Впервые Леонид встретил ее в метро, когда рано утром ехал на работу в битком набитом вагоне. Он вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и оглянулся. Незнакомка неторопливо отвела большие зеленоватые глаза. Молодая, стройная, она невольно заставляла смотреть на себя. Пышные золотистые волосы, белое, немного надменное лицо.

Леонид понял сразу: во что бы то ни стало он должен с ней познакомиться! Но как?..

Кроме Наташи Никитиной, у Леонида не было других знакомых девушек, не считая, конечно, студенток-однокурсниц, с которыми он поддерживал ровные, товарищеские отношения. И несмотря на общительный характер и даже кажущуюся порою развязность, Леонид на самом деле был до крайности робким, особенно оставаясь с девушками наедине. Он терялся, краснел, не знал, о чем с ними говорить. А тут предстоял не разговор — знакомство… Да и захочет ли такая красивая женщина ни с того ни с сего знакомиться в общем-то с заурядным парнем, каким считал себя Леонид? А как хотелось заговорить с незнакомкой, услышать ее голос! Конечно, и голос у нее особенный — чистый, звонкий. За двенадцать минут езды от Сокольников до центра Леонид наделил ее уймой достоинств — и теми, которые сам наблюдал у других женщин, и о которых слышал или читал. Да, именно прочитанные книги оказали ему в эти минуты неоценимую помощь…

В тот день все складывалось для него как нельзя удачнее: незнакомка вышла из вагона на той же остановке, что и он, прошла через подземный переход и пересела в тот же поезд, что и Леонид. Потом, выйдя из метро, она прошла два квартала по направлению к его комбинату. «Значит, судьба!..» — решил он.

Потом она повернула налево. Леонид остановился на углу, стараясь, чтобы она не заметила его, если вдруг оглянется, и долго смотрел ей вслед. Но незнакомка не оглянулась. Стуча каблучками, она уходила все дальше и дальше, видимо даже не подозревая, что за ней наблюдает Леонид Косарев, без пяти минут инженер, конструктор на крупнейшем шерстяном комбинате столицы. А он, этот самый Косарев, которого считают в коллективе серьезным, перспективным парнем, как не раз говорил сам директор комбината Власов, стоит, притаившись, как мальчишка, и с грустью провожает глазами прелестную незнакомку…

Что это? Уж не любовь ли с первого взгляда? Бред какой-то!.. Не сумасшествие ли влюбляться в женщину, не зная даже ее имени? Может быть, она давно замужем и у нее куча детей… А если даже все не так и она свободна, — что из этого? Может быть, ей нравятся жгучие брюнеты, а не такие серенькие пареньки, как ты!..

Около месяца изо дня в день встречались они по утрам в метро, третий вагон от хвоста. Пересаживались в центре в другой поезд, вместе поднимались на улицу и два квартала шли чуть ли не рядом, так и не сказав друг другу ни слова. Только однажды Леониду показалось, что она улыбнулась. Что это, улыбка недоумения — почему, мол, не заговоришь, раз тебе этого так хочется? Или улыбка презрения? Так или иначе, улыбки этой было достаточно, чтобы у него сильнее забилось сердце.

В тот же вечер, возвращаясь домой со своим зятем и близким другом Сергеем Полетовым, секретарем парткома комбината, Леонид не удержался и спросил:

— Слушай, Серега, допустим, тебе очень нравится женщина, но у вас нет общих знакомых… Ты даже имени ее не знаешь… Как бы ты поступил в таком случае?

— Нашел специалиста! — усмехнулся Сергей. — Появилась, значит, принцесса, которая тебе очень нравится?

— А что в этом удивительного?

— Влюбился?

— Может быть, ты и угадал.

— А Наташа, значит, уже не нравится? Мне казалось, ты с ней дружишь…

— Понимаешь, тут совсем другое дело….. Наташа прекрасный человек, умница, настоящий товарищ… Но… чересчур серьезная и вообще…

— Разочаровался?

— Да нет, вовсе не разочаровался!.. Наташа мне никогда не нравилась так, как та женщина. Тут что-то совсем другое…

— Смотри, погонишься за неведомым — верного друга потеряешь!..

Леонид ничего не ответил.

Они молча шагали рядом, каждый думал о своем.

Сокольники особенно хороши весною, когда в палисадниках перед одноэтажными деревянными домишками цветут яблони, вишни, когда из-за низких заборов свисают прямо на улицу тяжелые, влажные ветки полураспустившейся сирени, а в открытые калитки видны тюльпаны и нарциссы.

Тихо днем в малолюдных улочках и переулках. Только по вечерам рассядутся по лавочкам у калиток старики, поведут неторопливые беседы, а где-то за цветущими садами запоет гармонь.

И есть во всем этом какая-то неясная грусть… Может быть, грусть о безвозвратно уходящем. На глазах меняются Сокольники. Повсюду лежат старые сгнившие доски от сломанных заборов, а за ними виднеются сиротливые фруктовые деревья в цвету. День и ночь гудят бульдозеры, неустанно трудятся башенные краны, и вместо скривившихся от времени развалюшек возникают восьми-десятиэтажные громады жилых массивов.

И каждый раз при виде всего этого у Сергея щемило сердце. Он вспоминал свое детство, мать Аграфену Ивановну, потомственную ткачиху, женщину необыкновенной доброты, отца, кряжистого великана, знаменитого красильного поммастера Трофима Назаровича. Отец тоже выращивал цветы на клочке земли перед домом, гордился выведенными им новыми сортами гладиолусов, особенно одним — «бархатистым черным». Уже снесли несколько кварталов старых домов, видно, скоро снесут и его, Сережин, домик. И все, что было связано с детством, бесследно исчезнет. Сергею до боли жаль расставаться с прошлым, хотя он всячески старался внушить себе, что так и надо, что иначе и быть не может. Жизнь неустанно движется вперед, и никто не в силах остановить ее движение. Да и нужно ли останавливать, нужно ли сожалеть о прошлом? Ведь в той прошлой жизни кроме овеянной романтикой памяти детства была и другая, неприглядная сторона: темнота, невежество, беспробудное пьянство, драки, поножовщина. Недаром Сокольники — совсем еще глухая городская окраина — пользовались дурной славой и после наступления темноты редкий чужак рисковал появиться здесь. Так что же жалеть это уходящее прошлое? Но почему тогда не отступает грусть? Видно, так уж несовершенно устроен человек…

Совсем иные мысли тревожили Леонида. Он шел, не замечая ни старых развалюшек, ни новых домов. Он был занят самобичеванием: называл себя слабохарактерным неудачником, хотя никаких видимых причин для такого рода самокритики не было. Наоборот, с поступлением на комбинат ему сопутствовали одни удачи. Не всякому студенту третьего курса пусть даже прославленного института имени Баумана удавалось стать конструктором на большом текстильном комбинате. Проекты Леонида, его предложения по усовершенствованию производства почти всегда внедрялись в жизнь. За последнее время даже опытные специалисты-текстильщики считались с его мнением, обращались к нему за советом. На комбинате многие помнили его отца, инженера-коммуниста Ивана Васильевича, и, может быть, еще и поэтому прощали Леониду мелкие промахи и ошибки. Он постоянно чувствовал бережное отношение к себе со стороны старых кадровых рабочих и гордился этим.

И все же Леонид был недоволен. С детства он был уверен, что ему уготовано особое место в жизни. Не проходило дня, чтобы школьные учителя не говорили о редких способностях Лени Косарева. И он, чудак, верил! И все чего-то ждал… А результат таков: ординарнейшая личность! Таких девяносто девять на каждые сто человек. Даже своего угла нет… С того самого дня, когда он ушел от матери, живет у Сергея. Мало того — привез калеку-отца из инвалидного дома. Положим, Сергей относится к его отцу не хуже, чем он сам, но от этого не легче. Противно, стыдно, что ты, взрослый дядя, не в состоянии решать элементарные житейские задачи… А тут еще эта незнакомка днем и ночью стоит перед глазами… А Наташа? Что и говорить, с нею поступает он нечестно. По-свински поступает он с нею. Говорят, правда, сердцу не прикажешь. Так-то оно так, но самому от себя тошно: размазня какая-то, а не человек!..

Молча, думая каждый о своем, Сергей и Леонид дошли до дома.

— Давно легли? — спросил Сергей, заглянув в комнату, где на кроватках, поставленных рядом, спали дети — пятилетний крепыш Трофим и двухгодовалая Татка, любимица Леонида.

— Тихо, разбудишь! — Милочка замахала на мужа рукой. — Еле уложила… Им ведь непременно нужно дождаться папу и дядю Леню. Расшалились — удержу нет. А дед во всем им потакает. Беда с ними!..

— На то и дети, чтобы шалить, — изрек Сергей и пошел на кухню умываться.

Леонид в ожидании ужина сидел на диване, поглядывая на сестру, накрывавшую на стол. Кто бы мог подумать, что из избалованной модной девицы, какой была Милочка не так-то уж давно, выйдет преданная жена, беззаветно любящая мать!.. А ведь приходится ей нелегко: на руках двое маленьких детей, хотя Трофим и ходит в детский сад, а Татку носят в ясли. Конечно, детей можно было бы отдавать на целую пятидневку, но Милочка и сама не захотела, да и мужчины запротестовали. Особенно дед. Он и слышать об этом не хотел: «Без детей дом пустой».

И Милочка занята с утра до поздней ночи такой невидной и такой утомительной работой по хозяйству. Шутка ли сказать — в доме кроме детей еще трое мужчин, вдобавок один из них калека. По ночам, когда все ложатся спать, Милочка садится за ученические тетради. Разумеется, она могла бы не работать, — заработок ее существенной роли в бюджете семьи не играл. Однако Милочка ни за что не соглашалась. Она преподавала английский язык в старших классах, — всего шесть часов в неделю. Мало, конечно, но зато не забывает язык. Ни за что не хотела она превратиться в женщину с высшим образованием, но без профессии, каких немало развелось в последнее время.

Молодчина Милочка! Никогда не унывает, не раздражается. Никто не слышит от нее ни единой жалобы, всегда она в хорошем настроении, улыбка не сходит с ее лица. Одним словом, клад, а не жена! Недаром Серега так упорно добивался ее…

— Разрешите, синьора, поцеловать вас! — неожиданно сказал Леонид, вставая с дивана.

— С чего ты это?

— В порыве чувств!

— Что ж, порыв у тебя благородный! — Милочка подставила щеку. — И, пожалуйста, позови отца. Он опять увлекся своими чертежами… Леня, — она понизила голос, — будет толк от папиной работы?

— Трудно сказать, — так же тихо ответил Леонид, — у него большой опыт и потрясающая воля. Научиться чертить такими обрубками! И в конце концов дело не в том, добьется он чего-нибудь или нет. Важно, что у него есть занятие, что он увлечен чем-то…

Леонид раздвинул занавеску, отделяющую столовую от закутка, где работал и спал Иван Васильевич.

— Великому труженику привет и почтение, — сказал он. — Ну, как успехи?

— Помаленьку, не спеша, движемся навстречу успехам. — Иван Васильевич привычным движением повернул кресло на колесах, в котором сидел.

— Люблю оптимистов!.. Вы с Серегой из одного племени.

— Приятно слышать, что находишься в хорошей компании. Но при чем я здесь? — Сергей стоял в дверях с полотенцем в руках.

— У вас с папой одинаковые характеры — неунывающие.

— Для уныния у нас нет никаких оснований, — сказал Сергей. — Не правда ли, Иван Васильевич?

— Живо за стол! — Милочка внесла большую миску с дымящейся картошкой.

После ужина Сергей с Иваном Васильевичем засели за шахматы. Леонид помог сестре убрать со стола. Хотел было помочь ей вымыть тарелки, но она прогнала его из кухни.

— Иди, займись своим делом! Сама справлюсь.

— Нет у меня никаких дел, — буркнул Леонид.

— Тогда читай книгу.

— Читай не читай, все равно всех книг, написанных со дня изобретения алфавита, не одолеешь.

— А может, у тебя просто неприятности на работе?

— Синьора, что такое неприятности? И какие могут быть неприятности в этом лучшем из миров? — Леонид швырнул в угол полотенце, пошел в столовую и лег на диван.

Косой дождь хлестал как из ведра стучал по крыше. Мутные потоки бежали вдоль тротуара.

На душе у Леонида было тоскливо, тревожно… Вспомнилось недавнее…

На комбинате ему предоставили пятнадцатидневный отпуск для защиты диплома. А он слоняется по дому, не зная, куда себя девать. Лежат двадцать восемь листов чертежей, объяснительная записка давно готова, даже тезисы для краткого доклада написаны. Конечно, для пущей важности можно было бы составить длиннющую библиографию, — так многие делают. Смотрите, мол, какой я умный, начитанный!.. Но ему ни к чему пускать пыль в глаза: его диплом давно апробирован. И вполне возможно, что его проект универсальных экономичных котлов действительно внедрят в производство, как об этом все время твердит профессор Мотов. Шутка ли — «Котлы системы Л. И. Косарева». Звучит! И деньги… Честно говоря, деньги не особенно его интересуют. Много ли ему нужно? Сыт, одет, обут, и ладно! Лучше бы дали квартиру. Впрочем, деньги на улице не валяются. Можно купить детишкам обновку, Милочке меховую шубу. Она давно мечтает о ней, но молчит.

Итак, скоро он получит диплом инженера-теплотехника. А дальше? В институте ему предлагают остаться при кафедре. Благодарим покорно, — он-то знает, что это за работенка — мальчик на побегушках!.. Есть, правда, еще аспирантура. Заманчивая перспектива: посвятить себя науке. Но что за ученый без практических навыков? Нет, сначала поработай на производстве, узнай, почем фунт лиха, потом уже можешь стать хоть академиком. А вот еще вариант: поступить в научно-исследовательский институт и там заняться экспериментальным образцом своего котла. Это был бы самый разумный шаг. Все практичные люди поступили бы именно так. И он поступил бы так, если бы… не текстильщики. В трудную минуту его жизни они его приняли в свой круг, приласкали. А директор комбината, Власов, всегда поддерживал его начинания, великодушно прощал промахи, — их, прямо скажем, было немало. Отплатить неблагодарностью за все это? Тогда Власов, подписывая приказ об его отпуске, сказал как бы между прочим: «Надеюсь, что диплом, который ты скоро получишь, не повлияет на твое отношение к нам, грешным, — текстильщикам». Намек, конечно, довольно прозрачный…

Леонид твердо решил только одно: завтра после защиты диплома он во что бы то ни стало заговорит с незнакомкой! Подойдет, представится: инженер Косарев. Самое вероятное, она не захочет уличного знакомства. Что ж, тем хуже для нее… В душе у него столько любви, столько нежности, что он сможет осчастливить самую требовательную женщину в мире!..

Дождь все лил. «Как глубокой осенью», — подумал Леонид.

…Назавтра защита прошла даже с блеском.

Домой Леонид шел пешком. В скверике у Большого театра сел на скамейку отдохнуть. Вечер был теплый. От легкого дуновения ветра шелестели листья над головой. Несмотря на поздний час, бегали и кричали дети, а самодовольные бабушки, чинно сидя на скамейках, не спускали с них глаз. Немало было на скамейках и молодых пар. Некоторые из них робко держали друг друга за руку. Другие оживленно беседовали. Были и такие, что, никого не стесняясь, сидели обнявшись.

Леонид не удержался, вздохнул. Ему страстно хотелось любить, быть любимым. Он, разумеется, не выставил бы напоказ любовь, как те, сидящие в обнимку…

Пора было ехать домой. Нехотя поднялся он со скамейки, направился в метро.

В кабинете директора комбината Власова собрались командиры производства. Десенатор, — так по старой привычке называют текстильщики фабричных художников, — Вера Сергеевна, изящная, несмотря на излишнюю полноту, женщина, с проседью в темно-каштановых, красиво причесанных волосах показывала присутствующим новые образцы тканей.

— Вот эту мы условно назвали «Весна», — говорила она певучим голосом, раскидывая на стенде материи разных расцветок и рисунков. — «Весна» выработана из отечественного лавсана и предназначена для легких летних костюмов, как мужских, так и женских. Хоть мы и не научились красить синтетические волокна, но наш чародей, мастер Степанов, помог нам создать семь расцветок этой ткани и четырнадцать рисунков. Разумеется, это далеко не предел. Если даже пустить «Весну» без просновки, гладко, и то из нее можно шить элегантные дамские пальто!

День был погожий, светлый, сквозь стекла больших окон на стенды падали солнечные лучи, усиливая яркость красок. Участники совещания подходили к стендам, щупали, мяли в руках ткани, снова садились на свои места.

— Скажите, Вера Сергеевна, — спросил Власов, — вы не прикидывали, какая должна быть примерно продажная цена за метр? Учитывая, конечно, разумный процент прибыли?

— На этот вопрос легче ответить товарищу Шустрицкому, но могу и я… Мы с ним подсчитывали, что метр ткани из чистой синтетики будет стоить не дороже семи рублей, с примесью тридцати процентов шерсти — рублей четырнадцать, а с пятьюдесятью процентами — рублей тридцать вместо сорока двух — сорока четырех рублей чистошерстяное «метро», «люкс» или «ударник».

— Если комбинат перейдет на производство новых тканей, то план по накоплениям мы перевыполним раза в два, а может быть, и в три, — сказал начальник планового отдела Шустрицкий, подчеркивая этим, что в названных ценах заложен большой резерв.

Наступило молчание. Все понимали, что выпуск трудоемких и дешевых тканей немыслим без корректировки плана, иначе полетят все показатели, даже зарплату рабочим не из чего будет платить. Банк выдает деньги на зарплату из расчета выполнения плана по валу. С другой стороны, никто в середине года не станет корректировать план, тем более — уменьшать его.

— Что же, друзья, — заговорил наконец Власов. — Мы как бы выдержали экзамен на аттестат зрелости — поднялись ступенькой выше. Однако практическая сторона дела значительно сложнее… Ткачиха за смену выработает не более десяти — двенадцати метров новых тканей вместо теперешних тридцати двух — тридцати шести. Да и продажная цена этих тканей, как вы слышали, составляет примерно треть цены товара, выпускаемого сейчас нашим комбинатом… На первый взгляд кажется, что нам не следует браться за выпуск новых, дешевых и очень красивых, элегантных тканей. А жизнь между тем подсказывает: надо, надо!.. Поймите, мы, текстильщики, стали самыми консервативными производителями. Я еще в текстильном институте учился, когда фабрики выпускали шерсть под названием «метро», «ударник», «люкс». С того времени прошло двадцать с лишком лет. А на фабрике купца Носова вырабатывали такие же драпы и сукно, какие мы выпускаем сейчас… Мы обязаны заглядывать в будущее, иначе — беда, мы просто затоваримся… Я предлагаю выделить двадцать станков для выработки новых тканей, хотя бы по два станка под каждый образец.

— Рискованно, — возразил Шустрицкий. — Эти двадцать станков испортят все наши показатели: семь тощих коров сожрут семь жирных… Кроме того, мы накопим на складе значительное количество нереализованного товара, за это, как вам известно, тоже по головке не погладят. Дай бог утвердить цены на новые ткани в течение трех-четырех месяцев. За это время на двадцати станках мы выработаем около пятнадцати — восемнадцати тысяч метров товара, — не шутка!.. Может быть, нам воздержаться? Хотя бы до утверждения цен?

— Воздерживаться — самое милое дело! — недовольно проговорил Власов. — Конечно, мы сознательно идем на определенный риск. А как иначе? Посоветуемся с секретарем райкома партии, с нашим текстильным начальством в совнархозе. Однако время терять нельзя, — начнем, а там видно будет!

Совещание закончилось, и Власов остался один в своем просторном кабинете. Задумавшись, он долго сидел за письменным столом. Много воды утекло с того дня, как он стал директором, а порядки в промышленности не меняются. Разговоры о правах директора — пустое. Пока все еще планируется каждая мелочь и на все давит вал… Прав был Шустрицкий, когда привел библейский пример: двадцать станков испортят все показатели. Полетит прогрессивка, люди лишатся дополнительного заработка. А жаль: материальная заинтересованность — могучий рычаг в работе, ее игнорировать, как это делают некоторые «высокоидейные» руководители, глупо. О переходящем знамени в будущем квартале и думать нечего. Кому какое дело, что вы создали десять новых и нужных образцов? Интересно, как посмотрит начальство на эту затею? Неужели опять конфликт? С легкой руки бывшего начальника Главшерсти Толстякова за ним, Власовым, так и закрепилась кличка неуживчивого человека. Опять пойдут разговоры, что он не извлек уроков из прошлого, ничему не научился и снова начал мутить воду. Реконструкцию комбината в основном закончили. Выпуск продукции увеличился. План систематически выполняют на сто три — сто пять процентов. Комбинат и его руководители на хорошем счету, — так ради чего лезет в петлю директор?..

«На самом деле, ради чего я затеваю все это? — Власов встал, прошелся по кабинету. — Однажды меня уже снимали с работы, — еще с каким треском! Почти три месяца ходил без дела… Если бы не настойчивые требования коллектива и не поддержка секретаря райкома Сизова, не восстановили бы… Разве мало этого урока? Положим, в месяцы вынужденного безделья я не сидел сложа руки — сконструировал бесчелночный бесшумный ткацкий станок. Правда, его еще никто не признает. Ученые мужи из текстильного института дают не то десятое, не то двенадцатое заключение, и все вокруг да около, отделываются на редкость обтекаемыми фразами — «с одной стороны… с другой стороны». Благо язык наш богат и могуч, словами можно орудовать как угодно. Конечно, некоторым мужам от науки, годами протирающим штаны на институтских стульях, обидно. Какой-то Власов, хозяйственник, даже не кандидат наук, осмелился сконструировать ткацкий станок, принципиально отличный от ныне существующих. Поддерживая его конструкцию, ты невольно распишешься под собственной бесплодностью. А ведь цыпленок тоже хочет жить…»

Телефонный звонок оборвал его невеселые мысли. Он поднял трубку.

— Лексей, ты опять забыл про обед? — сердито спросила мать.

— Сейчас, мама.

— Чтобы одна нога там, другая здесь. Я по десять раз обед разогревать не стану!..

Милая мама! Она и не подозревает, что имеет прямое отношение к вопросу, который обсуждался сегодня на только что закончившемся совещании.

С месяц тому назад, как-то вечером, Власов, всегда очень заботливо относившийся к матери, заметил, что Матрена Дементьевна чем-то расстроена. Обычно веселая, словоохотливая, она сидела за ужином нахмурив брови и молчала.

Власов несколько раз вопросительно поглядывал на нее, — ждал, что она заговорит. Но Матрена Дементьевна продолжала безмолвствовать. Тогда он не выдержал:

— Мать, а мать, отчего ты сегодня… такая?

— Какая?

— Вроде скучная или сердитая… Молчишь все. Случилось что?

— Самая что ни на есть обыкновенная, — ответила старуха, а потом вдруг сказала: — И верно, что сердитая… На вас, на больших руководителей, рассердилась! Любите шагать по проторенной дорожке. Оно, конечно, сподручнее, чем самому новую тропинку прокладывать, — без забот, без хлопот!..

Власов улыбнулся. Он хорошо знал крутой, непримиримый характер старой ткачихи. Предстоял, по-видимому, серьезный разговор. И хотя мать сердилась, Власов улыбался: не сдает старуха.

— Критиковать руководителей нынче модно! — сказал он. — Ты тоже решила не отставать? Чем они не угодили тебе? И что за проторенная дорожка, по которой они шагают?

— Рассказала бы, да вот сомневаюсь, поймешь ли?

— А ты попробуй.

— Разве что… Была я сегодня в магазине тканей на улице Горького, ситца себе на платье купила. Загляну, думаю, в шерстяной отдел, посмотрю, чем торгуют? Интересно ведь мне знать, сама шерстяница, всю жизнь проработала на суконных и камвольных фабриках…

— И что же ты увидела?

— Безобразие, вот что! Ткани-то со времен царя гороха сохранились. «Ударник», «метро», «бостон», «люкс». И ничего нового. О пальтовых товарах и говорить нечего. Такие сукна и драпы вырабатывали, когда я еще девчонкой на фабрике купца Носова работала. Я вон какая старая стала, и ты уже взрослый мужик, отец семейства, а зайдешь в магазин — жизнь вроде бы и не движется… Хоть бы отделывали товар как следует, так и этого нет. Ткани жесткие, плохо окрашенные, а уж дорогие! Не подступишься!.. Выпускал бы теперь хозяин такой товар, как дерюга, он бы живо в трубу вылетел!.. Между прочим, хозяин-то о собственной наживе пекся, а вы вроде для народа стараетесь…

— Ну, мама, ты, кажется, малость через край хватила! — Власов больше не улыбался. Последние слова матери всерьез задели его.

— Ничего, милый, не хватила! Чем день-деньской сидеть в кабинетах, вы бы прошлись по магазинам, поговорили бы с народом… В том магазине продавали какую-то ткань из искусственной шерсти, итальянскую, что ли… Легкую, красивую и дешевую. Народ хватал ее, а на наши никто и внимания не обращал. Это разве порядок?

Власов попытался было сказать, что придет, мол, время и наша промышленность начнет выпускать красивые и дешевые ткани. Но старуха еще больше рассердилась.

— Неужто не надоело вам повторять, как попугаи, одно и то же: «Придет время, придет время!..» Скоро пятьдесят лет советской власти, а такое время все почему-то не приходит! — Матрена Дементьевна в сердцах встала из-за стола, ушла к себе в комнату. Даже посуду не убрала, что с нею бывало редко.

— Зря ты так разговаривал с мамой, — сказала молчавшая до сих пор Анна Дмитриевна. — Мама абсолютно права. В нашей легкой промышленности заняты только тем, что гонят план. О качестве, об отделке не думают, — недосуг. Отвыкли думать…

— Вам легко рассуждать, — сердито ответил Власов. — Вы и понятия не имеете, что значит в наших условиях выпускать новый товар. Я уж не говорю об обновлении ассортимента, — все технико-экономические показатели полетят вверх тормашками, а люди сядут на голодный паек, без прогрессивки, премии!..

Власов встал и взволнованно зашагал по столовой. Какой-то дурацкий заколдованный круг! Разве ему нужно ходить в магазины, чтобы понять, что давно пора переходить на выпуск новой, современной продукции? Разве ему не ясно это давным-давно?

Вот так и случилось, что вскоре после этого разговора с матерью он вызвал к себе Веру Сергеевну и долго беседовал с нею.

— Я с большим удовольствием займусь разработкой новых образцов, — ответила Вера Сергеевна, выслушав директора, — но боюсь, что…

— Чего вы боитесь?

— Что новые образцы тоже будут лежать в товарном кабинете и дальше очередной выставки никуда не пойдут…

— Пока нужно одно — создать принципиально новые образцы, а там видно будет…

И вот, погруженный в свои мысли, сидел Власов за обеденным столом, даже не разбирая вкуса любимого борща.

— Стало быть, в молчанку будем играть с тобой, — сказала Матрена Дементьевна, бросив беглый взгляд на сына. — День-деньской сидишь дома, людей не видишь, а является сынок — он и за обедом директора из себя изображает, все о делах думает!..

— А что, по-твоему, я только на комбинате директор?

— Как хочешь, а я так не согласна! — продолжала мать свое. — Хотела перейти с ткацких станков на браковку суровья — не дали. Старая песня: сиди дома, нянькай внука. Уступила. Ладно, пусть будет по-вашему. А сами внука в детский сад определили. Как ни просила не делать этого, — не послушались. Хоть бы раз вы обо мне подумали — как я одна-одинешенька сижу в этих хоромах и не знаю, куда себя девать!..

Матрена Дементьевна, не дожидаясь ответа, собрала пустые тарелки, пошла на кухню за вторым. Казалось, Власов только этого и дожидался: подскочил к телефону, набрал номер секретаря райкома.

— Дмитрий Романович, говорит Власов. Очень нужно повидаться с вами… Нет, ничего не случилось, просто возникла необходимость поговорить, посоветоваться… Отлично, ровно в семь буду у вас!

Власов положил телефонную трубку на рычаг и, позабыв об обеде, зашагал по столовой. Итак, сегодня вечером будет сделан первый шаг. За себя он не беспокоился — ему и энергии и убежденности не занимать. Разделит ли его планы секретарь райкома? Как рассказать о своих планах, чтобы найти поддержку и понимание?

Вошла Матрена Дементьевна, неся в руках блюдо с горячими пельменями. Увидев сына, ходящего в задумчивости, она покачала головой и молча поставила блюдо на стол.

Лариса Михайловна, побывав возле дома, в котором теперь жили ее сын и дочь, возвращалась к себе растерянная, подавленная. В чем же смысл ее жизни, если она не осмеливается даже зайти в дом к родной дочери, поздравить сына с окончанием института, разделить с ними их радость, приласкать внуков? Она даже не знает, какие они, ее внуки…

На улицах весенней Москвы народу словно в дни демонстрации — идут и идут. Оживленные, улыбающиеся лица, громкий смех, а Лариса Михайловна шла пешком от Сокольников до Комсомольской площади, погруженная в мрачные мысли.

В пригородной билетной кассе она протянула деньги кассирше, но на вопрос, куда ей нужно, не смогла ответить. Молча зажала деньги в кулаке и вышла из очереди. Действительно, куда она собирается ехать? Ну да, до станции Софрино. На дачу, к мужу, Василию Петровичу Толстякову. Зачем? Разве ее там ждут? И вообще — ждут ли ее где-нибудь? И что ей делать на даче? Смотреть на разбитого параличом, всегда молчащего мужа, читать в его тяжелом взгляде укор или болтать о скучных пустяках с Дуняшей? Дуняша состарилась, совсем обнаглела — ворчит с утра до вечера. Выставить бы ее за дверь, а с кем останешься? Ни одной живой души вокруг…

У Октябрьского вокзала Лариса Михайловна села в такси и поехала на Софийскую набережную, на городскую квартиру. Когда-то эта трехкомнатная квартира, обставленная дорогой мебелью, наполняла ее сердце гордостью. Но сегодня все это: и тяжелая мебель, и картины в золотых рамах, и множество дорогих безделушек — показалось таким же бездушным, как в антикварном магазине. И такая мертвая тишина, — даже звуки собственных шагов исчезают в толстых пыльных коврах…

В коридоре взгляд Ларисы Михайловны упал на телефонный аппарат. Сколько в свое время было хлопот и волнений из-за телефона! Когда они въехали в этот дом, связисты заявили, что о телефоне думать рано, в доме нет кабеля. Лариса Михайловна была оскорблена в лучших своих чувствах. Она, жена члена коллегии министерства и начальника главка, должна пользоваться телефоном-автоматом, висящим у подъезда! И вообще, что подумают знакомые, узнав, что у них нет телефона?! Она мобилизовала всю свою энергию, пустила в ход все знакомства, дошла до заместителя министра связи и добилась того, что к ним за целый километр протянули воздушку и установили телефон.

Теперь черный аппарат стоял на полированном столике просто как одна из безделушек. Никто больше к ним не звонил. Все, весь мир забыл о существовании Василия Петровича Толстякова и его жены.

В столовой она повернула выключатель, и в ярком свете хрустальной люстры заблестели, словно ожили, ее любимые фарфоровые безделушки. Лариса Михайловна машинально взяла в руки пузатого безобразного Будду и долго рассматривала его. Что в нем особенного? Обыкновенный косоглазый урод с висячими усами, а сколько раз пришлось съездить в Столешников в антикварный магазин, чтобы купить настоящего японского Будду!

Лариса Михайловна тоскливым взглядом обвела своих прежних любимцев. Их было множество: собачки, кошки, лошади, слоны, олени датского фарфора, старинные тарелки, китайские чайные чашки, тонкие, как папиросная бумага. Горка, заполненная венецианским стеклом и баккара. Полжизни потрачено на приобретение всех этих вещей. Зачем?.. Она торопливо погасила свет.

Утром Лариса Михайловна поехала на дачу. Сидя в полупустом вагоне электрички, она упорно думала, стараясь понять: что случилось? Почему люди, даже близко знакомые, отстранились от нее? Почему вокруг такая пустота? Совсем недавно она встретила на улице свою сослуживицу, старшего бухгалтера комбината, с которой когда-то дружила. Лариса Михайловна окликнула ее и стала спрашивать о житье-бытье, хотела завязать разговор, но бывшая приятельница отвечала нехотя, односложно и, сославшись на занятость, поспешила уйти. Даже мужчины, которые прежде, зайдя в канцелярию комбината, непременно останавливались около ее стола, приносили ей маленькие подарки — цветы, безделушки, флакончики духов, — сейчас не замечали ее. Почему так, разве она совершила преступление — украла, убила кого?.. Муж ушел на фронт, она осталась одна с двумя детьми и все, что делала, делала ради детей. Почему же люди так беспощадно осуждают ее? Она вышла замуж за директора комбината, Василия Петровича Толстякова. Любая женщина в ее положении, с двумя детьми на руках, не задумываясь согласилась бы выйти за него. Согласиться-то легко, а вот суметь!.. Она сумела. И за это осуждать ее?! Что еще? Она была в связи с плохим, недостойным человеком, изменяла мужу. Но кто порою не ошибается? Пусть укажут ей хоть на одного безгрешного человека! И все-таки на душе было темно, пусто, тоскливо…

На даче всё как всегда. Василий Петрович, закутав ноги пледом, дремал в плетеном кресле под большой березой. Книга, которую он читал, выпала из рук, валялась на земле. Услышав скрип калитки, он открыл глаза, пристально посмотрел на жену.

Лариса Михайловна заставила себя пробормотать Доброе утро» и, не дожидаясь ответа, прошла в дом. Значит, опять ничего нового, все по-прежнему…

Иногда ей казалось, что случится чудо и жизнь ее изменится. Она как бы оживала на короткое время, чего-то ждала. Но никакого чуда не случалось, все повторялось с унылой неизменностью: мертвая тишина в доме, ни на минуту не покидающие ее невеселые мысли, отчаяние днем, бессонница ночью… И тогда ей хотелось умереть, умереть легкой смертью — заснуть и не проснуться. На ее похороны придут дети, Милочка и Леонид. Может быть, приведут и внучат. Милочка и Леонид будут плакать, горевать, что при жизни не оценили ее жертвы и за все отплатили черной неблагодарностью. Расчувствовавшись, она проливала горькие слезы…

Сидя у окна спальни на втором этаже, Лариса Михайловна смотрела в сад. За несколько дней все изменилось. Голая земля как бы посвежела, — зеленые островки травы говорили о пробуждении в ней жизни. На ветках еще совсем недавно голых деревьев лопались почки, показывались язычки крошечных листьев. Ожили скворечники, — по всему саду звучали птичьи голоса.

Скрип калитки вывел Ларису Михайловну из задумчивости. По дорожке, посыпанной красным песком, высоко подняв голову, оглядываясь по сторонам, медленно шел Леонид. Он прошел мимо своего отчима, молча поклонившись ему, и взбежал по ступенькам на террасу.

От неожиданности Лариса Михайловна вскрикнула. Она протянула руки и быстро спустилась вниз по лестнице. На террасе она обняла Леонида, долго целовала его, слезы лились по ее щекам.

Леонид стоял молча, смущенный, растерянный. Он не ожидал такого бурного проявления чувств и не знал, как себя вести.

— Я так рада, так рада, что ты приехал! — повторяла сквозь слезы Лариса Михайловна. — Наверно, ты голоден? Пойдем, я покормлю тебя! — Она взяла сына за руку, хотела вести в столовую.

— Нет, я совсем не хочу есть. Лучше пойдем в сад, — предложил Леонид.

Они сели за домом на скамейку около цветочной клумбы и некоторое время молчали, взволнованные встречей. Лариса Михайловна все еще держала Леонида за руку, словно боялась, что он уйдет.

— Цветы больше не сажаете? — спросил Леонид, глядя на заросшую сорняками клумбу.

— Некому, да и не для кого…

И опять наступило тягостное молчание. Выручила Дуняша. Еще издали увидев Леонида, она побежала к скамейке, на ходу вытирая мокрые руки фартуком.

— Батюшки, как он вырос! Леня, да ты совсем мужчиной стал. А какой красавец! Девушки небось табуном за тобой ходят!

Леонид встал, поздоровался с Дуняшей, спросил о здоровье. Он всегда пользовался ее особым покровительством и сам относился к ней с симпатией.

— Я-то, слава богу, ничего живу, — затараторила Дуняша. — А вот Василий Петрович совсем плохой стал. Левой рукой и левой ногой совсем не владеет. Видать, и голова тоже не в порядке. По целым дням молчит — все думает, думает. И о чем думает? Попросит книгу или газету, почитает минут пять, отложит в сторону и опять думает. Жалко его!..

Леонид промолчал.

— Ты-то как, учишься или уже окончил? Голова у тебя золотая, — знаю, далеко пойдешь!..

— Недавно окончил институт. — Леониду было не по себе: жаль не только мать, но и Дуняшу, тоже, видно, истосковавшуюся по живому человеку.

— Насовсем к нам или как? — не отставала Дуняша. — Комната твоя пустует. Пожил бы с нами, а то мы тут все с ума сойдем!

— Спасибо, Евдокия Филипповна, не могу. Я работаю на фабрике, и по утрам приходится очень рано вставать…

Дуняша помолчала, внимательно разглядывая Леонида.

— Ну что ж, ничего не поделаешь… Как говорится, насильно мил не будешь. Бывай здоров, передай мой привет Милочке! — повернулась и ушла. На пороге дачи остановилась и громко сказала: — Женишься — возьми меня к себе детишек нянчить!

Все это время Лариса Михайловна досадливо морщилась, хмурилась, явно делала над собой усилие, чтобы не наговорить Дуняше грубостей.

— Болтливой стала, распустилась, места своего не знает! — с досадой сказала Лариса Михайловна, провожая взглядом Дуняшу.

— Ей же скучно! — Леониду хотелось сказать, что в такой обстановке волком с тоски завоешь, но он вовремя остановился.

— Ты, Ленечка, лучше о себе расскажи: как живешь, как Милочка. Я ведь ничего не знаю о вас, совсем-совсем ничего. — Лариса Михайловна жадно вглядывалась в сына, и жалкая улыбка не сходила с ее лица.

— Рассказывать-то особенно нечего, все идет своим порядком! — Леонид старался говорить бодро, весело, но ему было больно видеть жалкую улыбку матери, и бодрый тон не получился. — Что же тебе сказать? Продолжаю работать на комбинате. Зовут в теплотехнический институт на научную работу, но, кажется, не пойду, — какой из меня ученый? Милочка молодчина, добрый человек и хорошая жена. У них с Сергеем крепкая семья. Ты зря невзлюбила Сергея, — он стоящий парень. Если хочешь знать, он лучше нас… Отец тоже прекрасно относится к нему, как к сыну, — тихо добавил он.

— Дай бог им счастья! — Лариса Михайловна вздохнула. — А ты напрасно не хочешь идти в институт. Не будешь же всю жизнь работать рядовым инженером? Ты ведь талантливый…

— Лучше быть хорошим инженером, чем плохим ученым. Впрочем, оставим это… А как ты живешь… мама?

— Никак не живу… Есть такое слово — прозябание. Вот и я не живу, а прозябаю. Все покинули нас — и друзья, и знакомые. Кому мы сейчас нужны — без власти, без положения?.. Поверишь, по целым дням человеческого голоса не слышишь. С ума можно сойти!.. Леня, ты добрый, мягкий мальчик… Перешел бы ты жить к нам, а? Подумай, как было бы хорошо…

— Нет, мама, этого не может быть, — мягко, но решительно перебил ее Леонид. — Я всегда буду помогать тебе всем, чем только смогу, но жить у вас не соглашусь. — Леонид достал из кармана пиджака три десятирублевые бумажки и, покраснев, протянул матери. — Принес тебе немного денег, возьми… Скоро начну больше зарабатывать, принесу больше. — Он старался не смотреть на трясущиеся губы матери, на ее руки, нервно теребящие ворот платья.

Лариса Михайловна отвела руку сына.

— Спасибо, дорогой, деньги мне не нужны…

— Ну, я пошел! — Леонид торопливо поднялся, не глядя на Ларису Михайловну. Жалость и долг привели его сюда, но для сердечного сближения с матерью этого, как он только что понял, было, конечно, мало…

— Так скоро?! Посидел бы, Мы так давно не виделись!

— Не могу… Завтра на работу, а в городе у меня еще дела.

Лариса Михайловна молча проводила сына до калитки и только в последнюю минуту не выдержала — обняла Леонида, робко поцеловала.

— Леня, Ленечка, сыночек ты мой дорогой, приезжай ко мне почаще…

Шагая к железнодорожной платформе, Леонид думал о том, что вряд ли можно придумать более тяжкое наказание, чем казнь, совершаемая человеком над самим собой.

«Нельзя, нельзя оставлять ее одну, — это жестоко, бесчеловечно. Не чужая она мне — родная мать! Но как, как помочь ей? Нужно хотя бы чаще бывать у нее. И Милочке скажу!..»

У нас партийная работа многогранная, интересная и плодотворная, если ею занимаются люди подготовленные, отзывчивые, широкие. Человек идет в партийную организацию завода, фабрики, в райком, горком не персонально к Ивану Ивановичу или Ивану Сидоровичу, а к партии, и зная и веря, что там найдет правду и справедливость. Беда тому, кто обманет эту веру.

Дмитрий Романович Сизов родился и вырос в семье замоскворецкого рабочего-металлиста, и биография его мало чем отличается от биографий тысячи юношей и девушек его возраста: школа, пионерский отряд, комсомол. С седьмого класса мечтал о профессии инженера-станкостроителя. Окончив школу, подал заявление в машиностроительный институт, но провалился на экзаменах. Пришлось пойти на завод к отцу, встать у станка. Через девять месяцев он уже работал токарем четвертого разряда. Вскоре его избрали секретарем комитета комсомола. И здесь же, на заводе, приняли в партию.

В тот день, когда коммунисты единодушно проголосовали за принятие в партию Дмитрия Сизова, его отец, Роман Митрофанович, вернулся домой в приподнятом настроении и сказал жене:

— Ну, мать, в первую очередь поздравляй Митю, но и меня не забудь поздравить: в надежные руки передаю дело, которому служил всю свою жизнь! Хорошего сына вырастили мы с тобой, ничего не скажешь!

Уже квалифицированный токарь, Дмитрий Романович Сизов вторично подал заявление в машиностроительный институт. На этот раз он стал студентом. На третьем курсе коммунисты института избрали его секретарем партийного комитета. На родной завод Дмитрий вернулся инженером. По мере того, как он приобретал производственный опыт и инженерные знания, его выдвигали на более ответственные участки — начальником механосборочного цеха, диспетчером завода и, наконец, начальником производства.

Сизов любил технику и был доволен своей судьбой. Он работал с увлечением и меньше всего думал стать руководящим партийным работником. Однако другие думали иначе.

В те годы выдвижение на руководящие посты работников без всякой предварительной подготовки было обычным явлением. Люди, не имеющие за душой ни знаний, ни опыта, ничего, кроме гладкой биографии, порою просто малограмотные, становились во главе больших учреждений и вершили судьбы миллионов. В больших, роскошно обставленных кабинетах они беспомощно суетились, собирали бесконечные заседания. От такого неожиданного взлета у многих кружилась голова, самомнение становилось ведущей чертой характера, и многие превращались в закоренелых бюрократов. Лишенные способности самостоятельно мыслить и боясь потерять тепленькое местечко, они поддакивали вышестоящему начальству и пресмыкались перед ним. А с подчиненными вели себя чванно и грубо, полагая, что только таким путем могут внушить к себе уважение. Им очень импонировал ловко пущенный в обиход и получивший широкое распространение лозунг: не надо мудрить, ибо за нас думает Он. Этот лозунг помогал скрывать свое невежество и слепо выполнять любое распоряжение, идущее сверху.

Бывало, конечно, что на руководящую партийную или хозяйственную работу выдвигали толковых, подготовленных, талантливых людей. Такие быстро осваивались в новом деле и работали с большой пользой.

Так случилось и с Сизовым. Его выбрали первым секретарем райкома партии большого промышленного района столицы так неожиданно для него самого, что он и опомниться не успел.

Накануне районной партийной конференции его вызвал к себе секретарь городского комитета партии, долго тряс руку, усадил в кожаное кресло перед столом. Устроившись напротив, секретарь первым делом осведомился о его здоровье, потом спросил, что нового на заводе. Сизов заметил, что на письменном столе лежит папка с надписью: «Дело инженера Сизова Д. Р.».

— Спасибо, на здоровье не жалуюсь… На заводе все нормально, план выполняем… Осваиваем новые, более производительные станки, активно боремся со штурмовщиной, — бормотал Сизов, стараясь понять, к чему весь этот разговор.

— Да, нам известно, что завод ваш работает хорошо, — сказал секретарь горкома и задумался. — Дмитрий Романович, если я не ошибаюсь, вы уже были на партийной работе, не так ли? — спросил он, внимательно посмотрев на смущенного Сизова.

— Нет, не был, — твердо ответил тот, но потом, поразмыслив, добавил: — Хотя… в институте меня дважды выбирали секретарем парткома…

Секретарь взял со стола личное дело, стал перелистывать его.

— А почему молчите о том, что дважды избирались членом партийного комитета завода? По-вашему, это не партийная работа?

— Я имел в виду руководящую работу…

— Что ж, Дмитрий Романович, полагаю, пора перейти к делу. Я вызвал вас для того, чтобы предложить большую, ответственную и очень интересную работу. Городской комитет хочет рекомендовать вас районной конференции. Не третьим, не вторым, а первым секретарем райкома партии.

— Что вы! — Сизов искренне удивился. — Какой из меня секретарь райкома? Для этого у меня нет никаких данных. И района нашего не знаю. И работу свою люблю… Да я и не делегат конференции!

— Это неважно. Данных у вас вполне достаточно. Опыт — дело наживное. Не зря говорится: не боги горшки обжигают!.. Научитесь. Партия систематически выдвигает кадры с низов и постепенно воспитывает их. Вы молодой, способный инженер, сын рабочего, в прошлом сам тоже рабочий. Кого же выдвигать в руководители, если не таких, как вы? Уверен, что справитесь, да и мы поможем. — Секретарь откинулся на спинку кресла. У него был довольный вид человека, завершившего нелегкое, но нужное дело.

— Нет, не могу! Поймите, не по плечу мне это. Лучше оставьте на заводе. Я постараюсь работать еще лучше…

Секретарь нахмурился, взгляд его стал колючим.

— А я — то думал, ты дисциплинированный член партии!.. Не забывай, что мы с тобой солдаты партии, — куда нас пошлют, там и будем работать. Ясно?

Сизов вернулся на завод растерянный. Не верилось, что все это серьезно. На вопрос товарищей, зачем его вызывали в горком партии, отвечал уклончиво, — надеялся, что в горкоме еще передумают…

Вечером, дома, он со всеми подробностями рассказал отцу о разговоре с секретарем горкома. У старого рабочего загорелись глаза.

— Слышишь, мать, — крикнул он жене, — наш Митя в гору пошел. Знай наших!

— Да ты что, отец, чему радуешься? Провалюсь я там с треском. Выгонят — позора не оберешься!..

— Ничего, сынок, поднатужишься малость, и дело пойдет. В двадцать четвертом году, когда умер Ильич, я первым пошел в ячейку и записался в партию. А сегодня сын мой, Дмитрий Сизов, будет главой целого района. Все законно! Главное — не робей. И от заводского коллектива не отрывайся, — в случае каких трудностей заводские всегда подскажут как надо.

— Странный ты человек, Роман, — рассердилась мать Дмитрия, — на плечи парню вон какую тяжесть кладут, а ты вроде гордишься этим да еще советы даешь. Лучше бы помог ему избавиться от такой работы. Сам знаешь — свысока летишь, больно ушибешься.

— Не тревожься, мать, все будет в порядке. Нам, Сизовым, любая тяжесть по плечу, — самодовольно ответил Роман Митрофанович.

Все произошло, как предсказывал секретарь горкома.

На районной конференции Сизова избрали в президиум. Во время перерывов между заседаниями к нему уже подходили совершенно незнакомые, но весьма догадливые люди с острым нюхом и всячески высказывали свое расположение будущему секретарю райкома.

По рекомендации городского комитета пленум единогласно избрал Сизова Дмитрия Романовича, члена КПСС с 1942 года, инженера, первым секретарем и членом бюро райкома.

Избрать-то избрали, но не все члены пленума остались этим довольны. Председатель райисполкома Сурин давно вынашивал мечту стать первым секретарем райкома. В горкоме его, казалось бы, поддерживали. Такой вариант устраивал и третьего секретаря Астафьева, надеявшегося занять место Сурина в райисполкоме. И вдруг появился какой-то Сизов!.. Внешне оба они вели себя по отношению к нему безупречно, а исподтишка делали все, чтобы подорвать авторитет нового человека, восстановить против него работников аппарата и актив. Если они возражали против тех или иных предложений нового первого секретаря на заседаниях бюро, то делали это деликатно, с улыбочкой, всячески подчеркивая, что преследуют единственную цель — предостеречь неопытного человека от возможных ошибок — и, разумеется, желают ему только добра.

Сизов при всей своей прямолинейности никак не отвечал на эти выпады. И у окружающих нередко создавалось впечатление, что он человек бесхарактерный. До Сизова в райкоме привыкли, что первый секретарь проводит большую часть времени у себя в кабинете, опирается только на аппарат, созывает бесконечные совещания, что он недоступен для рядовых членов партии, не говоря уже о простых гражданах. Такой стиль в работе считался нормальным, никто против него не возражал, — наоборот, все старались подражать первому секретарю.

И вот, с избранием «бесхарактерного» Сизова, все начало постепенно меняться. Аппарату райкома с каждым днем становилось труднее и сложнее работать. Секретарь сам вникал в жизнь района и требовал того же от других. Он возвращал написанные наспех докладные записки, необоснованные проекты решений бюро. Все это не могло не раздражать работников аппарата. Да еще Астафьев, третий секретарь, не упускал случая подлить масла в огонь, беседуя один на один то с заведующими отделами, то с инструкторами райкома…

Как правило, Сизов проводил первую половину дня на предприятиях района. Не заходя в райком, он прямо из дома ехал на заводы, фабрики, ходил по цехам, изучал производство, подолгу разговаривал с коммунистами, рабочими. Возвращался к себе в райком с обстоятельными записями в блокноте. Вопросы решал оперативно, со знанием предмета, — ведь сам он был опытным инженером. Установил твердые дни и часы для приема посетителей по личным вопросам и строго соблюдал их. Обязал сделать то же самое и других секретарей райкома, председателя райисполкома, его заместителей.

И постепенно мнение о Сизове как о справедливом, доброжелательном и знающем партийном руководителе распространилось по району. Люди шли к нему за советом и помощью.

Странное дело, по мере укрепления авторитета Сизова в районе к нему все сдержаннее относились в верхах. Некоторые считали его выскочкой, другие — мягкотелым интеллигентом, хотя и те и другие не могли отрицать, что Сизов деловой человек и хороший организатор. Промышленность района работала успешно, производственные планы выполнялись, никаких чрезвычайных происшествий не было, поэтому Сизова до поры до времени терпели.

После Отечественной войны с новой силой начались репрессии. Сизов был мыслящим, наблюдательным человеком. Он тяжело переживал свое бессилие, нередко проводил бессонные ночи. А тут еще отец беспрестанно укорял его:

— Тоже мне, секретарь райкома называется!.. На глазах у него черт те что творится, а он хоть бы что! Постыдились бы, — народ кровью обливался, грудью отстоял землю свою, революцию, а теперь делают вид, что народа вроде бы вовсе и не было…

— Я-то здесь при чем? — пробовал урезонить старика сын.

— Ты — представитель партии, стало быть, отвечаешь за все…

— Знаешь не хуже меня, что я, как и ты, как и многие, ничего сделать не могу…

— Тогда уходи, — освободи место тому, кто может!.. Гордился я тобой. А теперь стыдно за тебя и вообще за вас, теперешних руководителей. Уходи, подай в отставку, вернись на завод. По крайней мере совесть будет чистой…

— У нас не принято в отставку подавать, а то бы долго не раздумывал, — с досадой отвечал сын.

— А страх на людей принято нагонять? Забывать о Ленине, Владимире Ильиче, о его заветах принято? — При каждом вопросе Роман Митрофанович с силой стучал по столу.

— Роман, ей-богу, ты рехнулся. Скажи на милость, чего ты напустился на Дмитрия, он больше твоего переживает, а ты душу ему травишь, — вмешивалась мать.

— Ты погоди, мать, ведь придет время — и за все спросится с нас, коммунистов. Я не хочу, чтобы мой сын краснел тогда, я хочу, чтобы он мог смело людям в глаза глядеть. Поняла? Нам, рабочим людям, свою честь надобно блюсти. — И Роман Митрофанович, хлопнув дверью, уходил из комнаты.

Нерешительность Сизова на бюро райкома при разборе персональных дел «за потерю бдительности», его мягкое отношение к людям, несправедливо обвиняемым, не могли ускользнуть от внимательного и пристрастного взгляда. У искушенных в аппаратных делах работников райкома не оставалось сомнения, что такое поведение ему не простят, что дни первого секретаря сочтены, — все дело в подходящем случае. И такой случай не заставил себя долго ждать.

Ночью, накануне праздника Октябрьской революции, кто-то проник в клуб радиозавода и испортил портрет Сталина.

Первым обнаружил это рано утром седьмого ноября секретарь парткома завода. Он немедленно сообщил о случившемся во все инстанции. И началось…

Астафьев, узнав о происшествии, сразу сообразил, что это именно тот случай, когда можно проявить свою неугасимую бдительность и нажить политический капитал. Он потребовал срочного созыва заседания бюро райкома для обсуждения чрезвычайного события, случившегося в районе.

— Не лучше ли найти другой портрет товарища Сталина и дать возможность рабочим радиозавода участвовать в демонстрации? А обсуждение проведем после праздников, — возразил Сизов.

Астафьев занял позицию человека, оскорбленного в своих лучших чувствах.

— Пользуясь ротозейством некоторых наших работников, а может быть, и при их содействии, враги поднимают свои грязные руки на самое дорогое, что есть для нас на земле! А мы будем хладнокровно проходить мимо? Какой может быть для нас праздник, если враги не понесут заслуженного наказания?

— Но ведь виновник не обнаружен, кого же вы собираетесь наказывать сегодня? — спросил Сизов.

— Не виновник, а виновники! — с расстановкой процедил Астафьев. Он сегодня чувствовал себя на коне и не стеснялся в выборе выражений. — Нужно потерять всякую бдительность, чтобы не понимать простых вещей. Ясно, что орудовала целая шайка врагов. Их целью было омрачить народу его светлый праздник. Как хотите, товарищ Сизов, но я настаиваю на созыве бюро сейчас же после демонстрации!..

Сизов вынужден был согласиться.

Членов бюро и заведующих отделами райкома вызвали на внеочередное заседание в пять часов вечера, полагая, что демонстрация на Красной площади к этому времени кончится. Обязали явиться в райком также руководителей радиозавода и заведующего клубом.

Заседание бюро началось с опозданием на два часа. У Исторического музея образовалась пробка, и демонстрация задержалась. Члены бюро устали на демонстрации, а тут еще это внеочередное заседание именно сегодня, в праздник, когда дома накрыт стол и все ждут твоего прихода.

Открывая заседание, Сизов попросил говорить коротко и первому предоставил слово секретарю парткома радиозавода Андрееву. Тот, не скрывая ничего, рассказал о случившемся:

— Утром в шесть часов я уже был на заводе, проинструктировал правофланговых и пошел в клуб посмотреть, как распределяют оформление по колонне, и тут заметил, что портрет товарища Сталина лежит на полу… Я поднял портрет и тогда только заметил, что портрет испорчен…

— А нельзя ли точнее? — спросил Астафьев.

— Лицо было залито краской, — тихо проговорил Андреев. — Охрана завода сообщила, что до нашего прихода никто ключей от клуба не брал, а заведующий клубом Назаров утверждает, что, придя на завод, он нашел двери клуба закрытыми. Как злоумышленник проник в клуб, остается загадкой.

— Подумаешь, загадка! Враги действовали по заранее намеченному плану и, конечно, подобрали ключи, — сказал Сурин.

— Возможно, что и так, — согласился Андреев.

— Не возможно, а точно так! — крикнул Астафьев. — У вас на заводе орудует целая группа врагов, а вы только хлопаете ушами!

Сизов постучал карандашом по столу, призывая Астафьева к порядку.

Выступившие затем директор завода, председатель завкома и заведующий клубом ничего не могли добавить к сообщению секретаря парткома. Только расстроенный директор выразил сомнение, что на заводе орудует группа врагов. «Этого никак не может быть», — добавил он.

Перешли к обсуждению. Члены бюро, понимая, что руководители завода не виноваты в случившемся и что такое несчастье могло произойти с каждым, молчали. Молчали и Астафьев с Суриным…

Сизов обвел глазами сидящих за длинным столом.

— В таком случае начнем с товарища Астафьева… Ваше слово, Александр Петрович!

— Почему именно с меня? — Астафьев пожал плечами.

— По той простой причине, что сегодняшнее внеочередное заседание бюро созвано по вашему настоятельному требованию, хотя в этом особой необходимости не было, — сердито ответил Сизов. Он хотел, чтобы члены бюро знали причину созыва бюро.

— Ошибаетесь, товарищ Сизов, — крикнул Сурин, — причем ошибаетесь глубоко. Не знаю, как вы лично, но члены бюро райкома, я в этом уверен, не могут пройти мимо такого безобразного факта, как то, что случилось на радиозаводе.

Это было похоже уже на открытый вызов.

— Обо всем этом мы поговорим на закрытом заседании бюро, — спокойно, без гнева и возмущения сказал Сизов. — Сейчас же попрошу высказываться по существу обсуждаемого вопроса.

— Можно и по существу, — не попросив слова, начал Астафьев. — Некоторые товарищи могут сказать нам, что раз конкретные виновники этого вопиющего факта не обнаружены, так чего же огород городить? Подождем, обнаружим виновников и тогда вернемся к обсуждению вопроса. Правильны ли такие рассуждения? Отвечаю решительно: нет! Разве не ясно всем, что дело не только в конкретных виновниках, а в той обстановке благодушия и политической беспечности, которая царит на заводе? Да, да, товарищ Андреев, не качайте головой! То, что случилось у вас, — это результат лично вашей политической слепоты и бездеятельности…

— Я решительно протестую против таких формулировок! — возмутился Андреев. — У товарища Астафьева нет никаких оснований для подобных утверждений…

— Интересно, — протянул Астафьев, — на заводе, где политическим руководителем является Андреев, орудуют враги, они дерзко, открыто совершают диверсию, а Андрееву нужны еще другие основания!

— С врагами я обязан бороться, но отвечать за их действия не могу! — ответил тот.

— Прошу не переговариваться, — вмешался Сизов. — У вас есть конкретное предложение, Александр Петрович?

— Да, есть! Я предлагаю снять Андреева с работы секретаря парткома завода и исключить его из партии за притупление политической бдительности. Исключить из рядов партии также заведующего клубом Назарова и дело его направить следственным органам для привлечения к строжайшей ответственности за то, что он халатно отнесся к своим служебным обязанностям и дал возможность врагам орудовать у него под носом!.. За ослабление политико-воспитательной работы среди коллектива завода объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку председателю завкома. Директору завода объявить выговор и предупредить его, что он несет персональную ответственность перед партией за политические настроения коллектива на вверенном ему заводе!

Астафьев замолчал. Молчали и члены бюро. Никто не ожидал таких предложений, хотя все знали, что третий секретарь жесткий человек.

— Какие еще есть предложения у членов бюро? — спросил Сизов. Он был очень бледен, говорил с трудом.

— Я присоединяюсь к предложениям Александра Петровича, — после небольшой паузы сказал Сурин и, чтобы подбодрить самого себя, добавил: — Мы ведь не можем пройти мимо таких фактов, — нам этого не простят!..

— За что вы собираетесь исключать меня из партии? — Андреев поднялся с места. — Разве вы не знаете меня или видите в первый раз? Я всю жизнь честно работал. Воевал, награжден пятью боевыми орденами и медалями. До сих пор никаких замечаний не имел. Сам же Астафьев хвалил меня на последнем партактиве района, в пример ставил за хорошую постановку агитационно-массовой работы. Так за что же вы собираетесь исключить меня из партии? Враги совершают преступление, а мы бьем своих! Им на радость, что ли? — горько закончил он.

Члены бюро по-прежнему молчали.

— Есть одно предложение — товарища Астафьева. Я его повторять не буду, но хочу спросить: никто не возражает против него? — спросил Сизов.

Ответа не последовало.

— В таком случае разрешите мне. Как вы могли убедиться, обстоятельства дела не расследованы до конца и конкретный виновник или виновники не обнаружены. Следовательно, делать окончательные выводы рано. Если возникнет необходимость, то мы успеем и из партии исключить и выговоры объявить. Это от нас не уйдет. В одном я глубоко убежден: если мы без веских на то оснований станем наказывать своих людей, то совершим непоправимую ошибку и нанесем большой ущерб партии и стране. Врагам это будет только на руку. Мои предложения сводятся к следующему. Первое. До окончательного расследования обстоятельств этого дела Андреева отстранить от работы секретаря парткома. Попросим товарища директора подыскать ему работу на заводе. Это легко сделать, — Андреев высококвалифицированный инженер-радист. Второе. Поручить орготделу райкома провести тщательное расследование всех обстоятельств случившегося и доложить бюро. Тогда и решим, как быть и кого наказывать. Какие еще будут предложения?

— Я присоединяюсь к вашим предложениям! — сказал член бюро райкома, уполномоченный райотдела МГБ. Это было для всех большой неожиданностью, и многие члены бюро облегченно вздохнули.

— Итак, других предложений нет? В таком случае ставлю на голосование два предложения в порядке их поступления…

— Мне кажется, что данный вопрос, ввиду его чрезвычайной важности, нельзя решать простым голосованием, — перебил Сизова Астафьев.

— А как? Я других способов не знаю, — сказал Сизов.

— Прежде чем голосовать, пусть каждый член бюро выскажется.

Это было уже слишком. Провокационный характер предложения Астафьева поняли все.

— Думаю, что в этом нет никакой надобности, тем более что в нашей партийной практике это не принято. Не парламент у нас здесь, не ООН, чтобы говорить по мотивам голосования. — Сизов решительно отвел предложение Астафьева.

— Голосовать, голосовать, — раздались голоса.

Все члены бюро, за исключением Сурина и Астафьева, подняли руки за предложение Сизова. Он собрался было закрыть заседание, но Астафьев потребовал немедленно провести закрытое заседание бюро. Когда представители завода и работники аппарата райкома вышли из кабинета, Астафьев поднялся со своего места и объявил:

— Я требую записать в протоколе мое особое мнение…

— Меня удивляет ваше поведение, товарищ Астафьев! — Терпение Сизова лопнуло. — Решение принято абсолютным большинством голосов…

— Это его право! — вмешался Сурин. — Любой член бюро может записать свое особое мнение, если он не согласен с тем, как решается вопрос. Мне тоже хотелось бы записать в протокол, что члены бюро, может быть под давлением первого секретаря или по каким-либо другим причинам, подошли к решению столь важного политического вопроса непринципиально, допустили либерализм!.. Поэтому я оставляю за собой право обратиться в вышестоящие партийные органы.

Это уже была неприкрытая угроза.

— Что же, — стараясь сохранить спокойствие, сказал Сизов, — если Астафьев и Сурин настаивают на своем, занесем их мнение в протокол, пожалуйста!.. Однако зачем же бросать тень на членов бюро? Впрочем, хватит об этом! Заседание бюро объявляю закрытым. Желаю всем хорошо провести праздник!..

Как и следовало ожидать, после праздников в районе начала работать комиссия городского комитета партии, проверявшая не только происшествие на радиозаводе, но всю работу райкома и, разумеется, деятельность первого секретаря в первую очередь. К счастью, в комиссию попали честные, опытные люди. Им нетрудно было установить, что руководители завода не имеют никакого отношения к случившемуся, тем более что вскоре был обнаружен непосредственный виновник — хулиган и пьяница маляр, испортивший портрет из простого озорства. Но члены комиссии понимали также, что дальнейшая совместная работа Сизова, Астафьева и Сурина невозможна. Председатель комиссии поставил этот вопрос перед секретарем горкома, ведающим кадрами. Тот, не раздумывая долго, ответил, что Сизова придется освободить…

Это было в январе, а в феврале секретарь горкома вызвал Сизова к себе и, после обычных расспросов о здоровье, о делах в районе, нашел, что вид у Сизова утомленный, и предложил ему взять путевку в звенигородский санаторий на два месяца — подлечиться, хорошенько отдохнуть.

— Вернетесь — тогда и поговорим о вашей новой работе, — заключил он.

Это была вежливая форма снятия с работы. Сизов давно ждал этого. В первую минуту он хотел было выложить секретарю горкома все, что накопилось на душе, но передумал. К чему?.. Он поблагодарил горком за проявленную заботу и пошел в лечебную часть оформлять путевку.

В конце месяца при подсчете оказалось, что план еле-еле вытянули на сто и семь десятых процента. Производительность труда и оборудования тоже упала. Не то что о переходящем знамени — даже о каком-либо месте в соцсоревновании нечего было и думать. Никто ведь не примет во внимание, что люди на комбинате старались изо всех сил и выработали новые, дешевые ткани, — комиссии по подведению итогов социалистического соревнования подавай цифры. Оказывается, формализм может проявиться даже в таком благородном деле, как соцсоревнование!..

Склад готового товара был забит рулонами новых тканей. Их накопилось уже около двенадцати тысяч метров, а цену до сих пор не определили. Продавать товар было нельзя, хотя торгующие организации готовы были взять любое количество. Главный бухгалтер комбината Варочка, на что выдержанный человек, и тот начал бить тревогу. Он предупредил Власова, что комбинат не может выдержать такого финансового напряжения и, если дела не поправятся, скоро нечем будет платить зарплату рабочим. Районное отделение Госбанка прислало извещение, что текущий счет комбината закрыт. Как только об этом узнают предприятия-поставщики, комбинат останется без сырья.

Переговоры Власова с директором отделения Госбанка, человеком умным и всегда отзывчивым, на этот раз ни к чему не привели. В самом деле, кто же решится открыть кредит? Ведь на новый товар нет утвержденной цены и когда ее утвердят, неизвестно.

Прогрессивки тоже не будет, — мастера и все инженерно-технические работники потеряют по вине своего беспокойного директора процентов тридцать — сорок заработка. Люди пока молчат, но Власов знает: не думать об этом они не могут.

На днях, проходя мимо курилки, он услышал разговор двух мастеров ткацкой фабрики. Один из них говорил другому: «Значит, зубы на полку, — ни прогрессивки, ни премии». Другой ответил: «Удивительное дело, — на всех фабриках люди работают спокойно, вперед не лезут, а нашему директору все не так, вечно что-то придумывает». — «А ему что! — сказал первый. — Жена наукой занимается, — думаю, тысячи три загребает, мать пенсию получает. Сам он непьющий, — и без зарплаты проживет». — «Ну, это ты загнул, — не согласился второй, — Власов не о себе печется, не такой он человек!..» Продолжения разговора Власов слушать не стал.

Скрепя сердце он пошел к Бокову, недавно назначенному начальнику текстильного управления Горсовнархоза. С Боковым он был знаком еще с тех времен, когда работал на комбинате главным инженером.

Выслушав горячий и сбивчивый рассказ директора, Боков покачал головой.

— Да… Положение у вас действительно аховое, что и говорить!.. Постараемся, конечно, помочь, чем сможем. Нельзя же, в самом деле, оставлять ближнего в беде… Только честно предупреждаю: многого не ждите. — И Боков пригласил в кабинет начальника финансового отдела.

Вошел долговязый худой человек, настолько худой, что дорогой костюм висел на нем, как на вешалке.

— Вот какая у меня просьба, уважаемый король финансов, — обратился к нему Боков, — переведите, пожалуйста, на текущий счет Московского камвольного комбината пятьдесят тысяч рублей из нашего резерва на пополнение оборотных средств.

Тот недоуменно пожал плечами.

— У комбината и так излишек оборотных средств в полмиллиона. Вместо того чтобы изъять, вы еще пятьдесят тысяч даете…

— Бывают обстоятельства, когда нужно помочь, зная заранее, что это не совсем по инструкции, — мягко сказал Боков.

«Король финансов» не уходил.

— У вас есть еще вопросы? — спросил Боков.

— Вопросов, пожалуй, нет, но замечание есть. — Финансист сделал паузу, проглотил слюну. — Нехорошо, очень даже нехорошо, скажу вам, когда фабрики самовольно вырабатывают товар по неутвержденным образцам. Они забывают, что у нас плановое хозяйство и партизанить нельзя. Если так будет продолжаться и дальше, то никаких оборотных средств нам не хватит, даже если Госбанк откроет перед нами свои сейфы. — Он достал из внутреннего кармана пиджака платок, вытер лоб и облегченно вздохнул, как человек, исполнивший свой долг.

— На эту весьма занимательную тему мы поговорим с вами в другой раз, — сдерживаясь, ответил Боков и отпустил начальника финансового отдела.

— Николай Иванович, для нас это не выход из положения, — начал было Власов, но Боков перебил его:

— Не взыщите, больше не могу!.. Оставаться совсем без резерва нельзя, — мало ли что может случиться…

— Разумеется, и за это спасибо! Но, пожалуйста, поймите меня правильно. Так ведь работать невозможно. Народ не хочет покупать нашу устаревшую, немодную и очень дорогую продукцию, а на пути к новому, словно нарочно, поставлены десятки преград… — Власов не без труда заставлял себя говорить спокойно, не горячась.

— Возможно, кое в чем вы и правы, — ответил начальник управления. — Однако забегание вперед трудно считать особой доблестью. Наверху тоже сидят умные головы и думают обо всем. Недаром говорится, что с горы виднее. Вы забыли об этой поговорке, забежали вперед и создали себе массу трудностей.

— Ну, знаете, лозунг «За нас думают» пора сдать в архив! Я с ним не был согласен раньше, тем более не могу согласиться теперь…

— Алексей Федорович, я вас уважаю за ваши большие инженерные знания, за огромный опыт, выдающиеся организаторские способности…

— Мне не комплименты нужны, — перебил Власов.

— Это и не комплименты. Уважал бы и за новаторство, если бы вы проявляли его в меру. К сожалению, мы иногда теряете чувство реальности и хотите опередить и время и всех других. Так нельзя!

— Почему нельзя? Можно и нужно. В общественном деле обязательно нужно стремиться опередить соседа, — о времени и говорить нечего. Ведь из-за этого заезженного «За нас думают» мы обкрадываем себя…

— По-моему, вы начали агитировать меня, а я уже давно за советскую власть. — Боков холодно улыбнулся. — Трудный у вас характер, Алексей Федорович, — неспокойный, колючий…

— Скажите честно, Николай Иванович, — спросил Власов, вставая, — неужели вас не волнует завтрашний день промышленности, которой вы руководите?

— Еще как!

— Так почему же вы не принимаете никаких действенных мер? Рано или поздно с нас спросится, почему мы топтались на месте, почему годами отделывались пустыми обещаниями всемерно удовлетворять растущие потребности народа?

— Наивный вы человек, Власов!.. Я только по форме руководитель, а на деле исполнитель и никаких мер принимать не могу. Слышите? Ни-ка-ких!.. Скажите спасибо, что не мешаю людям работать…

— Объясните мне по совести, для чего существуют эти совнархозы с тысячными аппаратами, если они ничего не решают и ничем не руководят? Впрочем, может быть, они поставлены в такие условия, что хотят, но не могут руководить?

— Вернее последнее, — негромко ответил Боков.

Власов ушел от начальника управления с тяжелым сердцем. Дело не в форме управления и не в Бокове. Назначь на его место кого угодно и не дай ему никаких прав — будет то же самое. Разве он виноват, что пятьдесят тысяч рублей для комбината что слону дробинка?..

На улице припекало солнце. Власов отказался от машины, и, чтобы восстановить душевное равновесие, не спеша спустился к площади Свердлова. Постепенно чувство безнадежности, угнетавшее его несколько минут назад, прошло, и жизнь показалась не такой уже плохой. Если Боков умный, он должен понять, что лично ему, Власову, ничего не нужно. Он мог бы работать так же спокойно, без лишних волнений и забот, как многие другие директора, выполнять и немножко перевыполнять государственный план, получать прогрессивку и премиальные, быть в почете, пользоваться уважением начальства, а там хоть трава не расти. Впрочем, нет, не мог бы!.. Он не приказчик у купца-фабриканта Тита Титыча, а доверенный работник государства и обязан думать не только о сегодняшнем дне, но и о перспективах промышленности, будущности всей страны…

Сергей брился перед маленьким зеркальцем на кухне, когда туда вошел Леонид с полотенцем через плечо.

— Здорово! — весело сказал он и, склонившись над раковиной, стал так шумно и энергично умываться, что брызги полетели во все стороны.

— Морж, настоящий морж! — засмеялся Сергей. — Смотри, какие лужи вокруг.

— Ничего, подотру!..

— Поехали вместе на работу, а? — спросил Сергей, убирая бритвенный прибор.

— Зачем? Ты не маленький, дорогу знаешь…

— Не валяй дурака — лучше скажи честно: почему ты по утрам избегаешь меня?

— Избегаю? — Леонид немного смутился, но тут же ответил шуткой: — Если у тебя появилось непреодолимое желание коротать время в моем приятном обществе по утрам, то, разумеется, я чувствую себя польщенным!

Они позавтракали на скорую руку и вместе вышли на улицу.

— По некоторым данным, знакомство с красивейшей из женщин, пользующихся московским метрополитеном, продолжается, — сказал Сергей.

— Допустим…

— Не допустим, а точно!

— Ты что, агентуру завел?

— Когда имеешь дело с таким выдающимся конспиратором, как ты, не нужна никакая агентура: все и так видно по твоему поведению!..

На станции метро «Сокольники», как обычно, в этот утренний час народу было много. Пустой состав подкатил к широкой платформе. Леонид схватил Сергея за руку, затащил в третий вагон. Туда же вошла и Муза, в шелковом кремовом костюме. Сергей присвистнул про себя: серьезный случай, — не какая-нибудь смазливенькая простушка!.. Казалось, Леонид был счастлив уже от одного того, что мог стоять рядом с ней.

— Разрешите, Муза Васильевна, представить вам моего друга, Сергея Полетова, — не очень уверенно проговорил Леонид.

Молодая женщина внимательно посмотрела на Сергея.

— Очень рада, — сказала она, протягивая ему руку, — почему мы не встречались до сих пор?

— Видимо, ехали в разное время, — сказал Сергей, — здесь ведь решают минуты!

— Правда! — Муза улыбнулась, блеснули белые, ровные зубы. — Я была с вами знакома заочно. Леонид Иванович много рассказывал о вас…

— Что же он рассказывал?

— Только хорошее!

— Еще бы! — Сергей рассмеялся. — Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Раз я хорош, значит, неплох и сам Леонид! — Что-то знакомое было в этой женщине, и Сергей напрягал память, чтобы вспомнить, где он встречал ее.

Из метро они вышли все вместе.

— Я провожу Музу Васильевну, — тут недалеко, — и догоню тебя, — сказал Леонид. Ему хотелось остаться с нею наедине.

— Идет! — Сергей попрощался с Музой и некоторое время смотрел им вслед. Леонид, жестикулируя, что-то доказывал ей…

Вскоре он вернулся.

— Ну, что? — не без скрытой тревоги спросил он.

— Красивая, ничего не скажешь, — сдержанно ответил Сергей. — Только знаешь, Леня, она из породы хищниц…

— Что за чушь!

— Нет, не чушь. Ну, может быть, и не из породы хищниц, но женщина властная, знающая себе цену. Это вовсе не значит, конечно, что все эти ее свойства проявятся и по отношению к тебе. Под воздействием настоящей любви…

— С чего ты все это взял? — перебил Леонид.

— Да это ж по всему видно! По ее манере говорить, по сжатым тонким губам, по выражению ее красивых глаз… И, наконец, я инстинктивно почувствовал… И вот еще что, — только ты не бесись, пожалуйста! Не так давно я видел ее в обществе Никонова… Только сейчас вспомнил! Помнишь этого типа, главного механика главка, подручного твоего отчима?

— Еще бы не помнить Юлия Борисовича!.. Но ведь он осужден…

— Был осужден. Только он не из того теста сделан, чтобы долго томиться в заключении. Он ловкач, пройдоха, выкрутится из любого положения. Говорят, вместо трех просидел всего один год и вернулся. Сейчас этот делец и дамский угодник разгуливает по Москве как ни в чем не бывало. Посмотрел бы ты на него, — выхоленный, в шикарном костюме, прямо со страниц журнала мод!

Леонид молчал. Вид у него был подавленный.

Расстались они во дворе комбината. Леонид ушел к себе в конструкторское бюро, а Сергей завернул в партком, в маленький, довольно неуютный кабинет, обставленный старой мебелью. Сел, раскрыл записную книжку, куда заносил все дела, которые предстояло сделать за день:

«Договориться с директором о созыве собрания партийно-хозяйственного актива».

«Побывать в молодежном общежитии».

«Побывать дома у Астахова, — он тяжело заболел…»

Сергей достал авторучку, чтобы записать еще несколько неотложных дел, но в эту минуту вошел председатель фабричного комитета Капралов.

— Здравствуй, Сергей Трофимович. — Он устало опустился на стул. — Слыхал? Умерла сегодня ночью старая ткачиха Леонова. Ты ее знал?

— Еще бы не знать! Тетка Настасья с моей мамой в одной смене работала…

— Была здорова, ни на что не жаловалась. Вышла на пенсию и через полгода — готово… Врачи говорят, так бывает в результате нарушения привычного ритма жизни. Если их послушать, так и на пенсию уходить не нужно, — помрешь!

Зазвонил телефон. Власов вызывал их к себе.

У директора они застали двух девушек и молодого человека.

— Пополнение пришло к нам, молодые специалисты, — сказал Власов, приглашая Сергея и Капралова сесть. — Вот Нина, — она по специальности инженер-химик. Светлана — прядильщица, Валерий — ткач. — И обратился к полной краснощекой девушке: — Ну как, Нина, в цех сменным мастером или в лабораторию?

— В цеху работа трехсменная? — спросила та.

— Нет, ночную смену на отделочной фабрике мы давно ликвидировали, — ответил Власов.

— Тогда в цех сменным мастером…

— Вот и хорошо! А вы, Светлана, к станку, как говорят, или в ОТК?

— Сначала в ОТК, если, конечно, можно, — маленькая, веснушчатая Светлана смутилась, покраснела.

— Хорошо, так и запишем. Теперь ваша очередь, Валерий.

— Если можно, меня в ремонтную бригаду, — попросил тот. — А там видно будет…

— Почему вы так решили? — спросил Власов.

— Очень просто. Прежде чем работать мастером, инженером или даже начальником цеха, нужно хорошо узнать ткацкий станок, — как говорит мой отец, пощупать его собственными руками. — У Валерия оказался приятный бас.

— Правильное решение! — Власов с одобрением посмотрел на молодого инженера и, улыбаясь, спросил: — Скажите, Валерий, если, конечно, не секрет, вы пением не увлекаетесь?

— Еще как! — с готовностью ответил Валерий. — После десятилетки мечтал о консерватории, хотел стать профессиональным певцом, но отец не разрешил. Он считает пение баловством, хотя сам любит петь, а профессию ткача ставит выше всего, всю жизнь работал ткацким поммастером, и только недавно назначили его мастером.

— Итак, договорились! — Власов подписал бумаги, встал, протянул каждому руку, пожелал успехов.

Когда молодые специалисты вышли, он сказал:

— Со временем из этого парня получится настоящий инженер, — у него хорошая закваска!

В кабинет быстро вошел главный бухгалтер. За последние годы Варочка заметно постарел, сдал, но не хотел подчиняться времени и по-прежнему ходил прямо, с высоко поднятой головой.

— Что вы делаете, Алексей Федорович? — взволнованно спросил он. — Сами себе закрываете пути-дороги на будущее!

— Ничего не понимаю. В чем дело?

— Как же, — девушке, которую вы назначили контролером ОТК прядильной фабрики, положили оклад восемьдесят рублей в месяц.

— Совершенно верно. Одно дело — работать в красилке или ремонтировать станки и совсем другое — работать в отделе технического контроля, где, как говорят, не пыльно и не каплет. Вот я ей и установил оклад на тринадцать рублей меньше, чем остальным.

— Я-то это понимаю, но не понимают в райфинотделе, вот в чем беда. При очередной регистрации штатов снимут эти тринадцать рублей, и больше вы их никогда не восстановите.

— Да-а, — вздохнул Власов. — Мы вынуждены переплачивать не желающему работать на производстве молодому инженеру лишь потому, что финансовые органы снимут с оклада тринадцать рублей, а потом будут доказывать, что не я, а они стоят на страже интересов государства… Чепуха какая-то! Сидор Яковлевич, не кажется ли вам, что эти порядки выдуманы, чтобы затруднять и без того трудное руководство промышленностью?

— Во всяком случае, выдуманы они не очень умными людьми, — ответил Варочка.

Вошла секретарша, положила перед Власовым записку.

— Очень хорошо, пропустите! — Власов оживился. — Из ателье принесли заказанные нами изделия из новых тканей. Оставайтесь и вы, Сидор Яковлевич, — полюбуйтесь, деньги за шитье вам платить!

Две женщины внесли в кабинет большие картонные коробки и бережно положили их на диван. Старшая отрекомендовалась:

— Художник-модельер Валентина Федоровна! А это, — показала она на свою спутницу, — Таня, наша манекенщица. У нее идеальная фигура, — мы сшили пальто и костюм по ее мерке. Если в будущем вам захочется продемонстрировать эти изделия где-нибудь еще, Таня всегда вам поможет.

— Мы ждали вас с нетерпением, — сказал Власов. — Скажите, понравились вам наши новые ткани? Скажите откровенно, мы люди не обидчивые.

— Что за вопрос? Очень даже понравились! Ткани замечательные, изумительные расцветки. Просновки тоже подобраны с большим вкусом. А главное, они не мнутся. Мы давно не видели таких материй. Одним словом — то, что нужно. В нашем ателье все убеждены, что они будут иметь большой успех у покупателей, особенно у женщин.

— Приятно слышать!

— Разрешите приступить к демонстрации? — спросила художница.

— Пожалуйста.

— Комнатку бы нам или, в крайнем случае, ширму, чтобы Таня могла переодеться.

— Сейчас! — Власов попросил секретаршу открыть пустующий кабинет главного инженера. Таня взяла две коробки и последовала за секретаршей.

Кабинет главного инженера пустовал давно, с тех времен, когда Баранова перевели на другую фабрику. Власов попросил не назначать нового главного инженера, а возложить его обязанности на директора. Он считал это тем более целесообразным, что на комбинате работал очень опытный начальник производства, да и дипломированных инженеров было достаточно. В тогдашнем министерстве текстильной промышленности с мнением Власова не согласились, но, не найдя подходящей кандидатуры, долго не назначали главного инженера, а потом и вовсе забыли об этом. Так и работал Власов — один в двух лицах.

И вот из кабинета вышла Таня в элегантном, изящном костюме.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул старый бухгалтер.

Власов удовлетворенно потер руки.

— Теперь уж мы утрем нос кому следует! Пусть попробуют затягивать установление цен на наши новые ткани!..

Таня, пройдясь несколько раз перед присутствующими, вышла и тут же вернулась в пальто. Светлый тон тонкой ткани, еле заметные просновки, простота фасона придавали пальто особое изящество. Все сошлись на том, что и костюм и пальто из новой материи выглядят очень эффектно, производят самое хорошее впечатление.

Когда очередь дошла до мужского костюма, Власов пошутил:

— Сергей Трофимович, костюм будто на тебя. Ты бы и надел, показался нам! Глядишь, понравишься швейникам — пригласят тебя на работу в Дом моделей. Сам знаешь, работа не тяжелая, — во всяком случае, значительно легче, чем в красилке.

— Зря вы, товарищ директор, разбрасываетесь кадрами, — засмеялся Сергей, — поглядел бы я, что бы вы делали без красильщиков? Да и профессию свою красильщика я менять не собираюсь, она у меня потомственная!

Костюм тоже всем понравился.

Не успел Сергей вернуться к себе, как раздался телефонный звонок.

— Где ты пропадаешь? — спрашивал Леонид. — Звоню, звоню, никто не отвечает! — По голосу чувствовалось, что он чем-то взволнован.

Были у Алексея Федоровича. Работники ателье показали нам готовые изделия из наших материалов. Как сказала секретарша директора, эти костюмы и пальто будут гвоздем сезона в этом году. А она, как тебе известно, понимает толк в такого рода делах. Может, и перед твоей Музой тебе удастся покрасоваться…

Леонид не принял шутки и сухо спросил:

— Можно зайти к тебе?

— Заходи!

Леонид не вошел, а вбежал. Опустился на стул, долго молчал, глядя в одну точку.

Сергей терпеливо ждал. Наконец Леонид сказал:

— Мне очень важно знать, Сергей, — ты пошутил или сказал правду, что видел Музу Васильевну с тем мерзавцем, ну, как его?..

— Никонов, Юлий Борисович, — подсказал Сергей. — Но почему ты придаешь этому такое большое значение?

— Ты понимаешь… — начал было Леонид, но осекся на полуслове и снова замолчал.

— Леня, я не случайно сказал тебе, что она из породы хищниц…

— Ну, знаешь, из одного факта делать такие чудовищные выводы…

— Из какого одного факта?

— Что Муза Васильевна была в обществе этого подонка. Мало ли какие обстоятельства бывают в жизни. Если дело на то пошло, твоя жена, а моя сестра, тоже бывала в его обществе. Даже в ресторан ходила, вино с ним пила… От этого она хуже не стала.

— Слушай, как у тебя поворачивается язык Делать такие нелепые параллели? Кроме того, ты, наверно, помнишь, что я предостерег тебя вовсе не потому, что видел твою знакомую в обществе Никонова. И вообще я давно хотел поговорить с тобой… В последнее время твое поведение вызывает у меня серьезную тревогу. Да не только у меня…

— Чем?

— Всем. Ты стал очень замкнутым… Видали, барин какой нашелся, — он занят только собственной персоной, собственными переживаниями, а до остального ему будто никакого дела нет!

— Какие у тебя основания так говорить?

— Оснований у меня больше чем достаточно. Хочешь по порядку? — спросил Сергей.

— Очень хочу…

— Изволь! Вспомни, пару лет назад комсомольцы на общем собрании выдвигали твою кандидатуру в общекомбинатский комитет. Как ты ответил на это? Как рядовой обыватель: «Я учусь, мне трудно» и тому подобное. Хотя в то время ты взял в институте академический отпуск на целый год и ничем особенным не был занят. Просто отвертелся.

— Не понимаю, по-твоему, отказ быть избранным в руководящие органы комсомола может считаться проявлением замкнутости, может быть, даже эгоизма? — Леонид усмехнулся.

— Не крути, Леня. Мы с тобой знаем друг друга, как самих себя. Высоко себя ценишь, вот и ушел от большой общественной работы!

— Но… — Леонид попытался что-то сказать, Сергей перебил его:

— Погоди, это не все. Наберись терпения и выслушай до конца. Разве тебя тревожит, что ты механически выбыл из комсомола, по возрасту? Ничуть. Ты не сделал ни малейшей попытки, чтобы подготовиться к вступлению в партию.

— В партии людей и без меня хватает…

— В этом никто не сомневается. Но и ты при желании можешь быть в их числе. Сын старого большевика, героя Отечественной войны, молодой, способный специалист с большим практическим стажем…

— Словом, подходящие анкетные данные. Нет, Сергей, к вступлению в партию я отношусь значительно серьезнее, чем ты думаешь, и не считаю себя подготовленным для такой чести.

— Слова, пустые, заученные слова! Тебя пугает наша дисциплина, вот где истина. Конечно, куда проще жить вольным казаком, не подчинять свое «я» общественным интересам. Только вот беда — времена вольных казаков давно миновали.

— Я еще раз убедился, что тебя не зря выбрали в наши вожди. Народ знает, что делает. Ты произнес целую речь, как и положено руководителю партийной организации, но не произнес самых обыкновенных, простых слов, которые показали бы, в чем же заключается, в конечном итоге, мой эгоизм?

— Значит, не понял? Ну что ж, в таком случае придется разъяснить тебе еще кое-что, помочь понять. Скажи честно, ты доволен своим поведением дома, в кругу семьи?

— Не понимаю…

— Какой же ты стал непонятливый! Разве ты не замечаешь, что стал вести себя как обыкновенный квартирант, — пришел, поел, лег спать. Даже в мелочах. Недавно Иван Васильевич попросил тебя сыграть с ним партию в шахматы. А ты недовольно буркнул: «Не могу, некогда». Неужели тебе нужно объяснять, как ты должен относиться к отцу-калеке, вынужденному день-деньской сидеть дома в одиночестве? Да, он стал играть неважно, подолгу думает над каждым ходом, это все так, но он твой отец…

— Я не знал, что мое поведение дома раздражает вас. Могу переехать хоть сегодня. Освободить вас от необходимости воспитывать в квартиранте гражданские чувства…

— Глупости говоришь!.. Переехать не трудно. Кстати, ты, кажется, готовишь почву для этого.

— Терпеть не могу разговаривать загадками и разводить китайские церемонии. Если ты знаешь больше, чем я сам, говори прямо!

— Всегда готов. Не хочу быть пророком, но в то же время почти убежден в том, что твои отношения с той красавицей…

— Постой! — остановил его Леонид. — Хочешь, остальное я доскажу за тебя? Пожалуй, я сделаю это даже лучше. У тебя красноречие какое-то… казенное. Итак, продолжаю твою мысль… Ты хорошенько прислушивайся, Леонид, к словам людей, которые желают тебе добра, и тогда, может быть, кое-что поймешь. Твои отношения с той красивой женщиной, называемой Музой, кончатся печально, поскольку настоящей любовью здесь и не пахнет, а все зиждется на страсти. Еще поэт сказал:

Счастлив ты не будешь, семью не создашь: твоя дама сердца, как представительница породы хищных, не захочет иметь детей, чтобы не портить фигуру. А без детей что за семья?.. С Наташей, скажем прямо, ты поступил подло. Впрочем, дело твое, но запомни: есть личные дела, которые тесно переплетаются с делами общественными, — тогда мы вправе спрашивать с тебя. Ты, Леня, это учти! Нарушать моральный кодекс нашего общества никому не разрешается, понял?.. Вот все, что ты хотел сказать. Только ты ничего не понимаешь, — мыслишь готовыми формулами. А засим — физкультпривет! — Леонид встал, помахал рукой и исчез за дверью.

После его ухода Сергей долго сидел неподвижно, казнил себя. Может быть, Леонид и прав, — кажется, за последнее время он действительно разучился говорить простые, сердечные слова. Произносит какие-то высокопарные фразы, думая, что ими можно убедить людей. Честно говоря, Леонид точно до мелочей знал все, что собирался сказать ему Сергей, — за исключением разве стихов. Он понятия не имел о них… Однако нужно признаться, стихи пришлись к месту!..

Муза Горностаева среди своих знакомых и друзей слыла женщиной опытной, много повидавшей. И не так уж они были неправы.

Единственная дочь обеспеченных родителей, она росла и воспитывалась в лучших традициях русской интеллигентной семьи. Приветливая, вежливая маленькая Муза свободно болтала по-французски: тетка, сестра отца, души не чаявшая в племяннице, разговаривала с ней только на этом языке.

Знание французского определило и будущую профессию Музы. По окончании школы семнадцатилетняя, весьма привлекательная девушка без особых трудов поступила в институт иностранных языков.

Все в институте знали, что эта серьезная студентка с большими зеленоватыми глазами владеет разговорным французским не хуже, чем ее педагоги. Однако у нее хватало ума этого не подчеркивать. Вела она себя скромно, успешно изучала итальянский и испанский языки.

На третьем курсе она познакомилась с ответственным работником Министерства внешней торговли, отцом двух детей. Познакомилась и убедила себя, что влюблена в него — в человека на целых шестнадцать лет старше. В этом для Музы не было ничего из ряда вон выходящего, — просто проявилась эксцентричность ее характера. Еще в восьмом классе школы она написала учителю математики, объясняясь в любви к нему. Не получив ответа, разгневалась и возненавидела учителя. Годом позже совсем не по-детски кокетничала с собственным дядей, и, нужно сказать, не без успеха. Поклонник богемы, любитель приключений, он охотно пошел навстречу желаниям красивой племянницы, и если бы не вмешательство родителей Музы, неизвестно, чем бы это могло кончиться. Потом была длительная связь с знаменитым спортсменом, связь тягостная, мучительная, тянувшаяся до знакомства с будущим мужем.

Окончив институт, Муза получила назначение в Италию переводчицей в советское торгпредство. В этом не было ничего, что могло бы вызвать недоумение окружающих: она была отличницей, великолепно владела языками, — кому же, как не ей, быть переводчицей в Италии или во Франции?

Торговым представителем в Риме оказался ее знакомый из Министерства внешней торговли. И связь, начатая в Москве, продолжалась здесь, под южным солнцем.

Архангельский не привез в Италию семью, мотивируя это тем, что дети уже взрослые и должны учиться в Советском Союзе. На первых порах он тщательно скрывал свои отношения с молоденькой переводчицей, но со временем, отбросив всякую осторожность, стал всюду появляться с нею. В советской колонии в Риме тотчас обратили внимание на роман немолодого человека, отца семейства, с девчонкой. Пошли пересуды. На партийном бюро резко осудили поступок Архангельского, объявили ему выговор и предложили немедленно прекратить связь с переводчицей. Он поехал в Москву, сумел за очень короткий срок развестись с женой и, представив советскому генеральному консулу справку о расторжении брака, попросил зарегистрировать новый брак — с Музой Горностаевой.

Став ее мужем, Архангельский сразу положил конец всем пересудам и сплетням. Однако совместная жизнь с молодой капризной женщиной не принесла счастья ни тому, ни другому. Читая во взглядах окружающих осуждение, они постоянно испытывали чувство неловкости и даже порою угрызения совести, понимая, что из-за своей прихоти сделали несчастными других. А тут еще непонятное поведение родителей Музы…

Она, как примерная дочь, известила родителей, что собирается выйти замуж. Дала понять, что будущий ее супруг хотя и не очень молодой, но достойный, прекрасный человек. Мать и отец не замедлили поздравить ее, пожелать ей счастья.

Через некоторое время Муза послала родителям фотографию, на которой была запечатлена она с мужем возле роскошного лимузина у дверей генерального консульства после регистрации брака. В письме она описывала, какие получила подарки, как отпраздновали свадьбу. Одновременно с письмом она послала родителям посылку с дорогими вещами.

В ответ Муза получила короткое, сухое письмо от отца, в котором он просил в дальнейшем не посылать им никаких посылок. В адрес зятя в письме не оказалось ни слова привета, — будто того и не существовало. Несколько дней Муза ходила под впечатлением холодного отцовского письма и наконец не вытерпела — позвонила по телефону домой. К телефону подошла мать. На все вопросы дочери она отвечала сдержанно, а под конец расплакалась и сказала: «Доченька, разве можно быть счастливой, делая несчастными других? Мы всё знаем, отец очень сердится». После короткой паузы спросила: «Зачем ты это сделала?»

Все стало ясно. Муза не спала ночь: она представляла себе, как оценивают ее брак родители, тетка, многочисленные родственники. Они убеждены, что она развела пожилого, годящегося ей в отцы человека с женой и вышла за него замуж ради его высокого положения и материального благополучия.

«Фу, какая гадость», — громко сказала она в ночной тишине, а наутро заявила Архангельскому, что им лучше разойтись…

Не зная еще как следует характера жены, тот воспринял ее слова как очередной каприз. Однако очень скоро убедился, что жестоко ошибается. Формально они не разошлись, — этого нельзя было сделать в Риме. Но быть мужем и женой перестали.

Спустя некоторое время Архангельского отозвали в Москву. Вернулась в Москву и Муза. Она приехала к родителям, а Архангельский поселился на первых порах в гостинице. Они почти не встречались, за исключением нескольких деловых свиданий для выяснения подробностей, связанных с предстоящим разводом.

Отношения Музы с родителями хотя и стали понемножку налаживаться, но холодок и натянутость оставались. Поэтому она стремилась устроиться самостоятельно. К великому удивлению, родители не только не возражали против ее намерения жить отдельно от них, но и всячески шли ей в этом навстречу. На семейном совете было решено, что тетка уступит ей свою комнату в Сокольниках, а сама переедет жить к ее родителям.

Дом в Сокольниках был неказистый, деревянный, но зато большая, светлая комната на втором этаже всеми тремя окнами выходила в один из многочисленных, похожих один на другой сокольнических проездов.

Муза отремонтировала свою новую комнату. Стены оклеила светлыми обоями, двери и оконные рамы окрасила в белый цвет. Проявив удивительную деловитость, она нашла покупателей и распродала старомодную теткину мебель, а взамен купила новый венгерский гарнитур. Безделушки, красивые абажуры, яркие занавески и покрывала, привезенные из Италии, украсили комнату.

По рекомендации своего институтского профессора она устроилась на работу в отдел технической информации одного научно-исследовательского института, где отлично справлялась с обязанностями переводчицы, хотя и не имела специальной технической подготовки. Работники отдела души не чаяли в красивой, приветливой сотруднице, быстро оценив ее доброту, скромность, общительный характер.

Душевная боль от неудачного замужества начинала утихать, жизнь входила в нормальную колею. Она вела почти затворнический образ жизни: никуда не ходила, ни с кем из старых знакомых не встречалась, все свободное время проводила за книгой. Устав от чтения, шла в парк, — он был рядом, всего в сотне шагов, — бродила в одиночестве по пустынным аллеям. Иногда садилась на скамейку около маленького пруда и подолгу смотрела на зеленоватую воду. Ей казалось, что жизнь кончилась, что впереди нет и не может быть ничего хорошего, — слишком много она повидала, несмотря на свои молодые годы. Такое состояние покоя, грустной умиротворенности нравилось ей, хотя и вызывало недоумение у сослуживцев. Особенно старалась подчеркнуть свое дружеское расположение к ней некая Мурочка, молодая сотрудница библиографического отдела. Она не раз приглашала Музу к себе домой и неизменно получала отказ.

— Так и проживете всю жизнь монахиней? — удивлялась Мурочка. — Неужели вам не хочется пойти в театр, в кино, повеселиться в компании, потанцевать?

— Я свое уже оттанцевала, — невесело улыбалась Муза.

Однажды после работы по дороге домой она встретила Мурочку с высоким, хорошо одетым немолодым мужчиной.

— Легки на помине! — воскликнула Мурочка. — Я только что рассказывала Юлию Борисовичу о вас. Познакомьтесь, пожалуйста.

Юлий Борисович оказался человеком воспитанным, с приятными манерами. Держался он скромно, разговаривал с Музой почтительно. Он предложил Мурочке проводить новую знакомую до Сокольников.

— А мы отправимся с вами, Мурочка, в Сокольнический парк. Там отличный ресторан, — пообедаем вместе, если, конечно, вы не будете возражать.

— Я с удовольствием! — ответила Мурочка игриво. — Только что за эгоизм: почему мы с вами, а не втроем?

— Разумеется, я буду очень рад, если Музе Васильевне захочется провести с нами время.

Муза промолчала.

— Пойдемте с нами, — уговаривала Мурочка, — доставьте нам такое удовольствие. Завтра воскресенье, рано вставать не надо. Пообедаем, послушаем музыку, потанцуем. Как говорится, себя покажем, на других посмотрим.

Для решительного отказа у Музы не нашлось причин. «Тем более что мы втроем», — подумала она и согласилась.

Юлий Борисович проявил необыкновенную щедрость. Он заказал дорогие закуски, отлично разбирался в винах. Ко всему он оказался еще и хорошим танцором.

Так состоялось знакомство Музы Васильевны Горностаевой с Юлием Борисовичем Никоновым.

На первых порах ей показалось, что на ее пути наконец-то появился настоящий человек, что эта связь будет приятной, прочной. Но очень скоро она стала сомневаться в правильности этих своих предположений, хотя видимых причин для сомнений как будто и не было. Юлий Борисович вел себя по отношению к ней в высшей степени предупредительно и корректно. Однако Муза была достаточно проницательной женщиной, чтобы не заметить в нем какую-то неестественность, а временами и фальшь. Особенно смущали ее дорогие подношения, которые он ей делал. Время от времени Юлий Борисович оставлял у нее на несколько дней то сверток, то маленький чемодан. Она не знала содержимого свертков и чемодана, считая недостойным копаться в чужих вещах, но во всем этом ей чудилось что-то нечистое.

И она по-настоящему испугалась, когда он преподнес ей перстень с крупным бриллиантом. Сначала, увидев старинное красивое кольцо, она пришла в восторг. Но потом сняла перстень с пальца и, положив на туалетный столик, сказала:

— Спасибо, Юлий Борисович. К сожалению, я не могу принять от вас такой дорогой подарок.

— Почему? — спросил он с наигранной веселостью. — Я перстень не украл, не купил. Это — остаток прежней роскоши, так сказать, семейная реликвия. Перстень носила моя покойная матушка. Кому же мне его подарить, если не такой прелестной женщине, как вы?

— Я тронута. Но перстень возьмите. Я не могу принять его.

— Скажите, почему вы относитесь ко мне с недоверием? — Юлий Борисович укоризненно посмотрел ей в глаза. — Разве я давал вам для этого повод? Тружусь, как все… Если живу немного лучше, чем многие, так это результат сочетания целого ряда благоприятных обстоятельств. Некоторые дорогие безделушки, как, к примеру, этот перстень, оставлены мне родителями. Трофейное имущество, купленное по случаю, позволило мне прилично обставить свою комнату. Ну и, наконец, трудолюбие! Я всю жизнь трудился и сейчас тружусь не щадя сил… Вы знаете, что я холост, — у меня нет особых расходов, а зарабатываю я прилично. Так почему мне не жить хотя бы немного лучше окружающих и не делать подарки женщине, лучше которой нет и не может быть в целом свете?

Длинная речь Юлия Борисовича произвела на Музу впечатление совершенно обратное тому, на которое он рассчитывал: она не поверила ни одному слову.

— Вы вправе жить так, как вам нравится, — сдержанно заметила она.

— Мне страстно хочется, чтобы вы стали моей женой! — не поняв ее холодности, продолжал Юлий Борисович. — Сколько раз я говорил вам об этом и повторяю снова! Ведь вы не безразличны ко мне, как хотите сейчас показать. Но почему-то всякий раз делаете вид, что не слышите об этом моем желании. Вы не согласились даже побывать у меня дома… Признаюсь, это меня обижает. Я не принадлежу к числу безгрешных, много видел на своем веку женщин, но, уверяю вас, никому не делал такого предложения!

— О, я крайне польщена тем, что вы так великодушно выделяете меня из многочисленных ваших знакомых!.. Но я уже говорила вам, повторяю и сейчас, что никогда не соглашусь стать вашей женой!

Решительный тон Музы задел Юлия Борисовича, не привыкшего получать от женщин отказ. Он встал, подошел к туалетному столику, повертел флаконы с духами, банки с кремом, потом повернулся к ней:

— Может быть, вас тяготит и знакомство со мной?

— Как вам сказать? — ответила она после некоторого раздумья.

Леонид не знал, что, спрашивая Музу о знакомстве с Юлием Борисовичем, он задевает ее больное место…

Приближалось время досрочного освобождения Никонова. Он уже считал дни и часы, когда наконец снова обретет свободу. Иногда сомневался: а вдруг раздумают, не освободят? Ведь речь шла о досрочном освобождении… Однако, будучи оптимистом и веря в свою судьбу, он отбрасывал эти мрачные мысли. Он мысленно строил обширные планы, и в нем опять просыпались честолюбивые желания — ему по-прежнему хотелось жить в свое удовольствие, иметь все, что пожелает душа. Но как? Снова пуститься в сомнительные операции? Но ведь достичь нормальными путями элементарно приличных условий жизни едва ли будет возможно. При наличии у него судимости ни один кадровик не даст ему руководящую работу с приличным окладом, а о персональной ставке и говорить не приходится… Подобные рассуждения приводили Юлия Борисовича в уныние. Он не мог даже представить себе, как будет жить на оклад рядового инженера. О своей особе он был высокого мнения, считал себя человеком незаурядным, утонченным, — следовательно, по его мнению, не было ничего зазорного в том, что и запросы у него повышенные.

Конечно, при желании можно воспользоваться расположением к нему Аркадия Семеновича Шагова и при его помощи делать, как тот любил выражаться, деньги. Вот ведь человек, — жил широко, красиво, ворочал большими деньгами и ни разу не привлекался. В лагерь он попал, видимо, по делу, не имеющему никакого отношения к его валютным операциям. По какому именно, Шагов не говорил, спрашивать его не принято, да и неловко. У каждого свои слабости, тут уж ничего не поделаешь. Не будем строгими моралистами, не станем осуждать людей за их слабости. И здесь, в условиях лагеря, Аркадий Семенович тоже сумел завоевать определенные привилегии. Все те же материальные возможности. Как ни говори, деньги при умелом их употреблении — могучая сила. Впрочем, все это пустые рассуждения, сперва их нужно заиметь, эти деньги, а потом уж подумать, как ими пользоваться. Шаговские слабости или пороки Юлия Борисовича не касаются, он искренне благодарен Шагову за ласку и бескорыстную помощь. Греха таить нечего, без этой помощи было бы очень туго.

К великому сожалению, ни одна, даже мелкая, комбинация не обходится без риска. Можно было бы и рискнуть, если бы… Над этим Юлий Борисович ломал голову не одну бессонную ночь. Пришлось снова обратиться к видавшему виды многоопытному Шагову.

— Как вы думаете, Аркадий Семенович, есть возможность теперь перебраться за границу? — спросил Никонов при очередной встрече.

— К чему вы это? — удивился тот.

— Так, на всякий случай… Скажем, ценой большого риска человек заимел немного денег. А дальше что? У нас даже тратить их толком нельзя. Сейчас же обратят внимание. Живет, мол, гражданин не по средствам, откуда у него деньги, где он их добывает? И пошла писать губерния. Вот если бы можно было перебраться туда с валютой или камешками… — Юлий Борисович даже губы облизнул.

— Трудно, очень трудно, особенно нашему брату, — сказал Шагов. — Давайте перечислим, какие есть для этого возможности. Прежде всего, туристские поездки. Но это не про нас. Человека с сомнительной биографией, в особенности имеющего в прошлом судимость, за границу не пустят. Следовательно, этот вариант отпадает. Подумаем о другом. Переход границы нелегально. Весьма опасное занятие, почти невозможное. Нужно дойти до ручки, чтобы решиться на такое. Третья возможность — родственники из-за границы приглашают вас погостить. Для этого прежде всего нужно, чтобы они были, эти родственники… Положим, можно организовать, чтоб были. Тут дело в цене. Вы можете получить вызов из любой страны, это я вам могу гарантировать. Но — пустят ли вас погостить, вот в чем загвоздка!

— Выходит, об этом и думать нечего…

— Почему же? Думать можно и должно, на то человеку голова дана, а что получается от этих дум — совсем другой разговор, — пошутил Аркадий Семенович. — Впрочем, есть еще одна лазейка, не очень надежная, но все же лазейка, главным образом для любителей острых ощущений. Связаться с представителями иностранных органов, оказать им кое-какие услуги с условием, что со временем они помогут перебраться по ту сторону границы. При этом следует иметь в виду, что такие представители — люди коварные, для них нет ничего святого, и они очень даже свободно могут подвести под монастырь своего партнера. Я знал одного человека нашего круга, ставшего на такой путь, он связался с американцами, долго играл опасную игру и проиграл начисто. Сперва все шло хорошо, моего знакомого использовали вовсю, постоянно кормили обещаниями, а потом отреклись от него за ненадобностью. Словом, выжали из него все, что могли. Не приведи бог очутиться в таком положении. И вообще, скажу вам, заниматься подобного рода делами негоже для серьезного дельца. У каждой профессии есть своя мораль, своя этика, даже у последних воров, в этом вы могли убедиться здесь, в лагере. Решился ты делать деньги — пожалуйста, делай себе на здоровье, но в политику не вмешивайся, это к хорошему не приведет. У нас все строится на доверии, иной раз слово уважаемого дельца имеет для меня куда большее значение, чем любой документ, формальная расписка или, скажем, вексель в добрые старые времена.

— Вы абсолютно правы, пусть политикой занимаются те, у кого есть вкус к этому, — согласился Юлий Борисович.

Согласиться-то согласился, но в душе у него поднялся глухой протест. Ему показалось, что его загнали в заколдованный круг, из которого нет выхода, потому что круг этот со всех сторон окружили капканами. Хочешь жить тихо, мирно, как живут все, — вертись по кругу и не суйся. Один неосторожный шаг в сторону — и непременно угодишь в капкан. Находятся же люди, болтающие о какой-то свободе!.. Какая, к черту, свобода, когда везде и всюду тебя преследует закон? Нет, он, Юлий Борисович Никонов, не будет вечно влачить нищенское существование, — он не рожден для этого. Только бы выйти на свободу, а там он покажет себя!

Дня через три, сдав мастерскую вновь назначенному инженеру и подписав акт по всей форме, Юлий Борисович вздохнул, словно с его плеч сняли тяжелый груз. В хорошем настроении направился он в клуб к Шагову. И опять сидели они за чашкой чая, вели непринужденный разговор, словно находились не в тесной конуре с низкими сводами, а в светлом зале дорогого ресторана.

Шагов признался, что, искренне радуясь освобождению друга, он печалится о потере такого приятного собеседника, как Юлий Борисович. Тот в свою очередь заверил, что не забудет до конца своих дней все, что сделал для него милейший Аркадий Семенович, и при первой возможности постарается отплатить ему тем же.

— Не будь вас, не знаю, как бы я пережил этот нескончаемый год, и вообще неизвестно, сумел бы выжить? — с искренним чувством говорил Юлий Борисович. Сегодня он был сильно возбужден.

— Сумели бы. Человек создан так, что привыкает ко всему, приспосабливается и живет, — пофилософствовал Аркадий Семенович. — Мне, дорогой, еще долгонько сидеть здесь, — сказал Шагов, — но рано или поздно освободят. Встретимся с вами в Москве, отпразднуем нашу встречу… А теперь скажите, если, конечно, не секрет, чем думаете заниматься дома?

— Как чем? Поступлю куда-нибудь рядовым механиком, буду ишачить. Другого-то выхода у меня нет!

— И получать девяносто целковых в месяц? Как говорится, сыт будешь, но жира не накопишь… А деньги на жизнь есть у вас?

— Не так много, но кое-что найдется… За это время друзья присылали мне посылки, платили за квартиру, переводили сюда положенные пятнадцать рублей в месяц. Все же, по моим расчетам, тысчонки полторы должно остаться…

— На такие деньги далеко не уедешь! — Шагов оглядел своего собеседника с ног до головы так внимательно, будто видел его в первый раз, и спросил: — Хотите, дам вам адрес одного надежного человека, который в случае надобности придет вам на помощь?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Скажем, наступает такой момент, когда вам становится невмоготу и вы решаетесь изменить образ жизни… Бывает ведь такое?

— Безусловно! — охотно согласился Юлий Борисович.

— Вот тогда вы явитесь к нему, и он научит вас, как быть и что делать. Он человек очень умный, — осторожный, как олень, и хитрый, как лиса… живет себе на свете безобидный, набожный еврей, соблюдает все положенные верой обряды, не ест трефного, посещает синагогу, ухитряется помогать бедным из своей скудной пенсии Если вы ему понравитесь и будете следовать его советам, дела у вас пойдут как по маслу.

— Я с удовольствием познакомлюсь с таким умным человеком! — ответил Юлий Борисович, думая про себя, что такое знакомство ни к чему не обязывает, а пользу может принести большую.

— Тогда слушайте и запоминайте. Записывать не надо. В дачной местности Красково, под Москвой, — это по Казанской дороге, — на Красноармейской улице, в доме семнадцать живет Казарновский Соломон Моисеевич. Он известен больше по кличке Борода… Адрес повторить или запомнили?

— Запомнил.

— Если надумаете и придете к нему, передайте от меня привет и скажите, что это я посоветовал вам побывать у него. О чем бы он вас ни спросил, говорите всю правду. Борода проницателен, — заметив, что вы, дорогой, хитрите, не пожелает иметь с вами дела. Имейте в виду, деньги для него не играют большой роли.

— Зачем же тогда он занимается делами?

— Из спортивного интереса… Вы, дорогой, конечно, такое и не представляете себе. У него столько денег, что хватит до конца жизни не только ему, но и его детям, внукам и правнукам. Скажу больше — иногда он даже как бы тяготится своим богатством. Но остановиться не может…

— Странно! Очень странно…

— Ничего странного нет. Делать большие деньги — это своего рода наркотик. Вы — азартный игрок, вы затеяли интересную комбинацию и, словно полководец, наметили стратегию и тактику баталии, пустили в ход все свои способности: ум, хитрость, ловкость. Сражение началось — кто кого? Нервы ваши напряжены до предела: ведь ставка в этой игре — ваша свобода, а может быть и жизнь. Как вы думаете, что вас интересует при такой ситуации прежде всего? Ну конечно же исход сражения, а потом уже деньги. Все это, правда, относится к людям крупным, масштабным. У мелкого и комбинации бывают мелкие и горизонт узкий…

— Какие же нужно иметь нервы, чтобы пускаться в такого рода занятие!.. Нет, не каждому это дано!..

— Совершенно верно, не каждому! — согласился Шагов, и глаза его на миг блеснули азартным огнем. — Попробуйте, дорогой, перехитрить десятка полтора молодцов, специально поставленных, чтобы помешать вам жить и работать. Оттолкните локтями десятки других дельцов, готовых перехватить куш. Все это позади, вы вышли победителем в этой отчаянной игре! Теперь вы можете позволить себе отдых на лучших курортах или совершить путешествие в первом классе парохода, покупать красивые вещи и задаривать любовницу, если она у вас есть. Единственно, что требуется от вас, — это быть осмотрительным и не привлекать к своей персоне внимания блюстителей порядка.

— Вы так увлекательно описали все, что мне самому захотелось хоть завтра вступить в эту игру!

— Не спешите, дорогой! Вернувшись домой, сперва пропишитесь, обязательно устраивайтесь на работу, — одним словом, легализуйтесь. Потом уж решите, как вам быть…

В пятницу вечером в большом зале лагерного клуба происходила сессия выездного суда. Клуб был битком набит. Предстояло рассмотрение дел по досрочному освобождению большой группы заключенных, в том числе и Юлия Борисовича.

Когда секретарь суда назвал его фамилию, он вскочил с места и, смертельно побледнев, подошел к столу. Все обошлось благополучно. Вернувшись после короткого совещания, председатель суда огласил решение о его досрочном освобождении.

Утром Юлию Борисовичу выдали железнодорожный литер до Москвы и семьдесят четыре рубля шестьдесят копеек, заработанных за год.

Вот она, свобода! Поезд отходил со станции, находящейся в семи километрах от лагеря, только вечером, но Юлию Борисовичу не терпелось. Тепло попрощавшись с Шаговым, с маленьким чемоданчиком в руке он вышел на дорогу, ведущую к станции. Было хоть и прохладно, но солнечно. Приближалась осень.

Через каждые пятьдесят шагов Юлий Борисович останавливался и голосовал автомашинам, мчавшимся мимо него с бешеной скоростью. Он не чувствовал усталости. Наконец шофер большой грузовой автомашины затормозил и, высунувшись в боковое окошко, спросил:

— Вам куда?

— На станцию.

— Ясно. Садитесь.

Юлий Борисович забрался в кабину и сел рядом с водителем. Тот внимательно посмотрел на него.

— Из лагеря?

— Да.

— Долго сидел?

— Не сидел, в командировку ездил, — почему-то соврал Юлий Борисович.

Шофер покачал головой. Он, видимо, не поверил, но ничего не сказал.

На станции Юлий Борисович пошел в ресторан и с удовольствием пообедал. Потом купил билет до Москвы в мягком вагоне. Пользоваться литером он не хотел.

К вечеру на станцию стали стекаться остальные, но Юлий Борисович держался в стороне и старался не замечать их. Отныне его ничто не связывало с ними!

Скорый поезд подкатил к платформе, Юлий Борисович забрался в купе, попросил проводницу постелить постель и, выпив стакан крепкого чая с лимоном, с наслаждением вытянулся на мягкой постели с чистым, хрустящим бельем.

В бессонные ночи Власов обдумывал широкие планы действия. Из хаоса реального и фантастического постепенно выкристаллизовалось одно: он отправляется в Госкомитет торговли, добивается приема у председателя или его первого заместителя, показывает альбом с образцами новых тканей, демонстрирует готовые изделия из них. Поначалу сделает вид, что ему ничего не надо, — пришел, мол, так, показать образцы новых тканей, которые начал вырабатывать Московский камвольный комбинат. Пусть полюбуются. Спросят: много ли вырабатывается таких тканей, а он скромно ответит, что выработано порядочно. Можно бы и еще больше, но отпускать торгующим организациям не можем из-за отсутствия утвержденных цен. Уже более трех месяцев тянется волокита, а конца не видно…

Выслушав все это, председатель, или его заместитель, возмутится, воскликнет: «Что за чертовщина! Когда же придет конец такому бюрократизму, — люди выработали ходкие ткани, подходящие к сезону, но отгружать не могут из-за отсутствия цен. Так и мода пройдет на них, уменьшится спрос… Немедленно утвердить цены!..»

Примерно в таких радужных красках рисовались Власову возможные решения мучающих его вопросов. Но так было по ночам. Днем становилось совершенно очевидно, что ночные видения никакого отношения к реальному положению вещей не имеют.

На следующий день после осмотра готовых изделий Власов позвонил секретарю райкома Сизову, втайне надеясь, что получит дельный совет.

Так и случилось.

— Удивляюсь вам, Алексей Федорович, — сказал Сизов. — Такой серьезный человек и вдруг занялись строительством воздушных замков. Пройдет неделя, если не больше, прежде чем вы добьетесь приема у председателя комитета. И еще вопрос: добьетесь ли вообще? Да и захотят ли они принять срочные меры по такому, по их масштабам, пустяковому поводу? Подумаешь, дело какое, какому-то комбинату задержали утверждение цен!..

— Что же делать, что же делать? — чуть не закричал в телефонную трубку Власов.

— Нельзя ли мне взглянуть на эти готовые изделия? — спросил Сизов.

— Пожалуйста! Скажите, когда удобно, и я привезу их к вам в райком.

— Зачем в райком? Я сам к вам приеду.

— Когда?

— Да хоть сейчас. Вы не заняты?

— Нет. Я вас жду! — поторопился с ответом Власов.

Приехав на комбинат, Сизов придирчиво рассматривал костюмы, хвалил их, потом спросил:

— А цены?

— Какие цены? — удивился Власов.

— Этих со вкусом сшитых костюмов. Сколько заплатит, скажем, модница с кондитерской фабрики «Рот Фронт» за это элегантное пальто или инженер радиозавода за костюм?

— Не скажу. Знаю стоимость метра каждого образца, а вот сколько будет стоить пальто или костюм… — Власов развел руками. — До этого мы не додумались, — признался он.

— Но ведь люди не ткани ваши будут носить… Дайте задание срочно выяснить и ждите моего звонка. Я посоветуюсь с секретарями городского комитета партии и скажу вам результат.

Не прошло и двух часов, как позвонил Сизов и сообщил, что секретари горкома согласились посмотреть новые ткани комбината и готовые изделия из них. Власову нужно срочно связаться по телефону с управляющим делами горкома, договориться с ним и, не теряя времени, заняться организацией выставки новых тканей в зале заседаний бюро.

— Учтите, помещение там небольшое. В вашем распоряжении полтора дня, успеете? — спросил Сизов.

— Надо успеть! — Власов был взволнован. Он знал, что Сизов человек слова, но такой оперативности не ожидал даже от него.

Человек ровный в обращении, доброжелательный к людям, Сизов не скрывал от себя, что питает особую симпатию к директору камвольного комбината Власову. Ему был по душе этот широкий, увлекающийся человек. Даже когда поиски заводили Власова в сторону от практических нужд, Сизов понимал, что беспокойный директор руководствовался благородным стремлением сделать как можно лучше. Такова уж натура этого человека. И, оглядываясь назад, Сизов не жалел, что в свое время, в трудную для Власова минуту, вступился за него и добился восстановления его на работе. А ведь тогда нелегко было отстаивать работника, проявившего слишком большую самостоятельность. В те годы думали так: сегодня самостоятельность в мелочах, завтра начнется в крупном, будет игнорировать авторитеты, перестанет ждать команду свыше, а этого допускать нельзя. Чтобы отстоять Власова, Сизову пришлось действовать отнюдь не как секретарю райкома. Сизов знал, что властолюбивый секретарь городского комитета был в натянутых отношениях с тогдашним министром текстильной промышленности. Докладывая первому секретарю о снятии Власова с работы, Сизов точно представлял себе, на какой струне следует сыграть, и сыграл отлично.

— Дело в конечном итоге не во Власове, — добавил он как бы между прочим, — правда, Власов знающий инженер и отличный организатор, комбинат под его руководством работал хорошо, но дело сейчас не в этом. Очень обидно, что этот зазнавшийся министр не считается с мнением партийных организаций. Допустим, райком партии, на территории которого находится комбинат, ему не указ, а вот с городским комитетом он обязан был, прежде чем подписывать приказ, хотя бы формально согласовать вопрос о снятии с работы крупного директора.

— Почему формально? — Первый секретарь нахмурил брови.

— По той простой причине, что самонадеянный министр мог аргументировать свой отказ считаться с мнением Московской партийной организации тем, что, мол, комбинат союзного подчинения, а его директор — номенклатура ЦК и к городу отношения не имеет.

— Это мы еще посмотрим, имеет отношение или нет!

Первый секретарь поднял трубку правительственного телефонного аппарата — «вертушки», позвонил кому-то и сказал:

— Директор Московского камвольного комбината Власов работал очень хорошо и, по нашим сведениям, никаких глупостей не натворил, израсходовал несколько сот тысяч рублей не по той статье и пустил их на реконструкцию цеха. Подумаешь грех какой! Мы протестуем против его снятия, тем более что министр не захотел считаться с нами и предварительно не согласовал вопрос… И вообще пора призвать таких не в меру ретивых министров к порядку.

Через три дня после этого разговора приказ о снятии Власова был отменен и Алексея Федоровича восстановили в должности директора.

Воспоминания о тех минувших днях Сизову были противны, ему ведь пришлось сыграть тогда неблаговидную роль царедворца-интригана. Но другого выхода он не знал, недаром ведь говорится, что иногда цель оправдывает средства. Но и сейчас Сизов не жалел, что пошел на это, не ошибся во Власове. За минувшие годы Власов сделал много полезного. Коллектив комбината во главе со своим неуживчивым директором показал образцы трудового подвига, без больших затрат удвоил выпуск продукции, а если говорить правду, то по существу был создан второй комбинат.

Власов сейчас тоже поднимает чрезвычайной важности вопрос — об ассортименте и качестве выпускаемой комбинатом продукции. Впрочем, это касается не только камвольного комбината, но и всей промышленности в целом, — конечно, в первую очередь промышленности, выпускающей ширпотреб.

Разумеется, вопрос этот очень сложный, однако решать его надо, иначе будет поздно.

Почему бы не поддержать новую инициативу Власова? Трудно! Слов нет, очень трудно, но разве райком партии существует только для того, чтобы решать текущие дела? Почему не поднимать и большие, выходящие за рамки района, вопросы?

Не откладывая в долгий ящик, он завтра же поговорит с секретарями горкома. Если нужно, и в ЦК пойдет. Святая обязанность низовых организаций вовремя подсказать, обратить внимание верхов на назревшие вопросы. В этом и заключается смысл помощи Центральному Комитету.

А в том, что вопросы, поднимаемые Власовым, именно таковы, сомневаться не приходится…

Работа по устройству выставки закипела. Полетов поехал в горком уточнить размеры зала и прикинуть, можно ли разместить там хотя бы восемь стендов. Шустрицкий получил задание совместно с работниками ателье составить калькуляцию готовых изделий с учетом прибыли как для комбината, так и для швейников, установить, хотя бы приблизительно, цены на них. Художница Валентина Федоровна получила указание отобрать образцы для выставки. «Только из тех, что имеются в наличии на складе. А то мы все мастера блеснуть на выставках», — было сказано Власовым.

Остаток времени прошел в невероятной суете, но к сроку успели. На стендах висели новые ткани, на них были таблички с указанием состава волокон, себестоимости и примерной продажной цены.

В день осмотра, рано утром, Власов, Полетов, Валентина Федоровна, Шустрицкий и манекенщица Таня поехали на Старую площадь в горком партии. Поднялись на пятый этаж и, войдя в зал заседаний бюро, удивились: кроме образцов комбината, были выставлены еще трикотажные изделия, сукно и драпы.

— Значит, предстоит осмотр не только наших тканей, — заметил Власов своим спутникам с тревогой в голосе, не зная, к лучшему это или нет.

Ровно в одиннадцать часов открылись боковые двери, и в зал заседаний вошли руководители городского комитета партии во главе с первым секретарем. С ними были также представители совнархоза, Московского Совета, заместитель председателя Госкомитета по торговле республики, начальники текстильного и трикотажного управлений.

Пригласили в зал и руководителей предприятий, продукция которых была выставлена.

Позже всех пришел ответственный работник Госплана Союза. Он скромно сел в стороне.

Всем было ясно: в городском комитете придают серьезное значение совещанию, иначе не оторвали бы от дела столько людей.

Когда председательствующий, первый секретарь горкома, предоставил слово Власову, тот, хотя и подготовился к выступлению, очень волновался.

— Причин нашей плохой работы немало, и определить их, а тем более устранить сразу, невозможно, — сказал он. — Но все же на некоторых из причин, наиболее, на мой взгляд, важных, я остановлюсь. Основная и главная причина заключается в той мелочной опеке, которой мы окружены. Государство доверило нам на миллионы материальных ценностей, и в то же время мы лишены элементарных прав использовать их целесообразно. За нас постоянно кто-то думает, преподносит готовые рецепты, как нам работать…

Горячо, убедительно говорил он о том, что подлинного хозрасчета нет, — забыли о рубле, о денежном нашем знаке. Никто не интересуется, сколько предприятие дает прибыли по отношению к основным средствам: такой графы нет в отчетности. Прибылью интересуются только работники финорганов, а как и из чего она образуется, финансисты тоже не знают и знать не хотят. Преданы забвению и вопросы банковского кредита. Почему, например, вместо капитальных вложений из государственного бюджета банку не открывать кредит предприятиям на расширение производства? Кредит, обусловленный определенным сроком и, разумеется, с минимальным процентом. Почему не оставляют предприятию некоторую сумму из плановых и сверхплановых прибылей? На эти деньги можно было бы расширять производство, строить жилье и культурно-бытовые учреждения, поощрять людей…

— Разве сейчас нет у вас фонда? — спросил секретарь горкома, ведающий промышленностью.

— Есть, — ответил Власов. — Но, во-первых, он невелик, а главное — этот фонд только формально наш, — он тоже разложен по полочкам, сколько куда. — Он посмотрел на Сизова и, поймав его одобряющий взгляд, продолжал: — Почему не ограничиться выделением фондов зарплаты по категориям трудящихся? Зачем регистрировать каждую единицу в финорганах? При таком положении зарплата работнику определяется навсегда, независимо от того, как он работает. И, наконец, почему не утверждать цены на новую продукцию оперативно, ну, скажем, в течение десяти дней, и создать такие условия, чтобы предприятия были заинтересованы в выработке новой продукции? Вот мы по собственной инициативе начали выпускать новые ткани, которые вам покажем сегодня. Начали и погорели…

— Каким образом? — спросил кто-то из президиума.

— Потому погорели, что вот уже более трех месяцев обиваем пороги различных учреждений и организаций, но добиться утверждения цен не можем. Всем нравятся наши новые ткани, все хвалят их, но цену не утверждают!

— В чем дело, почему так получается? — Первый секретарь обратился к представителю Моссовета.

— Длинна история, — уклончиво отозвался тот. — Когда-то была дана команда не торопиться с утверждением цен на новую продукцию… Эта мера хотя и устарела и сегодня приносит только вред, но до сих пор никто команды не отменил…

— Интересно, — спросил первый секретарь, — чем руководствовались деятели, давшие такую странную, если не сказать больше, команду?

— Видите ли, после утверждения предприятиям плана по рентабельности и накоплениям некоторые руководители ловчили: начинали выпускать новую продукцию, калькулируя ее с большим резервом…

— Ну и что же? Люди старались, думали, организовали выпуск новой продукции и получали больше прибыли. В чем тут порок? Я не понимаю, — перебил представителя Моссовета первый секретарь.

Представитель Моссовета пожал плечами и ничего не ответил. Тогда секретарь обратился к присутствующим:

— Может быть, вы понимаете, в чем тут дело, товарищи?

— Чтобы директора фабрик особенно не мудрили! — ответил после небольшой паузы начальник текстильного управления горсовнархоза Боков.

В зале засмеялись.

— Вернее всего, рублем мало интересовались! — вмешался Власов. — А еще из-за боязни. Проявит хозяйственник инициативу, выпустит товар без указки сверху, пройдет безнаказанно, — глядишь, вообразит себя самостоятельным и начнет…

— Ну да, по логике как бы чего не вышло! — сказал первый секретарь.

— Мне осталось сказать еще несколько слов, — продолжал Власов. — Не имея цены на новую продукцию, мы затоварились…

— Нельзя было выпускать продукцию до получения цен! — подал реплику Боков.

— Вот видите, мой начальник уже сердится!.. Я вам говорил, Николай Иванович, — зная, что цены не скоро получим, мы хотели поставить вас и других перед свершившимся фактом. Банк закрыл наш текущий счет, мы не можем платить поставщикам. Мы немало потеряли на производительности труда и оборудования, потому что новый товар более трудоемкий. Комбинат с трудом выполнил план по валовке, потому что новый товар дешевле. В результате — третий месяц не получаем прогрессивку и комбинат не участвует в социалистическом соревновании. А теперь разрешите показать наши новые ткани и готовые изделия из них. Если они вам понравятся, то помогите установить цены, иначе комбинат остановится!

Присутствующие толпились у стендов, где Валентина Федоровна давала характеристику каждому образцу. По лицам было видно, что новые ткани нравятся всем.

— Честно говоря, — сказал второй секретарь горкома, — каждый из нас с удовольствием сшил бы себе костюм из этих тканей! Молодцы, хорошо поработали, — красиво и дешево!

Власов предложил посмотреть готовые изделия. По его знаку в зал вошла Таня в новом костюме. Она была молода, красива, светлый костюм сидел на ней особенно изящно. Потом она продемонстрировала пальто. Ей аплодировали. Впрочем, неизвестно было, чему аплодировали, — то ли молодости и красоте девушки, то ли пальто из новой ткани…

Мужской костюм продемонстрировал Сергей Полетов. Накануне Власов долго и проникновенно убеждал упрямого секретаря парторганизации, что это никак не уронит его достоинства.

При появлении Сергея первый секретарь горкома громко, чтобы слышали все, сказал:

— Хорошо, когда руководитель партийной организации принимает непосредственное участие в хозяйственных делах своего предприятия!

Смущенный Сергей неловко повернулся раз, другой, чтобы все могли разглядеть костюм, и торопливо вышел.

— Ну как, нравятся вам новые ткани московского комбината и готовые изделия? — обратился первый секретарь к заместителю председателя Госкомитета по торговле.

— Очень нравятся! Это то, что нужно сегодня.

— Какое количество возьмете?

— Сколько угодно, без всякого ограничения! — был ответ.

Осмотр новых трикотажных изделий проходил гладко, но вдруг коммерческий директор ЦУМа задал директору фабрики, пожилой женщине, коварный вопрос:

— А много уже выработали такого товара?

— Нисколько! — ответила та. — Это же образцы!

— Вот именно что образцы! Мы их видели бесконечное число раз на выставках. Нам нужен товар для продажи, понимаете, а не образцы!

— Что вы, разве без санкции вышестоящих организаций и без утверждения цен можно выпускать товар? — ответила она. — Этак вконец разориться можно!.. Вы же слышали только что, в каком положении оказался огромный комбинат…

Неожиданный оборот принял осмотр суконных товаров и драпа. Директор суконной фабрики сам взялся давать объяснения, показывая образцы.

— Скажите, чем же отличаются эти товары от тех, которые выпускала ваша фабрика до сих пор? — спросил секретарь, ведающий промышленностью, перебивая объяснения директора.

— Как чем? — удивился тот. — Раньше мы выпускали сукна на семьдесят, а то и на все восемьдесят процентов черного цвета, сейчас же выпускаем большое количество темно-синего, коричневого… Может быть, скоро выпустим и серые, если будут красители. Два артикула драпа начали выпускать с шерстяной подкладкой. Вот они…

— И это все?

— Что же еще? Мы же суконщики, а не трикотажники. Там просто: переменил фасон или пропустил цветную нитку — готов новый образец. У нас сложно, — обиделся директор.

— Послушайте, товарищ Архипов, из такого сукна и драпа шили себе шубы еще наши прадеды. Неужели вы не понимаете, что сейчас этот товар, весом в килограмм метр, никто покупать не станет?

— Зато наш товар очень ноский: сошьет человек из него пальто или шубу, будет носить годами, а когда надоест, сыновьям своим перешьет, — не сдавался Архипов.

— Все ясно, вам бы жить этак лет на пятьдесят — семьдесят раньше, товарищ директор, и выпускать сукно для купцов-охотнорядцев, они любили добротный товар, так сказать, на всю жизнь, — укорил Архипова первый секретарь.

Он встал, поблагодарил собравшихся и, закрывая совещание, сказал:

— Мы в городском комитете партии обсудим выдвинутые некоторыми товарищами вопросы и постараемся сделать нужные выводы.

Власов стоял растерянный, — он надеялся, что прямо здесь, на совещании, наконец-то решится вопрос об утверждении цен на новые ткани, представленные комбинатом. Что же получается? Как говорится, с чем пришел, с тем и ушел…

— Товарищ Власов, кажется? — неожиданно услышал он. — Вас просит первый секретарь.

В кабинете, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели секретарь горкома, заместитель председателя Госкомитета по торговле, представители Госплана, Моссовета и Сизов.

— Садитесь! — Первый секретарь показал рукой на свободный стул. — Алексей Федорович, вы сегодня подняли важные вопросы, касающиеся не только вашего комбината, но и всей промышленности. Проблемами лучшей работы промышленности, ее целесообразной и более гибкой структурой интересуются в Центральном Комитете партии. Наша с вами задача — помочь Центральному Комитету полнее узнать положение на местах. Было бы хорошо, если б вы до конца продумали поднятые вами вопросы, подкрепили бы их фактами, цифрами. Я уверен, что в скором времени весь этот материал понадобится, и мы должны быть готовыми.

— С удовольствием! Я готов немедленно заняться этим, но, к сожалению… — начал было Власов, однако секретарь не дал ему договорить.

— Понимаю, над вами висит угроза финансового банкротства, и вы ни о чем другом не можете думать, пока не утвердят цены на товар, выпущенный вами без санкции высокого начальства. Не так ли?

— Совершенно верно, — сказал Власов. На душе у него стало легче: здесь все понимают, а раз понимают, то и помогут.

— Заместитель председателя Госкомитета по торговле товарищ Титов и ответственный секретарь Моссовета обещали, что в двухдневный срок цены на ваши новые ткани будут утверждены, — сказал первый секретарь. — В случае осечки, свяжитесь с товарищем Титовым или со мной… Но, конечно, выпуск легких, дешевых по цене тканей испортит показатели комбината, это ясно. Надеяться же на то, что в середине года кто-то скорректирует ваш план, не приходится. Да и мы тоже против чехарды с планами, хотя и понимаем, что, пока над предприятиями висит дамоклов меч в виде вала, рассчитывать на изменение ассортимента выпускаемой продукции в лучшую сторону нельзя. Тут уж ничего не поделаешь!..

— Я понимаю… И, если позволите, еще одно! — Власов решил до конца использовать беседу с секретарем горкома. — Есть решение, по которому нельзя расширять московские предприятия. А если этого требуют условия производства? На нашем комбинате легко воздвигнуть новостройку в два этажа между корпусами, причем без больших затрат. Это дало бы нам возможность расширить подготовительные цехи и увеличить выпуск суровья. Чтобы вырабатывать такое количество шерстяных тканей в другом месте, нужно строить целую фабрику стоимостью в несколько миллионов рублей, нам же потребуется всего сто — сто двадцать тысяч на строительство и оборудование. Вот вам и резервы! Но как их использовать, если наши руки связаны? Я против всякой анархии, но в пределах разумного нам должны быть предоставлены права!

— О том как раз и идет речь, чтобы перевести всю нашу экономику на хозрасчет и дать простор инициативе местных руководителей, — ответил первый секретарь. — Что же касается строительства двух этажей между корпусами, напишите обоснованное письмо в Моссовет. Думаю, что для вашего комбината сделают исключение.

Власов спустился в вестибюль и там застал работников комбината с картонными коробками в руках.

— Ну как, товарищ директор, вы довольны итогами совещания? — спросил Шустрицкий.

— Еще бы! Разговор был деловой, конкретный. Если бы всегда так!

— А цены?

— Обещали утвердить в течение нескольких дней! — ответил Власов.

Он был в отличном настроении, — наконец-то лед тронулся!..

Были у него и другие основания для хорошего настроения: усилиями Анны Дмитриевны, при активной помощи Никитина, наконец-то налаживалось дело с крашением пряжи и суровья из синтетических волокон.

Получив постоянный пропуск, Анна Дмитриевна бывала на комбинате регулярно, через день, после работы в институте и задерживалась там до поздней ночи.

Опыты проводились в кабинете мастера Степанова. Этот кабинет, с множеством щитов на стенах, приборов, механических регистраторов, специальных часов и сигнальных лампочек, теперь скорее походил на центральный пульт диспетчерской электростанции, чем на кабинет красильного мастера.

В красилке были внедрены новейшие достижения автоматики. Суровье красилось в двадцати четырех закрытых барках из нержавеющей стали, — изобретение Сергея Полетова еще в те времена, когда он работал помощником красильного мастера и учился на четвертом курсе текстильного техникума.

Терморегуляторы сами соблюдали температурный режим в барках, а специальные часы механически отключали моторы по истечении срока крашения.

Мощные вентиляторы вытягивали влажный воздух и нагнетали свежий. По чугунным плитам, положенным по всему цеху, плавно катились нагруженные доверху тележки на резиновом ходу.

И все же красилка оставалась красилкой, — там всегда было душно. Воздух был влажный, а запахи химикатов, красителей и уксусной кислоты ударяли в нос.

Удивительное дело — опыты Анны Дмитриевны отлично удавались в колбах на электрической плите, но стоило перенести их на барки, с той же рецептурой и температурным режимом, как получался сплошной брак.

Мастер Степанов чертыхался, ругал последними словами химиков, Анна Дмитриевна хладнокровно, с завидным упорством повторяла опыты вновь и вновь. Меняла температурный режим, увеличивала и уменьшала дозу компонентов — и все напрасно… В больших количествах синтетика не окрашивалась.

Испробовав все возможные варианты, Анна Дмитриевна убедилась, что ей одной не удастся решить задачу, и однажды за ужином заговорила об этом с мужем.

— Задача, Алексей, оказалась сложнее, чем я думала, — сказала она.

— О чем ты?

— Все о том же — о крашении синтетических волокон. Видно, без квалифицированной консультации не обойтись.

— Ну так что же? Кто тебе мешает приглашать хоть академиков? Нужно будет платить — заплатим. Для такого дела денег не жаль, лишь бы ликвидировать брак. Мне тошно смотреть на эту черноту…

— Хорошо бы привлечь Николая Николаевича Никитина. Только не знаю, удобно ли, — он ведь ушел с комбината обиженный. К тому же Никитин уже доктор наук и, возможно, сочтет ниже своего достоинства заниматься такой мелочью, как крашение новых волокон.

— Ерунда! Он не такой человек, чтобы загордиться, я его хорошо знаю. Потом, он ушел с комбината, когда меня сняли с работы, — на меня он не обижался.

— Может, ты позвонишь ему?

— А почему не ты, Аннушка?

— Мне как-то неудобно…

— А-а, понимаю! Он ведь был влюблен в тебя. Боишься разбудить в нем старые чувства?

— Не говори глупости… Я уже старенькая.

Власов погладил жену по голове.

— Знаешь, я часто думаю, что седина очень пойдет к тебе…

Анна Дмитриевна, улыбаясь, отвела его руку.

— Ну так как же, позвонишь Никитину?

— Непременно. Приглашу его от твоего имени, тогда он наверняка не откажется!

— Можно и так, если ты не надеешься на свой авторитет…

Как и нужно было ожидать, Никитин охотно принял приглашение и в тот же день вечером приехал на комбинат.

Послав докладную записку в ЦК партии, Власов постепенно без всякого шума подготовлял комбинат к работе в новых условиях. Единственным человеком, с кем он делился своими сокровенными мыслями, был Сергей Полетов. По вечерам они подолгу засиживались в кабинете Власова. Алексей Федорович бродил по кабинету, беспрестанно курил, говорил оживленно, с увлечением:

— Понимаешь, Сергей, было время, когда требовалась строгая централизация, — иначе не сумели бы создать мощную индустрию. Мы, «тряпичники», как тогда называли текстильщиков, забили бы всех, потому что работали рентабельно, прибыльно. В ситцевой России выросли замечательные кадры текстильщиков, — у нас был вековой опыт, которого не было ни у металлургов, ни тем более у авто-авиастроителей. Теперь же мы поняли: централизация перешла в свою противоположность и мешает нашему движению вперед.

— Это верно, Алексей Федорович, вот только люди… Многие ведь привыкли работать по формуле: как прикажут. И не их в том вина. Ведь сколько лет дисциплина, четкое, оперативное исполнение ставилось превыше творческой выдумки? А теперь невольно думаешь: есть ли у нас руководящие кадры, которые смогут вести дело самостоятельно? Вспомните директора суконной фабрики на совещании в городском комитете партии. С такими далеко не уйдешь!

— Произойдет естественный отбор. Думаю, что исполнитель далеко не всегда был лишен творческой мысли. Кадров у нас, причем весьма квалифицированных, много, — нужно выявить их и целесообразно расставить. Все новые источники накоплений заложены только в промышленности, и нам не обойтись без деловых людей. Это должно стать нормой — люди с широким размахом, умеющие считать копейку. Иначе ничего не получится…

— Верно, столько развелось у нас бездельников с хорошо подвешенными языками, — прямо какие-то профессиональные болтуны. Убрать бы их с дороги, развязать инициативу деловых людей и целых коллективов, — горы можно перевернуть!

Власов улыбнулся.

— Вот именно, горы перевернуть! А поначалу накопить такой фонд предприятий, чтобы за его счет расширить узкие места производства. Внедрить малую механизацию и окончательно избавиться от ручного труда. Установить машиносчетную станцию, механизировать учет, сократить лишних людей. Ну и, конечно, устроить образцовую поликлинику, обеспечить всех отдельными квартирами. Новые детские сады, большой пионерлагерь… Работаешь честно — получай бесплатную путевку и еще деньги на дорогу, если нуждаешься. Отдыхай, лечись, с веселым настроением приступай к работе!

— Мечты, мечты, где ваша сладость?

— Ничего не мечты, абсолютно реальные задачи! Дай нам право организовать работу по-новому, и мы покажем Земли вращенье!..

Раздался телефонный звонок. Власов поднял трубку.

— Здравствуйте, Дмитрий Романович, я слушаю, слушаю! — Власов покраснел, от волнения на лбу у него заблестели капельки пота. — Полетов у меня. Мы с ним как раз разговаривали об этом… Сейчас же приедем!

Положив трубку, он долго молчал, словно прислушивался к внутреннему голосу. Потом вдруг вскочил.

— Наконец-то!.. Да здравствует разум!.. Вот тебе и мечты и реальность!

— Что, Алексей Федорович? Есть решение?

— К вашему сведению, дорогой товарищ, райком получил рекомендацию Центрального Комитета партии и Совета Министров СССР! — торжественно объявил Власов.

— Ну?!

— Ряду предприятий, в их числе и нашему комбинату, разрешено перейти на новые формы планирования и в порядке эксперимента организовать работу на новых началах. Вставай, Сергей Трофимович, поедем к Сизову! — Власов хлопнул Сергея по плечу. — Эх, Серега, Серега… Какое сегодня число?

— Девятнадцатое августа тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года со дня рождения Христова!

— Шути, шути, а дату эту все-таки запомни! Потом внукам рассказывать будешь!..

В райкоме Власов по нескольку раз перечитывал одну и ту же страницу постановления, что-то записывал себе в блокнот, тихонько шептался с Сергеем. Наконец оба кончили чтение.

— Ну как? — спросил с улыбкой Сизов.

— Здорово! Больше, чем я ожидал, — ответил Власов. — Но знаете, Дмитрий Романович, для того, чтобы успешно выполнить это решение, нам кое-чего не хватает.

— А именно?

— Прежде всего денег на капитальное строительство. На этот год нам ничего не запланировано, ни одной копейки, хотя мы настоятельно просили. Второе. Нам необходимо расширить приготовительные цехи. Помогите, пожалуйста, получить в Моссовете разрешение на двухэтажную новостройку. При небольших затратах мы получим около девятисот квадратных метров дополнительных производственных площадей. Вы сами понимаете, что это значит для нас…

— Погодите! — остановил его Сизов. — Попробуем решить вопрос, не откладывая дело в долгий ящик. Я сейчас же свяжусь с руководителями Моссовета. Допустим, разрешение на новостройку получим, но у вас нет ни проекта, ни сметы, и потом, где вы возьмете деньги на строительство?

— Дмитрий Романович, вы нас недооцениваете. Проект и смету мы составили давно, еще два года назад, и, в ожидании лучших времен, положили на полку. А вот денег действительно нет, и я не уверен, что Боков сумеет выкроить их в своем хозяйстве.

— Давайте сначала получим разрешение на новостройку!

Сизов позвонил заместителю председателя Моссовета и быстро договорился с ним обо всем.

— Даже не верится! — воскликнул Власов.

— А вы куйте железо, пока горячо. Завтра же напишите просьбу в Моссовет, а проект и смету представьте в Архитектурное управление города на утверждение. Теперь о деньгах. — Сизов потер руками виски, задумался. — Попробуем уломать ваше начальство! — сказал он и снова взял трубку.

На этот раз никакие уговоры секретаря райкома не помогли: Боков категорически отказался выделить комбинату пятьдесят тысяч рублей на капитальное строительство из резервов текстильного управления города.

— Оказывается, упрямый мужик этот ваш начальник, — такого легко не обломаешь, — сказал Сизов, закончив разговор.

— Дело не в упрямстве, а в ограниченности, — поправил Власов. — Человек не понимает, о чем идет речь.

— Что ж, обратимся в банк за кредитом!..

Этот день был на редкость удачным для Власова: директор банка сообщил, что имеет распоряжение правления Госбанка СССР открыть кредит предприятиям, включенным в особый список.

На следующий день после работы в красном уголке ткацкой фабрики собрались члены парткома, командиры производства, многие коммунисты. Сергей смотрел на заполненные ряды стульев и с удовлетворением думал, что сегодня пришли все приглашенные. Люди сидели молча, сосредоточенно.

Слово предоставили Власову. Он встал и со свойственной ему деловитостью коротко, ясно рассказал о рекомендации Центрального Комитета партии и Совета Министров СССР. Потом перешел к практическим задачам. Задач этих было немало, но Власов остановился на основных. Прежде всего, чтобы быть достойными доверия, оказанного коллективу, нужно взяться за учебу: без серьезных экономических познаний нечего и думать о том, чтобы справиться с поставленными задачами. На комбинате будут организованы курсы по экономическим и финансовым проблемам. С начала третьего квартала все три фабрики и восемнадцать цехов переводятся на подлинный хозрасчет. Они будут заключать между собой договоры на поставку своей продукции, платить санкции и штрафы за несвоевременную поставку и за плохое качество. Отныне работники фабрик и цехов будут получать прогрессивную оплату за реализацию продукции и по экономическим показателям. Через два месяца комбинат перейдет на выработку товара, нужного потребителю, и поставляться этот товар будет прямо магазинам по прямым договорам. На комбинате будет действовать постоянный художественный совет. Без утверждения и санкции художественного совета ни один образец не может быть внедрен в производство. Фабрикам и цехам следует составить план организационно-технических мероприятий по полной ликвидации ручного труда. В скором времени начнется строительство двухэтажной новостройки и расширение подготовительных цехов ткацкой фабрики.

— Всё, в том числе и материальное благополучие коллектива, зависит от нас самих, от нашего умения вести хозяйство. Кто не поймет новых задач и не сумеет перестроиться, пусть не обижается, пусть пеняет на себя, если окажется вне нашего коллектива, — заключил Власов.

Некоторое время в красном уголке было тихо, все молчали. Люди задумались. Шутка сказать — предстояла ломка укоренившихся годами навыков и привычек, перестройка всей работы. А когда заговорили, стало ясно, что все думают о конкретных делах, у каждого есть свое мнение, каждый не раз думал о перестройке, о необходимости работать по-новому.

С заседания партийного комитета расходились в приподнятом настроении, обмениваясь впечатлениями.

— Вот тебе и риск! — говорил один. — Сколько мы ворчали по углам, когда Власов приказал заправлять невыгодный ассортимент? И потом, когда лишились прогрессивки…

— Кто знал, что дело примет такой оборот? — отвечал другой.

— В том-то и фокус, что нужно знать! Талант настоящего руководителя заключается в предвидении. Молодец Алексей Федорович, утер нос чинушам!

— Ну, знаешь, он с таким же успехом мог и голову сломать!..

А во дворе комбината, собрав вокруг себя народ, митинговал мастер Степанов:

— Комбинат наш всегда славился своими делами! В первую империалистическую наши рабочие вывезли на тачке сына хозяина, молодого Шрайдера, свалили его в канаву. В семнадцатом году наши дружинники участвовали во взятии Кремля. Я тогда мальчишкой был, но все помню: как со знаменем красным вышли из ворот и с песней пошли к Кремлю… Вот там, — Степанов показал рукой, — где сейчас контора, женщины организовали перевязочный пункт и оказывали помощь раненым. Во время нэпа все как один восстали против передачи фабрики в концессию иностранцам. Покойный Трофим Назарыч Полетов, отец Сергея, кричал на митинге, что этому не бывать, не затем мы свою кровь проливали на гражданской войне, чтобы буржуи опять сели нам на голову. Он только что демобилизовался из Красной Армии И ходил еще в буденовке. Рабочие сами взялись тогда за дело, выдержали большую конкуренцию и победили. Неудивительно, что и теперь нам доверили большое дело!

— Хвастун же ты, Степанов, — сказал кто-то.

— Не грех и прихвастнуть малость, — не смутился старый мастер, — когда дела идут хорошо!

Осложнения возникли неожиданно.

Казалось, все идет гладко. Сбытовики заключили прямые договоры на поставку товара. Банк открыл кредит на финансирование капитального строительства, и на площадке появились рабочие районного стройтреста. В помощь строителям цеха ежедневно выделяли по пять — семь человек. Кирпичная кладка новостройки подымалась на глазах. Варочка и Шустрицкий разработали положение о хозрасчете, — цеха заключили между собой договоры и рьяно следили за их выполнением. На фабриках, в цехах и бригадах развернулась такая кипучая работа по сбору предложений, что удивились сами организаторы ее — Власов и Сергей.

— Вот что значит развязать инициативу масс! — сказал Власов Сергею. — На прядильной фабрике поступило более трехсот предложений, а на ткацкой еще больше — почти семьсот. Меньше всего предложений поступает от красильщиков и отделочников.

— Это понятно, — на красильно-отделочной фабрике недавно проводили реконструкцию, наладили поток, там недоделок осталось меньше. К тому же там, с помощью Анны Дмитриевны и Никитина, научились красить синтетику.

— Нужно следить, чтобы рабочим давали ответ при любых обстоятельствах, — посоветовал Власов. — Предложение принимают — сообщи об этом автору, укажи примерные сроки внедрения. Отклоняют — тоже сообщи, объясни почему. Иначе человек потеряет веру в свои силы, станет рассуждать по старой поговорке: куда, мол, нам с суконным рылом да в калашный ряд!..

Короче, все шло нормально. И вдруг возникли осложнения, — неожиданно, как гром среди ясного дня.

Для того чтобы обеспечить выработку и поставку товара по новым образцам, нужна была пряжа высоких номеров — шерстяная и с примесью искусственного волокна. Фабрики-поставщики отказались перезаправляться и упорно продолжали отпускать пряжу в старом ассортименте. Это грозило комбинату большими неприятностями. Выпуск старого, всем надоевшего товара свел бы на нет все усилия комбината. А руководители комбината попросту выглядели бы болтунами. Пошли бы разговоры: вот, похвастались, пошумели, а в итоге — пшик, товар-то выпускают старый. Этого не простили бы и торгующие организации, они могли разорить комбинат санкциями, штрафами за невыполнение договорных обязательств по поставке товара в соответствующем ассортименте.

Власов попробовал было переговорить с руководителями фабрик-поставщиков, но из этой затеи ничего путного не получилось. На его просьбу хоть частично изменить номера поставляемой комбинату пряжи один директор ответил ему так резко, что Власов даже растерялся:

— Знаешь что, Власов, мы понимаем: ты хочешь блеснуть, утереть всем нос и выйти в знатные люди. Пожалуйста! Это, конечно, дело твое. Только не старайся сделать себе карьеру за счет чужого горба. Вокруг тоже не лопоухие. Есть утвержденный государственный план, и мы его выполняем. Чего тебе еще?

Формально не возразишь. План есть план, и люди честно его выполняют. Действительно, чего еще? Однако разговор этот не на шутку встревожил Власова. Кое-кто, по-видимому, ничего не понял из того, что предпринимается для улучшения работы всей промышленности. Им кажется, что новшества — личное дело Власова. От таких ждать помощи нечего, наоборот, ослепленные завистью, такие постараются всячески помешать любому большому начинанию. А может быть, нагрубивший ему директор понимает, что при новых условиях не руководить ему большим предприятием, и потому бесится?

Делать было нечего, опять приходилось идти на поклон к Бокову.

Начальник текстильного управления встретил Власова как всегда дружелюбно.

— Вас можно поздравить, Алексей Федорович! Добились своего, теперь вы сами себе хозяин, — сказал он полушутя, полусерьезно.

Такое начало беседы насторожило Власова, и он сразу начал внушать себе: «Возьми себя в руки, не горячись! Ты пришел сюда не спорить, а дело делать. Учти, ты всего-навсего проситель». И все же не выдержал — вежливо отстранил удар.

— В своем деле я всегда чувствовал себя хозяином, — ответил он.

— Знаю, знаю, чего другого, а самостоятельности у вас всегда хватало с избытком! Теперь, как говорится, сам пан, сам хозяин. Работайте, творите, а мы посмотрим, что из этого получится.

— Чего же смотреть, дело общее. Лучше помогите.

— По мере сил и скромных возможностей я всегда помогал. Вы этого отрицать не можете.

— И не собираюсь. Благодарен вам, и опять пришел к вам челом бить. Дайте, пожалуйста, указание фабрикам-поставщикам отпускать нам пряжу высоких номеров в соответствии с нашим ассортиментом и процентов на пятнадцать больше, чем предусмотрено планом.

— Прядильные фабрики сами не потребляют пряжу, и если у них будет перевыполнение, отгрузят пропорционально всем потребителям, вам тоже. Что касается изменения номеров, то тут я вам не помощник. Переделать утвержденный Госпланом план и тем самым обрекать фабрики на невыполнение плана не могу и не буду. Вы не хуже меня знаете, что значит для фабрики перезаправляться. Что же касается ассортимента, то, как говорится, выше пупа не прыгнешь. Разнообразьте его в пределах реальных возможностей. Другого совета дать вам не могу.

— Николай Иванович, я многого не прошу: всего сорок тонн пряжи в месяц высоких номеров. Для вашего управления это сущие пустяки, капля в море. Пожалуйста, помогите. Иначе придется нам всем вместе краснеть.

— Зачем же краснеть всем? Пусть краснеют руководители, берущие на себя нереальные обязательства. Потом, давно ли вы стали считать сорок тонн пряжи пустяком и каплей в море? Не взыщите, Алексей Федорович, к сожалению, пряжу высоких номеров, да еще сверх плана, отпустить вам не могу.

— Что ж, нет так нет!.. Постучим в другие двери. Авось поймут нас и помогут…

— Вы можете стучать в какие угодно двери, но они вряд ли распахнутся перед вами. И пряжа по щучьему велению не появится! — В голосе начальника текстильного управления слышалось раздражение.

— Допустим, — ответил Власов. — У меня к вам еще два вопроса. В Главснабе нам выделили машиносчетную станцию. Мы получили наряд и оплатили счет, но получить не можем. Говорят, вы распорядились задержать станцию.

— Скажите по совести, зачем вашему комбинату дорогостоящая машиносчетная станция?

— Чтобы работать рентабельно, дать доход государству, а себе накопить фонд. Перевод бухгалтерии и планового отдела комбината на машинный учет даст возможность сократить около ста человек счетоводов, бухгалтеров, табельщиков и плановиков. Разве этого мало?

— Ну, дело ваше! Если не жаль денег, то пожалуйста, берите…

— Спасибо.

— Что еще?

— В связи с некоторым сокращением инженерно-технических работников и предстоящим усовершенствованием технологии возникла необходимость в главном инженере. Да и мне одному стало трудно… Работник вашего аппарата Терентьев дал мне согласие. Назначьте, пожалуйста, его к нам.

— А я с кем буду работать, позвольте вас спросить?

— Николай Иванович, уверяю вас, Терентьев вам не так уж нужен. Он производственник и для аппаратной работы не годится… Потом, человек сам хочет.

— Мало ли кто чего хочет! — Боков начал терять терпение. — Вы, Алексей Федорович, становитесь на скользкий путь. Не советую вам переманивать к себе работников, пользуясь тем, что можете больше платить. Это хорошим не кончится…

— Переманивать или приглашать — вещи разные… Мне не хотелось действовать через вашу голову, но уверен, что, учитывая желание самого Терентьева, городской комитет партии направит его к нам. — Власов встал, но не попрощался и не ушел, он ждал ответа.

— Правильно, я так и думал, что скоро мы останемся без дела, все вопросы будут где-то решать за нас, а мы по-прежнему отвечай.

— Спорить с вами не хочу, но хочу напомнить, что партия всегда распоряжалась своими членами и будет распоряжаться. Впрочем, это особый разговор, я прошу вас об одном — отдайте нам Терентьева. Мне одному стало очень трудно.

— Ладно! — Боков с досадой махнул рукой. — Если Терентьев действительно дал согласие, пусть уходит. Не в моих правилах удерживать работников.

…Большую комнату, где помещалась центральная бухгалтерия комбината, освободили от столов, сломали перегородки и начали монтировать счетные машины под руководством молодого инженера из научно-исследовательского института. Он же взялся обучать кадры для машиносчетной станции.

Все это время, пока шел монтаж машин, Варочка — главный бухгалтер, он же финансовый маг и чародей — ходил мрачнее тучи. А когда станция начала работать, не выдержал и пошел к директору, долго мялся, не зная, с чего начать. Власов, привыкший к некоторым причудам старика, не торопил его.

— Алексей Федорович, я к вам по делу, — сказал наконец Варочка. Голос его срывался, он без конца откашливался.

— Слушаю вас, Сидор Яковлевич! Садитесь вот сюда, в кресло, здесь вам будет удобнее. Итак, вы пришли ко мне по делу…

— Да, — главный бухгалтер протянул лист бумаги. — Вот мое заявление, там все написано.

Быстро пробежав заявление, Власов поднял глаза.

— От кого угодно, но от вас, Сидор Яковлевич, я этого не ожидал. Уходить с комбината, бросить столько начатых и незавершенных дел!.. И потом, вы подумали обо мне, — что я стану делать без вас? Вы всегда были моей опорой, правой рукой, и вдруг…

— Я тоже искренне уважал и уважаю вас. Но… но на старости лет переучиваться не могу! Пригласите к себе молодого, знакомого со счетными машинами бухгалтера, а меня отпустите на пенсию. Работаю более сорока лет, пора и честь знать…

— Вот оно что! Испугались счетной техники. Напрасно, — лично в вашей работе ничего не изменится. Считать будут машины, причем значительно точнее всех счетоводов в мире и без всяких ошибок. Они представят вам итоговые цифры, а вы по-прежнему сведете баланс. О финансах и говорить нечего, — как командовали ими, так и будете командовать единолично.

— Не знаю…

Заметив колебания старика, Власов встал, положил руку ему на плечо.

— Сидор Яковлевич, вы только подумайте, какие замечательные перспективы ожидают нас. При вашей помощи мы начали большие дела, давайте и завершать их вместе! Создадим образцовое социалистическое предприятие. Пусть нам будет труднее, чем другим, зато — мы первые. И, конечно, у нас будет множество последователей.

— Я так и знал! — старый бухгалтер вздохнул.

— Что именно знали?

— Что уговорите!.. Но учтите, Алексей Федорович, трудностей у вас будет гораздо больше, чем вы думаете. Мне пришлось разговаривать со многими главными бухгалтерами текстильных фабрик. Не все, но многие из них ничему не верят. Думают, что все, что делается у нас, пустая затея. Шумиха ради личной корысти. Понятно, что они говорят с чужого голоса, но говорят вслух…

— Ничего не поделаешь! Так уж устроен мир, что новое всегда рождается в муках…

Варочка вернулся к себе, что-то растерянно бормоча. Власов и уговорил и убедил его. Старый, видавший виды бухгалтер всегда восхищался Власовым — решительным его характером, спокойствием и доброжелательностью. Работать с таким директором, как Власов, Варочка считал для себя честью. «Будет что вспомнить на старости», — говорил он своим домашним.

И, решив не уходить с комбината, он взялся за дело со свойственной ему педантичностью: составлял и пересоставлял списки освобождающихся работников бухгалтерии, придумывал, как лучше и целесообразнее их использовать. Каждого вызывал к себе, подолгу беседовал, терпеливо объяснял, что веку деревянных счетов и примитивных арифмометров приходит конец. Молодым советовал пойти в цеха и переквалифицироваться, пожилым обещал дать рекомендации на другие предприятия. Из семидесяти шести сокращенных счетных работников пятьдесят два остались на комбинате, чтобы стать ткачами, прядильщиками и отделочниками. По договоренности с директором им сохранили среднюю зарплату в течение трех месяцев. В бухгалтерии остались самые квалифицированные счетные работники.

На комбинат приехал Матвей Васильевич Терентьев.

Текстильщики хорошо знали его как крупнейшего специалиста-отделочника. Он был авторитетом для всех, хотя и слыл человеком неуживчивым, с крутым характером.

Терентьев работал главным инженером на одной из крупных фабрик Московской области, когда образовались совнархозы. Его пригласили в текстильное управление города возглавить технический отдел, предложили персональный оклад, обещали квартиру из трех комнат в Измайлове. Матвей Васильевич терпеть не мог аппаратную работу, но, будучи обременен большой семьей, тремя подрастающими сыновьями, последнее время жил скудно, да и квартиру занимал неважную — две комнатушки с прихожей в деревянном фабричном доме, без удобств. Конечно, он мог бы занять квартиру попросторнее, но при том тяжелом положении с жильем на фабрике, когда некоторые специалисты и квалифицированные рабочие ютились с семьями в одной комнате, считал для себя неудобным даже поднимать такой вопрос.

Семья сыграла немаловажную роль в его решении переехать в Москву. Сыновья росли, старший, Иван, кончал школу и собирался в вуз, у Александра обнаружились большие музыкальные способности.

В семье инженера Терентьева музыку любили все. Сам Матвей Васильевич играл на скрипке, Варвара Ивановна — на фортепьяно, старший сын Иван — на аккордеоне, а об Александре и говорить нечего, — его привязанностью кроме скрипки была виолончель. Только средний сын, Николай, увлекался спортом и не признавал музыку. Часто по вечерам в доме Терентьевых устраивались семейные концерты, и жители поселка, собравшись под окнами, слушали хорошую музыку.

…Войдя в кабинет к Власову, Терентьев, не дожидаясь приглашения, сел в кресло и сразу приступил к делу.

— Я немного в курсе ваших начинаний, вполне одобряю их, уверен в успехе, — начал он. — На производство вернусь с удовольствием, — не мое дело сидеть за столом, протирать штаны. Но прежде чем решить окончательно, хотелось бы уточнить материальную сторону вопроса. Вы, Алексей Федорович, не сердитесь на меня, не считайте циником: у меня большая семья, я обязан думать о ее благополучии. Не так ли?

— Разумеется. О чем идет речь?

— В текстильном управлении я получаю персональный оклад — триста рублей в месяц, и семья привыкла к определенному достатку. Мне не хотелось бы ухудшать…

— У нас вы будете получать значительно больше, — перебил его Власов.

— Как?

— Очень просто. Мне предоставлено право устанавливать оклады специалистам по своему усмотрению, разумеется в пределах фонда зарплаты. Учитывая ваш многолетний опыт и большие знания, я предлагаю вам пятьсот рублей в месяц. Кроме прогрессивки и премии. А они будут в скором времени непременно!..

— Позвольте спросить вас, а сколько получаете вы сами?

— Триста рублей в месяц.

— Значит, директор, глава, получает триста рублей. А главный инженер пятьсот? Нескладно как-то!..

— Нормально. Вы не ломайте себе голову над этим. Главное, чтобы вы ни в чем не нуждались и всецело отдавались работе. Все остальное ерунда.

— Нет, в этом вы неправы, — решительно сказал Терентьев.

— Ну, знаете, не могу же я устанавливать сам себе зарплату!.. Признаться, для меня это не имеет большого значения. Жена зарабатывает прилично, мать получает пенсию. Живем скромно, и наших заработков вполне хватает…

— Понятно… — Терентьев помолчал, потом спросил: — Вам известно, что характер у меня неважный? По крайней мере, так говорят… И я люблю работать самостоятельно. Насколько я знаю, вы тоже не отличаетесь ангельским характером. Сумеем ли мы сработаться?

— У нас на комбинате столько дел, что хватит на всех. Потом, насколько я понимаю, нам с вами делить абсолютно нечего!

— Понятно… Когда прикажете приступить к работе?

— Хоть завтра, если Боков не задержит.

Не успел Власов закончить последнюю фразу, как в кабинет влетел заведующий ткацкой фабрикой инженер Макаров.

— Что же это делается, Алексей Федорович? — взволнованно начал он. — Берем на себя большие обязательства, а у меня стоят станки из-за того, что нет пряжи! Шустрицкий, вместо того чтобы принять срочные меры, собирается после проверки наложить санкции на прядильную фабрику. Зачем мне санкции, — я не купец, не капиталист! Мне нужна пряжа, а не какие-то санкции да штрафы!..

— Здравствуйте, Евгений Александрович, — мягко сказал ему Власов, — вы пришли очень кстати. Познакомьтесь, пожалуйста, — Матвей Васильевич Терентьев, наш новый главный инженер. Прошу любить и жаловать!..

Макаров притих и, протягивая руку Терентьеву, внимательно посмотрел на него. Новый главный инженер показался ему не очень симпатичным. Худой, высокий, жилистый, со смуглым лицом, глубоко посаженными глазами. Взгляд жесткий…

— А теперь садитесь и расскажите, что у вас стряслось? — спросил Власов.

— Из-за нехватки пряжи высоких номеров стоят с самого утра двадцать станков!

— Но ведь прядильщики выполняют план.

— План-то они выполняют, даже перевыполняют, но нам от этого не легче, — все равно высоких номеров не хватает. И вот результат: или перезаправлять станки на старый ассортимент, или стоять. Что лучше — не знаю.

— Плохо и то и другое, — сказал Власов. — Впрочем, стоять все же хуже. Перезаправляйте станки.

Когда Макаров, понурив голову, вышел, Терентьев сказал Власову:

— С высокими номерами и впредь будет тяжело. Нужно искать иной выход. Может быть, есть возможность увеличить выпуск на вашей прядильной фабрике?

— Можно, с натяжкой. Но для этого потребуются две чесальные машины и два новых быстроходных ватера. Снимем три ватера, вместо них поставим два.

— А чесальные машины есть где ставить?

— Место найдем.

— В таком случае я завтра же поговорю с Боковым и выпишем вам наряд на эти машины.

— Думаете, Боков даст согласие? — с недоверием спросил Власов. — Позавчера мы расстались с ним не очень-то дружелюбно…

— Не думайте о нем плохо. Боков человек порядочный, хоть и мелковат для руководства такой громадиной, как московский текстиль. Вы прикажите подготовить место, а машины будут, поверьте мне. Иначе вы не избавитесь от вечной лихорадки. — Терентьев поднялся. — Алексей Федорович, честно признаюсь, я рад, что буду работать с вами. Вы всегда можете положиться на меня, не подведу!

Власов поднялся и горячо пожал руку новому главному инженеру. Кажется, он не ошибся в выборе.

В коридоре фабрикоуправления на доске висел приказ директора комбината о премировании инженера-конструктора Косарева Л. И. месячным окладом. Проходящие мимо читали приказ, улыбались, словно перед ними стоял сам живой Леонид. На комбинате его любили, добродушно подтрунивали над тем, что отныне он не просто конструктор, а инженер-конструктор, хотя всем это нравилось, — звучало как-то весомо, солидно.

Телефон у Леонида трещал целый день, — его поздравляли цеховые работники, инженеры, мастера, рабочие, желали ему всяческих успехов. Мастер Степанов пожелал ему хорошую жену и полдюжины ребятишек, чтоб было куда девать деньги. Сам Степанов заливался соловьем у телефона. «Ну, скажи, пожалуйста, куда бобылю девать деньги? Разве пойти в забегаловку и раздавить с дружками пол-литра на троих… Нет, Леня, я серьезно, послушай ты моего совета: женись, сам себе жену выбери, пока какая-нибудь красотка не заарканила тебя. Не дадут ведь такому видному парню, как ты, долго ходить в холостяках. Факт, не дадут. Позови нас на свадьбу, мы уж, помня твои заслуги перед отделочниками, не постоим за подарками».

— Обязательно позову, тем более что подарки обещаны, только, чур, простого ничего не дарить, — ответил Леонид и повесил трубку.

«А ведь и на самом деле — пора честно и серьезно поговорить с ней, — подумал Леонид. — Где я найду лучше и красивее жену, чем она? Теперь-то я знаю, что не безразличен ей… Допустим на минутку, что Муза согласится стать моей женой. А куда я ее поведу? Разговоры о том, что с милым и в шалаше рай, — пустое. Не могу же я предложить ей половину комнаты и диван со скрипучими пружинами? Есть, правда, другой выход. Перебраться к ней… Нет, на такое я не соглашусь: мужчина должен привести жену к себе домой!..»

Только к пяти часам Леонид вспомнил, что нужно получить деньги, и побежал в контору. В коридоре он столкнулся с директором и счел необходимым поблагодарить его.

— Алексей Федорович, я очень признателен вам за премию, — сказал он и хотел было пройти мимо, но Власов взял его под руку и затащил к себе в кабинет.

— Садись, Леонид, рассказывай, как у тебя идут дела? — Сам Власов был в прекрасном настроении.

— Идут помаленьку, — ответил Леонид, садясь в кресло, — чертежи монорельса, за исключением второстепенных узлов, готовы. К концу месяца сдадим чертежи и на детали всех процессов малой механизации. Мои помощники, студенты, толковые ребята и работают на совесть.

— Очень хорошо, — сказал Власов и спросил: — Как у вас дома дела?

— Алексей Федорович, я снова пользуюсь случаем, чтобы сказать вам: мне нужна квартира!

— Я же обещал тебе на будущий год…

— А если я не могу ждать целый год?

— Жениться, что ли, собрался?

— Хотя бы и так…

— Год — срок небольшой: если любит, подождет. Показал бы нам свою девушку.

— Давайте квартиру и приходите на свадьбу.

— Хитрый какой!..

По дороге домой Леонид зашел в гастроном, накупил закусок, вина, торт, пирожных и конфет для детей. Дома разложил покупки на столе. Милочка ахнула.

— Ну, купец Иголкин явился! Зачем было тратить столько денег?

— Затем, чтобы доставить своей бесценной сестре и ее одаренным младенцам радость!

— Разбогател?

— Ты можешь гордиться своим братом: его гениальные мысли претворяются в жизнь и принимают форму материальных ценностей. Принимая во внимание его необыкновенную скромность и легкоранимую натуру, общество воздерживается от воздания ему особых почестей и вместо этого вознаграждает премией в размере месячного оклада, но, учитывая его вклад в общее дело прогресса текстильной промышленности, в частности успехи камвольного комбината, дают ему еще пол-оклада. Надеюсь, я выразился предельно ясно?

— Вот и купил бы себе пальто. Скоро зима, а тебе надеть нечего, — демисезонное пальто совсем истерлось…

— Милая, хорошая сестра, до чего же ты прозаична! К черту житейские заботы, когда у меня на сердце музыка!

— Слушай, а может, ты влюбился?

— Почему бы и нет?

— Прекрасно!.. Надеюсь, это тебе не помешает пообедать. Иди умойся, я покормлю тебя. Ну, живее, — у нас сегодня будет гостья — мать Власова, Матрена Дементьевна.

— Молодчина старуха — не забывает нас!

— Не столько нас, сколько Сергея. А он поздно вернется.

— Почему?.. Ах да, сегодня собрание районного партийного актива. Вот уж наговорятся вдоволь…

— Не понимаю, над кем ты издеваешься и зачем?

— Не издеваюсь. Пытаюсь говорить правду. Сергей ведь не только твой муж, но и мой закадычный друг. Был человек как человек, умел шутить, даже веселиться. И поговорить с ним можно было. А теперь стал ходячей моралью. Чуть что — читает нотацию, всех учит уму-разуму, как будто люди без него заблудятся и не найдут прямой дороги…

— Ты говоришь глупости, — послышался голос Ивана Васильевича из-за занавески. Он подкатил свою коляску, остановился против сына. — Ты, брат, становишься совсем аполитичным человеком!..

— Разве политика заключается только в словах? А то, что я работаю по мере своих сил и способностей, ничего не стоит?

— Ты пойми: самая трудная работа — воспитание человека…

Пришла Матрена Дементьевна, и спор прекратился. Леонид помог ей раздеться.

— Вы, Матрена Дементьевна, совсем не стареете, — видно, знаете секрет молодости!

— А вот и знаю!

— В чем же он заключается?

— В душевном покое, — ответила старуха, — живешь без суеты и угрызений совести, вот и не стареешь, да и смерти не боишься!

За столом она была оживлена, рассказывала о своем житье-бытье.

— А как Анна Дмитриевна, невестка ваша, — уживаетесь вы с ней? — спросил Иван Васильевич.

— Чего ж не уживаться? Она женщина хорошая и о муже заботится… Такие мне нравятся!

— Положим, плохих людей у вас не бывает, — сказал Иван Васильевич.

— Как сказать… Вообще-то совсем плохих людей не бывает. Для тебя плох, а для другого, глядишь, хорош. Взять того же Баранова, бывшего главного инженера комбината, или начальника главка Толстякова. Сколько они крови выпили у Алексея, даже из квартиры хотели нас выбросить!.. А говорят, тот же Баранов семьянин хороший, над своими детишками дрожит, что наседка. А Толстяков? Не живет, а мучается… Алексей, неугомонная душа, покоя не знает, — недаром в фабричной казарме родился…

— Вы можете гордиться своим сыном, — сказал Леонид.

— Я и горжусь, — спокойно ответила Матрена Дементьевна. — Рада-радехонька, что вырастила такого парня. Выходит, недаром жила на свете.

Милочка подала на стол большой пирог.

— А это Матрена Дементьевна испекла и принесла нам! — сказала она.

— Алексею Федоровичу легко быть энергичным, — он вон какие пироги ест! — сказал Леонид, выбирая кусок побольше.

После чая Матрена Дементьевна ушла, так и не дождавшись Сергея.

Иван Васильевич попросил Леонида сыграть с ним партию в шахматы. Леонид нехотя сел за доску. Он был рассеян, делал неверные ходы.

— Ты что, спишь или играть разучился? — рассердился Иван Васильевич.

— Просто из головы не выходит Матрена Дементьевна, — ответил Леонид, откидываясь на спинку стула. — Вот человек! Она ведь пожертвовала всем — материальным благополучием, личным счастьем, чтобы вырастить чужого ей мальчика. Все знают, что Алексей Федорович неродной ей сын. Но лучшую мать трудно себе представить. Вот настоящий подвиг, не оцененный никем…

— Верно, нет подвига на свете, равного материнскому… Бывают, конечно, исключения. — Иван Васильевич помрачнел.

Леонид заметил это и сразу понял: отец вспомнил Ларису Михайловну. Чтобы отвлечь отца от невеселых мыслей, торопливо сказал:

— Твой ход, папа!..

Сергей пришел поздно, в одиннадцатом часу. С жадностью набросился на пирог, был оживлен, взволнован.

— Ну и собрание сегодня было! А как Алексей Федорович выступил! Жаль, тебя не было, Леня!

— Почему именно меня?

— Потому что ты многого не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь!..

Он рассказал, что секретарь райкома Сизов, докладывая об итогах работы промышленности за полугодие, сказал много хороших слов в адрес комбината и пояснил, что от того, насколько успешно справится комбинат с опытом нового метода планирования и работы по-новому, будет зависеть будущность всей промышленности. А Власов, рассказав о задачах, стоящих перед комбинатом, перешел к конкретным делам и, не тая ничего, рассказал о трудностях, просил директоров заводов района помочь, в первую очередь изготовить детали для малой механизации. «Обращаюсь к вам еще с одной трудновыполнимой просьбой: изготовьте для нас монорельс и тем самым избавьте грузчиков и таскальщиков от необходимости таскать на себе по цехам огромные тяжести. Проект и чертежи у нас есть, их подготовил наш молодой талантливый инженер-конструктор Косарев…»

— Так и сказал? — спросил Леонид.

— Представь! Даже такого человека, как Власов, ты ввел в заблуждение, — умеешь пыль в глаза пускать!

— Будет вам заниматься словесной баталией! — вмешался Иван Васильевич. — Словно дети!

Долго еще в тот вечер сидели все за столом. И Леонид, поглядывая то на отца, то на сестру, то на Сергея, думал о том, что вот это и есть его семья, его дом. И нелегко будет ему с ними расстаться…

Юлий Борисович Никонов потерял покой, — всем существом своим ощущал он приближение беды. Толчком для тревоги послужили слова Музы в день разрыва о нежелательности для него встречи с представителями власти. Он десятки раз мысленно задавал себе один и тот же вопрос: знает ли эта женщина о нем что-нибудь конкретно или просто догадывается? Он имел неосторожность оставлять иногда у нее свертки с иностранной валютой в надежде, что она, женщина воспитанная, щепетильная, не позволит себе копаться в чужих вещах. Он и до сих пор не знает, заглядывала она в сверток или нет. Мало было забот, — тут еще этот мальчишка, сын Ларисы, Леонид, стал путаться под ногами. Разумеется, он успел выложить Музе все, что знал о его прошлом, настроил ее и стал причиной их разрыва. Мерзавец!..

Юлий Борисович знал на своем веку достаточно женщин, но чтобы его бросали — такого еще не было. Наверное, он стареет. Раньше он легко сходился с дамами и с той же легкостью расставался с ними, не испытывая при этом никаких угрызений совести, никаких сердечных мук. Муза Васильевна, пожалуй, была единственная, к кому он испытывал искреннюю привязанность, и, откровенно говоря, женился бы на ней не задумываясь, дай она согласие. Приятно ведь иметь красивую жену, появляться с нею на людях. А она не захотела стать его женой, предпочла этого молодого голодранца. Впрочем, ей еще доведется пожалеть о своем необдуманном поступке, одной любовью сыт не будешь.

Обо всем этом Юлий Борисович думал, лежа на кушетке, укрыв ноги шотландским пледом.

Тысячи и тысячи людей позавидовали бы ему. В самом деле, чего ему не хватает, — разве птичьего молока? У него есть все: деньги, женщины, красивые вещи, возможность позволить себе все, чего захочет душа. А вот покоя, самого обыкновенного душевного покоя, он не имеет. Днем и ночью его одолевают одни и те же мысли — провал и арест. Денег и ценностей, которые он успел накопить, хватит ему на всю жизнь, да еще детишкам останется, если, конечно, когда-нибудь будут у него детишки. Сейчас он с удовольствием отошел бы от всяких дел, жил бы себе тихо и незаметно, если бы не Борода. У Бороды цепкие когти, и он крепко держит в них Юлия Борисовича. Малейшее подозрение — и готово: был человек и нет его. Люди старика готовы выполнить любое его поручение и ни перед чем не остановятся, чтобы убрать с дороги неугодного. Был же случай с взбунтовавшимся снабженцем. Человек честно заявил, что с него хватит, — он боится и не хочет больше заниматься рискованными делами. Сподвижники Бороды расстались с ним дружелюбно, даже выпили на прощанье, а через несколько дней снабженца не стало. По дороге на дачу он упал из тамбура и угодил прямо под колеса электрички. «Несчастный случай». Нет, с Бородой шутки плохи…

С некоторых пор Юлий Борисович даже потерял вкус к деньгам, — надежно прятать их становится все труднее. Он даже не подозревал, что добывать деньги легче, чем хранить их. И зачем так много денег, куда их девать? Тратить в открытую опасно. Даже на курортах, в Крыму или на Кавказе, он старается вести скромный образ жизни, а в Москве и подавно приходится жить с оглядкой. В рестораны теперь он заглядывает очень редко. В ящике его письменного стола хранится тридцать тысяч наличными, кольца, серьги, браслеты и прочая мелочь. Если когда-нибудь возникнет вопрос, откуда у него при скромном окладе такие большие деньги, вразумительного ответа он не найдет… Предположим, что камешки и золотые безделушки могли достаться ему от матери. Она как-никак была женой крупного поверенного в делах и городского головы губернского города, и у нее могли сохраниться крохи былой роскоши. Такое объяснение выглядит более или менее правдоподобно. А деньги? Не могла же иметь покойница такую сумму, да еще в новых деньгах.

Он отбросил плед, вскочил и, подойдя к письменному столу, выдвинул ящики. В одном под разными бумагами и ненужными папками лежали аккуратно сложенные двадцать пачек по тысяче рублей, в другом — еще десять пачек по тысяче рублей. Он провел по пачкам рукой, снова прикрыл их бумагами и закрыл ящики на ключ. Тридцать тысяч и много и мало. Если он не будет принимать участия в делах Бороды, на скромную, но вполне приличную жизнь ему придется добавлять к своей зарплате рублей двести в месяц, — следовательно, этих денег хватит лет на пятнадцать. Пятнадцать лет — срок немалый. За это время многое может измениться в мире. Потом можно тихонько реализовать валюту, камешки, золотые безделушки, — на них покупатели всегда найдутся. Но уцелеть так долго невозможно: рано или поздно накроют. Чекисты ведь тоже не дремлют… С возвращением Аркадия Семеновича Шагова дела приняли еще более широкие масштабы, и опасность провала увеличилась. Вот ненасытный человек!.. Борода, верный традициям дельцов, выложил Шагову его долю, накопленную за эти годы. Получилась кругленькая сумма, хотя доподлинно никто не знает какая. На вопрос Юлия Борисовича, зачем развивать такую лихорадочную энергию и рисковать головой, Шагов ответил, что соскучился по настоящей работе. Ничего не скажешь, человек он с размахом!.. А нюх у него развит, как у настоящей охотничьей собаки, — наживу чувствует на большом расстоянии, все схватывает на лету и действует без промаха.

В Москве вдруг стали модными черные головные платки с яркими рисунками. Аркадий Семенович почуял, что на этом можно иметь приличный куш, немедленно взялся за дело со свойственной ему энергией и настойчивостью. Шагову понадобилось всего две недели, чтобы наладить производство таких ходовых платков.

К делу было привлечено большое количество надомниц, они получали платки, разрисовывали их у себя дома и доставляли в определенные пункты, там же получали плату за труд. Аркадий Семенович не скупился и платил вполне прилично. Какие только дамы не брались за дело ради легкого заработка! Работа ведь не пыльная, — трафарет, краски и кисти. За день можно заработать до тридцати рублей. В скором времени дамы стали приносить до трехсот платков в день. Потом платки упаковывали в пачки по пятьдесят штук и самолетами доставляли в разные города, там товар сдавали участвующим в деле директорам магазинов и заведующим палатками, фабриковались накладные, выставлялись фиктивные счета, чтобы избежать провала, а платки продавались из-под полы, втридорога. Разумеется, все это делалось чужими руками, и, за исключением двух-трех доверенных лиц, никто не видел в лицо Аркадия Семеновича и не знал о его существовании. За каких-нибудь шесть — восемь месяцев Шагов положил себе в карман пятьдесят тысяч чистоганом. Потом в ход пошли дефицитные ажурные дамские чулки. На этот раз Аркадию Семеновичу почему-то не удалось достать капроновую тонкую пряжу, но он организовал за городом маленькую подпольную мастерскую и стал выпускать ажурные чулки из хлопчатобумажной пряжи. Они тоже имели успех, женщины хватали их, не спрашивая о цене.

Юлий Борисович снова лег на кушетку, его слегка знобило, болела голова. Вскоре он задремал, и ему снились страшные сны. Он видел себя опять в том лагере, где провел целый год. Вокруг карточная игра, ругань, матерщина и спертый воздух казармы… Он проснулся оттого, что ему не хватало воздуха. Сон потряс Юлия Борисовича, и он в который раз задумался над тем, что на этот раз, если он попадется, ему не отделаться одним и даже пятью годами заключения. Не исключена возможность и высшей меры. Никонову совсем не хотелось умирать, но жить так, как живет он сейчас, вечно в страхе, как на горящем вулкане, тоже не сладко… Нужно на что-то решиться, иначе он с ума сойдет. Отойти от дел — это не выход. Если его не прихлопнут свои, то зацапают чекисты, когда провалится вся компания. В том, что они рано или поздно провалятся, сомнений нет. Не будут же его гладить по головке за то, что он заблаговременно отошел от дела, почуяв опасность. А старые грехи, — разве за них отвечать не придется?

Хорошо бы случилось чудо и он очутился бы в какой-нибудь процветающей стране, — скажем, в Швеции или Швейцарии — со всем своим добром!.. Лучше в Швейцарии, — там можно реализовать камешки, деньги положить в надежный банк и жить себе потихоньку на проценты от основного капитала. Можно, конечно, открыть и небольшое дело, вроде мастерских по ремонту автомашин, — он ведь инженер-механик. А еще лучше стать владельцем заправочной станции на развилке больших дорог. И почему ему, с его способностями, не стать со временем крупным дельцом, не ворочать большими деньгами?.. Тогда уж вилла на берегу Голубого озера, собственная легковая машина последней модели. Собственно говоря, почему одна машина, а не две или даже три?

Фантазия Юлия Борисовича разыгралась. Своя белоснежная яхта, морские прогулки в обществе приятных людей, слуги, лакеи, садовники. Крупная игра на бирже, большие доходы. Его, пострадавшего в прошлом от большевиков и сумевшего разбогатеть и выйти в люди, всюду принимают с охотой, он пользуется доверием в деловом мире и неограниченным кредитом в банках…

Чудес, конечно, не бывает, но зачем возлагать надежды на чудеса, разве нельзя найти реальных путей для осуществления такого плана? Если не полностью, то хотя бы частично: перебраться за границу со своим добром. Обязательно с ценностями, ведь там человек без денег все равно что не человек. Правильно, ты сперва потрудись, накопи богатство, потом уж претендуй на человеческое существование, иначе получается ерунда, каждый голодранец вообразит из себя черт те что… В свое время, еще в лагере, Шагов назвал все возможные способы переезда за границу, и все они оказались неприемлемыми. Значит, нужно разрабатывать свой, никем еще не испробованный план и действовать.

Один из иностранцев, которым они сбывали старинные иконы, сообщил, уезжая из Москвы, что скоро приедет весьма интересный человек — турист из Канады, украинского происхождения, хорошо владеющий русским языком. Турист этот также интересуется иконами и постарается встретиться с ним, Юлием Борисовичем.

Что, если попытаться через него?.. Эта идея показалась Юлию Борисовичу такой заманчивой, что он не мог больше лежать спокойно, встал, достал из буфета бутылку сухого вина, налил полный бокал и выпил залпом… Эх, если бы этот канадец украинского происхождения оказался сговорчивым малым. Свой скорее поймет своего и поможет. Славяне всегда отличались добротой, отзывчивостью…

С большим количеством золота и иностранной валюты границу не переехать, — вместо золота и валюты нужно собрать побольше камешков, хороших, чистой воды. С бриллиантами легче, — он, Юлий Борисович сумеет их так спрятать, что ни одна собака не найдет!.. У него уже есть некоторое количество драгоценных камней, они надежно спрятаны у него в стене, за плинтусами. Но это — капля в море, с малыми деньгами за границей делать нечего… Узнать бы, по какой цене идут нынче бриллианты за границей? По сравнению с теми камешками, что есть у Аркадия Семеновича, его драгоценности — мелочь. Однажды Шагов, желая похвастаться, показал ему целую коллекцию бриллиантов. У Юлия Борисовича от одного их вида руки затряслись. Но Шагов ни за что не расстанется со своим богатством, а кроме того, ни к чему пустыми разговорами навлекать на себя подозрение.

Юлий Борисович долго еще ломал голову над сложнейшими проблемами. Он был так возбужден, что заснул в четвертом часу, а утром проснулся опять с головной болью.

Не откладывая дело в долгий ящик, он в тот же день купил у московских «дельцов» штук двадцать драгоценных камней.

Но этого ему показалось мало, и он поехал во Львов и там купил еще бриллиантов.

Турист из Канады не заставил себя долго ждать. Он появился в Москве в первых числах октября и тотчас дал о себе знать Юлию Борисовичу. Они условились встретиться на конспиративной квартире Бороды в Марьиной роще.

Украинец оказался крупным мужчиной с симпатичной и располагающей внешностью. Говорил он по-русски почти без акцента. Звали его Петр Марченко. Разговор у них сразу принял откровенный и доверительный характер. Юлий Борисович не таясь рассказал гостю о своем положении, признался, что чувствует себя здесь как в клетке и готов рискнуть многим, лишь бы вырваться на свободу.

Марченко внимательно слушал, а когда Юлий Борисович кончил, сказал:

— Мы вас очень ценим. И я думаю, что кое-что сделаем для вас.

Он говорил «мы», и это как-то и испугало и обрадовало Юлия Борисовича: «мы» звучало солидно, убедительно.

— Насколько я понял вас, вам хотелось бы перебраться в свободный мир, не так ли? — спросил Марченко, помолчав.

— Совершенно верно… Это то, о чем я мечтаю неустанно!

— При этом вы хотели бы захватить с собой кое-какие ценности?

— Разумеется! Без денег нигде не проживешь, тем более у вас. У меня за границей нет богатых родственников и вообще никого нет. Я могу надеяться только на себя…

— Думаю, что мы сумеем удовлетворить вашу просьбу и помочь вам перебраться к нам. А вот насчет перевозки валюты, золота или предметов искусства ничего посоветовать не можем. Ваши таможенники очень строги…

— Как же быть? Не могу же я явиться в чужую страну с пустым карманом…

— Могу предложить вам только следующее, и если вы согласитесь, я к вашим услугам.

— Что именно? — оживился Юлий Борисович.

— Вы можете вручить мне угодную вам сумму в иностранной валюте, а также образец вашей подписи, придумать пароль и запечатать все это в конверт. Мы откроем на ваше имя текущий счет в любом банке, в любой стране, где вы пожелаете, и положим туда ваши деньги. Перебравшись к нам, вы выпишете чек, скажете пароль и можете получить свои деньги.

— А какая гарантия, что мои деньги не пропадут?

— Вы хотите сказать — какая гарантия, что мы вас не обманем?

— Ну…

— Ничего, не стесняйтесь. Лучше сейчас откровенно договориться обо всем. Отвечаю на ваш вопрос: у нас с вами все должно быть основано на взаимном доверии.

— Хорошо, я согласен дать вам некоторую сумму в американских долларах и попрошу вас положить их на мое имя в одном из солидных швейцарских банков.

— Отлично. В следующий раз, когда приедет к вам наш человек, он сообщит вам все, и у вас отпадут всякие подозрения.

— Я горю желанием узнать ваш план. — От нетерпения у Юлия Борисовича даже румянец выступил на щеках.

— Попрошу вас ответить сперва на некоторые вопросы.

— С удовольствием, — с готовностью согласился Юлий Борисович.

— Скажите, вы могли бы создать версию, что собираетесь покинуть навсегда Москву и намереваетесь жить в другом городе.

— В любом?

— Да, в любом, но подальше от Москвы.

— Смог бы.

— Накануне отъезда вы действительно должны взять расчет с места работы, получить на руки трудовую книжку, выписаться из домовой книги и оставить или уступить другому свою квартиру. Это как вам будет угодно.

— Понимаю. — Юлий Борисович лихорадочно думал о том, как же объяснит он Казарновскому и Шагову причины своего столь поспешного отъезда из Москвы.

— Вы догадываетесь, как мы собираемся поступить в дальнейшем? — спросил Марченко.

— Нет, — признался Юлий Борисович.

— Месяца через три я или наш человек, тоже хорошо владеющий русским языком, привезет вам нужные документы. На чье имя — мы с вами условимся. Поскольку вы не знаете ни французского, ни испанского языка, будете выдавать себя за украинского или русского эмигранта. Не бойтесь, это не вызовет никаких подозрений, — таких эмигрантов много за границей, — пояснил Марченко, заметив смущение на лице Юлия Борисовича. — Поедете в Брюссель, — там вас встретят и окажут всяческое содействие. Свои же документы сдадите нам. Имейте в виду, что с ними в России останется наш человек, по специальности инженер или техник-механик. Вы расскажете ему подробно о себе, о ваших родителях, знакомых и друзьях…

Потом они перешли к коммерческим делам. Канадец изъявил желание купить несколько старинных икон и попросил Юлия Борисовича достать для него советских денег взамен иностранной валюты по курсу черной биржи.

В заключение он спросил:

— Юлий Борисович, нет ли у вас возможности достать для нас, — за деньги, конечно, — советские паспорта, неважно на чье имя, воинские билеты, бланки трудовых книжек?

— Признаться, я этим никогда не занимался. — Юлий Борисович смутился.

— Попробуйте заняться. Этим вы окажете нам большую услугу, и она зачтется вам в будущем. Надеюсь, вы оцените, что наши просьбы весьма и весьма скромны по сравнению с тем, что мы собираемся сделать для вас!..

— Очень вам признателен, — проникновенно поблагодарил Юлий Борисович.

Он считал, что действительно легко отделался от Марченко. Юлий Борисович был наслышан, как шантажировали свои жертвы агенты иностранных разведок и заставляли их добывать шпионские материалы. А тут от него требуют только обменяться документами…

Перед отъездом Марченко они встретились еще раз, Юлий Борисович передал ему десять тысяч американских долларов, свою фотокарточку, пароль, запечатанный в конверте, и двенадцать бланков трудовых книжек, взятых им у себя на работе.

Марченко купил несколько икон, щедро уплатив за них.

После отъезда канадца украинского происхождения Юлий Борисович стал лихорадочно готовиться к отъезду в «свободный мир».

Комиссии профсоюзов исчезли с комбината так же неожиданно, как и появились. После их ухода начались всякие разговоры, пересуды. Одни утверждали, что на этот раз Власову не выкрутиться, — ведь обследователи были наделены большими правами. Такие утверждения подкреплялись таинственным молчанием героя дня — Капралова. Он отделывался улыбками, когда его спрашивали о результатах работы комиссий, и разводил руками, как бы говоря: «Знаю, но сказать ничего не могу». Другие говорили, что председатель фабкома оказался человеком недалеким, ничего не понял из того, что делается на комбинате, и вместо того, чтобы включиться в общую работу, поднял никому не нужную шумиху и зря замутил воду.

Слухи эти доходили и до Власова, но он не придавал им особого значения. Дела на комбинате шли отлично. Снабженцев, транспортников и даже кладовщиков словно подменили: они старались вовсю, всячески шли навстречу требованиям заведующих фабриками и начальников цехов, заказы выполняли без затяжек. Кладовщики, а иногда и сам начальник снабжения обходили вечером цеха и записывали требования, с тем чтобы утром, до начала смены, доставить на место нужные материалы и химикаты. Успешно шло и строительство нового корпуса. Строители закончили кладку, покрыли железом крышу и приступили к внутренним отделочным работам.

Власов старался не замечать мелочей, всячески отталкивал их от себя, но они, эти мелочи, порою наступали со всех сторон, принимали угрожающие формы, вроде конфликта с заведующим районным финансовым отделом или столкновения с Капраловым. Они портили настроение и даже угрожали свести на нет все его усилия.

Вскоре выяснилось, что заведующий райфинотделом выполнил свою угрозу и наложил арест на счет фонда предприятия, где оставалось сорок семь тысяч рублей и куда могли вернуться пятьдесят тысяч, переведенные «на авось» на текущий счет Мосстроя.

Не находя иного выхода, Власов отправился к секретарю горкома партии по промышленности. К счастью, секретарь понял его без лишних объяснений и сердито покачал головой.

— Черт те что делается! — сказал он. — Партия, правительство ищут пути, считают нужным экспериментировать, проверять на практике новые формы руководства промышленностью, а какой-то чинуша сводит на нет усилия целого коллектива!..

— Я всячески пытался разъяснить заведующему райфо причины, приведшие к уменьшению налога с оборота по нашему комбинату, но это ни к чему не привело. Он не хотел понять элементарных вещей и твердил одно: «Я не вправе вникать ни в какие объективные причины».

— Зачем ему утруждать себя и портить нервы?.. Хорошо, мы этого финансиста приведем в чувство, чтобы впредь не зарывался! — обещал секретарь горкома и после непродолжительного раздумья добавил: — Независимо ни от чего, вы напишите докладную записку. Расскажите обо всем, что мешает вашей нормальной работе, упомяните и о вашем председателе фабкома и о профсоюзных комиссиях, обследующих ваш комбинат. Мы доложим Центральному Комитету, чтобы заранее стало известно: новые мероприятия встретят серьезное сопротивление в отдельных звеньях советского аппарата и… — тут он замялся, но все же договорил:…и не исключено, что даже в некоторых партийных организациях, где сидят люди, отвыкшие думать…

Спустя несколько дней, на пленуме райкома партии, где должны были выбирать нового секретаря, к Власову как ни в чем не бывало подошел заведующий райфо.

— Арест с вашего счета мы сняли, так что можете выписывать деньги и расходовать по вашему усмотрению… Скажите, Власов, зачем вам понадобилось жаловаться на меня в вышестоящие организации, — разве мы не могли договориться между собой?

— Нет, не могли, — резко ответил Власов и отошел от него.

До начала заседания пленума секретарь горкома партии сел рядом с Власовым и доверительно сказал:

— Алексей Федорович, быть бы вам первым секретарем, если бы не особые обстоятельства, сложившиеся на вашем комбинате!.. В городском комитете партии был серьезный разговор по этому поводу, но секретари пришли к заключению, что вас трогать нельзя.

— Хорошо, что так!.. Какой из меня секретарь райкома? Я — законченный хозяйственник, и дай бог справиться со своими делами. Зачем только вы взяли от нас Дмитрия Романовича Сизова? Поверьте, без него я совсем осиротел и работать мне стало тяжело. Не пойму, в чем дело, — есть люди, не скрывающие свою неприязнь ко мне. Ревнуют, что ли? Но дело не во мне, — они мешают работать всем, чем могут, начиная от мелких уколов и до открытых скандалов. Я только и знаю, что без конца отбиваюсь от наскоков, вместо того чтобы спокойно работать. Знаете, что сказал мне на днях один директор группы текстильных фабрик? «Конечно, имея такие связи в верхах и пользуясь крепкой поддержкой, можно делать все, что угодно, — сказал он. — В середине года скорректировать план и перейти на выработку выгодного ассортимента, платить работникам повышенную зарплату и заманивать к себе лучших специалистов! Но имей в виду, Власов, таких белых ворон мы видывали множество на своем веку, они порхали, порхали и сломали себе голову, и ты тоже последуешь их примеру! А мы, рядовые, как те клячи, тянем потихоньку лямку и будем тянуть дальше…»

— Что же вы ему ответили? — поинтересовался секретарь горкома.

— Ничего!.. У меня даже язык отнялся от неожиданности. Повернулся и ушел, а вот обида, словно заноза, в сердце осталась.

— Дураки и завистники были и, видимо, будут еще долго!..

Началась работа пленума, и секретарь горкома не успел закончить свою мысль.

Секретарем райкома избрали Новикова, молодого инженера, работавшего до этого руководителем партийной организации одного крупного машиностроительного завода.

По дороге на комбинат Власов впервые обратил внимание на тронутые желтизной листья на деревьях и подумал о том, что лето прошло, а он даже не заметил его. «Не мешало бы немного отдохнуть, поехать к морю, пополоскаться в соленой водичке, загорать ни о чем не думая. Вот было бы славно», — думал он и дал себе слово весной будущего года, когда завершит перестройку комбината, обязательно поехать к морю…

На комбинате он по привычке обошел цеха, беседовал с рабочими, мастерами, подолгу стоял перед досками показателей. Везде одно и то же: выработка ночных смен составляла всего шестьдесят — шестьдесят пять процентов дневной. Чего только не предпринимали, чтобы хоть немного поднять выработку, — ничего не помогало. Особенно резко падала выработка между тремя и пятью часами.

Когда-то, когда на комбинате располагали большим директорским фондом, организовали бесплатные ночные завтраки. Тогда было много разговоров по этому поводу. Нашлись и такие, что пытались высмеять «затею Власова». Однако опыт показал, что ночные завтраки полностью оправдывают себя: выработка в ночных сменах поднялась на двенадцать — пятнадцать процентов. В переводе на конкретный язык это означало дополнительно пятнадцать тысяч метров шерстяных тканей, или пять тысяч костюмов. По утверждению врачей, ночные завтраки содействовали и улучшению здоровья рабочих.

Чтобы возобновить эту практику, Власову пришлось прибегнуть к обходному маневру. Капралов из упрямства мог сказать «нет» — и все тут. Не будешь же по этому поводу затевать переписку с вышестоящими организациями… Власов вызвал к себе Сергея и напрямик спросил:

— Ты можешь дать Капралову партийное поручение вне комбината, хотя бы на два-три дня?

— Могу. Но для чего? — спросил Сергей.

— Все скажу. Хочу восстановить бесплатные ночные завтраки, но боюсь, что наш председатель заартачится и не даст согласия только потому, что это моя инициатива… А без профсоюза я не вправе это сделать. Если Капралов будет отсутствовать, то на законном основании мы можем договориться с его заместительницей: сам знаешь, она женщина толковая, хорошая коммунистка, — она поймет и даст согласие.

— Что ж, готовьте решение, я договорюсь с райкомом и откомандирую Капралова на трехдневные курсы агитаторов. Ему надо подучиться, — не помешает…

— Отлично! — Власов оживился. — А когда начинают работать эти курсы?

— На той неделе.

— Хорошо. За это время мы договоримся с заведующим столовой и все подготовим!

А утром следующего дня на столе у Власова лежала бумага, извещающая, что директор комбината А. Ф. Власов, секретарь партийной организации С. Т. Полетов и председатель фабричного комитета Ф. Ф. Капралов вызываются на заседание в МГСПС, где будут обсуждаться итоги обследования «о нарушении трудового законодательства на Московском камвольном комбинате».

Прочитав эту бумагу, Власов развел руками. Он и понятия не имел, что его обвиняют в таких серьезных грехах, как нарушение трудового законодательства.

После диспетчерского часа он пригласил к себе Капралова.

— Федор Федорович, садись и хоть вкратце скажи, в чем конкретно меня обвиняют? — спросил он.

— Откуда мне знать?

— Обследование началось по твоим сигналам…

— Хотя бы и так!

— Значит, ты знаешь, о чем речь. Сделай милость, проинформируй меня, чтобы подготовиться к заседанию МГСПС, хотя бы знать, какие документы следует захватить с собой.

— Я к вам в помощники не нанимался! — отрезал Капралов.

— Ну ладно, обойдемся как-нибудь без тебя!..

На заседании в МГСПС долго нельзя было разобраться, куда клонится дело. Власов сидел в углу, прислушивался к словам докладчика, к репликам председательствующего и думал, что если верить словам руководителя комиссии, то его, Власова, нужно исключить из профсоюза, поставить вопрос о возможности дальнейшего его пребывания на посту директора комбината и дело передать прокурору для привлечения к уголовной ответственности. А он не чувствовал за собой никакой вины и бесился от нелепости ситуации.

Руководитель комиссии МГСПС говорил:

— На камвольном комбинате совсем забыли о существовании у нас закона о труде! Только за последние четыре месяца сокращены и выброшены на улицу двадцать инженеров и техников, почти столько же служащих, имеющих специальность бухгалтеров, счетоводов, табельщиков. Часть служащих переведена на производство рядовыми рабочими, а четырнадцать дипломированных инженеров и техников назначены мастерами…

— Чем же это плохо? По крайней мере будут трудиться с пользой! — подал реплику кто-то из сидящих за столом.

— В данном случае я не берусь судить, что плохо, что хорошо, а объективно констатирую факты! — ответил докладчик и продолжал: — Директор комбината Власов самовольно, без всяких на то оснований, увеличил зарплату инженерно-техническим работникам и служащим почти на тридцать процентов, — это кроме прогрессивки, которая выплачивается ежемесячно… Он, имея возможность платить значительно больше, стал переманивать к себе специалистов с других предприятий… В результате необдуманных и поспешных мероприятий, проводимых директором этого комбината, вносится разнобой в политику зарплаты и создаются нежелательные инциденты… И вообще директор комбината Власов окончательно обюрократился, чувствует себя там полновластным хозяином, ни с кем не считается и делает все, что захочет…

— Нельзя ли без оскорблений и громких фраз? — остановил его председательствующий. — Вы не прокурор, мы не судьи… Продолжайте.

— Я просил бы меня не перебивать, — огрызнулся докладчик и продолжал как ни в чем не бывало: — Власов совсем не считается с профсоюзными организациями, нарушает условия коллективного договора. Дело дошло до того, что он стал самолично расходовать фонд предприятия, без согласования с фабкомом. Власов привык на всех покрикивать, даже с нами, с представителями авторитетных профсоюзных организаций, обошелся не очень вежливо, грозился запретить работникам являться на комиссию для собеседования… — Свое выступление он закончил так: — Мы считаем своим долгом поставить в известность МГСПС, а также ВЦСПС, что на комбинате сложилась нездоровая атмосфера и дальнейшее пребывание Власова на посту директора вряд ли целесообразно!..

Докладчик умолк, и в кабинете воцарилось молчание. Власов смотрел куда-то в угол. Сергей сидел, с трудом сдерживая возмущение.

— Как будем работать дальше? — спросил председательствующий. — Дадим слово товарищу Власову или послушаем доклад второй комиссии?

— Наши выводы согласованы, и мне нечего добавить к сделанному докладу, — сказал руководитель комиссии ВЦСПС и тут же добавил: — Может быть, я выступлю в ходе обсуждения вопроса, если, конечно, возникнет необходимость.

— В таком случае послушаем вас, Алексей Федорович, — обратился председатель к Власову.

— Откровенно говоря, — сказал Власов, — я настолько озадачен, что не знаю, давать ли вам объяснения или бежать домой и просить мать насушить сухарей? После обвинительной речи докладчика мое место, видимо, не здесь!

После горькой шутки Власова в напряженной атмосфере как будто наступил перелом.

— Думаю, сухари вам не понадобятся! Лучше говорите.

— Хорошо… У нас действительно проведено сокращение штатов инженерно-технических работников и служащих. Часть служащих обучаются рабочим профессиям, другие ушли с комбината. Мы приняли меры для их трудоустройства, правда, с опозданием, но приняли, и в данное время они все работают. Некоторые инженеры и техники заменили мастеров-практиков. Это укрепило среднее звено и безусловно улучшило руководство сменами. Хотел бы спросить уважаемого докладчика, представляет ли он себе большую перестройку, новую систему планирования, участие коллектива в той или иной форме в прибылях предприятий без резкого подъема производительности труда и резкого снижения себестоимости выпускаемой продукции? Установили на комбинате машиносчетную станцию, сократили служащих, ввели стройную систему руководства производством и освободили некоторых ненужных специалистов. Ввели малую механизацию и сократили подсобных рабочих. Как же иначе?

— Все равно никто не позволит вам творить произвол! — крикнул с места докладчик.

— Это не ответ, — сказал Власов. — Впрочем, ждать от вас разумного ответа трудно. Вы даже не попытались вникнуть в суть дела и понять, что речь идет о большой и серьезной перестройке. Я понимаю, всякая новизна вызывает сопротивление, тут уж ничего не поделаешь. Возможно, что в процессе перестройки мы и лично я допустили промахи и ошибки. Оспаривать это я не собираюсь. Но думаю, что было бы лучше, если бы комиссии и бригады профсоюзов вместо окриков и угроз помогли нам разобраться в них. Потом — нужно же быть элементарно честными и объективными, характеризовать то положительное, что достигнуто на комбинате за сравнительно короткое время. На мелочах я останавливаться не собираюсь. Но хочу сказать: если на комбинате параллельно работают две комиссии, занимающиеся одним и тем же вопросом, и без конца отрывают людей от работы, это вызовет возмущение у кого угодно. Дело дошло до того, что руководитель вашей комиссии на целый час обезглавил диспетчерскую службу. Такие вещи делать нельзя, — это знают все, кто имеет хоть малейшее отношение к производству. Но, видимо, докладчик не имеет никакого отношения к производству, поэтому я бы порекомендовал ему поменять профессию, пока не поздно: пойти работать в прокуратуру. Хотя теперь там тоже не держат таких…

— Это уже слишком! Я прошу призвать его к порядку! — снова крикнул с места докладчик.

Председательствующий постучал карандашом по графину и сказал:

— Когда вы выступали здесь как обвинитель, никто вас не призывал к порядку. Почему же нужно призывать к порядку товарища Власова? Продолжайте, Алексей Федорович!..

— Мне, собственно, и говорить-то больше нечего. Могу только добавить, что перестройка промышленности, намечаемая партией и правительством, весьма и весьма целесообразное мероприятие, — об этом свидетельствует наш скромный опыт. И мы сделаем все зависящее от нас, чтобы доказать это на деле, добившись значительно лучших результатов!.. Во имя этого живем, во имя этого работаем…

— Мы в этом не сомневаемся! — сказала бывшая ткачиха, член президиума.

— Кто желает еще высказаться? — председатель обвел присутствующих взглядом.

— Я! — поднялся Сергей. — Алексей Федорович Власов руководит нашим комбинатом не первый год. Руководит толково, со знанием дела и, если хотите знать, является образцом настоящего советского хозяина. Здесь же пытались непонятно с какой целью изобразить его зазнавшимся бюрократом! — Сергей посмотрел в сторону докладчика. — Сказали бы вы эти слова у нас на комбинате, рабочие освистали бы вас!..

— Ну да, у вас не особенно любят критику, вы так воспитываете свой коллектив, — подал реплику докладчик.

— Я бы не советовал вам брать на себя слишком много и говорить с таким апломбом о вещах, которых вы не знаете, — спокойно ответил Сергей. — Партия и правительство дали нашему коллективу ответственное задание. Ясно, что долг партийной, профсоюзной и других общественных организаций состоит в том, чтобы всячески помочь директору. Разумеется, и поправить его, если он в чем-то ошибется. Если вы думаете, что у нас все обходится без горячих споров с директором, то глубоко ошибаетесь. Спорим и критикуем, когда нужно, но спор ради спора или критика ради одной критики не дело, я так думаю. Как же поступает Капралов? Ничего не поняв в наших новых начинаниях, он не только мешает в работе, но еще пишет кляузы, отнимает у занятых людей дорогое время. Вы думаете, я не уговаривал его? Еще как! Федор Федорович старый текстильщик и много поработал на своем веку, но никто не позволит ему мешать людям заниматься делом. Дошло до того, что нам все время приходится думать, как бы обойти Капралова, чтобы он не мешал и не срывал важные мероприятия. Еще вчера сидели и гадали, куда бы сплавить его хотя бы на два-три дня, чтобы не путался под ногами и не помешал нам организовать бесплатные завтраки для ночных смен. Скажу вам откровенно: дальше так работать невозможно! Прошу у вас разрешения собрать профсоюзную конференцию и поставить на обсуждение вопрос о новом председателе фабкома!..

Сергей сел на свое место, и председатель предоставил слово Капралову. Тот бормотал что-то невнятное о присвоении Власовым диктаторских прав. Когда он умолк и растерянно посмотрел по сторонам, председатель поднялся и сказал, что, по его мнению, вопрос предельно ясен и вряд ли есть надобность продолжать прения. Лично ему хотелось бы сказать всего лишь несколько слов.

— Вы извините меня и не обижайтесь, — обратился он к докладчику, — если скажу, что вы не разобрались в вопросе и, к сожалению, продолжаете работать старыми, порочными методами. Инспектор МГСПС — не прокурор и, тем более, не судья, чтобы выносить такие категорические решения, как сделали вы. Здесь называли Алексея Федоровича Власова хозяином, вкладывая в это понятие нечто нехорошее. А я скажу вам, что в наше время директор советского предприятия обязательно должен быть хозяином, должен не только беречь народное достояние, но и смело двигать свое дело вперед! Тот, кто этого не понимает, не понимает также и того, что перестройка работы промышленности прежде всего преследует цели улучшения материального положения рабочих!..

В заключение он сказал, что согласен с товарищем Полетовым, Капралов не обеспечит руководство такой большой профсоюзной организацией, как фабком камвольного комбината. Его придется освободить от работы и назначить новые выборы.

— Наказали того, кто протестовал против произвола! — патетически крикнул с места Капралов.

Никто не обратил внимания на его слова.

…Власов и Сергей вышли на улицу. Пока они заседали, над Москвой прошел небольшой дождик, и асфальт на тротуарах блестел, как темное стекло.

— Есть все-таки справедливость на свете! — весело сказал Сергей.

— А ты сомневался в этом? — ответил Власов и спросил: — Пошли пешком?

— Всегда готов!

Они отпустили водителя домой, а сами зашагали по направлению к Манежной площади. Пересекли под землей улицу Горького и вышли к старому зданию Московского университета.

— Все равно сегодня день потерян. Поедем в парк культуры, вспомним молодость, побродим без дела по аллеям! — предложил Власов.

— Принимается единогласно! Тем более что молодость свою вспоминают чаще всего молодые, — пошутил Сергей.

Народу в парке было мало, — всех разогнал дождик. С деревьев падали капли, пахло влажной землей, цветами. Шагая к пруду, Власов с удовольствием смотрел вокруг. Он, человек, любящий природу, впервые в этом году видел так близко деревья, траву и жадно дышал полной грудью.

— Пошли в ресторан, — сказал Сергей.

Они сели за свободный столик, накрытый скатертью сомнительной чистоты. Власов по-хозяйски перевернул скатерть и, когда появился официант, заказал шашлыки, закуску, бутылку вина. Как заправский тамада, он наполнил бокалы красным вином, поднял свой и сказал:

— За наши успехи!

— За наши успехи! — повторил Сергей и опорожнил бокал до дна. — А все-таки мне почему-то жалко Капралова! — сказал он.

— Самодуров жалеть не стоит, — это к добру не приведет! — ответил Власов и задумался.

Погрузился в свои мысли и Сергей…

Давно был съеден шашлык, выпита бутылка вина, а они все сидели молча, наблюдая через открытое окно ресторана за редкими прохожими.

Наступили сумерки, в парке зажглись фонари. Народу стало больше. В ресторане заиграл небольшой оркестр. Им не хотелось вставать, двигаться. Оба они очень устали.

2 октября

Лед растаял. Неприязнь Милочки к Музе Васильевне, кажется, исчезла. Теперь они часто встречаются, о чем-то часами болтают. Как любит говорить Иван Васильевич, чужая душа, а тем более женская, потемки, и от ненависти до любви, как известно, один шаг.

Избранница Леонида старику явно не нравится, — стоит Музе появиться у нас, как Иван Васильевич, сославшись на какие-нибудь дела, направляет свою коляску за занавеску и уже не показывается…

Леонид при виде Музы Васильевны преобразился на глазах, целовал ей ручки и не знал, куда ее посадить. Вчера вообще он был в ударе и за ужином смешно рассказывал историю о том, как он познакомился с родителями Музы Васильевны.

— Поначалу старики смотрели на меня так, словно перед ними, скажем, музейный экспонат, редкое ископаемое. Но постепенно под лучами моего обаяния лед тронулся и я им даже понравился. Отец и мать наперебой приглашали меня бывать у них как можно чаще. Во всяком случае, мне они больше рады, чем своей несравненной дочери. Признаться, они славные старики, с некоторыми странностями, правда. Сдержанные, педантичные, поначалу я, наверное, казался им жителем другой планеты. Вот только я никак не пойму, как это у таких симпатичных и степенных родителей родилась такая несимпатичная злючка дочь?

Муза Васильевна расхохоталась.

— Пути господни неисповедимы, всякое бывает, — ответила она.

— Не бросай тень на отца своего и мать свою, чти родителей, жизнь тебе давших, — был важный и нравоучительный ответ.

Милочка увела Музу Васильевну к себе в комнату, и там они опять долго шептались.