал цех, — начал он. — Здесь действительно все сделано на совесть, чтобы нам, рабочим, легче стало работать. И мы обещаем работать лучше! Спасибо за все дирекции, инженеру Никитину и товарищам строителям. Одно плохо — перестройка идет медленно, графики срываются. Пока закончили только один зал, а их у нас семь. Если дело и дальше так пойдет, мы сорвем выполнение производственного плана. Говорят, не хватает строителей, — это правда. Как же быть, где выход? Я от имени партийной организации нашего цеха обращаюсь к вам с такой просьбой: давайте поможем строителям, возьмем на себя обязательство отработать на строительстве не менее четырех часов каждый. Нас больше тысячи — получается четыре тысячи часов. За такое время можно горы сдвинуть!
В ответ раздались дружные голоса:
— Правильно!
— Поможем!
— Можно и больше работать!
— В таком случае я голосую. Кто за…
Соколов не успел закончить фразу, как руки всех присутствующих дружно взметнулись вверх.
Вернувшись к себе в кабинет, Власов нашел на столе телефонограмму за подписью начальника главка.
«В целях обеспечения выполнения годового плана главком в целом обязываю вас выпустить дополнительно двести тысяч метров товара сверх плана. Товар отправить на базу собственным транспортом тридцать первого декабря не позже — пяти часов вечера», — писал Толстяков.
Власов возмутился: «Что он, с ума сошел?.. Тут не знаешь, как обеспечить выполнение месячного плана, а он требует перевыполнения на двенадцать процентов!..»
По телефону он попросил Шустрицкого захватить сведения об остатках суровья по переходам и зайти к нему.
— Как по-вашему, Наум Львович, какое количество товара можно выпустить дополнительно без риска оголить переходы? — спросил Власов, просматривая ведомости.
— С натяжкой — тысяч сорок, не больше, — ответил плановик, не задумываясь.
— А вот начальство требует двести тысяч!
— Знаю, мне звонили… Дело не новое, повторяется в конце каждого квартала и года! Лишь бы главку выполнить план, а до остального им дела нет…
— Будем ориентироваться на сорок тысяч — и ни метра больше! Предупредите, пожалуйста, Забродина и позвоните в плановый отдел главка — пусть на большее не рассчитывают.
— Хорошо, позвоню, но предупреждаю вас: от Василия Петровича так легко не отделаетесь! Когда дело касается его интересов, он бывает очень настойчив! — Шустрицкий забрал ведомости и вышел.
Не прошло и часа, как в машине начальника главка прикатил на комбинат Софронов. Поговорив предварительно с Барановым и походив немного по цехам, начальник технического отдела зашел к Власову.
— Признаться, Алексей Федорович, не понимаю причин такой недисциплинированности! Начальник главка дает вам прямую директиву, а вы, вместо того чтобы обеспечить ее выполнение, затеваете ненужную дискуссию, — сказал он, удобно располагаясь в кресле.
— О какой дискуссии вы говорите?
— Ну как о какой?! О двухстах тысячах метров. Из-за такой мелочи срывается план главка!
— Возможно, для масштабов главка это и мелочь, а для нас — пять дней работы. Неужели вы захотите обречь нас на простой в начале нового хозяйственного года?
— Ничего, наверстаете, месяц большой!
— Нет, товарищ Софронов, лихорадить комбинат, как лихорадили до сих пор, я не буду! И вообще никто не имеет права приказывать перевыполнять план за счет задела.
— Так и передать Василию Петровичу?
— Так и передать.
Софронов встал, но не спешил уйти из кабинета.
— Алексей Федорович, послушайтесь моего дружеского совета, — сказал он не без некоторого смущения. — Я отношусь к вам с большим уважением и хочу предостеречь от неизбежных неприятностей. Не портите отношений с начальником главка! Я понимаю, вам будет тяжело выполнить задание, но я знаю и другое: срыв плана Василий Петрович вам никогда не простит!
— За совет спасибо. По всей вероятности, вы правы, и мне грозят неприятности. Однако иного выхода у меня просто нет. И я не могу сказать, что выше всего ценю благосклонное отношение к себе начальства!
— Ну, как хотите! Будьте здоровы…
Софронов ушел. Власов встал и прошелся по кабинету.
«Интересно, почему это я не могу ужиться с людьми?» — думал он, глядя в окно на фабричный двор, на грузовую автомашину, на сторожа в тулупе. — Характер у меня, что ли, плохой или гибкости не хватает? На той фабрике, где я был главным инженером, не поладил с директором. Еще до этого, в другом месте, разругался с заведующим фабрикой и ушел с должности начальника ткацкого цеха. Здесь не могу найти общего языка с Барановым, Толстяковым… Ведь не может быть, чтобы все оказались плохими и только я хороший! Так не бывает. Может быть, я и сейчас допускаю очередную ошибку? Ведь и в интересах дела глупо портить отношения с начальником главка. Все в один голос утверждают, что Толстяков злопамятен, а я лезу на рожон. У него сотни возможностей расправиться со мной, если не прямо, то окольными путями — придраться к любой мелочи, к любому промаху. А что я могу ему противопоставить? Правду? Поймут ли мою правду? Какая разница, попадут ли эти двести тысяч метров на базу тридцать первого декабря или пятого января? План есть план, он дисциплинирует, но ведь план нужно выполнять нормальными путями. Иначе получается своеобразное очковтирательство. Главк заставит фабрики работать сверхурочно, гнать, выкачивать все остатки и отрапортует о выполнении годового плана. Поздравления, премии, все довольны. Никому даже в голову не придет поинтересоваться, какой ценой это достигнуто. Наступит январь — и начнутся простои, переплеты…»
Скрипнула дверь. Власов обернулся. В кабинет вошел главный инженер Баранов и молча опустился в кресло. Это удивило Власова. После технического совещания отношения между ними еще больше обострились. Став в позу обиженного, Баранов всячески избегал встреч с директором и не заходил к нему.
Осторожный и самолюбивый, Баранов ревниво оберегал свой авторитет опытного инженера и не допускал чьего бы то ни было вмешательства в технику. С приходом Власова все изменилось.
В тех случаях, когда к Баранову обращались заведующие фабриками и начальники цехов по серьезным производственным вопросам, он, как бы желая показать, что ничего сам решать не может, разводил руками или, кивая в сторону директорского кабинета, говорил: «Идите туда». Более близким он доверительно нашептывал: «Власов рано или поздно сломает голову, в этом можно не сомневаться. В главке и министерстве уже раскусили его. Но до тех пор нам еще достанется от него…»
Власов знал обо всем этом. Больше того — до него дошли слухи, что Баранов ходил к секретарю парткома Морозовой с жалобой: директор, мол, окружил себя легкомысленными людьми, не считается с мнением опытных инженерно-технических работников, делает глупости и подрывает его, Баранова, авторитет. Да, Власов все это знал, но при сложившихся обстоятельствах ничего предпринять не мог. Ему было известно отношение Толстякова к главному инженеру.
— Только что звонили из главка, — заговорил Баранов. — Они получили согласие ЦК профсоюза шерстяников на то, чтобы фабрики проработали сверхурочно один выходной день.
— Кому нужно, пусть работают, а мы и так выполним свой план! — Власов догадывался, куда клонит главный инженер, но сделал вид, что ничего не понимает.
— А задание? Неудобно ведь подводить главк…
— По-моему, еще хуже подводить самих себя! Вы знаете, с каким трудом удалось наладить ритмичную работу комбината, зачем же снова дезорганизовывать производство?
— Я дал согласие. — Баранов отвел глаза, чтобы не встретиться с взглядом Власова.
— Ну, знаете! — Власов остановился против главного инженера. Глаза его сверкнули, возле рта обозначились жесткие складки. — Вы можете самостоятельно решать такие вопросы, когда меня снимут с работы, а пока благоволите считаться с моим мнением. Учтите: единоначалие никем еще не отменено!
— Вы тоже учтите, что из-за личной неприязни к Василию Петровичу нельзя срывать выполнение годового плана целого главка. Этого вам никто не позволит!
Ошеломленный Власов отступил на шаг.
— До сих пор я считал вас плохим инженером, а вы, оказывается, еще и скверный человек. В интересах дела нам лучше расстаться, — сказал он.
— Я здесь работаю пятнадцать лет, и никто не позволял себе так разговаривать со мной. Я вам не нравлюсь — пожалуйста, вы и уходите!
Баранов встал и вышел из кабинета.
— Так и есть, каша заваривается! — вслух сказал Власов.
Ой придвинул к себе папку и попытался заняться почтой, но сосредоточиться не мог. Прочитав два-три циркуляра, он закрыл папку, встал и пошел в цехи. В шуме и грохоте станков Власов обретал душевный покой и забывал все свои горести.
На лестнице его остановил мастер Степанов.
— А я шел к вам, — сказал он, смущенно покашливая.
— Что-нибудь срочное?
— Как вам сказать… Можно, конечно, и отложить…
— Пойдемте в цех, по дороге расскажете, — предложил Власов.
— Выходит, Алексей Федорович, опять за старое принимаемся?
— Не понимаю!
— Как же! Только что был у нас главный инженер, Александр Васильевич, и приказал сократить время на футеровке и промывке, а мне дал задание красить в смену по четыреста кусков товара вместо трехсот по плану…
— И что же?
Власов кусал губы. Плохо, когда в коллективе догадываются о разладе между руководителями. Начнутся нашептывания, обязательно найдутся склочники, желающие воспользоваться разладом…
— От такой гонки ничего путного не жди, опять начнем выпускать одну черноту! — проворчал Степанов.
— Ладно, Осип Ильич, я займусь этим, выясню, почему главный инженер так распорядился. Вы не волнуйтесь, за невыполнение задания голову не снимут!
— Так-то оно так, а все же нехорошо получается!
Старый мастер покачал головой и направился к себе в красилку, а взбешенный Власов поспешил в диспетчерскую.
Разыскав по телефону Баранова, он потребовал объяснений.
Главный инженер сразу перешел в наступление, начал кричать, что за производство отвечает он, Баранов, и знает, что делает.
— Технологию нарушать никому не позволено, тем более главному инженеру. Прошу, отмените ваше распоряжение, — предложил Власов, стараясь говорить как можно сдержаннее.
— Я не сделаю этого! — был ответ.
— В таком случае я вынужден сделать это за вас! Гнать брак, а потом весь товар перекрашивать в черный цвет — преступление!.. Имейте в виду: если будете упрямиться, прикажу охране не пускать вас на комбинат! Поняли?
Власов положил трубку на рычаг и вытер вспотевший лоб. «Кажется, перехватил, — подумал он. — Легко сказать: «прикажу не пускать»! Главный инженер назначается министерством, и я им не распоряжаюсь. Получится неслыханный скандал и, конечно, удобный повод для обвинения меня в самоуправстве. Однако потворствовать Баранову я тоже не могу…»
Он поднял трубку, позвал к диспетчерскому аппарату Забродина и отменил распоряжение главного инженера.
Пройдясь по цехам, Власов направился в конструкторское бюро отвести душу. Там работа шла полным ходом. Сергей усердно чертил, а Николай Николаевич, как всегда без пиджака, с закатанными до локтя рукавами рубашки, опершись коленом на стул и тихонько насвистывая, рассматривал какую-то схему.
Услышав шаги, Никитин обернулся.
— Вы очень кстати пришли, Алексей Федорович, — сказал он. — У мальчишки хорошая голова, он прирожденный конструктор!
— О ком вы? — поинтересовался Власов.
— О Леониде Косареве. Надумал парень создать легкую тележку, на резиновом ходу, пригодную для работы в наших новых условиях. И создал! Не поленился, пять вариантов представил — один лучше другого. Посмотрите.
— Какие шины он предлагает — надувные или сплошные?
— Конечно, сплошные! Таким износа не будет, да и возни с ними меньше. Обратите внимание, как удачно подобрал он размеры и скомпоновал откидные стенки. Словом, это то, что нам нужно.
Власов стоя рассматривал схему.
— Мне тоже кажется, что он удачно решил задачу. Пусть представит рабочие чертежи, и мы разместим заказ. Может, изготовить у нас, в механической мастерской?
— Нет, только не у нас! С нашим механиком трудно стало разговаривать. Не пойму — куда девалась его обычная молчаливость? Шумит, ругается…
— Его особенно винить нельзя, мы на него, беднягу, навалили столько работы, что поневоле зашумишь! — Власов положил схему на чертежную доску.
— Алексей Федорович, отдел кадров так и не подобрал нам конструктора. Не приспособить ли нам на эту работу Косарева? Он не текстильщик и, как вы говорили, от печки танцевать не будет. Что у него диплома нет, это не беда! На очереди как раз зал браковки — там нужно проектировать новые перекатки, хорошо продуманную систему транспортировки, люки…
— Справится?
— Парень трудолюбивый, со смекалкой, научится!
— Что ж, я не возражаю. Зачислим его временно исполняющим обязанности конструктора, а там видно будет.
Власов подошел к Сергею и положил ему руку на плечо.
— Как мать? — спросил, он.
— Все еще больна. Врачи никак не могут разобраться, что с ней.
— Передай ей привет. Если что нужно, скажи, не стесняйся. Смотри, Сергей, экзамены не провали!
Сергей развел руками.
— Для подготовки мало времени остается! Хочу просить вас дать мне отпуск за свой счет, дней на десять — двенадцать, не больше.
— Хорошо, напиши заявление, я тебе отпуск разрешу, если, конечно, Николай Николаевич не будет возражать.
— Жаль, но что поделать, экзамены-то ведь сдавать надо! — Никитин улыбнулся. — Когда-то сами сдавали, помним, что это такое.
Власов посмотрел на часы и заторопился — пора обедать.
— Что-то наш директор сегодня невеселый, — сказал Сергей, когда Власов ушел.
— Будешь невеселым, имея дело с таким типом, как Баранов! Власов только что отменил его распоряжение.
— О перевыполнении плана?
— Ну да! Баранову очень хочется услужить начальству. Вот они и не сходятся характерами.
— Я очень рад за Леню. Он теперь воспрянет духом, а то ходил как в воду опущенный… Спасибо вам!
— Погоди очень-то радоваться! Попомни мои слова — Власову еще достанется от Толстякова за твоего дружка, — сказал Никитин.
Лежа в постели, Власов читал книгу. Было около двенадцати ночи, когда позвонил телефон. Дежурный по комбинату сообщил, что «согласно полученной телефонограмме директор вызывается к начальнику главка завтра, восемнадцатого декабря, в десять часов утра».
«Похоже, Баранов успел нажаловаться», — мелькнуло в голове. Власов снова лег и, чтобы не думать о завтрашней встрече с Толстяковым, от которой ничего хорошего не ждал, снова принялся за чтение…
В начале первого вернулась с вечерней смены Матрена Дементьевна. Власов поспешно потушил свет и притворился спящим. Ему не хотелось разговаривать с матерью и огорчать ее своими неприятностями. Поужинав на кухне, Матрена Дементьевна на цыпочках прошла к себе и легла. В доме стало тихо.
Власову не спалось, он ворочался с боку на бок.
Матрена Дементьевна прислушалась, потом встала и, надев халат, вошла к сыну.
— Что не спишь-то? Нездоров? — Шершавой ладонью она дотронулась до его лба.
— Да нет, просто не спится! — Он пододвинулся к стене. — Садись.
— Чего же ты все ворочаешься?
— Так, разные неполадки…
— Изводишь ты себя, сынок, вот что я тебе скажу! О себе не думаешь. — Она подобрала под себя ноги, удобно устроилась на его постели, как делала, когда он был маленьким. — Вокруг столько, девушек хороших — неужто никто не нравится?
— Опять сорок пять, за рыбу деньги! Да пойми ты — не до девушек мне сейчас.
— Не говори! Когда человек наладит свою жизнь, у него и работа спорится!
— По-твоему, если я женюсь, то Баранов сразу станет хорошим человеком?
— Не Баранов станет хорошим, а ты к нему по-другому относиться будешь — терпения у тебя прибавится. Нельзя, милый, всех людей делить на хороших да на плохих, как будто люди такими рождаются. Нужно иметь большое сердце и в человеке искать хорошее — глядишь, он и сам переменится к лучшему.
— Эх, мама, ты сама хорошая, вот и не замечаешь, сколько вокруг нас мелких людишек, подленьких душ…
— Почему не замечаю? Не слепая! Есть, конечно, и такие. Что же с ними делать? Изничтожать? Так, по-твоему?
«Действительно, что с такими делать? Снять с работы, выгнать? Этим ведь ничего не добьешься — они будут работать в другом месте», — думал Власов.
— Я этого не говорю, — сказал он.
— Вот видишь, значит, нельзя! Почему же все вы норовите управлять окриком, чуть что — кулаками размахиваете? Нет, сынок, только на окрике далеко не уедешь!
— Послушать тебя — так нам следует записаться в непротивленцы. Были такие, даже свою философию создали, но путного ничего не добились. Политика непротивления злу как раз на руку Барановым.
— Что ты все тычешь Барановым? — рассердилась Матрена Дементьевна. — Не о нем речь, я вообще говорю. Получше оглядись по сторонам, тогда поймешь. — Она зевнула. — Поздно уже, а среди ночи разговоры разговаривать не дело. Спи себе спокойно, утро вечера мудренее! — Она поправила подушку, одеяло и вернулась к себе.
И оттого, что она пробыла у него несколько минут, оттого, что он ощутил ее ласку, на душе у Власова стало спокойнее…
В семь часов он был на ногах. Утренняя гимнастика и прохладный душ успокоили разгулявшиеся — нервы.
Разыгралась метель. Налетали порывы ледяного ветра. Дрожали провода, фонари, раскачиваясь на высоких столбах, рисовали на земле светлые круги. Снежная пыль клубилась вдоль улиц, ослепляя редких прохожих.
«Начнутся заносы, и мы останемся без пряжи и топлива», — подумал Власов. Он ненадолго забежал на комбинат, просмотрел сводку работы ночных смен, выслушал доклад диспетчера, вызвал к себе снабженцев и начальника транспортного отдела, приказал им связаться по телефону с фабриками и поставщиками, разузнать о состоянии дорог и переключить весь автотранспорт на вывозку топлива и пряжи.
До встречи с начальником главка времени оставалось еще много — час с лишним. Власов решил пройтись пешком и по дороге собраться с мыслями. Он велел шоферу приехать за ним в министерство к одиннадцати часам и вышел на улицу.
Недалеко от трамвайной остановки кто-то окликнул его.
— А… Анна Дмитриевна! Вы так закутались, что и не узнать! — Власов подошел к Забелиной.
— Нарядилась, как матрешка! Холодно. — Она поежилась. — Почему прошли остановку? Разве вы не на трамвай? Или замечтались?
— Ни то, ни другое, — просто решил пройтись пешком.
— В такую погоду?
— Ничего страшного, я ведь солдат! А вы куда собрались в такую рань?
— В институт. Кстати, Алексей Федорович, я говорила с руководителем сектора автоматизации Надеждиным, свела с ним Николая Николаевича. Надеждин заинтересовался его терморегулятором, хотел зайти к вам. Нужно написать бумагу, и они включат регулятор в тематический план.
— Большое спасибо, но…
— Но?
— Боюсь, дело затянется. В институтах темы разрабатываются годами.
Скользя по обледенелым рельсам, трамвай прокатил метров на пять дальше остановки. Вагоны были переполнены. Анна Дмитриевна, наблюдая за толкающимися людьми, махнула рукой и повернулась к Власову.
— Все равно не сядешь! Я, пожалуй, пройду с вами через мост, а там поеду на троллейбусе.
На мосту ветер дул сильнее. Щеки Анны Дмитриевны еще больше раскраснелись, пряди золотистых заиндевелых волос падали из-под платка на высокий лоб.
Власов украдкой наблюдал за нею. Ему вдруг захотелось сказать ей, этой почти незнакомой женщине, что-то хорошее, теплое, но он смутился, покраснел и снова заговорил о делах:
— Скажите, Анна Дмитриевна, не найдется ли в вашем институте готовой схемы, пригодной для нашей красилки?
Он отважился взять ее под руку.
— Я интересовалась этим. Есть единственный готовый проект для мыловаренного завода, но вряд ли он подойдет вам.
— Нужно взглянуть, может быть, используем принцип. А как ваша работа?
— Ничего, кажется, все идет нормально. Испытание с антимолевым раствором дало положительные результаты. Наши собираются рекомендовать его промышленности. Что касается остальных моих тем, то над ними еще придется поработать…
— Во всем можете рассчитывать на нашу и, конечно, на мою помощь, — сказал он и снова покраснел.
— Я в этом уверена. — Анна Дмитриевна улыбнулась. — Вы человек смелый и всегда протянете руку помощи другому. Признаться, я немножко завидую вам.
— Нашли кому завидовать! — вырвалось у Власова. «Милая ты моя, если бы ты знала только, как мало поводов, чтобы мне завидовать», — подумал он.
Как бы угадывая его мысли, Забелина сказала:
— Вероятно, вам часто приходится несладко. В этом нет ничего удивительного, всякие поиски даются нелегко!
— К сожалению, да…
— Вот и мой троллейбус. Всего доброго! — Она крепко, по-мужски, пожала ему руку и вскочила в подошедшую машину.
Власов еще некоторое время постоял у остановки, глядя вслед удаляющемуся голубому троллейбусу.
Домашние неурядицы все больше и больше отравляли жизнь Василию Петровичу.
Жена, и без того капризная, взбалмошная, в последнее время стала просто невыносимой. Причиной тому послужил уход Леонида из дома. В первые несколько дней после его исчезновения Лариса Михайловна притихла и, ссылаясь на мигрень, заперлась у себя, почти не показывалась. Но как только Юлий Борисович Никонов, который по ее просьбе наводил справки, сообщил ей, что Леонид живет у Полетовых и работает чертежником на комбинате, Лариса Михайловна словно преобразилась, пуще прежнего кричала на всех, устраивала истерики и дошла до того, что однажды в присутствии домработницы Любаши обвинила Василия Петровича во всех своих Несчастьях.
— Это ты своими посулами вскружил мне голову и заставил выйти за тебя замуж! — истерически кричала она. — Не будь тебя, я жила бы спокойно с детьми и горя не знала бы!..
Не успел Василий Петрович прийти в себя от всех этих неприятностей, как разразился новый скандал. Милочка почему-то перестала есть дома, отказывалась брать деньги и почти не разговаривала с матерью. И опять истерика, брань, крики, шум…
Василий Петрович избегал бывать дома. Он приезжал поздно ночью, уезжал на работу рано утром, когда все еще спали. Однако избежать очередного столкновения с женой ему все же не удалось. Она, как нарочно, встала однажды рано и за завтраком напала на мужа.
— Начальником называешься, а какого-то Власова не можешь призвать к порядку, — начала Лариса Михайловна. — Негодяй он, уговорил мальчишку бросить учебу и устроил у себя на работу!
— Зря ты так говоришь… Подумай! Ну какой смысл Власову уговаривать Леонида бросать учебу? — как можно мягче возразил он.
— Чтобы сделать неприятное нам! Подкопаться под тебя, иметь повод посплетничать по твоему адресу… да мало ли зачем… Люди, мол, не знают, какое чудовище Толстяков: с ним даже дети жены не ужились!.. Если ты не тряпка, то обязан призвать к порядку этого Власова.
— Я не раз просил тебя не вмешиваться в мои служебные дела…
Не успел Василий Петрович сказать это, как Лариса Михайловна заплакала.
— Конечно, они тебе не родные… разве ты заступишься за моих детей! — рыдала она.
Василий Петрович не допускал и мысли, что Власов оказал какое бы то ни было влияние на Леонида. По его мнению, директор просто допустил некоторую бестактность. Прежде чем принимать на работу мальчишку, видимо стремящегося к самостоятельности, Власов должен был посоветоваться с ним…
Спору нет, Власов ведет себя безобразно, дошел до такой наглости, что отказался выполнить распоряжение, подписанное им, Василием Петровичем! Он, видите ли, не может оголять переходы, а сорвать выполнение плана главка в целом может. Этакий удельный князь нашелся, грозится не пускать на комбинат главного инженера! Эти художества ему даром не пройдут, но пристегнуть сюда еще историю с мальчишкой было бы глупо. Чтобы призвать Власова к порядку, у него имеются более действенные средства. Вчера, на приеме у заместителя министра Вениамина Александровича, он, кажется, подложил Власову хорошую мину.
Вениамин Александрович поинтересовался ходом выполнения плана. Василий Петрович заверил его, что план будет выполнен, и добавил:
— Хотелось натянуть процентика три перевыполнения…
— Обязательно нужно натянуть! — согласился заместитель министра. — Главхлопром даст от силы сто процентов, шелковики обещают сто два. Если вы дадите сто три, то выйдете на первое место по министерству и вашему главку будет обеспечено переходящее знамя и соответствующие денежные вознаграждения. Советую поднажать!
— Я понимаю, но не все зависит от меня. Например, директор Московского комбината Власов упирается, — осторожно вставил Василий Петрович. — Не хочет дать сверх месячного плана двести тысяч метров, а возможности у него есть…
— Удивляюсь, товарищ Толстяков: вы же не новичок, неужели не можете справиться с одним директором? — досадливо поморщившись, сказал Вениамин Александрович.
И тут Василий Петрович подложил свою мину.
— Признаться, я устал возиться с ним, — сказал он. — Зная, что его назначили директором вопреки моему мнению, Власов возомнил о себе невесть что, ни с кем не хочет считаться. Он заявил нашему представителю Софронову, что главное управление ему не указ и никто не может заставить его перевыполнить план. А когда главный инженер комбината Александр Васильевич Баранов, опытный работник и весьма уважаемый человек, попытался вразумить его, то Власов пригрозил не пускать Баранова на комбинат!
— Ну, уж это похоже на самоуправство! Если у вас силенки не хватает, придется мне заняться вашим Власовым!
Заручившись таким образом поддержкой Вениамина Александровича и подготовив почву для серьезного разговора с Власовым, Василий Петрович и вызвал его к себе.
Придя на работу, Василий Петрович первым делом потребовал личное дело директора Московского комбината. Ему хотелось своими глазами взглянуть на анкетные данные Власова.
«Год рождения — 1915. Месторождения — Москва. Социальное положение — из рабочих, отец — кочегар, погиб во время первой империалистической войны на фронте. Мать — ткачиха, умерла после родов в том же 1915 году…» Читая ответы Власова, написанные размашистым, волевым почерком, Василий Петрович не без зависти подумал: «Типичный путь многих наших молодых людей. Хорошая биография, ничего не скажешь… «По профессии инженер, ткач, член партии с 1939 года. Окончил ФЗУ, вечернюю школу, вечернее отделение Московского текстильного института. Работал помощником мастера, сменным мастером, начальником цеха, главным инженером и, наконец, назначен директором комбината. С 1941 по 1945 год был на фронте. Майор запаса. Изобретения имеет. Правительственные награды тоже…» Нет, тут ни к чему не подкопаешься!»
— Да проснешься ли ты наконец? — Сергею надоело трясти Леонида, и он сдернул с него одеяло.
Тот нехотя поднялся, спустил ноги на пол и, дрожа всем телом, сладко зевнул.
— Ну и холодище!
— Пошевеливайся, поздно уже, — не отставал Сережа. — Условились ведь вчера — в шесть быть на комбинате!
Леонид молча натянул спортивные брюки, снял с гвоздя полотенце и пошел в кухню умываться.
Накануне, поздно вечером, слесари доставили в цех новую барку и при помощи красильщиков установили ее.
Мастер Степанов послал за Сергеем в «чертежную». Тот пулей влетел в красилку и, словно не веря глазам, застыл около барки. Отдышавшись, он открыл рот, хотел что-то сказать, но не нашел слов и только махнул рукой. Он бросился к мастеру и, крепко обняв его, закружился вместе с ним по красилке.
— Перестань, слышишь, Серега, перестань, говорю тебе! — отбивался Степанов. — Вот сумасшедший, не понимает, что мне за пятьдесят перевалило, — сказал он, тяжело дыша, когда Сергей наконец отпустил его.
— Если хорошенько подсчитать, все шестьдесят наберется! — пошутил молодой слесарь, и красильщики расхохотались.
Чтобы поскорее испытать барку, Сергей готов был остаться в цехе хоть на всю ночь. Он стал было натягивать спецодежду, но мастер остановил его.
— Чудак ты, ей-богу! Скажи на милость, что тебе здесь делать на ночь глядя? Разве не видишь, с твоей баркой еще уйма возни? Нужно подвести воду, подключить пар, протянуть провода к мотору. Мало ли еще какие неполадки найдутся… Я попрошу дежурного слесаря и мастера сделать все это и сам послежу, а ты отправляйся-ка домой, хорошенько выспись. Утром придешь пораньше и заправишь…
За завтраком, видя, что Леонид без всякого аппетита ест холодную картошку, Сергей сказал:
— Не горюй, Леня, первого большая получка, матери тоже заплатят по бюллетеню. Может, еще прогрессивка будет. Разбогатеем — закатим пир на весь мир!
— Я тоже получу зарплату, — сказал Леонид. Его все время мучило, что он живет на иждивении друга.
— Конечно, получишь! Ты, брат, скоро меня обгонишь. Шутка ли — исполняющий обязанности конструктора на таком комбинате! Николай Николаевич утверждает, что со временем ты станешь выдающимся конструктором. А пока, в ожидании лучших дней, ешь картошку и запивай чаем.
Непредвиденные расходы, связанные с болезнью Аграфены Ивановны, сильно расшатали и без того скромный бюджет Полетовых. Сергею приходилось экономить во всем, чтобы обеспечить мать всем необходимым. Они с Леонидом долгое время питались картошкой и квашеной капустой, изредка покупали селедку, даже в столовую ходить перестали, завтрак брали с собой из дому. Хорошо, что осенью мать купила три мешка картошки, насолила огурцов и наквасила целую кадку капусты, — иначе пришлось бы вовсе туго…
Перед уходом из дому Сергей отнес матери завтрак — два яйца всмятку, кусочек сливочного масла, сладкий чай и несколько ломтиков белого хлеба.
— Покушай, мама. В обед придет тетя Зина и согреет тебе бульон. Смотри, сама не вставай.
— Хорошо, милый, не встану. — Осунувшееся, побледневшее лицо Аграфены Ивановны озарилось доброй, ласковой улыбкой. — Почему сегодня так рано собрались?
— Новую барку будем испытывать… Ну, мама, прощай, мы пошли!
Заснеженные улицы Сокольников в этот ранний час были совсем пустынны, редко-редко попадались одиночные пешеходы, направлявшиеся к станции метро, к первому поезду.
— Градусов двадцать, не меньше! — Леонид ловко прокатился по ледяной дорожке. — Давно не был на катке. Пойдем вечером?
— Дай сперва закончить испытание. Как думаешь, барка хорошо будет работать?
— Почему бы нет? Ты ведь в своих расчетах не сомневаешься?
— Расчеты вроде правильные… А там черт его знает, бывает, даже большие специалисты ошибаются… Не думай, я меньше всего волнуюсь за себя. Слов нет, ужасно хочется, чтобы барка пошла. Хуже всего, если подведу Николая Николаевича и Власова. Представляешь, как будет злорадствовать Баранов? Да и от ребят проходу не будет, на смех поднимут…
— Понимаю: изобретатель отличался необыкновенной скромностью и великодушием!
— Брось, Леня, не до шуток!
— А если говорить всерьез, то вчера в цехе я видел, как ты не волнуешься. Пять раз в лице менялся, То побелеешь, как полотно, то покраснеешь, как рак, даже губы дрожали. Изобретатель — этим все сказано! Раньше я знал о них только по книгам, читал о творческих муках и прочем, но что это такое, ясно не представлял себе. А теперь — не успел начертить на бумаге схему обыкновенной четырехколесной тележки, как покой потерял, все думал: примут или нет?.. А ты говоришь: «Меньше всего волнуюсь за себя».
По дороге они пытались говорить о посторонних вещах, но незаметно для себя опять и опять возвращались к барке. Сергей подсчитывал вслух, какова будет экономия, на сколько поднимется производительность. Леонид брался составить точный план испытаний по этапам.
К их великому удивлению, в красилке они застали мастера-Степанова. Старик, засучив рукава, колдовал около барки.
— Здравствуйте, орлята! — приветливо встретил друзей Осип Ильич. — Так и знал, что не проспите. Ну, Серега, готовь магарыч, твоя барка закипает на двадцать минут раньше!
— Правда?
— Раз я говорю, значит, правда! Дважды проверял по секундомеру. Течи тоже нет. Механики на совесть сварили швы.
— Осип Ильич, а краска хорошо смывается, не пачкает?
— Про это не скажу. Сам проверь — заправь десять кусков сорок восьмого артикула и покрась в синий цвет, потом переходи на светло-серый.
Сергей испугался: шутка ли — загубить десять кусков дорогого бостона!
— А вдруг запачкает, получится брак!
— Ничего, в новом деле без риска не обойдешься! — Мастер похлопал его по спине. — Режим сократи на двадцать минут — не бойся. Когда будешь выбирать товар, позовешь.
Барка заправлена. Мотор пущен. Длинные куски бостона, метров по тридцать шесть каждый, медленно вращаются вокруг ребристого барабана в нейтральной среде. Когда температура воды поднимется до семидесяти градусов, можно открыть вентиль, и краситель потечет в барку через трубку со специальным фильтром — тоже изобретение Сергея. Такой способ подачи красителя, вместо ручного, обеспечивает его равномерное растворение, благодаря чему все куски будут иметь одинаковые оттенки. Однако это пока теоретическое предположение. Что покажет практика, будет известно после сушки материи…
Сергей, весь мокрый, взъерошенный, крепко сжав губы, следит за баркой, трогает руками стенки, хотя термометры точно показывают температуру. До боли в глазах, до головокружения смотрит он сквозь небьющееся стекло на вращающиеся куски и записывает в тетрадь наблюдения, как посоветовал Николай Николаевич.
Ночная смена давно окончила работу, пришла утренняя. Сергей не замечает этого — он поглощен своим делом. Время от времени подбегают к нему рабочие, у всех один и тот же вопрос:
— Ну как?
— Пока все в порядке! — Сергей старается казаться спокойным, но выдает голос — он звучит хрипло.
Казалось, больше всех волновался красильщик Нуралиев. Каждые полчаса он подбегал к Сергею, клал большую руку на его плечо и говорил:
— Шибко мучиться не — надо, бригадир, все хорошо будет. Помогать нужно — кричи!
Осип Ильич оказался прав: барка «дошла», как принято говорить у красильщиков, на двадцать минут раньше положенного срока. Соседи с готовностью помогают выбирать товар — один подкатывает тележку, другой бережно вынимает куски и аккуратно складывает их, третий делает на каждом куске особую пометку. Нагруженную тележку увозят к центрифугам. Сергей слышит через тонкую перегородку, как красильщики переговариваются с отжимщиками:
— Смотрите, ребята, будьте повнимательнее — куски из полетовской барки, только что выбрали!
— Нечего учить, не глупые, сами понимаем, что к чему, — отвечает отжимщик.
Сергей улыбается, ему приятна забота товарищей. Приятно и то, что барку называют «полетовская»…
Начинается самое страшное — переход на светло-серый цвет после пачкающего синего.
Струя воды быстро смывает с гладкой поверхности нержавеющей стали оставшиеся капельки краски, внутренность барки кажется совершенно чистой, и все же Сергей колеблется, медлит.
— Да ты не раздумывай, заправляй! — сердится Степанов. Старик и сам волнуется…
То и дело забегает в красилку Леонид. Он ни о чем не спрашивает. Постоит немного около барки и уйдет…
Хорошо иметь искреннего друга!
Секретарша доложила о приходе Власова. Василий Петрович, вопреки своим правилам, немедленно принял его.
— Так что ж, будем мы с вами делом заниматься или конфликтовать? — сухо сказал он вместо приветствия.
Власов чуть приметно пожал плечами.
— Не совсем понимаю: о чем вы?
— Как вам хорошо известно, в нашем государстве управление промышленностью централизовано. Отсюда вытекает необходимость строгой дисциплины. Когда кто-нибудь пытается нарушать дисциплину, в особенности если это делается — в завуалированной форме, возникает конфликт, как, например, у нас с вами…
— Василий Петрович, не лучше ли оставить в стороне теоретические рассуждения и перейти к нашим практическим делам? И вы увидите, что я не так уж неправ…
— Хорошо, перейдем к практическим делам! Прежде всего, прошу доложить: на каком основании и по какому праву вы решили не допускать на комбинат главного инженера?
— Я хотел только предупредить…
— Все равно! Кто вы, по-вашему, удельный князь или директор советского предприятия?
Власов еще по дороге в министерство дал себе слово быть спокойным, не говорить Толстякову резкостей. Но как удержишься, когда человек, пользуясь своей властью, издевается над тобой? И все-таки Власов сдержанно ответил:
— Баранов отдал незаконное распоряжение, грубо нарушающее технологию, и не захотел отменить его. Признаюсь, я немного погорячился…
— Следуя вашей логике, и я должен отстранить вас от работы, если вы не отмените свое распоряжение?
— Какое?
— Задержать товар в переходах и обеспечить себе легкую жизнь на будущий год! Понимаю: для ваших сомнительных экспериментов нужны резервы. Но имейте в виду — сорвать выполнение плана главка мы вам не позволим.
— Наши остатки в переходах соответствуют утвержденным вами же нормативам. Это легко проверить.
— Нормативы нормативами, план планом. В живом деле ничего нельзя фетишизировать. Ведь найдется у вас двести тысяч метров суровья, не так ли?
— Найдется.
— Вот и выпустите их!
— Выкачать все до последнего метра и обречь комбинат на простой я не могу.
— Так-таки и не можете? — криво усмехаясь, переспросил Толстяков.
— Нет!
— В таком случае я, в свою очередь, не могу работать с таким недисциплинированным директором, как вы. Сегодня же доложу обо всем заместителю министра. Сообщу о вашем поведении партийной организации комбината и секретарю райкома. Пусть они знают, какого самонадеянного и «независимого» работника мы заполучили!
— Дело вовсе не в моей самонадеянности. Мы с вами расходимся по весьма принципиальному вопросу — о методах руководства промышленностью. Нельзя же, в самом деле, руководить только приказами — нажимать, давить, выкачивать! Сейчас требуется совсем иное: высокая техническая культура, совершенная технология в организации производства на новых научных началах. Иначе мы будем топтаться на месте…
— Итак, борьба между новатором и консерватором? Старо!.. На таком коне далеко не ускачешь. Вы бы, товарищ Власов, придумали что-нибудь более оригинальное. Об этом уж и в романах перестали писать!
— На особую оригинальность не претендую, говорю то, что думаю. — Власов старался не смотреть на начальника, внутри у него все кипело.
— Ну что ж, на этом нашу беседу закончим! — Толстяков поднялся.
— Разрешите идти?
— Еще одно замечание. Ваше поведение по отношению к моему пасынку считаю более чем нетактичным. Вместо того чтобы отговорить юношу, удержать его от необдуманных поступков, вы помогли ему. Недостойно, знаете, прибегать к таким методам, чтобы сделать мне неприятность!
— А вот в этом я не собираюсь отчитываться перед вами! Было бы гораздо лучше, если бы вы поинтересовались, какие причины побудили его покинуть ваш дом, чем делать мне такого рода замечания!
Взбешенный Власов поклонился и вышел.
Сергей совсем утратил чувство времени. Одну за другой заправлял он все новые и новые партии. Переходил от одного цвета к другому — от синего к светло-серому, коричневому, терракотовому и опять к синему. Увеличивал количество кусков — двенадцать, четырнадцать и, наконец, все шестнадцать. Барка работала бесперебойно, если не считать — небольшого перегрева мотора, о чем он сделал соответствующую запись в тетрадке.
Первую партию светло-серого цвета успели высушить, на кусках — никаких пятен. Основная задача разрешена: нержавеющая сталь легко промывается, и в барках такого типа можно красить товар в любой цвет. Сергей облегченно вздохнул и, вытерев пот с лица, впервые за целый день присел.
После обеда прибежала в красилку лаборантка Галя и с сияющим лицом сообщила: проверили три партии, результаты отличные.
— Николай Николаевич очень волновался, — говорила она, — пока делали анализы, все ходил по лаборатории, курил одну папиросу за другой… Потом пришел директор и долго рассматривал анализы. По всему было видно, что он остался доволен результатами. А ученая женщина — ну, ты знаешь ее, красивенькая такая, хорошо одевается…
— Анна Дмитриевна Забелина?
— Вот-вот! Она тоже прибежала и говорит: «Я с самого начала не сомневалась в успехе Полетова». А директор ей: «Еще бы! Парень всю душу в это дело вложил, сегодня не отходит от барки, говорят, и обедать не пошел…» Словом, поздравляю тебя! — Галя протянула ему маленький сверток.
— Что это?
— Хлеб с сыром. Поешь! Хочешь, чаю принесу?
— Обойдусь без чая, спасибо! А проголодался я здорово! Ну, Галочка, плитка шоколада за мной!
— Я просто так… — Девушка покраснела и убежала.
Новая партия цвета беж «дошла». Выбирая куски из барки, Сергей увидел, что ему помогает красильщик из другой смены — утренняя уже ушла. «Шесть партий за один день. Неплохо», — подумал он, готовясь к новой заправке.
Мастер Степанов дотронулся до его плеча.
— Может, хватит на сегодня? Мотору тоже передышка требуется, — видишь, как греется! Видать, слесари туго подогнали шестеренки, придется ослабить…
— Осип Ильич! Разрешите еще одну заправку — хочу попробовать легкий товар.
— Поздно уже!
— Это же плательный, за час покрасится!
— Ну ладно, заправь! Только это последняя партия, больше не дам…
В длинном коридоре, ведущем в красилку, показалась высокая фигура директора. За Власовым шли заведующий фабрикой Забродин, секретарь парторганизации Морозова, главный механик Тихон Матвеевич, начальник планового отдела Шустрицкий. Шествие замыкал Николай Николаевич.
— Ну, каковы успехи, Сергей Трофимович? — Власов, улыбаясь, протянул руку.
— Спасибо, все хорошо! — смущенно сказал Сергей.
— Мы пришли поздравить тебя — твоя барка дала отличные результаты! Скоро такими мы оснастим всю красилку. Если не найдем завода, который согласится нам их изготовлять, то Тихону Матвеевичу придется поднатужиться и собирать у себя хотя бы по две барки в месяц.
— Тяжело, — вздохнул механик.
— Ничего не поделаешь, дело стоящее!
— Еще как! — вставил Степанов, с довольным видом поглаживая усы. — Механикам подавай спокойную жизнь. Разве они понимают, что красилка — сердце фабрики?
— Один ты все понимаешь! Попробуй поработай без нас! — отрезал Тихон Матвеевич.
— В войну не останавливались, когда на весь цех оставался один слесарь и тот без ноги!
Власов, зная характер двух старых ворчунов, вмешался в спор:
— Зря вы обижаете механиков, Осип Ильич! Смотрите, какую красавицу они изготовили! Механики премию заработали… Товарищ Шустрицкий! — Власов повернулся к плановику. — Шутки шутками, а экономический эффект барки Полетова нужно подсчитать и отослать в бриз главка. Из одних похвал шубу не сошьешь!
Николай Николаевич через плечо директора подмигнул Сергею, как бы говоря: «Ну что, говорил я тебе? Видишь, наша взяла!» Скупой на слова Забродин и тот на этот раз наговорил Сергею много похвального.
Одна Морозова не принимала никакого участия в разговоре. Перед уходом она подошла к Сергею и попросила зайти в партком после работы.
— Завтра на заседании будем разбирать твое заявление, — напомнила Морозова. — Предварительно хотелось поговорить с тобой.
Закончив работу, Сергей пошел к Морозовой, пробыл там около часа и, вернувшись от нее в кабинет мастера, устало опустился на табуретку.
Осип Ильич, сидя за столом, неторопливо подписал ведомости дневной выработки красильщиков, поднял очки на лоб и испытующе посмотрел на хмурое лицо помощника.
— Что с тобой, Серега? — спросил он. — Ты как в воду опущенный.
— Морозова устроила целый допрос.
— О чем?
— Все про барку… Где я читал техническое описание или, может, видел рисунок. Не верит она, что барку сконструировал я. Конечно, мне помогали Николай Николаевич и Алексей Федорович. Разве я отрицаю? Без них, пожалуй, не справился бы…
— Ну и пусть не верит, тебе-то что за забота? Она в нашем деле понимает столько, сколько я в дамских модах!
— Просто обидно!.. Что я, обманщик? Про Алексея Федоровича тоже спрашивала: откуда моя мать знает Матрену Дементьевну и вообще родная ли она ему.
— Тут, видно, кто-то подкапывается под нашего директора! Ты в этом деле десятая спица в колеснице…
— Боюсь, в партию меня не примут… Ведь завтра мое заявление разбирается!
— Брось чепуху молоть! Морозова — это еще не партия…
Для созыва внеочередного заседания парткома, казалось, не было особых причин. Предстояло обсудить обычные вопросы — прием в партию, утверждение календарного плана на январь. Правда, оглашая повестку дня, Морозова сообщила, что ею получено письмо за подписью начальника главка товарища Толстякова, но на это никто не обратил особого внимания: мало ли писем поступает в адрес парткома…
Прием в партию двух передовых ткачих и одной прядильщицы не отнял много времени. Когда очередь дошла до Сергея, Морозова почему-то замялась. Прочитав его анкету, она обвела присутствующих взглядом и, понизив голос, сообщила, что на Полетова поступило анонимное заявление.
— Я прочту его! — Морозова достала из папки лист бумаги. — Вот оно:
«Помощник красильного мастера комсомолец Полетов С. Т. выдает давно известную текстильщикам немецкую барку из нержавеющей стали за свое изобретение и тем самым вводит в заблуждение общественные организации комбината. Заведующий центральной лабораторией Никитин и директор комбината Власов, зная об этом, по непонятным причинам скрывают факт обмана. Больше того, они покровительствуют Полетову и даже собираются выхлопотать ему авторское свидетельство и материальное вознаграждение. Считая такое поведение со стороны Полетова С. Т. недостойным советского гражданина и комсомольца, прошу партийный комитет проверить сообщаемые мною факты и призвать Полетова С. Т., а также его покровителей к ответу.
В подтверждение своих слов прилагаю при сем рисунок, чертежи и техническое описание барки, напечатанные в немецком журнале от мая тысяча девятьсот сорок шестого года за номером пять. Боясь преследования со стороны всесильного директора Власова, предпочитаю до поры до времени не оглашать свою фамилию».
И сейчас же, не давая никому опомниться, Морозова сказала:
— Есть предложение — отложить рассмотрение заявления товарища Полетова до проверки фактов.
В комнате было очень тихо.
Члены парткома молчали. Не верилось им, что Сергей, который вырос у них на глазах, способен на обман. Но всякое бывает… Вдруг ошибся парень? Ведь автор анонимки приводит факты…
— Значит, так и решили? — Морозова закрыла папку с делом Полетова.
— Нет, подожди, — подал голос из угла старый коммунист Харлампий Иванович Зазроев. — Сергей на обман не пойдет! Мы знаем его с детства, знали его отца, Трофима Назаровича, — на войне он погиб. Мать, Аграфена Ивановна, работает у нас ткачихой. Все они честные люди, и за ними никогда ничего плохого не значилось. Я предлагаю анонимку не разбирать. Ее, видно, написал какой-то завистник — честные люди не боятся ставить свою подпись… А какой работник Сергей, пусть расскажет Степанов, рекомендующий его в партию.
— Очень даже могу! — начал было Осип Ильич.
Но Морозова перебила его:
— Товарищ Степанов, не нарушайте порядок, сперва попросите слова!
— Извини, товарищ Морозова, но ведь мы не в английском парламенте заседаем, а у себя в парткоме! И я вот что скажу, Сергей — мой выученик. В войну он пришел к нам заместо отца работать. Все знают, что у него светлая голова и золотые руки, — недаром его смена считается лучшей, а имя парня не сходит с Доски почета. Мы у себя в цехе приняли его в кандидаты единогласно, Я тоже предлагаю оставить анонимку без внимания. — Осип Ильич не удержался и ворчливо сказал под конец: — Не пойму — что за порядки завелись у нас? Какие-то мерзавцы пишут кляузы, а мы их разбираем! Если ты с чем не согласен, выступай открыто, скажи свое мнение. Зачем скрываться?
— Так нельзя, товарищи! Без проверки фактов, указанных в заявлении, пусть даже анонимном, бюро райкома все равно не примет Полетова, и на с могут обвинить в притуплении бдительности. — Морозова, видно, была сильно встревожена.
С места поднялся Власов.
— В таком случае разрешите мне дать справку, — попросил он.
— Ну, пожалуйста, — нехотя согласилась Морозова.
— О заимствовании у немцев идеи закрытой барки первый намекнул на техническом совещании Баранов. По этой причине я вынужден был запросить из отдела технической информации более подробные сведения. Ознакомившись с чертежами и русским переводом статьи, на которую ссылается автор анонимки, я пришел к заключению, что предложение Сергея Полетова совершенно оригинальное. Его схема не имеет ничего общего с немецкой баркой, если не считать того, что обе они изготовлены из нержавеющей стали…
— В данном случае, к сожалению, ваше свидетельство вряд ли можно принять во внимание, товарищ директор, потому… — начала было Морозова, но ей не дали закончить — сразу заговорило несколько человек:
— Почему нельзя?
— С каких пор перестали верить Власову?
— Голосовать, голосовать!
Сергей неподвижно сидел на стуле, опустив голову. Он смутно понимал, что дело вовсе не в нем, не в его барке. Кто-то избрал его объектом, чтобы с самого начала опорочить идею реконструкции цеха. Обидно, что о нем забыли, даже не сочли нужным спросить… Что ж, в таком случае он сам напомнит о себе.
— Товарищи! Даю честное комсомольское слово, что никакого немецкого журнала и чертежей барки я и в глаза не видел, — сказал он вставая.
Его слова прозвучали искренне и произвели на всех впечатление.
— Вот видишь! — воскликнул Зазроев.
Восемью голосами Сергея приняли в кандидаты партии. Одна Морозова воздержалась от голосования.
Учитывая настроение членов парткома, она тут же, на ходу, изменила тактику — письмо начальника главка не поставила на обсуждение, а только зачитала «для сведения»…
В своем письме на имя парткома Толстяков писал:
«Считаю необходимым довести до сведения партийной организации, что директор комбината товарищ Власов грубо нарушает государственную дисциплину. С целью создания резервов на будущий год он, вопреки указанию Главного управления шерстяной промышленности Министерства текстильной промышленности СССР, задерживает в переходах двести тысяч метров суровья и тем самым ставит под угрозу выполнение годового плана всей системой.
Одновременно сообщаю вам, что поведение тов. Власова в отношении беспартийных специалистов комбината становится нетерпимым…»
— Знаем мы Толстякова, не первый год знакомы! — сказал мастер Степанов, как только Морозова закончила чтение письма. — Ему подавай все до последнего куска, а там пой лазаря. Хватит гонку организовывать да сидеть в простое!
— Может быть, разрешите мне дать некоторые пояснения? — спросил Власов.
— Не стоит!.. Сегодня обсуждать письмо по существу мы не будем, — возразила Морозова и поспешила объявить заседание парткома закрытым.
Через день Власова вызвали к заместителю министра Вениамину Александровичу.
Власов был у него только один раз, накануне своего назначения директором. Задав несколько ничего не значащих вопросов и не говоря ни слова о комбинате, на котором предстояло работать новому директору, заместитель министра пожелал Власову успеха и отпустил его.
Войдя в кабинет, Власов по пестрым ковровым дорожкам подошел к массивному, размером чуть не с рояль, письменному столу.
— На вас жалуется начальник главка товарищ Толстяков, — сразу начал Вениамин Александрович, указывая рукой на кресло, обитое красной кожей.
— Разве он сам: не может справиться со мной? — улыбаясь, спросил Власов, желая придать предстоящему разговору характер непринужденной беседы.
— Вы ошибаетесь, обращение ко мне не является признаком слабости. Я в курсе всех дел шерстяной промышленности, и товарищ Толстяков ничего не скрывает от меня, — сухо проговорил заместитель министра.
И Власову пришлось тоном официального доклада рассказать о своих планах реконструкции красильно-отделочного цеха, о малой механизации трудоемких процессов, об упорядочении внутрифабричного транспорта и о сути конфликта.
— Все это хорошо, но порядок есть порядок! — сказал Вениамин Александрович. — Представьте ваш план в главк, пусть там рассмотрят и утвердят — вот тогда и можете проводить в жизнь ваши идеи. Так делают все.
Власов терпеливо выслушал эту тираду и сказал:
— Мы представили. Но, к сожалению, главк не торопится с утверждением плана, а время-то идет! Мне кажется, что руководители нашего главка не испытывают особой любви к технике. Василия Петровича интересует только план, до остального ему, видимо, нет дела. Он не хочет понять, что наша технология отстала и на одном энтузиазме и мускульной силе далеко не уедешь!
Эти непривычные для уха заместителя министра слова были неприятны ему. Молодой директор, приехавший недавно из провинции, рассуждает так, словно для него нет никаких авторитетов!
— Теперь я понимаю, — холодно проговорил он, — почему вы игнорируете руководство, не считаетесь с мнением специалистов и ведете себя нетактично с подчиненными.
От неожиданности Власов вздрогнул.
— Откуда вы взяли все это? — растерянно спросил он.
— Как откуда? Вот Баранов тоже жалуется на вас! — Вениамин Александрович раскрыл папку в коленкоровом переплете, достал оттуда бумажку с текстом, подчеркнутым во многих местах красным карандашом, и пробежал ее глазами. — Вы дошли до того, что даже главного инженера прогнали с комбината!
— Я никого не прогонял! — Власов невольно повысил голос. Он начинал терять самообладание.
— Ну, попытались — какая разница?
Власов выпрямился, посмотрел в глаза заместителя министра.
— Большая! Впрочем, если вы не считаете нужным вникать в суть дела, то мне нечего больше сказать вам!
Вениамин Александрович откинулся на спинку кресла и с недоумением уставился на собеседника. Таким тоном, как Власов, никто из подчиненных с ним не разговаривал. Смелость, независимость директора даже в какой-то мере понравились ему. Но это было вопиющим нарушением порядка, а порядок Вениамин Александрович ценил превыше всего!
— Суть дела заключается в том, что я должен вас предупредить! — медленно, со значением, проговорил он и, наклонившись над столом, в некотором замешательстве переставил пресс-папье, Власов вышел от Вениамина Александровича со смутным чувством неудовлетворенности и душевной пустоты. Что дал ему этот разговор? Зачем он был нужен? Чтобы «предупредить» его? Но ведь он и так уже был предупрежден… Поразмыслив, он решил посоветоваться с секретарем райкома Сизовым, о котором слышал много хорошего.
Молодой инженер-станкостроитель Сизов, недавно выдвинутый первым секретарем крупного промышленного района столицы, особенно близко принимал к сердцу все, что касалось производства и техники. По целым дням пропадал он на предприятиях, часами готов был беседовать с инженерами, техниками и новаторами производства. Эта его «слабость» была известна всему району. Одни, в особенности работники аппарата, осуждали нового секретаря, считали его человеком с ограниченным кругом интересов. Люди же производства души не чаяли в нем и шли к нему со всеми своими делами, зная, что Сизов поймет и поможет.
Сизов принял Власова приветливо, радушно. Усадил его за маленький столик, сам уселся напротив.
— Знаю, кое-что слышал о ваших делах, хотелось бы знать больше и подробнее, — сказал он, когда Власов начал коротко рассказывать ему о своих планах. — Почему расстановку оборудования по технологическому процессу вы называете своеобразным потоком? Назовите просто потоком. Ведь текстильные предприятия имеют свою специфику, и проводить параллель между ними и, скажем, машиностроителями нельзя! Автоматизация процессов крашения? Это уже ново. Насколько мне известно, в прядении и ткачестве техника стоит на достаточно высоком уровне, а крашение было и остается отсталым участком. Вам обязательно нужно действовать смелее, инициативней!
— Легко сказать — смелее!.. Мы и так вот-вот шею сломаем… Мало тога, что начальство нас не поддерживает, мы постоянно слышим предупреждения о последствиях.
— И об этом я знаю. Вчера секретарь вашей парторганизации Морозова показывала мне письмо начальника главка. Видимо, он здорово рассердился на вас, если прибегает к таким методам.
— К сожалению, не он один! Начальника главка поддерживает заместитель министра. А на комбинате против нас главный инженер Баранов… Поймите, вопрос принципиальный: или мы сломаем рутину и двинем нашу технику вперед, но при этом нарушим покой начальства, или будем топтаться на месте.
— Вы раздражены, Алексей Федорович, и поэтому немного преувеличиваете роль Толстякова и даже заместителя министра Вениамина Александровича. Слов нет, в любом советском учреждении, министерстве найдется десятка полтора негодных, успокоившихся работников, привыкших шагать только по проторенной дорожке. Все новое, непривычное пугает их. Но, поверьте мне, не они делают погоду. Правда, на каком-то крутом повороте такие люди, если они по недоразумению очутились на руководящей работе, могут на время затормозить движение и этим принести известный вред, но, поверьте мне, на большее они не способны. При нашей разумной системе управления государством, когда в политику втянуты миллионы, такие долго не удержатся, рано или поздно слетят… И дальше конфликты, столкновения не исчезнут. Люди могут заблуждаться, упорствовать в своих ошибочных взглядах. Таких нужно терпеливо переубеждать, а если уж не поможет — убрать. Впрочем, это общий разговор.
— Все это справедливо, но вряд ли поможет мне в моем сегодняшнем положении. Я пришел к вам за поддержкой. Посоветуйте, как быть, что делать.
Сизов провел рукой по густым русым волосам и задумался.
— Хочу быть с вами совершенно откровенным, — начал он наконец. — Лично я убежден в том, что вы стоите на правильном пути. Конечно, у вас могут быть ошибки, промахи — от них никто не гарантирован, тем более в деле новом, непривычном. Но общее направление вы взяли, повторяю, правильное… В пределах наших возможностей мы вас поддержим. Однако предупреждаю — это вряд ли спасет вас от столкновения с начальством. Комбинат союзный, и, чтобы воздействовать на ваше руководство, я должен обратиться в городской комитет, они, в свою очередь, — в ЦК. На это потребуется время. Одно для меня совершенно ясно: чрезмерная централизация промышленности ни к чему хорошему не приводит. Нельзя руководить такой гигантской промышленностью, как у нас, из одного центра! Вот ваш комбинат рядом с министерством, и то они не в состоянии вникнуть в суть дела. А как быть с теми, которые находятся за десятки тысяч километров? Убежден, что существующий порядок изменится, партия найдет нужные организационные формы руководства промышленностью. А до тех пор нужно делать дело, но не давать лишнего повода для конфликта… А еще советую вам обратиться к другому заместителю — товарищу Акулову. О нем очень хорошо отзываются. Думаю, что он вникнет в суть дела и поможет.
— Попробую.
Власов ушел от Сизова успокоенный. В конце концов, он борется не ради личной корысти, и бояться ему нечего…
Тут вам повестка пришла, — сказала Любаша, протягивая Василию Петровичу склеенную почтовой маркой бумажку, когда он поздно, в начале первого, вернулся из главка домой.
— Что ты путаешь? Какая еще повестка? — хмурясь, он полез в карман за очками.
На листке бумаги было напечатано: «Гражданину Толстякову Василию Петровичу. Предлагается вам явиться в прокуратуру города Москвы 28 декабря 1948 года в 10 часов утра, по адресу…»
Что это могло означать? Сколько помнил себя Василий Петрович, он никогда не имел дела с прокуратурой и милицией. Только однажды его вызвали в Министерство госбезопасности. Это было весной 1937 года…
Сидя в полном одиночестве в столовой и помешивая ложечкой чай, Василий Петрович вдруг с необыкновенной отчетливостью вспомнил все подробности того злосчастного дня. И даже теперь, более десяти лет спустя, ему стало тоскливо и тревожно…
Вечером позвонили на фабрику, и кто-то предложил ему явиться в двадцать три ноль-ноль в бюро пропусков и обратиться в пятое окно.
— Нельзя ли завтра? Сегодня я очень занят, — не без труда выдавил он из себя, желая выяснить, насколько серьезна причина вызова.
— Явитесь тогда, когда вас вызывают, — отрезал человек на другом конце провода, и сердце Василия Петровича упало.
Послышались частые гудки, его суровый собеседник повесил трубку…
Чтобы шофер не догадался, куда вызывают его начальника, Толстяков велел ехать на Старую площадь. Там он отпустил машину, а сам медленно поплелся вверх по улице — до одиннадцати оставалось еще полчаса.
Он с невольной завистью смотрел на пешеходов, торопливо и, как ему казалось, беззаботно шагавших по улице, и в первый раз в жизни подумал о счастье, называемом свободой. Василий Петрович мысленно бранил себя за то, что плохо пользовался этим счастьем. До сих пор ему как-то и в голову не приходило, что можно вот так, без всяких дел, разгуливать по улицам Москвы, посидеть на скамейке бульвара, съездить за город и побродить по лесу. «Если вернусь, обязательно буду жить по-другому», — решил он, не очень ясно отдавая себе отчет в том, что это значит «по-другому»…
Получив пропуск и найдя указанную комнату, Василий Петрович тихонько постучал. Ответа не последовало. Немного подождав, он постучал сильнее. Дверь раскрылась, на пороге показался молодой человек с чисто выбритым, свежим лицом, в штатском.
— Вам кого? — спросил, пристально вглядываясь в него.
Василий Петрович молча протянул пропуск. Человек в штатском мельком взглянул на него и сунул в карман.
— Подождите здесь, вас вызовут. — И дверь закрылась.
Толстяков медленно ходил по длинному, плохо освещенному коридору. Здесь было тихо, даже звуки шагов поглощались ковровыми дорожками. И эта непривычная тишина взвинчивала и без того напряженные нервы.
«В чем дело? Почему вызвали? — в десятый раз спрашивал он себя, облизывая пересохшие губы. — Мало ли, какие дела могут быть у этих органов… Может быть, им просто понадобилась моя консультация, как специалиста, вот и вызвали», — успокаивал он себя, но это мало помогало. По-прежнему что-то тяжело давило на сердце, и во рту было горько…
Он перебирал в памяти события последнего времени, стараясь найти в них ошибки, которые мог невольно допустить, или неосторожные слова, которые мог сказать. Нет, он ничего не мог припомнить. Вдруг он остановился, как громом пораженный, вспомнив про брата-офицера, уехавшего в восемнадцатом году на Дон, к белым. О нем Василий Петрович старался не думать, не вспоминать и, конечно, в своих анкетах и автобиографиях не упоминал…
Воспоминание о брате послужило как бы толчком, и перед глазами Толстякова, медленно шагавшего взад-вперед по коридору, прошла вся его жизнь…
Суетливый, пожилой, костлявый человек с жидкими седыми волосами, в поношенном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, — это Петр Матвеевич, отец Василия Петровича, бухгалтер и доверенное лицо фабриканта Морозова в Озерах. За вечные проповеди о пользе бережливости фабричные дали бухгалтеру прозвище «Копейка рубль бережет», — никто в Озерах иначе не называл Петра Матвеевича. Однако скупость не помешала старику дать сыновьям образование. Старший брат, Иван, учился в коммерческом училище, а Василия определили в казенную гимназию. Революция застала его в шестом классе. К этому времени Иван успел стать офицером и нацепить на плечи погоны поручика.
В 1918 году Иван приехал домой в штатской одежде явно с чужого плеча, но в Озерах задержался ненадолго. Дня через три он вызвал к себе младшего брата, запер двери и доверительно сказал:
— Слушай, Василий, на большевиков движется несметная сила, и Совдепам скоро конец! Поедем со мной на Дон, там у меня влиятельные друзья, и при их помощи я сумею устроить тебя как нельзя лучше.
Василий Петрович помнит, как решительно отказался он тогда следовать за братом. Его не соблазнили ни золотые погоны, ни привольная жизнь, которую обещал Иван. И поступил он так вовсе не из трусости, нет! Просто у него не было никакого желания служить людям, которые стояли выше его только потому, что их отцы успели накопить капитал, а его отец — нет. Разве это не было проявлением стойкости с его стороны, да еще совсем в юном возрасте? Жаль, что об этом нельзя упоминать в анкетах…
Брат уехал, а он продолжал жить в доме отца, нигде не работая, и скуки ради волочился за молоденькой ткачихой, единственной дочерью строгой солдатской вдовы…
…От долгого хождения по коридору Василий Петрович устал, заныло в пояснице, но нигде, как нарочно, не было ни одной скамейки, полеводе приходилось шагать взад и вперед. Он взглянул на ручные часы и ужаснулся. Стрелки показывали начало первого, — неужели о нем забыли?
…В Озерах организовалась комсомольская ячейка, он тоже решил записаться. В то время у Василия Петровича не было определенных убеждений. Новая власть привлекала его главным образом тем, что она, как ему казалось, открывала перед образованным молодым человеком, каким он себя считал, широкие перспективы выйти в люди и сделать карьеру. Но его, сына «хозяйского холуя», не хотели принимать в комсомол.
Василий Петрович помнит, как возмутился он тогда, как стал доказывать, что служащие ничем не отличаются от пролетариев. «Тот же наемный труд», — повторял он где-то прочитанную им фразу. В конце концов за него заступились фабричные ребята, которым он оказывал некоторую помощь во время национализации фабрики, составляя опись оборудования. Хорошо, что о брате-офицере никто в Озерах не знал — иначе не видеть бы ему ни комсомола, ни партии…
Старик, услышав, что сын не только связался с красными, но еще и вступил в комсомол, пришел в ярость.
— Думал ли ты, бессовестный, о том, какой ответ придется держать твоему отцу за эти твои художества, когда вернется хозяин? — спросил он.
— А он никогда не вернется!
Лицо старого бухгалтера исказилось злобой, на шее вздулись жилы.
— Вон с моих глаз, щенок! — захрипел он задыхаясь.
Василию Петровичу деваться было некуда, пришлось искать приюта у ворчливой солдатской вдовы, а там вскоре случилось и так, что он стал мужем ее дочери Дарьи…
…Одна из многочисленных дверей, выходящих в коридор, открылась, оттуда вышел человек в военной форме и, не обращая никакого внимания на Василия Петровича, направился к лестничной клетке. Это вернуло Толстякова к действительности.
«Нельзя же заставлять людей ходить до утра!» — возмутился он и решительно постучал в дверь комнаты, куда его вызывали.
Послышался уже знакомый голос:
— В чем дело?
— Вы, верно, забыли про меня? — Василий Петрович приоткрыл дверь.
— Ждите! — крикнули ему из-за двери.
Отяжелевшие ноги, словно налитые свинцом, еле двигались. Боль в пояснице усилилась, в голове гудело. Василий Петрович прислонился к стене и закрыл глаза. В течение какого-то времени он не мог дать себе отчета, спит он или бодрствует. Перед ним снова замелькали знакомые лица, чередовались обрывки забытых событий…
Вот он перебирает золотые монеты, кольца, серьги и брошки, осыпанные блестящими камешками… Ну да, все это нашлось в окованном железном сундуке отца, вскрытом после его смерти. Владея таким богатством, можно было подумать и об учебе. Василий Петрович еще в гимназии мечтал об адвокатской карьере. Конечно, ему, теперь уже члену партии и ответственному секретарю местного Совета, можно было бы осуществить эту мечту, но в укоме партии имелась одна-единственная путевка — в Московский текстильный институт. Скрепя сердце пришлось взять ее. Не беда, что он будет инженером-текстильщиком — специалисты нужны везде. Хозяйство восстанавливалось, даже в таком захолустье, как Озеры, обе фабрики пустили в две смены, а инженеров — раз-два и обчелся…
…Шумные аудитории института на Донской улице, диспуты, вечера… Большинство студентов пришли с фабрик и заводов, у них была слабая подготовка, и жили они на стипендию. А он окончил семь классов гимназии, учеба давалась ему легко, и к тому же он получал хозяйственную стипендию от фабрики по контрактации.
Нэп — в полном разгаре. Витрины магазинов на Мясницкой, в Петровском пассаже, Столешниковом переулке манят глаз соблазнительными товарами. На Тверской, как в старину, ловкие нэпманы каждый день объявляют «дешевую распродажу». На Сухаревке толкучка невиданных размеров. По вечерам, в ресторанах, барах и кафешантанах выступают цыгане, полуголые девицы поют чувствительные романсы. А на Смоленском рынке, в обжорках, студенты обедают за двадцать пять — тридцать копеек. На биржах труда и около вокзальных площадей толпятся люди, ищущие хоть какой-нибудь работы…
У Василия Петровича денег более чем достаточно. Стипендия большая, на приличное существование хватает. Отцовское наследство остается почти в неприкосновенности. Бережливость, как видно, перешла к нему от старика. И хорошо: всегда надо думать о будущем!
Он ушел из общежития и поселился в маленькой уютной комнатке, недалеко от института, у одинокой, еще не старой хозяйки. Дарья осталась дома, в Озерах, и Василий Петрович не спешил с ее вызовом.
Он был уже инженером и работал в тресте Моссукно, когда пришлось скрепя сердце вызвать жену в Москву: пошли ненужные сплетни, и другого выхода у него не было. Жить с Дарьей было ему нелегко, разные были они люди — и по взглядам и по воспитанию. Она вечно была занята по хозяйству, а с рождением сына стала просто невыносимой: казалось, кроме Егора, ничто в целом мире не интересовало ее.
И Василий Петрович потихоньку развлекался на стороне. Были у него мимолетные связи, но ничего серьезного до встречи с Ларисой…
…Он открыл глаза, встряхнулся и опять зашагал по коридору. И только в четвертом часу, усталый, безразличный ко всему, он опустился на стул возле письменного стола, освещенного лампой под зеленым абажуром.
— Рассказывайте, в каких отношениях вы находились с врагом народа Никифоровым? — спросил молодой человек в штатском, закуривая папиросу.
— В самых обыкновенных, какие бывают у всякого директора с секретарем райкома…
— Когда и при каких обстоятельствах он завербовал вас?
— Что?.. Что вы сказали?.. — До сознания Василия Петровича не сразу дошел смысл вопроса. Он поднял голову и с ужасом уставился на молодого человека.
— Послушайте, вы, нечего ломать комедию! Никифоров в своих показаниях рассказал все! Вот они! — Следователь ударил рукой по папке, лежащей перед ним.
— По-видимому, вы ошибаетесь, товарищ. Я с Никифоровым нигде, кроме служебной обстановки, и не встречался…
— Конечно, где же еще? Для конспирации лучшего места, чем кабинет, секретаря райкома, трудно придумать. Хватит, перейдем к делу! Какие конкретные задания давал вам Никифоров?
— Да нет же, вы не хотите меня понять… ничего подобного не было! — Василий Петрович так был растерян и напуган, что не находил достаточно убедительных слов, чтобы опровергнуть чудовищную клевету, возводимую на него.
Следователь переменил тактику и на этот раз сказал мягко, почти дружелюбно:
— Ну, хорошо, расскажите, кто еще из районного актива был в вашей группе, — и мы отпустим вас домой!
В это время без шума раскрылась боковая дверь. Василий Петрович даже не сразу заметил, как в кабинет вошел военный, высокого роста, с двумя ромбами на петлицах гимнастерки.
— Что тут происходит? — спросил он, обращаясь к вытянувшемуся перед ним молодому человеку.
— Да вот упирается! — ответил тот.
— В чем обвиняется гражданин?
— «Толстяков, Василий Петрович, активный участник шпионско-диверсионной, группы Никифорова…» — начал читать следователь.
Но военный остановил его.
— Тут какое-то недоразумение! Я хорошо знаю товарища Толстякова. — Военный протянул руку. — Здравствуйте, Василий Петрович!
— Здравствуйте, — пробормотал, вставая, Толстяков. Ошеломленный, растерянный, он старался и не мог вспомнить, кто этот военный и где приходилось им встречаться.
— Извините, что вас побеспокоили… Знаете, в нашем деле всякое бывает! — Военный предложил следователю немедленно отпустить Василия Петровича.
Когда часовой у массивных дверей взял у него подписанный пропуск и выпустил на улицу, Василий Петрович поверил наконец, что свободен. Он был слишком взволнован, чтобы разбираться в случившемся. То ли это была специально придуманная инсценировка, какой-то особый прием, то ли военный с двумя ромбами действительно знал его. «Все же это мне урок! Отныне никаких друзей, никаких разговоров, кроме служебных!» — думал про себя Василий Петрович, направляясь по еще пустынным в этот ранний час улицам домой…
И вот сейчас, сидя в столовой над стаканом остывшего чая, Василий Петрович вспоминал о своем тогдашнем намерении «жить по-другому». Это неясное, но казавшееся тогда необыкновенно привлекательным намерение было им тотчас забыто. Он еще раз перечитал повестку и усмехнулся: «Вот к каким ненужным воспоминаниям и размышлениям может привести простой клочок бумаги!»
Утром, придя в главк, Василий Петрович велел секретарше узнать номер телефона прокуратуры и соединить его с прокурором.
— Мы решили потревожить вас по поводу забракованной Мосторгом большой партии шерстяных платков, — ответил помощник прокурора. — Это не первый случай, и боюсь, что директора, главного инженера и начальника ОТК придется привлечь к уголовной ответственности. Но предварительно нам хотелось бы поговорить и знать ваше мнение.
— Уж сразу и к уголовной ответственности!.. Если за каждый платок сажать людей в тюрьму, то некому будет работать, — невесело пошутил Василий Петрович, раздумывая, кого же послать к прокурору.
— Во-первых, не за каждый платок, а из-за целой партии платков, во-вторых, как вы знаете, закон об ответственности руководителей за выпуск недоброкачественной продукции не отменен. — В голосе помощника прокурора Василий Петрович уловил нотки раздражения и сменил тактику.
— Конечно, конечно! Но вы и представить себе не можете, в каких условиях нам приходится работать. Сырья не хватает, красители недоброкачественные, квалификация рабочих низкая… Впрочем, не будем спорить, если вы разрешите, я вместо себя пришлю к вам моего помощника, весьма квалифицированного инженера!
Прокурор согласился, и Василий Петрович попросил Никонова съездить к прокурору.
Когда Юлий Борисович вернулся из прокуратуры и с сияющим лицом сообщил, что вопрос с платками отрегулирован, Василий Петрович подумал:
«А все же неплохо иметь возле себя такого расторопного человека, как Никонов! Пусть говорят что угодно, но без таких не обойдешься… Нужно отблагодарить его как-нибудь», — решил Василий Петрович и, окончательно успокоившись, начал просматривать почту.
Еще в раздевалке его шумно поздравили студенты-однокурсники. Вадим небрежно поблагодарил их и побежал вверх по лестнице, думая про себя: «Вот так и приходит к человеку слава!»
Не успел он войти в аудиторию, как к нему потянулось несколько десятков рук.
— Ну, Вадим, поздравляю!
— Молодец, Вадька, здорово! — перебивая один другого, говорили товарищи.
— Ребята, минуточку внимания!
Неуклюжий Саша с трудом вскарабкался на стол и, достав из кармана свежий номер комсомольской газеты, начал громко читать напечатанные там стихи Вадима:
Веснушчатая студентка, пожав плечами, нагнулась к подруге.
— Подумаешь, тоже мне поэзия! Писанием таких виршей все школьники занимаются!
— Тсс! — остановила ее подруга.
В коридоре задребезжал звонок. Студенты, похлопав Саше, поспешили занять места.
Началась лекция.
Вадим, безразличный ко всему окружающему, сидел подперев рукою голову, и мечтал. Разве не может случиться, что его стихи понравятся какому-нибудь известному поэту? И вот известит этот поэт на страницах «Литературной газеты» всю страну о рождении нового самобытного таланта, предложит издательству выпустить сборник его произведений. Правда, для сборника у него еще стихов маловато, но не беда, можно работать день и ночь, взяться за большие формы, скажем за поэму, и подогнать! После выхода сборника, его, конечно, примут в Союз писателей. Александр Фадеев пожмет ему руку и скажет: «Мы надеемся, что вы прославите нашу советскую поэзию: для этого у вас имеются все данные — талант, молодость, энергия!» В будущем он непременно возьмет себе псевдоним, а то в его фамилии — Преображенский — есть что-то поповское. Везде, где бы он ни появлялся, будут шептать: «Это известный поэт…» Самые шикарные девушки сочтут за великую честь знакомство с ним. А деньги? В деньгах недостатка, конечно, не будет, и скряга Борис больше не осмелится упрекать его за каждый стакан вина. Можно купить «Москвича» — нет, лучше «Победу». Научится управлять, и захотел — сел за руль и поехал в Ленинград или в Сочи. Можно собрать подходящую компанию и отправиться куда угодно.
Во время перемены Вадим задумчиво прохаживался в одиночестве. Он никак не мог решить: как ему поступить с Леной? Жениться на ней он, конечно, не собирается, но так, сразу, порвать связь тоже нехорошо Может быть, она со временем поймет, что не пара ему, и сама отойдет…
Поглощенный мыслями о будущем, Вадим и не заметил, как прошел день. После семинара по политэкономии он взял Сашу под руку, и они вместе вышли из университета. Во дворе, около памятника Ломоносову, их дожидался Борис.
— Что за дурацкая привычка сидеть до конца! Неужели не смогли смыться пораньше? Еще немножко — и я смотал бы удочки, — заворчал он на друзей.
— Староста нашей группы подлиза, с такой не больно столкуешься, — оправдывался Саша.
— Подумаешь! У нас тоже была одна такая маменькина дочка, но мы быстро привели ее в чувство, сейчас паинькой стала!.. Ну как, читали? Молодец-таки Никонов, у него всюду блат. Втиснул-таки твою писанину в газету!
— Что значит «втиснул»? — Вадиму вдруг стало обидно. — Если стихи бездарные, то никакой блат не поможет!
— Рассказывай! Мы с Сашей люди свои и в медицине разбираемся. Не ты ли засыпал все журналы и газеты своими стихами, а толк какой? Один и тот же стандартный ответ: «Использовать не можем. Вам нужно тщательно поработать над отделкой стихов…» Рисоваться нечего, напечатали — ну и ладно. Я, например, рад за тебя. В данный момент вопрос заключается в другом: неужели мы не отметим это событие надлежащим образом?
— Надо бы, но, понимаешь… — Саша похлопал себя по боковому карману. — Последнее время мамаша моя совсем отбилась от рук, без конца ворчит! Я человек не щепетильный, могу все снести — лишь бы деньги. Беда в том, что ругать ругает, а денег не дает.
— Ясно. Короче говоря, история в этом тесном мире вечно повторяется. У меня тоже всего полсотни. На худой конец поллитровочку, конечно, можно раздавить. Жаль! Такое событие хотелось бы отметить по-человечески. Сесть за столик, обложиться закуской и хоть на время позабыть о бренности жизни. — Борис уставился на Вадима. — Небезынтересно было бы узнать мнение служителя Парнаса.
— Что, если позвонить Лене? Она единственная дочь у своих свободомыслящих родителей, служителей искусства, и у нее всегда водятся деньги. Не замотаем же, вернем! — Последней фразой Вадим как бы оправдывался перед самим собой.
— Идея, — быстро согласился Саша.
Борис брезгливо поморщился, но промолчал.
Вадим вышел из телефона-автомата с сияющим лицом.
— Порядок! Лена будет ждать нас у Моссовета, — сообщил он, — оттуда до «Арагви» два шага.
— У меня есть предложение, — оживился Саша. — Раз в деле участвует представительница прекрасного пола, позовем и Милочку.
— Ну ее! — Борис швырнул сигарету и зашагал вперед. Он знал, что Милочка не придет.
Борис был очень злой на нее. Последнее время она, как ему казалось, держалась надменно, да и вообще вела себя весьма странно. Главное — не хотела встречаться с ним, даже от билетов в театр отказалась.
«Зазнайка! Подумаешь, видали мы таких!» — думал он, давая себе слово больше не звонить, прекратить знакомство. Но через короткое время его еще сильнее тянуло к ней. Может ли это быть? Он стеснялся признаться в этом даже самому себе, но временами тоска по Милочке становилась такой сильной, что он не находил себе места…
В ресторане после каждой рюмки Борис все больше мрачнел, говорил Лене грубости, чуть не подрался с Вадимом и, не вытерпев, наконец побежал к автомату звонить Милочке.
— Я очень плохо чувствую себя, — сказала она.
На его настойчивые просьбы прийти хоть на десять минут для серьезного разговора ответила, что это ни к чему, и повесила трубку…
«Ни к чему? Как бы не так! Назло всем возьму и женюсь на ней, тогда посмотрим». То, что Милочка может не захотеть выйти за него замуж, ему даже в голову не приходило. Приняв такое решение, Борис успокоился и вернулся к столику веселый.
Лариса Михайловна была в полном расстройстве чувств. Жизнь, налаженная ценой стольких ухищрений забот и сделок с совестью, рушилась, и уютный, богато обставленный дом, в котором каждая вещь была приобретена ею, превращался для нее в сущий ад. Правда, и раньше она не имела душевного покоя. Грозная тень калеки мужа вечно стояла над ее жизнью. Но она надеялась, что со временем дети встанут на ноги, все как-то наладится. А теперь… Леонид ушел, ушел, должно быть, навсегда; Милочка, обычно такая веселая, жизнерадостная, замкнулась в себе, редко выходит из комнаты и ни с кем не хочет разговаривать. Лариса Михайловна убедилась, что дети не приняли ее «жертвы», ее забот об их будущем, — и не только не приняли, но, как видно, сурово осудили ее поступок (о том, что, выходя замуж за Толстякова, она преследовала только эгоистические цели, Лариса Михайловна не задумывалась даже теперь). Вот и Юлий Борисович избегает встреч с нею. И наконец, к довершению всех бед, изменился и Василий Петрович — стал раздражительным, ворчит по каждому пустяковому поводу и говорит обидные резкости…
Часами сидела она у туалетного стола, с горечью разглядывала морщинки на лице, темные круги под глазами. Молодость прошла, никакая косметика не вернет ей былую свежесть и красоту. А ведь было время, когда многие, очень многие добивались ее благосклонности, в том числе и Юлий Борисович. А теперь?..
После долгих размышлений Лариса Михайловна решила, что ей непременно нужно повидаться с Юлием Борисовичем, — в конце концов он единственный человек, которому она может рассказать обо всех своих бедах и огорчениях, ничего не скрывая. Он разумный человек, он может дать хороший совет… И кроме того, не признаваясь в этом даже самой себе, она где-то в тайниках души надеялась, что такая встреча может привести к восстановлению их прежних отношений. Ведь она так одинока, так нуждается в поддержке!.. А если этого и не случится, то по крайней мере наступит конец мучительной неопределенности…
В субботу она суетилась весь день. Уложила волосы у лучшего дамского мастера парикмахерской «Гранд-отель», сделала маникюр, заглянула по привычке в антикварный магазин и купила статуэтку пузатого китайского монаха из фарфора. Впрочем, даже такое удачное приобретение не обрадовало ее. Чтобы назавтра быть свежей и бодрой, Лариса Михайловна легла рано. Утром она поднялась чуть свет, приняла ванну, долго возилась у зеркала и потом, взяв такси, отправилась к Никитским воротам.
Когда она позвонила, Юлий Борисович лежал еще в постели. Накануне у него были Борис и Вадим. Сидели допоздна, и, кажется, они выпили лишку. Сейчас у него болела голова, слегка поташнивало. Он был зол на весь мир. Этот мальчишка заладил ходить к нему в гости, брал деньги взаймы и не возвращал. Мало того — пришлось два раза свести его в ресторан.
Накинув на себя халат и ворча, что ходят, мол, всякие бездельники и не дают человеку отдохнуть даже в воскресенье, Юлий Борисович пошел открывать дверь. У порога стояла Лариса Михайловна в котиковой шубке и меховой шапочке. От неожиданности он невольно отступил назад.
— Можно? — спросила Лариса Михайловна, стараясь казаться веселой и непринужденной.
— Конечно… Хотя, по-моему, это и не очень разумно…
Делая вид, что не расслышала эту не слишком приветливую реплику, она разделась в передней, не спеша поправила перед зеркалом волосы и вошла в комнату.
Юлий Борисович последовал за ней с обреченным видом, даже слегка втянув голову в плечи, словно ожидая удара. Приход к нему Ларисы Михайловны в такую раннюю пору ничего хорошего не предвещал.
Никонов сошелся с Ларисой Михайловной в первый год войны, спустя месяца два после ухода Ивана Васильевича Косарева на фронт. До этого между ними установились легкие, непритязательные отношения. Бывая в фабрикоуправлении, Никонов обязательно заглядывал в контору, пошутить, посмеяться с кокетливой «плановичкой», говорил ей комплименты, рассказывал анекдоты, а иногда приносил маленькие подарки — плитку шоколада, флакон духов. Лариса Михайловна, в свою очередь, всячески давала понять, что молодой инженер ей нравится. Впрочем, новый помощник начальника механических мастерских заигрывал не только с «плановичкой». Все женщины — служащие комбината — находили его симпатичным и галантным кавалером.
Сдавая дела помощнику, Иван Васильевич попросил его не оставлять семью без внимания. «Лариса остается совсем одна с двумя детьми, ей будет нелегко… Прошу вас, Юлий Борисович, в случае чего, помочь ей», — сказал он на прощание. Никонов даже обиделся: «Разве об этом нужно просить?» Он взял на себя роль доброго опекуна и часто заходил к Ларисе Михайловне по вечерам.
Очень скоро между ними установились близкие отношения, и когда Толстяков тоже стал ухаживать за ней.
Юлий Борисович встревожился. Встать поперек дороги директору он считал по меньшей мере неразумным: захоти Василий Петрович — броня Никонова будет аннулирована и он окажется на фронте… К тому же у него никаких серьезных намерений не было: не станет же он связывать свою жизнь с женщиной, которая старше его на восемь лет, да еще с двумя детьми на руках!
И Юлий Борисович откровенно посоветовал Ларисе Михайловне подумать о будущем, о детях.
— Видишь ли, надеяться на возвращение твоего мужа нечего. В этой войне слова «пропал без вести» равносильны слову «погиб». Предположим, что он попал в плен, — разве он выживет? Если у Василия Петровича серьезные намерения, колебаться, по-моему, нечего. Он человек влиятельный, с большими связями, с ним ты и твои дети будете жить, как у Христа за пазухой. Ради тебя, ради будущности твоих детей я готов пожертвовать всем, даже моей любовью к тебе…
И она не заставила долго уговаривать себя, вышла замуж за директора, на связи с Никоновым не прерывала.
Столь удачно сложившиеся обстоятельства вполне устраивали Юлия Борисовича. Сняв с себя ответственность за судьбу Ларисы, он в то же время приобрел возможность если и не влиять через нее на Василия Петровича, то уж, во всяком случае, быть всегда в курсе его замыслов и намерений. Время шло, Никонову все больше надоедали ее навязчивость, бесконечные упреки и частые сцены ревности. Он тяготился затянувшейся связью и искал благовидного предлога, чтобы порвать ее…
Лариса Михайловна долго пудрилась у туалетного столика, еще раз поправила прическу и, повернувшись к нему, сказала:
— Вижу, ты не рад моему приходу!
— Отчего же? Я просто не ожидал. Ты ведь могла предупредить меня по телефону…
— Мне так нужно поговорить с тобой! — Она подошла к нему и сделала робкую попытку обнять его.
— Извини, я оденусь! — Юлий Борисович торопливо юркнул за ширму.
Еще недавно его холодность оскорбила бы ее и она устроила бы бурную сцену с истерикой, криками, обвинениями в измене. Но сейчас она молча опустилась в кресло и сидела неподвижно, глядя в окно.
— Видишь ли… Я давно хотел сказать тебе, — говорил Юлий Борисович из-за ширмы. — Пойми, как мне тяжело: Василий Петрович прекрасно ко мне относится, доверяет, а мне совестно ему в глаза смотреть… Самое разумное — разойтись нам по-хорошему, остаться друзьями…
Удивленный ее молчанием, он вышел из-за ширмы. Она сидела в кресле и, закрыв лицо руками, тихо плакала.
Юлий Борисович стоял и холодно, со скукой, смотрел на нее, думая, что она, по-видимому, не скоро уйдет от него.
Конец декабря… Для одних это долгожданный Новый год, веселый праздник, шумные вечеринки, танцы до утра, подарки, сердечные поздравления и надежды на будущее. Для директора предприятия — это конец хозяйственного года, пора самой напряженной работы. Нужно завершить квартальную и годовую программу, еще и еще раз заглянуть в показатели, подтянуть отстающие участки. Дорог каждый час, не доглядишь, упустишь — и конец, наверстать некогда!
Показателей множество: вал, натура, качество, себестоимость, производительность труда и оборудование, простои, брак, фонд зарплаты. Ассортимент — одних артикулов больше сорока, а если учесть расцветки и рисунки, их набирается больше двухсот. Сорвется выпуск десятков рисунков — испорчены показатели, сойдет на нет труд и старания тысяч людей. Могут придраться, отведут от участия во Всесоюзном соревновании, и коллектив лишится премии, а инженерно-технические работники — прогрессивки.
Нужно еще думать о людях, об их досуге. Не у всех квартиры, многие живут в общежитиях, им тоже хочется весело встретить Новый год. А дети? Разве можно оставить их без елки, без подарков?
Старый год уходит, становится достоянием истории. Плановики и статистики подведут итоги всего, что было создано трудом. Запишут эти итоги в толстенные книги, чтобы через некоторое время сдать их в архив. А жизнь продолжается, поднимается ступенькой выше, становится лучше.
В эту пору директор завода, фабрики или даже маленькой мастерской похож на полководца на поле боя. Ведя решительное наступление, он в то же время подтягивает тылы, подсчитывает ресурсы, старается учесть все, предусмотреть даже мелочи, чтобы второго января обеспечить выполнение суточного, уже повышенного по сравнению с прошлым годом плана.
Именно за таким занятием и застал Власова влетевший к нему в кабинет Шустрицкий.
— Ну и порядки, я вам скажу! — говорил плановик, потрясая бумагой, которую держал в руке. — Семнадцать лет работаю экономистом, но такого еще не видел! Совсем совесть потеряли!
— О ком вы, Наум Львович? — Зная склонность Шустрицкого к преувеличениям, Власов невольно улыбнулся.
— О нашем главке, о ком еще! Подумайте — ни с того ни с сего увеличить согласованный по всем показателям план еще на десять процентов!.. Итого — рост по сравнению с текущим годом на шестнадцать процентов. Легко сказать — шестнадцать процентов: это же пять тысяч метров в сутки! Работа средней фабрики. Попробуйте выполните! И это делается двадцать девятого декабря, как будто мы резиновые, можно тянуть сколько угодно.
Тень недовольства пробежала и по лицу Власова. Нахмурив брови, он спросил:
— Откуда вы это взяли?
— Хорошенький вопрос, откуда я это взял! Не сам же выдумал! Да моей фантазии и не хватило бы на такое. Телефонограмму получили, сам Толстяков подписал. Слова-то какие, вы только послушайте: «Ввиду дополнительного задания министерства и учитывая наличие у вас неиспользованных внутренних ресурсов, суточный выпуск продукции по вашему комбинату на сорок девятый год устанавливается в размере тридцати шести тысяч метров. Ассортимент остается прежний. Примите меры для обеспечения выполнения. В. Толстяков».
— Да-а… — только и мог сказать Власов.
— Поставить комбинат в такое тяжелое положение — это же подлость! Нужно немедленно протестовать, писать министру…
Шустрицкий, присев на стул, выжидательно уставился на директора, что тот, словно забыв о присутствии плановика, погрузился в раздумье.
«Задали же задачу… Есть над чем поломать голову. Разумеется, с ходу, без основательной подготовки, выпустить такое количество товара невозможно. Опротестовывать план — бессмысленно. Во-первых, это ни к чему не приведет, только демобилизует коллектив; во-вторых, даст Толстякову лишний повод позубоскалить: вот, мол, передовой директор, обещавший перевернуть все вверх дном, испугался десяти процентов — и в кусты!.. Резервы-то на комбинате есть, против этого возражать не приходится. Значит, нужно найти другой выход. Но какой?»
— Напишем сейчас или мне самому подготовить текст? — спросил, теряя терпение, Шустрицкий.
— Что?.. Ах да, вы о письме министру… Нет, писать никому не будем. Мы сами утверждали, что у нас есть большие резервы и что, используя их, мы можем увеличить объем выпуска продукции на пятьдесят процентов, а теперь испугались десяти… Нас же сочтут за болтунов — и правильно сделают!
— Мало ли что мы утверждали! Резервы нужно еще привести в движение! Со временем, может быть, и добьемся, а пока… Я-то хорошо знаю повадки нашего начальства: им покажи палец — они захотят всю руку. Говорил вам — не нужно было затевать всю эту историю с реконструкцией. Толстяков поймал нас на слове, как маленьких. Погодите, он еще не то сделает. Одним словом, доигрались!
Власов сурово посмотрел на плановика, поморщился.
— Ладно, об этом поговорим в другой раз. Вы лучше возьмите арифмометр и давайте подсчитаем, как укладывается новый план по оборудованию.
— Как хотите! — Шустрицкий поднялся и подчеркнуто ленивой походкой пошел за арифмометром.
Они долго считали и пересчитывали, проверяли каждую цифру. Расчеты показывали, что ткацкая фабрика может выполнять повышенный план, если поднять производительность станков на три процента, а в двух залах пустить третью смену. Для этого нужно набрать пятьдесят ткачих и человек пятнадцать подсобных рабочих. А где возьмешь новых ткачих? Их нужно обучать, для чего потребуется месяцев шесть, не меньше. Хорошо бы заполучить хоть сотню автоматических станков и одним махом разрешить всю проблему. Но где? Машиностроительный завод вот уже третий год осваивает их и никак не может освоить.
Хуже обстояло дело в красильно-отделочной фабрике — там явно не хватало оборудования, в особенности барок.
Отделка шерстяных тканей — дело тонкое, деликатное, обусловленное строгим режимом на каждом переходе. Малейшее нарушение режима приводит если не к прямому браку, то, во всяком случае, к ухудшению качества. Недаром педантичность и осторожность отделочников вошли в поговорку. Нет, в отделочном производстве не разгуляешься. Полетовские барки! Да, только они спасут положение.
— Вот как мы решим, Наум Львович, — сказал Власов после продолжительного раздумья. — Составим ступенчатый план и выиграем, время. Другого выхода у нас нет. Главк обязан согласиться с нами.
— Главк согласится, но вы подумали, что с нами будет в четвертом квартале и в следующем году? При ступенчатом плане мы вынуждены будем выпускать в четвертом квартале тысяч сорок в сутки… Тяжелая задача! Допустим, мы ее разрешим, а дальше начнется сказка про белого бычка. При составлении плана на будущий год сорок тысяч возьмут за основу да накинут еще процентиков десять — итого сорок четыре тысячи метров в сутки!
— Тем лучше. При большом плане дадут больше сырья. Это то, что нам нужно.
— Удивляюсь я вам, Алексей Федорович: неужели вам не хочется иметь стабильный план и работать спокойно? — Шустрицкий встал и, собирая свои бумаги, добавил: — Странный у вас характер!
— Что поделаешь, таким уж уродился!
Плановик осуждающе посмотрел на него и вышел.
Кажется, выход найден! Власов почувствовал необыкновенную радость и шумно вздохнул, как бывало в студенческие годы, когда удавалось решить сложную математическую задачу. Он окончательно уверился в успехе. Ну конечно, новый, повышенный план будет выполнен! Для этого кое-что уже сделано, фундамент заложен…
Переделка трех автомашин на самосвалы и приобретение старенького, видавшего виды экскаватора позволили не только сократить восемь грузчиков, но и значительно улучшить всю работу котельной. Самосвалы в течение нескольких дней вывезли с угольной площадки шлак, накопившийся там в течение многих месяцев, и на освободившееся место свалили недельный запас топлива. Теперь никто из производственников не жалуется на перебои с паром. Самое главное — красилка работает нормально. Конечно, это далеко не то, что нужно, — до полной механизации котельной еще не добрались по-настоящему. Но все же шаг вперед. Если бы котельную перевести на газ, как предлагает Леонид Косарев! Молодец мальчишка, не поленился и составил схему, хотя ему никто этого не поручал. Хорошая молодежь растет, ничего не скажешь.
Барки Полетова тоже не фантазия, не чертежи, а реальность, — хоть одна барка, да работает. Скоро, очень скоро их будет десять, двенадцать. Заработают ленточные транспортеры, вступит в строй новый браковочный зал. Там все предусмотрено до мелочей, вплоть до дневного света, легких тележек и удобных скамеек для браковщиков. Керамические полы, облицованные стены, простор. В таком помещении грязи уже не будет, и товар не запачкается.
— Здорово! — Леонид остановился перед большой афишей у входа в клуб, на которой аршинными буквами было написано:
— Пойдешь? — спросил он у Сергея.
— Насколько мне известно, ходить на клубный бал принято со своей девушкой. А так — топать ногами целую ночь с кем попало, кривляться: «Ах, извините!», «Ах, простите!» — удовольствие небольшое.
— Тебе бы жить в Лондоне и быть членом клуба однолюбов, — если, конечно, такой существует! Мне, например, совершенно безразлично, с кем танцевать, лишь бы вечер провести весело. Если ты такой разборчивый, приглашай свою знакомую.
— Интересно знать, кого ты посоветовал бы мне пригласить? — И, не дожидаясь ответа, Сергей зашагал к остановке.
— Хотя бы Милочку!
— Как же, пойдет она со мной в наш клуб!
— Почему бы и нет?
— Милочка найдет себе более подходящую компанию…
— Вот что, милый друг: Милочка относится к тебе очень хорошо, а ты настоящий чурбан, ничего не замечаешь! В прошлое воскресенье, когда мы возвращались от папы, она наговорила по твоему адресу столько хорошего, чего ты, по моему глубочайшему убеждению, не заслужил! Он, мол, и такой, и сякой, и настоящий товарищ, и чуткий друг… Кажется, даже сказала, что ты красивый. Это она, конечно, явно преувеличила… И что, мол, она сама во многом виновата перед тобой.
— Не врешь? Так и сказала, что виновата?
— Представь себе, так и сказала!
— Да хватит тебе фиглярничать! Но… в чем же она винит себя? — Сергей проговорил это, словно думал вслух. — Я ведь, по правде сказать, такой нескладный!.. Вот пошел я в тот день провожать ее… Понимаю — тяжело ей, она только что узнала про отца. Тут бы и сказать какие-то добрые слова, утешить. Куда там! Иду рядом и молчу. Она слезы глотает, а я молчу… Потом, как идиот, понес какую-то чушь про наши фабричные дела…
— Вы больше не встречались?
— Один раз. Слава богу, тогда больше говорила Милочка, а я слушал.
— Поздравляю! Налицо определенный прогресс! Ведь умение слушать — тоже большое искусство и очень помогает в сердечных делах. Некоторые девицы обожают подобных кавалеров. Итак, решена — мы идем на бал, и ты приглашаешь мою прелестную сестрицу.
— Нет. Если хочешь, приглашай ее сам.
— Чудак ты, ей-богу! По-твоему, Милочка будет очень обрадована, если вместо тебя явится к ней родной брат?
— Ну тебя к черту! С тобой невозможно серьезно разговаривать… Во-первых, Милочка твоя сестра, и ничего не будет странного в том, если ты позовешь ее. Во-вторых…
— Во-вторых, ты мямля и больше ничего! — не дал ему договорить Леонид. — Ладно! Окажу тебе милость, приглашу Милочку. Только, чур, занимать ее будешь ты!
Поужинав на скорую руку, они уселись за учебники. У Сергея слипались глаза, и, чтобы отогнать сон, он обвязал голову мокрым полотенцем.
Леонид расхохотался.
— Настоящий факир! Чалма очень идет к тебе!
— Отстань! И так ни черта не лезет в голову, а ты со своими глупостями!
Легли поздно, в первом часу, и, как часто бывает с сильно уставшими людьми, долго не могли уснуть. Под Леонидом, когда он ворочался с боку на бок, позванивали пружины старого дивана. «Спать, спать!» — внушал он себе, но сон не приходил.
Леонид вспомнил мать. Жалко ее… Наверное, в этот самый час она тоже не спит — думает о блудном сыне. Может быть, по-своему она и права. В погоне за легким счастьем она пожертвовала всем, а теперь ее честолюбивые мечты потерпели полный крах. Сын ушел из дома, дочь отшатнулась от нее…
Мысли его незаметно перешли на другое. Хорошо, что он поступил на фабрику, узнал настоящую жизнь, познакомился с новыми людьми. Правда, некоторые однокурсники из дневного отделения посмеиваются над ним, считают его уход из института признаком малодушия. Пусть… Секретарь курсового бюро комсомола, Володя Симагин, так и сказал недавно, когда Леонид снимался с учета: «Ты просто испугался трудностей, не захотел жить на одну стипендию. А ведь профессора возлагали на тебя большие надежды. Если уж решил идти на производство, поступал бы на завод. А ты куда пошел? Текстиль, тряпочники, бесперспективное дело!..»
«Тряпочники»! Дурак Володька, ничего не понимает. Знай он таких замечательных, влюбленных в свою профессию тружеников, как Матрена Дементьевна, Аграфена Ивановна, мастер Степанов, наконец, таких, как Власов и Николай Николаевич, он заговорил бы по-иному. Обидно, конечно, что у многих сохранилось еще предубежденное отношение к текстильщикам. Впрочем, это ерунда, просто невежество, и больше ничего. Разве можно забыть о замечательном революционном прошлом рабочих-текстильщиков? Первые Советы рабочих депутатов в Иваново-Вознесенске, грандиозная забастовка в Орехово-Зуеве, Степан Халтурин, Петр Алексеев…
Пусть ребята посмеиваются сколько им угодно, а он все равно будет инженером-конструктором и посвятит Жизнь проблеме атомной энергии, сделает такие открытия, что они ахнут…
— Сергей, ты не спишь? — спросил он тихо.
— Нет. А что? — немедленно отозвался тот.
— У тебя есть мечта? Настоящая.? — Леонид закутался в одеяло, пошел за ширму и сел на кровать в ногах у Сергея.
— Что за разговор! Конечно, есть! — Сергей отодвинулся к стенке, давая ему место.
— Какая?
— Как тебе сказать… Ну, прежде всего, чтобы моими барками оснастили все фабрики, потом…
— Потом можешь не рассказывать, без тебя знаю. Жениться на Милочке.
— Хотя бы так. По-твоему, этого мало?
— Нет, отчего же, вполне законное желание…
— Но ведь ты прискакал говорить о своей мечте!
Леонид поправил съехавшее с плеч одеяло и задумчиво сказал:
— Мне бы хотелось изобрести способ превращения атомной энергии в электрическую, создать простой, портативный аппарат, установить его на атомный генератор — и готово. Без всякого графита, паровых котлов получай электроэнергию. Представь себе на минуту, что мы живем с тобой в атомный век. Все моторы внутреннего сгорания переведены на атомную энергию, автоматизация производства доведена до совершенства. Страна залита почти даровой электроэнергией, и люди научились при ее помощи даже изменять климат. Мощные тепловые струи преграждают путь холодному воздуху, растапливают льды Арктики. Вообрази еще такую картину: над Москвой висят сверхмощные рефлекторы — зимой они заменяют солнечные лучи, и тогда в Москве вечнозеленые парки, тепло в домах, залитые светом улицы. Летом рефлекторы смягчают жару, подают холодный воздух, температура регулируется автоматически — не выше и не ниже двадцати градусов по Цельсию. Наши дети, прочитав в учебниках историю о том, как мы жгли в топках нефть и уголь, будут смеяться и считать нас за дикарей…
Леонид вернулся на свой диван, лег, натянул одеяло на голову и закрыл глаза. Через пять минут он уже спал и видел сон.
За городом лютая зима, низко нависло серое небо. Свищет северный ветер, вздымая снежную пыль вдоль полей; в городе тепло, как в мае. Он гуляет в легком костюме, без шляпы по сказочному саду. Вдоль дорожек, посыпанных красным песком, цветут розы. Большие пунцовые розы. В мраморных бассейнах высоко бьют фонтаны и изумрудные капли воды, распыляясь, увлажняют воздух. Откуда-то раздаются звуки Знакомой музыки. На скамейках, окрашенных в белый цвет, сидят на солнышке и греются старики и старухи. Играют дети. Молодые пары, поравнявшись с ним, показывают на него глазами и шепчутся: «Видели? Леонид Иванович Косарев, тот, кто первый изобрел искусственное солнце и осчастливил человечество».
На концерт опоздали. Милочка обещала заехать за ними в девять, но пробило десять, а она еще не появлялась.
Сергей, в синем, заботливо отглаженном костюме и в новом галстуке, сидел хмурый, то и дело прислушиваясь, к шуму, доносившемуся с улицы.
— Не беспокойся, все в порядке, она просто опаздывает, — сказал Леонид. — У тебя не было сестры, и ты не знаешь повадок девушек. Прежде чем выйти из дома, ей нужно десять раз поправить прическу, минут сорок повертеться перед зеркалом, трижды попудриться, покрасить губы. В самую последнюю минуту окажется, что она забыла прицепить брошку, и все начинается сначала… Погоди, женишься — натерпишься горюшка!
— Подумаешь, какой опытный! Давно ли серебряную свадьбу отпраздновал? Можешь отправляться один, если спешишь…
Вот и звонок! Увидев разрумянившуюся от мороза Милочку, Сергей мигом забыл о своем беспокойстве.
— Ну как, мальчики, готовы? — Милочка подошла к зеркалу.
— Мы-то давно готовы, да вот стоит ли ехать, не знаю! — проворчал Леонид. — Концерт скоро окончится. И все из-за тебя. Обещала ведь в девять!
— Подумаешь, концерт! На танцы успеем — и то хорошо.
— У меня идея, — сказал Сергей. — Давайте на скорую руку проводим старый год и тогда уж отправимся в клуб. Там в буфете, наверно, ничего уж и не осталось. Леня, пошевеливайся, тащи из кухни закуски, а я займусь вином. — Он открыл дверцы буфета. — Милочка, сладкое вино или шампанское, что лучше?
— Все равно…
— Тогда шампанское! Мама тоже выпьет с нами. Думаю, один бокал ей не повредит.
Танцы были в полном разгаре, когда они втроем вошли в большой, ярко освещенный зал, украшенный бумажными флажками. Недалеко от дверей стояли красильщики и наблюдали за танцующими. Увидев Сергея, ведущего под руку стройную, модно одетую девушку, они зашептались. Рябой промывщик в черном праздничном костюме сказал:
— Ай да Серега, не зевает парень! Смотрите, какую красавицу привел!
— Нашел тоже красавицу! Надень я такое шикарнее платье с бисером, может, первый приз по красоте взяла бы! — Самолюбие лаборантки Гали было задето. Она надеялась провести этот вечер с Сергеем.
— Ты бы и так взяла приз, Галочка, жаль — нос курнос! — пошутил отмойщик.
С другого конца зала вошедших заметил Никитин и вместе с Наташей и Забелиной пошел к ним навстречу.
— Вот приятная неожиданность! Здравствуйте, Милочка, поздравляю вас с наступающим… Совсем забыл, вы ведь не знакомы с Анной Дмитриевной, — спохватился Николай Николаевич. — Это Милочка, сестра Леонида.
Леонид подхватил Наташу под руку и увел танцевать.
— У них теперь начнутся возвышенные разговоры о наилучшем способе крашения шерстяных тканей и о других веселых предметах. Мы уж лучше потанцуем вволю! — говорил он ей.
Пророчество Леонида не оправдалось, Сергей пригласил Милочку, а Забелина закружилась в вальсе с Николаем Николаевичем.
— Кто эта женщина, с которой познакомил меня Николай Николаевич? — спросила Милочка.
— Большая умница, научный работник. Красивая, да?
— Ничего…
— Смотри, Алексей Федорович тоже здесь.
— Кто?
— Директор наш, Власов.
— Покажи. Вот этот, высокий? Я его совсем другим представляла. Не такой уж он строгий…
Директор клуба, он же распорядитель вечера, долговязый малый с модной прической, без конца объявлял все новые и новые танцы. Молодые пары самозабвенно кружились по натертому до блеска паркету. Дождем сыпалось конфетти, бумажные ленты серпантина легкой разноцветной паутиной падали на плечи танцующих.
В этот новогодний вечер пожилые текстильщики чувствовали себя неплохо. Уютно устроившись за столиками буфета, они вели шумные разговоры. Мастер Степанов то и дело поднимал пенящуюся кружку и, разглаживая усы, произносил тосты.
Все веселились, как умели. Одна лаборантка Галя со скучающим видом бродила по залу, изредка окидывала Милочку недобрым взглядом и отказывала всем кавалерам, приглашавшим ее танцевать…
Заметив идущего по коридору директора, Степанов окликнул его:
— Алексей Федорович, не побрезгуйте выпить с нами кружечку пива! Угостили бы вас чем покрепче, да вот не продают. Была у нас одна поллитровочка, да мы ее давно раздавили…
— С удовольствием! — Власов подошел к столику и поднял наполненную кружку. — Поздравляю вас с Новым годом, желаю здоровья и успехов!
— И мы желаем тебе успехов! — растроганный Степанов перешел на «ты». — Не думай, мы в людях хорошо разбираемся и уважаем не каждого, имей он какие хочешь чины и ордена… Тебя уважаем потому, что ты свой, за производство душой болеешь, а еще за то, что ты сын Матрены Дементьевны! Припомни мои слова, Алексей Федорович: не пройдет и года, как наша красилка станет лучшей по всей республике! Люди со всех концов будут приезжать к нам учиться, опыта набираться. Про нас в газетах будут писать…
— Может, и про тебя напишут? — шутя спросил закадычный друг Степанова, ремонтник Ненашев.
— Очень даже просто! Товар красить — не гайки завинчивать, это понимать надо. Если хочешь знать, красильщик самый важный человек в нашем деле. Недаром до революции хозяева выписывали красильных мастеров из-за границы — немцев, англичан, — большие деньги им платили. Нашему брату, русскому, эту премудрость не доверяли. Чудно получалось, ей-богу: машины — иностранные, мастера — немцы, а рабочие — русские!
— Зато теперь все ваше, народное! Итак, за успехи, за процветание нашей Родины! — Власов осушил кружку до дна, пожал протянутые ему руки.
Во втором часу ночи он разыскал Никитина и пригласил к себе на ужин.
— Позовите всех: Полетова с его девушкой, Леонида, Анну Дмитриевну, Наташу — и поскорее приезжайте. Я побегу предупрежу мать!
Не прошло и часа, как столовая Власовых наполнилась веселым шумом. Матрена Дементьевна хлопотала возле стола, угощая проголодавшихся гостей:
— Берите огурчики, капусту, сама насолила! Николай Николаевич, почему ничего не кушаете? Анна Дмитриевна, еще кусочек рыбки. Сережа, бери салат, очень вкусный, — соседке своей положи. Кушайте, дорогие, кушайте! Нынче пироги у меня особенные, во рту тают!..
Выпили за Новый год, за успехи. Николай Николаевич предложил тост:
— За славных текстильщиков, украшающих жизнь людей.
Анна Дмитриевна села за пианино и заиграла старинную русскую песню про молодую пряху.
Гости подхватили знакомую мелодию:
— Эх, тряхнуть стариной, что ли? — Власов встал. — Мама, где мой баян?
— В моей комнате, на сундуке.
Власов принес баян, сел и, по-молодецки растянув мехи, запел приятным низким голосом:
Лицо его преобразилось, непривычная, мягкая улыбка скользнула по помолодевшему лицу.
Матрена Дементьевна, вытирая украдкой слезы, негромко сказала:
— Когда ты поешь, Алеша, ну прямо отец твой Федор перед глазами!
— Не будем, мама, сейчас вспоминать… Анна Дмитриевна, сыграйте что-нибудь веселенькое! — Власов подсел к Милочке и налил себе и ей вина.
Милочке было удивительно хорошо и спокойно в этот вечер, и люди, окружавшие ее, казались ей близкими, словно родными. Как все это было не похоже на то, что она видела каждый день дома!
— Каюсь, я представляла вас совсем-совсем другим! Даже не хотела идти к вам, Сергей силой затащил, — нагнувшись к Власову и улыбаясь, прошептала Милочка.
— Я знаю каким! — Он сделал глоток вина. — Злодеем, сбивающим с праведного пути Леонида, лишь бы насолить вашему отчиму! — Заметив ее смущение, Власов добавил ласково: — Ничего, не огорчайтесь! В жизни всякое бывает… Очень рад, что больше не кажусь вам злодеем!
На другом конце стола Леонид настойчиво уговаривал Наташу:
— Приезжайте завтра к нам в Сокольники — погуляем, подышим свежим воздухом. У нас так хорошо! Ну как, договорились?
— Не знаю…
— Ну что там «не знаю»! Решено! Я жду вас ровно в три у входа в метро. Если у вас есть коньки, захватите с собой, покатаемся…
…Расходиться начали в четвертом часу. Первым поднялся Николай Николаевич и подал знак сестре, за ними последовали остальные. Власов тоже оделся, чтобы проводить Анну Дмитриевну до дома.
Матрена Дементьевна задержала Сергея у дверей и сунула ему в руки сверток.
— Гостинцы, для матери.
— Ну что вы! У — нас все есть…
— Бери, бери и не рассуждай! Твоя мать все равно что сестра мне. Передай поклон, скажи, что завтра я непременно зайду к ней.
На улице все почему-то притихли, шли молча. В эту морозную ночь пустынные улицы Москвы, покрытые только что выпавшим снегом, выглядели особенно нарядными. Из освещенных окон приглушенно доносились песни, музыка; за занавесками виднелись нарядно убранные елки в разноцветных огоньках. Старые, купеческие особняки Замоскворечья, припорошенные снегом, казались до смешного маленькими рядом с новыми, многоэтажными домами, выросшими за последние годы…
Расстались на Серпуховке. Николай Николаевич и Наташа направились к себе на Донскую. Сергей, Милочка и Леонид решили пойти на Красную площадь и зашагали по Ордынке. Власов и Забелина свернули на Пятницкую.
Анна Дмитриевна с затаенной радостью смотрела на казавшееся ей новым и незнакомым лицо Власова и поэтому не очень удивилась, когда услышала его вопрос:
— А бывает с вами такое, когда кажется, будто вам подчинено все в мире, что вы преодолеете любое препятствие?
— Вам сегодня очень хорошо, да?
— Да! Хорошо, очень! И, кажется, это еще и потому, что в моей жизни появились вы.
— Я?
— Да, вы.
Они замолчали и шли медленно, прислушиваясь к поскрипыванию снега под ногами…
У подъезда многоэтажного дома Забелина остановилась.
— Вот мы и пришли.
— Уже? — Власов смутился, покраснел и с огорчением сказал: — Так быстро дошли!
— Поздно уже, и я устала, — тихо сказала она.
— Очень прошу, показывайтесь в наших краях почаще!
Он наклонился, поцеловал ей руку и, повернувшись, быстро зашагал по пустынной улице.
Стоя в дверях, она смотрела ему вслед.
«В моей жизни появились вы», — вспомнила она его слова, и ощущение счастья теплой волной охватило ее…
Придя домой, Власов не стал ложиться. Он был полон впечатлений, и спать ему не хотелось.
— Подумать: у такой матери такие хорошие дети, — заговорила Матрена Дементьевна, убирая со стола.
— О ком ты, мама?
— О Леониде и его сестре, о ком же! Правда, девчонка, видно, избалованная, но ничего, попадет в хорошие руки, образумится. Твоя Анна Дмитриевна тоже симпатичная, простая такая, добрая. Она мне понравилась… Чем тебе не пара?
— Удивительный ты человек, мама! По-твоему, я такой неотразимый, что стоит мне захотеть, слово сказать — и любая женщина побежит за мной! — Он покраснел, встал и ушел к себе.
Закрывая форточку, он долго стоял на табуретке возле окна и, чему-то улыбаясь, смотрел на плывшую по морозному небу луну…
Третьего января чуть свет Власов пошел на комбинат, чтобы успеть к пуску фабрики.
Не простое это дело — запуск цехов со сложным оборудованием после двухдневного перерыва, в особенности зимой. Даже за такое короткое время огромные корпуса охлаждаются, застывает в коробках масло, растягиваются приводные ремни, не тянут моторы, и станки «хлопают». Бывает и так: они не идут без всякой видимой причины. В такие дни, по установившейся традиции, к началу первой смены собираются все командиры производства, ремонтники, наладчики, электрики, запасные поммастера, — запуск фабрики приобретает торжественный характер.
Но на этот раз все складывалось на редкость удачно. Уже через полчаса после запуска фабрики главный диспетчер, разыскав Власова в ткацком цехе, доложил, что все цехи пущены вовремя и работают нормально. Не успел Власов вернуться к себе, как прибежал к нему в кабинет главный бухгалтер Варочка и с веселым видом сообщил:
— По моим предварительным подсчетам, план по снижению себестоимости и накоплениям будет выполнен. Следовательно, будет и директорский фонд. Хоть небольшой — все же будет.
— Замечательно! Завершим реконструкцию, даже если главк не даст нам денег!
— Согласно инструкции Министерства финансов от тысяча девятьсот тридцать третьего и сорок седьмого годов вы имеете право израсходовать на приобретение и улучшение производства не более двадцати пяти процентов директорского фонда. Однако должен вас предупредить: во-первых, использовать эти деньги можно не раньше, чем утвердят годовой баланс; во-вторых, их будет слишком мало. К нам уже поступили счета на двести восемьдесят тысяч рублей.
— Как же быть?
— Тысяч сто наскребу. С остальными платежами будут большие неприятности.
— Сидор Яковлевич, выручайте! Найдите выход — иначе поставщики прекратят отгрузку материалов. Нельзя ведь остановиться на полдороге!
— Да… задали вы мне задачу! Ладно уж, семь бед — один ответ. Попытаемся обойти банк и оплатить долги за счет будущего директорского фонда, а там видно будет. Может быть, еще главк отпустит немного денег.
— На это у меня надежда слабая. Постараемся выкрутиться собственными силами. Наведем строжайшую экономию во всем, заработаем за этот год большой директорский фонд. У меня к вам еще одна просьба, но прежде я хочу проехать с вами в общежитие.
— Речь опять о, деньгах?
— Ничего не скажу, пока не увидите все собственными глазами!
Власов позвонил, вызвал к себе коменданта и, посадив его и бухгалтера в машину, поехал.
Накануне Нового года Власов побывал во всех домах, принадлежащих комбинату, и ужаснулся, увидев, в какой тесноте живут рабочие, и сейчас решил показать все это Варочке.
За товарной станцией, на берегу замерзшей речушки, машина остановилась около двух низеньких зданий, напоминавших скорее овощехранилище, чем человеческое жилье. Штукатурка облезла, оконные рамы покривились. На крышах из-под снега торчали куски плохо прикрепленного толя.
В первом бараке, куда они вошли, их сразу обдало запахами щей и стирки. В маленьких клетушках, отгороженных фанерными стенами, жили целые семьи. Ватага ребятишек играла, расположившись тут же, на грязном полу узкого коридора. В холодной комнате, называемой кухней, шипело на столах и табуретках штук двенадцать примусов, над головами хозяек сушилось белье.
— Как живем? — спросил Власов, здороваясь с хозяйками.
— Сами видите, — не очень приветливо ответила одна из них.
— Попробуйте хоть сутки побыть в сырой клетушке, да еще с тремя детьми, тогда узнаете! — сказала другая.
— Пятый год обещают переселить. Одни разговоры, надоело слушать, — вставила третья.
— Не нужно было самовольно вселяться! — Пожилой комендант с помятым липом пьяницы обратился к Власову с разъяснениями: — Товарищ директор, в этих временных бараках жили строители. Кончили работу — уехали. Дело было перед самой войной. Хотели бараки снести, да не успели. Вот они самовольно заняли их, ни у кого не спросясь, а теперь жалуются. Вы же знаете, как туго у нас с жильем…
— Но ведь не от хорошей жизни люди перебрались сюда, — оборвал его Власов.
Хозяйки бросили стряпню, окружили директора, заговорили, перебивая друг друга:
— А что было нам делать? Муж в одном общежитии, я — в другом. Три года врозь жили!
— Ребенок родился — в общежитии не разрешают держать…
— У Рогожской заставы дом — наш сгорел. В клуб переселили. Пять семей в одном зале ютилось…
— Выходит, мы так и будем жить?
— Поблизости ни детского сада, ни яслей. Чуть свет детей в город таскаем…
— Воду берем за полверсты…
Власов посмотрел на бухгалтера. Тот молча отвел глаза.
— Успокойтесь, товарищи, что-нибудь да придумаем для вас, — сказал Власов.
— Да уж постарайтесь! Вся надежда на вас! Говорят, сами выросли в казарме, знаете, что за житье здесь. — Пожилая женщина ласково улыбнулась ему.
— М… м… да, — проворчал Варочка, когда они вышли на улицу.
Во второй барак не пошли — он ничем не отличался от первого.
— Для полноты картины заглянем еще в общежитие, — предложил Власов.
Во время войны школу ФЗО закрыли и помещение заняли под общежитие. В первом этаже, в трехклассных комнатах и в большом зале, жили мужчины, во втором и третьем — женщины. Кирпичный дом, напоминавший коробку, давно не ремонтировался. Облезлые железные кровати стояли почти впритык друг к другу. В общежитиях было тесно, а в мужском — грязно, неуютно.
В большом зале жили шестнадцать человек. Недалеко от дверей, откинувшись на спинку сломанного кресла, сидела толстая уборщица, закутанная в платок, и что-то вязала. За большим столом обедали трое мужчин. На четырех кроватях спали рабочие. Молодой парень у окна читал книгу. На давно не крашенном полу валялись обрывки бумаги, корки хлеба, какие-то объедки.
— Почему не убрано? — спросил Власов у уборщицы.
— Разве за ними угонишься! Народ неаккуратный, убирай, не убирай — один толк!
— Так и будете жить в грязи?
Уборщица, продолжая вязать, пожала плечами.
Поднялись на второй этаж. Здесь было почище. На некоторых кроватях белые покрывала, пуховые подушки. На столах разглаженные скатерти.
Власов обратил внимание, что две кровати в углу отгорожены ситцевыми занавесками.
— А это зачем? — спросил он у коменданта.
— Переженились, — ответил тот.
— И с мужьями живут в общей комнате?
— Что поделаешь, народ приспосабливается…
На обратном пути все молчали. Наконец Власов сказал:
— Вот в каких условиях живут наши рабочие! Ни отдохнуть, ни погреться! Даже спецовки высушить негде!
— Скверно, что и говорить, — сказал бухгалтер. — Но я не вижу выхода…
— А я вижу!
— Интересно, какой?
— В ожидании лучших времен построить за городом два стандартных дома и переселить туда людей из бараков. Над гаражом, во дворе, где живу я, сделаем еще два этажа — получим восемнадцать комнат. Этого пока хватит для одиночек. Помещение ФЗО освободим и наберем учащихся.
— Опять нужны деньги!
— Вы абсолютно правы, Сидор Яковлевич! Деньги нужны будут даже при коммунизме!
— Шутите…
— Не плакать же нам с вами? Подумайте, а я за это время закажу проект и сделаю все, чтобы министерство выделило нам два стандартных дома…
После обеда позвонил Никонов и весело сказал Власову:
— Хочу сделать вам новогодний подарок! С машиностроительного завода сообщили, что первые два автоматических станка, готовы. Надо послать туда людей и принять станки на месте.
— Это действительно подарок! А когда начнут серийный выпуск?
— В первом квартале обещают шестьдесят станков.
— Большое вам спасибо, Юлий Борисович! Завтра же пошлю.
Власов вызвал к себе двух лучших специалистов — ткацкого поммастера Антохина и ремонтника Ненашева — и велел им собираться в командировку за станками.
— Вы там хорошенько осмотрите все, дней десять поживите на заводе, примите участие в сборке. Имейте в виду — здесь станки будете монтировать сами.
— Понимаем, не маленькие, — ответил Антохин.
«Кажется, дело понемножку налаживается», — подумал Власов, отпустив рабочих.
Удивительное, счастливое время переживал Леонид! Жизнь его до предела была заполнена новой, увлекательной работой, новым, пробуждающимся в душе чувством. И когда он нередко вспоминал теперь о своей жизни в доме отчима, она, эта жизнь, казалась ему тусклой, безрадостной…
Ему, конечно, и раньше приходилось встречаться с девушками: он ухаживал за хорошенькой физкультурницей из геологического института, был в дружеских отношениях с подругой сестры Светланой, даже целовался с нею. Но такого чувства, как к Наташе, он никогда еще не испытывал…
В прошлое воскресенье они встретились — впервые после новогоднего вечера.
Наблюдая, как Леонид долго брился, как он с особой тщательностью завязывал галстук, Сергей решил, что пришла и его очередь поиздеваться.
— Ну, брат, что-то ты сегодня очень уж долго прихорашиваешься! Неужто надеешься, что найдется девчонка, которая позарится на такого урода, как ты?
— Что, завидки берут?
— Просто радуюсь за тебя…
— И правильно делаешь, есть чему радоваться!
— Шутки в сторону, — в чем дело?
— Хочу понравиться.
— Кому?
— Много будешь знать — скоро состаришься… Я пошел! — Он схватил коньки и выбежал на улицу.
День был солнечный, с морозцем. До назначенного времени оставалось еще полчаса. Леонид смешался с толпой и медленно пошел по широкой аллее между станцией метро и парком, испытывая какое-то особенное радостное возбуждение.
И вдруг он столкнулся с Сашей. Вид у того был какой-то потрепанный, шапка съехала набок, из-под воротника пальто торчало кашне.
— А-а… Александр Модестович, наше вам почтение! Как изволите поживать? — Леонид подошел и протянул руку.
— Нашел время шутить! — Саша нехотя поздоровался.
— Что случилось? У тебя такой вид, словно тебя из петли вынули.
— Почти угадал. Куча неприятностей. С матерью поссорился, курсовую работу не сдал — грозятся к экзаменам не допустить… А тут еще ребята подвели: обещали ровно в два и не идут, замерз совсем.
— Пустяки! Зашел бы в забегаловку и пропустил бы грамм сто.
— Что я, горький пьяница, чтобы бегать по забегаловкам, да еще одному? Бывает, в компании выпью немножко, а так…
— Знаю, дружки твои пьют больше. Это и понятно! Вадиму, как поэту, нужно вдохновение, Борис — сын знатного человека, ему о куске хлеба думать не приходится. А вот ты вроде меня, гол как сокол.
— Что пристал? Сказал ведь, что утром я уже имел баню от мамаши, с меня хватит!
В 1942 году Сашина мать, Софья Николаевна, потеряв мужа, известного профессора Ордынцева, умершего от воспаления легких, осталась одна на белом свете с четырнадцатилетним сыном на руках. По образованию она была химиком, и коллектив института, директором которого долгие годы был Ордынцев, настоял на том, чтобы ее зачислили к ним на работу. Она стала младшим научным сотрудником. В этом же институте работала и Забелина.
У Саши обнаружились незаурядные музыкальные способности, Софья Николаевна определила его в музыкальную школу. Она сосредоточила всю свою любовь на единственном сыне, отказывая себе во всем, старалась изо всех сил, чтобы он не чувствовал отсутствия отца.
На первых порах они жили сносно. У них была хорошо обставленная отдельная квартира со всеми удобствами, большая библиотека. Но в десятом классе Саша избаловался, часто требовал денег на вечеринки с друзьями. Софья Николаевна залезла в долги, продавала домашние вещи. Занятая работой и хлопотами по дому, она не заметила, как ее сын, тихий, воспитанный Саша, стал взрослым, сошелся с плохими товарищами, пристрастился к вину…
В ту ночь, когда он вернулся из ресторана «Арагви» пьяный и, еле шевеля языком, попытался оправдываться тем, что праздновали успех товарища-поэта, Софья Николаевна ничего не сказала, заперлась у себя и всю ночь проплакала. Наутро, присев к изголовью сына, она постаралась объяснить, к чему может привести Сашу его поведение.
— Ты уже взрослый и должен понимать, что означает такая безалаберная жизнь, какую ты ведешь в последнее время. Если ты меня не жалеешь, бог с тобой, я не в претензии, но подумай о себе, уважай память отца. Твой отец был человеком кристальной честности и всего себя отдал служению науке. Когда началась война, он добровольно ушел на фронт, чтобы организовать противохимическую оборону. Я делала все, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты не чувствовал отсутствия отца. Ты отлично знаешь, что мне тяжело, что я выбиваюсь из последних сил, и все же продолжаешь так вести себя. Знай: я не хочу иметь сына-шалопая и у меня хватит сил вырвать тебя из сердца, если ты не исправишься!
Саша целовал ее руки, со слезами на глазах дал клятвенное обещание исправиться, но очень скоро все забыл и принялся за старое.
Накануне Нового года, чтобы иметь возможность повеселиться в компании Бориса, он стащил из ящика письменного стола последние сто рублей и наутро опять явился пьяным.
На этот раз мать не пустила его домой.
— Можешь больше не приходить, — сказала она и захлопнула дверь.
Все утро Саша бродил по пустынным улицам, с отвращением наблюдая, как около магазинов пьяницы ищут собутыльников, чтобы в складчину купить четвертинку. Хмель у него давно прошел, осталась головная боль и душевная опустошенность.
Он никогда не думал, что мать проявит такую решительность и прогонит его. Говоря по совести, она поступила правильно: как долго можно терпеть такое безобразие?! Свинья свиньей, не сдержал слова, напился, как сапожник, да еще деньги стащил…
Вот Леонид стоит перед ним и явно издевается: «Ты вроде меня, гол как сокол»… «Как бы не так, — он сам ушел из дома, а меня выставила родная мать…»
— Не сердись, я это так, по-дружески!.. — Боясь пропустить Наташу, Леонид поспешил обратно к станции метро.
Вдали показалась высокая фигура Бориса, рядом с ним шли Вадим, Лена и еще какая-то незнакомая девушка. Саша сделал шаг вперед, но, передумав, повернулся к ним спиной и смешался с толпой гуляющих. В первый раз ему не захотелось встречаться со своими друзьями…
Когда стрелки больших часов на высоком столбе показали ровно два, явилась Наташа с коньками под мышкой. Леонид бросился к ней.
— Не опоздала?
— Минута в минуту! Вашу похвальную пунктуальность можно записать золотыми буквами в анналах истории для назидания всем девушкам.
Леонид не удержался от шутки и тотчас поплатился за это. В ответ Наташа сказала:
— По-видимому, они часто заставляли вас ждать!
— Не то что часто, но бывало…
— Во всяком случае, некоторый опыт у вас накопился.
— Самая малость!.. Ну что мы стоим, пойдемте покатаемся. — Он поспешил сменить тему разговора и при этом подумал: «Молодец, за словом в карман не лезет».
Около касс они встретились с Борисом и его компанией. Высоко подняв голову, Борис искал глазами кого-то. Заметив Наташу, он улыбнулся. В ответ Наташа кивнула головой, а Леонид отвернулся.
— Почему вы не поздоровались с Борисом, ведь вы знакомы? — спросила его Наташа уже в парке.
— Ну его, не стоит с ним разговаривать!
— А все-таки?
— Борис — подлец, нечестный, мерзкий тип… Золотая молодежь, — фу, гадость…
— Ой, как строго!
— Наташа, честное слово, я не умею злословить и уж совсем не способен морализировать! — Леонид остановился и, как бы ища подходящих слов, посмотрел себе под ноги. — Но в этом случае я не могу говорить иначе.
— Он мне тоже несимпатичен — чванный какой-то. Но вы не находите, что нужно быть снисходительным к людским слабостям?
— В отношении других людей — может быть. Но не Бориса.
У раздевалки стояла огромная очередь, и попасть туда не было никакой возможности. Леонид предложил пройтись по парку, и они пошли по снежным аллеям, между заиндевевшими деревьями…
Как-то рано утром, зайдя в котельную, Власов застал там Леонида.
Огромные паровые котлы дышали жаром. Гудели моторы вентиляторов, от дыма и серных испарений слезились глаза. Леонид, казалось, не замечал этого, он весь ушел в работу — что-то зарисовывал в небольшом альбомчике.
— Чем это вы занимаетесь? — поинтересовался Власов;
Леонид встал.
— Да так… работаю над проектом…
— Над проектом? Каким?
— Видите ли, Алексей Федорович, приспособить уже известные варианты механизации котельной к нашим условиям — это означает топтаться на месте.
— Что же вы предлагаете взамен?
— Николай Николаевич выдвигает идею газификации…
— Газификации? Но для этого прежде всего нужно иметь газ, причем в большом количестве! Наша котельная не кухонная плита, где горят четыре рожка. Потом — технические возможности…
— Алексей Федорович, ответьте мне на один вопрос! Что выгоднее для нас: использовать газ на первых порах хотя бы семь месяцев в году или механизировать котельную с затратой сотен тысяч рублей?
— Не понимаю вашего вопроса.
Леонид раскрыл свой альбом.
— По данным Никитина, в летние месяцы газа в Москве расходуется значительно меньше, чем зимой, и, нужно полагать, образуется некоторый излишек. Организациям, ведающим газовым хозяйством, безусловно выгодно отпускать нам его летом. А теперь загляните, пожалуйста, сюда. Газ подается в топки вот через эти трубы с горелками. Прекратили подачу газа — пожалуйста, кочегар сам, без помощи слесаря, закрывает вентиля, развинчивает соединительные муфты, снимает трубы и переходит на уголь. По самым строгим подсчетам, для этого ему потребуется не больше пятнадцати минут!
— Что-то уж очень просто у вас получается!
Власов, хотя и выразил сомнение, был поражен. Все разумно и логично. Чудесная идея! Лишь бы не было ошибки!
— Можете не сомневаться, все подсчитано: расход газа, диаметры труб, размеры горелок… Если хотите, мы можем предварительно проделать опыт. Газ проведен в лабораторию — соорудим там паровой котел в миниатюре из обыкновенной железной бочки, и вы сможете убедиться в правильности расчетов.
— Согласен!
— Прикажите выделить двух печников, слесаря — и я берусь в течение трех-четырех дней все сделать!
— Хорошо. — Власов вырвал лист из блокнота и тут же написал записку. — Передайте главному механику.
Леонид схватил записку и, даже не поблагодарив, выбежал из котельной…
Работа закипела. Чуть свет он бежал на комбинат, еще до прихода рабочих выписывал материалы, проверял расчеты, гнул трубы и, по совету Никитина, изготовлял горелки новой конструкции.
Сергей из деликатности никаких вопросов не задавал, его дружеский, многозначительный взгляд как бы говорил: «Знаю, брат, что творится у тебя на душе, сам испытал недавно…»
Леонид сдержал Слово — за четыре дня опытный паровой котел был готов. Но когда он смонтировал трубу с горелками и хотел зажечь газ, пожилой печник остановил его:
— Нельзя, пусть высохнет! Иначе глина даст трещину и развалится.
Делать было нечего, скрепя сердце пришлось ждать.
Дни тянулись медленно, а котел не просыхал. Каждый раз при встрече с Леонидом Власов задавал один и тот же вопрос: «Ну как?» Казалось, директор проявлял не меньшее нетерпение, чем он сам.
И действительно, мысли Власова все время возвращались к газификации котельной. Шутка ли — так просто и, главное, без больших затрат разрешить такую проблему, уменьшить обслуживающий персонал человек на шестьдесят и обеспечить нормальную работу красилки, не говоря уже о дешевизне и чистоте! На одной зарплате можно сэкономить тысяч четыреста в год. В успехе опыта он почти не сомневался. Дадут ли газ — вот в чем загвоздка. «Уважаемый Юлий Борисович, скоро еще один козырь выпадет из ваших рук. Мы не будем больше коптить московское небо и отравлять жизнь населению в окружности трех километров, как вы изволили выразиться», — мысленно говорил он Никонову.
Наконец раствор «схватился» — стал твердым, как камень. Печник разрешил начать испытания. Леонид зажег раз, горелки вспыхнули беловатым пламенем, вода в железной бочке быстро закипела и потекла по трубам. Стрелка манометра показывала давление 0,3 атмосферы. Для перехода на обычное топливо потребовалось всего десять минут.
Власов, не откладывая дела в долгий ящик, в тот же день отправился в Мосгаз. Управляющий трестом выслушал странного просителя и покачал головой.
— Нет, мы занимаемся исключительно газификацией квартир и промышленным предприятиям отпускать газ не можем даже в летние месяцы. Вам придется дождаться грозненского газа…
Никакие доводы не помогли, и Власов вышел из Мосгаза огорченным. Рушилась блестящая перспектива. Но он не привык отступать перед первыми препятствиями.
— Нужно найти выход. Обязательно найти, — бормотал Власов в машине. — В Моссовет! Там непременно найдутся люди, которые поймут и помогут… Поезжайте в Моссовет, — приказал он шоферу.
Узнав, кто из заместителей занимается газовым хозяйством, Власов поднялся на второй этаж.
В приемной пришлось торчать больше часа. Трещали телефоны, секретарша скучным голосом повторяла: «Он сейчас занят, позвоните позже…»
Наконец настала очередь Власова.
В большом кабинете с окнами во двор сидел за столом немолодой человек с бледным, усталым лицом. «Недосыпает, мало бывает на воздухе», — подумал Власов, садясь в кресло перед столом.
— Так, так, учли, значит, сезонность расхода газа и придумали специальное приспособление для быстрого перехода на обычное топливо… Интересно, очень интересно! — По мере рассказа Власова заместитель председателя все больше проявлял заинтересованность. — Случайно не захватили с собой схему?
— Нет, не догадался, но могу нарисовать! Это очень просто…
— Пожалуйста, покажите! — Он протянул Власову лист бумаги. — Молодцы, хорошо придумали! — сказал он, рассмотрев наспех сделанный набросок. — Говорите, опыты провели?
— Три часа тому назад… Правда, в примитивных условиях, но все же убедились, что дело получится…
— А что, если мы используем ваше предложение для газификации общественных прачечных до поступления грозненского газа? Пусть хоть летом поработают! Сэкономим тысячи тонн угля, освободим сотни вагонов… Идея!
— Конечно, есть смысл!
— Пришлите, пожалуйста, вашего инженера ко мне. — Заместитель председателя перевернул лист откидного календаря. — Ну, скажем, завтра, в двенадцать.
— Инженер дал только идею, а опыты проводил другой. Он студент Бауманского института.
— Это все равно. Как его фамилия?
— Косарев. Леонид Косарев.
— Вот черти! Мои работники не догадались войти с таким предложением, а инженер-текстильщик и студент сумели!
— Знаете, почему так получается? Мы часто находимся в плену окружающих нас привычных представлений. Жизнь опережает нас на каждом шагу, не всегда успеваем за нею.
— Не успеваем, ох, как не успеваем! — согласился заместитель. — Итак, договорились: пришлете ко мне вашего студента, а за то, что вы проявили такую инициативу, дадим вам газ. Нужно же иметь в Москве, хоть в порядке опыта, одно предприятие, работающее на газе! Через год-два кончим новый газопровод Грозный — Москва и тогда подумаем, стоит ли вообще завозить уголь!
Власов встал.
— Вы даже не можете себе представить, что сделали для нас! — сказал он.
В Мосгазе не успели закончить проект, как на фабрике уже появились рабочие, начали рыть траншеи и прокладывать трубы. Главный механик, Тихон Матвеевич, следил за побелкой и покраской котельной.
— Скоро вы будете работать у меня в белых халатах, — шутя говорил он кочегарам.
В самый разгар работы в котельной поступил первый тревожный сигнал с машиностроительного завода. Ненашев писал:
«Уважаемый товарищ директор, Алексей Федорович! Автоматические станки, изготовленные здешним заводом, никуда не годятся: тяжелые по весу и громоздкие по габаритам, а самое главное — тихоходные. Наши станки-старушки, имеющие возраст не меньше пятидесяти лет от роду, и то делают 146 оборотов в минуту, а новые — только 120. Приборы автомата часто разлаживаются, и уток приходится заправлять вручную. Спрашивается: кому нужны такие станки? Нужно идти вперед, а заводские специалисты тянут нас назад. Пока не поздно, принимайте меры, иначе беды не оберешься.
Уважающий вас Ненашев».
Под письмом была приписка, сделанная рукой Антохина:
«Целиком присоединяюсь к словам товарища Ненашева и от себя добавляю: такие станки брать не надо.
Ткацкий поммастер Н. Антохин».
При иных обстоятельствах Власов, получив такое письмо, наверное, поднял бы тревогу, но сейчас, увлеченный новым делом, он не придал письму того значения, которого оно заслуживало. «Опытные образцы, не успели освоить, наладят», — подумал он.
Заместитель председателя Моссовета принял Никитина и Леонида в назначенный час и долго беседовал с ними. Молодой студент понравился ему.
— Отпустите вашего помощника к нам, — обратился он к Никитину. — На первых порах он займется газификацией прачечных на летние месяцы, а там видно будет.
— Пусть сам решает, — ответил Николай Николаевич.
Леонид отказался:
— Уходить из комбината не хочу. Это было бы нечестно — комбинат помог мне в трудную минуту жизни! Кроме того, хочу работать в большом коллективе, учиться. Думаю, Николай Николаевич разрешит оставить вам схему, и ваши специалисты без труда сами справятся. Нужна будет моя помощь в монтаже — пожалуйста, всегда к вашим услугам! — ответил Леонид.
Заместитель председателя встал, подошел к нему и похлопал по плечу.
— Молодец! Уверен, что из вас выйдет настоящий человек и хороший специалист. Желаю успеха!
Они молча спускались по улице Горького к станции метро. Около Центрального телеграфа Никитин остановился.
— Ты правильно сделал, что не поддался соблазну. Я убежден, что не может быть настоящего инженера без большой производственной практики!
Ранней весной Юлий Борисович Никонов познакомился с человеком, которому суждено было сыграть роковую роль в его дальнейшей судьбе.
Толстяков рекомендовал Никонова как специалиста в помощь Статуправлению, подготовлявшему по заданию правительства срочную отчетность по всем отраслям народного хозяйства, в том числе и шерстяной. Работа была платной — Толстякову давно уже хотелось сделать что-нибудь для Никонова, а тут подвернулся как раз подходящий случай.
Из Статуправления позвонили Юлию Борисовичу.
— Очень приятно, что вы уже знаете, о чем идет речь, — сказал незнакомый голос. — Может быть, заглянете к нам? Очень хорошо. Надеюсь, знаете наш адрес? Позвоните из бюро пропусков по внутреннему телефону, я спущусь, и мы предварительно договоримся об условиях. В котором часу?.. Ну, скажем, в четыре!..
Ровно в четыре Юлий Борисович был на месте. Минут через десять после его звонка в накуренном и довольно неуютном бюро пропусков, похожем на зал ожидания какой-нибудь захолустной станции, появился плотный, приземистый человек.
— Юлий Борисович Никонов из Главшерсти, если не ошибаюсь? Очень приятно! Евгений Романович Батурин, — представился он, протянув руку. — Может быть, пройдемся, поговорим на чистом воздухе? Кстати, я должен пообедать…
Они обогнули площадь Дзержинского и направились вниз по Пушечной.
Солнце грело уже по-весеннему. На липах вдоль тротуаров раскрылись почки. В центре площади, на огромной клумбе, садовники уже высадили тюльпаны, пестревшие яркими красками. На углу Пушечной черноглазые крикливые цыганки продавали подснежники: «Купите на счастье! Граждане, не скупитесь, купите подснежники! Подарите своим милым!..» Бензиновая гарь от множества автомашин, снующих по широким асфальтированным мостовым, не могла заглушить запаха весны, которым был напоен воздух.
У дверей ЦДРИ Батурин остановился.
— Хотите со мной пообедать? Здесь кормят прилично и недорого. Сами понимаете, нашему брату шататься по ресторанам не с руки…
— С удовольствием!
В ресторане ЦДРИ обедающих было мало. Сели за столик в конце зала, и по тому, как быстро подошла к ним улыбающаяся подавальщица, Юлий Борисович сразу понял, что Батурин здесь свой человек.
— Здравствуйте, Валечка. Чем накормите нас сегодня? — Батурин оживился, потер руки.
— Я возьму рыбную солянку, — сказал Никонов, пробежав глазами меню. — На второе — бифштекс по-гамбургски.
— О… о… Нет, а первое я ничего не закажу, и так уж разнесло. Вот что, Валечка, для начала принесите грамм четыреста водочки. Не возражаете, Юлий Борисович?.. Затем балычка или семги и, если есть, маринованных грибков. На второе мне кореечку, только не жирную, и не забудьте бутылки две боржоми.
— Боржоми нет, только московская.
— Что поделаешь, давайте московскую!
За водкой завязался деловой разговор. Склонившись к собеседнику и дымя папироской, Батурин начал излагать суть дела:
— Честно говоря, работы кот наплакал, обычные статистические данные: количество веретен и станков, прирост продукции по годам, отдельно по суконным и камвольным товарам, ассортимент, производительность, зарплата. Все это отнимет у вас дней пять — семь, не более. — Батурин раскрыл папку, которую принес с собой, взглянул на формы, но почему-то Никонову не показал. — Подумаем, как будет удобнее. — Он налил себе и Никонову водки. — Как ни говорите, водка великая сила, прочищает мозги, избавляет от разных горестных мыслей… При подписании трудового соглашения наметим возможно больший срок: так будет удобнее при определении суммы вознаграждения. Чем больше срок, тем больше оплата… Имейте в виду, что оплата вашей работы всецело зависит от меня!
Понизив голос, Батурин продолжал:
— Семья, знаете, дети… Хоть и взрослые и не живут со мной, а все же приходится помогать. Я, как заведующий отделом, получаю персональный оклад и то еле-еле свожу концы с концами. Волей-неволей приходится подрабатывать на стороне. Хорошо еще, что имею ходовую специальность — я бухгалтер. Во время нэпа работал главбухом в одном акционерном обществе, много получал, хорошо жил. В ту пору специалистов было мало, и их ценили, не то что теперь! Потом перешел в трест и уж оттуда в Статуправление. Чтобы свести концы с концами, беру побочную работу, составляю балансы для разных мелких организаций…
Никонов сразу понял, куда он клонит.
— Можете вполне рассчитывать на мою скромность! — сказал он.
После этой реплики разговор оживился.
— Очень приятно! Давайте говорить начистоту. За всю работу выпишем вам восемь тысяч рублей. Пять — вам, три — мне. Справедливо, как по-вашему?
— А вычеты? — поинтересовался Никонов.
Батурин пристально посмотрел на него.
— Вы мне нравитесь, — произнес он. — Я сам люблю практический подход к делу. Уверен, что мы сработаемся. Вычеты пропорционально от получаемой суммы, — заключил он.
Выпили еще, графин опустел. Когда подавальщица принесла корейку, Батурин посмотрел на часы.
— Повторили бы, да тороплюсь на работу! Сидим там до петухов, а что толку? По ночам, думаете, работаем? Ничего подобного, — есть ли дело, нет ли, все равно сиди и жди, пока начальство уйдет. Уж так заведено! Играем в шахматы, рассказываем анекдоты, следим за огоньком в окнах высокого начальства. Погаснет огонек — и мы сразу все врассыпную по домам… — Батурин вздохнул. — Кстати, где вы живете?
— На улице Качалова, недалеко от Никитских ворот.
— Скажите пожалуйста! Соседи с вами. От вас до моего дома рукой подать — Скарятинский переулок знаете? Я там обитаю. Вы совсем одинокий?
— Нет. Мать на моем иждивении, живет в Воронеже.
— Отец давно умер?
Никонов, изобразив на лице страдальческую гримасу, вздохнул.
— В самом начале революции скончался. Я его и не помню.
— Видимо, в переделку попал?
— Он был городским головой. По слухам, человек либеральных взглядов. В горячке не разобрались и расстреляли. Только не думайте, я не скрываю, — спохватился Никонов. — Во всех анкетах и автобиографиях так и пишу: «Расстрелян во время революции по недоразумению».
— Зачем скрывать? Такое все понимают, что в те годы бывали такие недоразумения.
— Правда, в детстве, а особенно в студенческие годы, я хлебнул горюшка, но потом все наладилось. Если на плечах у тебя голова, а не котел, то ничего не страшно — ни то, что ты не пролетарского происхождения, ни то, что твоего отца расстреляли.
— О чем разговор! Рад, очень рад, что познакомился с вами. — Батурин подозвал подавальщицу. — Ну, Валечка, сколько с нас?
— Ровно восемьдесят семь рублей…
Никонов полез было в карман, но Батурин остановил его:
— Я вас пригласил, я и плачу. Таков закон гостеприимства! Вот, Валечка, сто рублей. Сдачу оставьте себе. Итак, Юлий Борисович, я запишу ваш домашний телефон и дня через два-три позвоню. Как только трудовое соглашение будет готово, зайдете к нам и подпишете. Не забудьте принести паспорт.
Батурин был совершенно трезв, шагал твердо, даже лицо не покраснело. «Крепкий мужик, умеет пить», — подумал Никонов.
На улице они расстались. Батурин пошел по направлению к площади Дзержинского, а Никонов сел в троллейбус и поехал домой. У него чуточку шумело в голове.
Реальных причин для тревоги у Никонова не было, а между тем он ходил словно потерянный, что случалось с ним редко; вот и в этот вечер почему-то мысли его вновь и вновь возвращались к встрече с Батуриным, и он не испытывал привычного чувства покоя, которое охватывало его дома, в уютной комнате.
«Обыкновенный делец, комбинатор — и все, — говорил себе Никонов. — Таких сейчас множество. Это и понятно. Противно ведь жить на считанные, разложенные по полочкам гроши, зная, что ничего лишнего не можешь себе позволить. Вот люди и изворачиваются! Предложение Батурина на первый взгляд кажется делом безопасным — выполнил человек определенную работу, получил за нее деньги. Докажи, что получил лишнее или с кем-то поделился. Не сам брал — дали…»
Конечно, Юлий Борисович не собирался записываться в святые, — почему и не подработать, если подвернулся подходящий случай! Но на явную уголовщину он никогда не пойдет! Умный человек отличается от дурака тем, что умеет всякое сомнительное дело так обставить, что комар носа не подточит! Взять хотя бы историю с мебелью. Ювелирная работа! В данном случае ничего этого нет, — грубый обман, вроде тех, к которым нередко прибегают иные мастера и прорабы, проставляя в наряде несуществующую работу или же завышая расценки, а потом делясь с рабочими. Жаль, что всегда нужны деньги, а то разве стал бы он связываться с Батуриным!.. Глубоко ошибаются те, которые думают, что холостяк тратит меньше, чем семейный! Не понимают люди самых элементарных вещей: если пригласишь к себе знакомую, то каждый раз покупай хорошее вино, конфеты, закуски, а иной раз и в театр приходится приглашать, а то и в ресторан… Самому тоже надо прилично одеться. На все нужны деньги! На две тысячи восемьсот рублей зарплаты далеко не уедешь. Правда, бывают премиальные. Нужно отдать должное Василию Петровичу — он никогда не забывает заслуг Юлия Борисовича. Но это все мелочи, от силы два оклада в год да бесплатная путевка в Сочи или Кисловодск — вот и все!..
Борис — скотина, ведет себя весьма нахально. Мало того, что не вернул долга, еще повадился приходить в гости со своими дружками. Пьют, как сапожники, водки на них не напасешься!..
Конечно, можно продать пару отрезов, и деньги будут. К счастью, отрезов накопилось порядочно, один лучше другого. Товар шикарный, из рук вырвут. Но жить за счет запасов — не выход из положения. Мало ли что в жизни может случиться! Еще философы говорили: «Под луной ничто не вечно…» Никогда нельзя знать, что тебя ожидает. Вот секретарь партбюро, Григорьева, давно зубы точит на него. Недавно на собрании сотрудников зло прошлась по его адресу — заклеймила подхалимом, приспособленцем. Чего только не предпринимал Толстяков, чтобы избавиться от нее! И на большую работу выдвигал, и на учебу в академию хотел отправить, даже заграничную командировку предлагал — не вышло! Не дали убрать Григорьеву. Слетит Толстяков, тогда слетит и он, поддержки ждать не у кого. Сблизиться с Вениамином Александровичем так и не удалось. Разве сынок поможет… Слететь Василию Петровичу очень легко: еще всем памятно дело с назначением Власова директором, затем недавняя история с заниженным планом. Министр — на что уж выдержанный, спокойный человек, так и тот вышел из себя и на заседании коллегии крикнул Толстякову: «Выдохлись, спокойной жизни ищете!» Не заступись тогда за него Вениамин Александрович, дело могло бы кончиться плохо. Но ведь есть в министерстве и другие, понимающие люди — те доберутся когда-нибудь до истины, и Власов будет на коне. Он еще покажет себя. По совести говоря, молодец! Напористый, как бык, и бесстрашный. Гнет свою линию и никого не боится. В красилке новую технологию внедряет — залюбуешься; газ в котельную провели. Крупнейшие заводы не могут этого добиться, а он сумел. Сейчас у него во дворе чистота, порядок. А дома! Говорят, через месяц бараки сносить будут. Когда подводили итоги соревнования за первый квартал, то Василий Петрович из кожи вон лез, чтобы отвести комбинат. Не сумел — уж очень хороши были показатели. Комбинату присудили третье место и семьдесят пять тысяч рублей на премии. Для начала неплохо, если учесть, что за последние четыре года это впервые. Баранов ходит хмурый, злой, хоть и делает вид, будто ничего особенного не случилось. Как бы не так! Еще немного — и Власова всем в пример будут ставить, а Баранова могут и убрать. Глупый он человек, закоренелый консерватор, в обстановке не разбирается, живет прошлым и приспосабливаться совсем не умеет…
Единственное, на чем Власов может сломать зубы, — это новые автоматы. Их конструировали до войны, а теперь собираются выпускать серийно, хотя морально они давно устарели. На таких станках, хоть они и называются автоматами, много ткани не выработать. Отказаться от них тоже не просто: «новая техника». Власова обвинят в консерватизме, в косности. Пока разберутся, что к чему, много воды утечет. Василий Петрович тоже руку приложит. Он хорошо понимает, что успех Власова равносилен его краху, и всячески будет раздувать любой промах нового директора. При таких обстоятельствах ему, Юлию Борисовичу, остается одно — лавировать и, пока выяснится окончательное соотношение сил, ориентироваться на Василия Петровича: авось и на этот раз вывезет. Зря, конечно, он так холодно обошелся с Ларисой. По существу, она полезная женщина: при ее помощи можно быть в курсе всех событий и действовать наверняка, иногда повлиять на шефа — ведь бывали такие случаи в прошлом…
Вот выдержка у женщины! Настоящая актриса, ничем себя не выдаст. При посторонних по-прежнему приветлива, любезна, словно ничего не произошло, а у самой, наверное, на сердце кошки скребут. В глазах нет-нет да и вспыхивают злые огоньки и тут же гаснут. Ничего не поделаешь, оскорбленное самолюбие. Недаром на Востоке покинутую женщину сравнивают с пантерой. Попался ей в лапы — пощады не жди.
«Пощады не жди…» — повторил про себя Юлий Борисович и задумался. В его положении иметь лишнего врага неразумно. Не лучше ли помириться с Ларисой? Сейчас это будет кстати. У женщины большое горе — сын ушел из дому, — и то мнимое благополучие, которое она с такими стараниями создавала, рушится. Нужно отдать ей справедливость, Лариса по-своему любит своих детей и ради них готова на все… В конце концов что он теряет в случае примирения? Изредка придется встречаться с ней. Ведь порой интересно перелистать прочитанную книгу…
В этот вечер мысли Юлия Борисовича непрестанно возвращались к предстоящему разговору с Ларисой. Как она отнесется к его звонку? Он посмотрел на часы. Восемь — самое подходящее время позвонить. Василий Петрович на работе, Милочка ушла в институт, и, по всей вероятности, Лариса в доме одна. При воспоминании о Милочке Юлий Борисович немного оживился: «Миленькая девчонка! Интересно, кому она достанется — тому лохматому красильщику или сопляку Борису?» Он вздохнул и, для храбрости выпив портвейна, взял телефонную трубку.
— Лариса Михайловна! — начал он официально. — Не узнали?.. Странно, — это я, Юлий Борисович… Почему не ждали? Давно собирался позвонить, только искал подходящего предлога… Признаю себя полностью виновным и прошу снисхождения… Ларочка, — уловив мягкие нотки в ее голосе, Юлий Борисович перешел на «ты», — не казни, довольно и того, что я сам себя казню… Согласен, тема действительно не для телефонного разговора. Может быть, заглянешь ко мне?.. Зачем откладывать, приезжай в субботу. Буду ждать… Я тебе очень-очень признателен!
На этот раз встреча была обставлена по всем правилам. Юлий Борисович купил ее любимое вино — цимлянское, миндальные пирожные, фрукты. Посреди стола поставил вазу с фиалками.
Лариса Михайловна пришла ровно в семь и наполнила комнату ароматом духов. За окном догорал весенний вечер, на улице зажглись фонари.
— Я пришла поговорить, это необходимо, — сказала она, снимая шляпку перед зеркалом.
Никонов обнял ее, попытался поцеловать.
— Подожди! Прежде всего мне необходимо кое-что выяснить…
— Если бы только знала, как я тосковал!
— После всего, что было, я не верю ни одному твоему слову.
— Зачем так говорить? Ты знаешь, что ни одна женщина не влекла меня так, как ты! Размолвки случаются между всеми, даже между мужем и женой. И я понял, что не могу без тебя…
Она молчала, и было непонятно, слушает его или нет. Словно отгоняя какие-то тягостные мысли, она тряхнула головой.
— Не будем больше говорить об этом! — Лариса Михайловна взглянула ему прямо в глаза. — И за что я только люблю тебя? — прошептала она.
Раздался телефонный звонок. Юлий Борисович вздрогнул и торопливо подошел к письменному столу. Батурин просил разрешения «забежать на минуту».
— Я сейчас занят, — ответил Никонов не очень любезно.
— Понимаю, дело холостяцкое! — захихикал Батурин в трубку и обещал позвонить позже.
Оглянувшись, Юлий Борисович увидел, что Ларисы нет. Она ушла. Удивленный, раздосадованный, он целую минуту стоял неподвижно, стараясь понять, что произошло. Очередной каприз? Разрыв?.. Ну и женщина!..
Неожиданно в одиннадцать часов раздался звонок. Пришел Батурин.
— О… о, оказывается, вы хорошо устроились, уютно, — сказал он, входя в комнату в пальто и бесцеремонно разглядывая обстановку. — Вышел немного погулять, воздухом подышать. Вспомнил, что вы рядом живете, — решил заглянуть. На улице благодать, тепло, как летом!
— Раздевайтесь, — предложил Юлий Борисович.
— Благодарю! — Батурин заколебался. — Работа у меня срочная — к понедельнику необходимо закончить баланс одной артели… Разве на полчасика… — Он снял в передней пальто и, приглаживая поседевшие волосы, вернулся обратно. — По субботам и воскресеньям сам бог велел отдыхать, а я все работаю. Вот так и помрешь, не увидев света белого…
— Да, жизнь нелегкая, согласен. Суетишься, нервы треплешь, и все равно никто не оценит! Не хотите ли выпить?
Никонов подошел к буфету, но Батурин остановил его.
— Благодарствую. В другой раз. Затуманишь голову и все цифры перепутаешь. Баланс составлять — дело не шуточное. Не сойдется копеечка в копеечку — начинай все сначала… Кстати, чтобы не утруждать вас лишний раз, я принес с собой трудовое соглашение. — Батурин вытащил из бокового кармана аккуратно сложенные бумаги. — Подпишите, а во вторник можете зайти за авансом и возьмете формы. Срок сдачи пришлось не сколько сократить — установили полтора месяца, чтобы иметь возможность дать вам новую работу.
Юлий Борисович быстро пробежал бумагу глазами и подписал соглашение.
— Один экземпляр оставьте себе. Если вам нетрудно, возьмите у себя в главке бумажку, что выделены к нам для помощи. Это легко сделать — Толстяков сам назвал вашу фамилию. Бумажка никогда не помешает, как говорится, береженого бог бережет!
— Хорошо, возьму…
Наступило неловкое молчание. Батурин курил, медлил с уходом, и Юлий Борисович не знал, о чем с ним говорить.
— У меня к вам есть один деликатный вопрос, — наконец начал гость, смяв в пепельнице недокуренную папиросу. — Скажите, начальник отдела сбыта вашего главка приличный человек?
— По-моему, да, — ответил Никонов, выжидательно взглянув на собеседника. — Почему это вас интересует?
— Как бы вам объяснить… Дело в том, что артель, для которой я составляю квартальные балансы, вырабатывает полушерстяные одеяла и платки наподобие оренбургских. Сами понимаете, снабжение у них паршивое, вернее — никакого, а люди там работают деловые. Если бы можно было устроить им наряд на шерстяные отходы, ну, скажем, на путанку, концы и спущенные початки, то…
— Не знаю, я от этого дела, далеко стою, — поспешно сказал Никонов.
— А вы подумайте. Риска никакого. Горпромотход при Моссовете даст соответствующую бумажку. Само собой разумеется, что вы непосредственного участия в деле принимать не будете, только сведете руководителей артели с начальником сбыта, но, конечно, предварительно подготовив его. За каждую тонну отходов можно получить двадцать тысяч. Десять — вам, десять — ему. Пять тонн отходов — пятьдесят тысяч. Кругленькая сумма, не правда ли? Имея такие деньги, можно жить спокойно!
— Попробую поговорить, но за успех не ручаюсь…
— Ведь я вас за горло не беру, выйдет — хорошо, не выйдет — ну что делать! На рожон не полезем, а попытаться стоит… Чтобы пятьдесят тысяч заработать, нужно два года спину гнуть, а тут — одним махом!
Батурин попрощался и ушел. И тягостное чувство беспокойства с новой силой охватило Юлия Борисовича. Но — пятьдесят тысяч!.. Пятьдесят тысяч! Слава богу, хлопотливый день кончен! Можно взять книгу, лечь в постель, благо завтра воскресенье и можно подольше поспать.
Слипались глаза, буквы на страницах книги прыгали. Пора спать. Юлий Борисович положил книгу на тумбочку, потушил свет, повернулся на бок и натянул на себя одеяло. Засыпая, он опять вспомнил о предложении Батурина. Почему не попытаться? В конце концов отделы капитального строительства и сбыта ни в какое соприкосновение друг с другом не входят. В случае осложнения нетрудно отойти в сторону. Начальник сбыта Голубков человек широких взглядов, он пойдет на это… «Нехорошо получилось с Ларисой, — подумал он, засыпая, — не натворила бы она глупостей».
Бессонница одолела Василия Петровича; ночи напролет лежал он, не смыкая глаз, ворочался с боку на бок, вздыхал и все думал, думал… Даже в короткие минуты, когда удавалось забыться, кошмары терзали его.
И что только не лезло в голову. Воспоминания детских лет. Институт, шумные вечеринки, веселые товарищи… Практическая работа и медленный, но неуклонный подъем по служебной лестнице… Очень многие завидуют ему: видное положение, квартира, машина, дача, достаток. Вероятно, никому и в голову не приходит, что Василию Петровичу Толстякову, умеющему держать себя на людях с таким достоинством, неведомы душевный покой, счастье. Всю жизнь он надеялся на что-то лучшее, тянулся к этому, а подлинного счастья, простого человеческого счастья, он так и не испытал! Да и есть ли оно, это счастье, на земле? Что оно такое? Мираж, фантазия поэтов и философов! Отними у человека возможность мечтать, отними надежду, пусть даже несбыточную, — и он зачахнет, умрет от тоски, руки на себя наложит! Много людей встречал он на своем веку, какие только люди не прошли у него перед глазами! Убежденные фанатики, люди необыкновенной честности, благородства и мелкие людишки, которые хитрят, ловчат, чего-то добиваются. А в конце концов и те и другие исчезают о лица земли или где-то бесславно прозябают!..
Около шести часов он встал, вышел на балкон. Светало. Заря окрасила небо в бледно-розовые тона. Улицы начали просыпаться. Бесшумно, с зажженными фарами, скользили троллейбусы, хозяйки, поеживаясь от утренней прохлады, с сумками в руках торопились на рынок. Над гладью Москвы-реки стлался туман. Легкий ветер, словно ласковая рука, коснулся горячего влажного лба Василия Петровича. По телу пробежал озноб. Усталость от бессонной ночи как рукой сияло.
Словно зачарованный смотрел он на восход солнца. Ширились, разгорались алые переливы, постепенно озаряя все небо.
Внезапно он почувствовал прилив сил. К черту мрачные мысли! Он еще многое может сделать, и его недруги увидят, на что он способен. Не так-то легко свалить его, опытного, побывавшего и не в таких переделках!
Под него подкапываются, — чтобы понять это, не нужно быть особенно проницательным. Имеется множество фактов, доказывающих это: недавно секретарь парткома министерства провел с ним так называемую товарищескую беседу. Мальчишка, без году неделя как в партии, а берется учить старших уму-разуму Вы, мол, игнорируете партийную организацию, плохо относитесь к молодым кадрам, слишком доверяете беспартийным специалистам с сомнительной репутацией. Намек касался Никонова. Никонов, действительно, мразь, но хитер, оборотист! Василий Петрович знает его лучше, чем другие: для Никонова нет на свете ничего святого, в случае чего не то что начальника, отца родного продаст, не задумается. Хорошо бы избавиться от него, но как?.. Не иначе, как эта змея Григорьева накапала… Держит же земля таких! Любит всюду нос совать, командует. Нет, шалишь, не на такого напала! Василий Петрович Толстяков сумеет постоять за себя!.. С Григорьевой рано или поздно расправится, она не фигура; с секретарем парткома тоже как-нибудь обойдется. Хуже обстоит дело с первым заместителем министра Акуловым. После заседания жюри по итогам соцсоревнования он как бы невзначай сказал: «По-моему, Власов толковый хозяин, энергичный, инициативный и очень не глуп. Зря вы его недолюбливаете, товарищ начальник главка, и держите в черном теле. Дайте ему возможность развернуться, показать себя». Как же, дай ему только возможность развернуться, он покажет себя!..
С Акуловым шутки плохи, — если он что-нибудь вобьет себе в голову, то разубедить его трудно. Упрямый человек, и в деле разбирается. Из низов вырос, многие годы работал на фабриках главным инженером, не чета бесхарактерному Вениамину Александровичу. Того легко обвести вокруг пальца…
И почему они так носятся с этим Власовым, словно с писаной торбой? Что они в нем нашли? Мелкий карьерист и больше ничего! Краснобай, стремящийся во что бы то ни стало выбиться в люди. Шалишь, брат, хозяйство вести — не речи произносить. Одной только работой карьеры не сделаешь. Тут требуется кое-что другое. Власов ловок, нужно ему отдать должное, умеет товар лицом показать и держать нос по ветру. Понимает, что всякие новаторы теперь в моде, ну и лезет туда же! Пусть, не жалко, — но надо всему знать меру. Нельзя всех считать дураками и только себя умником. Хочешь обратить на себя внимание, отличиться — пожалуйста, не возражаем, но будь покладистым, не мешай другим.
Нет, многоуважаемый товарищ Акулов, ошибаетесь, не на того коня ставите! Ваш Власов может переставлять оборудование, сумеет сконструировать новую тележку, даже машину пустяковую придумать, вроде узловязательной, но на больше его не хватит. Не Власов вытащил главк из глубокого прорыва и обеспечил выполнение плана из месяца в месяц, из квартала в квартал, а он, Василий Петрович Толстяков!..
Черт возьми! Неужели никогда не наступит такой день, когда можно будет работать спокойно, без лихорадки? Неужели нельзя обойтись без погонялки?
И тут же вдруг подумал: а что, собственно, случится, если не будет главка? Ничего, решительно ничего. В глубине души он сознавал, что главки давно изжили себя, превратились в ненужное промежуточное звено и что сам он сидит на пустом месте. Понимать-то понимал, а вот сказать об этом вслух…
Взять да написать министру! Так, мол, и так, не нужны никакие главки, и я не нужен. Предприятия отлично обойдутся без нас: ответственности станет больше — и работать начнут лучше!
Эта смелая мысль так понравилась Василию Петровичу, что он от удовольствия даже потер руки. Он представил себе удивленно вытянутые лица работников министерства — вот будет картина!
А что дальше? Допустим, прислушаются к твоему голосу, ликвидируют главк. Ты-то куда денешься? Пойти на фабрику и все начать сызнова? Нет, все, что угодно, только не это! Копаться в мелочах, изо дня в день думать о плане, лично отвечать за него и мечтать о будущем? Все это хорошо в молодости, когда тебе тридцать — тридцать пять лет и кажется, что впереди целая жизнь!
…Шум постепенно нарастал — огромный город пришел в движение. Забегали по широким улицам, залитым теперь солнечным светом, легковые автомашины, автобусы. В садике напротив дома появились ребятишки. По Москве-реке засновали речные трамваи. На водной станции спортсмены, опустив в воду байдарки, приступили к обычным тренировкам. Василий Петрович завидовал загорелым юношам и девушкам в майках. Будь на работе спокойно, он взял бы отпуск и поехал бы куда глаза глядят — в лес, к речке, пожил бы хоть месяц без забот и хлопот. Но разве можно позволить себе такую роскошь? Уедешь, а тут тебе такую свинью подложат, что потом и не опомнишься.
Так размышлял он в это светлое, солнечное утро; не отдавая себе отчета в том, что о чем бы он ни думал, он думал только о себе — о своем благополучии, о своем покое…
Никитин, в белом халате похожий на врача, медленно помешивал стеклянной палочкой кипящую массу в алюминиевой кастрюле на электрической плите и рассказывал Власову о своей сестре.
Они были одни — работники лаборатории давно разошлись, Сергей взял отпуск для сдачи экзаменов.
— Сестренку мою словно подменили: часами вертится перед зеркалом, волосы завивает, наряжается, а главное — поет!.. Никогда не пела, а тут вдруг поет-заливается! В кухне обед готовит — поет, комнаты убирает — поет, даже когда читает или к сессии готовится — и то что-то мурлычет! Похорошела, не узнать. По вечерам то и дело на часы поглядывает и под всяким предлогом убегает из дому. Не влюбилась ли, думаю. Но в кого? На примете вроде подходящего нет. Возвращаюсь я как-то домой и глазам не верю — под нашим окном тень бродит. Сперва подумал, не вор ли, подхожу ближе, гляжу, — уж очень фигура знакомой показалась… Заметил меня — и скорее за угол… А недавно сижу поздно ночью возле окна, жду Наташу. Волнуюсь: не случилось ли чего? Смотрю — идет, да не одна, а с молодым человеком. Как бы вы думали, кто этот молодец, расшевеливший ее ледяное сердце? Леонид! Да, представьте себе, он!..
Власов, сидя верхом на стуле и положив руки на его спинку, улыбаясь, слушал веселого инженера. В душе он сочувствовал Леониду: «Молодец парень, сумел завоевать расположение такой хорошей девушки!»
Что греха таить, с некоторых пор он испытывал непреодолимое желание постоянно видеть Анну Дмитриевну, слышать ее голос или хотя бы просто знать, что она рядом. Когда они изредка встречались в цехе или во дворе комбината, Власов терялся и не знал, о чем говорить, хотя был человеком не робкого десятка. Казалось, она угадывала его состояние и каждый раз с необычайной легкостью завязывала непринужденную беседу, с увлечением рассказывая о своих опытах, о делах в институте. Всегда спокойная, приветливая, Забелина невольно располагала к себе окружающих. Все любили ее, а мать часто спрашивала Власова: «Куда запропала та симпатичная женщина, которая была у нас под Новый год? Почему не заходит?»
Если бы у Власова спросили: «Что это? Любовь, привязанность или естественное расположение к милой и умной женщине?» — он затруднился бы ответить…
Власов отчитывал заведующего отделочной фабрикой Забродина за плохую организацию работы ночных смен. Как раз в это время пришла Забелина.
— Хорошо, поговорим в другой раз! — сказал Власов. — Но, знайте, ночные смены не для того существуют, чтобы мастера отсиживались в кабинетах. Двадцать процентов, меньше выработки первой смены никто вам не позволит! — Он повернулся к Анне Дмитриевне.
Сукновал, работавший невдалеке, покачал головой. «Крутой характер у человека, ни с кем не считается, всех берет в оборот. Но правильно делает. На производстве порядок нужен: запустишь — и все пойдет вверх тормашками, как бывало раньше», — подумал он, бросив взгляд на расстроенное лицо заведующего.
Забелина протянула Власову маленькую руку.
— Рада вас видеть в добром здоровье!
— Спасибо… Однако вы не часто балуете нас посещениями, давненько у нас не были!
— Зато сегодня принесла вам радостную весть. В институте заинтересовались терморегулятором и серьезно взялись за дело. Пока вы поставите десять барок Полетова, опытный образец будет готов и его можно начать испытывать.
— Не успеют — барки уже привезли, и в начале будущего месяца мы начнем их монтировать. Можно было бы и раньше, да боюсь сорвать месячный план…
— Товарищ директор, беру на себя торжественное обязательство: в начале будущего месяца доставить вам опытный образец терморегулятора и лично принять участие в его испытании! — Анна Дмитриевна неумело откозыряла, оба рассмеялись.
— Эх, если бы получилось удачно!.. Мы могли бы разрешить проблему комплексной механизации в крашении. Газификация уже дает свои плоды: на котлах постоянно четыре атмосферы давления, на барках — необходимый температурный режим. Только за счет этого мы подняли производительность на пятнадцать процентов. Поставим закрытые барки и ночную смену ликвидируем. Тяжело работать по ночам, на себе испытал. Между четырьмя и пятью часами утра так клонит ко сну, что кажется, все отдал бы, лишь бы вздремнуть. С планом мы в две смены справимся, и красильный цех навсегда перестанет быть узким местом. Впрочем, — спохватился Власов, — я, кажется, опять расхвастался! Все о делах да о делах, как будто других тем для разговора нет… — И вдруг просительно и в то же время настойчиво проговорил:
— Знаете, что? Поедемте в воскресенье за город! Лето пройдет, а мы и зеленой травки не увидим…
— Куда?
— Куда глаза глядят! Только бы хоть на время забыть о плане, забыть, что существуют на свете Толстяковы, Никоновы, не видеть постного лица Баранова. Без машины, без шофера. Два бутерброда в карман — из путь-дорогу!
— Заманчивая перспектива!.. Хорошо, поедемте.
— До чего вы добрая, просто удивительно!.. Значит, решено! В воскресенье, ровно в шесть, я у ваших ворот?
— Не рано ли?
— Ну, в семь…
…От Пятницкой до Калужской площади они прошли пешком. День выдался на редкость погожий — на небе ни облачка, ласково светило солнце. По направлению к Павелецкому вокзалу, к станции метро, тянулись толпы людей с кошелками, сумками или рюкзаками за спинами.
На площади, у остановки загородного автобуса, стояла длинная очередь — много было желающих провести воскресный день подальше от города. Пришлось и им минут двадцать простоять на солнцепеке. Когда наконец удалось втиснуться в машину, Власов, взглянув на часы, воскликнул:
— Сколько времени потеряли! Надо было пораньше прийти!
— О прошлом никогда не следует жалеть, все равно не вернешь, — смеясь, ответила Анна Дмитриевна, разглядывая пассажиров. Среди них были рыбаки-любители с удочками, аккуратно уложенными в специальные мешочки, целые семьи с детьми, молодые парочки. На последнем сиденье разместились колхозницы с пустыми бидонами и кошелками, набитыми хлебом и сушками.
Машина плавно бежала по широкому Калужскому шоссе, мимо новых больших жилых домов, мимо многочисленных больниц и клиник.
По этой улице в 1612 году, не выдержав натиска Минина, бежали к Воробьевым горам толпы интервентов гетмана Хоткевича, а спустя двести лет, в 1812 году, по ней же отступала из Кремля армия Наполеона.
Еще недавно, лет десять — двенадцать тому назад, эти места считались глухой окраиной Москвы. Вдоль булыжных мостовых, гремя и лязгая, ходили трамваи, заставляя содрогаться деревянные лачужки с пыльными палисадниками. Среди этих покосившихся, почерневших от времени домишек выделялись в ту пору Первая, Вторая и Третья градские больницы и превращенное в клинику здание бывшей богадельни купцов Медведниковых, причудливой архитектуры, с высокими башнями, напоминающими минареты мавританских мечетей.
В тридцатых годах недалеко от площади появилось огромное здание Горного института. В бывшем Александровском дворце, построенном в Нескучном саду Николаем Первым, разместился президиум Академии наук. Вскоре деревянные домики снесли, улицу расширили, покрыли асфальтом. По обеим ее сторонам, на месте огородов Донского монастыря, выросли здания многочисленных научно-исследовательских институтов, огромные, красивые жилые дома. Вместо трамвая побежали голубые троллейбусы, а с расширением Внуковского аэродрома и строительством магистрали Москва — Симферополь Калужское шоссе стало одной из важных транспортных артерий столицы.
Автобус прошел мимо здания ВЦСПС и, преодолев небольшой подъем, очутился на возвышенности. Справа, на месте будущего Московского университета, перед глазами пассажиров раскрылась панорама грандиозной стройки. Несмотря на воскресный день, там кипела жизнь — работали сотни тягачей, бульдозеров, самосвалов. Каменщики завершали кладку стен второго этажа главного корпуса. Работали арматурщики, сварщики в защитных масках, похожих на рыцарские шлемы, и то там, то здесь ослепительным каскадом сыпались огненные брызги. Внизу, на огромной площади, тысячи студентов сажали кусты и деревья вдоль предполагаемых дорог и проездов.
Краны, краны, краны — везде и всюду. Они медленно опускали свои металлические хоботы, подхватывали груз и плавно поднимали его на скелеты будущих домов, строившихся по обеим сторонам дороги.
— Воздвигают новый город! — сказала Анна Дмитриевна. — Это просто как в сказке!
Власов молчал, любуясь ее оживленным, раскрасневшимся лицом.
Автобус свернул на узкую дорогу и, делая короткие остановки, помчался мимо небольших деревушек.
Вот и мост через Красную Пахру.
— Сойдем? — спросил Власов, когда автобус остановился, и, подав Анне Дмитриевне руку, помог ей спрыгнуть на землю.
Автобус ушел, и они остались вдвоем. Сразу стало тихо, запахло травой. В придорожных кустах негромко пискнула какая-то пичужка.
— Куда же теперь?
— Пойдемте берегом, — предложил Власов, закинул плащ через плечо, снял шляпу и пропустил Анну Дмитриевну вперед, на тропинку.
Она сразу же принялась собирать цветы — желтенькие лютики, лиловые колокольчики. Ее лицо порозовело, голубой шарф сполз с головы на плечи, золотистые волосы растрепались.
Боясь обнаружить нахлынувшие на него чувства, Власов только украдкой посматривал на нее.
И в глубокую глаз синеву Погружаюсь опять наяву, — вспомнилось ему.
Если бы он посмел сказать ей все, что накопилось у него на душе!..
Незаметно поднялись они на холмик. Внизу узкой лентой змеилась между тесными зарослями ольхи, вдоль песчаных берегов речка, дальше, насколько хватал глаз, тянулись зеленые, свежие, еще не опаленные зноем леса. Пахло медом, листвой, и было так тихо, словно они находились за сотни верст от Москвы.
— Как здесь хорошо! — воскликнула Анна Дмитриевна.
— Хотите, спустимся к речке, посидим, отдохнем?
Власов не успел закончить фразу, как она уже бежала вниз по отлогому спуску.
Они нашли среди кустов небольшую полянку. Власов расстелил плащ, скинул пиджак.
— Прошу! — сказал он.
Она удобно устроилась, сняла туфли и, стесняясь Власова, поджала под себя ноги.
— Такие чудные места, и, главное, так близко! — сказала она. — А мы дышим московским чадом и света божьего не видим. Позор, жить не умеем!
— Ко мне это, пожалуй, не относится, — отозвался Власов. — Я после окончания института все время работал в области. Там простор, выйдешь за околицу — и пред тобой расстилаются поля, шумит лес, а в лесу грибов, ягод тьма! А рыба! Грешен, люблю удить рыбу… Порой я жалею, что не избрал профессию агронома. Хоть я и коренной москвич, родился, вырос в Москве, а все же люблю землю!
Анна Дмитриевна взглянула на Власова, на его широкие плечи, большие руки и улыбнулась.
— Мне кажется, что, обладая такой волей и настойчивостью, как ваши, можно всего добиться! Сознайтесь: вы все-таки обрадовались, когда узнали, что вас переводят в Москву?
— Как вам сказать… — Власов помедлил с ответом. — Конечно, приятно вернуться в город, где каждая улица, каждый камень знакомы тебе с детства. Конечно, хотелось вернуться. Но не в роли директора. Меня пугали хозяйственные мелочи. Ведь по складу ума я техник, люблю копаться в машинах, выдумывать, усовершенствовать. А вот теперь думаю как раз наоборот: стоит быть именно директором, хозяином положения! Не думайте, во мне не честолюбие заговорило, а просто у директора больше возможностей для осуществления своих замыслов.
— Это тоже своего рода честолюбие, — заметила Забелина, желая разжечь в нем задор и заставить высказать свои сокровенные мысли.
— Допустим, что и так, но мы, по-видимому, вкладываем различный смысл в это слово. Если мои стремления и желания совпадают с интересами общества и мой труд приносит ему пользу, то такое честолюбие я приветствую. Вот я, например, фабричный парень, вырос в казарме, с ранних лет трудился, узнал нужду, видел вокруг людей, добрых, отзывчивых, умудренных жизненным опытом, как моя мать, Матрена Дементьевна. Я проникся к ним любовью, уважением и хочу, чтобы эти люди были счастливы. Вы ответите мне, что для этого у нас есть самое главное — Советская власть. Согласен. Но нельзя на этом успокаиваться, думать, что все прочее приложится само собой. В том и заключается особенность нашего общественного строя, что работа каждого является основой счастья всех. Я хочу быть одним из тех, чей труд приносит максимальную пользу. Если искать такую славу, я — за честолюбие!
— Вы цельная натура, Алексей Федорович, честь вам и хвала!.. Завидую вашей уверенности в собственных силах! — ответила Анна Дмитриевна, не поднимая головы.
Внезапно все как-то потемнело вокруг, яркие, свежие краски померкли. Увлеченные разговором, они и не заметили, как облака закрыли солнце. Подул ветер, тревожно зашумела листва, речка подернулась мелкой рябью. Одинокий рыболов, которого они раньше не заметили за кустами, поспешно сматывал удочки.
— Похоже, надвигается гроза, — сказал Власов, надевая пиджак.
— Пустяки! Посидим немного еще. А где обещанные бутерброды? Я что-то проголодалась.
Он развернул сверток с едой, заботливо приготовленный Матреной Дементьевной.
— Мама приготовила?
— Мама. Она у меня мастерица на все руки!
— Это очень хорошо, что вы говорите о ней с такой теплотой и нежностью!
— Я люблю ее. Она хорошая, большой души человек! Когда узнаете ее поближе, я уверен, что тоже полюбите… Кстати, вы ей очень понравились, она часто спрашивает о вас…
— Странно! Матрена Дементьевна совсем не знает меня…
— У нее острый глаз, она хорошо разбирается в людях. — На руку Власова упала капля дождя, он тревожно взглянул на небо. Темная туча, низко нависнув над землей, двигалась прямо на них. — Однако пора, как бы нас дождь не промочил. Здесь и укрыться негде!..
— Ничего о нами не случится, не сахарные, не растаем!
— Простудитесь!..
Анна Дмитриевна не спеша надела туфли, поправила прическу и, завязав шарфик, вскочила на ноги.
Дождь начался. Крупные капли скользили по листьям, догоняя друг друга, падали на сухую землю. Власов набросил на плечи Забелиной свой плащ и скомандовал:
— Теперь — бегом за мной!
По дороге к речке он заметил на поляне, возле кустов орешника, шалаш, сооруженный пастухами или рыболовами, и побежал к этому шалашу, надеясь в тем укрыться.
Дождь все усиливался. Горизонт закрыло сплошной серой завесой. Трава намокла, в низинах струились мутные ручьи. Власов то и дело останавливался и оглядывался. Анна Дмитриевна, наклонив голову и подняв полы мешавшего ей длинного плаща, быстро бежала за ним. Туфли ее промокли, по раскрасневшемуся лицу текли струйки воды. Она была похожа сейчас на расшалившуюся девочку.
Шалаш был маленький, со всех сторон протекал, и только в одном углу было сравнительно сухо. Они там и устроились.
— Ну и дождь! Льет как из ведра, словно небо прорвало. — Она скинула плащ, посмотрела на свои забрызганные грязью ноги. — Ой, на кого я похожа!
— Придется переждать дождь, — сказал Власов. — Снимите чулки, согрейте ноги. — Он бросил ей на колени свой намокший пиджак.
— Что вы делаете?
— Ничего, я солдат, простуды не боюсь!
— А если дождь не перестанет до вечера? — спросила она, снимая мокрые чулки и прикрывая голые ноги полой пиджака.
— Заночуем здесь!
— Вы шутите?
— Что, боитесь?
— Я ничего не боюсь…
— Не беспокойтесь, ливень грозовой, скоро утихнет…
— И все-таки мы не скоро выберемся отсюда! После дождя дорога должна хоть немного подсохнуть…
— Ну и что? Мне здесь неплохо, и я с удовольствием посижу с вами подольше!
— А вдруг вам со мною будет скучно? Вы меня совсем не знаете…
— Мне кажется, что я знаю вас давно-давно!
— Ведь я совсем из другой среды, быть может, вам и не знакомой. Выросла я в музыкальной семье. Мой отец был профессором консерватории, мать — преподавательницей музыки. Из всей семьи только я одна занялась изучением точных наук — и вот стала химиком!
— То-то вы так прекрасно играете на пианино! Я тоже люблю музыку, но, к сожалению, кроме баяна, ни на каком инструменте не играю…
— Играть не обязательно, главное — понимать музыку…
— И этого утверждать не могу. Учиться музыке не пришлось. Когда завелись деньги, купил баян и стал подбирать знакомые мотивы по слуху. Музыка облагораживает человека. Если у меня когда-нибудь будут дети, постараюсь дать им музыкальное образование…
— Вы любите детей?
— Моя мать говорит, что человек без детей — пустоцвет, и я с этим согласен…
— Что ж вы до сих пор не женились?
— Трудно сказать. Вероятно, потому, что предъявлял слишком большие требования к будущей жене… — Он замолчал и некоторое время сидел не двигаясь, почему-то не решаясь взглянуть на нее.
— Кажется, дождь перестал. Отвернитесь, я надену чулки, и пойдем, — сказала Анна Дмитриевна спокойным голосом.
Дождь еле накрапывал, небо почти очистилось, вдали, над лесом, сияли полосы светлой лазури. Вся поляна была залита водой. Возле шалаша образовалась огромная лужа. Анна Дмитриевна стояла перед ней, не зная, что предпринять. Власов нагнулся и легко поднял ее на руки.
— Что вы… Алексей Федорович! — вскрикнула она, невольно обхватив его шею рукой.
Опьянев от прикосновения ее влажных волос к своему лицу, от теплоты ее тела, он ничего не слышал и молча широко шагал, не разбирая дороги. Лужа давно осталась позади, а Власов все шел и шел.
— Отпустите! — прошептала она.
— Я готов нести вас хоть на край света!
— Довольно! — Она с трудом высвободилась из его сильных рук.
Оба были взволнованы. У Власова часто-часто билось сердце. Он и думал только об одном: она скоро уйдет, и счастье быть с ней, видеть ее кончится. Она тоже молчала, быстрыми, изящными движениями маленьких рук поправляя растрепавшиеся волосы…
На остановке никого не было. Вскоре подошел автобус. Они сели. Власов опустил стекло.
— Я, кажется, даже немножко загорела… Чудесный день был сегодня, не правда ли?
— Если бы не дождь…
— Ну, дождь! Разве уж так плохо, что был дождь?
Власов проводил Анну Дмитриевну до знакомой двери на Пятницкой.
— Спасибо, — просто сказал он, сжимая ее руку в своих руках.
— Мне было хорошо с вами, — тихо ответила она.
В неуютной, прокуренной «забегаловке» за двумя кружками пива сидели и неторопливо разговаривали Ненашев и Антохин.
— Значит, завтра домой. — Антохин приподнял кружку и сдул пену.
— Выходит, домой, — откликнулся Ненашев.
За соседним столиком сидело четверо пожилых людей, по виду строительные рабочие. Они пили пиво, о чем-то громко спорили. В дальнем углу кутила большая компания, на запачканной скатерти стояла батарея бутылок с водкой и вином.
— Нет, ты мне ответь! Имею я право пить или нет? — вопрошал, запинаясь, человек с багровым лицом и блуждающими глазами. — Ты требуй с меня работу, а остального не касайся. Вася, друг, вот ты в ответственных работниках ходил, интеллигент, порядки знаешь, скажи: имею я право пить или нет?
— О чем разговор! — ответил угрюмый сосед, державший на коленях потертый портфель.
— А раз так, то нечего в душу лезть. Ишь какую моду завели, на собраниях критиковать!
Порой в закусочной появлялись какие-то странные люди с сосредоточенными лицами. Выпив молча у стойки стакан водки или кружку пива, они уходили, озираясь по сторонам.
— Хорошенький вид будет у нас с тобой, Матвей Григорьевич, — сказал Антохин, сделав несколько глотков. — Приехали, мол, из командировки и подарочек привезли. Ткачихи непременно спросят: «Где ваши глаза были?»
— Что поделаешь, не мы заказывали станки. Какие дали, такие и взяли…
— Нет, я с тобой не согласен! По-моему, это дело так оставлять нельзя. Два станка — уж куда ни шло — поставим где-нибудь в конце зала, на них будем образцы вырабатывать. А вдруг пришлют целую партию, что тогда? Я сам видел, они начали их серийно выпускать. Не нам, так другим фабрикам будут поставлять.
— Да ведь мы сделали все, что могли… — И Ненашев начал перечислять, загибая пальцы: — С руководителями завода поскандалили — раз, Власову телеграмму послали — два, даже рабочих пристыдили, что они, мол, этакие гробы собираются выпускать, — три. Приемочный акт отказывались подписать — четыре. Заставили нас. Ну, чего ты еще хочешь?
— Приедем домой — самому министру напишем. Так, мол, и так. Машиностроительный завод нас тянет назад, под видом новой техники тихоходные автоматы выпускает весом в полтонны каждый, — не сдавался Антохин.
— По-твоему, министру больше нечего делать, как только наши письма читать…
— Не говори! Дело государственное, прочтет! А нет — так мы в ЦК партии пойдем и все расскажем.
— Конечно, нескладно получается… — Ненашев задумался. — Знаешь, как надо действовать? Соберем станки у нас на комбинате и покажем директору. Алексей Федорович не захочет их принимать, поднимет шум.
— Это верно, в нем другом, а в станках он здорово разбирается, — сказал Антохин. — У меня как-то га ночной смене станок разладился, хлопает. Я и так и сяк — ни черта не получается. Откуда ни возьмись Власов с обходом идет. «Что это у вас, товарищ Антохин?» — спрашивает. Я оробел и признался: никак-де не пойму, в чем дело. «Эх, говорит, тряхнем-ка стариной, что ли». Пиджак снял, закатал рукава, взял ящик с инструментами и давай работать. Измазался весь, а станок наладил. Хороший хозяин, разбирающийся, — жаль, что работать любит в одиночку.
— А на кого ему опереться? На Морозову, что ли? На Баранова? Механик тоже хорош, тени своей боится, — махнул рукой Ненашев.
— А мы-то с тобой? Или за производство не болеем? Обратись он к рабочим — дело пошло бы веселей. Ты бы поговорил с ним, Матвей Григорьевич, по душам, по-дружески. Поймет.
— Что же, поговорить можно… Пошли, что ли?
Они вернулись на завод. Там, под навесом, стояли запакованные в ящики, готовые к отправке станки.
Антохин с сердцем пихнул ящик ногой.
— От безделья больше, чем от работы, устаешь! — Он достал из кармана пачку папирос и закурил.
— Не говори! На фронте руки тосковали по работе. Бывало, лежишь в землянке и все фабрику вспоминаешь. Поверишь, даже во сне станки ремонтировал.
К ним подошел пожилой диспетчер транспортного отдела завода.
— Отдыхаете?
— Факт, отдыхаем. Говорят, от работы лошади дохнут, — огрызнулся Антохин.
— Оно, конечно, так, но, похоже, вашему безделью конец приходит. Завтра к восьми автомашину запланировали. Погрузите — и с богом, — сказал диспетчер.
— Завтраками кормить вы мастера. Вчера то же самое говорили.
— Нет, на этот раз в самом деле, всерьез. Сам директор приказал: «Подайте, говорит, им машину, и пусть убираются. А то эти текстильщики много воображать начали, скандалят и всем работать мешают».
— Ладно, мы с вашим директором еще встретимся, тогда и разберемся, кто из нас воображает!
Диспетчер покачал головой.
— Не проспите! Завтра в восемь, — повторил он.
К одиннадцати часам следующего дня Ненашев с Антохиным вошли в кабинет директора комбината.
Власов поднялся им навстречу.
— Наконец-то! Я вас еще вчера ждал…
— Не вышло, автомашину не дали. Зато теперь все в порядке, станки разгрузили. Куда их ставить будем? — спросил Ненашев.
— Мы уже приготовили им место в первом этаже. Садитесь, рассказывайте.
— Алексей Федорович, соберем станки — сами увидите. — Антохин повернулся к товарищу. — Так, Матвей Григорьевич?
— Так, — невесело подтвердил тот.
Власов порылся в ящике стола, извлек оттуда папку и начал ее перелистывать.
— Я тут познакомился с технической документацией и ничего утешительного не нашел. Неужели станки в самом деле тихоходные?
— Сто двадцать оборотов в минуту. По хронометру проверяли, — ответил Ненашев.;
— А если вот здесь поставить шестеренку диаметром побольше? — Власов показал пальцем на чертеж.
—. Оборотов пять еще можно натянуть. Да дело не только в этом, Алексей Федорович. Вся конструкция никуда: неудобная каретка, тяжелый батан, сложные автоматические устройства. На такие уродины погонялок не напасешься — ломаться будут, — да и ткачихе нелегко будет работать на них.
— Погоди ты, Матвей Григорьевич! Условились — ничего не говорить, а ты взял и все выложил! — Антохин покосился на Ненашева.
— Говори не говори — от этого станки лучше не станут…
— Ладно, подымать панику раньше времени не будем. Посмотрим их в работе, тогда и решим… Сколько времени вам нужно, чтобы собрать станки?
— Основные узлы мы собрали на месте и запаковали. Думаю, дня три хватит, — ответил Ненашев.
— Хорошо! Сегодня отдохните, а завтра за дело. — Власов пожал им руки.
В первый же день по возвращении из отпуска Сергей явился в лабораторию к Николаю Николаевичу.
— А! Сергей Трофимович, добро пожаловать! Соскучились мы тут по тебе, — радостно встретил помощника Никитин и, внимательно посмотрев на него, добавил: — Изменился ты что-то, похудел…
— Ничего удивительного, сами были студентом, знаете!
— Как не знать, знаю! — отвечал Никитин. — По целым месяцам учебника не раскрывали, а во время сессии ходили как ошалелые, глаз не смыкали! Какие отметки?
— Три четверки…
— До пятерок не дотянул, значит?
— Вы же сами говорили — на пятерки учатся или зубрилы, или будущие книжные черви. А я и не то и не другое…
— Я тогда пошутил! Пятерка — вещь неплохая!
— Ничего, с меня хватит. Как говорят наши студенты: «Грамм здоровья дороже тонны знания». В будущем семестре поднажму — будут и пятерки. Плохо другое — с дипломным проектом ничего не получается. Завуч о барке и слышать не хочет. «Нечего, говорит, мудрить. Есть утвержденные министерством темы, возьмите их и разрабатывайте». Требуется ваша помощь.
— Вот тупицы, привыкли работать по указке! Я поговорю с директором. Готов даже быть твоим руководителем по диплому.
— Было бы здорово…
— Только не думай, что приму готовые чертежи барки — и делу конец! Тебе нужно заново спроектировать комплексную механизацию процесса крашения. Между прочим, хочу сообщить тебе приятную новость: Анна Дмитриевна помогла нам. В мастерских института изготовили первый образец терморегулятора. Я просматривал чертежи — по-моему, это то, что нам нужно. Как видишь, задача твоя облегчается, — соберем десять новых барок, установим терморегулятор и покажем всем маловерам, что и в крашении можно совершать революции! Пусть на родине текстиля, в Англии, красят в старых чанах, если им нравится, а мы не будем!
— Работать с вами одно удовольствие, Николай Николаевич, — сказал Сергей, с доброй улыбкой глядя на Никитина. — Счастливый вы человек!
— Положим, это тебе только кажется… — возразил Никитин смутившись. — Вот что, друг мой. Пока бригада сломает старые барки и соберет новые, у нас с тобой будет дней десять свободного времени. Не съездить ли нам на другие фабрики, посмотреть, что там делается? Мы варимся в собственном соку и понятия не имеем, над чем и как работают люди. Возьмем с собой двух-трех красильщиков, мастера Степанова, Леонида и поедем в Кунцево, на камвольную фабрику в Купавну.
— А работа?
— Попросим у директора разрешение. Отпустит: обмен опытом нам нужен!
Сергей возвращался домой в приподнятом настроении. Все складывалось чудесно. Матери стало лучше, она поднялась с постели и даже собирается на работу. Барки монтируются, экзамены сданы. Еще один семестр — и диплом. Вот если бы утвердили Николая Николаевича руководителем! Конечно, придется попотеть — у него халтура не пройдет!..
Придя домой, он сел у открытого окна. День медленно угасал. Из палисадника доносился запах цветов и влажной земли. Пышные ветви сирени льнули к окну. Хорошо, что он во время войны не срубил кусты на топливо. «Цветы — радость в жизни», — вспомнил он слова отца. Вон там, около клумбы, белеет скамейка, на которой они сидели вместе в последний раз… Не дожил старик до хороших дней! Будь он жив, положил бы руку на его плечо и своим глуховатым голосом сказал бы: «Молодец, Серега, сберег цветы…»
— Будешь ужинать? — раздался голос матери.
— Подожду Леню, — ответил Сергей и, положив руки на подоконник, опустил на них голову.
Леонида опять нет. Где он пропадает так поздно? Странные дела творились с ним в последнее время: сияет, словно именинник, франтить начал… Уж не закружилась ли у него голова от первых успехов? Слов нет, у Лени настоящий конструкторский талант, это всем ясно. Но, кажется, Власов с Никитиным избаловали его своими чрезмерными похвалами. Взрослые люди, а не понимают, что парень впервые окунулся в настоящую жизнь, недолго и голову потерять, стать зазнайкой. Он все еще не помирился с матерью, — не поймешь, что у него на душе. В черствости его обвинить нельзя: так заботливо он относится к сестре! Теперь они очень сблизились, часто встречаются, каждое воскресенье бывают у отца. Кого жаль, так это Милочку. Она сильно изменилась, ходит печальная, задумчивая, похудела, на лбу морщинки. При встречах больше молчит. На днях вдруг сказала откровенно, как раньше: «Ты не представляешь себе, Сережа, как мне невыносимо жить с ними…» Положим, он все прекрасно понимает, но как помочь горю? Ведь не скажешь ей: «Переезжай, Милочка, к нам, места хватит на всех…»
Последние лучи заката погасли… Если бы Милочка захотела… Нет, об этом не стоит думать!
— Что, взгрустнулось, сынок? — Аграфена Ивановна подошла к нему и провела рукой по его густым волосам.
— Нет. Просто задумался…
— Неприятности у тебя?
— Нет, мама, все хорошо! Просто в такой вечер хочется помечтать.
— Понимаю… Скажи, Сережа, наладилось у вас с Милочкой?
— Не знаю… Мы с нею друзья, как и были раньше.
— Эх, сынок, сынок, скрытный ты стал, с матерью не хочешь поделиться! — Аграфена Ивановна прижала его голову к своей груди.
После ужина Сергей вышел на улицу и побрел по направлению к парку. На Русаковской улице он еще издали заметил Леонида. Тот шел с открытой головой, в шелковой тенниске, тихонько насвистывая.
— Где так поздно шатаешься? — остановил его Сергей.
— Что значит «шатаешься»? Не «шатаешься», а «где задержался?» Так принято спрашивать у воспитанных людей!.. Второе: я голоден и, если хочешь доставить себе удовольствие беседой со мной, проводи меня до дома.
— По твоей милости я сам два часа сидел голодный и, признаться, большого удовольствия от беседы с таким пустомелей не испытываю.
— Опять не так! — Леонид взял его под руку и, заглядывая в глаза, вдруг спросил: — Как ты думаешь, хорошо жить на свете?
— Это кому как…
— Ну, скажем, мне?
— Легкомысленным людям всегда хорошо живется.
Леонид расхохотался.
— Ты ничего не понимаешь!.. «И жизнь хороша, и жить хорошо». Так сказал выдающийся поэт современности. И самое удивительное в том, что я с ним вполне согласен!
— Уж не выпил ли?
— Угадал. «Я пьян, и душа моя полна страсти», — запел Леонид и остановился у калитки. — Ты погуляй немного, я быстренько перехвачу чего-нибудь, и мы продолжим наш содержательный разговор, — сказал он и побежал домой.
«Не иначе, как парень влюбился», — решил Сергей.
Мастерица Васса Петровна зашла в красный уголок к профоргу Агафоновой.
— Кого будем выделять для работы на новых станках? — спросила она, присев на табуретку около стола.
Агафонова нехотя оторвалась от груды бумаг, лежащих перед ней.
— Разве станки уже установили?
— Сегодня заканчивают. Антохин два раза звонил по диспетчерскому — требует двух опытных ткачих, чтобы потом они стали инструкторами.
— Пошлем комсомолку Таню и новенькую из пятой бригады, которая десятилетку окончила.
— Самохину?
— Вот-вот, ту самую. Девка — огонь, за первую декаду норму выполнила на сто двадцать процентов. Сегодня в обеденный перерыв мы ей вымпел будем вручать.
— А десятиминутка? — спросила Васса Петровна.
— На той неделе собирали, подождем малость…
— Ждать некогда, в моем этаже семь человек не выполняют норму выработки, всю смену назад тянут! Поговорить надо, постыдить.
— Подумаешь, семь человек!.. Раньше больше тридцати процентов не выполняли, и то ничего.
— То было раньше!
— А теперь что?
— А теперь другое!.. Или ты с луны свалилась? Месяцев шесть — восемь тому назад мы мечтали только, как бы выполнить план и выйти из прорыва. Это уже позади, сама знаешь, теперь весь комбинат за переходящее знамя борется, а отдельные люди все еще плетутся в хвосте, норму не выполняют. Их нужно подтянуть, это твоя святая обязанность. Ты посмотри, как красильщики и отделочники стараются! На днях Алексей Федорович заявил на диспетчерском совещании, что скоро в красилке третью смену ликвидируют. А совсем недавно они весь комбинат назад тянули.
— Васса, ты так разговариваешь со мной, словно я чужая. Разве я не стараюсь?
— Мы тут две коммунистки, и давай говорить откровенно. Плохо стараешься! И не только ты одна, а все мы по старинке работаем. Соцсоревнование свели к собиранию бумажек: «Обязуюсь выполнять норму на сто два процента» — и все. Потом бумажки эти подшиваем в папки, и делу конец. У нас, мол, все рабочие соревнуются!.. Нет, нужно, чтобы бригады по-настоящему боролись за лучшие показатели, чтобы брак считался позором, а законом для всех было выполнять норму. Наш народ золотой, сама знаешь, надо только ключ к его сердцу найти, нужное слово сказать, и он все сделает! Вспомни войну — мы ведь тогда невозможное делали…
— Что верно, то верно…
— По-моему, тебе с работницами нужно почаще разговаривать — рассказывать им о больших и малых делах, чтобы они знали я радовались нашим успехам. Взять, к примеру, жилье — сколько домов строится! У нас тоже на днях бараки будут сносить и жильцов в новые дома переселять. Большое общежитие выстроили. Нам бы беседу провести на эту тему, — не догадались. За нас это сделала беспартийная старуха, директорская мать Матрена Дементьевна, и как сделала! Лучше всякого агитатора. Захожу вчера после смены сюда — красный уголок полон молодежи. Вот за этим столом сидит Матрена Дементьевна и про старую жизнь рассказывает — про казармы, о хозяйском произволе, о нужде… А молодежь-то как слушает!.. Ну ладно, заговорилась я с тобой! Согласую с начальником цеха и пошлю на новые станки Таню и Самохину.
Мастерица поднялась и ушла. Агафонова задумалась… Как быстро все изменилось. Всего полгода назад она не знала, за что взяться, чем заполнить день. Вокруг люди Делом заняты, а она бумажки подшивает да членские взносы собирает. Даже в партком ходила просить, чтобы из профоргов освободили, а теперь так много всяких дел навалилось на нее, что только поспевай!.. Производственные совещания, рабочие предложения, десятиминутки, товарищеские суды, жилищная комиссия, беседы… Все на чем-то настаивают, чего-то требуют. Бывало, половина станков без основ стоит — и ничего. Сейчас один только станок простоит лишних десять минут — шум поднимают; ты, мол, профорг и обязана меры принимать, начальство к порядку призывать. Васса Петровна права, работать по старинке не годится!
Главный бухгалтер Варочка с возмущенным видом вошел в кабинет и положил на стол перед директором счет:
— Знаете, Алексей Федорович, это уже слишком! Снабженцы опять счет предъявили на оплату из фонда директора. И знаете, на что? На дорожки для рабочего общежития! Купили никелированные кровати, столы, платяные шкафы, стулья, тумбочки, скатерти. Ладно, вещи вроде нужные, оплатили. А дорожки зачем? Не санаторий организуем! Того и гляди, скоро потребуют еще зеркала и диваны!
— Было бы неплохо, — невозмутимо ответил Власов и пригласил Варочку сесть. — Прежде всего не волнуйтесь, Сидор Яковлевич!
— Поневоле заволнуешься, когда на текущем счету по этой статье гроши остаются!.. Мы с вами договорились, что директорским фондом будем покрывать расходы по отделочной фабрике, а сами что делаете?
— Правильно, договаривались! Но вы же своими глазами видели, в каких условиях живут рабочие в общежитиях! Нужно же им создать элементарные условия!
— По мне хоть плющом покрывайте стены общежития! — пожал плечами бухгалтер. — Теперь скажите: из чего оплатить счета за десять полученных барок?
— Не мне советы вам давать, Сидор Яковлевич! Я твердо знаю одно — стоимость барок окупится ровно через шесть месяцев.
— Банку до этого дела нет, он механически снимает деньги с основного счета. — Старый бухгалтер решительно ударил ладонью по столу. — Ну ладно… Как говорится, взялся за гуж — не говори, что не дюж! Поскольку затеяли такое дело, надо довести его до конца. Второй подписи на оплату счета я от вас требовать не стану, хотя в данном случае имею полное право на это. Но считаю своим долгом еще раз предупредить вас: перекачивая оборотные средства на капиталовложения, мы грубо нарушаем финансовую дисциплину, нас могут крепко наказать!
— Ну, нет, я не хочу, чтобы вас наказывали за мои грехи! Лучше я вам дам вторую подпись и отвечать буду один.
Варочка с укоризной посмотрел на него, встал и взял, со стола счет.
— За кого вы меня принимаете? — спросил он и, не дожидаясь ответа, вышел.
«Директор-коммунист в роли комбинатора! Хорошенькое положение! — невесело подумал Власов, закуривая папиросу. — Эх, если бы дали полмиллиона рублей! Всего полмиллиона! Просил, настаивал, пороги обивал, ничего не вышло. Заместитель министра, Вениамин Александрович, ведающий вопросами капитального строительства, видимо, услышал где-то о нецелесообразности распыления средств, и теперь никакие доводы не в состоянии поколебать его упрямство… Только бы успеть довести до конца перестройку! Месяца через три-четыре все будет закончено. А тогда? Во всяком случае, тогда легче будет разговаривать…»
Позвонили по диспетчерскому аппарату. Ненашев доложил, что новые станки заправлены и можно приступать к испытаниям.
— Иду!
Власов пошел на ткацкую фабрику с тяжелым сердцем. От испытания он ничего хорошего не ждал…
Около станков в ожидании его прихода уже собрались люди. Баранов, чисто выбритый, замкнутый и надменный, как всегда заложив руки за спину, стоял в сторонке. Главный механик Тихон Матвеевич проверял моторы. Поммастера и монтеры о чем-то громко спорили.
— Все готово, Алексей Федорович, мы уже метра по три сработали. Прикажете запускать? — спросил Ненашев.
— Запускайте.
Молодые ткачихи стали на свои места. Заработали моторы, и станки начали свой монотонный стук. Попарно поднимались и опускались ремни, товарные валики, медленно вращаясь, навертывали на себя новые сантиметры рожденной на глазах ткани.
Власов положил руку на батан и стал подсчитывать удары. Сто двадцать. Ненашев не ошибся.
На соседнем станке треснула погонялка.
— Начинается! — с досадой сказал Антохин, остановил станок и поставил новую.
Почему-то часто рвались нити в основах, с перебоями работали автоматические приборы, заедало в челночных коробках.
Власов нагнулся к Баранову:
— К сожалению, приобретение малорадостное!
— Кажется, вы правы… Единственная надежда — может быть, детали подгонятся и будут работать нормально, — ответил тот.
— А скорость? На двадцать шесть оборотов меньше, чем на старых, шенгеровских станках! Как выполнить план на таких, если не увеличить парк?
— Сколько мне помнится, вы сами просили, чтобы их в первую очередь дали нам. Зачем же теперь сетовать? — Баранов пожал плечами.
— Правильно, просил — и не жалею! Проведем испытания и поставим вопрос о прекращении выпуска этой модели. Я надеюсь, что вы не откажетесь возглавить приемочную комиссию?
— Как вам будет угодно…
Переселение из бараков назначили в воскресенье, чтобы не отрывать людей от работы.
В десять часов к покосившимся, наполовину зарывшимся в землю баракам подкатили четыре автомашины. Шофер первого грузовика вышел из кабины и ахнул:
— Ну и дворцы!
— Приехали, приехали!
Жильцы высыпали во двор. Началась погрузка. Мужчины, женщины дети, словно боясь опоздать, торопливо выносили из бараков свой нехитрый домашний скарб и подавали грузчикам на машины. Слышались шутки, смех.
— Эй, тетка! Смотри трельяж не забудь!
— Будет тебе шутки шутить! Чем зубы скалить, лучше бы подсобил.
— Тетя Маруся, когда новоселье справлять будешь? Предупреди заранее…
— Со своей выпивкой хоть сегодня приходи!
— Мурка! Кис-кис-кис!.. Мама, Мурка убежала!
— Не мешай! На новой квартире другую киску заведем!
— Не хочу другую. Я Мурку хочу!..
Когда погрузка подходила к концу, на легковой машине подъехал Власов. Увидев возбужденные, радостные лица рабочих, он вдруг почувствовал себя так, как, бывало, на фронте, когда ему удавалось успешно выполнить трудное задание командования.
Навстречу Власову вышла солдатская вдова Евдокимова.
— Спасибо вам, товарищ директор! Наконец-то и мы дождались светлого дня, — сказала она и протянула руку, предварительно вытерев ее фартуком.
Растроганный Власов от всей души крепко пожал протянутую ему руку.
Погрузка закончилась. Прежде чем уехать, два шофера, по распоряжению Власова, подвели автомашины близко к баракам, зацепили стальными тросами за прогнившие столбы и дали малый ход. Затрещали доски, закачались и упали стены, поднимая облака пыли, рухнули крыши.
— Ура! — дружно закричали бывшие жильцы бараков.
А Евдокимова, перекрестившись, громко сказала:
— Ну и слава богу! Чтобы им, проклятым, возврата больше не было!
Новые двухэтажные дома, оштукатуренные и окрашенные в светло-желтый цвет, выросли на краю поселка, вблизи железнодорожной платформы. Узкие асфальтированные дорожки вели к парадным дверям с навесами. Блестели под лучами солнца зеленые крыши. Фасады этих любовно построенных домов украшали маленькие белые балкончики.
У низкого забора, которым были обнесены дома, автомашины встретил вновь назначенный комендант. Он проверял выданные на комбинате ордера и каждому жильцу указывал дом, этаж и номер его квартиры.
Власов не уезжал до тех пор, пока все не устроились, обошел дома, поздравил новоселов и в радостном настроении вернулся домой.
После обеда он сидел на диване, курил и рассказывал матери, как переселялись рабочие на новые квартиры.
— Ты бы видела, мать, какие у них были счастливые лица!
— А что ты думаешь! — ответила Матрена Дементьевна. — Когда мы получили отдельную комнату в кооперативном доме, окнами на реку, — помнишь? — долго не могла поверить, что она моя. По ночам вскакивала с постели, ощупывала стены, думала: не сон ли это?
— Да, после казармы та комната нам дворцом показалась, — сказал Власов. — А говоря откровенно, завидного в ней мало было. Наши новые дома, хоть и двухэтажные, куда лучше того дома. В каждой квартире ванна, просторная кухня. Свою котельную построили, в дома провели центральное отопление. Жаль, много денег ухлопали и на красилку мало осталось.
— На жилье для рабочих ты, сынок, денег не жалей — они окупятся с лихвой! Когда человек сыт, живет в уюте, у него и работа спорится. Это я по себе знаю.
— Я-то все это понимаю, а вот мой начальник ничего знать не хочет! Ему только план подавай. Израсходую оборотные средства на перестройку цеха — голову снимут.
— Не снимут, не бойся! — Матрена Дементьевна взглянула на сына и добавила: — Самое большее, что они могут сделать, это перевести тебя на другую работу, пониже. Ну что ж, пусть! Ты не директором ведь родился у меня. Зато о тебе добрая память останется!
— По правде говоря, мне не очень хочется уходить отсюда. Столько всякого еще нужно сделать!.. Кончу красилку — возьмусь за ткацкую фабрику, а там прядильная на очереди. Если провести в жизнь все, что задумал, то можно на пятьдесят процентов больше товара выпускать и сэкономить государству миллионы!
— А ты действуй без оглядки! Хорошие дела всегда зачтутся. Не на хозяина работаешь…
— Разве все зависит от меня? Нужно, понимаешь, чтобы те, кто руководит нами, все эти главки и управления, стояли поближе к производству, жили бы интересами предприятий. Главное — чтобы инициативу поощряли! Взять, к примеру, прядильную фабрику. Там есть старший инженер один, фамилия его Васильев, — он предложил добавлять к шерстяной смеси десять-пятнадцать процентов вискозных отходов, от этого на прядении и на ткацких станках обрывность резко сокращается и производительность увеличивается. Конечно, еще лучше капрон, но его у нас пока мало. Человек опыты провел и на деле доказал, что качество товара улучшается, более носким становится. А все осталось по-старому!
— Отчего же не приняли его предложение?
— Мы писали, просили триста тонн вискозных отходов, но шерсть в нашем главке, а шелк — в другом. Пока они между собой договорятся, пройдут месяцы, а то и год.
— Порядки у вас плохие, вот что я тебе скажу. Как будто бы не в одном государстве работаете!
— Партия наведет нужный порядок! Лучше пойдем со мной в общежитие, к одиночкам. Как у них там? Сегодня их тоже переселяли…
— Знаю, была я уж там! Ничего не скажешь, уют, чистота. Девчата так красиво убрали комнаты — залюбуешься… Иди посмотри, а у меня ноги болят, находилась я за день-то!..
Вернувшись из поездки по фабрикам, Сергей узнал, что его вызывают на бюро райкома. Он забежал домой, надел новую рубашку, синий костюм, повязал лучший галстук.
— Что ты наряжаешься вроде как на праздник? — спросила Аграфена Ивановна, наблюдая за его сборами.
— Больше, чем на праздник! В райком вызывают, в партию будут принимать!
— Ну, дай бог!..
— Вот уж здесь-то бог совсем ни при чем! — засмеялся Сергей. — Ну, мама, я побежал. Придет Леонид — передай, что не знаю, когда вернусь. — Чмокнув мать в щеку, он выскочил на улицу.
В приемной у первого секретаря девушка записала его фамилию и велела подождать. Сергей сел на свободный стул и оглянулся по сторонам. В ожидании вызова сидело еще человек пятнадцать. Видно было, что все они волнуются, и волнение их мгновенно передалось Сергею. «А вдруг не примут?..» Тут, как назло, в приемной появилась Морозова, она кивнула Сергею головой и не спеша прошла в кабинет.
Тревога превращалась в уверенность. «Факт, не примут», — решил он. Здесь не будет мастера Степанова, старика Зазроева, Алексея Федоровича. Одна Морозова… За него некому и доброе слово сказать!
Сергею не сиделось на месте, он вышел в коридор. Шагая по блестящему паркету взад и вперед, он представил себе, как поднимется Морозова и, ни на кого не глядя, скажет: «На товарища Полетова поступил материал, расследовать не успели. На членов парткома повлияло необъективное выступление директора комбината Власова, и они допустили ошибку, проголосовав за прием Полетова в партию. Прошу отложить дело…»
Пусть, ему бояться нечего! Он тоже может сказать членам бюро: «Поверьте, товарищи, я буду верным солдатом партии, готовым выполнить ее любое поручение». Поверят, иначе и быть не может, потому что он идет в партию с чистым сердцем и открытой душой…
— Товарищ Полетов, заходите! — услышал он.
С сильно бьющимся сердцем вошел он в просторный кабинет. Первый секретарь райкома Сизов встретил его доброжелательной улыбкой и предложил сесть. Все сомнения и тревоги вмиг отлетели.
Инструктор райкома, держа перед собой открытую папку, скороговоркой прочитал его анкету и сел на место.
— Я думаю, сперва послушаем товарища Полетова, — предложил Сизов. — Расскажите коротко, Сергей Трофимович, свою биографию.
Сергей поднялся, глотнул слюну и, глядя перед собой, начал говорить:
— Биография… По правде сказать, особой биографии у меня нет…
Вкратце рассказав об отце и матери, он добавил:
— В сорок втором году поступил на комбинат учеником, стал красильщиком, потом перевели в поммастера.
— Значит, профессия наследственная, — заметил, улыбаясь, кто-то из членов бюро.
— Выходит, что так… На чем я остановился? Да, окончил курсы и стал поммастера. С сорок третьего года член ВЛКСМ. Учусь на четвертом курсе текстильного техникума. Общественная работа — член бюро комсомольской организации. Вот и все! — Сергей поднял голову и взглянул на Сизова.
— Как сейчас работаете? — спросил тот.
— Ничего… Если сказать по совести, то неважно. Хотя план выполняем, даже перевыполняем, но это не то, совсем не то!
— Смелее, Сергей Трофимович, смелее! Здесь люди свои, поймут! — Глаза у Сизова по-прежнему улыбались.
— Трудно объяснять, да и долго! — Помолчав, Сергей тряхнул головой, откидывая назад непокорные волосы. — Скажу, — с каким-то упрямством произнес он. — Если нескладно получится, извините. Сегодня я вернулся из поездки по другим фабрикам. Ездили с группой товарищей обменяться опытом. На Купавнинской суконной фабрике у нас глаза разбежались. В красилке у них светло, сухо, чисто. Потолки высокие, проходы широкие, у каждого рабочего своя раздевалка. Душевые, как в Сандуновских банях. Наш мастер Степанов ходил, ходил, все ощупал руками и сказал: «Да вы тут работаете как в раю!» И он был прав — ведь Купавнинскую-то фабрику построили при Советской власти…
— Товарищ Полетов, мы не обсуждаем работу Купавнинской фабрики, — перебила его с места Морозова, — зачем же отнимать у членов бюро время?
— Нет, погодите, — остановил ее Сизов. — Это очень интересно. Вам, товарищ Морозова, в особенности не мешает послушать.
— А нашу фабрику построил больше ста лет тому назад капиталист-немец, — продолжал Сергей, несколько осмелев после слов секретаря райкома. — В первые годы революции о реконструкции, понятно, и речи не могло быть. Потом какие-то умники решили, что лучше новые фабрики строить, чем старые латать. Недавно начальник ОКСа Никонов сказал у нас на техническом совещании: «Вашу фабрику рано или поздно снесут. Вы чадом ваших труб район отравляете». Конечно, у нас многое устарело, но зачем же так государственным имуществом бросаться? Наш комбинат можно и омолодить. Вы знаете, наверное, что в Моссовете нам помогли газ провести и наши трубы перестали дымить? Красилку тоже в порядок приводим. Директор наш, Алексей Федорович, крепко взялся за дело. Когда перестройку закончим, тогда и работать будем лучше!
— А скажите, товарищ Полетов, что конкретно дает реконструкция отделочной фабрики, о которой у вас столько говорят? — спросил второй секретарь.
— Очень много! Приведу только один пример. Мы сейчас красим товар в открытых барках. Следовательно, много топлива на воздух пускаем. Но это еще куда ни шло. Главное — долго красим, полтора — два с половиной часа одну партию. О качестве я уж не говорю. Все делаем наощупь. Поставим новые барки из нержавеющей стали и этим время сократим больше, чем на тридцать минут. А если еще терморегуляторы будут, то работа пойдет совсем по-иному — по строгому, заранее намеченному режиму. Я хочу дипломную работу написать о комплексной механизации в крашении. Николай Николаевич Никитин посоветовал. Он мне поможет. Завершим перестройку и ночную смену ликвидируем. Короче — рассчитываем поднять производительность процентов на тридцать, а может быть, даже больше. Жаль, что на все это наш главк денег не отпускает…
Члены бюро райкома, словно позабыв о том, что речь шла о приеме Полетова в кандидаты партии, с интересом слушали его.
— Патент на барку получил? — спросил Сизов и, обращаясь к бюро, разъяснил: — Дело в том, что Сергей Трофимович — автор именно тех производительных барок из нержавеющей стали, о которых он рассказывал.
— Нет, дали не патент, а только авторское свидетельство.
— Почему?
— Ничего, с меня и этого хватит, главное — чтобы комбинат хорошо работал!
— Будут вопросы к товарищу Полетову?
Вопросов не было.
— Есть предложение утвердить решение общего собрания коммунистов комбината и принять товарища Полетова Сергея Трофимовича в кандидаты партии. Кто за? Единогласно!
Секретарь райкома встал и протянул Сергею руку.
— Поздравляю! Уверен, что будешь стойким ленинцем.
— Обещаю, — смущенно проговорил Сергей.
Пожилой член бюро райкома говорил какие-то хорошие напутственные слова, но волнение мешало Сергею вникнуть в смысл его слов. «Я коммунист, коммунист», — повторял он про себя.
Он и не подозревал, что после его ухода Морозову похвалили. Тот же пожилой член бюро сказал:
— Молодец Морозова, хорошего коммуниста вырастили!
…Ехать в метро не хотелось. Сергей спустился к Москве-реке, прошел широкий мост и мимо храма Василия Блаженного поднялся на Красную площадь. Там он остановился возле Лобного места и долго смотрел на знакомый с детства Мавзолей Ленина.
…Дома, перед тем как лечь в постель, он достал тетрадь, к которой давно не притрагивался, открыл новую страницу и записал:
Сегодня меня приняли в кандидаты партии…»
На комбинат поступило распоряжение за подписью начальника главка. Толстяков предлагал срочно освободить место для установки первой партии новых станков в количестве ста штук.
Власов был озадачен. Всего за три дня до этого он послал подробную докладную записку на имя того же Толстякова с просьбой отменить распоряжение о поставке комбинату этих станков, а если возможно, то вовсе отказаться от них. «Оснастив ткацкие цехи малопроизводительными станками, текстильная промышленность не только не будет перевооружена новейшей техникой, но, наоборот, надолго остановится в своем развитии», — писал он и просил внимательно ознакомиться с прилагаемым заключением комиссии, составленным при участии видных специалистов.
Зная, в какое щекотливое положение ставит он начальника главка, лично утвердившего технические условия новых ткацких станков и разместившего заказ на машиностроительном заводе, и желая в какой-то мере помочь ему выйти из неловкого положения, Власов не ограничился созданием своей, внутрикомбинатской комиссии под руководством инженера Баранова, а пригласил еще крупных специалистов — ткачей из научно-исследовательского института шерсти.
Баранов на этот раз добросовестно выполнил поручение — видимо, в нем заговорил старый производственник, — и он дал тщательно продуманнее и вполне объективное заключение.
Положив подписанный акт перед Власовым, Баранов сказал:
— Вы абсолютно правы, станки — дрянь, и оснащать ими промышленность нельзя. Я понимаю, Василий Петрович останется недоволен, но что же делать… Как говорится, истина превыше всего.
Специалисты в течение двух недель проводили тщательное испытание, составили дефектные ведомости и пришли к единодушному выводу, что предлагаемая модель ткацкого станка действительно морально устарела.
«Единственное преимущество новых станков — это установление на них приборов для автоматической подачи утка. Они хоть и дают возможность ткачам обслуживать четыре станка вместо двух, но экономически ни в коей мере не оправдывают себя, ибо выработка этих четырех станков почти равна трем ныне действующим. Таким образом, освободив некоторое количество ткачей, промышленность резко снизит производство тканей, и для компенсации потерь потребуются новые производственные площади и установка дополнительного оборудования», — говорилось в заключении.
Кажется, убедительно!..
Власов решил, что начальник главка не успел ознакомиться с актом комиссии Баранова и заключением специалистов, и позвонил ему, прося разрешения приехать.
— Приезжайте, — коротко сказал Василий Петрович в трубку.
Власов взял копию акта и докладной записки и поехал в министерство.
Верный старым традициям, начальник главка и на этот раз продержал его чуть ли не целый час в приемной и только после этого пригласил к себе.
— Что опять стряслось? — сухо спросил он.
— Ничего особенного. Я по поводу вашего распоряжения. Мне показалось, что вы не успели ознакомиться с актом…
Василий Петрович не дал ему закончить фразу:
— И с актом познакомился, и вашу докладную записку прочитал — нового ничего не нашел. В чертежах и технической документации завода все это написано. Следовательно, незачем было и огород городить — создавать разные комиссии, тратить деньги на оплату специалистов-консультантов. Конечно, похвально, что вы так печетесь о судьбах всей промышленности, но, по-моему, рановато занялись таким непосильным для нас делом. Узковато рассуждаете, товарищ Власов, за деревьями леса не видите! Не понимаете того, что для нас главное сейчас — экономить рабочую силу. Страна строится небывалыми темпами, а рабочих рук не хватает…
Разговор с Толстяковым всегда раздражал Власова. Не веря ни единому его слову, он часто досадовал на себя за то, что не может открыто, без обиняков сказать ему в лицо все, что думает о нем. «Спорить с ним, доказывать ему что-либо — безнадежное занятие». Это Власов хорошо понимал, но и молчать не считал себя вправе: ведь речь шла о судьбе руководимого им комбината, о завтрашнем дне всей промышленности.
— О широте и узости взглядов спорить с вами не буду, — начал он, стараясь быть спокойным. И все же голос его предательски дрогнул. — Я прошу только об одном: не выделяйте нам этих станков, — лучше отказаться от них! Заставьте машиностроителей поработать над усовершенствованием модели. Если нужно, мы им поможем. Ведь обновлять оборудование приходится редко, это затея дорогостоящая. Зачем же обрекать себя на застой?
— Знаете, Власов, давайте без громких фраз! Так и скажите, что вам не хочется возиться с новыми станками. Понимаю, дело канительное: демонтируй старые, устанавливай новые, осваивай их, — но другого выхода нет, и вам придется заняться всем этим. Пока машиностроители новую модель предложат, много воды утечет, а время не терпит!
— Как хотите, но принимать такие станки я отказываюсь!
— Вот как? — Василий Петрович поднялся. — На словах вы новатор, а на деле, когда нужно осваивать новую технику, — в кусты. Не выйдет, товарищ Власов, заставим!
— Нет, не заставите, — с каким-то ожесточением сказал Власов. — Если вы не отмените ваше распоряжение, то я вынужден буду обжаловать его министру.
— Вот это на вас похоже, вы только тем и занимаетесь, что разводите кляузы. Пожалуйста, обжалуйте!
— Мнением вашим о себе я не слишком дорожу! — резко сказал Власов и быстро вышел из кабинета. Только этого еще не хватало — чтобы о нем говорили как о кляузнике!
«Может быть, даже хорошо, что так получилось. Или — или», — рассуждал Власов, спускаясь этажом ниже, в приемную министра.
Министра не оказалось на месте. Его первый заместитель Акулов проводил совещание, и неизвестно было, когда освободится.
Власов, недолго думая, попросил у секретарши конверт и лист бумаги, сел за стол и тут же написал записку. Запечатав в конверт копию докладной записки, он протянул пакет секретарше.
— Очень вас прошу, вручите, пожалуйста, товарищу Акулову, как только он освободится! Это очень важно!
— Хорошо, хорошо, — недовольно отвечала секретарша, привыкшая к настойчивым просьбам посетителей.
— Очень важно, понимаете? — повторил он.
В обширном вестибюле на первом этаже, где помещались раздевалки и множество служб министерства, Власов случайно столкнулся с начальником технического отдела главка Софроновым.
— О, Алексей Федорович! — воскликнул тот, словно радуясь встрече. — Здравствуйте… Постойте! Что с вами, вы не заболели? — вдруг спросил он, вглядываясь в осунувшееся лицо Власова.
— Почему вы так думаете?
— Вид у вас неважный.
— Просто устал…
— Слыхал, все воюете?
— Приходится, — нехотя ответил Власов, направляясь к выходу.
В данную минуту ему меньше всего хотелось вести праздный разговор с кем бы то ни было, тем более с начальником технического отдела главка, которого он считал бесхарактерным человеком. Но тот не отставал от него, и они вместе вышли на улицу.
Был жаркий летний день. Перед квадратным зданием министерства из бетона и стали, построенным в двадцатых годах по проекту французского архитектора-конструктивиста, — зданием, похожим на длинную коробку, которую подпирали короткие ножки-столбы, — стояло десятка три легковых автомашин разных марок. Власов пошел искать свою. Софронов плелся за ним.
— Я тоже только что имел крупный разговор с Толстяковым. И знаете, по поводу чего? — без всякой связи заговорил Софронов. — По поводу ваших ткацких станков.
— Они меньше всего мои!
— Ну, наши, все равно!.. Еще тогда, когда собирались размещать на них заказ, я протестовал, доказывал нецелесообразность оснащения промышленности такой, с позволения сказать, техникой. Не послушались. Василий Петрович решил вопрос самолично. Он ведь упрямый, ни с кем не считается. «За неимением гербовой пишем на простой, говорит, других нет — возьмем хоть эти». Близорукая политика! Полчаса тому назад он пригласил меня к себе. Приказывает обосновать, что станки вполне удовлетворительны, и предлагает: «Если хотите, то можете сделать небольшие оговорки». Хорошенькие оговорки, когда вся конструкция ни к черту!
— Что же вы ответили? — заинтересованный его рассказом, Власов остановился.
— Отказался! И вот тут-то разразился скандал. «Сотрудники, кричит, для того и существуют, чтобы проводить в жизнь политику руководства! Исполняйте то, что приказываю, иначе я с вами работать не могу!» Так и сказал… Я, конечно, понимаю его положение. Шутка ли, — если машиностроители не отступят ни на шаг и потребуют, чтобы брали все, что заказали, нашему начальнику несдобровать. Но я все равно на сделку со своей совестью не пойду. Видимо, придется подыскивать другую работу…
— Не спешите, разберутся…
— Я, Алексей Федорович, человек миролюбивый, терпеть не могу всякие столкновения, особенно с начальством. Бороться с Толстяковым у меня просто сил не хватит!
— Тогда так и скажите: моя хата, мол, с краю, — и отойдите в сторону.
— Что же делать? Не все такие смелые, как вы. Скажу одно — мои симпатии на вашей стороне, я вам сочувствую.
— И на том спасибо, но — увы! — из сочувствия шубу не сошьешь! — И, кивнув на прощание Софронову, Власов сел в машину и уехал.
Из Воронежа Юлий Борисович получил письмо. Мать писала ему:
«Дорогой мой Юлий!
Я стала очень плоха и немощна, глаза совсем ослабли. Пишу тебе с превеликим трудом. Переменила очки — не помогает. Месяц лежала больная. Одна, совсем одна! Некому даже стакан воды подать. Думала, конец пришел, но господь и на этот раз смилостивился надо мной, не призвал к себе прежде, чем я повидаюсь с тобой.
Тяжело мне, уж так тяжело, что и не передать!
Дорогой сын, я уже стою одной ногой в могиле, прошу тебя, во имя всего святого, возьми ты меня к себе. Последние дни хочу быть с тобой, хочу знать, что ты рядом, слышать твой голос, видеть тебя, — какое это счастье!
Каждую ночь вижу тебя во сне. Ты приходишь ко мне почему-то маленьким. Пухленький, розовенький, в матросском костюмчике, который купил тебе твой папа, когда тебе было три года. Просыпаюсь в слезах и долго молюсь о твоем благополучии.
Заканчиваю. Дрожит рука, слезы застилают глаза и не дают больше писать. Мой дорогой, мой ненаглядный, исполни последнее желание умирающей матери. Я знаю, ты хороший сын.
Да хранит тебя бог».
Читая письмо за утренним завтраком, Никонов чуть поморщился, вздохнул: «Бедная моя старушка!» Он отодвинул чашку, встал и несколько раз прошелся по мягкому ковру, спрашивая себя: «Что делать?» Не найдя ответа, он подошел к окну и уставился на улицу, строя всевозможные планы и тут же отвергая их. Взять мать в Москву и дать старухе спокойно умереть? Но как? Больная, немощная… ведь за ней нужен уход… черт возьми, и как раз сегодня должно было прийти это письмо, когда ему предстоит щекотливый разговор с Голубковым… А вдруг ее разобьет паралич! Ничего удивительного, с пожилыми людьми это часто бывает. Будет лежать парализованная на этой тахте и стонать днем и ночью. Веселенькая перспектива!.. Нет, нет! Это невозможно… Но надо все-таки что-то предпринять, чем-то утешить старуху…
Вдруг складки на лбу Никонова разгладились, лицо оживилось. Он нашел выход. Прежде всего надо перевести ей деньги. Благо, вчера он получил аванс в счет работы в Статуправлении. Если дело с Голубковым выгорит, то он пошлет ей еще, с тем чтобы дать матери возможность нанять сиделку или, на худой конец, прислугу. За деньги ведь можно все сделать! Месяца через два, когда он поедет на курорт в Сочи, заодно заедет к ней. А может быть, попросить у Василия Петровича несколько дней за свой счет и поехать повидаться с матерью? Сегодня же надо написать и успокоить бедняжку: «Жди, мама, не тревожься, скоро твой сын явится к тебе». Как это у Сергея Есенина?..
Да, не такой уж он эгоист, чтобы дать матери умереть, не повидав единственного сына.
Утешенный принятым решением, Юлий Борисович стал переодеваться. Неужели можно подумать, что он такой человек, который не позаботится о матери? Никогда!
Выйдя на улицу, он направился на почту и перевел матери телеграфом пятьсот рублей…
В троллейбусе, по дороге в министерство, он напряженно думал о предстоящем разговоре с Голубковым. Сложная миссия, что и говорить!.. Прием в отделе сбыта начинается после часа, нужно до этого успеть поймать Голубкова одного и без всяких предисловий растолковать ему суть дела. «Поймет, не маленький», — решил Юлий Борисович.
Не успел он подняться к себе в главк, как началась обычная суета: подпиши очередные сводки и срочные донесения, дай справку главному инженеру об освоении средств (вот человек, ничего не помнит!), отвечай на запросы фабрик… Мелочи: кому-то нужны до зарезу два электромотора, иначе остановится производство, другому срочно требуются детали для ремонта ватеров, железо, кирпич, цемент. Без визы отдела капитального строительства снабженцы не выпишут наряда. Беспомощные люди, за каждой ерундой обращаются в главк, им нужна нянька, сами ничего достать не могут…
Покончив со всем этим, Юлий Борисович собрался было к Голубкову, но пришла секретарша и попросила его к начальнику главка.
— Наш тихоня Софронов зубы стал скалить, — сказал Василий Петрович, не глядя на него. Сегодня он был особенно мрачен. — Вчера встал в позу борца за справедливость и отказался дать положительную характеристику новым автоматическим станкам! Придется вам, Юлий Борисович, заняться этим… А Софронова мы поставим на место. Тоже политик нашелся! Напишите толковое заключение. Напирайте на нехватку рабочей силы. Автоматы, какие бы они ни были, дают возможность ткачихам перейти на уплотненную работу. Этот фактор в данное время имеет для нас решающее значение. Хорошо бы вам связаться с директором института шерсти, — вы, кажется, с ним вместе учились? Они что-то мудрят. Власов сумел склонить на свою сторону двух специалистов, работающих в институте, — кандидата технических наук Абрамова, автора учебника «Ткачество», и инженера Анисимова. Вы читали, какой акт они подписали?
— Ясно, Василий Петрович, все будет сделано! — Никонов стоял перед ним навытяжку, как на параде.
— Только не откладывайте в долгий ящик. Власов, кажется, успел накляузничать министру. Если вовремя не принять меры, может разразиться большой скандал.
— Я вас предупреждал, что он ни перед чем не остановится, лишь бы насолить вам, — вставил Никонов.
— Ничего! Дайте только срок — и мы Власова приведем в чувство. Не таких обуздывали. — Василий Петрович усмехнулся.
«Не приведи бог попасть ему под кулак, действительно приведет в такое чувство, что не обрадуешься», — размышлял Юлий Борисович, направляясь к Голубкову.
Начальник отдела сбыта занимал крошечный кабинет, отгороженный стеклянной перегородкой от большого зала, где работали сотрудники.
Голубков — приземистый, пожилой, всегда неряшливо одетый человек неопределенного возраста. Ему можно было дать и сорок лет, и все шестьдесят. Подстриженный ежиком, без следов растительности на помятом, круглом, как шарик, лице, он производил впечатление евнуха. Маленькие, водянистые глазки так и бегали под нависшими над ними густыми, лохматыми бровями.
— Юлий Борисович, добро пожаловать! — радушно встретил он Никонова. — Садитесь, рассказывайте, чему я обязан столь высоким посещением. Может быть, вам понадобился вагон шерстяных тканей? Пожалуйста, фирма наша солидная. Можем занарядить хоть десять, вы только адресочек укажите.
— Молодец вы, Голубков, всегда в хорошем настроении!
— Нам унывать нельзя: профессия такая — сбывать. Сами понимаете, приказчик должен быть веселым, приветливым, чтобы не отпугнуть покупателей.
— Положим, в наше время наоборот, покупатели сами снимают шапку перед сбытовиками.
— Временное явление, так сказать, конъюнктура рынка. Пока все сходит, — серьезно заговорил Голубков, как человек, хорошо знающий свое дело, — но если наши предприятия и дальше будут выпускать барахло, то не знаю, чем все это закончится.
— Ничего, страна наша большая, на ваш век покупателей хватит!.. Впрочем, я зашел к вам не для того, чтобы болтать о перспективах торговли. У меня к вам небольшое дельце, вернее — просьба, — поправился Никонов, не зная, с чего начать.
— Пожалуйста, Юлий Борисович, к вашим услугам.
— Один мой приятель просил меня свести вас с ним.
Им нужны шерстяные отходы. Конечно, наряд и прочие формальности будут соблюдены. Человек он весьма приличный, и ему вполне можно довериться.
— А не скажете, что это за организация, где работает ваш приятель?
— Точно не знаю. Кажется, промысловая артель.
— Гм… да! — Голубков издал какой-то неопределенный звук. — Вот тут-то и загвоздка! Связаться с артелью опасно — обязательно клякса получится.
— В данном случае дело обстоит по-иному. Они выполняют спецзаказ. Под этим соусом добудут бумагу из Моссовета или еще откуда, если вы укажете.
— Понимаю, но… Юлий Борисович, не проще ли вам поговорить с нашим шефом? Вы с ним близки, он вам не откажет. Если потребуется мое заключение, — а оно непременно потребуется, — пожалуйста, поддержу.
— Нет, не в моих правилах использовать хорошее к себе отношение. Обмозгуйте лучше сами и, если можете, помогите, но настаивать не буду. Моя задача — свести вас, а там вы договоритесь. Для вас отпуск пяти-восьми тонн отходов — пустяк, все равно мы реализуем их на сторону. И себя тоже не надо забывать, дружище, на этом бренном свете всяко бывает.
— Оно-то так… Ну ладно, познакомьте. Пусть ваш приятель зайдет прямо ко мне. Так будет лучше, официально, так сказать. Я поговорю, нащупаю и, если придумаем подходящую подкладку, помогу. Характер у меня такой, не могу отказать друзьям, — заключил Голубков.
Кажется, клюнуло. Никонов спустился в вестибюль, оттуда позвонил по автомату Батурину и условился о встрече.
На комбинат приехал, никого не предупредив заранее, заместитель министра, Николай Ильич Акулов. Большой, грузный, он с трудом поднялся по лестнице, опустился в кожаное кресло в кабинете Власова и, тяжело дыша, спросил:
— Ну, директор, рассказывайте, как дела?
— С программой справляемся, ассортимент значительно улучшили. К осенне-зимнему сезону готовим новые образцы. В общем показатели неплохие, в особенности по производительности труда. Но есть вопросы, которые сами решить не можем…
— Например?
— Хотя бы новые станки…
— Читал, читал вашу записку!.. Действительно, ерунда получается. Машиностроителям лень мозгами пошевелить. Думают — текстильщики что, не авиация, на них лавров не наживешь! Поставляют, что полегче, а мы хлопаем ушами и берем, что дают. Я за этим и приехал, чтобы разобраться на месте. Дальше что?
Власова подмывало просить денег на реконструкцию, но, поразмыслив, что лучше сперва показать проделанную работу, он воздержался.
— Второе — взять хотя бы вопрос об ассортименте… В году два раза по образцу готовим, выставки устраиваем к сезону. Потом товар складываем в шкафы или по запискам раздаем… Будто напоказ работаем, перед кем-то хвастаться хотим: смотрите, мол, какие товары мы можем вырабатывать! А на рынок поставляем из года в год одно и то же — бостон, «ударник», «метро», «люкс». Назначение последнего вообще неизвестно. Для летнего костюма он тяжел и жарок, зимой незачем мужчине наряжаться в светлые тона. Попробуйте купить легкий материал на летний костюм без подкладки — не найдете, такого у нас нет. Жалуемся на нехватку сырья и в то же время выпускаем только тяжелые ткани. Признано, что наш товар самый шерстоемкий во всем мире. Почему бы, к примеру, не выпускать шерстяную фланель разных цветов и оттенков? Вместо одного метра «ударника» по весу можно выработать три метра фланели.
— Что же мешает вам вырабатывать ее и вообще разнообразить ассортимент?
— Прежде всего — вы сами!
— Вот тебе раз! Хороши хозяева, встречающие гостя такой суровой критикой! — На лице у Акулова появилась добродушная улыбка.
— Я, конечно, не имел в виду вас лично…
— Ничего, можно и меня! Рассказывайте дальше. Люблю слушать беспокойных людей!
Поощренный этой репликой, Власов стал развивать свои мысли:
— Между фабрикой и магазином поставлен десяток преград. Магазин требует одно, я ему поставляю другое и еще грожу: «Бери, иначе и этого не получишь!» Если захочешь выпускать с учетом запросов потребителя новый товар, то от хождения по разным инстанциям, от беготни глаза на лоб полезут! Пока осмотрят, одобрят и утвердят цену, пройдут месяцы, да и неизвестно еще, утвердят ли. Недавно в бюро цен мне так и сказали: «Не мудрите, Власов, выпускайте побольше того, что имеет цену. Не морочьте голову себе и другим».
— Так, так… Не морочьте, значит, голову? Хорошая постановка вопроса! Легче жить…
— И это далеко не все, Николай Ильич! На нашем пути имеются препятствия куда серьезнее, и их с ходу не преодолеешь. Как вам известно, план складывается из двух главных частей, вал, то есть общая стоимость всех товаров, выпускаемых предприятием, и натура. Начни я выпускать фланель или другой облегченный и, следовательно, более дешевый товар — и вал полетит. «Ударник» стоит четыреста пятьдесят рублей метр, фланель — от силы сто тридцать, и чтобы выполнить план в ценностном выражении, нужно выработать ее в три раза больше, а машинное время и затрата труда одинаковые. За нами потянутся шерстопрядильные фабрики, вместо сорокового номера пряжи им нужно будет вытягивать шестидесятый — значительно более тонкую. Дело трудное, капитальное, невыгодное. Полетят тоннономера, не будет вала. Везде прорыв, прорабатывать начнут, инженерно-технические работники прогрессивки лишатся… Попробуй заикнись об этом где-нибудь! И слушать не захотят. Цепочка получается: Госплан спускает контрольные цифры по отраслям, министерства разверстывают по своим главкам, а главк — по предприятиям. Учесть бы вопросы ассортимента, проанализировать, что выгодно, — кому что убавить, кому прибавить. Но куда там!.. Разве можно заводу или фабрике дать план меньше прошлогоднего.
— Да… сложный вопрос! Но надо искать выход.
— Обязательно надо! Приведу вам небольшой пример из нашей практики, Васильев, наш инженер, проводил опыты с вискозными отходами. Оказалось, что достаточно прибавить к шерстяной смеси десять — пятнадцать процентов этого волокна, как крепость пряжи резко поднимается. Вместо двадцать четвертого номера удалось вытягивать двадцать восьмой. Понятно, что структура ткани изменилась. Попросили триста тонн отходов — не дали. После четырехмесячной переписки отпустили всего тридцать тонн. Выработали партию товара, замечательного во всех отношениях, но отгружать не можем: цены нет, и когда утвердят, неизвестно. Скажите, Николай Ильич, кто после этого станет инициативу проявлять, искать и опыты проводить?
— Много у вас этого товара?
— Пять тысяч метров. — Власов достал альбом с образцами и открыл перед Акуловым. — Вот, можете посмотреть.
Тот привычно помял пальцами маленький кусок ткани, прочитал на эталоне физико-технические показатели и посмотрел на Власова.
— Хороший товар, его нужно выпускать как можно больше! Мужчины спасибо скажут. Пишите на мое, имя, дадим нужное количество вискозы и цену утвердим. — Акулов посмотрел на часы. — А теперь покажите станки.
В конце длинного зала около новых станков копошились две ткачихи и поммастера Антохин. Акулов поздоровался с ними, остановил один станок и опять пустил его.
— Нравится? — кричал он, нагнувшись к Антохину, чтобы тот ею услышал.
— Что в них хорошего? Тихоходные черепахи! — кричал в ответ поммастера.
Акулов отвел его в сторону.
— Может, не освоили еще?
— Осваивать-то, собственно, нечего, — подумаешь, невидаль какая! Взяли обычный ткацкий станок образца тысяча восемьсот девяносто шестого года, увеличили габариты, поставили автоматический прибор и выдают за новую модель!
Акулов вернулся к станку, внимательно осмотрел его, и, дав знак Власову следовать за ним, попрощался и вышел на воздух.
Возле бывшей угольной площадки перед котельной, где молодежь устроила теперь клумбу и посадила цветы, он остановился и закурил.
— Правильно окрестил их поммастера, действительно тихоходные черепахи! Хоть бы металл пожалели, а то соорудили этакие громады! По рукам бы надавать!.. И наши тоже неизвестно о чем думали, когда заказ размещали. Дня через два пригласим поставщиков и решим. Я дам вам знать. Захватите с собой карту хронометража.
Акулов зашагал было к своей машине, стоящей недалеко от ворот, но Власов преградил ему дорогу.
— Николай Ильич, очень прошу вас, взгляните на нашу отделку! Мы там кое-что перестроили, и хотелось бы знать ваше мнение…
Заместитель министра заколебался:
— Некогда мне, спешу… Разве на десять минут?
Спустившись в подвал, он остановился и, глядя на облицованные стены, сказал:
— Вот это хорошо придумали, молодцы! Пол тоже крепкий. — Он постучал ногой по чугунной плите. — По такому полу тележкам легко будет катиться, и выемок не будет.
«Понимает», — подумал Власов.
Прошли в красилку. Никакого тумана. Вновь установленные мощные вентиляторы вытягивали пар и нагнетали свежий воздух. Плотники ломали барки, а рядом, на освободившихся местах, бетонщики готовили фундаменты для новых.
— Что это за разгром? — удивился Акулов.
— Освобождаем место, будем ставить новые, вот такие. — Власов повел его к закрытой барке из нержавеющей стали. — Сконструировал один наш поммастера, Полетов. Вот и он. Подойти, Сергей, познакомься с товарищем Акуловым.
Сергей смущенно кивнул головой, руки его были в краске.
— Толково, — похвалил Акулов, осматривая барку. — Какая производительность?
— Почти на тридцать процентов больше по сравнению со старыми. И экономичны, — вставил Власов.
Подошел мастер Степанов.
— О… о, бог крашения! И ты здесь? — Акулов повернулся к Власову. — Мы со Степановым давнишние знакомые, когда-то работали вместе, на одной фабрике. Ну как дела, старина, колдуешь?
— Колдовству нашему конец приходит, Николай Ильич, к новой технике дорогу прокладываем! Жаль, рано пришел к нам, а то показал бы тебе кое-что такое, что ахнул бы!
— Чем это вы народ собираетесь удивить?
— Пойдем ко мне! — В кабинете Степанова электрики проводили сигнализацию и монтировали манометры от терморегулятора. — Скоро по науке будем красить! Заправил барки, установил нужный режим — включай приборы и закуривай. Все остальное сделается само по себе. Зазвенят вот эти звонки по сигналу часов — и товар готов. Как видишь, колдовать больше не приходится?
— Вижу, у вас инициатива бьет через край. Хорошее дело затеяли!
— Николай Ильич, чем хвалить, ты бы нам денег дал! — Мастер Степанов погладил усы. Похвала заместителя министра пришлась ему по душе.
— Каких денег?
— Как по-твоему, Николай Ильич, это задаром делается? Все оборудование сдвинули с места, транспортеры установили, скоро у нас таскальщиков днем с огнем не найдешь — ликвидируем их. Ты загляни в наш отделочный зал — куда твое метро!.. А чистота? Аптека, а не зал!
— На этот год денег на капитальное строительство нам совсем не дали, — разъяснил Власов.
— За счет чего же строите?
— Немного тратим из директорского фонда…
— Остальные?
Власов развел руками.
— Смотрите, в оборотные средства не залезайте!
— Как же быть?
— Доказывайте, добивайтесь ассигнований! Иначе анархия получится…
— Нашему Толстякову ничего не докажешь. Знаем мы его, работал у нас, — вставил Степанов.
— Покажите ваш хваленый зал, — сказал Акулов.
Заинтересованный всем виденным, он, казалось, забыл о времени…
Все настойчивые попытки Бориса снова сблизиться с Милочкой кончались неудачей. Она неохотно и холодно разговаривала с ним по телефону и каждый раз, ссылаясь на какие-то неотложные дела, отказывалась от встречи с ним.
Впервые избалованный и самоуверенный Борис натолкнулся на такое отношение к себе. Порою он в сердцах ругал себя: «Тряпка, бесхарактерный мальчишка, привязался к юбке и не можешь отстать…» И решал не звонить больше к Толстяковым. Но проходил день, другой — и он снова звонил и просил выйти хоть на пять минут «для серьезного разговора».
Борис сам не отдавал себе отчета, что руководило им в этом упорном преследовании Милочки — пробудившееся в его душе серьезное и глубокое чувство или уязвленное самолюбие эгоиста. Но порой ему казалось, что он дня не может прожить без Милочки.
И вот в один из таких дней он решил сказать Милочке о своей любви, просить ее руки. Он был убежден, что Милочка ему не откажет: «В конечном итоге, предел мечтаний всякой девушки — выйти замуж и устроить свою жизнь, — рассуждал он с цинизмом. — Она согласится! Почему бы и нет? Где она найдет лучшею мужа?..»
В Ларисе Михайловне он не сомневался — та охотно вручит ему руку дочери. Василию Петровичу, по-видимому, совершенно безразлично, за кого падчерица выйдет замуж. Однако и он, конечно, будет рад породниться со своим непосредственным начальником, заместителем министра, — это чего-нибудь да стоит! «А мои?.. Ничего, я сумею, уломать своих стариков. В конце концов ведь не им жениться!..»
И вот Борис в субботний вечер явился в дом Толстяковых. Лариса Михайловна встретила его, как обычно, с приторной любезностью. От его взгляда не ускользнуло, что она за короткое время сильно сдала, заметно состарилась, тень какой-то печали появилась на ее лице. Василий Петрович еще не вернулся с работы, Милочка занималась у себя.
— Давно, давно у нас не были, забыли совсем! — Лариса Михайловна протянула ему руку для поцелуя.
— Что доделаешь, здесь ко мне не очень благоволят…
— Ну что вы, Борис, откуда вы это взяли? Мы всегда вам рады!
— Вы — да, а вот Милочка дуется на меня. — И, собрав все свое мужество и решив действовать сразу, не отступая, он проговорил срывающимся от волнения голосом: — Лариса Михайловна, пока мы одни… разрешите мне сказать вам что-то очень для меня важное… Я… я люблю вашу дочь. Поверьте мне, мои намерения самые серьезные!.. Я прошу… я прошу у вас ее руки. Не тревожьтесь — ей со мной плохо не будет!
Лариса Михайловна с первых же слов Бориса поняла, о чем пойдет речь. Она разволновалась, и, как всегда в таких случаях, лицо ее покрылось красными пятнами. Когда он кончил говорить, она некоторое время молчала, потом, вытирая слезы, проговорила:
— Вы простите меня… Все это так неожиданно… Я одно скажу вам, Борис: лучшего мужа для моей дочери я и не желала!
— Так помогите же мне! — вырвалось у Бориса.
С минуту Лариса Михайловна удивленно и встревожено смотрела на него, потом, поняв, чего он хочет, сказала:
— У Милочки стал такой трудный характер! Но я, конечно, попытаюсь…
Не успела она сказать это, как на пороге комнаты появилась Милочка. Борис вскочил и шагнул ей навстречу. Она молча кивнула ему головой и внимательно посмотрела на мать, словно догадываясь, о чем здесь шел разговор.
— Очень хорошо, что ты пришла, — сказала Лариса Михайловна. — Садись, Милочка, и послушай, что я тебе скажу. Есть вещи, которые надо решать сразу, не откладывая! — Бориса удивило, что мать говорит с дочерью каким-то просительным, почти заискивающим тоном. — Борис Вениаминович просит твоей руки, и я думаю…
— Мне кажется, что в данном случае важнее всего, что я думаю! — перебила ее Милочка. — Поскольку Борис прибегнул к такому способу предложения, то я отвечу не ему, а тебе: никогда я за него замуж не выйду! Никогда! — Она была бледна и с трудом сдерживала слезы.
— Но почему, почему? — растерянно воскликнула Лариса Михайловна. — Мне казалось, что лучшего…
— Напрасно казалось! — снова перебила ее Милочка. — Это свидетельствует только о том, как ты мало знаешь меня, мама!
Борис тоже был бледен и молчал, не спуская глаз с Милочки.
— Простите… Я не знал… — пробормотал он, сделав над собой усилие.
Милочке на мгновение даже стало жаль его — так он был растерян и подавлен.
— Это вы простите меня… Но я не могу иначе, — сказала она более мягко. — Вам следовало бы сначала поговорить со мною, не обращаясь к маме.
Она опустила голову, стараясь скрыть набежавшие на глаза слезы, и вышла.
— Не отчаивайтесь! Милочка еще так молода… Я поговорю с ней, — проговорила Лариса Михайловна, избегая встретиться взглядом с Борисом.
Борис, не прощаясь, выбежал вон.
Сгорая от стыда, он долго бродил по улицам, стараясь понять, что случилось, почему Милочка так решительно отвергла его. «В чем дело? Почему? Правда, там, на даче, я повел себя грубо… Но я же не знал, что она такая… Я думал, что она, как другие, как Лена…»
Ехать домой не хотелось, необходимо было хоть с кем-нибудь поделиться тем, что произошло, излить душу, найти сочувствие. Поразмыслив, он решил поехать к Лене. К счастью, она оказалась дома.
Когда он без утайки, не щадя своего самолюбия, рассказал обо всем Лене и попросил поговорить с Милочкой, та искренне удивилась.
— Странно, что она тебе отказала… Сама небось рада до смерти. Слегка поломается — вот и все. Цену себе набивает.
Борису стало противно. «Господи, какая дура! — подумал он, жалея, что пришел. — Меряет Милочку на свой аршин…»
— Да и ты хорош, с ума сошел! — продолжала Лена. — Подумай: зачем тебе такая жена? Милка — форменная мещанка. Нашел в кого влюбиться!
— По-твоему, всякая скромная девушка, которая не бросается на шею первому встречному, — мещанка? Милочка потому мне и нравится, что она не такая, как ты!.. В общем, к черту!..
Он ушел, еще больше расстроенный и обозленный.
Дома, отказавшись от ужина, Борис бросился, не раздеваясь, на кровать. Он перебирал в уме всех девушек, с которыми когда-либо встречался. Среди них были, конечно, и такие, которые нравились ему. Хотя бы Маша Воеводина с факультета журналистики. С нею приятно было появляться где-нибудь. Ребята лопались от зависти, глядя на нее. А все же не то, совсем не то!..
«Попросить папу поговорить с Толстяковым? А что это даст? Поможет ли?..»
Он поднялся и пошел к отцу в кабинет.
— Можно поговорить с тобой? — спросил он, приоткрыв дверь и заглядывая в комнату.
— Отчего же, конечно! — Вениамин Александрович сидел в пижаме за письменным столом и разбирал какие-то бумаги.
— Видишь ли, папа, — начал Борис, — дело в том, что… я решил жениться!
Вениамин Александрович даже вздрогнул от неожиданности.
— Жениться! С чего это ты так, вдруг? И рано тебе, — сказал он, откинувшись на спинку кресла и разглядывая сына, точно увидел его в первый раз.
— Почему рано? Мне двадцать три года. Не думай, на твоей шее сидеть не собираюсь, поступлю на работу!
— Не говори глупостей! Я к тому спросил, что, может быть, лучше сначала окончить университет. Остался ведь всего год. Подожди немного.
— Я-то могу подождать, а вот подождет ли она — не знаю…
— Кто же она? — Вениамин Александрович глядел на сына и думал: «В самом деле, совсем большой…»
— Падчерица Толстякова, Милочка.
— Ну что ж, губа у тебя не дура!
— Значит, одобряешь?
— Вполне!
— А как, ты думаешь, мама?
— Маму беру на себя, — важно сказал Вениамин Александрович.
Выбор сына ему пришелся по душе. Вообще-то говоря, пусть женится парень, а то еще попадет в плохую компанию — потом хлопот не оберешься!..
— А теперь самое главное, — Борис замялся. — Тыне мог бы поговорить… с Василием Петровичем?
— Могу. Но, по-моему, это ни к чему. Раз вы любите друг друга, то при чем тут Толстяков? Тем более он ведь ей не родной отец.
— Нужно, понимаешь… Дело в том, что Милочка… не совсем согласна…
— Ну, Борис, ты меня удивляешь! — покачав головой, сказал Вениамин Александрович. — Такой видный парень! И потом — в сердечных делах прибегать к чужой помощи?! Мм… все-таки живем не в прошлом веке. Завоевывай ее сам, дружок!
На следующий день Лена помчалась к Милочке, и не потому, что торопилась выполнить просьбу Бориса, а из любопытства.
Сидя на кончике кушетки, она говорила о пустяках, предвкушая заранее удовольствие, которое получит, когда раскроет карты и объявит подруге, что ей все известно.
— Ты что-то нигде не появляешься…
— Некогда мне, — нехотя ответила Милочка.
— Какие дела у студентки во время летних каникул? Когда-то ты находила время повидаться даже во время сессии!
— То было прежде.
— Ну, а теперь что?
— Жаль тратить время на пустяки.
— Понимаю: успех у мужчин вскружил тебе голову!
— Какой там успех!
— Не хитри, я все знаю. Вчера Борис был у меня.
— Ну и что же?
— Послушай, Милочка, не строй из себя гордячку, не ломайся. Упускать такой случай просто глупо с твоей стороны. Красивый муж, положение, квартира, да еще какая! Деньги! Не понимаю: чего тебе надо?
— Тебе никогда в голову не приходило, что для счастья этого маловато?
— Ясно: не хватает любви! С милым рай и в шалаше, не так ли? Пустые слова, выдумки дураков!.. Выходи за Бориса, и если не можешь без романтики, то заведи милого для души. Это даже интересно: тайные свидания, ревность мужа, упреки любовника…
— Не говори глупостей, слушать противно!
На лице Лены появилась пренебрежительная гримаса, подведенные глаза сузились, тонкие губы, подкрашенные лиловой помадой, дрогнули. Она достала из сумки пачку сигарет, закурила и зло, отчеканивая каждое слово, сказала:
— Ты всегда была воображалкой, такой и осталась.
— Ну и пусть.
— Все играешь, — она пропустила мимо ушей реплику Милочки, — недаром в театральном училась. Посмотрела бы я на тебя, что бы ты сделала, если бы однажды твой отчим заявил: «Пора и честь знать, живи на свой счет…» Дай договорить! Работать! Как же, проживешь ты по окончании института на свои девятьсот — тысячу рублей.
— Ничего, хватит, не знатного происхождения.
— Конечно, на хлеб хватит! Только знай — модное пальто и шляпку с вуалью покупать не придется, и мужчины перестанут заглядываться на тебя, как теперь.
— У тебя только это на уме! Как это скучно и пошло!
— Не всем же быть такой утонченной, как ты! Я посмотрю, что ты скажешь через пять лет, — добавила Лена и, поднявшись, притушила сигарету на подставке письменного прибора. — Будешь волосы рвать на себе, да поздно. Говорю — не будь дурой!
В кабинете Акулова было жарко. Электрический вентилятор, тихо жужжащий на полированном столике, давал мало прохлады, и участники совещания, вытирая платком лица, то и дело тянулись к бутылкам с боржомом.
Совещание длилось долго, хотя после обстоятельного, хорошо аргументированного выступления Власова всем присутствующим было ясно, что станки действительно непригодны и оснащать ими предприятие нецелесообразно. Поставщики — представители Текстильмаша и завода — упорствовали, стараясь все свалить на Главшерсть. А тут еще выступил Никонов с неуклюжей попыткой защитить честь мундира: главк, мол, вынужден был пойти на эту временную меру из-за нехватки рабочей силы, хотя и знал, что станки далеко не совершенны.
— Как легко, оказывается, жить на белом свете! — сказал Акулов. — Этак просто, не утруждая мозги, можно разрешать самые сложные проблемы. Стало быть, через год-другой, когда будут подготовлены новые кадры ткачих, вы эти далеко не совершенные станки собираетесь в вагранку отправить, а десятки миллионов, затраченные на них, списать? — спросил он, нахмурив брови, и, не получив ответа, обратился к Софронову: — А вы как полагаете, руководитель техники?
— В свое время я предупреждал, даже особое мнение писал…
Под тяжелым взглядом заместителя министра он стушевался и замолчал.
— Предупреждал. Мнение писал… Потом успокоился: чего, мол, зря с начальством ссориться! На фабриках-то не вам работать. Эх вы, работнички! — Акулов повернулся к машиностроителям, занимавшим левую сторону стола: — Итак, уважаемые поставщики, спорить дальше — только попусту время терять. Станки ваши плохие, и мы их принимать не будем.
— Можно еще несколько слов? — спросил главный инженер Текстильмаша.
— Пожалуйста.
— Дело в том, что и эта часть вопроса так просто не разрешается. Завод наш потратил большие деньги, заготовил детали, приступил к серийному производству. Куда теперь прикажете отнести наши расходы? Может быть, договоримся так: вы принимаете у нас заказанное количество станков, а мы остановим их дальнейшее производство, — иначе…
— Знаю, — перебил его Акулов. — Иначе вы обратитесь в Госарбитраж и, без сомнения, тяжбу выиграете! Формально вы правы. Нам скажут: «Заказывали? Уплатите денежки и забирайте товар». Это — только формально. Имейте в виду, что, кроме арбитража, есть еще, Совет Министров и ЦК партии. Думаю, что там такое решение вопроса не одобрят. Такими методами мы технического прогресса промышленности не добьемся! — После короткого раздумья Акулов продолжал: — Так и быть, — грех пополам! Мы примем у вас сто станков, которые завод успел собрать. Рассуем их как-нибудь по фабрикам. Образцы на них будем вырабатывать, ткачих учить. Так, Власов?
Тот кивнул головой:
— Так.
— Сто станков, и ни одного больше! — продолжал Акулов. — Дайте конструкторам срочное задание модернизировать станки — прежде всего уменьшить вес наполовину, сократить габариты, довести ударность до двухсот, в крайнем случае до ста восьмидесяти в минуту. Дайте нам легкие, производительные станки, и мы с благодарностью их примем и спасибо скажем. Если потребуется помощь наших специалистов — пожалуйста. Вот сидит против вас инженер Власов — он в ткачестве собаку съел, привлеките его.
Закрывая совещание, Акулов попросил Толстякова и Власова остаться. Кабинет опустел. Акулов некоторое время стоял у настежь открытого окна и о чем-то напряженно думал. Брови его были сдвинуты, мясистые губы плотно сжаты. Внизу, в садике, листья на деревьях запылились, увяли от жары и свернулись, трава раньше времени пожелтела. У небольшого фонтана ребятишки в одних трусиках то и дело подбегали под струи и, мокрые, с прилипшими ко лбу волосами, визжа от удовольствия, отскакивали назад…
Акулов повернулся к ожидавшим его Толстякову и Власову.
— Как же ты так, Василий Петрович? — проговорил он, обращаясь к Толстякову. — Не ожидал! Такой опытный хозяйственник — и так опрометчиво. Не думайте, не так-то просто отбиваться от машиностроителей. Если дело дойдет до правительства, то спросят: «А где были ваши глаза?» Оправдаться нечем, прошляпили… Прогони ты… как его, этого краснобая?.. Никонова! Подведет он тебя. И вообще прислушивайся к голосу низов, почаще бывай на фабриках, не бойся, кабинет твой никуда не денется. Бывал ты у Власова на комбинате?
— Как же, конечно, бывал! — В ответе Василия Петровича не было лжи: Акулов ведь не спрашивал, когда он там был.
— Видал, что они затеяли? Хорошие, нужные начинания, их поддержать следует!.. Вот что, Василий Петрович: ты пересмотри план капиталовложений по своему главку и представь соображения, где можно урезать, чтобы выкроить для Власова несколько сот тысяч рублей. Иначе он полезет в оборотные средства, и тебе же придется его наказывать. Зачем бесцельно подставлять человека под удар?
— В середине года? — Василий Петрович безнадежно развел руками.
— Знаю, что трудно, но необходимо! Доложи Вениамину Александровичу, посоветуйся с ним, — может быть, у него найдутся неиспользованные средства. Я бы сам занялся этим, но уезжаю лечиться. Месяца полтора-два буду отсутствовать. Сердце сдает. — Акулов инстинктивно положил ладонь на левую сторону груди. — Стар становлюсь!
— Что вы, Николай Ильич, вам еще рано говорить о старости!
Реплика Василия Петровича не имела успеха, Акулов пропустил ее мимо ушей.
— Одним словом, помоги Власову довести до конца начатое. И опыт комбината распространяй на другие фабрики. Закисли мы что-то, без огонька работаем…
В коридоре Василий Петрович расстался с Власовым, не прощаясь, и поднялся к себе. Он был страшно зол. Впервые за много лет работы в министерстве его, словно мальчишку, распекли так открыто. Лучше бы Акулов накричал на него один на один, чем вежливо, не повышая голоса, затоптать его авторитет в грязь перед подчиненным. Хорошо, что у Василия Петровича еще хватило выдержки и он не наговорил заместителю министра дерзостей. Но зато рубашка на нем стала влажной и неприятно прилипала к телу…
В течение часа он старайся сосредоточиться и заняться текущими делами. Напрасно! Слова Акулова не выходили у него из головы, он переживал все вновь, краснел, сжимал кулаки. «Прошляпили, закисли, работаем без огонька…» Это говорили ему, Василию Петровичу, отдавшему свою молодость, здоровье, всю жизнь промышленности!..
Теперь по всему министерству поползут слухи, на всех фабриках будут знать, какое он потерпел поражение со станками и как его распек Акулов.
Поняв наконец, что работать не сможет, Василий Петрович сказал секретарше, что плохо себя чувствует, вызвал машину и поехал на дачу. Перед отъездом он приказал передать Никонову, что ждет его вечером у себя на даче…
Удивленная таким ранним приездом хозяина, Любаша быстро накрыла на стол, подала обед. Ларисы Михайловны не было — она уехала в город.
Проглотив несколько ложек супа и поковыряв жаркое, Василий Петрович встал, мимоходом сказал работнице: «Накорми, пожалуйста, Ваню, пусть ждет, может быть, в город поеду», — поднялся к себе. Он переоделся — надел парусиновые штаны, прикрыл голову соломенной шляпой, взял лопатку и в одной майке вышел в сад. Копаться в земле порой доставляло ему удовольствие. Жаль, мешала одышка.
Получив команду от Любаши, Ваня достал из колодца холодной воды, долго, с шумом умывался, причесал волосы и, придя на кухню, попросил:
— Ну, «страдания», — когда он бывал в хорошем настроении, то звал Любашу «страданиями», — подавай свою стряпню, отведаем домашнего, а то надоело обедать каждый день в «Национале».
— Болтун! Ты хоть раз был там?
— Спрашиваешь! Правда, иногда приходится заглядывать и в другие рестораны, ну, скажем, в «Савой» или «Гранд-отель», но в основном обедаю в «Национале». Ничего не поделаешь, холостой!
— А ты женись! — Любаша поставила перед ним полную тарелку дымящегося супа.
— Нет уж, спасибо! Жениться и посадить себе на голову такую кикимору, как твоя Лариса? Лучше век прожить холостяком.
— Наш сегодня, видно; не в духе! — сказала Любаша, подавая Ване обед. — Опять поссорились, что ли?
В открытые двери кухни видно было, как Василий Петрович, пыхтя и отдуваясь, копал землю, подготовлял место для посадки клубничных усов.
— Будешь не в духе, когда получишь по кумполу! Сегодня заместитель министра Акулов дал ему жизни! Его секретарша рассказывала: «Выскочил, говорит, от Николая Ильича багровый, глаза налиты кровью, как у быка…» Поделом ему: зазнался, думает, если начальник главка, так умнее его и человека нет!
— Бог с ним, у него жизнь и так не сладкая!
— И то правда! — ответил шофер, уплетая жаркое. — Смотри, уже уморился…
Действительно, Василий Петрович отшвырнул лопату, сел на лавочку и, уставив в землю глаза, задумался.
Юлий Борисович Никонов три дня тому назад получил бесплатную путевку в Сочи. Правда, сейчас какие-то тысяча восемьсот рублей не имели для него большого значения — в деньгах он не нуждался. Но мало ли какая может сложиться ситуация… Лучше, когда всем известно, что начальник ОКСа поехал отдыхать на казенный счет… Вызов к начальнику встревожил его: вдруг тот задумал что-то такое, что может сорвать отпуск? До чего же сложно жить на свете! Батурин по-дружески похлопал его по плечу и прочитал целую лекцию.
— Для вас очень важно продолжать работу у нас. Советую как можно шире разрекламировать свой побочный заработок. Можете даже несколько преувеличить полученную сумму. Это сразу положит конец всяким кривотолкам. Люди завистливы, и когда кто-нибудь начинает чуточку отличаться от окружающих своим материальным благополучием и позволяет себе лишнее, они настораживаются и всюду суют нос: «Откуда? Почему?» Вы человек молодой и, что греха таить, любите широко пожить. Я это понял с первого взгляда, когда был у вас дома. Не думайте, не осуждаю, так и должно быть, — в конце концов для чего живешь на свете? Но у нас такой быт, порядки такие установлены, при которых умным, способным людям нельзя развернуться и пожить в свое удовольствие. Я знаю людей с большими деньгами, ведущих себя тише воды, ниже травы. Они ходят в потрепанной одежде, курят дешевые папиросы, обедают в заводской столовой и вечные должники в кассу взаимопомощи. Жалуются на свое стесненное материальное положение и при каждом удобном случае подают заявление о материальном пособии. Получат триста — пятьсот рублей и в тот же вечер пропьют их с друзьями в укромном местечке. Вы благодаря работе у нас избавлены от необходимости вечно притворяться, но все же будьте осторожны. Когда в кармане много денег, то трудно удержаться от соблазна. За Голубкова я спокоен — он стреляный воробей, умеет вести себя, не попадется!..
Конечно, очень неприятно было слушать такую длинную отповедь от малознакомого человека — словно ты младенец и ничего в делах не смыслишь! Однако нужно отдать Батурину должное, он оказался порядочным человеком — не торгуясь, выплатил обещанную сумму, как только комбинация закончилась и артель получила наряд на пять тонн шерстяных отходов. Пятьдесят тысяч!.. Таких денег у Юлия Борисовича никогда не бывало. Как приятно сознавать свою независимость! Сколотить бы кругленькую сумму и отойти в сторонку. Почему бы нет? Батурин намекнул, что если все обойдется благополучно, то комбинацию можно повторить. Лишь бы его не обошли. Ну, нет, вряд ли. У дельцов такого рода, как и у уголовников, есть неписаные законы — своих не обманывать…
Никонов зашел к Василию Петровичу с заявлением о дополнительном отпуске за свой счёт на десять дней.
— Мне крайне неприятно тревожить вас по личным делам, но вынуждают обстоятельства. Мама моя затосковала в Воронеже, старенькая она у меня, хочется повидаться, утешить, благо получил деньги за работу в Статуправлении и могу доставить себе такую роскошь.
Василий Петрович пробежал глазами протянутое Никоновым заявление.
— Дополнительный отпуск вам дадим, это не проблема, а вот время для отдыха выбрали неподходящее. При сложившихся обстоятельствах не представляю себе, как я обойдусь без — вас… — Он долго, испытующим взглядом глядел на Никонова, видимо обдумывая какой-то план, возникший только что в его изобретательной голове. — Сами понимаете, как складываются у нас дела…
— Понимаю, конечно, но я путевку уже получил. Со здоровьем тоже неважно, болят суставы. Врачи советуют принимать мацестинские ванны.
От волнения у Юлия Борисовича пересохло во рту. Он так настроился на отпуск, заранее предвкушая те удовольствия, которые получит на благодатном юге, на берегу лазурного моря! К матери ему тоже хотелось явиться одетым с иголочки, во всем новом и при деньгах. Пусть старуха радуется и гордится удачливым сыном. Неужели поездка сорвется и все рухнет?
— На какое число получили путевку? — спросил Василий Петрович.
— С восемнадцатого августа.
— Еще десять дней — в вашем распоряжении. В крайнем случае полетите самолетом.
— Я хотел бы заехать к матери… — Юлий Борисович переступил с ноги на ногу, как провинившийся школьник.
— Заехать к ней вы можете и на обратном пути.
— Можно и так, — нерешительно согласился Никонов.
На даче, к удивлению Юлия Борисовича, Толстяков пригласил его наверх, к себе в спальню.
— Мне хочется доверительно поговорить с вами об одном важном деле, — начал Василий Петрович, усадив Никонова в кресло и прохаживаясь по комнате. — До вас, несомненно, уже дошли слухи о весьма неприятном разговоре, который был сегодня у меня с Акуловым… Кстати, он и о вас отозвался не очень лестно.
Никонов сидел съежившись… Неужели, почувствовав силу Власова, Василий Петрович переменил тактику и хочет найти с ним общий язык, а его, Юлия Борисовича, сделать козлом отпущения? А почему бы и нет? От него всего можно ожидать…
— Мне кажется, — продолжал Василий Петрович, — вы не испытываете особой симпатии к Власову, и, если хотите, это свидетельствует о вашей проницательности. Власов — наглец, причем умный и ловкий наглец, его не так просто скрутить. Особенно теперь, когда Акулов целиком на его стороне. Он дал мне прямую директиву: всячески поддерживать Власова и опыт комбината распространять на другие фабрики!
— Мы, кажется, с вами предвидели это еще раньше! — У Никонова вырвался вздох облегчения.
— Правильно, предвидели, но, к сожалению, сделать с ним ничего не могли. Никто не согласился бы снять с работы лишь недавно назначенного директора, который правильно взялся за дело, обеспечил выполнение плана. А то, что он не в меру заносчив, ни с кем не желает считаться и к тому же азартный экспериментатор, тогда не имело значения. Теперь — другое дело. Но беда в том, что сейчас мы по нашей инициативе ничего предпринять не можем, особенно при сложившихся обстоятельствах. Единственное, что нам остается, — это использовать отсутствие Акулова: он уезжает в отпуск на полтора-два месяца. Срок достаточный.
— Простите, Василий Петрович, я вас не совсем понимаю…
— Власов истратил четыреста тысяч рублей оборотных средств на реконструкцию красильно-отделочного цеха. У меня есть на этот счет точные сведения. В ближайшее время потратит еще, — не такой он человек, чтобы остановиться на полдороге. Налицо грубое нарушение финансовой дисциплины, преступление! За такие художества полагается снятие с работы и даже привлечение к уголовной ответственности. Нужно, чтобы кто-нибудь со стороны занялся этим, проявил инициативу. Власов рассчитывает закончить реконструкцию и показать товар лицом: мол, победителей не судят! А наша задача — опередить его… Вы меня поняли? — остановившись перед Никоновым, Василий Петрович не сводил с него глаз. Ведь у нас есть всевозможные контролирующие органы, работа которых заключается в том, чтобы получать сигналы и реагировать на них…
— Теперь я все понял! — Глаза Юлия Борисовича заблестели. — Все будет сделано в лучшем виде!
— Будьте осторожны. И не в ваших и не в моих интересах, чтобы хоть кто-нибудь вас заподозрил.
— Не беспокойтесь, не маленький!..
На следующий день Юлий Борисович настукал двумя пальцами на портативной пишущей машинке обстоятельное донесение без подписи на имя министра Государственного контроля «о художествах директора Московского комбината Алексея Власова и о его покровителях».
А еще через пять дней он вылетел на самолете в Сочи.
Сергей давно ждал этого предложения и с готовностью согласился поехать в Дом инвалидов к Ивану Васильевичу.
В воскресенье, рано утром, Милочка зашла за ним и Леонидом. Она была в легком пальто, голова повязана косынкой, на ногах простенькие туфельки без каблуков. Во всем ее облике было что-то новое — более простое, милое, делавшее ее в глазах Сергея еще привлекательнее.
Аграфена Ивановна заставила Милочку сесть за стол и позавтракать.
— Ты с моего Сергея бери пример, — посмотри, как он уплетает кашу! Леонид тоже ничего, научился есть по утрам. А как же иначе! Рабочему человеку нельзя с голодным желудком, — приговаривала она, накладывая пшенную кашу на тарелку Милочки.
После завтрака, когда они собирались уходить, Аграфена Ивановна принялась укладывать им в авоську хлеб, колбасу, яйца, большой кусок пирога.
— Зачем вы беспокоитесь? — запротестовал Леонид. — Мы зайдем по дороге в «Гастроном» и купим, что надо.
— Нечего таскаться по магазинам, домашнее-то всегда лучше! Смотрите, долго не задерживайтесь, возвращайтесь засветло — вам завтра на работу.
Прощаясь, Милочка в каком-то внезапном порыве обняла ее, поцеловала в щеку и убежала.
Аграфена Ивановна посмотрела ей вслед с доброй, грустной улыбкой.
Она все еще никак не могла оправиться после болезни. Появилась одышка, по ночам болело сердце. Но, боясь встревожить сына, она молчала…
Вагоны электрички были переполнены, пришлось стоять в тамбуре. Было жарко и душно.
— Как хотите, а я куплю автомобиль! — сказал Леонид, когда электричка тронулась. — Терпеть не могу путешествовать в тесноте!
— Лучше самолет, — пошутил Сергей. — Тебе, выдающемуся атомщику, в будущем не грешно завести собственный реактивный самолет.
— Нет, «Победа» мне больше по душе! Оборудую фургон-прицеп со спальней и кухней и каждое лето буду путешествовать по югу. Где захочу, там и остановлюсь. Надоест — кати дальше!.. Поедешь со мной, Милочка?
— В твоем фургоне вряд ли трое поместятся! — Милочка лукаво взглянула на брата.
— Я только тебя приглашаю!.. — Леонид смутился.
Сергей чуть не расхохотался. «Вот где, оказывается, собака-то зарыта! Хитер Леня, ни слова не говорил. Ну, погоди, я еще поиздеваюсь над тобой!»
Лес начался сразу же за железнодорожной платформой. Кроны высоких деревьев купались в золотистых лучах солнца. В кустах орешника пел свою незамысловатую песенку зяблик. Разрумянившаяся Милочка то и дело убегала с дороги — нарвать цветов.
— Ну, знаешь, мы этак и до — вечера не доберемся! — заворчал наконец Леонид, вспомнив наказ Аграфены Ивановны — вернуться засветло.
— Здесь так хорошо! По-моему, человек должен всегда жить ближе к природе, — сказала Милочка.
— Надоест, — возразил Леонид.
— У тебя, Леня, совершенно отсутствует чувство красоты!
— Неправда, иначе ему не приглянулась бы Наташа, — сказал Сергей.
— Она тебе тоже нравится? — Милочка искоса посмотрела на Сергея.
Леонид ускорил шаги и опередил их.
— Наташа хорошая девушка, и все же…
— Почему не договариваешь?
— И все же лучше тебя нет!
Милочка отвернулась, пряча от Сергея лицо…
Недалеко от Дома инвалидов их догнала грузовая машина. Шофер затормозил и, высунув голову в окошко, приветствовал Леонида, как старого знакомого.
— Леонид Иванович, мое почтение! Папашу навещать?
— Да, к нему…
—. Довезу!
— Куда? Осталось всего пятьдесят шагов!
— И то правда!.. Ну, будьте здоровы! Передайте от меня привет. — Шофер дал газ, и машина помчалась вперед.
В этот теплый, солнечный день большинство обитателей Дома инвалидов находилось в саду. Одни сидели в колясках, другие лежали на топчанах в тени, и только одиночки медленно прогуливались по аллеям.
При виде их у Сергея невольно сжалось сердце. Вот люди, пожертвовавшие всем, совершившие великий подвиг ради освобождения человечества от фашистского плена… «Закон такой будет издан, чтобы все винтовки, пушки, танки и другое вооружение сдавать в сплав, а только по одной штуке каждого вида оружия хранить в музеях…» — вспомнились ему слова отца.
— Леня! Милочка! — послышался чей-то голос.
Сергей оглянулся и увидел человека в коляске. Ноги его были укрыты одеялом.
— Познакомься, папа, — сказал Леонид, — это мой друг Сергей Полетов, о котором я тебе столько рассказывал!
Сергей протянул было руку, но, вспомнив, тут же опустил ее, мучительно покраснев.
Иван Васильевич сделал вид, что не замечает его смущения.
— Мы с ним давнишние знакомые! — сказал он. — Могу, друзья мои, похвастаться: вот хирурги сделали мне палец. — Он вытащил из-под одеяла обрубок правой руки. — Смотрите, я свободно держу ложку и ем без чужой помощи, перелистываю страницы книги и даже спички зажигаю. Если такое же приспособление сделают на левой руке, будет совсем хорошо. Двумя руками можно и тележку покатать… Однако ты здорово, вырос, Сережа, совсем мужчиной стал!
— Да ведь прошло почти десять лет, как мы виделись! Немалый срок…
Чтобы отвлечь отца от грустных воспоминаний, Леонид вытащил из авоськи десять пачек «Казбека», спички, кулек с грушами и сливами и положил перед ним в коляску.
— За папиросы спасибо, а на фрукты зря тратитесь. Мы тут всем обеспечены… Рассказывай, Сережа: как живешь, как Аграфена Ивановна? Я часто вспоминаю ее знаменитые оладьи с медом. Твой отец очень их любил…
— Мама и сейчас делает их, и мы с Леней отдаем им должное.
— А в шахматы играешь? Когда-то ты хвастался, что отца собираешься обыграть!
— Играю изредка, времени нет! — Сергей дивился тому, что Иван Васильевич помнит мельчайшие подробности давно минувших дней. «Живет прошлым», — решил он.
— Знаю, знаю про твои дела! Леня только о них и говорит. Молодец! Когда-нибудь приеду к вам на комбинат повидаться со старыми друзьями и посмотрю вашу хваленую красилку.
Послышался удар гонга.
— Обедать зовут, — сказал Иван Васильевич. — Вы пока погуляйте, я скоро вернусь.
Подошел служащий и покатил его коляску в столовую. Сад опустел.
Леонид и Сергей пошли к речке купаться. Милочка осталась одна. Она села на скамейку под деревом и долго сидела неподвижно с открытой книжкой на коленях, радуясь тишине, окружавшей ее… Не случись этой проклятой войны, отцу не пришлось бы жить здесь. Может быть, и вся жизнь у них пошла бы по-иному… Был бы свой дом, семья… Теперь, так или иначе, придется уходить из дома. Она не может больше терпеть свою зависимость от Толстякова!.. С Борисом и со всей его компанией тоже покончено. Как все это тяжело, сколько душевных сил растратила она напрасно! Ничего, со временем все наладится. У нее хватит сил самой встать на ноги. Первое время, может быть, будет трудно, — ну что же! Неужели не найдется друзей, которые помогут ей, поддержат ее? Она с нежностью подумала о брате, о Сергее… Ах, Сергей! Как порою несправедлива была она к нему! А он такой хороший, настоящий Друг!..
Она задумчиво перелистывала книжку, не замечая, как бежит время. Голос отца заставил ее вздрогнуть. Тележка Ивана Васильевича остановилась около ее скамейки.
— Задумалась, Милочка? — Отец ласково и озабоченно смотрел на нее.
— Задумалась… Знаешь, папа, я решила уйти из дома. С начала учебного года буду жить в общежитии. Декан обещал перевести на дневное отделение и дать место…
Иван Васильевич опустил голову на грудь и долго молчал.
— А мама? — негромко спросил он.
— Она не должна была обманывать вас! Я не могу, мне стыдно ей в глаза смотреть!
Отец ответил не сразу.
— Все-таки она мать… надо и о ней подумать, — сказал он. — Ушел Леонид, уйдешь ты — что же ей останется в жизни?
— Не знаю… Но я не могу! Не могу!
В конце аллеи показались Сергей и Леонид.
— Какой парень вырос! — Иван Васильевич кивнул головой в сторону Сергея. — Весь в отца! Трофим Назарович был на редкость честным и правдивым человеком.
— Сережа тоже очень-очень хороший… — Милочка смущенно улыбнулась, глядя отцу в глаза.
Мастер Степанов, чисто выбритый, в старомодном, тщательно выутюженном костюме, прошел ровно в шесть часов утра через проходную будку во двор комбината.
Старый вахтер, из бывших поммастеров, посмотрел вслед медленно шагавшему Степанову, покачал головой и сказал, обращаясь к напарнику:
— По нему хоть часы заводи! За десять лет ни разу не опоздал. А сегодня — заметил? — словно на праздник старик собрался!
— Нынче новые агрегаты на фабрике запускают, — ответил напарник, — вот и нарядился.
— Разве?
— Полетовские барки хотят испробовать. После смены зайди, посмотри.
У себя в кабинете Степанов переоделся в синий комбинезон, а костюм повесил в железный шкафчик. Сев за письменный стол, он провел рукой по его краям, запачканным краской. «Ишь как запачкался!» — подумал он, неторопливо закуривая папиросу.
В углу, против огромного, занимающего всю стену щита с блестящими приборами, стоял покосившийся застекленный шкаф, набитый разными бумагами, рецептурами, ведомостями, расчетными листками, диаграммами. Возле двери стояли ведра, лейки, валялись бумажные мешки с химикатами и позабытые кем-то резиновые перчатки. На грязных стенах виднелись отпечатки пальцев, цементный пол был весь в пятнах. До сих пор Степанов как-то не замечал убожества этого помещения. Теперь он досадливо поморщился.
«Сегодня же поговорю с механиком — пусть распорядится, чтобы побелили потолок и покрасили стены в светлый тон. Грязи меньше будет. Мебель тоже надо поставить новую — ведь это ж теперь не старая красилка…»
Степанов старался отвлечься от главного, что его тревожило, — от предстоящего Испытания новой линии — и подавить владевшее им волнение. Он две ночи не спал, думая об этой минуте.
Дверь скрипнула, в комнату заглянул Сергей.
— Осип Ильич, все готово! Можно заправлять барки?
Голос у Сергея был хриплый. Уж не выпил ли парень вчера? Сам Осип Ильич еле удержался от такого соблазна…
Степанов вышел в цех. Красилку нельзя было узнать. Ровной линией вытянулись новые барки, и от их блеска в помещении стало словно светлее. Стоящие рядом с ними старые, деревянные барки казались просто хламом, — к ним даже подходить не хотелось. По широкому проходу, выложенному чугунными плитами, рабочий катил нагруженную товаром легкую тележку на резиновом ходу. Лампочки дневного света в алюминиевых отражателях заливали цех ровным светом. Исправно работали вентиляторы.
Мастер приказал красильщикам зашить куски, заполнить барки водой и ждать сигнала.
Красильщики подкатили передвижные швейные машины и принялись за дело. Работа, которая раньше требовала десятка драгоценных минут, сейчас выполнялась в секунды.
— Пожалуй, и начальство явится к нам, — мимоходом сказал Осип Ильич Сергею и прошел к себе.
Он не ошибся. Первыми явились Анна Дмитриевна и Никитин. Николай Николаевич, как всегда, шутил:
— Ну, Осип Ильич, у вас не кабинет красильного мастера, а целая электростанция! В этих приборах и запутаться недолго!
— Ничего, не лыком шиты, как-нибудь разберемся…
Анна Дмитриевна улыбалась, но видно было, что и она волнуется.
Пришел механик Тихон Матвеевич в сопровождении своих помощников — слесарей, электромонтеров, монтажников.
— Здравствуй, старый ворчун! Чего не начинаешь? — спросил он мастера. — Или сомневаешься в чем? Не бойся, мои ребята все проверили!
— Удивительно — иной раз из тебя слова не вытянешь, а нынче прямо соловьем заливаешься! Небось опять премию ждешь? Цех-то привели в порядок под нажимом директора, а про кабинет забыли. Гляди, запустение какое! — Степанов повел кругом рукою. — Вели-ка побелить да покрасить, чтобы стены у меня молочного цвета были!
— Может быть, пол еще линолеумом прикажете застелить?
— Что же, можно и линолеумом! В таком цехе красильному мастеру не грех в приличном кабинете сидеть. Скоро к нам люди будут приезжать со всей страны.
— Хвастун ты, Степанов, как я погляжу!
— Опять ссоритесь? — Незаметно подошедший Власов поздоровался со всеми и сел за стол. — Докладывайте, товарищ мастер!
— Все в порядке, можно запускать, если, конечно, механик ничего не напутал…
— Привыкли все сваливать на отдел главного механика! — Тихон Матвеевич сердито посмотрел на Степанова.
— Кого мы ждем? — спросил Власов. — Морозова на семинаре, ее не будет, Шустрицкий сейчас придет. Нет главного инженера. Может, подождем его?
— Он не придет. Кому приятно быть свидетелем собственного поражения! — сказал Никитин.
— Вот и Шустрицкий! Осип Ильич, прикажите запускать! — Власов встал.
Все вышли в цех, лишь Забелина с тетрадкой и карандашом в руке осталась стоять у щита.
— Запускай, — скомандовал Степанов.
Красильщики нажали кнопки, заработали моторы, и ребристые валы, медленно вращаясь, затянули в барки сшитые куски товара. Как только закрылись стеклянные дверцы, автоматически заработала система паропровода.
Самопишущие приборы непрерывно выводили на диаграммах кривую подъема температуры. Когда она достигла цифры «тридцать», то на щитке зажглись желтые лампочки, открылись клапаны и через стеклянные трубки потекли красители и кислота.
Наконец зазвенели звонки — один, другой, третий. Это значило, что барки закипели. Подача пара прекратилась, начался процесс медленного охлаждения.
Чтобы проверить качество крашения, необходимо высушить куски — на это требовалось время. Пока же было ясно одно — впервые родилась автоматическая линия крашения и установленные приборы работали безотказно.
Все молчали, взволнованные, не зная, что говорить, что делать…
Первым опомнился Власов.
— Поздравляю! — Он пожал руки Никитину, Степанову и Сергею. — Вам тоже большое спасибо, Тихон Матвеевич, на этот раз отдел главного механика оказался на высоте! Передайте, пожалуйста, мою благодарность всем вашим помощникам.
— Зря вы их хвалите, Алексей Федорович, — шутливо проворчал Степанов, — они хоть и хорошо поработали, да боюсь, как бы не испортились. Народ ненадежный, одним словом — механики!
— Не беспокойтесь, Осип Ильич, этого не случится!.. Ну, товарищи, впереди у нас множество дел.
Власов перешел в кабинет мастера.
— Анна Дмитриевна, не знаю, как вас и благодарить, — обратился он к Забелиной.
— Вы преувеличиваете мои заслуги — ведь не я сконструировала и собрала терморегулятор. Нужно отдать справедливость нашим, он действует безотказно. Отныне вы будете совершенно избавлены от брака.
— Эх, Анна Дмитриевна, дело не только в браке, а в том, что победила замечательная идея! Вот здесь, на этом месте, родилось нечто новое, и мы поднялись ступенью выше, — вот что ценнее всего!
Власов был возбужден, его всегда сосредоточенное, чуть хмурое лицо сегодня как-то по-особенному светилось. Во всяком случае, Забелина никогда не видела его таким.
Поговорили еще немного и разошлись, условившись собраться позже и посмотреть уже просохший товар. Когда Степанов и Сергей остались в кабинете одни, мастер предложил:
— Достань-ка ручку и запиши в журнал! Сегодня какое число?
— Двенадцатое августа.
— Так и пиши сверху…
И Сергей под его диктовку сделал в журнале первую запись:
В семь часов три минуты были заправлены закрытые барки из нержавеющей стали в количестве десяти единиц, по шестнадцати кусков товара в каждой. Подача пара была регулярная, четыре атмосферы давления, краситель и кислоту дали при температуре тридцать градусов. До кипения довели через тридцать семь минут. На восемь минут раньше, чем в открытых. При помощи легких тележек, передвижных швейных машин на заправке и выборке товара было сэкономлено еще семь минут. Всего сэкономлено времени на одной партии около пятнадцати минут. Можно сэкономить немного больше, если барки заправлять товаром с разным режимом крашения. Тогда простоя не будет. Пока красильщики будут выбирать куски из первой барки, следующие будут охлаждаться. Все приборы действовали исправно. Аварий и поломок не было. По предварительным наблюдениям можно сказать, что терморегулятор вполне оправдывает себя…»
— Правильно? — спросил Степанов, когда Сергей положил ручку.
— Правильно, но я только воздержался бы от выводов. Пусть барки поработают смены две-три…
— Ты, Сережа, Фома неверующий! Ну что, по-твоему, может произойти? Самое большее — перегреется мотор, заест где-нибудь вентиль или испортится один из приборов. Все это мелочи, их можно исправить на ходу. Главное — система, я она — все видели — действует безотказно. Ты погоди, Серега, если дела так пойдут, то скоро ткачи не будут успевать за нами! — Степанов хлопнул его по плечу. — Ничего, мы еще им покажем!.. Всегда одно и то же: красилка не успевает, красилка — «узкое место»… Надоело!
К двенадцати часам окрашена была сменная норма товара, и груда суровья, наваленная в цехе, растаяла, как снежная гора. Степанов позвонил диспетчеру.
— Ну, как, товарищ диспетчер, прикажете закрывать цех на замок, а рабочих по домам распускать? — ехидно спросил он. — Почему-почему! А потому, что суровья не хватает! Последние куски подобрали… Сменная норма?.. Да что с вами! Красилка теперь не та, это вам не «узкое место» на комбинате. Короче говоря, дайте еще товару!
Минут через десять люк открылся, и куски суровья полетели вниз, на возвышение, недавно сложенное из кафельных плит. В штопальном отделе, где работали пожилые женщины, пополз шепот: .
— Уж не случилось ли какого чуда? Красильщики потребовали дополнительно товара!..
Мастерица обратилась к работницам:
— Придется подтянуться, бабоньки, иначе Степанов нас заест!
— Подавится! — откликнулся кто-то.
— Не говорите! До сих пор мы на него напирали на всех собраниях и на всех производственных совещаниях, теперь он будет нас позорить!..
К вечеру началось паломничество в красилку. Туда приходили со всех цехов — прядильщики, ткачи, поммастера, ремонтники. Пришли даже мало интересующиеся делами производства кочегары, транспортные рабочие и водители автомашин. Они поздравляли Сергея и мастера Степанова. Каждому хотелось выразить свою радость. «Вот это цех, вот это работа… Одним махом повысить производительность на пятьдесят процентов… Молодец Полетов, умная голова, выдумал же такие барки! Аграфена Ивановна может гордиться таким сыном… Инженер Никитин тоже умница, какой проект составил! А Власов? Он не испугался, один пошел против главка и добился своего… Еще немного — и наш комбинат передовым станет…»
Сергей смущенно и радостно принимал поздравления. Что может быть лучше, чем похвала своих же товарищей?! С какой наградой можно ее сравнить? Если бы слышала Милочка!..
В цех влетел запыхавшийся Леонид.
— Ну как?
— Мог бы, кажется, пожаловать пораньше… Вся фабрика побывала у нас.
— Понимаешь, с утра директор послал меня на завод. Большой транспортер задерживается, напутали в чертежах.
— Исправил?
— Конечно, исправил! Ты лучше расскажи, как у вас прошли испытания.
— Замечательно! Начальник ОТК ни одного куска не забраковал: «Никогда, говорит, не видел такого ровного крашения». На осмотре сам Алексей Федорович присутствовал и тоже похвалил.
— Поздравляю! Ну, Сережка, с тебя причитается! — Леонид ударил его по спине с такой силой, что тот чуть не упал. — Поехали домой! По дороге купим бутылочку вина и отпразднуем твою победу.
— Я еще немного задержусь, хочу с вечерней сменой побыть. Ты иди, кстати, маму обрадуй, она, знаешь, как волнуется!
— Ладно, бегу!
Дойдя до дверей, Леонид помялся и вернулся обратно.
— У тебя есть с собой деньги? — спросил он.
— Есть.
— Одолжи пятьдесят рублей.
— На что тебе?
— Чудак! Кажется, ясно было сказано, что надо отметить такой случай! Или ты полагаешь, что это часто будет повторяться и тебе всегда будут сопутствовать удачи? Выкладывай деньги, а то магазины закроют. Кстати, какое шампанское ты предпочитаешь? Сухое? Полусухое? Сладкое?
— Обыкновенную русскую водку!
— Фу, какая проза! Никакого вкуса, никакой утонченности! Может, скажешь, еще и селедку купить?
— Не мешало бы!
Сергей дал ему деньги и пошел в столовую перекусить. Вернувшись в цех, он застал там мастера Степанова. Заложив руки за спину, старик задумчиво прохаживался возле кипящих барок.
Вот уже третий день Власова не покидало приподнятое настроение. Он ходил по цехам, вникал во все мелочи, разговаривал с людьми, давал нужные распоряжения и думал о своем.
Как изменилось все за короткий срок! В начале года они с Шустрицким ломали голову над планом, подсчитывали оборудование, набрасывали на бумаге различные варианты. А теперь? План ежемесячно перевыполняется, цехи работают ритмично. У коллектива появилась уверенность в своих силах, о которой Власов недавно только мечтал. Без нее нет и не может быть никакого успеха. Производительность выросла на двадцать процентов, а ведь это только начало. Небольшое усилие — и реконструкция отделочной фабрики будет завершена. Трудно даже себе представить, какие тогда откроются заманчивые перспективы перед комбинатом. Дотянуть бы до годового баланса — и все станет на свое место. Образуется солидный директорский фонд, уже и сейчас сверхплановые накопления составляют два с лишним миллиона рублей, а до конца года набежит еще. Первым долгом он вернет до копеечки взятые из оборотных средств деньги и посмотрит, какая будет тогда у Толстякова физиономия. Еще строительство нового дома можно финансировать из директорского фонда… Проект готов, участок отвели недалёко от комбината — прекрасное место. Дело лишь за деньгами, а будут они обязательно, будут! Красавец дом на шестьдесят квартир. Сколько рабочих семей можно осчастливить!..
Радость Власова была несколько омрачена появлением на комбинате двух представителей Министерства Госконтроля.
Один из них — человек лет тридцати — тридцати двух, в хорошем темно-сером костюме, второй — постарше, полный, медлительный в движениях.
Предъявив мандаты, молодой сказал Власову:
— Мы просим приготовить нам постоянные пропуска сроком на месяц и дать указание главному бухгалтеру и всем должностным лицам знакомить нас со всей необходимой нам документацией.
— Хорошо, сделаю!.. Разрешите задать один вопрос. Вы пришли к нам в порядке плановой проверки или будете расследовать какой-нибудь факт? — Власов держался спокойно, но в голове неотвязно сверлило: «Не дотянуть до годового баланса…»
— Это ведь не имеет практического значения, — сказал молодой.
— Ну что ж, как говорится, бог в помощь!.. Нам скрывать нечего, и вы легко установите все, что нужно.
— Вы, товарищ директор, не обижайтесь, — вмешался старший. — Установлен такой порядок: сперва мы проверяем, а потом беседуем с руководителями.
— Раз существует такой порядок… — Власов развел руками.
Контролеры вышли. Он продолжал некоторое время сидеть в глубоком раздумье. «Неужели это дело рук Толстякова? Не может быть!.. Он обещал Акулову помочь комбинату… Но кто же? Кто? Баранов? Может быть… Ну, черт с ним! Будь что будет. Наверно, разберутся. — Вдруг он спохватился: — Не подвести бы людей!..»
Власов позвонил главному бухгалтеру Варочке.
— Сидор Яковлевич, к нам пришли с обследованием из Госконтроля, — пожалуйста, ничего от них не скрывайте. Пока они до вас еще не дошли, пришлите мне папку с оплаченными счетами по реконструкции… Зачем? Потом объясню… Ничего, ничего, не беспокойтесь!
Девушка из бухгалтерии принесла папку. Власов торопливо перелистал страницы. Находя оплаченные счета на оборудование, он делал на обороте коротенькие надписи: «Оплатить», — и размашисто расписывался. Это называлось второй подписью, при наличии которой главный бухгалтер, согласно инструкции, обязан был исполнять распоряжение и одновременно доводить до сведения вышестоящих организаций о незаконных действиях директора. Если даже он этого не делал, то все равно ответственность с него снималась.
— Вы не подсчитывали, на какую сумму оплачены счета? — спросил он, не отрываясь от бумаг.
— Четыреста тридцать восемь тысяч рублей, — ответила девушка не задумываясь. — Кроме того, поступил счет еще на тринадцать тысяч рублей за большой транспортер.
— Солидно. — Власов протянул ей папку. — Постарайтесь побыстрее оплатить.
— Хорошо, я передам Сидору Яковлевичу…
Не прошло и десяти минут, как в кабинет вошел сам Варочка.
— Зачем вы это сделали? — спросил он, опираясь руками на край письменного стола.
— Чтобы отвечать за все самому.
— Эх, Алексей Федорович! Вы меня кровно обидели. Если бы я боялся ответственности, то давно сообщил бы в главк или министерство. Мог просто не оплатить счета. Вы мой характер знаете!
— Садитесь, Сидор Яковлевич, и спокойно выслушайте меня. Я в вашей порядочности никогда не сомневался, об этом и говорить нечего. Большое спасибо за то, что помогли провернуть нужное дело! Но скажите: какой смысл отвечать вдвоем?
— Чтобы всем доказать, что мы на это шли сознательно, понимая целесообразность!
— Поймут ли? — Власов замолчал и задал себе тот же вопрос: «Поймут ли? А если даже и поймут, то не будет ли поздно? Ладно, дело сделано, и, как говорится, после драки кулаками не машут. Механизированная линия в красилке работает, а это самое главное».
— Хитрые бестии, опередили-таки, не дали довести до конца перестройку! — сказал Варочка. — Я только этого и опасался! Толстяков понимал, что еще немного — и с вами уже ничего нельзя будет сделать, вот и поторопился, накапал!
— Вы так думаете? — Власов смотрел на старого бухгалтера, удивленный тем, что слова Варочки совпадают с его собственными мыслями.
— За долгие годы совместной работы я нагляделся на повадки Василия Петровича: он наносит удар недругам чужими руками, а сам остается в тени — я, мол, тут ни при чем. Помяните мои слова — так будет и теперь… Однако если он воображает, что напал на простачков, то глубоко заблуждается. Мы так легко не сдадимся, я сделаю новую проводку и все расходы отнесу за счет сверхприбылей.
— Это не поможет! Вы сами говорили, что до образования директорского фонда никто не имеет права распоряжаться сверхприбылями.
— Говорил. Просто будет повод для спора, а может быть, скидка на незнание…
— Ни в коем случае! Я не намерен изображать из себя незнающего простачка. Наша сила — в правдивости, так и будем держаться до конца!
В то время как ревизоры с присущей им придирчивостью изучали каждый документ, относящийся к деятельности Власова, он работал как одержимый. Он спешил, он старался сделать как можно больше и закончить, хотя бы вчерне, перестройку отделочной фабрики. Уже поступил на комбинат большой ленточный транспортер, и слесари приступили к его монтажу. Еще несколько дней — и отжатый товар можно будет подавать из красилки прямо на четвертый этаж, к сушилкам. Каменщики долбили массивные стены, пробивая отверстия между залами для укладки малых транспортеров. В механических мастерских полным ходом шли работы по изготовлению комбинированных промывочных машин системы Степанова, чертежи которых в свое время набросал Никитин.
Власов спешил. Он ежедневно бывал на заводе, где монтировали еще десять барок, а у себя на комбинате подгонял рабочих, мастеров:
— Скорее, скорее, нажимайте, пожалуйста! Поймите: дорог каждый час!
Люди с недоумением смотрели на него: «Что случилось с директором?» — и нажимали…
Поздними вечерами он, усталый и сердитый, шел домой, молча ужинал и запирался у себя в комнате.
Матрена Дементьевна исподтишка наблюдала за ним, ничего не спрашивая. Она слышала о приходе на комбинат «проверяльщиков», как выражался поммастера Антохин, и догадывалась, что сыну грозят неприятности. Однажды Матрена Дементьевна все-таки не вытерпела и спросила:
— Скажи на милость: ну чего ты убиваешься?
— Так, всякие неполадки, мама, — уклончиво ответил Власов, не желая огорчать мать.
— Знаю, слыхала, что к тебе пришли проверяльщики. Подумаешь, несчастье какое! Что ты, украл что-нибудь или кого-нибудь убил, чтобы их бояться?
— К сожалению, хозяйственник несет ответственность не только за такие преступления…
— Тогда говори: за что ты будешь отвечать?
— Все за то же — за красилку.
— Ну, уж тут за тебя все горой станут!
— Не поможет. Пусть я сделал даже очень полезное дело, но я грубо нарушил финансовую дисциплину. Главк на реконструкцию денег не давал, а я взял и израсходовал. И вполне естественно, что за это придется отвечать. Ты представляешь, что получится в народном хозяйстве, если каждый хозяйственник начнет партизанить по своему усмотрению?
— Как это — партизанить? Один допустит вольность по дурости, а другой нарушает порядок по крайней нужде. Мерить всех одной меркой нельзя! Может, виновато твое начальство? Не разобравшись, не дало денег и нарочно толкнуло тебя на нарушение… Ты, Алеша, сходил бы к большим руководителям и выложил бы все как есть, без утайки, — авось разберутся!
— Я, мама, не боюсь ответственности! Когда я затеял реконструкцию, то предвидел, чем это может кончиться. И все же рисковал. Мне обидно другое: не дадут довести до конца задуманное дело. — Он нервно закурил папиросу, ломая спички. — А пойдешь жаловаться, — чего доброго, скажут, что Алексею Власову просто не хочется расставаться с директорским креслом. А мне наплевать на него!
— Не криви душой!
Власов ничего не ответил. Мать ведь правду сказала, ему не хотелось расставаться с «директорским креслом». В дело вложено столько труда. Кто-то другой придет на готовенькое и еще хвастать будет успехами. Может быть, действительно стоит поговорить с кем-нибудь из руководителей? Но с кем? Он не умел налаживать отношений с людьми, никогда не думал об этом, — только работал. Спроси его: «Кто вас знает? Кто может дать положительную характеристику вашей деятельности?» — на этот вопрос Власов толком не смог бы ответить. Может быть, райком партии или главк, — больше некому…
Он медленно прошелся по столовой — пять шагов вперед, пять шагов назад. Ему представлялось самодовольное бабье лицо Толстякова. Потирая по привычке руки, он скажет на прощание: «Ну как, уважаемый товарищ Власов, вы теперь поняли, с кем имеете дело?» «Обидно!.. Жаль, нет Акулова, он непременно помог бы. Написать министру!» — вдруг решил он.
Целую ночь трудился Власов над составлением докладной записки на имя министра, в которую вкладывал все, что накипело у него в душе. Он писал о техническом состоянии промышленности, об отсталой технологии, о правах директора, об инициативе: «Нельзя, связав людям руки и ноги, требовать, чтобы они плавали». Он писал о Толстякове, о его недальновидной политике. Порой он задумывался, перечитывая написанное, зачеркивал слова, строчки, рвал целые страницы и вновь писал.
На рассвете записка была готова. Власов вложил ее в конверт, надписал адрес и решил днем отправить министру. Однако развернувшиеся события поколебали его решимость, и конверт остался пока лежать в ящике письменного стола.
— Танцуй, Сережа, иначе не покажу! — крикнул Леонид, вбежав в красилку и пряча что-то за спиной.
— В чем дело? — Сергею было не до шуток. В одной барке отказала внутренняя вытяжка, и красильщики работали вслепую. Он часа два возился с ней и никак не мог наладить.
— Танцуй, тебе говорят!
— Здесь не цирк. Говори, что тебе надо!
— Ах так? Не цирк?.. Ну, тогда подождешь! Во время работы газеты читать тоже не полагается! — И, потрясая в воздухе газетой, Леонид сделал вид, что уходит.
Одним прыжком Сергей настиг приятеля у двери и вырвал у него газету. Дней пять назад с ним беседовал корреспондент — неужели их беседу напечатали?
Так и есть! На первой странице его портрет. Внизу подпись: «Один из передовых новаторов производства Московского комбината Сергей Полетов». Кроме того, еще большая статья — целых две полосы под заголовком «Конец кустарщине».
Сергей побежал в кабинет мастера.
— Осип Ильич, смотрите, здесь про нас!
— Читай вслух, — сказал Степанов и почему-то надел очки.
Путая некоторые производственные термины, корреспондент подробно описывал реконструкцию отделочной фабрики, говорил о «самодеятельном» конструкторском бюро под руководством инженера-энтузиаста Николая Николаевича Никитина, о барках потомственного текстильщика, молодого поммастера Сергея Полетова. Несколько раз он упоминал и фамилию «чародея крашения» мастера Степанова. Статья кончалась словами: «Полет мысли человека, его инициатива, не имеют предела, они неисчерпаемы. Развязать эту инициативу, создать необходимые предпосылки для ее пробуждения и развития — и тогда поистине можно добиться чудес. Доказательством служит замечательный пример коллектива Московского комбината, достойный поощрения и подражания».
— Разве я не говорил, что придет время и про нас в газетах будут печатать? — Степанов самодовольно разгладил усы, когда Сергей закончил чтение.
— А все-таки обидно, — сказал Сергей.
Что обидно? — одновременно спросили Леонид и Степанов.
— Про Алексея Федоровича ни слова! Если уж говорить правду, мы всем обязаны его настойчивости. Надо быть справедливыми.
— Он директор, а директоров не принято особенно хвалить. — возразил Леонид.
— Вот и неправильно! Раз человек хорошо работает, с душой, отдай ему должное! — не сдавался Сергей.
—. А ты очень-то не кипятись! — сказал Леонид. — Власов в чужой похвале и поддержке не нуждается.
— Ну, это как сказать!.. Вон контролеры сейчас выматывают из него душу, — сердито сказал мастер и вышел из кабинета.
Леонид и Сергей удивленно переглянулись.
Степанов был прав, ревизоры продолжали свою работу, но статья в газете немного успокоила Власова: «Если печать признает наш положительный опыт, значат, в Министерстве госконтроля вряд ли будут особенно строгими. Зачем же в таком случае мне искать у кого-то защиты?» — рассуждал он и решил докладную записку на имя министра не посылать. Он не пошел и к секретарю райкома партии Сизову с информацией о положении дел на комбинате. За это позже он жестоко поплатился.
Казалось, все идет своим чередом, ничто не предвещало надвигающейся грозы… Цехи соревновались между собой за достойную встречу тридцать третьей годовщины Октября; рабочие брали на себя повышенные обязательства. Трещали телефоны в кабинетах снабженцев, оттуда часто доносились возбужденные голоса: «Что значит — фонды исчерпаны? Вы что, не советские люди, не соревнуетесь, плавна не перевыполняете?.. Давайте пряжу! Машину все равно посылаем…» Статистики подсчитывали выполнение суточного плана, в назначенный час посылались срочные донесения. В приемные дни у дверей кабинета Власова выстраивалась очередь. Рабочие шли к нему со своими заботами и нуждами, которые, казалось, не имеют никакого отношения к обязанностям директора.
— Сын вырос, хочет в ремесленное — не принимают. Помоги, товарищ директор, — просила пожилая работница.
— Понимаете, на старости баба с ума сошла — подала на развод. А у нас двое детей. Ну, признаюсь, выпивал малость, скандалил иногда… Так разве ж из-за этого разводиться надо? Поговорите с нею, Алексей Федорович, она вас послушает! — просил его водопроводчик.
— Дочку мою, Надежду, в университет не приняли. Она у меня старательная, школу с золотой медалью окончила. Пошла на собеседование — срезали. Поступила в плановый институт, а теперь по целым дням плачет. Хочет на физико-математический факультет. С седьмого класса мечтала об этом. Посоветуйте, как быть, товарищ директор, одна она у меня, жалко ее, — говорила седая ткачиха…
Власов терпеливо выслушивал жалобы и просьбы, делал краткие заметки в специальной тетради, чтобы затем кому-то писать, звонить, о ком-то говорить. Чего только не содержала в себе эта объемистая тетрадь! Это были записи о множестве человеческих судеб, порой трагических, порой жалких, а порой веселых и светлых, но каждая такая запись свидетельствовала о доверии рабочих, и обмануть это доверие казалось ему преступлением.
К концу приема к Власову явились оба контролера. Пригласив их сесть, он принял двух последних посетителей и только после этого обратился к контролерам:
— Ну как? Вы получили все нужные вам данные?
— Да, разумеется! — ответил пожилой, не без интереса приглядываясь к Власову. — Отчетность, документы у вас в полном порядке… но…
— Но, вообще-то говоря, дела у вас не блестящи, — сказал молодой. — Ведь получается, что незаконно истратили около полумиллиона рублей государственных денег!
— А я в первый же день нашей встречи спросил вас: «Зачем вы к мам пожаловали?» Спроси вы меня тогда же, куда истрачены эти деньги, я честно ответил бы: на реконструкцию отделочной фабрики, частично на газификацию котельной мы потратили четыреста тридцать восемь тысяч рублей. Возможно, потратим еще сто, сто двадцать тысяч…
Контролеры переглянулись, и пожилой осуждающе покачал головой.
— Но зато мы имеем два миллиона с лишним сверхплановых накоплений! — продолжал Власов. — К концу года мы полностью вернем временно заимствованные из оборотных средств деньги и будем иметь, в сущности, новую фабрику, с передовой технологией!
— Несколько странные рассуждения для директора государственного предприятия — потратили, заимствовали! А кто вам разрешил? — спросил молодой. — Разве вы не понимаете требований финансовой дисциплины?
— Никто не разрешил. Расходы произведены по моему приказанию. Больше того: как вы, наверно, заметили, на обороте каждого оплаченного счета имеется моя вторая подпись, следовательно, за все несу ответственность я.
— Имейте в виду еще одно обстоятельство: Баранов утверждает, будто вся затея по реконструкции ничем не оправдана и работы проведены по-кустарному, без должной технической апробации, — сказал пожилой ревизор.
— Это уже особый разговор, тут можно поспорить. В Москве есть крупные специалисты-отделочники, и вы имеете возможность привлечь их, проконсультироваться с ними!
— Разбор таких вопросов не входит в наши задачи. Проверкой установлены факты некоторых ваших незаконных действий. Об этом мы сочли нужным сообщить вам. Наш акт мы представим в министерство…
Ревизоры встали. Власов проводил их до двери…
Что-то странное происходило с Сергеем, он сам никак не мог понять — что. Приятно, конечно, когда в центральной газете помещают твой портрет (это ведь не Доска почета во дворе комбината) и когда пишут большую статью о твоих делах. Такая честь редко выпадает на долю человека, и этому следует радоваться. Сергей радовался, принимал поздравления товарищей. И все же весь день его томило ощущение какой-то неудовлетворенности и досады, — он так и не мог понять почему.
«Поговорю-ка я с Леней», — решил он.
Сдав смену, он наскоро помылся, переоделся и поднялся в «конструкторское». Леонида не оказалось на месте. За чертежным столом работал один Николай Николаевич с закатанными, как обычно, до локтей рукавами рубашки. Стоящая рядом пепельница была полна окурков. «Опять решает сложную задачу», — подумал Сергей и подошел ближе.
На звук его шагов Никитин обернулся.
— Здравствуй, Сергей. Поздравляю! Ты, можно сказать, прогремел на всю страну! — Инженер протянул ему руку. — Между прочим, на фотоснимке ты гораздо привлекательнее, чем в жизни, — сказал он.
В интонации его голоса, даже в шутке, сказанной без свойственной Николаю Николаевичу сердечности и теплоты, Сергей уловил какую-то отчужденность. Во всяком случае, прежде Никитин так с ним не разговаривал.
— Мало радости быть привлекательным только на снимке, — отшутился Сергей, сделав над собой усилие.
— Ну, как сказать! Теперь тебя засыплют письмами, поздравлениями, девушки будут искать знакомства с тобой. Слава, брат, штука притягательная!
— А если так, то в одинаковой степени это относится и к вам! — Сергей сел на стул за доской Леонида.
— Куда уж мне, кустарю-одиночке! — Никитин махнул рукой. — Вон Баранову удалось убедить ревизоров из Госконтроля в моей технической неграмотности, и всю нашу работу он окрестил кустарщиной.
— Это не ново, Баранов и раньше отзывался о нас не лестно, только вы не обращали на это внимания…
— Одно дело — мнение Баранова, а другое дело — выводы представителей авторитетной организации. По их мнению, на такие деньги, какие потрачены на реконструкцию отделочной фабрики, можно было сделать больше и лучше.
— Неужели они записали такое?
— Записали или не записали, не знаю, но что они думают именно так, в этом я убежден. Сегодня ревизоры удостоили меня двухчасовой беседы и разговаривали со мной языком Баранова. Мне-то наплевать, бездарен так бездарен, а вот Алексею Федоровичу наверняка несдобровать. Боюсь, снимут его с работы…
— Не может быть! — Сергей так стремительно вскочил на ноги, словно собирался куда-то бежать, позвать кого-то на помощь.
— Самое досадное, что есть формальная зацепка — нарушение финансовой дисциплины. Если бы в главке или министерстве поддержали бы нас, тогда куда ни шло. Поверь мне, Толстяков не упустит такого случая и сведет с ним счеты! Вообще возможно, что всю эту проверку подстроил сам Толстяков…
— Как же можно допустить такую несправедливость?! — взволнованно спросил Сергей.
— А как же, по-твоему, можно этому помешать?
— А вот как! Пойти в райком партии, к товарищу Сизову, и все ему рассказать! Он побывал у нас и знает, с чего мы начинали и к чему пришли.
— Может быть, секретарь райкома и заступится за Власова, но вряд ли это поможет. Финансовая дисциплина нарушена? Нарушена. Факт? Факт.
— Неужели мы так, сложа руки, и будем наблюдать, как расправляются с Алексеем Федоровичем?
— Чертовски неприятная ситуация, что и говорить! — Николай Николаевич отвел глаза и взялся за карандаш.
Сергей ушел от него с тяжелым сердцем. Если такой энергичный и бесстрашный человек, как Николай Николаевич, опустил руки, значит, дело действительно дрянь.
Дома его ожидало еще большее несчастье. Матери опять было плохо. Она лежала на высоко взбитых подушках и задыхалась.
— Мама, что с тобой? — Сергей бросился к ней.
— Воздуху… воздуху не хватает!
Он распахнул настежь все окна, устроил сквозняк, но и это мало помогло. Аграфена Ивановна, бледная, словно полотно, дышала порывисто и тихо стонала.
Растерявшийся Сергей метался по квартире, не зная, что предпринять. Он то бежал в кухню и зачем-то согревал воду, то искал в буфете сердечные капли, хотя пузырек стоял на тумбочке возле кровати, то обмахивал мать полотенцем, то растирал ей руки и ноги. Он хотел сбегать к телефону, позвать кого-нибудь на помощь, но опасался оставить ее одну. «Хотя бы Леня пришел поскорее…» А того все не было.
Наконец раздался звонок, но вместо Леонида вошла Милочка. Сияющая, радостная, она протянула ему руку.
— От всей души поздравляю, Сережа! Я так рада, так рада… — начала она. Но, увидев его растеряннее лицо, встревожено спросила: — Что-нибудь случилось?
У Сергея задрожали губы.
— Маме опять очень плохо… Побудь с нею, я сбегаю к автомату, вызову неотложку, — попросил он и, не ожидая ответа, бросился на улицу.
Аграфена Ивановна встретила Милочку слабой улыбкой и, с трудом выговаривая слова, сказала:
— Хорошо, что пришла… Посиди со мной… Видать, конец приходит!.. Не давайте отвезти в больницу, не хочу, — добавила она.
Милочка успокаивала ее как могла:
— Что вы, Аграфена Ивановна, какая больница! Придет врач, даст лекарство или укол сделает — все и пройдет. — А у самой слегка дрожали руки: ей никогда не приходилось сидеть у изголовья тяжело больного человека.
Аграфена Ивановна покачала головой, хотела еще что-то сказать, но только слабо махнула рукой. Прерывисто дыша, она жадно глотала воздух.
Не успел Сергей вернуться, как у калитки остановилась машина с красным крестом на стеклах. Вошел врач. Он выслушал больную, потом, пройдя в кухню, прокипятил шприц и сделал инъекцию. Сергей не отходил от него.
— Молодой человек, — сказал врач, сдвинув очки на лоб, — чем вертеться тут, около меня, вы бы лучше сбегали в аптеку и принесли кислородные подушки!
— Хорошо! — У дверей Сергей остановился. — А вы не уедете до моего прихода?
— Нет, я подожду вас, — ответил врач.
Постепенно лекарство начало действовать, дыхание больной стало ровнее, пульс участился.
Пока доктор мыл на кухне руки, вернулся Сергей с двумя кислородными подушками.
— Скрывать от вас не хочу, — сказал ему врач, — положение серьезное…
Милочка на цыпочках вошла в кухню и шепотом сказала, что Аграфена Ивановна уснула.
Доктор перебросил полотенце через плечо и концом его принялся вытирать руки.
— Да, положение серьезное, — повторил он, — ее необходимо поместить в больницу.
— Нет, только не в больницу! — запротестовала Милочка. — Аграфена Ивановна не хочет. Разве нельзя лечить ее дома?
— Можно, конечно, но в таком случае необходимо, чтобы около больной постоянно кто-нибудь дежурил.
— Придется взять отпуск за свой счет, другого выхода нет, — сказал Сергей.
— Днем я свободна и могу дежурить, а по вечерам возле Аграфены Ивановны будете ты и Леонид!
— Тебе не тяжело будет? — Сережа с благодарностью посмотрел на Милочку.
— Нет, — ответила она.
Доктор написал рецепт и, прощаясь, сказал:
— Вот вам записка, — в случае нового приступа позовете из поликлиники сестру, она сделает укол. Всегда держите наготове кислородные подушки и нитроглицерин.
Леонид все еще не приходил. Сережа и Милочка сидели в столовой, не зажигая света, и молчали.
Вечер был тихий, в открытое окно светила полная луна, из палисадника слышался мягкий шелест листвы…
В течение восьми суток шла борьба за жизнь Аграфены Ивановны. К ней приезжали врачи, медицинские сестры делали ей уколы. Но все было напрасно, силы ее таяли.
Все эти дни Милочка не отходила от постели Аграфены Ивановны, перестала даже в институте бывать и, поставив в ее комнате раскладушку, ночевала там.
Через день к Аграфене Ивановне приезжала Матрена Дементьевна и всегда приносила с собой что-нибудь — клюквенный кисель в банке, компот, виноград, яблоки. Поговорив с больной, она принималась за работу — мыла посуду, вытирала пыль, поливала цветы, а однажды принялась мыть полы и, когда Милочка попыталась остановить ее, возразила:
— Со мной, доченька, ничего не сделается, я к работе привычная. Ты отдохни, небось устала, измучилась совсем, видишь, даже щечки твои побледнели!
Поздно вечером, когда Матрена Дементьевна собиралась уходить, больная удержала ее:
— Кажется, пришла пора помирать… Прошу тебя, Матрена Дементьевна, позаботься о Сереже. Ты одного уже вырастила, вывела в люди, присмотри и за моим.
— Перестань, Аграфена, говорить глупости! — рассердилась старая работница. — Ты скоро поправишься, еще работать будешь, на свадьбе сына гулять.
Аграфена Ивановна покачала головой.
— Нет, не придется! Чего себя зря обманывать! Гляди! — Она высунула из-под одеяла опухшую, посиневшую ногу.
— Подумаешь, невидаль какая, много поработала[, потому и ноги опухли! Если хорошенечко подсчитать, сколько мы походили с тобой за станками, много тысяч верст наберется. За такое время можно всю Россию пройти из конца в конец!
Хотя Матрена Дементьевна и утешала подругу, у самой тяжело было на сердце. «Видно, и правда, не жилица больше на этом свете Аграфена», — думала она.
По вечерам, в те короткие часы, когда Аграфена Ивановна после очередного укола забывалась тяжелым сном, Сергей, Милочка и Леонид тихо беседовали в столовой.
— Вы заметили? Приступы участились и долго не проходят, — сказал как-то Сергей, сидя у открытого окна и глядя в темное небо. «Неужели мама умрет?» — думал он.
Милочка увела Леонида под каким-то предлогом на кухню и, плотно прикрыв дверь, рассказала ему, что сегодня лечащий врач привел крупного специалиста на консультацию и тот, уходя, сказал: «Надежды нет, ей недолго осталось жить…»
Ночь все трое провели у постели больной. Ей было очень плохо, она задыхалась, часто впадала в беспамятство. Холодели ноги, временами почти пропадал пульс. Жадно втягивая кислород посиневшими губами, больная изредка приоткрывала глаза и мутным, ничего не видящим взором смотрела вокруг. Только на рассвете удушье прекратилось, дыхание стало ровнее, и она пришла в себя.
Решив, что опасность миновала, Милочка и Леонид вышли в другую комнату и, измученные бессонной ночью, уснули, сидя за обеденным столом. Возле Аграфены Ивановны остался Сергей.
— Поди поспи, — сказала она слабым голосом.
— Ничего, посижу. — Сергей вытер лицо матери влажным полотенцем, поправил подушки и, приподняв ее, уложил поудобнее.
Аграфена Ивановна долгим взглядом посмотрела на сына, и слезы медленно покатились по ее лицу.
— Что ты, мама? — Сергей погладил ее по голове.
— Ничего, это так… Жалко мне тебя, сынок, один останешься… — Аграфене Ивановне трудно было говорить, и она то и дело останавливалась. — Женись на Милочке, не откладывай…
Она устала и закрыла глаза.
Сергей еще долго сидел возле кровати матери, прислушиваясь к ее трудному дыханию.
Днем начались судороги, больная снова задыхалась. Не помогал и кислород.
Испуганная Милочка выбежала на улицу и попросила соседского мальчика сбегать в поликлинику, позвать врача и позвонить на комбинат к Сергею, чтобы он сейчас же приехал домой.
Врач пришел, сделал укол, но Аграфена Ивановна не приходила в сознание.
— Нужно подготовить сына к худшему, — сказал Милочке врач, выйдя в столовую.
— Неужели нет никакой надежды?
Тот ничего не ответил, снова вернулся к больной и вторично впрыснул ей камфару. Но ничто уже не могло помочь Аграфене Ивановне.
Запыхавшийся от бега Сергей увидел заплаканную Милочку на скамейке в палисаднике и сразу все понял…
Чуть ли не весь комбинат провожал старую ткачиху в последний путь.
Когда автобус с гробом и пять грузовиков, обтянутых красной материей, окаймленной черной полосой, подъехали к воротам кладбища, там собралась большая толпа.
Под звуки траурного марша ткацкие поммастера с обнаженными головами понесли гроб по усыпанным желтыми листьями дорожкам.
День был пасмурный, низкие облака затянули небо, накрапывал дождик.
У могилы состоялся митинг. Первым выступил Власов, за ним профорг цеха Агафонова, Антохин, Ненашев…
Сергей, бледный, осунувшийся, стоял в стороне. Он не слышал, что говорили люди. Невозможно было примириться с мыслью, что его мама, такая добрая, хорошая, самая родная, исчезнет навсегда из его жизни и он ее больше никогда-никогда не увидит. Как жить без нее?..
Леонид и Милочка взяли Сергея под руки и пошли к выходу.
— Садись, Сергей, садитесь и вы, довезу, — сказал Власов, приглашая их в свою машину.
Они отказались и пошли пешком.
По Беговой улице, мимо высоких, многоэтажных домов, мимо заново отстроенного после недавнего пожара ипподрома и стадиона Юных пионеров шли они, ни о чем не говоря, погруженные в свои мысли. На углу Ленинградского шоссе Леонид простился.
— Мне на фабрику надо, — сказал он.
Сергей и Милочка пошли дальше одни.
— Ты домой? — спросил Сергей после долгого молчания.
— Да… Я с тобой, — ответила Милочка.
Никонов вернулся в Москву загорелый, полный впечатлений. Он хорошо отдохнул в Сочи и приятно провел там время. Юлий Борисович встретил немало таких же как он, жаждущих развлечений денежных людей, мужчин и женщин разного возраста, но с одинаковыми взглядами на жизнь, и легко сошелся с ними. Никто из его компании не думал всерьез о лечении, да оно им и не было нужно.
День был заполнен длительным пребыванием на пляже, прогулками по окрестностям города-сада, танцами. Отдыхающие ездили в самшитовую рощу, в дендрарий, а по вечерам к их услугам были рестораны и шашлычные с разжигающими аппетит запахами жареной баранины и пряностей. Иногда в легковых машинах, забрав с собой закуски и вина, они всей компанией отправлялись куда-нибудь в горы и проводили там всю ночь. Ездили «встречать восход солнца», как деликатно выражались стареющие дамы. Дважды Юлий Борисович побывал у озера Рица и однажды ночевал там в гостинице на берегу сказочного озера с прозрачной холодной водой. С удовольствием ел он в ресторане форель, или, как называли ее местные жители, князь-рыбу, запивая белым вином. На Ахуне, в обществе прелестной девушки, Никонов провел целый день и вернулся в Сочи поздно ночью.
— Вот это жизнь! — восклицал Юлий Борисович после очередного кутежа.
Как он до сих пор не догадывался проводить свой отпуск именно так! Какой смысл киснуть в какой-нибудь дыре, именуемой санаторием, под неустанным наблюдением педантов врачей, когда все равно каждому заранее приготовлено три аршина сырой земли!.. Здесь, в Сочи, Никонов завел полезные, по его мнению, знакомства, с увлечением ухаживал за интересными женщинами, «свободными от мещанских предрассудков».
Но время совершало свой быстрый бег, и настал день расставания с лазурным морем, вечнозелеными парками, веселой компанией и красивыми женщинами. Впереди опять вставала будничная Москва с повседневными, мелочными заботами…
Юлий Борисович только в поезде вспомнил о том, что обещал заехать в Воронеж к матери. Пришлось сделать остановку в городе, где он родился и провел юношеские годы. Сидя в такси, он со скукой смотрел на незнакомые улицы. Его нисколько не занимал вид заново отстроенного после войны города, он не обращал внимания на широкие улицы, на проспекты, на красивые архитектурные ансамбли, думая лишь об одном — как бы поскорее выполнить скучные сыновние обязанности и вернуться домой. Он боялся, что Батурин установит прямую связь с Голубковым и может обойти его, Никонова. Уж очень понравилась ему жизнь на широкую ногу!
В комнате матери, в старом, чудом уцелевшем во время войны доме, жил уже новый жилец. Старуха соседка, узнав, что приехал сын Никоновой, только руками развела.
— Разве вы не получили телеграмму? — спросила она.
— Нет, я был в отъезде. — Юлий Борисович смутился.
— Ваша мать умерла у меня на руках три недели тому назад, и ее похоронили на старом городском кладбище.
Старуха повела его к себе и доверительно сообщила:
— Не беспокойтесь, все вещи покойницы целы. Я успела вовремя перетащить их к себе. — И показала на плетеную корзину, доверху набитую всяким тряпьем. — А вот эту шкатулку она накануне смерти просила вручить вам лично.
Юлий Борисович плохо слушал старуху — неожиданно защемило сердце. Смерть матери поразила его. Он открыл шкатулку, там оказались золотой медальон в виде сердечка с его детским портретом внутри, два кольца, колье с довольно крупным бриллиантом. Машинально сунув шкатулку в карман коверкотового пальто, он сказал соседке, что остальные вещи та может оставить себе.
— Как вы думаете, сторож кладбища покажет мне могилу матери? — спросил он, помолчав.
— Что за вопрос! Конечно! Дайте ему пятерку, и он сам отведет вас туда, — ответила обрадованная его щедростью старуха.
Юлий Борисович перекочевал в гостинице. Спалось ему плохо. Бедная старуха, так и не дождалась сына!.. Не будь революции, кто знает, как сложилась бы ее жизнь и с какой пышностью похоронили бы жену уважаемого городского головы…
Утром он поехал на старое кладбище. Красноносый сторож с помятым лицом пьяницы, получив деньги, охотно согласился сопровождать Никонова. Он повел хорошо одетого «клиента» к чьей-то свежей могиле. В душе у Юлия Борисовича шевельнулось сомнение: действительно ли это могила его матери? Но он промолчал. Постояв у могилы минут десять с обнаженной головой, он повернулся и быстро ушел.
Последняя нить, связывавшая его с прошлым, оборвалась.
Василий Петрович встретил его весьма радушно:
— А-а, Юлий Борисович, добро пожаловать! Мы тут заждались вас. Ну как отдохнули? Вид у вас замечательный — черный, как негр!
Никонов, скромно опустив глаза, поблагодарил начальника. О смерти матери он ничего не сказал. Зачем?
По всему было видно, что Василий Петрович в отличном настроении. Он усадил Юлия Борисовича в кресло и начал оживленно рассказывать:
— Пока вы купались в море и грелись на солнышке, мы тоже не сидели сложа руки и кое-что успели сделать. Помните наш разговор о Власове? Вот теперь, кажется, пробил и его час. Еще небольшое усилие — и с Власовым будет покончено. Задал же он мне задачу!.. Раза два звонили из Министерства госконтроля, а однажды даже вызывали туда. Положение-то мое какое? Опорочивать его в открытую — не могу: Акулов этого не простит, да Власова еще и райком поддерживает. Защищать же его не в моих интересах. Пришлось выкручиваться. Я дал ему такую характеристику, что не придерешься. Власов, мол, человек, без сомнения, дельный, знающий инженер и выполнение плана обеспечивает, но он отчаянный экспериментатор, вроде карточного игрока, зазнайка и партизан, над ним нужен постоянный и повседневный контроль. Между тем из главка такой контроль осуществлять невозможно. Ему бы работать где-нибудь в научно-исследовательском институте или, на худой конец, главным инженером фабрики. Допускать же Власова на ответственные должности опасно, — это подтвердилось фактами его деятельности. Он ведь ни с какими законами считаться не хочет и делает все, что придет ему в голову. Напомнил им случай с главным инженером Барановым, говорил о ткацких станках и, в свою очередь, спрашиваю работников Госконтроля: «Вы представляете, что будет с промышленностью, если каждый директор начнет расходовать деньги по своему усмотрению и строить то, что хочет? Получится не плановое хозяйство, а полная анархия». Убедил их, они согласились и вынесли решение о его освобождении. Казалось бы, все. Так нет! Вениамин Александрович начал колебаться, вспомнил о своем разговоре с Акуловым. Дело осложнилось еще тем, что ему позвонил секретарь райкома с просьбой не трогать Власова. Не понимаю: чем он расположил к себе райком и почему они лезут не в свои дела? Сегодня в два часа Вениамин Александрович вызывает меня к себе. — Василий Петрович посмотрел на часы. — Думаю, мы договоримся…
— Ни пуха вам, ни пера, — от души сказал Юлий Борисович.
За время длинного рассказа начальника он напряженно думал и делал свои выводы. «Вот как может сложиться судьба человека!.. Если говорить правду, то Власов во всех отношениях стоит на голову выше всех инженеров, которых я знаю, — выше самого Толстякова… Между тем он слетит — только потому, что не умеет ладить с начальством».
— Нужно найти толкового директора, после Власова не всякого на комбинат пошлешь, — заключил Василий Петрович.
Позже, спускаясь к заместителю министра, Толстяков волновался. Хотя он и был уверен, что Вениамин Александрович особенно упираться не будет, но все же беспокойство не покидало его. Мало ли что может случиться и что предпримет этот несносный Власов! У него для самозащиты более чем достаточно всяких доводов…
Вениамин Александрович встретил Толстякова с напускной серьезностью.
— Ну, что будем делать с вашим Власовым? — спросил он, доставая из папки письмо Министерства Госконтроля.
Василий Петрович развел руками.
— Вам виднее. Решайте сами!
— Да поймите же вы наконец, что дело не во Власове! Неудобно перед первым замом… Уезжая в отпуск, он просил меня помочь комбинату, а в памятной записке наряду с другими вопросами написан специальный пункт. Вот послушайте. — Заместитель министра достал из ящика письменного стола бумажку — «Прошу изыскать тысяч пятьсот — шестьсот на капстроительство для Московского комбината и дать коллективу возможность завершить начатое, очень нужное дело по перестройке технологии в крашении. Не разрешайте начальнику главка прижать Власова, он весьма инициативный и толковый директор, с перспективой». Не могу же я после этого нарушить субординацию!
В душе Василия Петровича бушевала буря. «Не разрешайте Толстякову прижать Власова…» Слова-то какие!.. Акулов даже перед отъездом не поленился навести на него тень, как будто у начальника главка нет других забот, кроме как прижимать Власова. А намек на перспективы Власова? «Уж не собирается ли уважаемый товарищ Акулов посадить его на мое место?»
— Не по своей же инициативе вы освобождаете его. Николаю Ильичу можно объяснить, как сложилась ситуация, — выдавил из себя Василий Петрович.
— Нужно посоветоваться с министром, — решил Вениамин Александрович.
Этого-то больше всего и боялся Василий Петрович. Опять затяжка, а может быть, даже провал. Министр доверяет Акулову и считается с его мнением. Узнав о том, как Акулов отзывается о Власове, он может взять его под защиту, а тогда — конец!..
— Вениамин Александрович, советовать вам я не берусь, но твердо убежден, что если мы спустим Власову его художества, то расшатаем всю дисциплину, а она у нас и так не на должной высоте. После такого отступления никто не будет считаться ни с главком, ни с министерством. Не беспокойтесь, перестройку, о которой упоминает Николай Ильич, мы проведем и без Власова. При этом шума и треска будет меньше… Прошу вас, войдите и в мое положение: разве я смогу руководить главком, если Власов останется? Человек обнаглеет окончательно и никому житья не даст! Вспомните, как он разговаривал даже с вами…
— Власов — зазнавшийся субъект, это правда. — Вениамин Александрович задумался, недовольно пожевал губами. — Ладно, так и быть, освободим вашего Власова. Представьте другую кандидатуру…
— Он такой же мой, как и ваш! — Василий Петрович вздохнул наконец свободно. — Я думаю, вы ничего не будете иметь против, если временно обязанности директора мы возложим на главного инженера Баранова, а затем подберем подходящего работника?
— Думаю, что можно. Освобождать так освобождать, тянуть не имеет смысла, — согласился заместитель министра.
Выйдя из кабинета, Василий Петрович почувствовал необыкновенное облегчение, словно сбросил с плеч огромную тяжесть. Кто может утверждать, что он простофиля и ничего не понимает в намерениях начальства? «Директор с перспективой!» Как же, он еще при назначении Власова почуял грозящую опасность. Несомненно, кто-то исподтишка готовил спесивого инженера на его, Толстякова, место. Не вышло, теперь Власов не скоро поднимет голову!..
На комбинат пришел курьер из министерства и вручил пакет под расписку — «лично директору».
Власов расписался в тетради, отпустил курьера и вскрыл пакет. Там оказался приказ по министерству следующего содержания:
«Согласно решению Министерства Госконтроля за грубое нарушение финансовой дисциплины, выражающееся в самовольном расходовании свыше пятисот тысяч рублей из оборотных средств на капитальное строительство, директора Московского комбината Власова А. Ф. освободить от работы.
Министерство текстильной промышленности предупреждает всех директоров фабрик и других должностных лиц, что за подобные нарушения, чем бы они ни мотивировались, виновные будут привлекаться к суровой ответственности, вплоть до снятия с работы…»
Некоторое время Власов сидел неподвижно, уставившись на клочок бумаги, лежащий перед ним. Он вдруг почувствовал сильную усталость. Стучало в висках. «Обвели меня вокруг пальца, как мальчишку…» Ему было стыдно перед самим собой. Стыдно перед людьми, перед всем коллективом. Как он посмотрит им в глаза, чем объяснит свое поражение? А ведь на него так надеялись!
Невыносимо было дольше оставаться здесь, в этом не принадлежавшем ему с этой минуты кабинете. Власов выпрямился, тряхнул головой, как бы отгоняя горестные думы, и попросил секретаршу вызвать начальника планово-производственного отдела Шустрицкого.
— Наум Львович, прошу вас совместно с главным бухгалтером подготовить акт о сдаче комбината Баранову, — сказал он, не глядя в лицо плановику.
— Что? Что вы сказали?
— То, что слышали. — Власов протянул ему приказ.
— Ну, знаете…
— Уважаемый Наум Львович, приказ есть приказ! Пожалуйста, подготовьте акт как можно скорее. Надеюсь, вы понимаете, что после случившегося мне не очень приятно появляться здесь?
— Что акт! Это пустяки, составим! Показатели у нас теперь такие, что вам не стыдно будет его подписывать! — Шустрицкий замялся. — Алексей Федорович, заискивать мне перед вами ни к чему, но, знаете, такого директора, как вы, у нас еще не было и вряд ли скоро будет! Это знают все…
— Не будем говорить об этом! — Власов крепко пожал плановику руку, оделся и пошел домой…
— Ну вот, меня сняли! — сказал он матери, войдя в столовую и стараясь улыбаться как можно естественнее.
Матрена Дементьевна, занятая уборкой, в фартуке и с половой щеткой в руке, опустилась на стул. Некоторое время она молчала, вглядываясь в спокойное лицо сына.
— Добились, значит, своего…
— Разыграли по всем правилам!
— Тебя предупреждали, что за человек Толстяков. Ладно уж, Леша, чего там, дело сделано, не горюй. В жизни всякое бывает. Ты у меня ко всякой работе привычный. Голову твою никто не отнимет, в другом месте себя покажешь!
— Кажется, я больше нигде себя не покажу. Кто мне теперь доверять будет?
— Не говори глупостей и руки не опускай! Ты не неженка, не барчук.
— Эх, мама, если бы ты знала, как мне обидно! — Власов сжал кулаки, спокойствие изменило ему.
— Еще бы не знать! Битому всегда бывает обидно, а несправедливо битому — вдвойне. Ты лучше поешь да поспи немного. Сон — лучшее лекарство, когда на душе муторно…
Матрена Дементьевна накрыла стол, принесла из кухни дымящуюся кастрюлю с борщом.
— Рюмочку выпьешь? — спросила она, доставая из буфета графин с водкой.
— Думаешь, поможет?
— Кто его знает… Говорят, помогает… Сама не пробовала.
— Ну и я не стану, а то ты на самом деле подумаешь, что я слабенький!..
После обеда он разделся, лег в постель, но заснуть ему не удалось. Невольно он опять и опять вспоминал о приказе. То он мысленно разговаривал с Толстяковым, бросал ему в лицо резкие слова, то анализировал свои ошибки. Да, он оказался чересчур самонадеянным и переоценил свои силы. Нужно было действовать иначе, осмотрительнее. Нужно было доказать необходимость перестройки отделочной фабрики и добиваться денег. А он сам, по своему легкомыслию, вложил в руки Толстякова оружие против себя. Ну, ничего, наука даром не дается, в другой раз он не наделает таких глупостей. «В другой раз…» Хорошо жить надеждой на будущее, однако еще вопрос: придется ли ему пользоваться этой наукой в другой раз?
Власов вспомнил своих друзей, соратников по работе: Никитина, Сергея Полетова, мастера Степанова, Ненашева, Антохина, Варочку… Жаль, что подвел таких чудесных людей! Интересно, что они теперь думают о нем? Мать тоже жалко: старуха крепится, виду не показывает, что волнуется за него, а у самой, верно, кошки скребут на сердце. Не иначе как в эту самую минуту она сидит у себя в комнате, тихонько вытирает слезы и думает: «Эх, Леша, Леша! Не окреп ты еще у меня, ума не набрался…» В последние дни мать заметно сдала, на нее сильно повлияла смерть Аграфены Ивановны, а тут навалились. Новые беды…
Вдруг он вспомнил Анну Дмитриевну. Он ясно видел ее лицо перед собой, ему казалось, что в ее глазах он угадывает невысказанный вопрос: «Разве я себе таким представляла вас?..» У Власова защемило сердце, он отвернулся к стене, закрыл глаза…
Следующий день тянулся необыкновенно долго. Никто, казалось, не вспоминал о существовании Алексея Власова, будто его и вовсе не было. Весь день он не выходил из дому, избегая встреч с людьми, неприятных расспросов.
Мать робко говорила:
— Ты бы сходил на комбинат, Алеша.
Власов качал головой.
— Ходить туда только потому, что формальности еще не соблюдены, акты не подписали? Ерунда! Баранов назначен исполняющим обязанности директора — пусть работает. Еще подумают, что я никак не могу расстаться с комбинатом!
Изредка он садился за чертежный стол и трудился над улучшением конструкции автоматического станка. Найдя удачное решение отдельных проблем, в частности решив задачу уменьшения веса станка, Власов приходил в восторг, еще и еще раз проверял расчеты и, увлекшись работой, на время забывал свои горести. Иногда он откладывал циркуль, подолгу задумывался, задавая себе вопрос: «Для чего я это делаю? Разве после всего случившегося меня снова привлекут к этой работе?»
Под вечер он достал из футляра свой старенький баян и долго сидел у окна, тихонько наигрывая слышанные еще в детстве и давно позабытые мелодии…
Матрена Дементьевна только украдкой вздыхала. Она ни единым словом не упрекала сына, не пыталась утешать его, понимая, что никакие слова тут не помогут.
«Пусть перегорит и уляжется обида, тогда он придет в себя», — думала старуха.
Оборвав игру на середине и скинув ремень баяна с плеча, Власов сказал матери:
— Неужели малейшая неудача сводит на нет все, что до этого сделал человек?
— Не думай, — рабочего человека не обманешь, все знают, что с тобой поступили нехорошо. Жалеют. Вот и получается: друзьям твоим смотреть тебе в глаза стыдно, а врагам — неловко. Ты умный, а простых вещей не понимаешь, — ответила Матрена Дементьевна.
— А работа? Не объяснишь ли ты, кому на пользу мое безделье?
— Умные люди понимают, что тебе нужно дать время успокоиться, собраться с мыслями, тогда и работу дадут…
— Конечно, дадут, — но какую? Безработных у нас нет, на худой конец могу и сам устроиться. Любой директор фабрики с удовольствием возьмет меня ткацким мастером.
Разговор на этом оборвался. Власов, наморщив лоб, кусал губы. Он никогда не гнушался никакой работой, — пожалуйста! Но ведь он инженер… А что, если сконструировать свой станок? Такой, какой хотел Акулов? Легкий, быстроходный, изящный. Постепенно эта мысль начала принимать конкретные очертания и увлекла его. Он даже встал, подошел к чертежному столу, закрепил кнопками чистый лист ватмана, но работа не клеилась.
Утром позвонили с комбината. Секретарша передала от имени Александра Васильевича Баранова, что акт готов, Алексей Федорович может зайти и подписать его.
Откладывать дело не имело смысла, и Власов скрепя сердце пошел в контору.
Баранов успел уже занять его кабинет. Там, в присутствии Варочки и Шустрицкого, Власов подписал акт, почти не читая его, взял себе один экземпляр и собрался было уходить. Баранов удержал его.
— Вами интересовался Василий Петрович и просил передать, что ему необходимо переговорить с вами, — сказал он.
— Когда?
— Ну хотя бы сегодня, если, конечно, у вас найдется время. — У Баранова был очень смущенный вид. За все время разговора он ни разу не поднял головы и не посмотрел Власову в лицо.
— Хорошо, зайду. Желаю успеха!
Не подавая руки Баранову, Власов вышел из кабинета.
Во дворе около самых ворот его остановил мастер Степанов.
— Алексей Федорович, вы не думайте и обиду на нас не держите! Мы все понимаем… — Старик явно волновался.
— Обижаться мне не на кого и не за что!
— Не говорите! Обошлись с вами нехорошо, несправедливо, ну да ладно, все на свете преходяще, пройдет и это. Попомните мои слова: что б ни случилось, наш коллектив никогда не забудет вас и ваши дела!
— Спасибо на добром слове, Осип Ильич! — Власов искренне был тронут сочувствием старого мастера.
Днем после некоторого колебания он решил поехать в главк. Встреча с Толстяковым, конечно, особого удовольствия не сулила, но все же, подумал он, пока находишься в распоряжении главка, игнорировать его бестактно.
На этот раз Василий Петрович не заставил его ждать и тотчас же пригласил к себе в кабинет.
— Мне поручено заместителем министра Вениамином Александровичем подыскать вам соответствующую работу. Скажите, не хотите ли вы вернуться на прежнее место главным инженером? — сухо спросил Василий Петрович.
— Нет, — ответил Власов не задумываясь, хотя и не был подготовлен к этому разговору.
— Послушайте, товарищ Власов, неужели последние события ничему вас не научили? Имейте в виду, если вы будете вести себя так заносчиво и непримиримо, то я вынужден буду поставить вопрос о невозможности использования вас в нашей системе!
— Пожалуйста! — Власов встал.
— Минуту! — Василий Петрович протянул руку, словно желая удержать его, и после короткой паузы спросил: — Вы можете объяснить, хотя бы как человек человеку, чего вы добиваетесь этим своим поведением? Ведь вы же оказались в одиночестве, и поддержки вам ждать не от кого!
— Хотите знать правду? Извольте, скажу… Прежде всего — одиноким и лишенным поддержки я себя не чувствую! Пусть на другом месте, пусть не на такой ответственной работе, но я заслужу честным трудом доверие своей партии. Ваше положение, по-моему, гораздо хуже!
— Позвольте… — Василий Петрович хотел что-то сказать, но Власов не дал ему договорить.
— Нет, уж выслушайте меня до конца! Ведь никто другой не скажет вам этих горьких слов, пока вы занимаете столь высокий пост… Я не хочу работать с вами и тем более быть у вас в подчинении. Вы просто-напросто изживший себя человек. Люди хотят дерзать, идти вперед, а вы и вам подобные путаются у них под ногами, мешают всему передовому — ревнуют… Благодаря стечению обстоятельств и вашему умению плести интриги вам пока еще удается, а может быть, удастся и еще некоторое время держаться на поверхности, но, поверьте моему слову, ваши дни сочтены! Наша советская система и наш народ не терпят ничего нечистого, фальшивого, рано или поздно вы сойдете на нет, и никто не вспомнит вас добрым словом. Я сказал все, что думаю о вас, и, разумеется, нам вместе не придется работать! — Власов, не дожидаясь ответа, открыл дверь и вышел.
Василию Петровичу показалось, что его хлестнули по лицу. «Как он смел?! Погоди, я тебе еще покажу…»
Не хватало воздуха, тяжело и гулко колотилось сердце. Василий Петрович встал и, никого даже не предупредив о том, куда идет, спустился вниз и вышел из здания министерства. Бесцельно бродил он по улице Кирова, останавливался перед витринами магазинов, но ничего не замечал, его мысли были заняты другим: наказать Власова! Но как? Если бы у него была власть, он уничтожил бы Власова, стер бы его с лица земли… Он напишет в райком и потребует привлечь Власова к строгой партийной ответственности, может быть, даже передаст прокуратуре дело о нарушении финансовой дисциплины… Что еще? Выселить Власова из квартиры! И как он об этом раньше не подумал?!
Эта злобная, мстительная мысль как-то сразу успокоила его.
Вернувшись к себе, он сейчас же написал распоряжение Баранову о выселении Власова из квартиры, принадлежащей комбинату.
Расхаживая по кабинету и по привычке потирая руки, он думал о том, что кто-то должен проследить за исполнением этого его распоряжения. Кто? Да конечно же Никонов! Юлий Борисович ведь тоже не принадлежит к числу поклонников Власова… К тому же Василий Петрович испытывал желание облегчить перед кем-то душу.
Он сел в кресло, позвонил и попросил секретаршу вызвать Никонова.
Вместо него в кабинет вошла через несколько минут секретарь парторганизации главка Григорьева и плотно притворила за собой дверь.
— Вы спрашивали Никонова? — спросила она, подойдя к столу.
— Да. А что такое?
— Никонов и начальник сбыта Голубков арестованы с группой таких же, как они, проходимцев, — сказала Григорьева.
Толстяков медленно поднялся с кресла. «Боже мой, он же все расскажет, он же трус и негодяй… Он и свою вину будет валить на меня… Это — конец, это ужасно…»
Он пытался сохранить самообладание, но сердце его вдруг будто остановилось. Хватая руками воздух, Толстяков побледнел и стал валиться на бок.
Григорьева бросилась к нему.
— Скорее, скорее врача! — крикнула она.
Вбежавшая на зов секретарша метнулась обратно к телефону. В дверь заглядывали посетители.
Какая-то неясная мысль еще билась в мозгу Толстякова. «Даша… Егор… Лариса…» Их лица на мгновение возникали перед ним и расплывались, уходили в туман. А вместо них на него надвинулось холеное, самоуверенное лицо Никонова…
Власов был доволен: наконец-то он высказался начистоту! Пусть Толстяков не воображает, что никто не может сказать ему правду; однако теперь и думать нечего о работе в системе главка, с этим покончено. Но куда же ему, шерстянику, деваться? Никогда в жизни Власову не приходилось самому наниматься на работу, — он даже не знал, как это делается. До сих пор все получалось как-то само собой. По мере накопления опыта и знаний его переводили с одной работы на другую, со ступеньки, на ступеньку. А сейчас?
Кое-какие деньги у него были, к тому же и мать работала. В конце концов вдвоем да еще при той скромной жизни, которую они ведут, много ли им надо? Но нельзя же сидеть в четырех стенах оторванным от всего живого и ждать у моря погоды!
Ничего не придумав, по-прежнему стесняясь показываться людям на глаза, Власов с энергией взялся за станок. По утрам он ездил в текстильный институт, подолгу рассматривал и изучал выставленные там станки разных марок, а по вечерам садился за чертежный стол. Постепенно Власов уверился, что ему действительно удастся создать новую, оригинальную конструкцию станка. «Все же надо искать постоянную работу, а не быть кустарем-одиночкой», — решил он.
Продумав различные варианты скорейшего поступления на работу, минуя главк, он написал два письма. В первом, на имя директора машиностроительного завода, Власов предлагал свои услуги в качестве конструктора ткацких станков при условии, если ему незамедлительно будет предоставлена квартира. Во втором письме он запрашивал Текстильпроект: нет ли вакантного места для инженера-проектировщика?
Удивительный день выдался сегодня! Не успел Власов закончить эти письма, как началось нечто непонятное. Часов с трех, когда на комбинате кончилась работа первой смены, к нему на квартиру, словно по команде, началось целое паломничество. Один за другим приходили мастера, работницы, инженерно-технические работники, члены парткома. Власов был удивлен, не зная, чем это объяснить. Ему невдомек было, что слух о сдаче им дел распространился по комбинату и всполошил весь коллектив.
Первым пришел Сергей, — он застал мать с сыном за обеденным столом.
Обрадованная его приходом, Матрена Дементьевна поцеловала его в лоб, посадила за стол и предложила поесть.
— Спасибо, не хочу, сыт, — отказался он. — Матрена Дементьевна, а я к вам с большой-пребольшой просьбой…
— Говори, не стесняйся, я все равно что заместо матери тебе.
— Не могли бы вы приехать к нам и помочь хотя бы советом? Я совсем не знаю, как это делается…
— Что делается-то, Сережа? Скажи толком.
Сергей отвел глаза, покраснел и смущенно проговорил:
— Дело в том, что я женюсь… Конечно, после смерти мамы следовало бы повременить, но так уж сложились обстоятельства… Милочка ушла из дома, и возвращаться ей туда никак невозможно. Она живет у нас, в маминой комнате. Получается как-то неудобно… Алексей Федорович, очень прошу и вас быть у нас на вечеринке. Вы знаете, родных у меня никого нет, будут одни друзья: Николай Николаевич с Наташей, мастер Степанов с тетей Аленой, Матрена Дементьевна, вы и Леонид.
— Непременно буду! Очень рад за тебя, Милочка, по-моему, хорошая девушка, — сказал Власов.
Матрена Дементьевна похлопала Сергея по плечу.
— Ну ладно, иди уж домой к своей нареченной, небось дожидается тебя… Я приеду к вам на той неделе, скорее всего в понедельник, после работы. Накормлю Алешу и приеду!..
После Сергея у них побывали еще многие: член парткома старик Зазроев, комсомолка Таня, Ненашев, мастер Степанов и даже главный механик Тихон Матвеевич. Все они чувствовали себя неловко, как будто во всем случившемся были виноваты и они, старались подбодрить Власова.
В довершение всего поздно вечером позвонил секретарь райкома Сизов.
— Что не показываетесь в наши края, Алексей Федорович? — спросил он. — Знаю, все знаю, даже больше, чем вы предполагаете… Не огорчайтесь, в жизни всякое бывает… Заходите, поговорим. Мы будем рады, если вы решите остаться у нас в районе. Жду вас. До свидания, передайте мой привет вашей матери!
Всего один телефонный звонок, несколько сочувственных слов товарищей, а как они были дороги Власову в том душевном состоянии, в котором он находился все последнее время!..
В воскресенье утром неожиданно пришла к ним Анна Дмитриевна. Она расцеловалась с Матреной Дементьевной, пожала руку Власова.
Власов был в смятении. Нахмурив брови, с напускным безразличием, он украдкой посматривал на Анну Дмитриевну. Может ли быть на свете большее счастье, чем постоянно видеть ее?.. И в то же время какой-то голос шептал ему на ухо: «Опомнись, возьми себя в руки, будь мужчиной! Разве ты не видишь, что она пришла к тебе из жалости?» От одной этой мысли у него захватывало дыхание. Нет, тысячу раз нет, — в милостыне он не нуждается и не хочет, чтобы его жалели! Если это даже и не так, все равно его будут терзать сомнения…
Словно через глухую стену доходили до него слова матери:
— Я тоже твержу ему: «Что ты сиднем сидишь дома? Выходи на воздух, погуляй, в Москве парков много. Можешь ехать даже за город — ловить рыбу. Когда еще будет у тебя столько свободного времени?» Не хочет!
Анна Дмитриевна смеющимися глазами смотрела на него.
— Может быть, мне взять вас за руку и повести гулять?
От неожиданности Власов вздрогнул и, не вникая в суть ее слов, машинально спросил:
— Куда?
— Куда глаза глядят, как было уже однажды! — ответила она.
— Поехали С вами я согласен куда угодно!
— Тогда собирайтесь! Матрена Дементьевна, вы ничего не будете иметь против, если я уведу вашего сына?
— Напротив, буду очень рада! Пусть Алеша немного рассеется.
Власов ушел переодеться.
Провожая их до дверей, Матрена Дементьевна просила не запаздывать и вернуться к обеду.
— Я приготовлю что-нибудь вкусненькое, а ты, Алеша, на обратном пути купи бутылочку красного вина.
— Там видно будет, мама… Если мы задержимся, ты нас не жди и обедай, — сказал Власов, пропуская Анну Дмитриевну вперед.
Когда они дошли до перекрестка, Власов замедлил шаги и спросил:
— Все же интересно знать: куда мы направляемся?
— Поехали в Измайлово, там чудесный парк!
Легкий, ветерок гнал по аллеям опавшие листья. Короткое московское лето кончилось.
Они дошли до пруда и, найдя на берегу свободную скамейку, сели. По зеркальной поверхности голубоватой воды скользили лодки. На танцплощадке искусственного острова кружились молодые пары. Глядя на них, Власов вспомнил свою юность, когда он со сверстниками из фабричной казармы бегал сюда тайком от матери купаться.
— Давно, очень давно я не был здесь, — сказал он.
— Напрасно. По-моему, Измайлово лучше всех московских парков. Отойдите немного — и кругом дикий, почти не тронутый лес, заросли, кустарники.
Наступило молчание.
Первым заговорил Власов.
— Почему вы так долго не давали о себе знать? — спросил он.
— Ждала вашего зова, — просто ответила Анна Дмитриевна.
— Это правда? Какой же я чурбан…
Анна Дмитриевна засмеялась.
— Но вы же знаете о моих бедах? — сказал он.
— Тем более! С кем же делиться ими, если не с другом…
— Это верно… Вы считаете меня своим другом? Признаюсь, я все эти дни сомневался. Мне почему-то казалось, что вы должны презирать меня…
— Презирать? Почему?
— Неудачники вызывают у окружающих чувство досады и разочарования, — так устроена жизнь. В лучшем случае их слегка жалеют…
Анна Дмитриевна некоторое время испытующе смотрела ему в лицо.
— И это говорите вы?.. Кто вам сказал, что вы неудачник? Знаете, мне даже совестно за вас!
Власов схватил ее руку и прижал к губам.
— Не сердитесь на меня! Уж очень многое пришлось мне пережить за эти дни…
— Поговорим о чем-нибудь другом! Я уверена, все будет хорошо!
Дома его ждала телеграмма. Директор машиностроительного завода писал:
Ночью, лежа на кровати, Власов размечтался. Он создаст такой станок, что все залюбуются, черт возьми!.. Он применит принцип пневматической подачи челнока и уничтожит грохот — этот бич ткацкого производства. В изобилии появится искусственное волокно, крепкое, эластичное, ничем не уступающее натуральной шерсти. Ткачихи соткут на станках его конструкции не виданные до сих пор ткани, а текстильщики завалят страну прочными; красивыми товарами… А она? Захочет ли она поехать с ним?
Власов вскочил с постели и пошел к матери. Матрена Дементьевна еще не спала.
— Как ты думаешь, мама, если мне придется уехать, она поедет с нами? — спросил он.
Та сразу поняла, о ком он говорит.
— Если любит, то поедет!
«Да, если любит, поедет…»
«…Скоро час ночи. Только что вернулся с отчетно-выборного партийного собрания. И такая досада — поделиться не с кем! Милочка спит на маминой кровати. В моей постели за ширмой мирно похрапывает Леонид. Я сижу за столом на кухне и пишу, — не знаю, зачем? Просто хочется рассказать хотя бы самому себе обо всех событиях, которые произошли у нас за последние дни…
Начну с того, что в понедельник, придя на комбинат, я узнал ошеломляющую новость — Николай Николаевич Никитин покидал нас. Я не поверил и бросился к мастеру Степанову за подтверждением.
— А ты как думал, может он, по-твоему, после всего, что случилось, оставаться и работать с Барановым? — спросил мастер и передал о своем разговоре с Николаем Николаевичем. — На днях Никитин встретил меня во дворе. «Понимаете, Осип Ильич, говорит, мне стыдно Власову на глаза показаться! Несправедливо получилось: его сняли, а меня даже не упомянули в приказе. Реконструкцию-то проводили по моему проекту! Если проделанная работа никуда не годится, как кричит на всех перекрестках Баранов, то во всем виноват я, при чем тут Власов? Не могу больше здесь работать, — мне все опротивело».
Мастер Степанов всячески старался отговорить его, доказывал, что реконструкция — это только повод. Захотелось Толстякову убрать Власова — вот он и придрался. Не помогло. Никитин твердо, стоял на своем…
Целую неделю коммунисты говорили о предстоящем партийном собрании, обсуждали, кто выступит, кто что скажет, кого выберут в новый состав партийного комитета. И беспартийные волновались.
Наконец настал день собрания. Большой зал клуба заполнен был весь. Вдруг по залу пошел шепот:
— Власов пришел! Власов здесь…
Я тоже повернул голову — и действительно, в последнем ряду сидел Власов. Он держал газету и делал вид, будто читает.
Открыв собрание, Морозова попросила наметить кандидатуры в президиум. Обычно выбирали партком. На этот раз присутствующие, словно сговорившись, дружно закричали:
— Власова, Власова!
Морозова помедлила, но все же записала его фамилию. Назвали также Зазроева, Степанова, мастерицу Вассу Петровну, Антохина, секретаря райкома Сизова и еще других. Про Морозову словно позабыли, тогда Зазроев предложил и ее кандидатуру.
Антохин занял председательское место, и собрание началось.
В своем докладе Морозова приводила множество цифр, подтверждающих успехи и достижения комбината. Производительность труда выросла на шестнадцать процентов, а выпуск продукции увеличился больше, чем на двадцать пять процентов. Но странное дело, говоря о достижениях, Морозова не назвала ни одной фамилии, будто все делалось само по себе!
С первым выступающим всегда получается заминка. На этот раз все сложилось по-иному. Пока Морозова читала доклад, перед Антохиным вырос ворох записок с просьбой записать для участия в прениях.
Выступающие говорили по-разному — кто гладко, кто спотыкался, — но все твердили одно: проделана большая работа, и только члены парткома, в особенности Морозова, стояли в стороне и не сумели предостеречь Власова от некоторых ошибок. Когда же по отношению к нему поступили несправедливо, то никто ничего не сделал, чтобы отстоять честного, инициативного коммуниста.
Многие говорили, что дело не во Власове, а в принципах, в методах руководства промышленностью. Особенно резко выступил Зазроев.
— Коммунисты встревожены делом Власова и хотят на нашем собрании получить ясный ответ: в чем дело, что случилось? — говорил он. — Человек трудился честно, с душой и, нужно сказать, успел многое сделать, а его взяли и сняли с работы.
Правда, Власов погорячился и допустил ошибку. Ему бы надо доказать и добиться ассигнований на реконструкцию. Да время не ждало, — он пошел напролом и нарушил финансовую дисциплину. За это мы его оправдывать не собираемся. А все-таки если взвесить достижения комбината и грех Власова, то первые перетянут.
— Почему никто не заступился за него? — крикнул кто-то из зала.
— Некоторые из нас просили Морозову обсудить вопрос на заседании парткома, но она почему-то начала затягивать. Тогда я пошел в райком партии, беседовал с товарищем Сизовым… Он здесь и подтвердит мои слова… Секретарь райкома согласился, что с Власовым поступи ли неправильно.
— Я объясню, — сказал с места Сизов.
Мастер Степанов начал издалека:
— Когда-то текстильные фабриканты Лодзи прославились на весь мир своими фокусами. Выпускали товар — залюбуешься, наденешь — наплачешься. Видимо, лавры этих фабрикантов не давали покоя нашему главному инженеру Баранову. Раньше как что, так он командовал: «Сокращай технологический цикл!» Сами понимаете, для нас, отделочников, уменьшить усадку на два-три процента — дело пустяковое. Этак и план натянешь и деньги заработаешь. А о том, что кто-то наплачется с нашим товаром, никто и не думал. Сошьет человек костюм из такого материала, попадет под дождик — и готово, будет ходить в узком пиджаке с короткими рукавами. Власов не дал главному инженеру фокусничать и правильно сделал. Понимать надо, на кого мы работаем. А теперь что же получилось? Власова сняли, а Баранов остался.
В красильном начали кустарщину ликвидировать, новую технологию внедрять. Вот разные Барановы и всполошились: «Как это так? Какой-то инженер Никитин и красильный поммастера Полетов осмелились без нас решать такие важные задачи! Опорочить! Приостановить!» Не вышло! Но все же Никитин ушел, а Баранов продолжает командовать парадом. Ты тоже хороша, товарищ Морозова, — Степанов повернулся к президиуму, где она сидела, — не сумела разобраться в этих делах, заняла гнилую позицию!
Про ошибки Власова тоже скажу. Приезжал к нам на комбинат заместитель министра Акулов, дельный, знающий человек, ничего плохого про него не скажешь. Ходил по цеху, радовался — очень ему понравились наши затеи. Правда, пожурил немного Власова, что тот, не имея денег, приступил к реконструкции. На прощание обещал помочь. Да вот, выходит, не сдержал Акулов слова. Жаль!.. Что стоило отпустить нам немного средств! Здесь, из доклада, вы слышали, что за три квартала комбинат накопил более двух миллионов рублей сверхплановых прибылей. Мы накопим еще больше. Я заявляю вам ответственно, что весь коллектив не согласен с освобождением Алексея Федоровича, его нужно вернуть к нам! Давайте так и напишем в резолюции и пошлем министру — пусть хорошенько разберется и решит.
Собрание зашумело:
— Правильно! Молодец Степанов!
— Пусть вернут Власова!
— Вернуть Власова!
Алексей Федорович сидел за спиной председателя, весь красный. Видимо, он не ожидал такого оборота.
Сизов все слушал и делал какие-то заметки в блокноте. А потом и он сказал свое слово.
— Мне очень нравится ваше боевое собрание. Отрадно, что выступления коммунистов проникнуты заботой о нашем сегодняшнем и завтрашнем дне, о делах народных, государственных.
Он дал высокую оценку работы комбината. И о директоре сказал:
— Все, что случилось с товарищем Власовым, действительно имеет принципиальное значение. Некоторые руководители главка и министерства не только не отстояли хорошего, инициативного директора, а поставили превыше всего свое мелкое самолюбие. Мы обсудили вопрос о Власове на бюро райкома и обратились к министру с просьбой пересмотреть его дело и оставить Алексея Федоровича директором комбината…
Громом аплодисментов ответило собрание на эти слова секретаря райкома.
Приступили к выборам парткома. Власова тоже выдвинули. Он поднял руку и попросил слова. Он сказал, что очень благодарен за высокое доверие и теплые слова.
— Что может быть лучше и ценнее для коммуниста, чем положительная оценка его скромной работы товарищами по партии?
Власов был взволнован, но говорил складно. Он сказал, что вынужден будет уехать, хочет поступить на машиностроительный завод конструктором.
И все-таки фамилия Власова осталась в списке, и он был избран единогласно. А Морозова получила всего семнадцать голосов…
…И еще одно событие: вчера под вечер нежданно-негаданно явилась Лариса Михайловна!
Куда делась вся ее надменность! Обыкновенная состарившаяся женщина с печальными, усталыми глазами.
Она обнимала Леню и Милочку и все плакала:
— Что вы со мной сделали? Что вы со мной сделали? Василий Петрович тяжело болен и едва ли вернется на работу… Я теперь совсем одна…
Я хоть и никогда не любил ее, но, признаюсь, пожалел, видя ее слезы.
Первой смягчилась Милочка:
— Ну, мама, успокойся! Ты сама отлично знаешь, что ничего плохого мы не сделали…
Леонид тоже старался успокоить мать, но был более сдержан.
— Поздравляю и желаю вам счастья, — спохватилась наконец Лариса Михайловна. Она обняла и меня, но все же не удержалась и сказала: — Ах, Сергей! Ты отнял у меня дочь и разрушил мои мечты…
«Мечты-то были не очень возвышенные», — подумал я. Но, конечно, ничего ей не сказал.
За меня ответила Милочка:
— Мама, я хочу, чтобы ты меня поняла. Мы с Сергеем любим друг друга и очень счастливы!
Лариса Михайловна промолчала.
Я не заметил, чтобы ее приход нашел глубокий отклик в сердцах ее детей…
Леонид молча поднялся — проводить мать, — и я видел в окно, как Лариса Михайловна шла рядом с ним, сгорбившись, словно старуха, тяжело опираясь на его руку…
Милочка сидела грустная…
Ну вот, как будто и все события последних дней!
Давно рассвело, а спать не хочется. За домами взошло солнце.
День будет погожим…»
Литературе дано запечатлеть те события, которые, будучи иногда и незримы, складываются, однако, в историю не только социальной жизни современного общества, но и в историю целой эпохи. Эмоциональность литературы нередко убедительнее самых точных документов, предложенных историком. Так рождается и летопись наших дней, нашей эпохи — со всей ее борьбой и столкновением передового и зовущего вперед с тем, что отстает, а затем и уводит в сторону.
Книга В. Тевекеляна «За Москвою-рекой» не только о вчерашнем дне сложной и трудной борьбы в нашей промышленности, а вместе с тем и борьбы за новое сознание человека; она, в сущности, посвящена и сегодняшнему, и завтрашнему дню, потому что не так-то легко освобождается человек от того, что мешает движению, и не так-то легко преобразуется его характер.
Книга В. Тевекеляна написана не в уединенной рабочей комнате писателя по материалам, хотя бы и добросовестно изученным. Она родилась в практике жизни самого автора, в свое время крупного работника текстильной промышленности, может быть, в ту пору и не помышлявшего о пере писателя. Но, узнав некоторые биографические черты жизни В. Тевекеляна, убеждаешься, что к писательскому делу он пришел органически; оно, по существу, жило в нем всегда и нашло затем свое выражение в ряде книг, глубоко автобиографических, не только написанных, но и выстраданных: биография автора, его жизненный путь были далеко не из легких.
Мы помним легковесные романы той поры, когда приукрашались трудности, когда в литературе возникали стандартные новаторы, которые одним махом разрешали всяческие недоразумения, и старым, испытанным производственникам приходилось стушевываться перед лихостью действий этих наскоро придуманных преобразователей.
Роман В. Тевекеляна посвящен именно трудной борьбе, со всей ее диалектикой, — борьбе не только старого с новым, но и борьбе молодых, сильных характеров с характерами бюрократически закостенелыми, вроде Василия Петровича Толстякова. Мы знаем, к сожалению, и поныне не мало людей, нередко стоящих во главе того или другого производства, — людей, которые хотят, чтобы все шло заведенным порядком, терпеть не могут никаких новшеств, требующих иной организации работы, хотят жить спокойно, лишь бы был, выражаясь производственным языком, пресловутый «вал». Мы хорошо также знаем, что такое «вал»: это забота о коэффициентах и показателях, без малейшего размышления о том, что миллионы людей хотят не унылого стандарта, а вещей, сделанных с любовью, с тонким пониманием возросших вкуса и требований. Но следовать за этими требованиями означает непрерывно улучшать производство, смело ломать старые навыки, — словом, наполнять свою жизнь непривычным и, главное, нежелательным беспокойством. Мы видим нередко километры тканей, которые отказывается брать покупатель, но зато созданные в соответствии с благополучными показателями, видим громоздкую, унылую мебель, выпускать которую выгоднее, чем легкую и дешевую, видим и застывших в директорских креслах чинуш, живущих законами чеховского «человека в футляре»: как бы чего не вышло.
В. Тевекелян со знанием дела и со страстью показывает в своем романе и этих чинуш, показывает и то молодое и новое, что неизбежно в процессе борьбы должно победить и побеждает по всему смыслу своей деятельности. Роман этот вызвал в свое время немало критических отзывов, и в мою задачу не входит говорить о том, какие характеры или отдельные фигуры изображены сильнее или слабее. Сколько бы социален ни был роман, он не может охватить всех сторон жизни. Автор к этому и не стремится. Он пишет о том, что твердо знает, что изучил на практике, за что боролся сам, — порой с удачами, порой с неудачами, — но именно в этом чередовании и состоит диалектика борьбы.
Текстильная промышленность в Данном случае — лишь одна из сторон жизни. В. Тевекелян на примере борьбы в этой знакомой ему области поднимает вопросы преобразовательской работы во всей нашей промышленности, а промышленность, как известно, существует не сама по себе: она отражает не только экономическую, но и социальную жизнь общества. Мы по истории, скажем, ткаческого дела познаём и историю целых стран, вроде Англии или Германии, и, например, «Ткачи» Гергардта Гауптмана повествуют об этой истории больше, чем самые выверенные документы. Такова пластическая сила художественного слова, сила его эмоционального воздействия на сознание читателей.
О наших «ткачах» — только уже давно добившихся того, за что боролись и за что страдали ткачи прошлого, — рассказал В. Тевекелян в своем романе. Рассказал доходчиво и убедительно, его роман читаешь не только с интересом, но и обогащаешься сведениями, убеждаясь при этом, что производственная тема, нередко пугающая писателей, благодарна по своей социальной сути, если автор пришел к этой теме не извне, а изнутри, иначе — тема эта была подсказана ему истинным познанием жизни.
Именно с этим чувством и читаешь роман В. Тевекеляна, обращенный к завтрашнему дню, ибо вместе с преобразованиями в области практической деятельности человека преобразуется и совершенствуется и его сознание.
К этому сознанию и призывает книга «За Москвою-рекой»: она названа так потому, что возбуждает представление о великом городе со всем опытом его борьбы, и трудностями борьбы, и победами в этом поединке нового со старым и отвергаемым жизнью.