В сборник вошли повести пяти современных португальских писателей: Жозе Кардозо Пиреса «Дофин», Жозе Гомеса Феррейры «Вкус мглы», Мануэла да Фонсеки «Посеешь ветер…», Карлоса де Оливейры «Пчела под дождем», Урбано Тавареса Родригеса «Распад».
В повестях рассказывается о жизни разных социальных слоев португальского общества, их борьбе с фашизмом, участии в революции.
1.0 — создание файла, обработка иллюстраций, вычитка, скрипты — U-la, сканы — andrepa
Перед нами пять выдающихся имен, по-разному сложившихся творческих судеб, пять несхожих художественных почерков — и все же, даже при поверхностном чтении, четко вырисовывается единое «лицо» книги. Словно невидимые нити связывают эти пять повестей, которые как будто продолжают друг друга, дополняют каждая своими штрихами единый портрет — портрет своей страны и ее мужественного народа. Трагическая судьба Португалии, познавшей полувековой гнет фашизма, не могла не определить выбор общего настроения повестей. Если читать их в порядке расположения в книге, создается ощущение, что, долго проблуждав во тьме, неожиданно выходишь к ослепительному свету. Это не удивительно: первые три произведения были написаны в годы фашизма, четвертое закончено в разгар революции, а последнее — в 1976 году. Поэтому ключевым для пяти произведений и является образ «мглы», рассеивающейся наконец в финале повестей У. Тавареса Родригеса и Ж. Гомеса Феррейры.
Португалия, 40-е — 70-е годы. Времена Салазара и Каэтано, преследований и цензуры, доносов и переполненных тюрем. Эпоха фашистской диктатуры и студенческих волнений, рабочих забастовок, выступлений в военных кругах. Времена подавления свободомыслия и одновременно — растущего протеста. Он зреет во всех сферах жизни страны. И особенно — в литературе, которая здесь всегда шла в первых рядах сопротивления.
Конечно, были писатели (и среди них немало действительно талантливых), в трагическом мироощущении которых «ночь» над Португалией ассоциировалась с «ночью» надо всем современным миром, в котором упадок и разложение представлялись закономерной и неизбежной судьбой всего человечества, а одиночество человека во враждебном ему мире-хаосе — неизбывным. Недоверие к разуму, отказ от познания мира объясняют их переход на позиции крайнего субъективизма, заставляют замкнуться в рамках исследования индивидуального сознания, почти всегда болезненно смятенного, зараженного тотальным нигилизмом, либо вступить на путь формального экспериментаторства — ломки языка и образов, в конечном счете отражающей ту же действительность, но такой, какой она представляется их отчаянно пессимистическому взгляду — изломанной и абсурдной.
В противовес этой тенденции уже в конце 20-х годов складывается лагерь писателей, продолжающих прочную традицию критического реализма, заложенную мастерами старшего поколения — Ж.-М. Эса де Кейрошем (1843–1900) и его последователями. Новое поколение писателей, получивших название «неореалистов», вскоре заявит о принципах своего творчества. В предисловии к одному из своих первых романов один из зачинателей неореализма, виднейший португальский писатель Фернандо Намора четко формулирует программу нового течения: покончить с «салонным» романом, с сюжетами из светской жизни, с «миром пресыщенной красоты и сентиментальных горестей», вывести на страницы книг «низы» общества. Теперь, утверждает Намора, настало время сосредоточить внимание не на «местном колорите» — живописных обычаях и верно подмеченных особенностях речи, а на социальном бытии бедняков.
Подчеркивая общественную миссию литературы, Ф. Намора и Алвес Редол, Мануэл да Фонсека и Карлос де Оливейра, Ромеу Коррейа и Соэйро Перейра Гомес отказываются от творчества, которое Намора охарактеризовал как «изысканное времяпрепровождение, лишенное чувства ответственности». Поэтому многим произведениям неореалистов присуща публицистичность, «обнаженность» идейных установок.
Неореалисты писали, по словам Наморы, не следуя какому-то раз и навсегда установленному «рецепту», а исходя из общности мировоззрения; их роднил острокритический взгляд на современную португальскую действительность и гуманистические идеалы. Это было, продолжает Намора, «братство» антифашистов, многие из которых познали трудности подпольной борьбы, ужасы тюрем и пыток. Поэтому в русле единого течения, при общей идейной направленности, рождаются произведения, жанровое и стилевое богатство которых позволяет говорить о разнообразии и продуктивности португальского неореализма.
Творческий диапазон писателей, представленных в этой книге, необычайно широк. Мануэл да Фонсека, Карлос де Оливейра и Жозе Гомес Феррейра не только выдающиеся прозаики, но и крупные поэты, Урбано Таварес Родригес — не только романист, но и литературный критик, Жозе Кардозо Пирес — известный журналист, а кроме того, он, как и Карлос де Оливейра, имеет опыт работы в кино. Такая «многоликая» творческая биография не может не сказаться на своеобразии их писательской манеры, не сделать ее ярче, многограннее.
М. да Фонсека и К. де Оливейра оба принадлежат к старшему поколению неореалистов, но и в рамках одного поколения уже сказываются определенные различия. Если первый из них стремится к предельной объективизации изображения, намеренно избегает авторских оценок, отводит себе в повествовании роль кинокамеры, то второй сводит дистанцию между автором и персонажами к нулю, мастерски достигая полного перевоплощения. Но каким бы путем ни шли эти два писателя, на первом плане у обоих оказывается социальная драма — будь то в остраненно-событийном или узкопсихологическом ее аспекте.
Ж. Кардозо Пирес принадлежит к числу более молодых писателей, сформировавшихся на основе опыта неореалистов, но вобравших в своем творчестве элементы самых разных художественных систем XX века — от Фолкнера до Онетти, от Хемингуэя до Натали Саррот. «В чистом виде» неореалистом не назовешь и У. Тавареса Родригеса, испытавшего значительное влияние экзистенциалистской литературы. Однако, отбирая из художественной практики своих учителей созвучные личным творческим поискам мотивы, португальские писатели подвергают их трансформации (речь идет не о заимствовании, а о переосмыслении), чтобы полнее и адекватнее выразить то, что их больше всего интересует — португальскую действительность.
Что касается Ж. Гомеса Феррейры, то к прозе он обратился сравнительно недавно. Объясняя в своей книге «Необходимая революция» (1975) закономерность этого перехода, он писал: «Я разочаровался в поэзии, когда понял, что она — из тех птиц, что громче и звонче поют в темной клетке». Иными словами, после победы революции возникла настоятельная необходимость выработать новый, синтетический жанр (для этого больше подходила проза), который соответствовал бы стремлению писателей запечатлеть во всем объеме, со всеми оттенками те перемены, которые произошли и в обществе, и в сознании португальцев. «Необходимая революция» как раз представляла собой такой «универсальный» жанр — синтез лирического монолога и репортажа «с поля боя». В таком же жанре выступил и У. Таварес Родригес, написав «Распад» (1974), «Виамороленсия» (1975) и «Краснокрылые голубки» (1977), и Фернандо Намора, опубликовавший в 1974 году новую книгу — «В вихре перемен».
Читателя может удивить последняя повесть Феррейры — «Вкус мглы». Действительно, для показа событий, предшествовавших революции, писатель избрал необычную форму. Но возможно, слова из его книги «Необходимая революция» помогут нам понять настроение, побудившее Феррейру создать «Вкус мглы»: «Революция всегда начинается с победы Мечты… а Мечта по имени Революция всего лишь делает реальность более зримой, более отчетливой и показывает нам, каков мир на самом деле».
Осуществление мечты — такой стала революция и для У. Тавареса Родригеса. Недаром на последних страницах повести герой признается, что народ победил «ночь». Финальный эпизод повести — освобождение политзаключенных из тюрьмы Кашиас — обретает широкий символический смысл: кончились блуждания во мгле, страна перестала быть тюрьмой. Жизни погибших антифашистов не были напрасной жертвой. «Ветер», посеянный ими, перерос в очистительную, победоносную бурю.
«Посеешь ветер…» — история мелкого батрака, затем арендатора и, наконец, безработного рассказана М. да Фонсекой с явным сочувствием к герою, которого социальная несправедливость столкнула на самое дно общества и сделала преступником. Все мыслимые и немыслимые несчастья обрушиваются за довольно короткий срок на голову Антонио Палмы и его семьи — разорение, самоубийство отца, арест по ложному доносу, позорное увольнение, нищета.
С особой тщательностью рисует Фонсека португальскую деревню 40-х годов: голод, вечный страх за завтрашний день, произвол землевладельцев, ханжей священников, благословляющих царящую вокруг нищету, продажность полиции. Страстно и беспощадно живописует Фонсека быт «наинижайших низов». Читателя порой может смутить натуралистичность, с какой выписаны отдельные страницы повести, но надо помнить, что это оправдано, даже диктуется стоящей перед писателем художественной задачей: цель Фонсеки — представить на суд читателя не прикрасы «смиренной бедности», а чудовищную обнаженность нищеты, удел отверженных мира сего.
Поражает атмосфера заброшенности, отсталости словно в прошлом веке забытой португальской провинции, где люди будто и не догадываются, что возможна другая жизнь. Мечты их жалкие, куцые, как превратившиеся в миф воспоминания Жулии Палма о городе, где она была в служанках у «жалостливых» хозяев. Да и мать ее, Аманда Карруска, не прочь отдать дань ностальгии по прошлому, которое она задним числом идеализирует. Забитая и кроткая Жулия наивно удивляется, почему закон не запрещает одним иметь все, тогда как у других ничего нет. «Глупости говоришь, — прерывает ее Аманда, — кто как не богатые законы-то пишут!» Дальнейшие события подтверждают справедливость слов старухи: злой гений семьи Палма, местный землевладелец Элиас Собрáл, без труда заставляет закон плясать под свою дудку. По его навету Антонио дважды попадает за решетку, погибает Жулия…
Палме не у кого искать справедливости, он «вне» закона богатых и в буквальном и в переносном смысле — не признан им и не признает его. Официальному суду, превратившему его, доброго работящего человека, в затравленного зверя, он противопоставляет свой собственный суд, диктуемый оскорбленным человеческим достоинством. На насилие он отвечает насилием, на беззаконие беззаконием. Убивая ненавистных Элиаса и Диого Собралов, в одиночку отстреливаясь затем от пришедших за ним солдат, он мстит не только своему врагу, но и всей системе, построенной на угнетении и бесправии. В гибели Палмы — одновременно его сила и бессилие, победа и поражение. Сила — потому, что он не покорился обстоятельствам, как Жоан Карруска, Галрито или лавочник Мира, не предал свою человеческую суть. Бессилие — потому, что его индивидуалистический бунт уже заранее был обречен.
В центре повести — столкновение нескольких мировоззрений. Палма считает, что человек абсолютно одинок во враждебном ему мире и может рассчитывать только на себя. Такого же мнения придерживается и Аманда, но она из тех, кто признает любые способы в борьбе за существование. Если надо, она, высоко подняв голову, пойдет просить милостыню, гордая и несгибаемая даже в унижении. Она благословит зятя на занятие контрабандой, предложит бежать после убийства, а когда тот откажется, будет отстреливаться вместе с ним. Антонио не таков, его нравственная позиция показательна: мстя обществу, он не заботится о своем спасении, действовать нечестно для него значит «приспособиться» к проклятой системе. Жулия — вообще против борьбы, она принадлежит к числу людей, страдающих безропотно, без надежды на лучшую долю.
Иначе судит их младшая дочь Мариана. Чуть ли не с детских лет став единственной кормилицей семьи, девушка не смирилась с тяготами жизни, как ее мать, но и не ожесточилась, как Аманда. Напрасно пытается она убедить отца, что вся сила бедняков — в их объединении, в выдвижении общих требований. Смерть Антонио рассудит их спор, победит «правда» Марианы: «Передайте моей внучке, что она права: один человек ничего не стоит!» — крикнет Аманда, стоя над дымящимися развалинами их лачуги.
В борьбе один человек ничего не стоит — таков смысловой итог повести М. да Фонсеки. Вспомним, что написана она была в годы диктатуры, когда разговор о путях и возможностях сопротивления фашизму был особенно актуален. Спор Антонио и Марианы в этих условиях приобретал символическое звучание, понятное каждому португальцу. Поэтому на долю повести М. да Фонсеки выпала нелегкая судьба: автор ее подвергся преследованиям, реакционная критика замалчивала появление книги. Подлинный успех у читателей повесть снискала лишь после революции 1974 года. «Посеешь ветер — пожнешь бурю», — гласит старая пословица. В заглавии повести не только вынесен — в миниатюре — конфликт между Палмой и Собралом; смысл иносказания шире: «буря» — пробуждающееся самосознание народа, толчком к которому послужила гибель одинокого бунтаря.
Из открытой всем ветрам хижины Антонио Палмы «Пчела под дождем» (так называется повесть К. де Оливейры) переносит читателя в удушливую, отравленную взаимным мучительством атмосферу богатого особняка. Но если в повести М. да Фонсеки несчастье сплотило семью, то К. де Оливейра рисует картину прямо противоположную: затруднения и страхи только разобщают супругов Силвестре, вызывают у них потребность вымещать свою боль друг на друге. Впрочем, семья здесь понятие чисто номинальное, речь идет о людях, связанных узами брака, но навеки оставшихся чужими. С каждым годом взаимная неприязнь растет, отчуждение углубляется. Спивается Алваро, увядает былая красота Марии дос Празерес, учащаются ссоры и даже драки, но не меркнет загнанная куда-то в подсознание, воскресшая в сновидениях жажда непознанной настоящей любви. Герои Оливейры — одновременно и палачи и жертвы. На них словно тяготеет проклятие: они губят все, к чему прикоснутся. Потому что любовь их — страсть собственническая, темная, заставляющая вспомнить Сомса из «Саги о Форсайтах» Голсуорси, героев Ф. Мориака. Супругов Силвестре словно разделяет невидимая стена, о которую разбиваются все попытки к сближению и взаимопониманию. За двумя-тремя словами, которыми обмениваются Алваро и его жена, за тягостными паузами и презрительным молчанием скрываются настоящие бури, отголоски которых выливаются в нелепые, эксцентричные выходки, во вспышки бессмысленной ярости. Одна такая вспышка слепой ревности Алваро будет стоить жизни сразу двоим — кучеру Жасинто и его невесте Кларе. И одной ли лишь вспыльчивостью, порывом низкой мстительности объясняется преступление, которое Алваро совершает «чужими руками»? Выдавая Клару и Жасинто ее отцу, он хладнокровно, продуманно метит в самые больные места старика, внушает ему мысль о необходимости расправы с влюбленными. Что это, трагическое совпадение случайностей или фатальность?
Особо важен в повести Оливейры философский подтекст, размышление автора о человеке и его судьбе, о силе обстоятельств. Так ли беспомощен он перед лицом жизни, так ли обречен на поражение, как пчела из улья доктора Нето, уставшая бороться против потоков дождя? Изломанные жизни всех без исключения героев Оливейры, казалось бы, подтверждают этот неутешительный вывод. С гибелью Жасинто, Клары и их неродившегося ребенка, с арестом ее отца и Марсело, его сообщника, на особняк Силвестре будто падает непроглядная ночь: вечный страх и угрызения совести остаются на долю Алваро, рушатся последние иллюзии Марии дос Празерес… Не находят ни счастья, ни покоя их друзья.
Но Карлос де Оливейра не просто показывает, что пути человеческие ведут в пропасть, он прослеживает эти пути шаг за шагом, чтобы найти тот единственный ложный шаг, который приводит его героев к краху. Погружая читателя во внутренний мир героев, во все тайные тайных, в «потемки» их душ, Оливейра обогащает психологические характеристики своих персонажей посредством ретроспекции. В наплывах памяти проступает тот роковой день, когда был заключен брак Алваро и Марии дос Празерес. Брак разбогатевшего торгаша и разорившейся аристократки, для обоих сделка и для обоих — западня. Очень тонко передает Оливейра гнетущую атмосферу «сдерживаемого крика», которой пропитан весь дом Силвестре. Крик этот родился в груди юной Марии дос Празерес, когда ее вели к алтарю, и жил в ней, не умолкая ни на минуту, все двадцать лет супружества, когда каждый день приходилось хоронить мечту о любви, прощаться с романтическими надеждами, внушенными воспитанием, отказаться от тщеславных замыслов… Заостряя драматизм ситуации, Оливейра «выхватывает» из прошлого обрывки фраз, фрагменты картин, которые, вновь и вновь, как эхо, повторяются в сознании героев, становятся лейтмотивом в их исполненных смятения внутренних монологах. В рамках такого монолога чередуются «ты» и «я», спорят между собой внутренние голоса, лихорадочно скачет мысль, сливая прошлое с настоящим. Вместе с автором герои интуитивно стараются доискаться: где же, как потеряли себя? И «растянутость» времени, приравнивающая двадцать лет супружества к одному бесконечному дню, у Оливейры художественно оправдана: там, где нет настоящей жизни, время ничего не значит.
Ад, пригрезившийся полупьяному Алваро, потому так и ужасает его, что в символических картинах открывает перед ним «изнанку» его жизни, без прикрас и ложных приличий. Двадцать лет ежедневного ада — расплата за то, что когда-то богатый крестьянин Силвестре сказал своему сыну Алваро: «Все на свете можно купить, отчего ж не купить благородства». Уверовав в эту истину, Алваро и совершил свой «шаг к пропасти», увлекая за собой сообщницу-жену и всех на своем пути. Ради одного бога — денег — обкрадывает он собственного брата. «Сколько?» — спрашивает он, собираясь платить даже за право исповеди. Откупиться — от бога, от совести, от свидетелей постыдного покаяния мужа — пытается и Мария дос Празерес. Алчность толкает на убийство и старого мастера Антонио. Символично чудовищное несоответствие: руками, которые только что вырезали из дерева кроткий лик богоматери с младенцем, убивает он Жасинто, от которого ждет ребенка его собственная дочь. Старика не столько бесит «бесчестье» Клары, сколько провал его давнишних планов: выдать красавицу дочь за богатого землевладельца. Невольно напрашивается сопоставление судеб Клары и Марии дос Празерес: на наших глазах рискует повториться постыдный торг — деньги за красоту, — но не повторяется. Не потому, что обрывается жизнь Жасинто и Клары, а потому, что кучер и дочь резчика не верят, что «все на свете можно купить», не подходят к человеческой жизни с этой заведомо порочной меркой. Вот этого-то, подслушав их разговор, и не может вынести Алваро. Даже убедившись, что в брачной сделке его «обсчитали», не дали не любви, ни уважения, ни даже покоя, Алваро Силвестре просто не в состоянии понять, что все, в чем он видел смысл жизни, было ошибкой. Диалог кучера и Клары для него становится прозрением, всколыхнувшим в душе всю ненависть, на которую он способен. Не ревность, даже не обида за жену, над которой насмехается Жасинто, а болезненная зависть к людям, способным на здоровую, бескорыстную любовь, толкает Алваро на подлость.
Так замыкается круг, прекращается — на время — цепная реакция несчастий, начатая когда-то браком по расчету. Конечно, было бы упрощением утверждать, что пчелу погубил «золотой» дождь, ведь повесть Оливейры не исчерпывается горькой притчей о человеческой алчности. Задача, которую поставил перед собой писатель, намного шире. «Пчела под дождем» побуждает нас к анализу, к размышлениям, которые выходят далеко за пределы семейных неурядиц Силвестре и его преступления. История, рассказанная Карлосом де Оливейрой, приобретает обобщающий смысл. Бессилие человека перед «дождем» жизни не заложено в нем от природы и не является следствием трагического заблуждения какого-нибудь старого Силвестре из Монтоуро, а порождается вполне объективными причинами. «Все на свете можно купить» — закон, на котором держится определенный правопорядок. И те, кто решится противостоять этой истине, неизбежно вступят в конфликт с его устоями. И тогда, — здесь повторяется смысловой итог повести Мануэла да Фонсеки, — если человек выступает в одиночку — он неизбежно погибает, как пчела под дождем.
Пятнадцать лет отделяют повесть Жозе Кардозо Пиреса «Дофин», вышедшую в свет в 1968 году, от времени публикации «Пчелы под дождем». Целых пятнадцать лет — а кажется, что стрелки часов в гостиной дома над лагуной, принадлежавшему Инженеру, главному герою повести Пиреса, еле сдвинулись с той отметки, где застыли они в мрачном особняке Силвестре. Изменились моды, коляска уступила место мощному «ягуару», в старинном доме теперь есть телевизор, а в винном погребе — виски, но так же, как и Мария дос Празерес, в повести К. де Оливейры мечется по дому и плачет по ночам еще одна португальская мадам Бовари — жена Инженера, Мария дас Мерсес. Та же провинция, то же уединение, скука без перспектив, без надежд, богатство, которое не на что тратить, груз фамильной чести и хороших манер, а главное — то же, что и в «Пчеле под дождем», — разъедающее душу одиночество… Но отчаяние ревниво скрывается, хоронится в глубине души или прикрывается то кутежами, то высокомерной бравадой, то умолчанием — и проскальзывает в неловком жесте, в скептической усмешке Инженера, в порыве пьяной откровенности.
Жозе Кардозо Пирес — мастер подтекста, намека, «говорящих» деталей — «передает» свою наблюдательность рассказчику — Писателю, фигуре, организующей повествование, восстанавливающей логику событий. Приехав поохотиться в угодья, издавна принадлежащие роду Палма Браво, предкам Инженера, Писатель уже не застает ни самого Томаса Мануэла, ни его жену, и, узнав о происшедшей в его отсутствие драме, на свой страх и риск пытается воссоздать случившееся. Догадки, сплетни, странички из прошлогоднего дневника Писателя, воспоминания и домыслы — вот «материальная» основа повести. Но с первых же страниц ясно, что факты, по крупицам воссозданные в сознании рассказчика, не укладываются в привычные графы «причины» и «следствия», не умещаются в прокрустово ложе здравой логики, ни на шаг не приближают к разгадке детективной линии. Кардозо Пирес держит читателя в напряжении, «зачаровывает» своим словом и… оставляет без всякого объяснения. Несколько версий Писателя о несчастье, разыгравшемся в доме над лагуной, равноправны и, следовательно, так и остаются на уровне предположения. Кардозо Пирес допускает закономерность любого варианта драмы «внешней», концентрируя свое внимание не на мотивах гибели (или самоубийства) Марии дас Мерсес и Домингоса, а на душевной драме обитателей дома над лагуной, сделавшей эти смерти неизбежными.
Угрюмый болотный пейзаж, пристрастие к мрачным темам бесед, страшные приметы, сопровождающие историю рода Палма Браво, — все словно бы предопределяет неминуемость катастрофы в этой семье. Однако сквозь черные краски фатальности просвечивает обреченность совсем иного характера. Трагедия Томаса Мануэла — не неудачный брак, не яростный характер, не ничтожество провинциальной жизни, а попытка противоборства со Временем. Время — это зеркало, ненавистное и беспощадное, свидетель всех поражений и несбывшихся надежд, которое рад бы, да не может разбить Инженер. Оно неумолимо рушит патриархальный быт, казавшийся таким устойчивым, так хорошо налаженным, с его раз и навсегда установленной иерархией, привилегиями, ритуалами, превосходством. Оно меняет лик родной Гафейры, гонит за границу на заработки крестьян, издавна работавших на Палма Браво. Целлюлозные фабрики, столовые самообслуживания, юнцы с транзисторами — все это признаки необратимых перемен, того, что от величия старинного рода осталось только прозвище инженера «Инфант», «Дофин». Не так уж и преувеличивает Писатель, говоря о том, что по ночам вокруг болота «души предков» Палма Браво стонут в ветвях сосен. Сын, внук и правнук местных «фидалго-благодетелей», Томас Мануэл, не дает им забыться, с ранней юности живя химерами, черпая силу для самоутверждения в былом величии. Ничтожнейшее времяпрепровождение, метание «между поместьем и кабаре», тривиальные и подчас грубые развлечении уживаются с «домашним абсолютизмом», с демонической жаждой властвовать, с уязвимой гордостью. За внешним цинизмом скрывается страх перед жизнью, впечатлительность мечтателя, недоверие ко всему, что кажется непрочным, преходящим, продажным. Последняя ставка делается на Домингоса, на Марию дас Мерсес, на «свой дом — свою крепость», где Дофин требует не только послушания и преданности («взнуздать покороче и не щадить боков»), но и, как истинный Мефистофель XX века, посягает на душу — на индивидуальность, на человеческое «я» самых близких ему людей. Поэтому, что бы ни произошло в ту роковую ночь в доме над лагуной, в какой бы форме ни проявился бунт Домингоса и Марии дас Мерсес, для Дофина это означало крушение последнего воздушного замка.
По первому впечатлению кажется, что, ставя в тупик своего героя, Жозе Кардозо Пирес рисует поражение не столько Томаса Мануэла де Палма Браво по прозвищу Дофин, а Человека вообще — Человека, не поспевающего за временем, непонятного и непознанного, не властного над своей судьбой и своими страстями. Однако для того, чтобы разгонять «призраки» Гафейры и познать истину, и выведена автором фигура рассказчика. Развеет он и миф о поражении человека.
Особенно важен тот факт, что этот рассказчик — писатель. Ибо его задача, как он сам признается, познать жизнь, не упрощая и не усложняя ее. Используя в «Дофине» довольно распространенный в современной литературе прием «романа в романе», Пирес не просто уступает моде. Наблюдение за тем, как жизненный материал «обрабатывается» в сознании Писателя, позволяет включить «Дофина» в контекст всей современной эпохи, неотделимый от творческих раздумий автора.
Рассказчику дано то, что с рождения атрофировано у Дофина — чувство времени исторического, того, что в глазах у Томаса Мануэла прикидывается временем упадка или застоя, сиюминутностью или безвременьем. На Писателя оно смотрит с газетных полос сокращениями профашистской цензуры, зовет в будущее улыбкой космонавта, движется к переменам, требует выбрать четкую жизненную позицию, определиться, действовать. Бездействующий обречен на неминуемое поражение — ив социальном плане, и в чисто человеческом.
Время (на сей раз в фольклорном одеянии) сотрет и самую память о зловещих событиях в доме над лагуной. Секрет прост: достаточно Писателю посмотреть на календарь, где красуется надпись «1 ноября, день Всех Святых». Оказывается, вся история была рассказана в канун праздника, когда принято вспоминать страшные сказки, и традиция требует, чтобы к утру страшный эффект был «снят», чтобы «нечисть» отступила. Так оно и происходит, и остается лишь радостное предвкушение народного празднества…
По своей художественной манере Урбано Таварес Родригес близок автору «Дофина» — оба они, если так можно выразиться, восходят к целостности через фрагментарность. Вновь читатель столкнется с кажущейся хаотичностью композиции, с резкими переключениями временных планов и настроений, и опять произведение будет рождаться прямо на наших глазах — писатель обнажает «швы», скрепляющие бессвязные будто бы воспоминания, наблюдения и фантазии центрального персонажа — Алберто. Но первое, что существенно отличает повесть Родригеса «Распад» от «Дофина», это отказ от объективности стороннего наблюдателя. Взгляд Алберто обращен на себя, даже внутрь самого себя, но субъективность эта особого порядка: свою тоску, свою боль Алберто ни на миг не исключает из общего контекста тоски и «распада» всего португальского общества в предреволюционные годы.
Атмосфера лицемерно замалчиваемого, но достигшего своего апогея неблагополучия, сконцентрировавшаяся в «Дофине» в стенах дома над лагуной, у У. Тавареса Родригеса охватывает всю страну, отражается на всех лицах, звучит в каждом слове. Распад словно персонифицируется в дождь и туман, который все злее и плотнее окутывает и душит португальцев. Зеленоватая плесень, покрывающая камни старинных кварталов Лиссабона, разрастается на страницах повести до размеров чудовищной метафоры: общество разлагается на глазах, спокойствие эфемерно, радость наиграна, рвутся связи между людьми, уступая место полному отчуждению, бестолково мечутся по улицам «мрачные пьяные люди, одуревшие от виски, от телевизоров, от какого-нибудь дурацкого фильма, от безлюбой любви…».
Алберто все время старается дать понять, что говорит не только от своего имени, что его судьба схожа с судьбами тысяч и тысяч португальцев, что его трагическое мироощущение, его смятение — их общий удел. Бессмысленная работа на износ, наскоро перехваченный обед, таблетки, «чтобы взбодриться или не слишком клевать носом», и вечная нехватка времени — на дружбу, на разговор по душам, на серьезные чувства. Во все области человеческой жизни вторгается скованность, внутренняя несвобода — отражение несвободы, возведенной в общегосударственный масштаб, царящий в стране страх, лицемерие, цензура, преследования. Алберто на волосок от того, чтобы впасть в отчаяние («Жизнь абсурдна, абсурдна, понимаешь?») или укрыться за непробиваемой стеной цинизма, иронического всеотрицания. Ведь приметы распада все множатся, подступают, отрезают все пути к отступлению. В символический образ «полумертвого человека» в городе, зараженном распадом, вторгается конкретная деталь, казалось бы, еще усугубляющая общее настроение: герой болен, и, по всей видимости, неизлечимо. Но вот тут-то голос его дробится, раздваивается. Повесть-исповедь превращается в повесть-спор.
Алберто «полумертвому» противостоит Алберто-поэт, его второе «я». Стоит тому взять слово, как меняется интонация, темп повествования, его образный строй. Отступает «распад», и привычные к проклятиям губы, «изрыгавшие кровь и желчь в кромешной тьме одиночества», находят слова, чтобы передать вечную красоту мира — мгновения, солнечного луча, песчинки, улыбки… Эти лирические монологи, напоминающие ритмизованную прозу, вовсе не противопоставляют мукам и исканиям Алберто уход от действительности с ее противоречиями, бездумный оптимизм. Напротив, в этих фрагментах не только утверждается вера в жизнь и надежда на грядущее царство справедливости, но (и это главное), как единственный способ не поддаться распаду, провозглашается борьба, личное участие в построении «нового и светлого, общего для всех дома».
Постепенно образ Алберто все больше дробится, все больше и больше слышится со страниц повести голосов, вступивших в спор о жизненной позиции современного интеллигента. Это Алберто, словно примеряющий все новые и новые маски, сталкивает противоречащие одни другим биографические сведения, имена, события, апеллирует к невидимым собеседникам. То тут, то там врезается в текст коллаж из газетных сводок, объявлений, интервью. Объективность документа — моментальная фотография, «синхронный срез» Португалии начала 70-х годов — одновременно и фон, и основа разлада во внутреннем мире Алберто. Растущая преступность, нищета, безработица, бидонвили и приюты, экономический кризис… И листовки, подпольная борьба, террористические акты и манифестации. Португалия, превращенная в застенок, трусливая, лицемерная, и Португалия, несмирившаяся, готовая действовать. «Надо действовать и действовать, чтобы жить», — слышится голос Алберто. «Или, по крайней мере, не сойти с ума», — ядовито доканчивает фразу сидящий в нем двойник.
Действовать с верой в победу или стоически, без надежды на успех? В сомнениях, колебаниях Алберто отразились противоречия, присущие мироощущению самого У. Тавареса Родригеса. Экзистенциальные мотивы, которыми отмечена португальская проза последних десятилетий, особенно ощутимы в «Распаде». «Кромешная тьма одиночества» не оставляет Алберто надежды на понимание и взаимность в любви. Отсюда — любовные «связи транзитом», принижение своей роли в рассказе о спасении товарища и страшные слова, написанные на запотевшем стекле: «Завтра не существует». Но знаменательно, что, выводя этот образ в соответствии с канонами «философии существования», Родригес воссоздает лишь один тип сознания — Алберто «полумертвого». А самому писателю ближе Алберто-поэт, нашедший ориентир в хаосе распада, живущий во имя того, чтобы «завтра» наступило, который все ищет и ищет в ночном Лиссабоне среди тысяч женщин — единственную.
Повесть Родригеса писалась в переломное для его страны время, на стыке двух эпох. Дописывалась она уже после апреля Красных Гвоздик[1]. «Завтра» все-таки наступило. Спор Алберто с самим собой рассудило время.
Иным ликом распад поворачивается к нам в повести «Вкус мглы». Совершенно особая конструкция мира, созданного Ж. Гомесом Феррейрой, отсылает нас сразу к целому «букету» жанров. Действие повести протекает одновременно во многих плоскостях, и для каждого «измерения», которые пересекаются, переплетаются между собой, переходят одно в другое, автор выбрал свой неповторимый образный строй. Тут смешались признаки сатирического памфлета и средневековых видений, романтической сказки и философской притчи, фольклорные реминисценции и античный миф.
Фантастический гротеск окрашивает в жутковатые тона измерение, где живет (вернее, существует, влачит свои дни) сеньор Ретрос. Напрасно искать в этом заурядном обывателе специфически португальские черты — это тип «международный». Поэтому Феррейра наделяет его самыми противоречивыми свойствами, присущими собирательному портрету современного буржуа, многоликим прошлым: был он и стыдливым либералом, и даже анархистом, и преуспевающим клерком. В целом это человек, каких много, но одна деталь раз и навсегда вырывает его и все, что с ним связано, из круга привычных представлений: вместо где-то потерянного сердца он вставил себе будильник. Одна капля необычного — и Феррейра разом перестраивает весь мирок с населяющими его многочисленными ретросами. Будильник вместо сердца — метафора очень емкая, обладающая характерной для писателя неоднозначностью: тут и рабство перед порядком, размечающим существование на часы и минуты, и бессердечие, и страх перед чужим мнением, боязнь отклонения от общепринятого канона. Будильник позволяет увидеть привычное в неожиданном ракурсе, где убогая повседневность предстает чудовищной, гиперболизированной. Не удивительно, что в мире людей с сердцами-будильниками запутываются причинно-следственные связи: раз все обыденное кошмарно, то и все кошмарное обыденно — любой ужас подчиняется «логике иррационального» и органически вписывается в общее полотно. Так, естественным для господствующего режима диктатуры является приказ всему населению выколоть глаза — люди не увидят творящихся вокруг беззаконий… Время историческое в этом перевернутом мире стоит на месте. Время государственное часами-наручниками сковывает запястья. Изображая жизнь, судорожно кривляются люди-монстры. В сочетании двух слов Феррейра находит яркую и очень меткую формулу, чтобы охарактеризовать стиль их жизни: «вялые безумства». В их мире есть лишь движение по кругу, развития в этом обществе нет и быть не может, герои-марионетки готовы в любой момент застыть в стоп-кадре. Образная манера Ж. Гомеса Феррейры кинематографична и в то же время близка живописи; страницы, посвященные измерению, где проживает сеньор Ретрос, напоминают ожившие полотна Босха, Брейгеля, а порою — Дали и Магритта. Воссоединяя в своей поэтике элементы разных эстетических систем, Феррейра достигает колоссальной концентрации «ужасного».
Иные краски находит писатель для измерения, где живут и борются герои-подпольщики, члены Тайного Братства. Поэтику «мглы» здесь сменяет поэтика «света». Их мир неподвластен законам, по которым живут сеньор Ретрос и ему подобные. Здесь всегда есть место любви, доброте, самопожертвованию. «Я думаю о других, следовательно, я существую», — так перефразировал известное изречение Декарта Ж. Гомес Феррейра в одном из своих стихотворений. В этих строках — ключ к пониманию деятельности юных подпольщиков. Преодолеть центробежную силу общества ретросов — эгоизм, равнодушие, некоммуникабельность — здесь они видят смысл своей жизни. Для этого необходимо покончить с диктатурой. Конкретного плана их действий мы не узнаем — мы застаем героев в момент напряженных нравственных исканий, в предощущении грядущих перемен. Их измерению тоже присуще «чудесное», но в совершенно другом роде, нежели мрачные чудеса, окружающие Ретроса. Юношам и девушкам из Братства дано читать мысли друг друга, они умеют летать, проходить сквозь стены. Но, показывает Феррейра, даже самое доброе волшебство бессильно перед страшной реальностью фашизма: в застенке погибнет Лусио, от руки доносчика и предателя падет Эрминио, покончит с собой, потеряв доверие товарищей, Жулия. Магическая мощь членов Братства действенна лишь в определенном (отличном от первых двух) измерении — Сна, Памяти и Мечты.
Гармоническое сосуществование членов Братства — прообраз новых взаимоотношений между людьми. И хотя им не чужды никакие человеческие эмоции — ни ревность, ни уныние, ни боль, в сомнениях и переживаниях своих они несоизмеримо прекраснее, нежели сеньор Ретрос в редкие минуты благих порывов.
Все три измерения — Мгла, Свет и Память — пересекаются в сцене карнавала. Тут обнажаются все противоречия общества, управляемого Диктатурой Скуки. Маски уже не в силах скрыть выморочность развлечений. То, что замалчивалось в будни, в праздник вылезает на свет. Все традиционно-карнавальные образы как бы переворачиваются, все, что должно быть забавным, выглядит зловещим: и Пьеро с Арлекином, вывалявшие Коломбину в муке и злобно ревущие: «Изжарьте, изжарьте ее!», и Невеста, танцующая в траурной фате, и умирающий, который кается, что мало сотворил в жизни зла. Кульминационный эффект всей сцены рождается из сплава жуткого гротеска с грустным лизирмом, и лирическая интонация побеждает, снимает напряжение мрачного фарса: в разных масках, под разными именами, не защищаясь от озверевшей толпы, проходит по карнавалу Жулия, — она же Траурная Невеста, Леокадия, Смеральдина, Коломбина, — неистребимая, неумирающая Человечность.
Мгла и Свет — сложные символические понятия. Мгла — это не только мир фашистских застенков, пыток, предательств, олицетворяемый в повести шпиком Силведо. Мгла — и то, что в самих людях препятствует их счастью. Разглядеть в человеке прекрасное и, невзирая на риск, ценой любых жертв удержать, отвоевать это у Мглы — таким смыслом наполняется у Феррейры миф о Психее. Это стремление было свойственно людям во все времена, утверждает писатель. Поэтому история девушки, вспугнувшей светильником ночную тьму, решается у Феррейры в трех планах — в античном, народном-сказочном и символическом.
В широком смысле мгла у Ж. Гомеса Феррейры — это действительность вообще. Плохая ли, хорошая ли — это вечное поле боя, сфера приложения человеческих сил. Поэтому вкус ее одновременно и горек, и сладок. Свет — вековая мечта человечества о справедливости, рождавшая утопии или стихийный протест. Это непоколебимая вера в будущее, оптимизм, помогающий выжить в годы самых суровых испытаний; свет неугасим, и после каждого поражения он загорается вновь. Но Свет — это также и сам путь борьбы, единственный путь, достойный человека.
В аллегорических именах юноши и девушки, умеющих летать, как бы «спрессован» весь путь от мглы к свету, путь, который необходимо пройти португальцам от одинокого «Я» к победоносному «Мы». Линия «Ты-никто» и «Мы-я», буквально перенасыщенная глубоким символическим смыслом, отражает философские раздумья писателя о революции. Романтические детали, такие, как поиски черного цветка и полет среди звезд, соседствуют тут с отчужденно-ироническими интонациями, увлеченность чередуется с минутами сомнений. Здесь Феррейра ведет спор с невидимым оппонентом. Готов ли человек к решающим переменам, к жертвам? Хватит ли сил? В образах Ты-никто и Мы-я сконцентрирована вся сложность актуальных для Португалии проблем, которые не могут оставить писателя равнодушным. Можно ли быть беспощадным во имя любви к людям? Оправдано ли насилие? Где проходит водораздел между гуманизмом истинным и абстрактным, между действенной революционностью и «левой» фразой?
Постепенно ритм повествования убыстряется, добропорядочная Эра Галстуков сменяется периодом шатаний — Эрой Самоубийства часов, и Диктатура Скуки, против которой бунтует даже время, содрогается, вступая в Эру Социального Беспорядка. Скороговоркой спортивного комментатора сообщает безымянный летописец, еле поспевающий с перечислениями катаклизмов, обо всех анархических выходках толпы. Эти страницы повести представляют собой одновременно и предостережение против разгула разрушительных страстей, и едкую сатиру, направленную против тех, кто, с размаху отметая все и вся и круша символы ненавистного истэблишмента, оставляют непоколебленной основу Системы. И все же устои диктатуры настолько прогнили, что приметы разложения замечает на себе и такой столп системы, как сеньор Ретрос. Он распахивает окно, собираясь выразить свой протест: «Мне все осточертело!» Но чем, как не очередным фарсом, может обернуться кратковременный бунт буржуа! Даже выкрикивая в отчаянии: «Мне осточертела моя жена!», он спохватывается — а не пристойнее было бы назвать ее «супруга». Не случайно проходящий мимо поэт окрестил его «бабочкой, которая собирается вылететь из кокона». Человек в «коконе», — говорит Феррейра, это некто, еще не осознавший себя человеком. Образ этот встречается и в его книге «Необходимая революция».
Преодолевая «кокон» — свое отчуждение, — выходят на свет, к другим людям, к единению португальцы. Только так, считает писатель, придут они к подлинной гармонии, к которой стремятся лучшие герои «Вкуса мглы», только так выполнят свое человеческое и историческое предназначение.
Этот переход — дело не одного дня, не одного года. Ощущает это и У. Таварес Родригес: на торжественных, просветленных страницах, завершающих «Распад», звучат слова о необходимости новых усилий, дальнейшей борьбы, созидательного труда. Но португальских писателей не разочаровывают новые трудности: перемены, произошедшие в жизни страны, в мироощущении ведущих мастеров ее культуры, закономерны и необратимы. Поэтому оправдан оптимизм У. Тавареса Родригеса, в одном из недавних эссе назвавшего свою Португалию с ее кипучими буднями, напряженной борьбой и яркой, смелой литературой «кораблем, плывущим навстречу своей судьбе по пути, предначертанному Историей».
Дует резкий, порывистый ветер. Дует, воет, бросается на крышу и, найдя выщербленную черепицу, проникает внутрь старой жалкой лачуги. Гуляет по ее углам. Свистит в щелях. Замирает. Потом снова свистит.
— Чтоб тебя! — срывается с желчных губ старухи краткое и сухое, как удар хлыста, проклятье.
Несколько мгновений женщины смотрят друг на друга: старуха, сжав поднятый вверх кулак и раскрыв рот, вот-вот готовый исторгнуть новую брань, и робкая, застенчивая, словно впервые слышащая ругательство Жулия.
Скрытые чернотой своей одежды, они сидят на табуретах около погасшего очага. В густом, окутывающем лачугу мраке растворяются, сливаясь воедино, стены и углы, и только камни очага, освещенные падающим в раскрытую дверь светом, вызывающе ярки.
Монотонный свист, приглушенный вой и бормотание ветра не прекращаются. Не дожидаясь, когда он стихнет, раздраженная долгим молчанием старая Аманда Карруска снова начинает разговор. На лице ее появляется властное выражение.
— Так вот, ты должна еще раз сказать ему, что ты пойдешь… — Старуха упирает руки в бока и выпячивает плоскую, впалую грудь. — Чего, чего ждет твой муж?
В слабом свете согнутая спина исхудавшей Жулии на фоне черной стены очага воплощает уныние. Тщедушная и печальная Жулия, кажется, согнута тяжестью какой-то вины или чего-то, что грызет ее совесть.
Эта жалобная безучастность приводит Аманду Карруска в ярость. Старуха злобно тянет к ней руки. Тянет, почти касается своими острыми пальцами мертвенно-бледного лица дочери.
— Ты только посмотри на Бенто!
Жулия совсем сгибается. Тихонько щипцами ворошит золу в очаге. Взгляд ее безнадежен и ничего не выражает, голос вымучен.
— Если вы, мама, считаете, что я должна идти…
— А что ты теряешь? Что ты теряешь, если даже тебе ничего не подадут? Но твой муж должен знать, что ты пошла побираться. Надо колоть ему глаза этим каждый день!
— Он не хочет, чтобы я побиралась…
— Вот поэтому-то самому ты и должна идти. Понимаешь?
Разведя руки, старуха подается вперед всем телом, наступая на дочь. Вдруг что-то отвлекает ее. Со двора с шумом ветра доносится шуршание твердого гравия под тяжелыми сапогами, подбитыми железными гвоздями.
Аманда Карруска вытягивает вперед острый подбородок.
— Не молчи!
На ступеньках появляется тень. Тень увеличивается, растет. Следом за тенью на истертом ногами камне, служащем порогом, неторопливо появляется Антонио де Валмурадо Палма. Молча он делает несколько шагов по земляному полу, потом поворачивает назад. Безучастный ко всему, что его окружает, Палма возвращается к порогу, и его высокая, прикрытая лохмотьями фигура застывает в проеме двери. Он стоит не двигаясь, погрузившись в свои думы, и глядит вдаль.
Вдали на пепельно-сером фоне неба, точно выросшие призраки, стоят силуэты холмов и дубовых рощ. Резкий, порывистый ветер гуляет по полям, треплет кустарник и листву пробкового дуба, бросается на крышу и стонет в черепице.
Аманда Карруска локтем подталкивает дочь. Большие, чуть косящие глаза Жулии покорно опускаются.
— Послушай, Антонио, наш Бенто…
Палма, повернув голову, через плечо смотрит на нее. В печальном свете зимнего вечера его повернутая в профиль голова кажется особенно крупной.
Наступает тягостное, недоброе молчание.
Аманда Карруска ежится, прикрывает платком впалые щеки. Решимость Жулии исчезает.
— Вот… Мама хочет приготовить домашнее снадобье… Разреши мне пойти за милостыней, Антонио.
Палма принимается ходить из стороны в сторону, грузно, тяжело. Приближается к очагу, проходит мимо. Ходит взад-вперед, то преграждая, то открывая путь идущему из дверей свету. Потом он поднимает вверх свои огромные руки и поворачивается к Жулии:
— Ты ж знаешь, что я не хочу этого. Не хочу, что бы ни было…
Угрожающий тон пугает женщин. Беспомощность подавляет. Горькая жалоба стынет в горле.
Порывистый ветер, звеня черепицей, гонит прочь птичьи стаи. В полумраке лачуги чахнет эхо далеких шумов. И только постоянный, изнуряющий страх не оставляет ее обитателей.
Внезапно Аманда Карруска встает, высоко вскидывает голову. Ее маленькие черные глаза возбужденно сверкают.
— Тогда я пойду! — кричит она, тряся своим крючковатым носом. — Пойду ради внука!
Еще не оправившись от испуга, Жулия видит, как мать исчезает за дверью. И тут же резкий окрик рвет воздух:
— Попрошайничать пошла, да?
Уже на середине двора, запутавшись в скрученной ветром юбке, старуха оборачивается. Никакой покорности: распрямившись во весь рост, она смело встречает взгляд зятя.
— Ничего подобного! — В ее голосе звучит оскорбленная гордость. — Тот, кто просит ради больного, не попрошайничает!
— Пусть ее идет, Антонио… — молит Жулия.
Аманда Карруска отворачивается. Черное поношенное платье, вздуваясь коробом сзади, четко обрисовывает исхудавшее тело. Ветер треплет длинный конец платка, вскидывая его вверх.
Фигура старухи удаляется по заросшей травой тропинке, удаляется и исчезает за оврагом. Она похожа на трепещущее на ветру черное знамя.
Сраженный внезапной и непреклонной решимостью старухи, Палма разводит руками:
— Твоя мать… И что это вдруг она пожалела Бенто? Ей-то он никогда не был по душе! Умысел сразу видно. Хочет дать понять, что во всем виноват я!
— Но Бенто с каждым днем хуже…
— И чья в том вина? — Вырастая рядом с Жулией, он заносит над ней руку. — Ну? Говори! Чья в том вина?
Только в последнюю минуту ему удается сдержать себя, и он отворачивается. Глаза его тускнеют, стыд гложет душу. Он переступает порог и с безжизненно повисшими руками идет по двору. Внезапно он оборачивается. С силой вскидывает кулаки, отпускает гнусное ругательство:
— Виноват буду я? Я?
Палма зло стучит сапогами по гравию двора, потом скрывается за углом дома. Здесь ждет его новая неприятность.
Прямо перед ним в высокой траве, точно маятник, качается голова Бенто. Что-то безнадежное есть в этом качании.
Палма заставляет себя остановиться.
В котловине, где раньше была печь, а теперь всего лишь бесформенная груда камней, сидит, поджав под себя ноги, Бенто. Сидит и качается. Качается безостановочно под убаюкивающую заунывную песню. Хриплая кантилена без слов льется и льется на окаймляющие впадину кусты и травы.
Бушует ветер. Треплет купы деревьев. Рвет в клочья низкие коричневатые облака и гонит их к югу. И длинные, рыжие, трепещущие на ветру волосы парнишки кажутся языками пламени, раздуваемого на вершине холма.
Сейчас это место мало что напоминает: куча камней, вросших в черную, влажную землю. Между тем именно с этим местом, местом, где стояла печь, с ее разрушением связаны все печальные события в семье Палмы. Начала она разваливаться незадолго до побега Кустодии и Луиса — детей Палмы, а накануне смерти старого Жоакима де Валмурадо рухнул ее последний камень.
В это время сломленный горем старик уже не отходит далеко от дома. Исхудавший, кривоногий, с упирающимся в грудь подбородком, он кружит по двору, с беспокойством и страхом поглядывая вдаль. То и дело он громко, будто ради неотложного дела, зовет сына.
— Семья должна печь свой хлеб! — Согнутый в три погибели, он тянет руки к развалинам. — Нужно починить, Антонио! И ты, ты можешь это сделать. Всего-то — чуточку известки и песка, и, глядишь, снова задымит.
Сказав это в сотый раз, он вдруг пугается: на липе его, поросшем жидкой седой бороденькой, собираются морщины. Настойчивый, требовательный, крикливый тон звучит теперь фальшиво. Обессилев, он погружается в раздумья над грудой камней. В водянистых глазах стоит тоска.
— Помнишь, как это было? Шел дымок. Пахло теплым хлебом, и вся семья собиралась тут, у печи. Печь, если в ней пекут хлеб, — душа семьи. Опора… Покой… Надежда. Ах, наша печь!.. Помнишь?..
Старик сокрушенно качает головой. Губы его дрожат. Он бормочет какие-то бессвязные слова, цедит ругательства и снова принимается кружить по двору:
— Ох, плохо, все плохо… Хуже некуда!
И снова его охватывает тревога, постоянная, неотступная тревога. Три года назад он получил ссуду от Элиаса Собрала. Старик подходит к сыну:
— Как думаешь, хозяин отберет у нас землю?
Молчание сына доводит его до глупых выходок. Сжав кулаки, он потрясает ими. Борода его смешно дергается вместе с трясущимся подбородком.
— Вы только подумайте!.. Лето на исходе, а у меня руки связаны! И никто путного совета не даст. Ну, никто!
Приходит осень. Участок земли без разговоров переходит в загребущие руки Элиаса Собрала.
Нечто похожее на покой нисходит на обитателей лачуги. Все молчат. Никто словом не обмолвится. Кажется, пришли к согласию. Даже старый Жоаким де Валмурадо не кружит по двору — словно ждет чего-то. Вялый, он садится на порог, бессильно уронив руки. Взгляд его тускнеет.
Но однажды вечером обманчивый покой нарушают душераздирающие крики Жулии. Прибежавший на крики Палма видит болтающееся на балке тело отца. И только слабоумный Бенто, единственный свидетель случившегося, все так же качаясь из стороны в сторону, сидит во дворе и, глупо улыбаясь, не спускает глаз с неподвижно висящего деда.
Несколько дней Палма не ходит работать. Теперь он, как некогда отец, мрачно, с блуждающим взглядом кружит по двору. Робкая Жулия всхлипывает по углам. Аманду Карруска осаждают неясные предчувствия:
— Неужели еще что случится?!
Она оказывается пророчицей. Спустя какое-то время появляются трое полицейских и забирают Палму.
После допроса в полицейском участке выясняется, что Элиас Собрал обвиняет его в краже нескольких мешков ячменя. Палма отрицает, возмущается, грозит. Но все напрасно: он выходит на свободу только через несколько месяцев.
Он пытается найти работу, устроить жизнь, но тщетно. Все теперь смотрят на него с недоверием, все считают жуликом. Ни один хозяин не соглашается взять даже на пустяковое дело.
Проходят два года. Но прошлое не стирается, оно живо, память хранит его и в любой момент воскрешает. Мозолит глаза груда камней на месте печи. Плохое предзнаменование, ведь именно после того, как печи не стало, начались все их несчастья.
Взгляд Палмы скользит по раскачивающейся из стороны в сторону рыжей голове сына, потом, вялый, мутный, невидящий, задерживается на широкой полосе затянутого тучами горизонта.
— Чему быть… — шепчет он, проводя рукой по подбородку. — Того… Чего я жду?
Он опускает голову и идет к дому. На пороге останавливается и, протянув руку к очагу, где сидит Жулия, говорит:
— Я все испробовал. Пойду к Галрито. И будь что будет!
Жулия вскидывается:
— И что же ты будешь делать с Галрито?
— Деньги зарабатывать!
— Но как, Антонио?
— Не спрашивай, не спрашивай меня ни о чем.
Придя к этому решению, он стоит, как приросший к земляному полу. Потом прислоняется к дверному косяку и, нахмурив брови, поднимает голову.
На вершине холма появляется возвращающаяся Аманда Карруска. Голова ее непокрыта. Платок в руке. Она держит его за концы. Растрепанная, проходит она мимо зятя с видом победительницы.
— Видишь, подали! — кричит она дочери, развязывая узел. — Вот четыре яйца, четыре лимона, кусок старого свиного сала и кулек с сахаром. Но что за люди! Скареды, а не люди. Требовали, чтобы я поклялась, что это для Бенто. Пришлось поклясться… должны же мы приготовить снадобье. Неси вон ту посудину.
Она принимается обтирать яйца влажной кухонной тряпкой. Потом кладет их в кастрюлю. Движения Аманды Карруска обдуманны, размеренны. Она знает, что зять и дочь следят за ней, знает, что в эти минуты она — главная в доме, и лицо ее принимает серьезное выражение.
— А вы, мама, еще помните, как это делается?
— А вот увидишь! — живо отзывается Аманда Карруска. — Я ведь, что бы там ни говорили, знаю: болеет Бенто от голода! Рахит у него. Вот что! И многие такие, кому врачи, кроме смерти, ничего не обещали, вылечились!
Она режет лимоны, выжимает их на яйца. Старческие, высохшие руки двигаются торжественно, священнодействуют. Занятая кропотливым делом, Аманда Карруска говорит шепотом, проникновенно:
— Теперь надо обождать, пока сок лимонов растворит сало и яичную скорлупу. Потом все хорошо взбить с сахаром, как гоголь-моголь. Еще бы глоточка два портвейна… Но уж это мне раздобыть не удалось. И так будет хорошо. Не беспокойся!
Она берет кастрюлю, заворачивает в тряпку и ставит ее на самую высокую полку в шкафу. Слезая с табурета, еще не распрямившись, она многозначительно бросает в сторону двери:
— Я вылечу своего внука!
Стоя спиной, Палма не обращает внимания на ее слова. Высоко в небе, у самых туч, он видит орла. Быстро несомый ветром, орел снижается. Делает большой круг, парит, раскинув крылья. Потом, внезапно изменив курс, камнем падает вниз и тут же у самых кустов, коснувшись сильными крыльями земли, взмывает вверх, в небо.
— Я пошел, может, кролика подстрелю… — тихо говорит Палма.
Согнув в локтях руки, он засовывает большие пальцы в прорези жилета. Вдруг он отшатывается от двери. Какая-то плохо различимая фигура выходит из рощи пробкового дуба и останавливается на перекрестке дорог.
Старуха и Жулия подходят к двери.
— Кто бы это мог быть?
Подавшись вперед, все трое молча застывают. Смутное опасение и какое-то неясное предчувствие объединяет их в это мгновение.
Безучастным остается только Бенто.
Его рыжие волосы развеваются по ветру. Исхудавшее тело раскачивается. Тупо уставившись в одну точку, он сидит с поджатыми под себя ногами и ни на что не реагирует: ни на холод, ни на материнские уговоры идти домой. Ничто не может выманить его из котловины, где раньше стояла печь, разве что ночь, ведь он панически боится темноты.
День в лачуге начинается рано. Еще затемно младшая дочь Палмы Мариана поднимается со своего жалкого ложа. Бросает в подойник несколько маслин, ломоть хлеба и идет в полной темноте в усадьбу, в которой работает.
Бенто просыпается с криком. Каждое утро, сколько бы он ни старался, он не может раскрыть глаза. Зеленоватый гной за ночь склеивает ему ресницы, и, пугаясь, он принимается кричать.
— О ма! Мня ма-а!
На крики прибегает Жулия. Она ведет сына к очагу. Встает перед ним на колени и, смачивая конец платка в кувшине с водой, которую Аманда Карруска освятила молитвой святой Лузии, осторожно протирает припухшие, воспаленные и гноящиеся веки Бенто. Протирает и шепотом молится. Иногда слова ее молитвы вполне различимы:
Хныча, Бенто раскрывает один глаз. Но до тех пор, пока второй закрыт, взгляд его мутен, как у слепого. Когда же процедура заканчивается, он торопливо уползает.
На треножнике шипит кофейник. Встав на корточки, Аманда Карруска разводит огонь в покрытом копотью очаге. Жулия расставляет чашки, наливает в них кофе. Все пьют очень быстро. Только Аманда Карруска смакует, отхлебывая маленькими глотками горький напиток.
Палма разрешает Бенто устроиться у его ног. Его грубые пальцы ласково гладят рыжую голову сына.
— Бедненький Бенто, бедненький, несчастненький…
Податливый на ласки, Бенто смеется и кричит от удовольствия:
— О мня ма!
Из четверых детей Палмы, двое — Кустодия и Луис — сбежали. Сбежали чуть раньше, чем умер Жоаким де Валмурадо. Домашние редко слышат о них. Кустодия поначалу вроде бы устроилась в Веже прислугой в пансионе. Потом ушла к владельцу скотобойни. Потом, трудно сказать в скольких руках перебывала, прежде чем очутилась на Руа-да-Бранка[2]. О Луисе стало известно, что он работает на шахтах Алжустрела. Там ли он по сей день — кто знает? Но говорят, что там.
За ними по возрасту идет Мариана, потом Бенто. Мариана прежде была такой же, как мать, но в последнее время ее характер сильно изменился. Еще совсем недавно молчаливая и нелюдимая, почти незаметная в доме, теперь спорит с отцом, перечит ему, приводит неоспоримые доводы. Ее волнует нищенское положение крестьян.
Маленькая, хрупкая, она говорит с такой уверенностью, что ей никак не дать девятнадцать лет. Кажется, что она старше. Слова ее необычны. Палма эти слова слышит впервые.
— Где это ты набралась такой премудрости? Не свои слова говоришь.
— Ну и что? Какое это имеет значение?
Время от времени и Аманда Карруска вставляет слово. Разговор переходит в спор, и Палма, изумляясь идеям дочери, высказываемым каждый день, отходит в сторону.
Наведя кое-какие справки, Палма начинает понимать, откуда что: Мариана тесно связана с крестьянами, которые собираются для чтения и обсуждения каких-то бумаг, неизвестно как попадающих в их руки.
Палма не пытается мешать дочери. Наоборот, он с особым вниманием прислушивается к тому, что она говорит. Но обстоятельно поговорить можно только в воскресные дни, — ведь все дни недели Мариана задолго до рассвета покидает дом и возвращается за полночь. Работает она в двух легуа[3] от дома. Она одна-единственная содержит семью, зарабатывает на ее жалкое пропитание.
Бенто как недоразвитым родился, так недоразвитым и остался. Передвигается он, как дети на первом году жизни — на четвереньках, хотя ему уже пятнадцать. Каждое утро после того, как отец ласково оттолкнет его, он с глупой ухмылкой вертится возле горящего очага.
Потом ползком, будь холод, будь жара, — ничто не может его остановить, — добирается до того места, где была печь, а теперь груда камней, и усаживается. Усаживается и, ухватившись за ветку, начинает качаться. Голова склоняется набок, замирает. Топкая, смолистая ветка то и дело выскальзывает из его трясущейся руки. Возбужденный, он шумно дышит.
Очень тихо, в такт покачиванию он заводит свою горькую монотонную жалобу. Она звучит все громче и громче. Наконец прорывается ясными, мощными звуками. Неописуемая радость озаряет его лицо. Она растет, захватывает его целиком. Огромные, пустые глаза скользят по грязной земле, по макушкам кустов, по клубящимся бурым облакам, словно любуясь дивным пейзажем. И он выкрикивает неясные, нечленораздельные звуки и слова:
— Лу… го… ле… о мня ма… лине!..
В восторге он, как наездник, вскидывает руки и раскачивается из стороны в сторону.
Вдруг на оставшейся от печи груде камней появляется кот Малтес. Спина выгнута дугой, зеленые глаза-щелки пристально изучают парня. Потом кот так же неслышно, как появился, скрывается в высокой траве. Но сбалансированный мир Бенто рушится, исчезает, словно унесенный сильным порывом ветра.
Он пытается восстановить его. Прикладывает все усилия. Но тщетно. Ни слова, ни жесты уже не помогают. Почувствовав головокружение, он опускает голову и принимается расчесывать никак не заживающую ранку.
Голова его опять покачивается. Волосы колышутся. С губ срываются сдавленные хриплые звуки, и, по мере того как ритм покачивания учащается, лицо его искажает болезненная гримаса. Он кладет вздувшийся живот на сжатые плотно ноги и обеими руками трет в паху. Его приподнятые и согнутые в локтях руки создают впечатление, что он либо старается подняться, либо еще глубже забраться в камни.
Неожиданно боль и наслаждение сковывают Бенто. Его сведенные судорогой пальцы прикрывают глаза. С губ повисает ниточка слюны.
Минутой позже он приходит в себя. Потные волосы липнут ко лбу. Желтоватое лицо заливает румянец. Опустив голову на грудь, он опять покачивается.
Позади него в дверях дома, все так же неотрывно и так же настороженно, стоят и вглядываются в появившуюся на дороге фигуру Жулия, Аманда Карруска и Палма. Вглядываются и ждут.
Похоже, и одиноко стоящая на вершине холма лачуга тоже ждет. Она наполовину разрушена. Солнце, дождь, ветры сделали свое дело: стены в трещинах, известка облуплена, черепица выщерблена, а пустые глазницы окон с ужасом всматриваются в надвигающуюся со всех сторон тоску унылой равнины.
Сгибаясь под тяжестью мешка, Жоан Карруска покачивается на своих нетвердых ногах. Того и гляди, сильный ветер собьет его. Потертый тулуп сползает с плеч, подойник, привязанный к идущему вокруг шеи ремню, болтается на уровне груди, как огромный колокольчик.
Он идет из поселка, где каждую неделю покупает снедь. По обыкновению, утром Жоан Карруска напивается в лавке Миры. Но вино никогда до конца не туманит голову пастуху. И хотя приходящие ему мысли вялы и тяжелы, постоянно меняющееся выражение маленького, но выразительного лица говорит о непрекращающемся внутреннем монологе.
Дорогой он то и дело в нерешительности останавливается, спорит, жестикулирует. Вот и сейчас совсем уже рядом с домом шурина он все еще колеблется, раздумывает, заглянуть или нет. Непрестанно мигающие глаза устремляются в сторону дома. Колышущийся на ветру кустарник, кажется, бежит от него прочь, карабкается по склону, взбирается на вершину и низвергается вниз, в глубь оврага.
Наверху в проеме двери он замечает едва различимые фигуры. Решившись, он идет прямо на них, волоча за собой палку. За оврагом начинается крутой подъем. Идти становится трудно. Минуя то место, где когда-то стояла печь, он не замечает сидящего здесь Бенто.
— Доброго здоровьица! — шамкает он, ставя мешок на землю.
Семейство Палмы смотрит на него враждебно. Жоан Карруска чувствует себя оскорбленным. Он пыжится, надувает грудь, как бы готовясь потребовать объяснений. Но, вспомнив причину, тут же обмякает, смиряется. И его поднятая было рука опускается.
— Все правильно!..
Что правда, то правда. Он не был у Валмурадо с тех пор, как Палма побывал в тюрьме. Он вспоминает и то, что, завидев издали мать и сестру на улицах поселка, он старался уйти, скрыться. Но совсем не из-за случившегося, нет!
— Не думайте так, — говорит он, распутывая клубок своих мыслей. — Я ведь, черт побери, всегда был таким. Всегда!
Заикаясь, он издает еще какие-то неясные звуки и умолкает с серьезным, задумчивым выражением лица. Одна за другой в его памяти воскресают причины, заставившие его отдалиться от Валмурадо. И он, поскольку выпитое вино не дает ему оправдаться, при каждом пришедшем в голову воспоминании утвердительно кивает головой, находя свое поведение разумным.
С юности, нанимаясь сразу на год, он и Палма зарабатывали свой хлеб в поместье Элиаса Собрала. И хотя разговаривали редко, всегда дружили. Но после ссуды, которую Элиас Собрал дал Жоакиму де Валмурадо, все изменилось. Старик наложил на себя руки. Палма стал необщителен. Ссорится, спорит по пустякам даже с самим Элиасом Собралом. Доходит до того, что они не смотрят друг на друга. А когда случается кража, то некто иной, как Элиас Собрал, приказывает арестовать Палму.
О случившемся судачит весь район. А Палма, выйдя из тюрьмы, не скупится на угрозы, которые тут же в искаженном виде доходят до ушей Элиаса Собрала. Родившаяся между ними ненависть каждый день ищет новый предлог для ссоры. Они так и ждут удобного случая, чтобы свести счеты.
Осторожный Жоан Карруска отдаляется от Палмы с самого начала. И не потому, что он с ним не согласен, а просто из боязни потерять работу у Элиаса Собрала.
«И только!» — рассуждает про себя пастух, дойдя в своих воспоминаниях до этого места. И, как бы сделав умозаключение, громко и спокойно восклицает:
— И не почему другому!.. Так вот…
— Ты, видно, совсем! — прерывает его Палма. — Уж, часом, не заблудился ли ты?
— Зачем заблудился! — отвечает Жоан Карруска. — Нет, не заблудился. Я отказывался… но Галрито настоял. Он хочет сегодня вечером видеть тебя в лавке Миры.
Любопытство заставляет Палму спуститься с порога.
— Больше он тебе ничего не сказал?
— А зачем? И так все ясно. Ну а ты?.. Все взвесил, обдумал, так? Если бы ты спросил у меня совета, я бы тебе охотно дал его.
— Совета у тебя?
Поднимаясь на ступеньку, Палма насмешливо оглядывает шурина. Улыбаясь, он переступает порог.
— Как же, очень мне нужен твой совет!
Пастух приподнимает огромные поля своей шляпы и робко, в первый раз после долгого времени встречается взглядом с сестрой и матерью.
— Слышали? Вот так! Потом не говорите, что я… — Его брови ползут вверх, он пожимает плечами и горько улыбается. — Хочешь помочь…
Аманда Карруска выходит во двор. Ее голос звучит вкрадчиво, тихо:
— Был в поселке, за покупками?..
Испугавшись, Жоан Карруска впивается темными узловатыми пальцами в развязавшийся мешок.
Из дверей озабоченно и укоризненно смотрит на брата Жулия.
Пастух отводит от нее глаза и тут же сталкивается со взглядом Бенто, который неотступно следит за ним из кустов. Растерянно Жоан Карруска переводит взгляд на сестру и мать.
Бессильная ярость охватывает его. Он сует руку в разинутую пасть мешка.
— Эй, Бенто, иди сюда!
Ползком, на четвереньках Бенто приближается к дяде. Тот вынимает кусок хлеба и со злостью протягивает племяннику:
— Держи!
Потом резким движением вскидывает мешок на плечо. Сильный толчок и увесистое содержимое мешка заставляют Жоана Карруску повернуться на месте, чтобы сохранить равновесие. Громко ругаясь, он удаляется.
Из кустов, поджав хвост, выходит овчарка Ардила. Появившись во дворе, она чует запах хлеба и, принюхиваясь, замирает. Бенто бьет ее кулаком по голове. Повизгивая, Ардила исчезает.
Держа ружье в руках, появляется на пороге Палма.
— Эй, — кричит он Жоану Карруске, — полицию видел?
Уже на середине крутого склона Жоан Карруска замедляет шаг и поворачивается:
— Видел. В город возвращались.
— Ну и прекрасно, — глядя ему вслед, кричит Палма. — И как он только идет? Того и гляди, свалится в овраг.
— Хочешь сказать, что пьян, да? — зло, упирая руки в бока, говорит Аманда Карруска. — А ну-ка глянь сюда. Глянь, глянь! Он оставил этот хлеб. А что до работы, так дай бог каждому так. И не потому, что он мой сын, я это говорю.
— Антонио, — шепчет Жулия. — Куда это ты собрался, на что тебе ружье, а?
— Пойду, может, подстрелю кролика.
Палма все еще не спускает глаз с Аманды Карруска. Старуха не выдерживает его взгляда, отворачивается. Она опять такая же, как всегда, сникшая, тихая в его присутствии.
Только тогда Палма вкладывает в ружье последний патрон. Он знает, ему нужно быть осторожным, нужно поесть, обрести силы для этой ночи. Он не должен промахнуться. Раздается сухой металлический щелчок.
Следя за каждым движением хозяина, Ардила весело лает, виляет хвостом и, прыгая вокруг, провожает его вниз по склону.
— Мама, что он собирается делать этой ночью?
— Да кто ж его знает! — Раздраженная старуха не смотрит на дочь. — Может, дело какое…
— Дело ночью?
Аманда Карруска разводит руками. И тут же кричит:
— Смотри, парень-то весь хлеб искусал!
Жулия бросается во двор, наклоняется над Бенто и отбирает у него хлеб. Оправившись от неожиданной атаки, Бенто ползет за матерью, пытаясь схватить ее за подол.
— О мня ма-а-а!
Аманда Карруска встает на его пути и утихомиривает Бенто. Жулия, прижав к плоской груди краюху, скрывается в доме.
Появление хлеба преображает жизнь в доме. Женщины весело крутятся вокруг стола. Найдя в ящике старый нож с деревянной ручкой, Жулия принимается резать полученный кусок.
— Сделаю-ка я чесночную похлебку.
Маленькие живые глаза Аманды Карруска с жадностью следят за падающими под острием ножа ломтями. Напряженное выражение лица Жулии сменяется мягкой улыбкой надежды:
— А что, если Антонио подстрелит кролика?
Вдруг она с тревогой вскидывается:
— Не Бенто ли это кричит?
— Нет. Ветер стонет в черепице.
— Дай-то бог, чтобы Антонио убил кролика. Хоть бы сегодня набить живот.
Они смотрят друг на друга и, еще не зная причины, испытывают смутную тревогу. Минутное оживление гаснет в полутемной, ледяной атмосфере.
Аманда Карруска идет к очагу. Кладет под поленья сухие ветки. Разжигает лучину и разводит огонь. И хотя она отворачивается, смолистый дым ест ей глаза, по лицу катятся слезы. Старуха принимается махать веером.
Внезапно налетает ветер. От его резкого порыва лачуга стонет, как живое существо. Исхлестанные стены дрожат.
Жулия с досадой выглядывает наружу.
Ветер оставляет в покое дубовую рощу и набрасывается на холмы, волнуя траву. Жулия кладет нож поверх нарезанного хлеба и подпирает рукой подбородок. Ее печальные навыкате глаза не моргая смотрят куда-то в пространство. Кажется, что она всматривается во что-то невидимое и далекое.
— Ну и место… — шепчет она, явно что-то предчувствуя. — Проклятое. Даже не знаю… последние дни я чувствую, что вот-вот стрясется беда.
— Ну, ну… Нежная больно. Не можешь никак забыть город.
Жалобная, заунывная песня ветра стихает. Аманда Карруска складывает веер.
— Моя-то беда, что мне уж нигде легче не будет. Так болит, что не пошевелиться.
— Только и думаете о себе! — кричит Жулия, охваченная неожиданным раздражением. — Стоит сказать, что мне плохо, вы тут же говорите, что вам еще хуже.
В сердцах она хватает кастрюлю. Мечется какое-то время, не зная, что с ней делать, потом успокаивается, удивленная и недовольная своим собственным поведением. И так всегда: вспышки гнева ее истощают. Сникшая, огорченная, она наполняет водой стоящую на полке с кувшинами кастрюлю и ставит ее на треножник. Голос ее срывается, она вот-вот расплачется:
— Хотела бы я узнать, где у вас болит!
Испуганная Аманда Карусска раскаивается. Втягивает голову в острые плечи.
— Да вот сама не пойму… Болит, и все. — Исхудавшие руки ощупывают грудь, бок. — Не знаю.
— То-то и оно, — восклицает Жулия. — Это годы, сеньора!
Маленькие глазки Аманды Карруска снова сверкают.
— Ошибаешься. Годы тут ни при чем! Не так я стара, как тебе кажется. А вот что: тружусь, тружусь с тех пор, как помню себя. Годы! Больше того — внуки уже были, а я все серп из рук не выпускала.
Она вдруг принимается внимательно разглядывать свои руки. Медленно, задумчиво трет одну об другую, будто ласкает оставленные горькими воспоминаниями раны.
Вокруг царит вновь наступившая тишина. Перепалка раздражила обеих.
— Не выпускала серпа… А в былые-то времена здесь, в этих краях, только мужские руки знали работу. Но жизнь переменилась.
Она прячет выбившиеся из-под поношенного платка грязновато-белые волосы. И опять потирает руки.
— Хорошей жизни не было, нет! — неторопливо, будто разговаривая сама с собой, продолжает она. — Но на рождество свиное сало от хозяев перепадало. За новогодние песни, что мы пели по поместьям, получали колбасу, а то и кусочки филейной говядины. Ну а оливковое масло и мука круглый год не переводились. А теперь? Теперь все только за деньги. Ну кто из хозяев теперь свиного сала даст?
Устало глядя на огонь, она с нежностью повторяет:
— Да, свиного сала…
Около очага появляется кот. Он подставляет тело теплу. С удовольствием выгибает спину, потягивается и широко зевает. Зевает так, что его тень на стене какое-то время дрожит.
Старуха грубо кричит:
— У, сытая тварь!
— Еще бы! Мышей в овраге сколько хочешь.
— Как же я любила свиное сало, — торопливо, уже забыв кота, говорит Аманда Карруска. — В те времена ела его, сколько влезет. Правда, досыта так никогда и не наелась.
— Я тоже любила свиное сало, — тихо вторит Жулия. — Только жареное, резанное длинными кусочками. Как сейчас помню, в городе зимой по утрам принималась я есть свиное сало с хлебом и ела так, что моя хозяйка, бывало, говорила: «Эй, смотри не лопни!» Она со мной была добрая…
— Ох, Жулия! — Голодные глаза старухи поблескивают в темноте от пляшущего по ее лицу пламени. — А кусочки жареной вырезки… с кровью…
— Да, в городе еды было хоть завались. А уж с хозяйского стола что только ни перепадало…
Голоса женщин теперь спокойны, даже задушевны.
— Никакое мясо мне не надоедало, — почти шепотом говорит Аманда Карруска. — Я уж не говорю о свинине. Бывало, ешь, а жир по подбородку так и течет.
Жулия, склонив голову набок, смотрит на лежащий поверх нарезанного хлеба нож. На лице и в глазах застыло нежно-грустное выражение. Но скоро вокруг рта собираются горькие складки.
— И надо же было уйти из города! Глупость какая…
Заглушая ворчливое клокотание кипящей на треножнике воды, в дымоходе гудит ветер.
Аманда Карруска запускает проворные пальцы под рубашку. Что-то вытаскивает, озабоченно трет между большим и указательным пальцем, потом раскрывает их, и блоха лопается над огнем.
Довольный Малтес опять потягивается. Неугомонная старуха замахивается на него щипцами, но кот ловко уклоняется от удара.
— О сеньора! — кричит Жулия со слезами в голосе. — Чем божья тварь вам не угодила?
— Ничем. А что тебе? Зло берет глядеть на него!
Она кладет щипцы на камни очага и, перескакивая с одного на другое, говорит:
— Да, что правда, то правда. Все изменилось, и как… Теперь уж таких помещиков, как раньше, и в помине нет. Вывелись. Теперь они чем больше имеют, тем больше иметь хотят. Живут на виллах. В городах дома для любовниц держат. Пешком не ходят. Только в автомобилях. Праздники по любому случаю. Во всех театрах и кино перебывали. Что уж тут говорить, такая жизнь требует денег, и больших. Вот и не хватает. Вот они и натравливают своих управляющих на тех, кто гнет на них спину без вздоха и продыха. А те вечно злые и на часы поглядывают.
Жулия, соглашаясь, кивает головой.
— Одни имеют все, а другие — ничего. На что ж закон-то? Запрещать должен.
— Закон? Глупости говоришь? Кто ж, как не богатые, законы-то пишут?
Старуха отодвигает кастрюлю от слишком большого пламени. Берет щипцы, ворошит горящие угли и возвращается к прерванному разговору.
— А, как бы там ни было, я и вправду ни на что уже не гожусь. Только вовсе не годы, а нужда, голод и тяжкий труд тому виной. И твой муж прав — не заслуживаю я и тарелки супа, который ем. Точно, точно не заслуживаю.
— Ложь! Кто вам говорит такое?
— Никто.
— Тогда с чего вы это взяли?
— Ну, сама так понимаю.
Взволнованная разговором, Жулия сжимает в кулаки слабые руки.
— Только и знаете забивать себе голову всякой глупостью. И делать мне больно. По вашему, мало мне ада, в котором я живу. Так ведь, а?
— О Жулия! — Вставая, Аманда Карруска поднимает голову так, что концы завязанного под подбородком платка устремляются вперед. — Даже если бы он и сказал это, что тут ужасного? Все, что в моих силах, я делала, и нет за мной вины. Нет! Начала с того, что ходила за свиньями. Теперь хожу за твоим сыном. Конечно, чего стоит такая работа?! Верно, не стоит и тарелки похлебки.
— Нет, вы только посмотрите!.. Посмотрите, до чего дошло дело! И все только потому, что я сказала, что она старая. У вас, мама, действительно дурной характер!
— Уж какой есть!
Теперь Аманда Карруска не отрывает нежного взгляда от нарезанного хлеба. Нежность, вызванная появившемся на столе хлебом, бесит Жулию.
— Тарелки жалкой похлебки!..
Жулия не замечает горькой неловкости матери. Нарастающий снаружи шум ветра пугает ее. Ослабевшая, поникшая, она садится около очага.
Ветер, израненный в ветвях дубовой рощи, травах и чертополохе, мечется по обшарпанным стенам лачуги.
Палма напрасно обходит лес. Не видно даже следов. Не в силах больше идти вперед, он, отчаявшись, поворачивает к дому.
Мрачные, тяжелые тучи с каждой минутой приближают непогожий вечер. От ветра шуршат и колышутся травы, точно в них ползают змеи. В воздухе замирает какой-то стон.
Выйдя из зарослей, Палма останавливается. Вдалеке, на другом склоне холма под развесистым дубом с редкой листвой, стоит Жоан Карруска. Стоит и, подняв вверх подбородок, куда-то всматривается.
У самых туч, распластав мощные крылья и опустив голову, кружит орел. Неожиданно он складывает крылья и камнем падает вниз.
Палма, прицелившись, выжидает.
Однако у земли орел раскидывает крылья и летит над травой, теперь уже вне пределов досягаемости. В его цепких когтях кролик.
Палма кладет ружье на землю и приказывает Ардиле сторожить. Пригнувшись, он опять подается в заросли.
Та же надежда воодушевляет и Жоана Карруску. Он присел тут передохнуть. Поставил между ног мешок, прислонился к дереву и стал сворачивать самокрутку. Но так и не закурил. Вино и долгая дорога сделали свое дело: он задремал. Когда же проснулся, его внимание привлекла летящая над оврагом хищная птица.
Теперь она взмыла вверх. И там в вышине, на фоне коричневатых облаков, черная птица вдруг выпускает из лап свою добычу. Кролик падает вниз. Птица бросается следом.
Неуверенно ступая, то и дело спотыкаясь, пастух торопливо поднимается по дороге, идущей между двух холмов. С поднятой палкой он минует стоящий стеной высокий кустарник.
На каменистой поляне в когтях огромной птицы лежит разбившийся зверек.
Громко крича и пугая орла, приближается к ним Жоан Карруска.
Орел, будто собираясь броситься на объявившегося соперника, шумно машет крыльями и вытягивает шею. Острая голова величественно поднимается. Круглые грозные глаза впиваются в пастуха.
Свирепый вид птицы останавливает Жоана Карруску. Растерявшись, пастух в распахнутом тулупе, с поднятой вверх палкой стоит как вкопанный и хрипит:
— Ну и огромный зверь!
Предусмотрительно он делает два шага назад. Крутит палку над головой и неожиданно для птицы метко бросает ее. Палка попадает птице в грудь. Орел клонится набок, крылом касаясь земли. Кружится на месте, стараясь сохранить равновесие.
И вот, когда Жоан Карруска собирается поднять свою палку, на поляне появляется бегущий Палма. Пастух, чувствуя опасность, замирает в полусогнутом положении.
— Не подходи, кролик — мой!
Но Палма не соглашается. Он старается обойти птицу с другой стороны. Тогда Жоан Карруска хватает его за пояс. Столкнувшись, они падают друг на друга.
Лежа спиной на грязной земле и ступнями упираясь в живот пастуха, Палма внезапно поджимает ноги. Потом так же внезапно выпрямляет их. Отброшенный Жоан Карруска катится по поляне.
Но обретенная свобода ничего не дает Палме: собравшийся с силами орел неуверенно и тяжело поднимается с добычей в воздух.
Стоя на четвереньках, оглушенный Жоан Карруска блюет. Палма поднимает ногу, собираясь ударить его по голове. Но в последний момент бьет в плечо. Получив пинок ногой, Жоан Карруска мягко падает в лужу вина, которое вылилось в траву из опрокинутой бутылки.
— У, пьяница!
Пастух ничего не слышит. Только после долгих усилий он поднимается. Его маленькое, слабое тело трясется, глаза темнеют от страха и злости.
— Это ты, ты, которому я всегда был другом, избил меня? Разрази меня гром, если я не отомщу тебе!
Палма опускает голову. Берет шапку и, согнувшись, словно под тяжестью совершенного преступления, идет по поляне.
Ардила, завидев приближающегося хозяина, радостно бежит ему навстречу. Но тут же опускает уши и понуро плетется следом за ним по узкой лощине, поросшей вереском. Вдруг, нюхая воздух, она делает стойку.
Палма медленно вскидывает ружье.
По опушке вприпрыжку бежит кролик. Он, подобно неясной тени, то скрывается за кустами, то вновь появляется на фоне ровной, ничем не примечательной кромки леса. Около камней колышутся высокие травы. Осторожно, боясь потерять последний патрон, Палма взводит курок.
На дне лощины звучит выстрел. Гулкое, перекатывающее эхо долго носит его из оврага в овраг.
До тех пор пока не умирает принесенный ветром отзвук выстрела, женщины, сидя у очага, с надеждой смотрят друг на друга.
— Может, кролика подстрелил?
— Конечно. Твой муж ни разу еще не промахнулся.
Жулия поднимается и берет чашку.
— Да!.. Подолью-ка я воды в похлебку. А вам, может, удастся Бенто привести.
— Зачем? Пусть себе сидит.
— Но уж темно, мама.
Нехотя Аманда Карруска выходит во двор. Ветер цепляется за ее юбки, поднимается вверх по тощим ногам, вынуждает прижать руки к пояснице.
— Эй, Бенто, иди сюда!
Бенто перестает качаться. Его красные веки настежь распахиваются, в глазах муть. Склоненная набок голова и вскинутые вверх руки готовы к встрече с приближающимся врагом, и это успокаивает его.
Аманда Карруска забывает, что, движимая голодом, она помогла Жулии отнять хлеб у Бенто. Старуха трясет его за плечо:
— А ну идем!
Бенто бросается на нее. Зубами впивается в руку чуть выше запястья. От неожиданности Аманда Карруска падает на камни.
Сидя на корточках, она замечает выступившие на месте укуса капельки крови. Тянет руку к камню, пытается поднять его. Но вросший в землю камень не поддается. Злые глаза старухи сверлят внука. Хитрым маневром она приближается к нему и сильно пинает.
Бенто снова бросается на нее. Ползет, ворчит от злости. Отступая, Аманда Карруска ждет удобного момента, чтобы вновь дать ему пинка. Ветер вздувает ее юбки, над головой, как огромный черный гребень, развивается конец платка. Вдруг страх обращает ее в бегство. Только около дома она оборачивается.
Хрупкое тело Бенто все в той же позе. Зубы оскалены. Полусогнутая рука, похожая на лапу зверя, занесена над головой и готова обрушиться на обидчика.
Аманда Карруска перешагивает через порог. Под удивленным взглядом Жулии она садится у очага и принимается растирать укушенную руку.
— А где же Бенто?
— Иди сама за ним!
— Ну… что случилось?
— Я тебе сказала, иди за ним сама.
— Нет… Теперь уж я подожду, когда придет Антонио. Вы же знаете, мама, что я боюсь его, когда он сидит там на камнях.
— А, что за баба! Всего-то она боится!
Разомлев у огня, Аманда Карруска поднимает юбку, оголяя голени.
— Если ты хочешь, я возьму палку и пригоню его сюда. — Голова ее подается вперед, так что платок сползает. — Хочешь?
— Что ж он, собака, по-вашему, что ли?
— А то нет? С твоим-то вечным потаканием он и делает, что хочет. Вот гляди. — Возмущенная, она протягивает ей руку. — Свалил меня с ног и укусил.
— Ну и чего вы теперь хотите от меня? Чего вы хотите, чтобы я сделала? — Жулия склоняется к материнской руке и видит красноватые точки. — Ничего страшного. Хуже вот — платье разорвал.
— Во, во! Именно это я и ожидала услышать. Хуже, что платье разорвал! А? Нет, каково?! И это говоришь ты, ты! Ведь знаешь, что я от болей еле двигаюсь. А он меня свалил и укусил!
Готовая к новой стычке с матерью, Жулия прямо смотрит ей в лицо. Но Аманда Карруска поднимается и прерывает ее:
— Вон твой идет!
Стоя в дверях, старуха прищуривает глаза, стараясь увидеть кролика.
— Ну, есть?
Вдалеке в сгущающихся сумерках по полю движется фигура. Но только когда она появляется на склоне оврага, им удается разглядеть, что это Палма. В одной руке — ружье. Другая в такт шагам покачивается около бедра.
Обе женщины отходят от двери.
Аманда Карруска идет к очагу. Жулия склоняется над дымящейся кастрюлей с тарелкой в руке.
Палма входит в сопровождении Бенто. Прячет ружье под тюфяк и принимается за еду. Ест, не поднимая от тарелки глаз. Выражение лица злое, чуть ли не угрожающее. Когда он сжимает челюсти, по его широкому скуластому лицу пробегают морщины.
Бенто сидит около очага и, покачиваясь, блаженно смотрит на пламя. Этого Аманда Карруска уже не может выдержать.
— Он, — говорит старуха, ни к кому не обращаясь прямо, — силен, как бык! Да простит меня господь! Свалил меня на землю и покусал.
Теребя разорванный рукав, Аманда Карруска говорит зятю:
— И я знаю, что ты должен сделать… Задать ему трепку, чтобы в следующий раз не повадно было, чтобы уважение…
Палма приподнимает тарелку и через отбитый край пьет похлебку, потом медленно ладонью отирает рот и с безразличным видом выходит из-за стола.
— Так, значит, вы считаете, что я должен бить ребенка?
— Да, считаю! А то наступит день, с ним сладу не будет.
— Уважения, значит, хотите?
Выпятив грудь и подобрав живот, он подтягивает штаны.
— Тут дело-то ясное, создание божье! — продолжает он. — Думаете, слепой я? Он ведь для вас козел отпущения. Чуть что — оплеуха. И молчит. А тут ответил. Вот вас зло и разбирает. Вот в чем дело-то, а совсем не в уважении.
Аманда Карруска отворачивается. На ее изъеденном годами профиле четко вырисовываются выдающиеся скулы. Она пристально, поверх высоких языков пламени смотрит на внука. Потом глаза ее, в которых отражается пламя, загораются.
— Слушай, Жулия, — говорит Палма, следящий за выражением лица Аманды Карруска, — сегодняшнюю ночь не жди меня!
— Ой, куда ж ты?
— Опять ты со своими страхами… Знаешь, вот что я тебе скажу. Я бы хотел, чтобы ты была как твоя мать и умела ненавидеть. Ненавидеть своих врагов, даже если среди них был бы твой внук.
— Нет, вы послушайте, что он несет!.. — Аманда Карруска гневно протягивает к нему руки. — Разрази меня гром, если ты знаешь, что говоришь!..
— Вот те на! Тихо-тихо! Я ведь вас хорошо знаю. Вы меня ничем не удивите. Вот что касается вашей дочери, то тут никогда не знаешь, на что рассчитывать. Ясно?
Он подходит к огню. Проводит рукой по голове Бенто, и лицо его смягчается.
— Бедненький, бедненький Бенто.
Бенто с удовольствием подставляет голову мозолистой руке отца, прижимается к его коленям. Умиротворенный, он успокаивается, счастье играет на его лице. Палма говорит четко, весомо, повторяет фразы и все ласкает, треплет рыжие волосы сына, как когда-то после изнурительного трудового дня ласкал тягловый скот — быков и мулов.
— Бедненький, бедненький…
Ласково разнимает он руки Бенто, охватившие его колени. Надвигает на лоб шапку, гонит прочь увязавшуюся за ним Ардилу и выходит из лачуги. Уверенным шагом идет он навстречу ветру.
— Что за человек! — говорит Аманда Карруска. — Ты слышала, как он оскорбил меня?
Стоя в дверях, Жулия смотрит вслед уходящему мужу, который уже скрывается в овраге. Потом переводит взгляд дальше, на одиноко стоящий на склоне дуб. Тут глаза ее, не привыкшие к темноте, заволакивает туман. Когда же зрение возвращается, она видит Палму идущим по равнине. Становясь все меньше и меньше, он уходит в павшую на землю ночь. Еще немного — и он исчезает совсем.
Свернувшись в клубок, на каменных плитах дремлют кот Малтес и Ардила. Чуть в стороне, уронив голову на грудь, похрапывает Бенто. От колеблющегося пламени его упавшие на лоб волосы кажутся грязным золотом. Неподвижно сидящая Аманда Карруска погружена в свои мысли.
Черная неторопливая ночь приближается. Надоедливый ветер не смолкает. Стонет, заходится плачем то в овраге, то где-то совсем рядом. Жулией овладевает страх. Она искоса поглядывает на каменное лицо матери, смутные, неопределенные предчувствия осаждают ее душу. Она не может больше сдерживаться и кричит:
— Говорите, мама!
Острый взгляд Аманды Карруска впивается в нее. На тонких бескровных губах плывет презрительная улыбка.
— Не могу… — шепчет Жулия, — не могу молчать столько времени. Мне страшно.
Сидящая на табурете старуха продолжает бесстрастно смотреть на нее. Вдруг Жулия вскидывается:
— Мама!
Ардила, подняв уши, срывается с места. Бежит во двор и принимается выть, подняв морду к небу.
В лачугу вползает мертвенно-бледный свет, заливая все вокруг, Аманда Карруска, выпрямившись, идет к двери.
Белая, холодная полная луна выглядывает из-за быстро бегущих рваных туч. И свет ее так же быстро, как тучи, бежит по равнине. Тучи сходятся и гасят лунный свет. И равнина снова скрывается в ночном мраке.
— А, чтоб тебя! — бранит Аманда Карруска Жулию, возвращаясь к табуретке. — Твой страх просто зараза, да и только.
— Что это? Я ж не знала… Я подумала… привидение…
— Привидение!.. В башке у тебя привидение!
Униженный, как у побитой собаки, взгляд Жулии скользит по очагу, останавливается на ниточках смолы, которые прядут на поленьях языки пламени.
— Какой я себя чувствую одинокой…
С горестным видом поправляет она под подбородком развязавшийся узел платка, опускает руки, глядя на Бенто. Но замечает его лишь какое-то время спустя. Да, только сейчас она видит растрепанного, несчастного, склонившегося на камни очага Бенто.
— Даже мои дети, даже они…
Она вытаскивает из рукава застиранную тряпку и сморкается в нее. Всхлипывает, вытирает навернувшиеся на глаза слезы.
— Несчастные мои… Луис как уехал, так ни строчки не написал. Все равно что умер. А Кустодия, она…
— А, видали, что вспомнила?
— А что бы вы хотели, чтобы я вспоминала? Если бы мы жили в городе, были бы они со мной, уверена. Ведь в городе, когда семья нуждается, богатые все-таки помогают. Они жалостливы.
— Богатые жалостливы? Да ты совсем! Испортил тебя город! Уж это точно. Никогда-то ты не привыкнешь к деревенской жизни.
— Кто может привыкнуть к этой нищете?
— Никто, черт тебя побери! И уж во всяком случае, не ты, так нахваливающая богатых!
— Не могу, не могу, — всхлипывает Жулия. — Кустодия на Руа-да-Бранка пошла по рукам. Боже ты мой, чем она провинилась, чтобы нести этот тяжкий крест?
В нерешительности она умолкает. Вновь возникший страх заставляет ее поднять голову. Подбородок трясется, будто ее бьет озноб.
— Мама, я всегда была набожна!..
— Что? — бормочет старуха, сморщившись от изумления. — При чем тут твоя набожность?
— Как при чем? Наш удел смирение: мы люди бедные… И если бы Антонио не болтал лишнее об Элиасе Собрале, наша жизнь была бы другой.
— Болтал, говоришь ты? — Возбуждение захлестывает Аманду Карруска. — Да провалиться мне на этом месте, если я, будь я мужчиной, вела бы себя иначе!..
От возмущения она долго не может вымолвить слова. Наконец на лице ее, изборожденном глубокими морщинами, появляется выражение усталости. Горечь и безнадежность звучат в ее доверительных, неторопливых словах:
— Доброта, набожность… Это хорошо. Это очень хорошо. Особенно тогда, когда те, кто говорит о них, их исповедуют. Но подумай только… А, все равно ты не поймешь. У тебя все… Ничего-то ты не видишь. Считаешь, что все происходит не по чьей-то вине, а по воле судьбы… Именно так! Воображаешь, что судьба заставила твоих детей бежать из дома, свекра повеситься, а мужа сесть в тюрьму. Именно так ты думаешь и так думают многие. Трусы!
Она пожимает плечами без зла и презрения, скорее безразлично, считая, что такие люди не имеют к ней отношения, поправляет на голове платок и продолжает:
— Болтал, болтал… Да кто нас слышит, если даже богу не до нас?
— Замолчите, мама, грешно!.. — говорит Жулия, прижимая руки к вискам. — Бог — отец нам!..
— Возможно. Но одни — сыны ему, а другие — пасынки.
Ардила ворчит, глядя на дверь.
Со двора доносится шум шагов. Это возвращается домой Мариана, младшая дочь Палмы.
— Добрый вечер.
Она ставит подойник на стол и, только когда снимает платок, замечает хмурый вид Аманды Карруска.
— Что случилось?
— Да что может случиться? Глупости несет твоя мать!
Потирая покрасневшие от холода руки, Мариана склоняется к огню.
— И все?
— Я не понимаю тебя, — говорит, подозрительно глядя на нее, старуха. — А что бы ты хотела еще?
— Ничего.
Мариана приподнимает юбки, греет ноги у очага. От тепла лицо ее розовеет. Оно такое же тонкое и такое же худое, как у матери. Но большие глаза и пухлый, резко очерченный рот придают ее лицу спокойное, решительное выражение.
— А отец где?
— Ушел, — заикаясь, говорит Жулия. — Думаю, пошел в поселок… не знаю…
Аманда Карруска ерзает на табурете. Мариана ждет, когда бабка успокоится.
— И когда вы, мама, перестанете обманывать. Я ведь дядю Жоана встретила. Он мне все рассказал.
Она садится на одну из скамеек, снимает туфли и тянет к огню мокрые ноги.
— Отец не должен был идти к Галрито.
— Я тоже так считаю. Только молчу. Кто меня в этом доме послушает?..
— Нечего об этом, — резко обрывает их старуха. — Я вот думаю, что очень даже правильно сделал. Не может же семья так жить дальше.
— Нет, семья так жить дальше не может. Только отец поступил плохо. Что бы ни было, он не должен был связываться с подобными типами. К тому же я ему говорила, что крестьяне собираются идти в город просить работы.
— А, опять ты со своими идеями!.. Куда как хорошо: банда попрошаек идет в город. Как же, держите карман шире, так всем и дали работу, всем сразу. Лучше бы каждый за себя попросил!
— Это мы еще посмотрим, бабушка, — говорит очень серьезно Мариана, поджимая под себя ноги и выпрямляясь. — Посмотрим, чего добьются и отец, и те, кто каждый за себя. И вы раз и навсегда поймете, что только сообща можно что-нибудь получить. Один человек ничего не стоит.
— Ой, хватит, замолчи. Наперед знаю все, что ты скажешь, знаю как свои пять пальцев!.. Пустые слова это все, пустые. И нечего тут смотреть. Дурят тебе голову, крутят мозги, и все тут. И что это твой отец потеряет, если заработает несколько эскудо, чтобы было что жрать в доме?
— Потеряет. Очень даже много потеряет, если хотите знать. До сегодняшнего дня есть кое-кто, кто верит, что он всегда был честным и никогда ничего не воровал. Но завтра, когда узнают, где он раздобыл деньги, вряд ли такие останутся.
Жулия, дрожа всем телом, подается вперед.
— А если его схватят?!
Мариана вопросительно смотрит на Аманду Карруска. Лицо старухи мрачнеет, делается непроницаемым, губы поджимаются. И все-таки где-то в глубине души ей так же беспокойно, как дочери и внучке.
В дверь, к которой они сидят спиной, крадучись входит беловатый лунный свет. Во дворе Ардила настороженно поднимает морду вверх и принимается выть скорбно, протяжно, надрывая душу и тишину ночи.
Женщины вздрагивают.
На вершине Алто-да-Лаже не покидавшее Палму всю дорогу беспокойство сдерживает его решительный шаг. Ветер ударяет его в грудь, хлещет по лицу, заворачивает поля шляпы. Съежившись, он останавливается на краю оврага.
Внизу, чуть в стороне от дороги, обсаженной шелестящими осинами, виден прямоугольник яркого света. Это лавка Миры.
Какое-то мгновение Палма колеблется. Потом решительно идет вниз, с силой вонзая каблуки в сыплющуюся из-под ног землю. Он прячется за осинами, переходит через дорогу.
Прямо с порога он спрашивает:
— Где Галрито?
Нетерпение Палмы наталкивается на молчание и непоколебимое спокойствие Жозе Инасио Миры, который, как изваяние, стоит за стойкой. Свисающая с потолка карбидная лампа печально потрескивает в полутьме.
Жозе Инасио Мира выходит из-за стойки. Высокий, толстый, он несет себя торжественно, с достоинством. Сдвинутая на затылок черная, с широкими полями шляпа, точно нимб, окружает его голову. Лицо скрыто тенью. Остановившись, он внимательно прислушивается. За дверью слышны шаги.
— Должно быть, он…
В дверях появляется маленькая, сухая, невзрачная фигура Галрито. Проходя мимо Палмы, Галрито бросает на него проницательно-иронический взгляд.
— Ола!..
Усаживается за стол, стоящий у стены. Сидя, он кажется еще меньше и слабее. Но смуглое, живое, испещренное подвижными морщинами лицо, умный взгляд и не сходящая с губ то горькая, то насмешливая улыбка говорят о силе духа.
— Ну, так ты здесь? — говорит он, не переставая улыбаться. — Давай присаживайся. Что будешь пить?
— Ничего.
— Ну вот! Эй, Зе Насио, тащи-ка нам водки по стаканчику. Подбитые железными гвоздями сапоги Жозе Инасио неслышно ступают по черному, земляному полу. Не торопясь, он приносит бутылку и стопки и ставит все на засаленный стол. Галрито с воодушевлением потирает руки. От выпитой одним глотком водки у него перехватывает дыхание. Он передергивается.
Палма, опустив голову, вертит в руке полную стопку.
— Когда двигаемся?
Жозе Инасио Мира и Галрито неожиданно серьезно взглядывают на Палму. Только потрескивание карбидной лампы да шелест осин нарушают тишину.
— Я вижу, — начинает Жозе Инасио Мира, — ты решился?!
— Решился.
— Но это опасно. Знаешь… Иногда полиция…
— Знаю, знаю. Все, знаю.
— И, даже зная, решился?
— Я ж сказал!
— Не раздражайся, спокойно. — Презрительная гримаса искажает круглое лицо Жозе Инасио. — Спрашиваю потому, что потом не хочу никаких обвинений, что бы ни случилось. И знай, раздражение плохой помощник в нашем деле. Намотай себе на ус.
Не произнеся больше ни слова, он, выпрямившись во весь рост и расправив плечи, исчезает за дверью, ведущей во внутренние комнаты.
Грозное предостережение все еще висит в сумеречной атмосфере лавки. Палма вертит в руках стопку. Капли водки падают на стол.
— Кончай крутить, — говорит Галрито. — Какого черта! Пей, да и все. Пей!
— Думаешь, трушу? — Стопка замирает в его руке. — Я сделаю все, что потребуется. Но это не по мне.
— Ну, если так, лучше не…
— Нет. Я вынужден идти, просто вынужден.
— Как знаешь. Никто тебя не принуждает. — Галрито наклоняет бутылку и, внимательно глядя на льющуюся жидкость, зло улыбается. — Если не хочешь, еще есть время отказаться.
— Я должен хотеть. Элиас Собрал и другие вроде него толкнули меня на это… Никуда не денешься. У них все: и сила, и власть. Они же предполагают, они же и располагают.
— Я тебя не понимаю. Хочешь ты или не хочешь?..
— Похоже, ты считаешь, что такой шаг я могу сделать запросто? Это я-то, кто всегда зарабатывал свой хлеб при свете дня, с высоко поднятой головой?
— Все верно. Но в твоем положении выбирать не приходится!
— Нет, Галрито. Я жертвую многим. Если меня арестуют, то… всему конец.
— Послушай!
Галрито просит Палму быть внимательным и серьезным, потом выпивает водку, тыльной стороной ладони проводит по рту.
— Послушай. Что-то ты барахлишь: несешь лишнее, угрожаешь, перестань, будь благоразумным и сговорчивым. Поверь, всяк, не только Собралы, любит сговорчивых.
— Но я не этой породы. Меня оскорбили, и я не молчу и не буду молчать! Лучше сдохну сразу, как нищий.
После короткой паузы Палма продолжает уже более сдержанно:
— Ты что, забыл, что вот уж два года, как я без работы?.. «Хочешь… не хочешь?» — говоришь. Хочу! И не так много: работы хочу, чтобы жрать было что в доме.
— Хватит об этом! Ну! Ведь есть где заработать, так в чем же дело? Нужно только решиться, и все!
— Решился я.
— Вот и ладно. И увидишь — не раскаешься. За это хорошо платят. Вернешься и все сполна получишь.
— Если бы так…
Палма опускает голову, поля шляпы скрывают его лицо. Задумавшись, он опять принимается вертеть стопку в руке.
— Дочь моя была против. Она сказала, что все крестьяне идут в город просить работу. Они действительно идут, я знаю. Кто ничего не имеет, тот на все согласен.
— Я тоже слышал об этом. — Галрито прикрывает глаза. — Ну а что же ты?
— Я… У меня еще дом есть.
— А, эта развалюха? Да она скоро рухнет. — Горькая усмешка морщит уголки губ Галрито. — Да и что тебе в нем?
— Как это! Живем в доме. А без дома и не знаю что делать буду.
Появляется Жозе Инасио Мира.
— Пора, ребята.
Галрито выпивает еще одну стопку, и они встают.
— Брось думать, — говорит Жозе Инасио, кладя руку на плечо Палмы. — Сейчас тебе нужна ловкость и твердость. Понятно?
Палма высвобождает плечо и идет к двери вслед за Галрито. На какое-то мгновение останавливается, потом исчезает в черноте ночи.
Вернувшись, Жозе Инасио Мира сталкивается у перегородки, отделяющей лавку от жилой части дома, с женой.
Франсиска, как и муж, одета в черное. Как и муж, она высока и здорова. Широкая юбка в складку почти скрывает ноги, шаль слегка обтягивает грудь. Из-под плотно повязанного головного платка смотрит явно обеспокоенное лицо.
— Не волнуйся, — говорит Жозе Инасио. — Палма, несмотря ни на что, — человек верный.
— Быть может. Только не для него это. Ты ведь так же думаешь.
На столе около бутылки так и стоит нетронутая стопка водки.
— И как он справится? — Франсиска чуть заметно качает головой. — Даже выпить забыл.
Дважды обойдя лавку, Жозе Инасио Мира скрывается за перегородкой и садится у очага.
— Сам не знаю.
— Вот то-то.
Франсиска садится рядом. Они молча смотрят на огонь, неотступно думая все о том же. Думая и стараясь вообразить все возможные осложнения.
— Будет, — говорит Жозе Инасио, — ничего не должно случиться.
Он принимается скручивать сигарету и, прикурив от головешки, медленно выпускает облако дыма.
— Посмотрим.
Согнувшись под тяжестью огромных мешков, мужчины поднимаются с земляного пола, с нетерпением ожидая момента, когда будет приказано двинуться в путь.
Корона встает на скамью, чтобы погасить лампу. Но прежде он все внимательно осматривает. Его могучая, плечистая, коротконогая фигура, стараясь удержать груз, подается вперед. Круглые, холодные, ничего не выражающие глаза шныряют по сторонам, как два недобрых зверька.
Помещение похоже на старую заброшенную конюшню. По углам, устилая изъеденные жучком балки, висит плотная паутина. Завалившаяся набок, без единого колеса телега упирается оглоблей в кормушку. На торчащих из балок огромных гвоздях висят мешки, упряжь, обрывки веревок. Ящики самых разных размеров валяются по углам на устланном подгнившей соломой полу.
— Кто-нибудь курил?
Трое стоящих в ожидании отрицательно качают головой.
Галрито почти не видно за огромным мешком, всегда готовый к стычке, высокий полнокровный Банаиса с округлыми плечами поворачивает к нему заросшее черной бородой лицо. Он недоверчиво косится на Палму.
Палма около телеги подтягивает проходящие под мышками ремни, стараясь создать равновесие. Из внутреннего кармана он вытаскивает нож и сует его в брюки.
— Видал! — восклицает Банаиса тоном человека, получившего подтверждение своим догадкам. — Этот тип уже приготовился: нож в брюки сунул.
Стоя с мешком на спине, Галрито примиренчески машет рукой.
— Оставь! Ты ж знаешь… когда впервые идешь нашей дорогой, только и думаешь, что тебя ждут предательство и смерть…
— Какое мне дело, что он там думает? Не хочу в силки попасть. Такие, как он, каждого пугаются и всех предают.
— Ошибаешься, — прерывает его Палма грубым, ничего хорошего не предвещающим тоном. — Нет среди вас никого, кто бы мог меня напугать. И уж во всяком случае, не ты.
Голос стоящего на скамье Короны звучит строго:
— Кончай!
Воцаряется тишина. Только теперь его заскорузлые пальцы гасят пламя фитиля.
Под ногами в кромешной тьме шуршит солома. Скрипят на петлях ворота, и порывистый ветер с силой врывается в конюшню. Корона снаружи вслушивается в спустившиеся на поля сумерки: его натренированный слух ловит малейший шум.
— Пошли, — приказывает он. — Иди, Палма, иди! Остальное на моей совести.
Он задерживается и после того, как все выходят, запирает ворота. Впереди быстрым шагом идет низкорослый Галрито. Около дубовой рощи Корона нагоняет их и берет на себя командование группой, идущей гуськом.
Ноги вязнут в грязи, скользят, то и дело тонут в лужах. Но спешка не позволяет выбирать дорогу. Они идут напрямик через нескончаемый лес. Идут быстро и, только натыкаясь на стволы деревьев, замечают их, обходят вокруг, точно тени. Завывающий ветер набрасывается на ветви дубов, треплет их. Слышится резкий хруст схлестывающихся и ломающихся веток.
— Ну и ночь, черт побери, — бормочет Галрито. — Того и гляди, все в тартарары полетит.
Он идет, чуть наклонившись и выбросив вперед руку, тем самым сохраняя равновесие.
— Вот, Палма, хуже холода ничего не будет! Холод и тяжесть. Все остальное — ерунда! Легче легкого, сам увидишь.
Банаиса грубо басит в спину Палме.
— А если все будет не легче легкого… Вот тут-то и увидим, что сделает этот тип. Бросит мешок и даст деру.
— Не знаешь ты его, Банаиса.
— И знать не хочу!
— Вперед, — прерывает их Корона, — хватит болтать.
Теперь пошел спуск. Они идут вниз по скользкой извилистой тропинке. Неожиданно Палма оборачивается, угрожающе глядит исподлобья.
— Кто это тебе сказал, что я сбегу?
Банаиса останавливается. Не разгибаясь, они меряют друг друга тяжелым пристальным взглядом. Тут сильная рука Короны разнимает их, заставляя Банаису отступить.
— Вечно с тобой одно и то же… не можешь не задираться… Галрито, иди-ка сюда, стань между ними. И чтоб все разговоры были кончены.
Вмешательство Короны прекращает спор, и они продолжают путь.
Тропинка с каждым шагом становится уже. То и дело на том небольшом пространстве, которое охватывает глаз, возникают стройные, одиноко стоящие деревья. Идут навстречу, уходят назад, скрываются во тьме, шелестя раскидистыми, волнующимися на ветру кронами. Ноги утопают в высокой, мокрой траве. Сквозь обувь проникает холод. Еще немного — и идти становится совсем трудно: сапоги вязнут, глухо чавкают подошвы.
Палма чувствует ноющую боль в пустом желудке. Его ноги онемели, стали чужими. Ремни режут подмышки. Он наклоняется, поднимает руки и пальцами впивается в сползший на шею мешок, продолжая быстро идти.
Вдалеке бледный лунный свет высвечивает пологий склон, лишенный растительности. Они поднимаются по нему, потом спускаются вниз в лощину и исчезают в ее черноте. Откуда-то доносится собачий вой. Стук сапог по каменистому дну гулко отдается вверху, и, опережая их, бежит эхо. Там, наверху, в кустарнике, со свистом гуляет ветер.
Собачий вой слышен теперь совсем близко. Но он слабеет и исчезает, как только они выходят из узкой лощины.
Палма шумно дышит. Лицо его жжет сильный ветер, ноги разъезжаются, на взмокшей спине из стороны в сторону болтается мешок. Ему не удается дышать в такт шагам. Он задыхается, ловит ртом воздух, беспорядочно семенит ногами, будто, того и гляди, рухнет в грязь. Всякое представление о пройденном пути утрачено. Он движется автоматически, как во сне.
Кто-то кричит:
— Пригнись!
Внезапный яркий свет слепит его. Он бросается к остальным, уже пригнувшимся за густой стеной кустов.
Свет фар идущего по шоссе автомобиля шарит прямо перед ними. Потом чуть дальше, еще дальше и исчезает, поглощенный ночью.
Все четверо приводят в порядок поклажу. Минуют шоссе, идут по жнивью и выходят на тропинку, змейкой бегущую по широким полям.
Корона и Банаиса, как видно, не замечают ни холода, ни усталости и идут ровным, размеренным шагом. Галрито время от времени что-то бормочет. Петляющие среди холмов дорожки приводят в лощину, потом снова выводят на обширное открытое плоскогорье.
Исхлестанное порывами ветра лицо Палмы горит, он морщится, кровь стучит в висках. Ветер не унимается, мечется по земле, зло треплет кустарник, подавленно вздыхает в чертополохе, стонет в скалах.
— Эй, осторожно!
Голова Палмы натыкается на поклажу Короны, и тот, согнувшись, проваливается куда-то. Помогая себе руками, Палма скользит по глинистому склону. Обретя равновесие, он с неприязнью глядит вокруг.
— Да это же… земли Элиаса Собрала…
— Ну и что?
Неуверенно ступая, словно по чему-то непрочному, Палма идет следом за всеми. Размеренным, осторожным шагом берут они подъем Серро-де-Агиа.
Вверху лает собака. Слышится блеяние овцы. Потом неясная масса лежащего на земле стада дружно отвечает ей.
Корона тихо, затем чуть громче посвистывает, подражая птичьему щебету. Там, наверху, около сбившихся в кучу овец, поднимается какая-то фигура в накинутой поверх головы попоне.
— Доброй ночи.
С изумлением Палма узнает голос Жоана Карруски. Он ставит свою поклажу около Галрито и, тяжело дыша, садится.
— Послушай. А при чем тут мой кум?
— Карруска-то? Да он здесь каждую тропку знает. Может подсказать, как лучше пройти. Ну, и денежки, понятное дело, зарабатывает.
— Мошенник!.. А еще советы пытался давать!
— Что ты говоришь?
— Ничего.
После разговора с пастухом Корона идет через стадо к обрывистому скалистому склону. Впереди на горизонте в тучи садится огромная красная луна.
Когда Корона возвращается, Банаиса идет ему навстречу.
— Порядок?
— Да, пойдем по лощине Мертвых.
Галрито, недоверчиво глядя, поднимается на ноги.
— Так и не отдохнув?
— Должно быть.
От возмущения Галрито на минуту застывает. Потом резко встряхивает головой. Наклоняется к мешку и рывком вскидывает его на спину. Банаиса украдкой следит за Палмой, который никак не может справиться с грузом. Ему помогает Корона.
— Ну, двинулись?!
И когда они начинают трудный спуск по ту сторону Серро-де-Агиа, ветер доносит до них пронзительный голос Жоана Карруски:
— Люди, удачи вам!..
Крик звучит как дурное предзнаменование. И Палма всю недоброжелательность пастуха относит на свой счет. Но не переставший злиться Галрито бросает:
— У, черт лысый! Слышали? Похоже, он издевается!
Никто не отвечает ему. Когда они оказываются внизу, луна окончательно исчезает. Идут молча, в полной темноте, за все ускоряющим шаг Короной.
Каждое движение отдается острой болью в желудке и во всем теле Палмы. Неожиданно он замечает звенящую вокруг него тишину. Какое-то время она сопровождает его. Ветер несколько спал, но его ледяное дыхание пронизывает насквозь. У выхода из оврага обессилевший, придавленный грузом Палма опускается на корточки, припав грудью к влажным комьям земли. Железные, суровые руки Короны поднимают его. Палма подается вперед и, повесив голову, качающейся походкой идет вместе со всеми.
У зарослей кустарника мужчины останавливаются. Но Палма так устал, что продолжает идти, ни на что не реагируя, как измученное животное.
Корона догоняет его. Берет за руку и внимательно всматривается в его лицо.
Бессильно уронив руки, Палма пошатывается. Его даже не интересует, почему Корона уходит в кусты. Он не слышит ни вопросов недоверчивого Галрито, ни глухого ворчания Банаисы. А когда Корона возвращается, он вынужден повторить, что необходимо снять брюки и сапоги. Палме помогают это сделать. Свернутые в узел вещи кладут ему на загривок между затылком и мешком.
— Теперь осторожно.
Полуголый Палма еле тащится. Его подталкивает Галрито. Заросли кончаются, теперь на пути их лежит река Шанса. Они идут по пояс в ледяной воде, чувствуя песчаное дно.
У дрожащего от холода Палмы зуб на зуб не попадает. Он не сразу понимает, что вокруг него вода. Корона идет, высоко вскинув голову, все время к чему-то принюхиваясь.
Достигнув противоположного берега в том месте, где он не так крут, они одеваются. И, прячась, несмотря на полную темноту, за береговыми выступами, пускаются в путь быстро, как только позволяют силы.
— Быстрее, быстрее, — настойчиво понукает их Корона.
В ночи уже брезжит тусклый утренний свет. Печальные блуждающие глаза Палмы смотрят вдаль. Машинально следом за Короной он то поднимается, то спускается по склонам. На одном из них, поскользнувшись, он падает. Поднимается. Потом снова падает. Снова поднимается, как пьяный. Галрито помогает ему встать на ноги.
— Ну же, ну, совсем немного осталось. Скоро Паймого, а там уж рукой подать.
Штаны липнут к мокрым голеням. Сапоги не отрываются от земли. Острая, непрекращающаяся боль грызет, гложет желудок Палмы. В голове шумит. По лицу бежит пот, и крупные капли падают наземь при каждом резком движении. В ушах все нарастает звон. Еще немного — и, подобно молнии, что-то ударяет в мозг, опустошая и туманя сознание.
В темноте среди поля возникает удлиненное, необычное строение. Из чернеющего дверного проема выходит старческая фигура. Слышится приглушенное короткое приветствие:
— ¡Buenos!..[4]
После того как последний из пришедших скрывается внутри, старик какое-то время еще стоит у входа. Его спокойные, холодные глаза рыси обшаривают окрест лежащие земли.
Потом он входит и запирает двери. Когда с шахтерской лампы снят нагар, колеблющиеся на побеленных стенах тени успокаиваются.
Поднятая вверх лампа освещает прорубленный на чердак ход. В свете пламени хорошо видно узкое, суровое, чисто выбритое лицо старика.
Все разом запихивают на чердак принесенные мешки и, так же как вошли, согнувшись, покидают помещение.
Внезапно тело Палмы подается вперед, колени подгибаются. Он вытягивает руки и, скользя по стене, падает. Сев на каменный пол, Палма ловит широко раскрытым ртом воздух.
Старик с любопытством подносит к нему лампу.
— ¿Qué es eso, hombre?[5]
Палма еле шевелит пересохшими губами. Но все тут же понимают. Корона обращается к старику:
— Послушай, Карретеро, можешь дать ему поесть?
— Claro que si[6].
Они поднимают Палму. Корона внимательно смотрит на него.
— Ты что-нибудь ел вчера?
— Чесночную похлебку.
— Нужно было сказать. Это никуда не годится.
Палма опирается на руку Короны, смотрит на него невидящим взглядом.
— Только ты меня не откидывай, — голос его прерывается, — слышь? Когда я ем, я все могу наравне со всеми!
— Хорошо, об этом потом. — Корана делает знак старику.
Держа около ноги лампу, испанец идет впереди группы. Минуя узкий проход, черные бесформенные тени тревожно колышутся на стенах.
Этой ночи не будет конца. Чем дальше, тем хуже. Жулии так и не удается уснуть. Она лежит с открытыми глазами, и тяжелые предчувствия сгущают черноту и без того черной, удушливой ночи. Жулия откидывает старое рваное одеяло и бесшумно выходит во двор.
Чуть заметно светает. На севере опять поднимается ветер. Он бежит по равнине, заставляя дрожать все окутывающую вокруг пелену мрака. Слышно, как в траве шуршат насекомые, шелестят кусты, как пробуждается жизнь.
Ардила спрыгивает со ступеньки и нежно-вопросительно смотрит на хозяйку.
Только теперь Жулия осознает, что начинается день. Бесцельно и торопливо, с развевающимися на ветру волосами и вздувающимися юбками принимается она ходить по двору. На ее мертвенно-бледном лице горят озабоченные, всматривающиеся в даль глаза.
Как две тени, около нее возникают Аманда Карруска и Мариана. И та и другая думают о Палме, но каждая по-своему.
Кутаясь в жалкое тряпье, старуха садится на пороге. Неподвижная, она не спускает глаз с перекрестка, что за дубовой рощей. Ничто другое не привлекает ее внимания. Она уверена, хотя на то нет никаких оснований, что именно оттуда должен появиться Палма. За ее спиной, прислонившись к косяку двери, стоит внешне спокойная Мариана. Она следит за каждым движением матери.
Из лачуги доносится жалобный крик:
— О мня ма-а-а!
У порога Жулия останавливается. Она внимательно смотрит на мать, пытается разгадать ее мысли, услышать слово утешения. Но старуха даже не удостаивает ее взглядом.
— Мариана… ты не думаешь, что ему уж пора вернуться?
— Даже не знаю, что сказать. Ждите, не волнуйтесь.
— Как это я могу не волноваться? Ждите. А что я делаю, как не жду? Это вы бесчувственные…
— Ма-а-а! — хнычет Бенто. — Мня ма-а-а!
Жулия идет к сыну.
Встав на колени на земляном полу, она смачивает в святой воде платок и протирает склеившиеся за ночь зеленоватым гноем веки Бенто. Торопливо, дрожащим голосом, как будто тут же, вскорости, как только произнесет она последнее слово, разрешатся все беды, читает Жулия молитву святой Лузии:
Рыданья прерывают ее. Она обнимает сына. Но Бенто, уже с открытыми глазами, отталкивает ее и на четвереньках бежит во двор.
Жулия упирает руки в пол. Сквозь пелену, застилающую ей глаза, она видит спускающуюся со ступенек Мариану. Ее пугает все. Обессиленная, с разметанными по плечам и лбу волосами Жулия встает.
— Куда это ты?
— Да что ты ее спрашиваешь? — повышает голос Аманда Карруска. — Иль сегодня не воскресенье? К своим идет, к своим! Будут там о походе в город говорить. Теперь ведь у них просто: соберутся, пойдут в город, и готово — работа в руках! Послушай-ка, а тебе-то в городе что надо? У тебя ж работа есть!
— Я за отца пойду и за других.
— Давай, давай! Собирайтесь и все вместе к волку в логово! — пророчествует с горькой усмешкой на губах Аманда Карруска. — Но после не жалуйтесь.
— Почему это мы должны жаловаться? И что может случиться хуже того, что уже случилось, что может быть хуже той жизни, что мы имеем?
Старуха пристально, с интересом смотрит на внучку.
— Ну, и чего вы хотите?
— Покончить с этим. Покончить с той нищетой, в которой мы живем. Мы и другие. — Мариана идет к двери. — Я, бабушка, теперь знаю то, о чем раньше и понятия не имела. Да, да, мне объяснили, что так жить, как живем мы, — преступление. И я согласна с ними.
— Ох, какую новость сказала, скажите пожалуйста! — На лице старухи искреннее разочарование. — Что это преступление, я и сама знала!
— Ну, и что вы сделали, чтобы покончить с этим?
Неожиданный вопрос повергает Аманду Карруска в смятение. Она видит, как внучка, уже идя по двору, оборачивается и смотрит на нее. Старуха растерянно провожает ее взглядом вниз по склону.
— Бог мой! — шепчет Жулия в отчаянии. — Неужели мало, что прибрал отца?.. Не знаю, что и думать…
Аманда Карруска прерывает ее:
— Ну, что ты тут молишься?
— Ой, не вернется он, мама!
— Ты уж хочешь, чтоб твой мужик туда и обратно за ночь обернулся.
— Нет, но…
— А, оставь! Иди хнычь в другое место.
Сидя на корточках, Аманда Карруска задумывается. Спустя какое-то время лицо ее покрывается морщинами.
— Что там, на этих собраниях, говорят они друг другу? Что они могут сказать нового?
Жулия идет по двору, пристально глядя вдаль. На месте, где была печь, сидит качающийся Бенто. Хриплые заунывные звуки его песни сливаются с завыванием ветра.
— Собрания, походы в город… — бормочет себе под нос Аманда Карруска. — А! Не понимаю я этих людей!
Надвинув на глаза шапку и засунув руки в карманы, размеренным шагом идет по дороге Палма.
Идет от лачуги Тоурежа, где находится тайник для переправляемого из Испании товара. В правом кармане пять замусоленных банкнотов. На пути — лавка Миры, белая, вытянутая, с голубым фасадом.
Против обыкновения, в этот воскресный день в лавке пусто. Палма не совсем уверенно присаживается к столу.
Жозе Инасио Мира серьезно приглядывается к нему.
— Ну, как вижу, все в порядке…
— В порядке. Только вот я вначале…
— Не надо, не надо об этом. Я только хотел знать, что все в порядке.
Какое-то время они смотрят друг на друга. Палма устраивается поудобнее на скамье. Проводит рукой по рту, сдерживая зевоту, и замечает полку с товаром. В вогнутой, чуть ржавой сетке он видит огромный кусок мяса.
— Отрежь-ка мне полкило мяса, кило сала и три хлеба, давай.
— Обожди. Говори по порядку.
И пока Жозе Инасио Мира отпускает ему товар, Палма изо всех сил таращит глаза, борясь со сном.
— Что случилось? Воскресенье, а в лавке ни души.
— Да, кое-что случилось…
Завернув покупки в бумагу темного цвета, Жозе Инасио Мира кладет их перед Палмой.
— Да ты от дочери должен знать… Только вот чего они хотят? Это вопрос. Работы? Как я знаю, чтобы получить работу, тайные собрания не нужны.
— Так ведь люди ничего не могут сказать открыто, — сопротивляется Палма, озабоченный поворотом дела. — Как они могут по-другому.
— Да не в том дело. На уме у них еще кое-что. Они не как все. Голодные-голодные, а нос вверх дерут будь здоров.
Преодолевая усталость, Палма начинает слушать внимательнее.
— Знаешь, я вот, — снова говорит Жозе Инасио Мира обиженным тоном, — продаю продукты в кредит. Сегодня — одному, завтра — другому. Чего еще надо? Воем? Не могу, невозможно.
— Не туда смотришь. Мы вовсе не хотим покупать в кредит. Мы хотим зарабатывать на жизнь.
— Но ведь с работой плохо уже много лет!.. Сколько себя помню, всегда так было. И какого черта? Не одни же вы в таком положении. Я вот, например, тоже в убытке: никто не покупает, нет денег!
Жозе Инасио Мира ходит из угла в угол. Скручивает сигарету, закуривает и принимается связывать покупки.
— Хочешь мешок под все это?
— Давай.
Палма расплачивается и прячет полученную сдачу.
— Правда-то в том, — снова начинает Палма, — что есть работа, что нет ее, жрать все равно каждый хочет. И тут ничего не поделаешь.
— Ничего не поделаешь, — быстро перебивает его Жозе Инасио. — Вот ты, например, не пошел с ними, отказался, поступил, как счел нужным. А хорошо или плохо? Не все ли равно. Деньги заработал, несешь еду домой. Ну не лучше ли так?
— Так-то оно так… Только повезло мне.
— И будет везти. Важно, чтобы ты вел себя как положено. Глупостей не делал! А то — собрания!..
Палма молчит. Нет, его взгляды на жизнь никогда не походили на те, что высказывает хозяин лавки.
— Ладно, — прощается он. — Я пойду.
Закидывает за спину мешок и выходит.
Увидев его на опушке, возле дубовой рощи, обе женщины, успокоившись, усаживаются на пороге дома и поджидают. В дом они входят только следом за ним.
Молча смотрят они, как на столе появляется хлеб, мясо, вино. И все так просто, естественно. Палма отрезает ломоть и идет во двор, к Бенто… И пока тот ест, ласково гладит его по голове.
— Бедненький, бедненький Бенто…
Обходит двор, осматривает стены и крышу лачуги. Чувствуя себя снова хозяином и главой семьи, он, прежде чем лечь на жалкое ложе и уснуть, говорит:
— Разбудите меня в полдень.
Вечером Мариана всю семью находит за столом. Запах еды в доме, радостные лица создают праздничное настроение.
— Бери скамью, подсаживайся.
— Я с собрания, отец.
— Потом расскажешь.
Сухой ответ Палмы радует Аманду Карруска. Ее сморщенное лицо озаряет улыбка, но она ни на минуту не перестает жевать жареное мясо, жадно собирая хлебным мякишем жир с тарелки.
Досадуя на отца, Мариана принимается есть.
Съев свой кусок, Жулия тянет к сковородке руку, но тут же, не решившись, отдергивает. Притихшая, она сидит прямо, чуть склонив голову набок.
Понимающий, нежный взгляд Палмы задерживается на жене.
— Ешь, ешь еще, — говорит он.
Слова мужа звучат для Жулии как ласка. Она смотрит по сторонам, не обратил ли кто на это внимания. Ей стыдно.
— Я сыта…
Палма пододвигает к ней сковородку.
— Ешь, — повторяет он.
Бесцветное лицо Жулии заливает румянец. От нахлынувших чувств глаза увлажняются, горло сжимается до боли. Она берет кусок и жадно ест.
Аманда Карруска тщательно вычищает тарелку куском хлеба. Жулия поднимает голову и смотрит на мужа. Палма кивает. И тут же сковородка оказывается около старухи.
Какое-то время только и слышно, как позвякивают вилки и ножи, как причмокивают рты, жующие мясо и пропитанный соусом хлеб. Лицо Аманды Карруска сияет. Сытый желудок диктует свои законы — ее клонит в сон.
Первым покидает стол Бенто. Как всегда, на четвереньках он бежит во двор на свое любимое место. Но женщины, по старинному обычаю, не двигаются, так как Палма продолжает сидеть, скручивая сигарету. Пустив дым, он рыгает, откидывается на спинку стула и вытягивает ноги.
— До чего ж вкусно мясо!
— Еще бы! — торопится вставить слово Аманда Карруока. — Лучшая часть!
— Я жарила его, как, бывало, в городе, — говорит Жулия. — Мои хозяева именно так любили.
— Губа не дура! — беззлобно посмеивается старуха. — Кому не по вкусу филейный край?!
Вдруг Ардила опрометью кидается во двор и принимается лаять. В дверях появляется перепуганная женщина.
— Ардила, — кричит Мариана, — на место!
Поскольку женщина стоит против света, черты ее лица трудно разобрать. Вроде бы молодая. Смуглая, грязная, в лохмотьях. Из-под поношенной шали выглядывает светлая голова грудного ребенка.
— Вечер добрый, — говорит она, — подайте что-нибудь, бога ради. Хоть кусочек хлеба.
Глухой, хриплый голос, в котором слышится что-то грозное, гасит радость в доме. Все с удивлением смотрят на нее.
Жулия в нерешительности поднимается из-за стола.
— Ну-ка, — говорит Палма, — дайте ей оставшийся кусок мяса и хлеб.
Женщина садится. Садится не на порог, а прямо на землю во дворе, лицом к двери. И так, сидя на земле и ни на кого не глядя, ест.
— Вы не здешняя? — спрашивает Мариана.
— Не-е. Я издалека… Но пришлось прийти сюда…
Она поднимает кофту и вынимает грудь. И пока детские розовые губы слюнявят сосок, внимательно рассматривает каждого из семейства Палмы.
— Не знаком ли вам Франсиско Коррисо? Он вот уж два месяца, как подался на заработки в ваши края.
Мариана и отец переглядываются. Ни он, ни она не знают.
— Все надеюсь, что найду его, — продолжает женщина. — Ничего не оставалось, как пойти искать, — нужда.
— Н-да!.. Тяжкое дело жизнь! Может, и сбежал, — высказывает свое мнение Аманда Карруска.
— Не-е. Мой — семьянин. Не-е. Найдется. А поселок далеко?
— Пустяк, рукой подать.
Женщина отнимает грудь у ребенка. Поднимается с земли, поправляя кофту и платок.
— Засветло надо в поселок прийти. Боюсь я ночью этих мест.
— Тогда идите вон по той тропке. Через дубовую рощу, — говорит Мариана. — А когда подойдете к дороге, увидите лавку. Спросите в лавке, может, кто и знает, где ваш муж. А там и поселок близко.
— Спасибо. — Очень серьезно женщина оглядывает убогое жилище. — Да вы сами бедняки, а подали! Помоги вам господь!
Не сказав больше ни слова, она уходит.
Палма поднимается из-за стола. Вид женщины, ее повадки, ее история и еще кое-что, что он заметил, вызывают в нем еле сдерживаемое раздражение.
— Отец, можно я скажу тебе?.. Как раз кстати… — спрашивает Мариана.
— Скажешь? Что ты мне скажешь?
— Очень многое.
Только теперь Палма понимает. Понимает, что Мариана будет говорить о работе. Будет просить его, уговаривать пойти вместе с крестьянами. Это тяжело для него. Сегодня он сыт, и он не припомнит, когда в последний раз он был сыт так, как сегодня. Да и в доме еще есть еда, а новый поход в Паймого даст еще еды и денег.
— Потом!..
— Но, отец, послушай…
Палма поворачивается спиной и выходит во двор.
— Я уже сказал, что потом!
— Отец!
Жулия и Аманда Карруска подходят к Мариане. Старуха, трогая внучку за плечо, удерживает ее:
— Оставь!
— Не трогайте меня! — Мариана вырывается и, потрясая кулаками, кричит: — Отец никогда не был и не должен быть связан с контрабандой!
Спускается холодный сумрачный вечер. Где-то у горизонта сходятся поля. Темные, насупившиеся, наступают они друг за другом со всех сторон на изъеденный оврагами холм. Звучит монотонная, заунывная песня Бенто.
Палма идет по двору. Три женщины, чуть заметные на коричневатом фоне дома, не трогаясь с места, неотрывно следят за ним. Мариана стоит, прислонившись к стене. Жулия и Аманда Карруска сидят на пороге.
Сложив лодочкой руки, Палма прикуривает. Бросает спичку и принимается осматривать разрушенную крышу.
— Все прохудилось…
Неожиданная озабоченность отца поражает Мариану. Жулия же и Аманда Карруска понимающе переглядываются. Для них он такой же, как раньше, такой же, каким был до того, как сел в тюрьму. И это их успокаивает. Руководимый еще неясной для самого себя мыслью, Палма идет к двери дома.
— Только бы повезло. Хоть чуть-чуть повезло бы, — говорит он. — А будет у меня эта работенка — все здесь переверну. Вот увидите. Деньги хорошие платят.
Это его старая привычка: строить планы, размышляя о них вслух. Глядя на собаку, он потирает руки.
— Самое необходимое — крыша над головой — есть. А починить ее можно чуть позже. Сейчас важно, чтобы хлеб был в доме. Так ведь? Несколько килограммов копченого мяса, несколько мешков муки…
Мариана чувствует, что в ней растет неприязнь к отцу. Жулия и Аманда Карруска, продолжая сидеть на пороге, сохраняют полное спокойствие. Они видят, как Палма идет к месту, где стояла печь.
Ввалившиеся глаза Палмы внимательно осматривают оставшуюся кладку в самом центре, где, раскачиваясь, сидит Бенто.
Женщины замирают в ожидании.
Внезапно они догадываются, о чем думает Палма. Знают, что он скажет. Увериваются в том, что и с самого начала было ясно. Но ясность эта не приносит им даже малой радости. Наоборот, печаль. Смутная печаль и неопределенный ужас охватывают тех, кому вновь доводится прикоснуться к давно умершему прошлому.
— Да, и с печи я начну! — восклицает Палма. — Прежде всего — печь. Я займусь печью. Восстановлю ее. А когда у нас будет печь и будет мука, мы снова будем выпекать наш хлеб!
Перед глазами женщин во весь рост встает Жоаким де Валмурадо. Им слышится возбужденный голос старика. Видится исхудавшее лицо, бегающие глаза, нетвердая походка, тоска и… висящее на веревке тело. Потом арест Палмы и долгие, долгие одинокие дни среди бесконечных, уходящих вдаль полей.
— Думаю, мне удастся это сделать.
Заметив отрешенность на лицах женщин, взволнованный Палма подходит к ним.
— Вы слышите, что я говорю?..
Жулия и Аманда Карруска склоняют головы. Сейчас слова бесполезны. Ничего не изменишь. И снова жестокость равнины обрушивается на беззащитную хижину. Снова, неизвестно почему, они чувствуют себя во власти каких-то могучих сил. Откуда она, эта ненависть? Кто преследует их? Кто ставит им, точно диким зверям, ловушки?
Похоже, только Мариана все понимает. На ум приходит ей собрание крестьян. Она протягивает руку к отцу:
— Послушай меня, отец. Один человек ничего не значит, только все вместе…
— Замолчи! — Палма отталкивает ее руку. — Мне не нужна чужая помощь!
Аманда Карруска поднимается. От желания понять, что происходит, старуха морщится. Маленькие, острые глаза вопросительно смотрят. Смотрят то на зятя, то на внучку.
Мариана, неподвижно стоя около двери, думает об отце, как о чужом человеке.
Ветер на несколько дней стихает. Каждый день с утра льет дождь, льет до вечера и лишь к ночи перестает. Потом опять налетает ветер. Все подсыхает, и стоит холодная облачная погода.
Жизнь в деревне течет однообразно, без каких-либо перемен. Все одно и то же и одно и то же. Редко что-нибудь случается. И даже когда случается, очень скоро становится привычным. Именно так и происходит с Палмой. Всего-то, может, раз шесть и пересек он границу, а ему уже кажется — так было всю жизнь. Всю жизнь он занимался контрабандой.
Трапезы, ставшие в доме каждодневными, быстро усыпили страх Жулии и злобу Аманды Карруска. Все умиротворены. Разве что Мариана все еще пытается нарушить установившееся согласие. Но ее доводы разбиваются о действительность — в доме есть еда.
Из зарабатываемых каждый раз денег Палма тратит только часть на порох и свинец. Под его койкой стоит ящик с патронами для охоты на кроликов. Все же остальное, не считая расходов на питание, он копит на ремонт лачуги. Полный надежд, он прикидывает, строит планы на будущее и, будучи оптимистом, забывает все свои обиды и неприятности. Даже свою ненависть к Элиасу Собралу.
Однако это не долго длится. Как-то, совершенно неожиданно, бывшие враги сталкиваются в лавке Миры.
Только что вернувшись из Паймого, Палма, как обычно, делает покупки. От стакана вина его развозит. Он отодвигает тарелку с остатками трески и шелухой от фасоли, кладет голову на стол и погружается в приятную дрему. Именно в этот момент автомобиль Элиаса Собрала появляется на дороге, ведущей в город.
Сегодняшнее воскресное утро было для Элиаса Собрала утомительным. И хотя, как правило, в этот день больших дел нет, но пустяков хватает, приходится ездить то в поместье Коменда, то в Серро-да-Агиа. После короткой и неожиданной беседы с Жоаном Карруской на дороге Элиас Собрал заезжает за дочерью, гостящей вот уже неделю у тетушек, пожилых одиноких сестер, в Вилар-де-Агрейрос.
Благородный род Собралов наследственным путем или благодаря бракам по расчету прибирает к рукам приличную часть больших поместий в районе. Энергичный Элиас Собрал сам руководит полевыми работами. Но в последнее время он пытается приспособить к этому делу сына, поручая ему, конечно, менее ответственный участок, с целью пробудить в нем интерес к земле.
Однако Диого не проявляет никакой склонности к труду. Как в свое время к учебе. Поняв это, Элиас Собрал отказывается от подобных попыток. Но в наказание три месяца не дает сыну ни гроша и запрещает водить автомобиль.
Самым тяжелым испытанием для Диого оказался именно этот запрет. Водить автомобиль — наивысшая радость для Диого. Он считает себя асом в этом деле. Водит особенно, водит, как никто. Жмет на поворотах. С ходу берет выбоины, тормозит резко, на большой скорости и вечером в кафе только и говорит в кругу друзей о своих успехах по части скорости.
Как раз сейчас, везя отца и сестру, он изо всех сил старается вести машину сдержанно. Элиас Собрал, со дня на день откладывавший необходимые дела, намерен теперь же получить подтверждение только что сделанному Жоаном Карруской доносу.
— Едем к Мире, — говорит он.
Диого, в дубленке с поднятым воротником, ведет автомобиль с надменным видом, высунув локоть из окна. Он сидит, как манекен. В движении только ноги да правая рука. Передача скоростей отпущена, тормоз в работе. И все с такой важностью, будто выполняет сложнейшую, требующую особого ума работу.
У лавки Элиас Собрал выходит из машины.
Диого все так же надменно сидит за рулем, все так же смотрит вперед, так же держит локоть. Сзади на сиденье, чуть согнувшись, сидит сестра и смотрит в окно. Она на год моложе брата, ей около двадцати. Ее тонкое чувственное лицо, несмотря на природную красоту, покрыто густым слоем косметики. Оно кажется белым призрачным пятном, на котором поблескивают большие черные глаза.
Жозе Инасио Мира, всегда почтительный, встречает Элиаса Собрала на ступенях лавки.
— Добрый день.
— С богом, Мира. Ну так как… как дела?
— Как обычно, сеньор Собрал.
— Да-а?
Элиас Собрал, стараясь размяться, переминается с ноги на ногу. Он невысокого роста, сухощав. На длинной шее надменно сидит маленькая, скуластая, с горбатым носом голова. Как будто специально для того, чтобы скрыть темные проницательные глаза следователя, шляпа надвинута до бровей. Хитро улыбаясь, он смотрит на Миру. Чуть подавшись назад, пытается прощупать вопросом:
— Ну, и что же ты мне расскажешь? У нас большие новости, не так ли? Палма, кажется, нашел способ зарабатывать деньги?.. Ну же, ну, думаю, есть кое-что и еще поинтереснее…
Добродушное выражение исчезает с лица Жозе Инасио Миры. Что-то заподозрив, он берется руками за пояс.
— Так вот… насколько мне известно…
Лина тихонько хихикает, наблюдая из машины, как толстяк Жозе Инасио Мира, стоя перед ее отцом, спокойно подтягивает штаны.
Потом ее вниманием завладевает внутренняя часть лавки, которую она видит в окно.
На столе среди свертков шевелится голова Палмы. Шляпа падает на пол, и огромные волосатые руки вытягиваются поперек стола.
У Лины поднимаются вверх брови. Сдерживаемая сила, жесткие спутанные волосы, грубый профиль и крепкие, могучие плечи Палмы пугают ее. Ноги начинают дрожать, дрожь бежит по телу. Она сползает вниз и, почти лежа на сиденье, чувствует, как пылает ее лицо.
Не замечая Палмы, брат сидит все в той же надменной позе. Отец беседует с Мирой.
— Что? Ты ничего не знаешь? Это здесь-то, в лавке, где все всегда известно. — Он снимает с лица хитрую ухмылку. — Какое безразличие!
— Диого, — шепчет Лина. — Посмотри, кто сидит в лавке.
Диого оборачивается. Бледнея, он снимает руку с руля.
— И кто же это тебе поверит? — продолжает Элиас Собрал. — Значит, все разговоры, встречи, решения крестьян — пустая болтовня? Ну… о том, что они хотят идти в город… и что дочь Палмы — заводила в этом деле…
— Отец, — кричит Диого.
В изумлении Элиас Собрал отступает.
В проеме двери во весь рост вырастает фигура Палмы. Жозе Инасио Мира встает на его пути, но Палма хватает его за ворот куртки и отбрасывает к стене. Высокий, медлительный, он тяжело, точно каждое движение отдается болью в его теле, сходит по ступенькам.
Лина приоткрывает пухлые губы и испускает слабый истерический крик. В полуобморочном состоянии она сжимается в комок, как будто кто-то заносит лад ней руку. Видит, как отец бежит к машине, как брат пригибается к рулю, слышит шум мотора. Рывок автомобиля отбрасывает ее на сиденье. Машина увозит их от лавки Миры. Но девушке не перестает казаться, что ее преследует и вот-вот схватит огромный Палма с огромными кулаками.
Шины визжат. Мимо окон быстро бегут стволы деревьев. На повороте машину заносит, и задние колеса идут юзом.
Придя в себя, Лина замечает, что сползла с сиденья. Теперь Диого ведет машину, впившись руками в руль. Держась за спинку сиденья, Элиас Собрал искоса поглядывает на него.
— Какой же страх он на тебя нагнал! Надо же, какой страх! — зло глядя на сына, будто тот единственный виновник паники и бегства, говорит Элиас Собрал. — И ведь всегда этот мерзавец (нагоняет на тебя подобный страх! Ты должен мне объяснить наконец, почему?
— Да я, отец…
— Я уже сказал — ты должен мне объяснить!
Повернувшись к сыну, он повторяет сказанное, не давая тому ответить. Вспомнив о дочери, Элиас Собрал умолкает, надвигая шляпу на глаза. Но ненависть, огромная ненависть к Палме зреет, захлестывает его в давящей тишине.
У поселка машина сворачивает с шоссе. За кронами деревьев виднеются чисто выбеленные стены и широкие веранды дома Собралов.
Дона Клара, поддерживаемая служанкой, подходит к машине.
— Господи, как вы долго! Я уж бог знает что думала… Может, забыли, когда начинается месса, может…
Маленькая, толстая, задыхающаяся, она с большим трудом, несмотря на помощь служанки, влезает в машину. Садится, оправляя пальто и мантилью.
— Я просто истерзалась, — продолжает дона Клара мягким, никак не вяжущимся с теми словами, что она говорит, голосом. — Только и читаешь о катастрофах. Что можно думать хорошего?
Служанка закрывает дверь машины. И когда автомобиль двигается, дона Клара подставляет Лине щеку для поцелуя. И тем же мягким, но докучливым голосом продолжает:
— Конечно, не за тебя, мой мальчик, я волновалась. Ты всегда осторожен и знаешь, что делаешь. Но другие… эти неотесанные водители автобусов!.. Что за люди, господи! А ты, девочка моя. Ох, чуть не забыла о твоих тетушках. Как ты их нашла?
— Много лучше, мама.
Дона Клара не замечает ворчливого тона Лины.
— Дай-то бог, бедняжки! В их-то возрасте и с их-то болезнями… Помоги им, господь!
Озабоченная своими мыслями, она прислушивается только к своим словам. У нее на носу большая черная волосатая родинка. Она свисает к морщинистым губам и придает лицу доны Клары тоскливое, безропотное выражение.
— Ну а ты? Надеюсь, у тебя все в порядке? Деревня нагоняет тоску, это я знаю. Истинная пустыня, господи! Но ведь они там живут, и ты должна туда ездить, должна там бывать, чтобы сделать им приятное. Не забывай, что у тебя есть двоюродные братья. И ты, и твой брат должны все делать для тетушек. Ведь у этих несчастных, кроме вас, другой радости в жизни нет. И надо, чтоб не было. Вот я и говорю, что никакая жертва ни с твоей стороны, ни со стороны твоего брата не может оплатить то, что они собираются вам оставить. Бедные тетушки!
Ни Элиас Собрал, ни дети, привыкшие к ее бесконечным советам, приправляемым сомнениями и надеждами, ее не слушают. Но и не перебивают. Это вошло в привычку. Однако сегодня ее нудные разглагольствования раздражают взвинченного Элиаса Собрала.
— Да замолчишь ли ты!
Резкость обижает ее. Дона Клара смотрит на мужа, потом на детей.
— Что случилось? Похоже, не все так уж хорошо?..
— А-а, только этой болтовни мне не хватало, после встречи с этим мерзавцем!
— Я не понимаю…
Дона Клара готовится выслушать. Она силится понять, морщит лоб. По ее мнению, все, даже самые незначительные события должны быть объяснены, и объяснены как следует.
— И нечего тебе понимать!
Элиас Собрал поворачивается к дочери.
— Ты не видела, Палма был один?
— Один.
— Палма? — переспрашивает дона Клара. — Какой Палма?
На площади около церкви машина останавливается.
— Идите, — приказывает Элиас Собрал, — я скоро буду.
И хотя дона Клара все еще ждет объяснений и смотрит в глаза мужу, она повинуется. Как всегда, с большим трудом она выходит из машины. Лина ждет ее на другой стороне, накинув на голову черную мантилью. Элегантная, легкая рядом с тучной, сгорбленной матерью, Лина держится кокетливо. Они минуют церковный портал.
— Давай-ка вперед, — говорит сыну Элиас Собрал. — Остановишься около кафе.
Диого хочет что-то спросить, но не решается. Все больше и больше нервничая, он подает машину вперед, к кафе.
Стеклянная витрина кафе занимает почти всю стену дома. Элиас Собрал не выходит из машины, выжидает. В дверях появляется низкого роста толстый старик. На плечи наброшено пальто, на носу очки.
— Камашо, ты давно здесь?
Асдрубал Камашо подходит к машине, прикладывает ладонь к уху. Глухота и неподвижный взгляд поверх очков придают его толстощекому лицу выражение постоянного страха и подозрительности.
Элиас Собрал вынужден кричать:
— Ты давно здесь?
— Давно.
— Сержанта не видел?
— Сержанта? А что случилось?
— Я спрашиваю, не видел?
— Отец… не надо о Палме, — молит Диого.
Элиас Собрал с удивлением всматривается в перепуганное лицо сына. Но рука Асдрубала Камашо тянется к окну машины.
— Подожди. Видел я его, час назад видел. С доктором Эскивелом.
— Час назад, да? Спасибо за информацию, — раздраженно бросает Элиас Собрал.
— Разговаривали мы тут. Ну, ясно, говорил-то доктор Эскивел. Очень его волнует безработица в деревне.
Элиас Собрал поворачивается к Камашо:
— Волнует?.. Ну и что он сказал?
— Что?
— Что он сказал, спрашиваю?
— Много чего. Ты ж знаешь, как говорит Эскивел. Он говорит, говорит, а все вокруг слушают. Что делать-то остается?! И все дела, проекты, улучшения — все в кучу! В конце концов после его болтовни остается только раздобывать работу для тех, кто ее не имеет.
— А-а, все, как всегда, выдумки Эскивела.
— Может, и так! Мы, ж денег не платим за его речи. И все-таки он председатель муниципалитета!.. Знаешь, что я скажу?
— Догадываюсь! Только сейчас мне не до того.
— Ищешь сержанта?
Асдрубал Камашо опять было приоткрывает рот, чтобы переспросить, так ли нужен сержант, но не успевает произнести ни одного слова. Пригнувшись, он смотрит с большим любопытством поверх очков на удаляющийся вверх по улице автомобиль.
Старые здания образуют несколько необычную, безлюдную площадь, где расположен полицейский участок — неказистое здание с решетками на окнах.
У входа Диого тормозит и выходит вместе с отцом. Какое-то время он идет за ним на некотором расстоянии, все еще сомневаясь в правильности своих догадок.
Элиас Собрал пересекает двор.
— Разрешите, сержант Жил?
— Сделайте милость.
Дверь кабинета закрывается. Диого припадает к замочной скважине, но, услышав первую фразу, выходит на улицу. Нервозность его доходит до предела. Он ничего не видит и чуть не падает со ступенек.
— Вам плохо, сеньор Диого?
Почти бессознательно он увертывается от неожиданно встретившегося знакомого и спешит укрыться в машине. Шедший в участок полицейский с недоверием оглядывает его, задерживаясь на ступеньках.
В помещении со сводчатым потолком и толстыми побеленными монастырскими стенами друг против друга за грубым письменным столом, заваленным бумагами, сидят двое мужчин.
Возбуждение, в котором пребывает Элиас Собрал, рассказывая о случившемся у дверей лавки Миры, говорит об оскорбленном самолюбии. И он только и делает, что повторяет и повторяет одно и то же.
— Все точно так, сержант, все произошло на глазах у моих детей!
Краснощекий плотный сержант Жил слушает его, опустив глаза, с невозмутимым спокойствием животного.
— Да, это нехорошо!
Его чуть прикрытая редкими черными пучками волос лысина краснеет.
— Да, это никуда не годится. Конечно. За это и посадить можно. Попытка нанести оскорбление. И для чего я здесь, как не для исполнения моих служебных обязанностей. Но…
Он бросает взгляд на Элиаса Собрала, и слова застревают вдруг в его пересохшем горле.
— Но… прошу извинить меня, случай с кражей ячменя дал обильную пищу для разговоров… Палма украл. За что был арестован. И вот, если я снова посажу его в тюрьму в связи с этим конфликтом с вами… разговоры пойдут опять… Ведь этот народ использует малейшую малость, чтобы критиковать… вы понимаете.
— Какое мне дело до критики и всех разговоров?! Только этой заботы мне не хватало!
— Это-то конечно. Но за последнее время такое количество всяких недовольств. Безработица очень будоражит.
— Будоражит!.. Хм! Там в деревнях они даже думают идти в город, все, скопом, с просьбой к председателю муниципалитета. Это вам известно?
— Да, слухи дошли…
— Ну, так что же вы думаете предпринять по моему делу?
— Дело делу рознь, я вот как думаю.
— Ну и что ж? Момент-то как раз подходящий.
Какое-то время сержант молчит. Рука его приглаживает жалкую поросль, не скрывающую лысину.
— Постараюсь по возможности выразить свои мысли яснее. Начать дело, сеньор Собрал, можно по разным причинам…
В произнесенной шепотом фразе слышится явный намек. Они обмениваются взглядами, но ни тот, ни другой не старается ввести ясность.
— Он… — начинает Элиас Собрал.
Сержант Жил, решив, что он уже все сказал, погружается в раздумья. Собрал понимает, что инициатива передается в его руки.
— Хорошо. Могу подать вам идею. Идею, которая, полагаю, решит все к вашему удовольствию. А почему бы вам не арестовать его как контрабандиста?
Сержант медленно поднимает голову. Закрыв один глаз, он вторым инквизиторски смотрит на Элиаса Собрала.
— Сеньор хочет сказать, что…
— Да, да! Сомневаетесь? Займитесь-ка делом, сержант, разомнитесь немножко и будете, как я, информированы. А если что не так, отставим эту идею. Палму и Галрито водой не разольешь, толкутся в лавке Миры. Ясно?.. А кто ж не знает, чем занимается Жозе Инасио Мира и кого вокруг себя собирает?
Взгляд сержанта устремляется на разбросанные по столу бумаги. Лысина выдает волнение хозяина.
— Если так, буду действовать. Наговоров не люблю и всегда принимаю решения, убедившись сам, в соответствии с законом.
— Так когда?
— Как только соберу улики.
Они замолкают. В кабинете сержанта тишина становится плотной. И тот и другой начинают чувствовать себя неловко. Оба одновременно поднимаются с мест. Поспешность, с которой они встают, усугубляет неловкость.
— Вы вниз?
— Да, вот только не знаю, успею ли?..
— На мессу? Вовремя будем, я подвезу вас.
Неловкость тут же исчезает. Предупредительный Жил с поклоном распахивает дверь перед Элиасом Собралом.
— Будьте любезны.
— Нет, прошу.
— Нет уж, пожалуйста, сеньор.
Элиас Собрал выходит во двор, мощенный каменными плитами.
— Будет вам, сержант. — Он любезно улыбается. — Между нами…
На улице сверкает солнце. Над поселком по голубому небу плывут облака.
Они садятся в машину. От полицейского участка до церкви две минуты езды. Войдя в двери, сержант останавливается в тени колонны. Диого прячется в темном углу, а Элиас Собрал, тяжело ступая, идет в первые ряды.
Запах ладана, хорошо вымытого деревянного пола и священный покой, царящий в церкви, объединяют пеструю толпу верующих. Через ярко-красные стекла стрельчатого окна в темный неф падает дрожащий луч света, и языки живого огня вспыхивают на алтаре.
Мощный, проникновенный голос падре то настойчиво, то монотонно пронзает тишину. Убаюкивает, расслабляет. Потом обрушивается захватывающим врасплох потоком звуков, несущих неотвратимую угрозу и нежную ласку. И поет, поет печально и в то же время торжественно.
Диого, как никогда раньше, с ужасающей ясностью чувствует это. Угрожающий голос падре звучит для него — не иначе. Но уйти нельзя. Невозможно. В конце концов будь что будет.
Став на колени, он почти складывается вдвое, почти сидит на пятках. Сжимает потные руки, ломает пальцы, весь во власти страстной мольбы, лишь бы не арестовали Палму, лишь бы не арестовали!..
В шуме молитв гаснет шепот молящихся. И снова Диого просит, снова молит, повторяя до изнеможения одну и ту же фразу. В какой-то момент он даже верит, что услышан. Он поднимает к алтарю свое измученное лицо и так, без единой мысли, стоит.
Месса заканчивается.
Женщины с молитвой на устах еще задерживаются у статуй особо почитаемых святых. Мужчины не торопясь идут к выходу. На лицах — сознание успокоенной совести. Церемонно, чуть улыбаясь, они прощаются друг с другом.
На церковном дворе собирается избранное общество. Все в черном, серьезные. Доктор Эскивел приступает к своей излюбленной теме: что сделано муниципалитетом и что предстоит сделать.
— Расходы велики, — говорит он в своем монологе. — Велика и усталость.
И хотя доктор Эскивел очень осторожен в выражениях, начав разговор, он с легкостью переходит от темы к теме. Останавливается на мелочах — приведении в порядок улиц, указывает на необходимость приобретения недвижимости, хвалит новый въезд и выезд из поселка, говорит о статьях расходов на канализацию.
— Наконец, — говорит он, — в нашем районе, таком бедном…
Прямо перед ним, приложив ладонь к уху, стоит Асдрубал Камашо и 45 интересом, не спуская глаз смотрит на него поверх очков, в то время как Элиас Собрал, натянув шляпу по самые уши, выказывает явное безразличие. Чуть в стороне — сержант Жил. Он старается держаться как можно скромнее, хотя его рост, тучность и вздувшаяся в воротнике форменной одежды шея всем бросаются в глаза.
Пробиваясь сквозь тучи, солнце бросает свои лучи на поля и тянущиеся от площади вниз по склону ряды домов, крытых красной черепицей, чисто вымытой последними дождями и теперь поблескивающей.
Из церкви, скрестив на животе руки, выходит падре Макарио и, улыбаясь, направляется к собравшимся.
— Дивный зимний день!..
— Да, чуть студеный, — спешит вставить Эскивел, — но настоящий, воскресный. Хорошо!
Медлительный падре Макарио окидывает взглядом темно-зеленые озимые всходы, опрятные дома и улицы поселка, народ, медлительный, степенный, покидающий церковный двор. Все вокруг вызывает приятные чувства. Однако лицо председателя муниципалитета вдруг мрачнеет, становится грозным.
— Но есть недовольные. Есть, падре Макарио, критикующие.
Неожиданная перемена вызывает у присутствующих настороженность.
— Знаете, о чем я говорю вот им? — продолжает доктор Эскивел с явной суровостью. — Знаете? А вот о чем! Посмотрите, что делается за границей. Какая грустная картина… Всюду беспокойства, забастовки, мятежи, и все это еще неизвестно, к чему приведет! Вот так, сеньоры! На фоне этой анархии у нас мир, порядок, благополучие!
В знак согласия все покорно кивают головами. А падре Макарио благодарно воздевает руки к небу.
Сержант Жил с осторожностью приступает к делу. В общем-то случай заурядный, ничего особенного: наказать попытку оскорбления. И назидательный.
— Обычная история, — говорит он капралу Жанейро. — Всего неделю из тюрьмы, и вот тебе! Я вынужден нагнать страху на тех, кто распускается.
— Но, сержант Жил, Палма вызывает уважение. Он независим, молчалив…
Похоже, капрал Жанейро не все сказал, что хотел. На его морщинистом лице, с идущими от крыльев носа к углам рта глубокими складками, толстые губы не сходятся над лошадиными зубами. Он худой, серьезный, почти мрачный.
— Такие случаи, сержант… нет, не по нутру они мне. Я люблю верные дела, вот.
— Что вы хотите этим оказать, капрал?.. Делайте, что вам приказывают, и не суйте свой нос куда не следует!
Потеряв три дня на мелкие дознания, сержант Жил решил действовать. В сопровождении трех полицейских он с наступлением ночи появляется в лавке Миры.
Знакомые с подобными визитами, Жозе Инасио Мира и его жена делают вид, что оскорблены. И пока идет обыск, они демонстративно не покидают лавку. По долгу службы сержант осматривает каждое помещение, каждый угол, но, как и следовало ожидать, ничего не находит.
Теперь Жозе Инасио Мира позволяет себе с высокомерием и горечью заметить:
— Я ждал Вашего прихода. И могу поклясться, что вы, сержант, здесь по иной причине. Но моя-то в чем вина?
— Ждал? Не понимаю.
— Прекрасно понимаете. Только я ни сном ни духом не повинен в том, что произошло здесь, у дверей моей лавки, между Элиасом Собралом и Палмой.
— Кстати, насчет Палмы. Как у него дела с контрабандой? На вас ведь работает-то, а?
Лицо Жозе Инасио Миры разглаживается. Оттянув вниз губу, тем самым выражая презрение к возникшему подозрению, он вопросительно смотрит на жену. Лицо Франсиски принимает оскорбленное выражение.
— А, кончайте придуриваться! — говорит сержант. — Мне все известно! И больше, чем вы думаете.
Внимательно глядя друг на друга и хорошо понимая, что деться некуда, Жозе Инасио Мира и Франсиска продолжают отпираться.
В плохо освещенной лавке Миры козырек форменной фуражки сержанта Жила скрывает его глаза. Виден только крупный, красный, мясистый нос, бросающий тень на рот и срезанный подбородок.
— Вот что, Мира. Корона, Галрито и прочие меня не интересуют. Разве что подумываю: сойдет им это с рук или нет, там, в Испании? Но Палма — другое дело! Этого надо отвадить, этот негодяй что-то замышляет и кое-кому угрожает… Понятно?
— Чего ж тут не понять? Вот и я об этом…
Пальцы Жозе Инасио Миры перестают постукивать по ремню брюк. Теперь ему уже окончательно ясна цель визита. К нему лично этот визит не имеет никакого отношения. Тут все упирается во взаимоотношения Элиаса Собрала и Палмы.
— Конечно, это дело особое, — говорит он загадочно, стараясь достойным образом закончить спектакль, — но что касается меня, то это наговоры, сержант. Ведь подобные обвинения так просто не бросают. Они требуют доказательств. У меня дом, семья…
— И прочее другое, что нам известно… Продолжай! — Язвительно говорит сержант Жил, понизив голос. — Можешь быть спокоен. Ясно? Но в эти дела не лезь.
И так же неожиданно, как появился, сержант в сопровождении двух полицейских удаляется в сторону Алто-да-Лаже.
Полчаса спустя их встречает тусклый свет окон на холме Валмурадо. Осторожно со всех сторон обходят они лачугу. Подходят к двери и с шумом распахивают ее.
Паника охватывает сидящих у очага. Жулия и Аманда Карруска вскакивают. Ардила принимается лаять. И только Бенто остается ко всему безразличным. За упавшими на лицо волосами он ничего не видит.
С зажженным фонарем и пистолетом сержант Жил, кликнув сопровождающих его полицейских, заходит за перегородку.
— Где твой муж?
Бледнея от ужаса, Жулия смотрит ему в глаза. Все происходящее кажется ей невероятным, призрачным.
— Я спрашиваю тебя, где твой муж?
— Ушел! — кричит Аманда Карруска.
— Куда?
— Не знаем!
С дрожащими от злости губами старуха выходит вперед. Двое полицейских удерживают ее. Сержант Жил трясет Жулию за плечо.
— Лучше скажи, где он!
Аманде Карруска удается вырваться. Стремительно, всем телом она бросается на сержанта и отталкивает его от дочери.
— Если ты ее тронешь, мой зять убьет тебя, собака!
Потеряв равновесие, сержант Жил падает на стол. Фуражка летит на камни камина.
На фоне освещенной языками пламени стены четко вырисовывается маленькая сгорбленная фигура старухи с вскинутыми вверх руками и всклокоченными от ярости волосами. Ардила скалит зубы.
От неожиданности сержант Жил, стараясь приклеить к пылающей лысине жалкие пряди волос, проводит рукой по голове. Найдя фуражку, он надевает ее. Утратив спокойствие и чувствуя себя оскорбленным, сержант понимает, что арест Палмы срывается.
— Ну что ж, буду действовать по-иному, — цедит он сквозь зубы, беря за руку Жулию. — Пойдешь с нами!
— Я пойду! — ударяя себя кулаком в грудь, кричит Аманда Карруска. — Бери меня, забирай меня, если так тебе хочется.
Мутный взгляд Жила быстро скользит по старухе, избегает ее взгляда, испытывая неловкость при виде такой ненависти.
Закрывая лицо руками, Жулия пятится. Полицейские карабинами преграждают путь Аманде Карруска.
— Никуда она не пойдет, — визжит старуха, стараясь освободиться от полицейских. — Ишь бездельники. Чертовы бездельники!
Сержант Жил гонит Жулию к двери, хватает за руку и вытаскивает во двор.
Дав сержанту уйти, полицейские следуют за ним. Старуха, воюя со скрещенными перед ней карабинами, рычит, потом ее обнаженная, исхудавшая рука просовывается в дверь:
— Бездельники! Негодяи!
Голос ее срывается. Ей не хватает воздуха. Почувствовав, что она обессилела, полицейские оставляют ее. Аманда Карруска падает на ступени и лежит, сжимая пульсирующие виски.
Когда же ей удается подняться, она оглядывается вокруг, будто припоминая что-то срочное, неотложное. Собрав последние силы, она идет к оврагу.
Уже перейдя на другую сторону, старуха слышит шаги.
— Это ты, Мариана?
Изменившийся голос Аманды Карруска настораживает Мариану. Она молча подходит к бабке, наклоняется, пытаясь заглянуть ей в лицо.
— Арестовали твою мать! — бросает ей старуха. — Пришли за отцом, за ним, а взяли ее!..
Она отстраняет внучку и бежит.
— Пригляди за братом. Я разбужу поселок, криком подниму всех на ноги!
— Бабушка, послушай. Поди сюда!..
Выбиваясь из сил, Аманда Карруска останавливается. Но ярость гонит ее вперед. Осознав, что она одна в ночи, старуха превозмогает себя. Словно подталкиваемая беспорядочной сменой мыслей, она снова бросается бежать, спотыкаясь, обивая в кровь ноги в дырявых башмаках.
Около Алто-да-Лаже, почти у дороги, что-то заставляет ее остановиться. Лавка уже закрыта. Старуха как обезумевшая стучит в дверь.
— Кто здесь?
— Откройте!
Слышен скрежет снимаемой цепи. Из-за круглой физиономии Жозе Инасио Миры выглядывает мрачное, вопросительно смотрящее лицо Франсиски. В ее поднятой руке керосиновая лампа.
— Арестовали мою дочь! Дочь мою арестовали! Они хотели знать, куда ушел ее муж… Нужно предупредить его!..
— Не кричите, тише! Идите сюда.
— Я пойду в поселок…
— Только не это.
Жозе Инасио Мире удается заставить старуху войти. Он запирает дверь.
— Полицейские были и у нас, — доверительно говорит ей Франсиска. — Тут дело не в контрабанде.
— Тут дело совсем в другом, — говорит Жозе Инасио Мира, стараясь прекратить шум. — Если вы пойдете в поселок, то только хуже сделаете. Вы ведь не знаете, что ваш зять намеревается избить Элиаса Собрала?
— Нет. Не знаю.
— Вот так! И этот тип пожаловался, у меня на этот счет никаких сомнений нет. Ну, что в этом случае они могут сделать? Самое большее — два-три дня продержать Палму в тюрьме. Вот если бы дело касалось контрабанды, было бы куда хуже. Они ведь не собирались арестовывать вашу дочь. И пришли только потому, что обязаны…
— Нет, я пойду в полицейский участок.
— Нет, вы этого не сделаете! Разве что хотите дочери навредить?
— Чем это я могу ей навредить?
— Всем! Ее взяли на допрос, не для чего больше. И тут же выпустят. Им надо наказать Палму. Только Палму — за все, что можно. Но если вы там появитесь и наделаете глупостей — будет хуже.
Засомневавшаяся Аманда Карруска в нерешительности переводит взгляд с. Жозе Инасио Мира на Франсиску.
— Если ты не врешь…
— Это уж слишком. Какой смысл мне вас обманывать? Или за прохвоста меня принимаете?
Франсиска протягивает руку к прилавку и ставит на него керосиновую лампу.
— Знаете, что вам нужно делать? Идти домой и вести себя как можно тише. На вашем месте лично я только так бы и поступила.
Старуха прячет выбившиеся из-под планка седые волосы. Сопя, проводит пальцами по носу. Сморкается.
Спустя минуту лицо ее оживляется, и она принимается рассказывать все, как было с того момента, как появились полицейские. Желание рассказать все как можно подробнее заставляет ее повторять малозначительные факты и упускать важное. Но как только она вспоминает еще что-нибудь, она снова возвращается к началу. Так, то и дело прерываясь, рассказ ее движется вперед. Время от времени она говорит о несправедливости Элиаса Собрала.
Жозе Инасио Мира и Франсиска терпеливо слушают старуху, давая ей выговориться.
Ардила, несмотря на то что ее все время гонят, не покидает хозяйку. Опустив морду, она упрямо следует по пятам за Жулией. У входа в полицейский участок собаку отшвыривают сапогом. Ардила клубком катится по земле. Воя и прихрамывая, она усаживается под кустом.
Жулия безучастна ко всему. Страх парализовал ее. Закрыв лицо руками и согнувшись в три погибели, она с трудом волочит ноги и не переставая плачет. В кабинет сержанта ее вталкивают силой. В изнеможении она падает на стул.
— Встать!
Она чувствует, как ее поднимают и, подталкивая, под руки выводят на середину комнаты. Свет лампы ударяет ей в лицо. Она отводит глаза.
— Как тебя зовут?
Какой смысл во всем этом. В этом вопросе. Потолок низкий, тяжелый. По стенам быстро скользят тени. Ее пугает собственный голос. Он звучит откуда-то издалека, будто не она, а кто-то другой отвечает, произносит ее имя по слогам.
Ручка скребет бумагу. Другие вопросы задают ей другие, кто находится здесь, в этой комнате. Задают быстро, стараясь запутать. Она всхлипывает, чуть заметно качая раскалывающейся от боли головой.
Сержант Жил отстраняет полицейских и начинает допрос. Разговор краткий и беспощадный.
— Нет! Жалованья твоей дочери хватать не может. А сколько приносит твой муж?
— Он ничего не приносит…
— Врешь!..
— Нет…
— Я знаю, что ты врешь! Где твой муж? Куда он отправился сегодня ночью?
Сержант Жил ударяет кулаком по столу. Черные тени полицейских сходятся, сапоги скрипят, обступая ее со всех сторон.
— Говори!
Вдруг все успокаивается. Тишина, кажется, нисходит со сводчатого потолка и стынет в кабинете. Объятая страхом, Жулия прижимает руки к груди, колени ее подгибаются. Огромная поблескивающая лысиной голова сержанта почти у ее лица. Она чувствует его дыхание.
— То, что ты молчишь, только хуже. Галрито все рассказал! Он здесь, в участке, и во всем признался.
— Нет!..
— Да, рассказал. Сказал, что твой муж и Корона работают на Миру!
— Нет…
Слезы брызжут из ее глаз, она громко, надрывно всхлипывает.
— Перестань! — Голос сержанта становится мягким, вкрадчивым. — Никто не умер. Ты понимаешь это. Твой муж, который ничего не зарабатывает…
— Я не хотела, — рыдает Жулия. — Это все Галрито, это он виноват.
— Пригласил его, да?
— Да, это он…
Облегченно вздохнув, сержант Жил выпрямляется.
— Вот так! Видишь? Все и открылось!..
— Но… — шепчет Жулия надтреснутым голосом, прижимая пальцы ко рту. — А Галрито?..
— Нет здесь никакого Галрито, дурочка. — Сержант Жил снисходительно улыбается. — Я только хотел знать, занимается ли твой муж контрабандой. Капрал, иди-ка сюда.
От острой боли в груди Жулия подается вперед. Около нее вырастает суровый капрал Жанейро.
— Капрал, возьмите полицейских и арестуйте Палму. Не подпускайте его ни к дому, ни к лавке Миры. И лучше бы устроить засаду у холмов Абригады. Самое подходящее место. Есть какие-нибудь возражения, капрал?
— Никаких, сержант.
— Действуйте. И доставьте арестованного сюда.
Капрал Жанейро осторожно подталкивает Жулию в спину. Ведет по коридору. В глубине коридора открывается дверь.
Жулия погружается в черноту карцера.
Со двора через маленькое зарешеченное окошко сочится лунный свет. Жулия, словно опасаясь кого-то затаившегося в темноте, оглядывается по сторонам. От страха она дрожит всем телом. В ее помутившемся сознании возникает неясный ускользающий образ мужа. Его глубоко посаженные, остановившиеся глаза внимательно, осуждающе всматриваются в нее.
Когда Жулия осознает, что произошло, она, как подкошенная, падает на каменные плиты карцера.
Сжимаясь от ужаса, она старается задушить рвущиеся из груди всхлипы. Ужас нарастает. Ее мучает душераздирающее желание кричать, бежать, спрятаться от себя самой. От этих ввалившихся, пугающих глаз.
Она начинает раскачиваться. Вначале слегка. Потом ритм ее покачивания становится четким, однообразным, и плач переходит в безумную песнь.
Разрозненные, неясные воспоминания бегут в ее голове. Дети… Кустодия, что пошла по рукам. Спускающийся в глубокие шахты Луис. Полуголый, лохматый Бенто. Разговаривающая с крестьянами Мариана. И Аманда Карруска, вступившаяся в перепалку с полицейскими. И развалившаяся лачуга.
Все ей кажется потерявшим свой смысл, безнадежным, беспросветным. И только четким, чудовищным — факт ее предательства. Он гонит воспоминания, застилает собой все, все! Предала. Да, предала.
Она перестает качаться и, стоя на коленях, всхлипывает. Озноб бьет ее, расслабляет. Неожиданно для себя самой она замечает, что все это время ее глаза прикованы к зарешеченному окну — к кресту из железных прутьев. Это повергает ее в трепет. Она не хочет его видеть. Опускает голову и с гримасой безумия категорически от чего-то отказывается. Нет. Нет, нет!.. Но железный крест вновь притягивает ее блуждающий взгляд. Притягивает, не отпускает.
Слышатся отдаленные шумы. Свист ветра. Хлопанье дверей. Заунывный вой собаки. Вой, проникающий сквозь стены и звучащий здесь, в темноте, как призыв.
Льющийся через оконную решетку матовый свет, завораживающий, бьющий в ее залитые слезами глаза, возвращает ее к одной и той же мысли. Она ужасна.
Медленно, очень медленно, будто куда-то возносясь, Жулия поднимается с колен, снимает юбку, рвет ее по подолу на широкие ленты, связывает. Потом так же медленно, со стоном дотягивается до оконной решетки, один конец привязывает к скрещивающимся железным прутьям, другой накидывает себе на шею и бросается вниз.
Полицейские оцепили заросли Абригады, оставив свободной идущую к ним с востока дорогу. Ничто не выдает их присутствия. Даже шелест черных плащей из прорезиненной ткани сливается с шорохом трав.
Северный ветер безжалостен. Он хлещет их. Им хочется разогреться, постучать ногами по земле. Но они только переминаются с ноги на ногу и дыханием согревают руки.
Скорбный, болезненный свет занимающегося утра исчезает с неясного горизонта, и под затянутым облаками небом из темноты всплывает сумрачная, плохо различимая равнина.
Вдалеке вырисовывается какая-то фигура. Кто-то движется по оврагам в сторону Алто-да-Лаже.
Полицейские, удлиняя цепь, рассеиваются среди кустов. Холод и ожидание измучили их. Они раздражены, лица их злы и суровы. Глаза блестят, как у вынюхивающих добычу волков.
Все происходит мгновенно. Пораженный неожиданной встречей, Палма оглядывается, колеблется, не зная, что предпринять. Но кольцо карабинеров, под сапогами которых шуршит примятая трава, сжимается.
— Ни с места!
Капрал Жанейро осторожно подходит к Палме. Ощупывает карманы, вынимает нож. Застыв на месте, Палма не двигается.
— Что вам от меня надо?
— Я выполняю приказ. Пошли! И больше не спрашивай меня ни о чем.
— Я хочу знать.
Полицейские подталкивают его прикладами. Теряя равновесие, Палма делает два шага вперед.
— Кончай, — одергивает полицейских капрал Жанейро. — Терпеть не могу этого… Он сам пойдет!
Опустив голову и сжимая кулаки, Палма устремляется вперед. За ним торопливо следуют полицейские. Они нервничают и боятся его упустить, палец поминутно тянется к курку.
За Палмой поспеть не просто. Подавшись всем телом вперед, то и дело скользя, они идут по направлению к Алто-да-Лаже. Держась в стороне от шоссе и следуя кратчайшим путем, они очень (скоро приходят в поселок и входят в полицейский участок.
Огромные, гонимые ветром черные тучи медленно сходятся, нависают над поселком. Какое-то время ветер, натыкаясь на углы домов, стонет, кружится вихрем. Потом, словно испугавшись, бросается прочь. Небо хмурится, темнеет. И крупный град картечью обрушивается на крыши домов и мостовые.
Вскоре, иссякнув, дождь стихает. Легкий ветерок, пролетая над землей, рябит воду в еще не высохших лужах. В тишине отчетливо слышен звук падающих капель. Около забрызганных грязью стен поблескивают чистые, как застывшие слезы, крупинки града.
Вымокшая, дрожащая Ардила появляется у входа в полицейский участок. Но шум шагов и громкие голоса отпугивают ее.
Группа идущих в школу ребят заполняет площадь. Они пригоршнями хватают град и швыряют друг в друга. Бегают, смеются.
Из-за угла появляется сержант Жил. Очень высокий, со шпагой на боку, он тяжело стучит сапогами.
Ардила пятится. В нерешительности замирают дети. Потом бросают игру и уходят.
У входа в участок капрал Жанейро ждет сержанта.
— Он уже здесь, сержант.
— Без особых происшествий?
— Да.
В кабинете сержант Жил отстегивает шпагу, кладет ее на письменный стол, запирает дверь на ключ.
— Ну, опять здесь?
Палма, в окружении четырех полицейских, подается вперед.
— Я хочу знать причину!
Не обращая внимания на его слова, сержант занимается лежащими на столе бумагами; одни откладывает в сторону, другие придвигает. Не торопясь, спокойно перекладывает папки. Особенно внимателен он к чернильнице и ручке.
— Причину знать хочешь?
Только сейчас он кажется осознает неуместность этого желания Палмы и сердито пожимает плечами.
— Их много. Вот что: утром в прошлое воскресенье в лавке Миры у тебя была встреча…
— Была, была!.. Значит, это Элиас Собрал, подлый трус!
Крик сержанта прерывает Палму:
— Ты ответишь за это! Это тебе так просто не пройдет! Первый раз ты сел как жулик. Теперь сядешь как контрабандист!.. Ясно?!
— А где доказательства?
— Есть, есть совсем рядом доказательства. И ты даже не представляешь, кто тебя выдал… Хочешь знать?
По лицу его плывет злая ухмылка.
— Жена твоя!
Насмешливый тон сержанта Жила приводит Палму в замешательство. Бычье лицо сержанта расплывается в откровенно издевательской улыбке.
— Не веришь? Я рассею твои сомнения. И сейчас же. Капрал, пойди приведи ее.
Палма поворачивается к двери, которую полицейский оставил открытой.
— Теперь мы тебя проучим, — цедит сержант Жил сквозь зубы. — Выйдешь отсюда шелковым…
Каменные плиты коридора разносят во все стороны звук шагов. Потом шаги стихают. В кабинете с искаженным лицом появляется полицейский.
— Она повесилась!
Сержант Жил, поднеся руки к груди, замирает. Но его ужас длится лишь какую-то долю секунды. Быстро увернувшись от бросившегося на него Палмы, он прячется за письменным столом.
Палма стряхивает повиснувших на его руках полицейских. Сзади на его голову обрушивается приклад, сбивает с ног. Второй удар заставляет его неподвижно вытянуться на полу.
Багровый от ярости, Жил отдает приказание, жестикулирует. Полицейские поднимают Палму и в бессознательном состоянии, с раскачивающейся из стороны в сторону головой и струйкой крови на шее волокут в карцер. Потом сопровождают сержанта Жила в другой конец коридора.
В темноте тело Жулии едва различимо. Подогнув колени и вывернув назад свисающую из петли голову, она полулежит на полу. Одна рука опущена, другая упирается в стену, как-будто все еще пытается дотянуться до зарешеченного окна.
Поборов волнение, сержант Жил возвращается в кабинет. Втягивает шею в плечи, один глаз прикрыт, зато другой глядит сурово, с нескрываемой досадой.
— Закрой дверь, капрал! И пусть кто-нибудь пригласит доктора. Быстро!
Привыкшие к повиновению и дисциплине, полицейские чувствуют, что напряжение спадает. Капрал Жанейро остается в кабинете и как живой молчаливый укор хмуро стоит в стороне.
Спустив очки на нос, сержант Жил начинает ходить из угла в угол. Испытывая явную неловкость, он не поднимает глаз, старается уклониться от встречи с глазами капрала. Он двигается осторожно, не производя шума. Однако, несмотря на все усилия, ему не удается свести случившееся к досадной неприятности. Смерть здесь, в этих стенах. Она растет, противостоит всем доводам, проникает все и скоро о ней станет известно всей округе.
Сержант Жил несколько раз меряет шагами свой кабинет. Потом выходит из участка, предчувствуя, что предстоящая встреча с председателем муниципалитета не сулит ему ничего хорошего.
Спускаясь вниз по улице, он обдумывает, как лучше изложить случившееся. Но все, что приходит ему в голову, никак не оправдывает его. Взволнованный, он видит доктора Эскивела около ратуши, еще закрытой в этот час.
Сержант Жил поворачивает обратно. Идет переулками, стараясь обходить главные улицы. И наконец, дойдя до дома доктора Эскивела, входит в него.
Около полудня он возвращается в полицейский участок.
Во дворе рядом с прислоненными к стене носилками стоит капрал Жанейро и беседует с двумя мужчинами.
— А врач?
— Уже был.
— Хорошо… Можете отнести ее. Идите с ними, капрал.
Сержант Жил садится за письменный стол и принимается писать. В его толстых, неповоротливых пальцах ручка движется с трудом. Головой он помогает перу скользить по бумаге. Услышав шаги, сержант поднимает глаза.
В дверях капрал Жанейро явно ждет какого-то приказа. Сквозь дырявый брезент, которым покрыты носилки, виден труп Жулии.
— Чего ты ждешь?
— Какая-нибудь бумага нужна?
— Нет! Я же сказал — уносите!
Носилки уносят в тот самый момент, когда звенит школьный звонок, возвещая перемену.
Слышится смех, крики, топот детских ног. Дети заполняют площадь и подходят к носилкам. Но присутствие смерти подавляет их любопытство. Притихнув, они замирают.
Ардила жмется к стенам, но неотступно следует за людьми, несущими носилки. У дверей домов толпятся женщины, мужчины выходят, задают вопросы.
Капралу Жанейро не удается разогнать сопровождающую их толпу. Под брезентом в такт шагам несущих покачивается завернутое в тряпки тело Жулии. Сквозь дыру в ботинке виднеются фиолетовые ногти с черной каймой.
Морг на кладбище, среди кипарисов. Капрал Жанейро, войдя, закрывает за собой дверь. Толпа сопровождавших какое-то время топчется у дверей, потом расходится.
Взъерошенная Ардила поднимает морду вверх и принимается выть.
Новость мгновенно облетает поселок. На улицах группками собираются люди. Собираются, толкуют о случившемся.
Как всегда полный любопытства, Асдрубал Камашо старается везде поспеть, ничего не упустить. Быть в курсе событий, знать во всех подробностях, кто чем дышит, — его излюбленное занятие. И хотя он по натуре флегматичен, в этом деле проявляет настойчивость, чем вызывает изумление и уважение.
Самоубийство Жулии взволновало его. Он ходит из кафе в кафе, из лавки в лавку, собирая сведения и высказывая догадки. Когда же он узнает, что Палма находится в тюрьме, интерес его только возрастает.
— Так все ясно, — кричит ему с балкона часовщик Амилкар, придерживая съехавший на макушку берет. — Палма занялся контрабандой. Жена его на допросе во всем призналась. А потом, испытывая угрызения совести, удавилась.
Такое быстрое разъяснение случившегося, похоже, не устраивает Асдрубала Камашо.
— И только-то? Хм… Очень уж все просто, дорогой!
Сдвинув на кончик носа очки, он жмурится, ворошит свою память, перебирает и пытается связать самые пустяковые воспоминания. Наконец его осеняет.
— А если это так?.. — потирая руки, смеется он. — Иногда…
И он в развевающемся по ветру плаще направляется к шоссе так быстро, что его живот вздрагивает при каждом шаге. Отсюда, точно с наблюдательного поста, он следит за идущим от дома Элиаса Собрала шоссе.
Очень скоро на шоссе появляется знакомый автомобиль и так же скоро исчезает в направлении поселка. Асдрубал Камашо бежит к своему наблюдательному посту. Вдумчиво, методично ведет он расследование, и вот мимо него, теперь уже в противоположном направлении, проходит все та же машина. За рулем Элиас Собрал.
— Одна-а-ко!.. Это неспроста. Тут-то и зарыта собака. Теперь это ясно, очень даже ясно!..
Он возвращается в кафе. Подходит к столикам, прислушивается к разговорам, внимательно поверх очков смотрит на каждого.
Поглощенный желанием узнать истинное положение дел, он даже не замечает остановившегося у витрины кафе сына Элиаса Собрала.
Диого появляется внезапно. По всему видно, он торопится и нервничает. Глаза его, ища кого-то, скользят по лицам присутствующих. Не задерживаясь, он проходит вперед. У полуоткрытой двери, ведущей во двор его двоюродных братьев, он в нерешительности останавливается. Потом, согнувшись, робко делает шаг вперед.
Неожиданно представшее глазам зрелище заставляет Диого застыть на месте.
На пороге дома под навесом привязан дикий лис. Как заводной, ходит он из стороны в сторону на железной цепи. Странная картина завладевает вниманием Диого. Он стоит, как зачарованный, не в силах отвести глаз от возбужденного, жаждущего свободы зверька.
Огненно-рыжий лис то приближается, то удаляется. Поджарый, он с силой выбрасывает лапы, явно собираясь убежать, но тут же, гремя железной цепью, возвращается. Туда и обратно, туда и обратно, озабоченно, с оскаленными зубами и все время скошенными на Диого глазами — глазами встревоженными, злыми, налитыми кровью, но глядящими трусливо.
— Загипнотизировал тебя?
Диого вздрагивает. Увидев стоящего рядом двоюродного брата, он решает, что тот наблюдает за ним давно.
— Ты был тут, когда я вошел?
— Нет, — отвечает Марио, хитро улыбаясь, — я увидел тебя из окна, когда ты переходил улицу.
— А брат твой?.. Дома?
Марио качает головой. Он без шапки, руки засунуты в карманы дубленки, голова откинута назад. В противоположность Диого, который так похож на мать, Марио вылитый Элиас Собрал. То же худое лицо, длинный с горбинкой нос, широкий рот и тонкие губы. Черты Марио напоминают черты его холодного, расчетливого, хитрого дяди, разве что у Марио колючее, язвительное выражение смягчено свежестью юности. Даже когда он серьезен, в глазах его та же неуловимая ирония.
— Мой брат?! Он так зол на тебя, что видеть тебя не хочет. Он сказал, что ты не должен был ему рассказывать эту… эту историю… И даже больше… что набьет тебе рожу, если ты опять начнешь… на эту тему. Он сказал… что расплачиваться должен тот, кто это сделал.
Диого делает несколько неуверенных шагов к веранде, но, услышав шум цепи, отступает.
— Я ухожу…
— Ты как будто не в себе. — Марио, улыбаясь, прищуривается. — Знаешь, ты как этот лис. Мечешься туда-сюда. Ну, посмотри на себя. Разве нет?
И он, словно собираясь смотреть веселый спектакль, садится на чурку возле поленницы. Вынимает сигарету и закуривает, не спуская глаз с тревожно снующего лиса.
— Бедненький. Его поймали вчера. Мне кажется, он прекрасно понимает, что его ждет. Судьба! Обрати внимание, люди себя так же ведут, когда они в безвыходном положении, когда их преследует навязчивая идея или мучают угрызения совести… Мечутся, не знают, куда себя деть. Хотят бежать, да не могут.
Диого проводит рукой по губам. Потом подносит к подбородку вторую руку и крепко сжимает одну руку в другой.
Марио, наслаждаясь беспокойством брата, спокойно покуривает, пуская облачка дыма.
— Вот и ты с некоторых пор чувствуешь себя, как этот лис…
— Ну, ну, договаривай, договаривай!
— А что договаривать-то?
— Сам знаешь! — кричит Диого, чуть не плача. — Если ты все знаешь, то нечего темнить! Говори как есть!
— Я сказал просто так…
— Поклянись!
Нотки отчаяния в голосе Диого удивляют Марио. Не выпуская изо рта сигарету, он нетерпеливо и досадливо пожимает плечами.
— Ты как маленький.
Диого опускает голову.
— Я пошел, — шепчет он, не трогаясь с места. — Я… Мне нужно идти.
Со стороны веранды, как раз там, где снует озлобленный лис, в приоткрывшуюся калитку, выходящую в переулок, просовывается серое сморщенное лицо старого садовника Шарруа. Не поздоровавшись, он торопливо сообщает невероятную новость.
— Уже знаете? — выгнув под широкополой шляпой бровь дугой, спрашивает он. — Этой ночью в полицейском участке повесилась жена Палмы! Все в поселке только о том и говорят!..
Марио поднимается с чурки. Не веря своим ушам, он поворачивается к брату.
Диого решительно идет к воротам.
— Не уходи!.. — кричит Марио осипшим от волнения голосом. — Послушаем, что он расскажет.
Он делает шаг вперед, стараясь удержать брата, но Диого исчезает за дверью.
— Что это с ним? — озадаченно спрашивает Шарруа. — Что за муха его укусила?!
Оказавшись за воротами, охваченный ужасом, Диого в изнеможении прислоняется к стенке.
Жители поселка, привлеченные необычным шествием, толпятся в дверях домов. Мариана в сопровождении нескольких крестьян идет вверх по улице. Небольшая, плотная, медленно идущая группа вызывает молчаливое любопытство. Два кажущихся равнодушными полицейских патрулируют группу на некотором расстоянии.
У полицейского участка дорогу Мариане преграждает капрал.
— В участок вход воспрещен.
— Я хочу говорить с сержантом.
— Его нет, — нехотя отвечает полицейский, часто помаргивая. — Послушай меня: отец твой был здесь, но после разговора с глазу на глаз с председателем муниципальной палаты доктором Эскивелом сержант отпустил его на свободу… Понимаешь? Он пошел на кладбище… Наберись терпения…
— Терпения?
Слышится приглушенный шум голосов. Один крестьянин поднимает руку. Все замолкают. Он подходит к Мариане и трогает ее за плечо.
— Пойдем, — говорит он, — если твоего отца выпустили, какая нужда слушать этого типа? Пойдем!
В кладбищенском морге полумрак. Стоит сладкий, тошнотворный запах разлагающихся тел. Стены в паутине. По углам громоздятся разбитые гробы, железные кресты, лежит какая-то одежда. На всем густой слой пыли. Морг напоминает давно не открывавшийся старый склад.
Палма, увидев входящую в морг Мариану, опускает голову. Его мучают угрызения совести.
Страдание смягчает Мариану. Рыдая, она обнимает отца.
— Ты не виноват, отец!.. Нет, не виноват!
Палма отрывает ее от себя и внимательно вглядывается ей в лицо.
— Успокойся. Я знаю, кто виноват.
В голосе Палмы, который явно дает клятву, слышится решимость. Мариана пытается возражать. Но отцовские руки, точно клещи, сжимают ее плечи, смиряют ее. Глухо, но настойчиво Палма повторяет:
— Успокойся.
Гроб готов к выносу.
Четверо мужчин поднимают его на плечи. Твердым, размеренным шагом идут они, опустив головы, сопровождаемые Палмой и Марианой. Следом, шаркая тяжелыми сапогами, понуро движутся крестьяне.
В пасмурном вечере шелестят кипарисы. Холодный ветер волнует траву на печальных холмиках.
Молча на веревках приспускают они грубо сколоченный гроб. Накрывают крышкой, бросают комья земли и медленно опускают в могилу. Могильщик бросает поверх земли мотыгу.
Продолжительные рыдания сотрясают тело Марианы. Вокруг Палмы, скованные присутствием смерти, прижимая к груди шапки, почтительно стоят крестьяне. Их грубые лица кажутся вырубленными из гранита.
И хотя все это происходит на кладбище, пятеро полицейских и прячущийся за памятниками капрал Жанейро не оставляют их своим вниманием.
Так, под неусыпным оком тюремщиков, сходит в могилу Жулия.
Стон ветра пронзает тишину ночи. Проникает, проходит сквозь щели дверей и окон, сквозь черепицу и жалобами, всхлипами, плачем наполняет лачугу.
Убаюканный ветром, Палма погружается в глубокую дрему, потом пробуждается, ворочается с боку на бок на жалком тюфяке и снова забывается тяжелым сном. В назойливом кошмаре грубо, навязчиво сменяют друг друга вспышки света, мрак, дурные предчувствия. Разрушенный очаг. Смутно различимые тела повесившихся. Решетки тюрьмы. Гроб под нависшим грозовым небом. Все теснее и теснее сжимающееся кольцо карабинеров.
Лежа на койке, Палма машет руками, барахтается, как утопленник, стараясь выплыть, в полубреду сжимает кулаки, разговаривает в голос.
За перегородкой то и дело просыпаются Аманда Карруска и Мариана. Лежат с открытыми глазами, дремлют и снова засыпают.
На рассвете ветер усиливается, воет, точно выпущенный из долгого заточения. Во сне память Палмы борется с усталостью. Он слышит насмешки, оскорбления, тоскливые, отчаянные крики, захлебывающиеся всхлипы, далекий пугающий вой. Вопли ненависти.
Он соскакивает с тюфяка. Задыхаясь, в холодном поту и нервном ознобе ищет ружье. Ищет, уверенный в его необходимости. Но скоро приходит в себя и, обессилев, падает на койку и засыпает.
Просыпается он поздно. На дворе день. Палма все в том же, что накануне, на похоронах, платье. Он встает разбитый, с онемевшими членами и мутным взором.
Совсем рядом слышатся крики Бенто:
— О мня ма! Мня ма!
Он минует перегородку, проходит мимо Аманды Карруска, которая сидит на пороге, и быстро идет во двор. Но бесцельное хождение по двору не отвлекает его от криков Бенто.
С изумлением он замирает на месте, устремив взгляд на камни разрушенного очага, будто ища какую-то очень необходимую ему вещь и не находя ее. Ему хочется кликнуть Мариану, выругать Аманду Карруска. Разве никто не слышит криков Бенто? Разве некому промыть ему слипшиеся веки? В раздражении он вновь принимается ходить по двору.
Время от времени пронизывающая острая боль вынуждает его поднести руку к нанесенной прикладом ране. Осторожно, едва прикасаясь, он ощупывает опухоль. Опускает голову, закрыв глаза. Во рту горько, сухо. Губы обметаны. Потеряв терпение, он останавливается у дверей лачуги.
На дворе вечереет, а Мариана все спит. Бенто со слипшимися, воспаленными веками сидит у очага и кричит. Нет, он уже не кричит, а хрипит:
— О мня ма! Мня ма!
Глухая и слепая ко всему Аманда Карруска сидит на пороге.
— Вы что, не слышите Бенто?
Он с трудом заканчивает фразу и в изнеможении садится. Потом встает, идет к оврагу, останавливается у кустарника и смотрит на теперь уже темное, спокойное поле.
На западе очистившийся от туч горизонт залит призрачным красноватым светом. Налитая покоем, источающая тишину враждебная равнина открывает взору свою необъятность. И сосредоточенная в ней сила, скрытая, потаенная в разверстом одиночестве черных оврагов и ям, идущих от горизонта, подавляет Палму.
Он возвращается к дому. Входит в него. В комнате, доставая спрятанное под кроватью ружье, он стукается головой о стенку. Какое-то время сидит, опустив голову и потирая ушибленное место.
Сидит до тех пор, пока наконец его слух улавливает сквозь непрерывный крик Бенто звуки знакомого ему голоса. Он выглядывает во двор.
Во дворе Галрито пытается заговорить с Амандой Карруска. Она, похоже, не понимает его. Озадаченный отрешенным видом старухи, он все же пытается расшевелить ее:
— Эй, вы меня слышите?
Скрытый темнотой, Палма отходит от двери. В этот момент из-за перегородки выходит заспанная Мариана и идет во двор.
— Что это с твоей бабкой? — спрашивает Галрито, увидев Мариану на пороге. — Она не помнит меня, что ли? Иль больна? Первый раз вижу такое.
Мариана встречает его в штыки:
— Вы за тем пришли, чтобы узнать, больна она или нет? Хотите говорить с отцом, я позову.
— Нет, не надо. Передай ему, что Мира считает, что в ближайшее время ему появляться в лавке не стоит. Я это пытался втолковать твоей бабке, но похоже, она не слышит меня.
Мариана мрачнеет, понимая, что означают слова Галрито. Молча она проводит рукой по глазам, подвязывает косынку. Только сейчас ей приходит в голову, что она проспала двадцать четыре часа.
— Вот… все. — Уклончивый Галрито жмется, чувствует себя неловко. — Я все сказал. Я пойду. Так не забудь, передай. Нужно, чтобы прошло три-четыре месяца.
Как бы нехотя он удаляется. Но прежде чем скрыться за кустами, он еще раз оборачивается и бросает последний взгляд на Аманду Карруска.
— У-у, ведьма, — цедит он сквозь зубы.
— Мня ма! — кричит Бенто. — О мня ма!
Мариана идет за настойкой. Встает на колени и принимается промывать склеенные зеленым гноем веки брата. Открыв глаза, Бенто с головы до ног окидывает Мариану взглядом. Удивленный, он обегает дом. Выбегает во двор, заглядывает во все углы и кричит:
— О мня ма! Мня ма!
Стоя у перегородки, Палма долго не может осознать происходящего: ни услышанное от Галрито, ни поиски и крики Бенто, вызванные исчезновением матери. И только когда жизнь входит в обычную колею, Палме начинает казаться, что все это ему привиделось. Он смотрит на Мариану, которая подходит к Аманде Карруска, и слышит ее робкий вопрос:
— Почему же вы не промыли Бенто глаза?
Сидя, как обычно на пороге, Аманда Карруска отвечает хриплым, крякающим голосом:
— Я пыталась, но он не доверяет мне, кусается. Удавила бы, да рука не поднимается.
— Бабушка!
Явная холодность чувствуется в отношениях старухи и внучки. Аманда Карруска встает. Ее бьет дрожь.
— Душит меня ненависть…
— Не надо, не говорите так!..
Старуха, сжав кулаки протянутых рук, делает несколько шагов ей навстречу.
— Да, да, душит!
Сильное чувство изнуряет ее. Кажется, что разбитая, доведенная до отчаяния старуха с ужасом оглядывается на свою жизнь. Ей жалко себя самое, и сдерживаемые столько лет слезы брызжут из ее глаз. Как от резкой боли, пронзающей тело, она сгибается, вскидывает вверх руки, заламывает их.
— Вот, вот что эта жизнь со мной сделала! Ненавижу, все ненавижу!
Мариана обнимает ее за плечи. Какое-то время старуха сопротивляется, потом, заключив друг друга в объятья, они опускаются на порог и плачут вместе.
Палма уже ни на что не обращает внимания. Разве что оброненные старухой слова и то отчаяние, с каким они сказаны, западают ему в душу. То и дело он мысленно повторяет их. И, проснувшись утром следующего дня, четко видит перед собой образ суровой, воинственной старухи со сжатым кулаком, слышит срывающиеся с ее уст слова: «Душит меня ненависть!»
Покачиваясь, как пьяный, он выходит из комнаты.
— Сегодня же, — шепчет он, отвечая своим мыслям. — Сегодня же. Именно сегодня.
Долгое ожидание томит Палму. С серьезным, сосредоточенным видом, словно одержимый навязчивой идеей, он ходит взад и вперед по двору. Останавливается, что-то бормочет себе под нос, потом опять принимается ходить. Он даже не замечает, как к нему подходит Мариана.
— Отец, мне нужно кое-что тебе сказать…
Все четверо во дворе. Аманда Карруска сидит на пороге, Бенто — на своем любимом месте, качаясь из стороны в сторону. Палма не останавливаясь, в сапогах, облепленных грязью, ходит и ходит, как дикий зверь в клетке. Его движения то мягки, то порывисты. Мариана ни на шаг не отстает от отца.
— Послушай… Мы решили еще раз…
О чем это она? О походе в город, о трудностях, о доносах? До него доходят лишь отдельные бессвязные слова. В какой-то момент он даже не понимает, почему он здесь. Вздрагивает. Всматривается в горизонт, хмурится.
Под голубым, холодным вечерним небом поднимаются с земли ночные тени. Поднимаются и расходятся по равнине.
— Ты не должен больше заниматься этим опасным делом. После смерти матери…
Конца фразы он не слышит. Его сознание просыпается. Теперь он знает, зачем он здесь. Понимает, что после смерти Жулии он каждый час, каждую минуту ждет наступления темноты. И темнота эта уже обступает его со всех сторон. Сумерки издалека предупредили его о своем приходе, и теперь от них не уйти.
Нетерпение будоражит его. Стараясь сдержаться, он отходит от дочери.
— Да, я подумаю об этом.
Он входит в дом и запирается. Все его движения, хотя они и осторожны, выдают его тревожную решимость. Необходимо, чтобы никто не заметил, как он выйдет из дома. С ружьем в руке и патронами в карманах он встает на подоконник и, спустив ноги наружу, спрыгивает.
Задворками он пробирается к оврагу. Спускается в овраг. Какое-то время идет по его дну. Малейший шум, даже самый далекий, вынуждает его прятаться. Взмокший от спешки, выходит он на дорогу.
Все идет четко, как по заранее намеченному плану. Скрытый изгородью, которой обнесен фруктовый сад, Палма может охватить взглядом весь дом. За домом вдалеке виднеются черепичные крыши поселка, начало улиц.
Пригнувшись, Палма выглядывает из-за кустарника. Стоящий около дома автомобиль свидетельствует, что Элиас Собрал дома. Освещены три окна. Из конюшни выходит слуга и направляется в другое крыло дома.
Тут Палме приходит в голову, что в этот час кто-нибудь из работающих в поле слуг может оказаться поблизости. Он выходит из укрытия. И с поднятой головой, трепещущими ноздрями и стиснутыми зубами устремляется к дому. Спокойны только его руки.
Ночь еще не вступила в свои права, но равнина уже объята сном, и на выбеленном небе появляются звезды.
Выйдя на середину двора, Палма замечает мелькнувшую в окне мужскую тень. Он тут же узнает ее, выпрямляется и вскидывает ружье.
Все длится одно мгновение: появляется тень — и звучит выстрел. Подогнув колени и раскрыв рот, Элиас Собрал на какой-то миг застывает в воздухе, потом падает навзничь.
В доме суматоха. Слышны восклицания, обрывки фраз, шаги. На пороге с обезумевшим лицом и поднятой рукой появляется Диого.
— Послушай, остановись! Я…
Выстрел заставляет его умолкнуть. Ударившись о крыло автомобиля, Диого, сложившись вдвое, медленно падает наземь.
Вновь зарядив ружье, Палма идет по двору. Прямо перед ним в прямоугольнике света, льющегося из двери, он видит Лину, которой не хватает мужества прийти на помощь отцу и брату.
Спокойно глядя на нее, Палма прицеливается. Лина опускает голову. Колени ее подкашиваются, и она валится на пол: трусливая слабость повергает ее к ногам Палмы.
Палма колеблется. Ствол ружья дрожит. Девушка, молодая, почти ребенок, почти ровесница Марианы… Вдруг рядом с ним ветровое стекло автомобиля разлетается вдребезги. Кто-то стреляет из-за угла дома.
Палма мгновенно отвечает. От прямого попадания сыплется известка. Прижимаясь к стене, Палма бежит, прячется за террасой. Новый выстрел звучит с другой стороны.
Крики в доме смолкают.
Палма выходит на середину двора. Его тусклый, мрачный взгляд останавливается на лежащих телах, и глубокий вздох вырывается у него из груди. Он чувствует тяжесть в груди, в сердце, чувствует сухость в горле. Запоздалое сознание, что все бессмысленно, бесполезно, что ничего уже не поправишь, толкает его на новое сумасбродство: идти в атаку против любого, кто встретится ему на пути, прикончить каждого.
Лицо его перекошено. Он трясет головой, старается собраться с мыслями. От ярости он не может сдвинуться с места и стоит не двигаясь какое-то время. Потом, справившись с собой, делает несколько шагов. Шаги убыстряются, и, раскинув руки, будто стараясь убежать от себя самого, он перемахивает через забор и скрывается за деревьями.
Вокруг Лины толкутся служанки. Натыкаются друг на друга и кричат, вместо того чтобы прийти на помощь раненым. Дона Клара переводит обезумевший взгляд с мужа на сына. Точно в улыбке, кривится ее рот. Она исторгает тихий стон, за которым следуют долгие несмолкающие рыдания.
Бьющийся из дверей резкий свет падает на бледное лицо Диого, который корчится от болей в животе.
— Это я… — задыхаясь, шепчет он. — Мешки с ячменем… это я, отец, я…
Изумление и ярость вспыхивают в затуманенном взоре Элиаса Собрала.
— Замолчи!
Он кричит неожиданно громко для себя самого. Потом закрывает глаза. На впалых щеках от усилия выступает пот. С плеча и шеи стекает кровь. Стекает и пачкает пиджак и рубашку.
В этот момент прибывший из поселка отряд вооруженных полицейских заполняет двор. Впереди сержант Жил, капрал Жанейро и Асдрубал Камашо.
Сидя на полу, Лина держит в руках голову отца и гладит ее, а окровавленная рука Элиаса Собрала все еще грозит сыну.
По ту сторону Лаже, почти у дубовой рощи, Палму останавливает тошнота, подкатывающая с минуты побега из сада Элиаса Собрала. Тщетно он всматривается в расстилающиеся перед ним поля. Глаза режет, во рту горечь. То и дело он сплевывает горько-кислый желудочный сок, с силой закрывает и открывает глаза.
Земля бежит из-под ног. Качаясь, он, точно пораженный идущим с небес светом, вскидывает вверх голову. Там, в вышине, в необъятном просторе, мерцают звезды. Свет их слепит Палму. Головокружение расслабляет. Ноги подкашиваются. Какое-то время он удерживается на пятках, потом подается вперед и, потеряв равновесие, падает как в пропасть.
Он лежит, вытянувшись во весь рост и уткнувшись лицом в комья земли. Лежит, не в силах пошевелиться. Вокруг него сгущается тишина, становится плотной, невыносимой. Сколько он будет так лежать? Опираясь на руки, он приподнимает голову.
По гребню Алто-да-Лаже, четко вырисовываясь в беловатом свете звезд, движутся друг за другом тени.
С трудом Палма поднимается. Берет ружье и идет к зарослям. Но как только деревья обступают его со всех сторон, ему начинает казаться, что неотвратимая опасность рядом, следует по пятам, приближается с каждой минутой.
Около оврага он останавливается. А вдруг они здесь, вдруг поджидают его, спрятанные темнотой, со взведенными курками карабинов? Он пытается удостовериться и, бросив камень, вызвать в стане врагов ложную тревогу. Но появление Ардилы, которая радостно прыгает вокруг и виляет хвостом, успокаивает его, говоря, что путь свободен.
Увидев измученного и задыхающегося Палму, ни Аманда Карруска, ни Мариана не двигаются со своих мест. Не произносят ни слова. Вид его подтверждает их подозрения.
Уход через окно, исчезновение ружья, брошенный не на месте ящик с патронами и, наконец, оставленный беспорядок толкнули их на мысль, что он пошел привести в исполнение то, чего втайне они так боялись. Все так же не произнося ни слова, они не спускают с него воспаленных глаз, не отводя усталых, изможденных лиц.
Пришедшая в голову на пороге дома не до конца ясная мысль постепенно завладевает Палмой. И вдруг странное чувство уверенности придает силы. Движимый упорством отчаявшегося человека и ничего не замечая вокруг, он идет в комнату, возвращается с ящиком патронов и ставит его на стол. И только тогда, когда он перезаряжает ружье, ему приходит в голову, что его домашние смотрят на него, как на преступника. На какое-то мгновение горькое чувство колеблет его решимость.
— Что вы на меня так смотрите? Ну, говорите!
— Говорить… Зачем? — прерывает его Аманда Карруска. — Ты был у Элиаса Собрала и стрелял в него? Это ты хочешь, чтобы тебя спросили?.. Нет нужды спрашивать. И так все ясно. Вот только не ясно, почему ты здесь. Бежать тебе надо!
— Бежать?
Треск затвора пугает женщин. Они встают.
— Что хочешь делать, отец?
Прищурившись, будто вглядываясь в даль, Палма поднимает руки, призывая к тишине.
— Погасите свет, — тихо командует он. — Погасите и марш в комнату к парню.
Ни Аманда Карруска, ни Мариана не двигаются с места. Тогда Палма грубо выталкивает их. Сапогами он разбрасывает тлеющие угли и топчет. Постепенно хижина погружается в темноту, и только в прямоугольник двери льется холодный свет звезд.
— Держите Бенто, если он проснется!
Следом за женщинами он гонит прочь Ардилу. Потом, пригнувшись, выходит во двор и прячется в высокой траве.
Какое-то время его острый глаз внимательно обследует полосу холмов, склоны, чернеющую опушку дубовой рощи. Вдруг он вскидывает голову.
По склону, ведущему в овраг, прячась за кустами и каменистыми выступами, осторожно движутся человеческие тени.
Он встает, вскидывает ружье, спускает курок.
Выстрел рвет тишину ночи в клочья. Эхо носит его по холмам. Носит долго. Потом умирает. Четверо подаются назад, уходят на расстояние, недоступное для старого охотничьего ружья. Один из них прихрамывает.
Палма перебегает в другое укрытие. И пока он вновь заряжает ружье, там, на склоне, мгновенные вспышки озаряют кустарник, а тут, над его головой, со свистом летят пули. Глухо стонет стена лачуги, звенит разбитая черепица.
Палма, затаившись, следит за склоном. Один из четверых, вскинув вверх руку, призывает идти вперед. Остальные противятся, опасаясь новой перестрелки, и в явном смятении перебегают с места на место, стараясь найти лучшее укрытие. Потом, как сговорившись, сходятся вместе. Спустя какое-то время двое направляются в сторону дубовой рощи. Один, прихрамывая, опирается на руку второго. Двое других расходятся в разные стороны и, отойдя на приличное расстояние, останавливаются.
Пригнувшись, Палма отступает к дому. С шумом закладывает дверь на наружный засов. Все так же пригнувшись, чтобы остаться незамеченным, он снова подходит к кустарнику. Обходит его тихо, бесшумно, всматриваясь в даль.
Те двое все в том же положении — стоят на часах, не проявляя ни малейшего интереса ни к нему, ни к его дому.
Вскоре Палма приходит к убеждению, что так они будут стоять до рассвета. Почти на четвереньках он доползает до порога. Открывает дверь, входит и бесшумно запирает ее.
Его трясет от холода. Он с трудом разгибает затекшие члены. Ставит к стене ружье. Пытается размяться и согреться: трет окоченевшие руки, постукивает ногой об ногу. Но холод не отступает. Палма зовет Аманду Карруска:
— Растопите очаг.
Ощупью, в темноте старуха кладет поленья на пучок сухой травы. Когда вспыхивают смолистые ветки и занимается пламя, Палма с удивлением обнаруживает около себя дочь.
— Чего тебе?
— Ты еще спрашиваешь?.. Беги, отец, прошу тебя…
— Нет. Я останусь здесь.
— Но… когда они придут сюда, что ты один против всех… Неужели ты не понимаешь, что тебе грозит?.. Тебе нужно бежать, и чем скорее, тем лучше!..
— Я уже сказал! — Палма отмахивается от нее. — Уйди с глаз!
— Подходит Аманда Карруска.
— Выслушай меня, не злись, — начинает она мягко. — Твоя дочь права. Ты должен, пока темно… В такую ночь они не решатся прийти сюда… Они тебя боятся. Но наступит утро, и… ты же понимаешь? Почему ты упрямишься? Не теряй времени, беги! Ты ведь можешь успеть дойти до Паймого. Дорога тебе известна, и там твои друзья… Уж на какое-то время, по крайней мере, ты найдешь там убежище.
— На какое-то время! — Палма оборачивается, и беспокойное пламя очага озаряет его перекошенное лицо. — Плохо вы меня знаете! Похоже, думаете, что все, что я сделал, сделал в надежде, что сумею скрыться… или вовсе дам себя арестовать?
Неожиданный испуг искажает лицо Аманды Карруска. Она опускает глаза, и губы ее вытягиваются в ниточку. Постепенно лицо ее принимает обычное неприступное выражение.
— Будь по-твоему.
Она тащит внучку за перегородку и усаживает ее на тюфяк. Рядом посапывает Бенто.
— Я это предчувствовала… — всхлипывая, говорит Мариана. — Все вы одинаковы, все… Ненависть, только ненависть! И сколько раз я говорила, сколько раз просила отца!..
Обостренный слух Палмы ловит самые, казалось бы, незначительные ночные шумы там, за пределами дома, и здесь, за перегородкой. Он четко различает на фоне булькающего дыхания спящего Бенто доверительный жесткий шепот старухи и прерывающиеся всхлипы дочери. Различает приближение утра в вялом, но настойчивом заклинании ветра, в густой тьме, окутывающей равнину, которую оставила спрятавшаяся за вершинами Алто-да-Лаже луна.
Осунувшееся скуластое лицо с запавшими тусклыми глазами, то озаряемое колеблющимся пламенем, то погружающееся в темноту, неподвижно.
Время от времени он шепчет какие-то бессвязные слова, что-то восклицает. Он весь во власти того, что его окружает. Задержав взгляд на Ардиле и Малтесе, которые в обнимку спят на камнях очага, он испытывает щемящее чувство, утрату кого-то, но кого именно, так и не приходит ему в голову.
Все старания припомнить — напрасны. Усталость туманит сознание. Какие-то неясные тени всплывают в памяти, всплывают, обретают форму, речь, движения. Дед, бабка, мать, отец, жена. Мертвецы. Лачугу заполняют мертвецы. Они идут чередой один за другим. Молчаливые, серьезные, не видящие друг друга, но все, как один, смотрящие на него строго и вдохновляюще. Жулия чуть в стороне. Она плачет и заламывает руки.
— Замолчи, — шепчет Палма, — замолчи, замолчи. — В отчаянии он опускает голову. — Страх, страх… Если бы мы все вместе…
Призраки исчезают. Остается лишь привкус сдерживаемой ненависти. Потом он вспоминает о том, что ему предстоит, и озирается вокруг мутным взглядом затравленного зверя.
Еще немного, и неизбежное наконец обрушится на его лачугу. В щели дощатых дверей и незастекленные окна уже сочится тусклый рассвет.
Палма старается сосредоточиться и думать только об одном. Но время ползет медленно, и он снова и снова погружается в волнующие его раздумья. То и дело в растекающемся пламени скручиваются и потрескивают охваченные огнем ветки, и их короткий предсмертный звук завладевает вниманием, завораживает Палму. На мгновение обуглившиеся ветки восстают, выгибаются, но тут же, обращенные в пепел, падают в красную пыль жаровни.
— Нет! — брови Палмы, как раскидистые крылья, ползут вверх. — Со мной — никогда! Я должен защищаться. И пусть меня услышат.
— Услышат?!
Он поворачивает голову. У перегородки стоит Аманда Карруска. Стоит и с недоумением за ним наблюдает.
— Хотят они этого или нет! — снова говорит он, напрягая мускулы шеи так, что на ней вздуваются вены. — Что они думали? Арестовали меня как вора, лишили хлеба, увели Жулию и убили… а теперь хотят, чтоб я молчал и был покорным?
— Но как ты сделаешь, чтобы тебя услышали?
— Услышат! Пусть только придут сюда. Я заставлю себя услышать!
Видя одержимость Палмы, который тупо повторяет одну и ту же фразу, старуха смиренно пожимает плечами:
— И что это даст?
— Что ты сказала?
— Ничего.
Гнусавые крики Бенто возвещают утро:
— О мня ма! Мня ма!
Аманда Карруска бежит к двери. Приоткрывает дверное окошко. Над полями разливается холодный безрадостный утренний свет.
— О мня ма! Мня ма!
Ардила потягивается, зевает. Малтес встряхивается и идет к окну.
Мариана ведет Бенто за руку к полке с кувшинами. И пока промывает слипшиеся от гноя ресницы брата, не спускает глаз с отца. От бессонницы ее мертвенно-бледное, изможденное страданием лицо походит на лицо Жулии.
— Они идут сюда!
Предупреждение старухи звучит, как боевая тревога.
— Кто? — вскидывается Палма. — Те, что стояли на часах?
— Нет, другие. Они вышли из рощи.
Бенто ползет к очагу. Обхватывает колени отца и напрасно ждет ласки.
— Возьмите его, — кивает Палма Аманде Карруска.
В просачивающемся сквозь черепицу солнечном луче он осматривает ружье, проверяет патроны.
— Вы что, не слышали?
Бенто, улыбаясь пламени и покачиваясь всем телом, что-то бормочет, отказываясь исполнить просьбу бабки.
— А ма!
Палма грубо хватает его, поднимает в воздух и бросает на тюфяк за перегородку. Раздается звонкий шлепок.
— Сиди там!
Получив пощечину, Бенто глухо подвывает от боли. Но не столько от боли, сколько от страха расширяются его глаза — отец впервые побил его. Тот же испуг у Марианы и Аманды Карруска, которые прячутся за кроватью.
Ворча, Ардила протискивается сквозь окошко в двери и бежит вниз по склону.
Растягивая в злой усмешке губы, Палма смотрит в окно. Сколько их! Выйти или остаться в доме? Решение нужно принять срочно. Снаружи, при свете дня да еще на открытом месте, карабинам, которые стреляют дальше устаревшего охотничьего ружья, ничего не стоит его настигнуть. Он притворяет окошко. Снимает цепочку и отходит к перегородке.
Теперь с холма слышится лай Ардилы. И снова она во дворе. Беспокойно мечется из стороны в сторону. Пытается влезть в дверное окно. Но руководящий ею страх только мешает, и она оставляет свои попытки. Потом визгливый лай Ардилы смолкает.
Все ближе и ближе звук тяжелых шагов, гулко раздающихся в тишине. Потом шаги замирают.
— Открывай, Палма!
Приказ настойчив, грозен. Приклады стучат в дверь.
— Открывай, пока не взломали!
Слышно, как на дверь наваливаются плечом, нажимают, раскачивают. Какое-то время спустя запор ослабевает, начинает прыгать на расшатанных шурупах.
Опустившись на одно колено и опираясь локтем о другое, Палма держит ружье наготове. Неожиданно дверь распахивается.
Звучит выстрел. Кто-то падает. Слышен стук карабина о порог и замирающие шаги прячущихся за дверным выступом. Палма мгновенно закрывает дверь на засов, просовывает в открытое дверное окно ружье и снова стреляет.
Дым и запах пороха наполняют дом. Со двора доносятся стоны раненых солдат, из-за перегородки крики перепуганных женщин.
Палма перезаряжает ружье и припадает к щели в дверном окошке. По склону удаляются четверо полицейских. Один из них прижимает к груди раненую руку. Двое других несут на плечах четвертого, голова которого мотается из стороны в сторону.
Но остальные, спрятав в высокой траве дула карабинов, залегли у склона, взяв на прицел дверь и окна.
Палма подается в сторону. Град пуль обрушивается на щель в двери, незастекленные окна, черепицу.
Лежа на полу, Палма прицеливается, метя в дверное окошко, и стреляет.
Вдруг ухо его ловит тихий звук шагов и треск ломающихся веток. Он встает и припадает к щели в стене.
По другую сторону двора стоящий в рост полицейский целится в Палму. Пуля разбивает кувшин и летит к двери. Острая боль в ноге пугает Палму.
Он пытается подойти к ящику с патронами, но боль останавливает его. Палма чувствует, как теплая струйка бежит по голени. Нагнувшись, он разрезает штанину ножом. Чуть выше коленки видна застрявшая пуля. Он садится. Делает надрез и вынимает свинец.
— Ты ранен?
Со страхом приближается к нему Аманда Карруска. Увидев бьющую ключом кровь, бежит за перегородку.
— Сейчас принесу тебе что-нибудь!
Но прежде чем перевязать ногу оторванным от простыни куском, она кладет на рану снятую в первом же углу паутину, предварительно сделав из нее шарик. Лицо Палмы искажает гримаса боли, точно при сильном ожоге.
— Сейчас кровь остановится, — виновато говорит она. Лицо Аманды Карруска спокойно. — Не было еще так, чтобы не останавливалась. Сам увидишь.
Тот факт, что она, Аманда Карруска, оказалась полезной, воодушевляет ее.
— Хочешь, буду помогать? Я все могу и даже стрелять. Мой муж был охотник.
За домом слышны шаги. Кто-то пытается влезть в окно, но тут же без видимой причины отказывается от этой попытки. По всей вероятности, хитрит.
Палма мгновенно оценивает обстановку и велит Аманде Карруска тащить все, что попадется под руку, к противоположной стене.
С помощью перепуганной Марианы, которая двигается, как сомнамбула, и за юбку которой держится Бенто, старуха выполняет приказ. Кровати, ящики, разбитая, ни на что уже не пригодная утварь громоздятся теперь в скудной комнатенке, где укрылись Мариана и Бенто.
— Все готово, — говорит Аманда Карруска. — Еще что?
— Дай мне топорик.
Передвигается Палма с трудом. Но ярость помогает ему. Чуть подавшись вперед и припадая на ногу, он подпрыгивает, из-за того что нога в колене не гнется. Он как будто стал выше ростом. И сильнее. Рубит и рубит перегородку, чтобы открыть путь от выходящего на задворки окна к двери, и отворачивает ее к стене.
Штурм лачуги возобновляется. Один за другим звучат выстрелы. Пули решетят прислоненную к стене перегородку. Кто-то пытается открыть окно. Прижимаясь спиной к остаткам перегородки, Палма приближается к окну, приоткрывает створку окна и стреляет. Потом бежит к двери.
Выстрелы Палмы то из дверного окошка, то из щели в стене умеряют пыл атакующих. Теперь они очень осторожны: никто не поднимается во весь рост, каждый готов к отступлению. Видны жмущиеся к стенам и исчезающие фигуры. Все стихает.
Палма, укрывшись в глубине очага вместе с Амандой Карруска, готовой подавать ему патроны, выжидает с угрюмым спокойствием.
Продолжительное затишье вызывает тревогу. Все молчат. Только Бенто, как всегда, раскачивается и жалобно подвывает. Такая тоска слушать его всегда однообразную и монотонную не то песню без слов, не то плач.
— Ан, ан, ан, ан!..
Мариана опускает голову, обхватывает ее руками, сжимает. «Пропал, пропал!..» — думает она об отце, понимая, что ничто уже не может его спасти. Холодея от ужаса, она удерживает рыдания. А может, не все еще сошли с ума здесь, в лачуге, и там, за ее стенами? Вопрос остается без ответа. Он мучает ее, как нестерпимая зубная боль. В отчаянии смотрит Мариана на слабоумного брата, который не перестает раскачиваться и ныть.
— Ан, ан, ан, ан!..
Палма и Аманда Карруска кажутся отрешенными от всего. Но выражение лиц их одинаково серьезно, как у людей, выполняющих очень тяжкое дело, дело, которое во что бы то ни стало нужно довести до конца.
Передышка длится все утро и день вплоть до сумерек. Семейство Палмы съедает по ломтю хлеба. Проглотив свою долю, Бенто, посапывая, начинает дремать. Из-за невозможности, как обычно, выйти во двор женщины отправляют свои потребности прямо в доме, на тряпки, которые потом выбрасывают на задворки через окно.
В какой-то момент, явно досадуя, Палма поглядывает на старуху. Он прислоняет ружье к степе, идет к дверному окошку и смотрит. Там, снаружи, полная тишина. Ни луны, ни звезд. Но выйти нельзя. Его сразу увидят.
— Не выходи, лезь в очаг, — говорит Аманда Карруска.
Но Палма хватает большую тряпку и идет в дальний угол. Прячась за остатками перегородки, как за ширмой, он, опершись спиной о стену и вытянув вперед раненую ногу, приседает.
Едва уловимый шорох, идущий сверху, привлекает внимание Аманды Карруска. Она хочет закричать, но поздно. В широкую щель, незаметно проделанную в черепице, втискиваются голова и плечи кого-то, кто направляет карабин в угол, где находится Палма.
— Гляди-ка, — шепчет она, — сержант Жил.
Неожиданное явление вызывает злую усмешку на ее исхудавшем лице. Мгновенно она хватает ружье, вскидывает его, упирая приклад в очаг. Выстрел сотрясает лачугу.
Потом она видит искаженное гримасой лицо сержанта, падающего навзничь. Слышит глухой стук тяжелого тела, ясные хрипы, предвещающие агонию. Слышит голос капрала Жанейро, шум шагов, уносящих тяжелый груз. Все, все это Аманда Карруска слышит, приложив ухо к щели в двери, и лицо ее озаряет улыбка подлинной радости.
От нервного перенапряжения ноги изменяют ей, и она падает на колени на черный земляной пол. Цепляющиеся за юбку худые грубые руки сводит судорога. Какое-то время она, как безумная, одержима и яростью, и ликованием, что-то сбивчиво говорит, путает слова, то и дело повторяя имя Жулии. И снова лицо ее сияет радостью.
— Хвала тебе, господи. Хвала тебе!
Такой поворот на мгновение пугает Палму. Застегивая брюки, он подходит к старухе.
— Старая, поднимись, — молит он. — Встань. Уйди отсюда.
Он пытается помочь ей подняться.
— Вставай.
Не понимая этой неожиданной заботливости, Аманда Карруска стряхивает его руку.
— Оставь меня! Я не нуждаюсь в помощи!
Сердито ворча, она идет к очагу. Но как только опускается на табурет, отчаяние побеждает ее: слезы брызжут из глаз, обильные, невысыхающие, хрупкое тело, прикрытое лохмотьями вздрагивает от тщетных усилий сдержать рыданья.
Грубая рука Палмы бережно опускается на ее плечо. Бескровные пальцы старухи робко находят ее, с благодарностью ощупывают и, умиротворенные, замирают. К горлу подступает спазма. Сжимает, душит.
Какими странно далекими кажутся Палме долетающие до его слуха звуки заунывной песни, которой Мариана пытается убаюкать брата. Он идет в угол, сворачивает тряпку, приоткрывает окно и выбрасывает ее. Потом все с тем же отрешенным видом заряжает ружье и садится против Аманды Карруска.
Он поднимает глаза к потолку. Даже мысли нет, что надо заложить черепицу. Зачем? Пусть приходят откуда хотят! Какое это имеет значение? Конец он знает. Знает как свои пять пальцев. Зверь в западне, и зверь будет схвачен.
Передышка мучает Палму. Уже две ночи без сна, и он боится, что, обессилев, свалится — и это будет конец. Сонливость, усталость и широко раскрытые, устремленные в одну точку глаза придают его осунувшемуся лицу выражение отрешенности.
Он поднимается и несколько часов подряд ходит взад-вперед по дому. Ходит, с трудом переставляя отекшую, онемевшую, твердую, как колода, ногу. Но и это не спасает его. Палма теряет представление о времени. То ему кажется, что смеркается, то — что рассветает. Все теперь нереально, все в каком-то кошмаре. Взгляд его блуждает. Перед глазами проходит вереница открытых ртов, и все они кричат: «О ма! Мня ма!» Голые поля. Ветер. Тихий ветер играет разноцветными листьями, кружит в вихре песок.
— О мня ма! Мня ма!
Обезумевший Палма натыкается на стены. Голова отяжелела, тело болит, жажда мучит, голод грызет желудок. А он, как приговоренный, все ходит и ходит.
Вдруг Палма видит подошедших к нему Аманду Карруска и Мариану, видит ползущего по полу Бенто.
Страх встряхивает его. Наступившее ясное утро заглядывает в лачугу. Он бросается к двери. Яркий слепящий свет ударяет ему в лицо. Несколько минут он осваивается с реальностью.
Солдаты, пришедшие, из отряда, готовятся к приступу. По склону тащят пулемет. Вдалеке толпятся крестьяне, которых разгоняет конная полиция.
— Ты видишь, отец? Сдавайся!.. Не дай себя убить!..
— Вижу, вижу.
Палма подходит к полке с посудой. Наполняет до краев большую миску водой и опускает в нее голову. С головы вода течет по рубашке на грудь и плечи.
— Эй, Палма, — зло кричит кто-то снаружи, — сдавайся! Сдавайся, а то хуже будет!
Палма протирает глаза. Прихрамывая, идет к ружью, берет его и припадает к щели.
— А ну, попробуйте взять меня!
Аманда Карруска трогает его за плечо.
— Послушай меня, — начинает она хриплым голосом. — Твоя дочь… то, что она сказала… Да, теперь я думаю то же самое. Что можешь ты один против всех?
Голос ее доносится как бы издалека. Палма продолжает всматриваться в даль.
Спускаясь по склону, офицер идет к холму. Послушные его приказу, солдаты оттаскивают пулемет. Все отходят к оврагу. С белым платком, возвещающим перемирие, офицер идет через кустарник к порогу дома.
Смуглое, грубое лицо его обращено к двери.
— Сдавайся, Палма! Выходи, я отведу тебя в участок. Слово даю, что никто тебя не тронет.
Из-за двери слышится ответ:
— Я не сдамся!
Офицер хмурится:
— Ну, как знаешь.
— Только так!
— Тогда выпусти домашних.
Слышится шум сброшенной цепочки. Дверь открывается, и на пороге с ружьем в руках появляется Палма. Палма и офицер меряют друг друга долгим взглядом.
— Бенто, — зовет Палма. — Иди сюда!
Увидев около себя ласкающегося сына, Палма смягчается. Его пальцы начинают ворошить огненно-рыжие волосы паренька.
— Бедненький, бедненький Бенто…
— Ма-а! — шепчет осчастливленный примирением с отцом Бенто. — О ма!
— Быстро, быстро. Давай отсюда вместе с сестрой!
Надрывный плач Марианы подавляет его. Они обнимают друг друга.
— Спаси себя, отец! Сдайся. Молю тебя всеми святыми!..
— Нет. Я — преступник! Не забудь, я стал преступником по их милости!
Он отстраняет дочь. Мариана в полуобморочном состоянии. Офицер, держа за руку Бенто, помогает ей выйти во двор.
Закрыв дверь, Палма идет за Амандой Карруска.
— А вы? Еще здесь?
— Я остаюсь, — хрипит она. — Хочу остаться с тобой.
— Не понимаю… Только что вы сказали, что Мариана права.
— Я и сейчас так думаю. Думаю так, хотя она не совсем это говорила. Люди должны объединяться не для того, чтобы убивать, поздно об этом. Я остаюсь. Я буду тебе полезна, и ты будешь не один.
Палма пытается что-то сказать, но медлит. Глаза его затуманиваются.
Снаружи слышны приглушенные голоса, осторожные шаги. Он придвигает табурет к очагу и садится, положив ружье на колени. Отсюда он может стрелять во всех направлениях.
— Вы даже не знаете, на что решились.
Голоса и шаги приближаются.
— Знаю, — еле слышно говорит старуха. — Но пусть тебя это не волнует. Я и ты…
Треск пулемета заставляет ее умолкнуть. Она приседает на корточки возле ящика с патронами.
Полусгнившая дверь разлетается на куски, свистят пули, пронзают перегородку и исчезают в груде тряпья, лежащего на койках. Пулемет строчит по дверному запору. Засов прыгает. Жалкие дверные останки ходят на петлях. От косяка к косяку на одной и той же высоте со свистом несутся пули и рикошетом попадают в стену и черепицу. Осколки разбитых кувшинов устилают весь пол. Неожиданно пулемет смолкает.
В окнах, выходящих на задний двор, приклады разносят в щепы оконные рамы. И ствол карабина в окне появляется одновременно с дулом пистолета в двери. Два быстрых выстрела Палмы, и опять дверь и окно свободны.
Палма тянет руку к Аманде Карруска: она подает патроны. Но атаки следуют одна за другой. Они все чаще и чаще. Отчаявшись, Палма бросается к двери и обстреливает двор. Потом, прихрамывая, бежит к окну. Звучат новые выстрелы. Он снова бросается к двери, потом снова к окну. И так два, три, четыре раза. Ствол ружья нагревается. Его трудно держать в руках.
Палма падает на табурет. С болью вытягивает опухшую ногу. Усталость и желание спать вынуждают его закрыть глаза. Он тяжело дышит, захлебываясь, покрываясь испариной.
Со двора доносятся крики, топот копыт. Аманда Карруска припадает к окну.
На противоположном склоне офицер отдает четкие, быстрые приказы. Но группа крестьян, несмотря на теснящих их конных полицейских, уже совсем близко к оврагу Валмурадо.
Старуха возвращается на место и тихо приседает за спиной впавшего в забытье Палмы.
Пулеметная очередь возвращает его к действительности. Он с нетерпением ждет атаки и, едва стихает очередь, сам идет в наступление. Стреляет до изнеможения то из двери, то из окна.
Из-за уцелевшей перегородки поднимаются густые клубы дыма. Горит тряпье, и запах гари заполняет лачугу.
— Видела! — восклицает Палма, прислонившись к косяку двери. — Видела людей? Все должны узнать, что мы…
Пуля пронзает ему плечо. Другая, оставляя след, похожий на ножевой, проходит около лица и входит в стену. Третья, прежде чем он успевает увернуться, попадает в подмышку и выходит в спину. Стены закачались. Почувствовав головокружение, Палма ничком падает на каменные плиты очага. Бледный, с вытянутыми вперед руками, он приоткрывает глаза и скребет пепел. Зверь в западне. Зверь подстрелен.
От загоревшегося тряпья воспламеняется перегородка. Дым поднимается к потолку и, подаваясь от потолка вспять, заполняет помещение. Уже ничего невозможно разглядеть, а выстрелы не прекращаются, следуют один за другим.
После нескольких попыток Палме удается перевернуться. Лицо его перепачкано в пепле. В глубоких морщинах запеклась кровь. С трудом он снова заряжает ружье.
Аманда Карруска склоняет к нему перекошенное лицо.
— Дай я тебя перевяжу.
— Нет! — кричит он. — Не подходи!.. И не плачь… Слышишь?!
Задыхаясь от дыма, он кашляет. Перекладины и брусья обугливаются. Черепица с треском лопается.
Несколько мгновений они смотрят друг на друга. Глаза старухи полны слез, рот кривится от рыданий. Палма поворачивается:
— Я уже сказал, что не хочу, чтоб меня оплакивали!
Он встает из последних сил, прижимается к стене, прихрамывая идет к двери и стреляет.
Рядом с его грудью пролетает пуля. Ударяется о косяк двери и выбивает камень. Ружье выпадает из рук Палмы. Потеряв равновесие, он медленно перешагивает через порог и идет по двору, подавшись всем телом вперед. Раненая нога поскальзывается, и он, вытянув руки, падает грудью на колено. Падает и замирает.
Очередь прошивает тело Палмы. Оно вздрагивает, изгибается. Кулаки сжимаются. Рот кривится, как будто пытается выплюнуть все попавшие в Палму пули. Потом безжизненное тело скатывается на камни разрушенной печи.
Выстрели смолкают. Солдаты заполняют двор.
В дверях дома появляется Аманда Карруска. Она бежит к разрушенной печи и склоняется над телом Палмы. Дрожь бьет ее.
Широко раскрытые глаза Палмы пристально смотрят на взлетающие над крышей языки пламени. Руки распластаны на камнях, а на лице — всеосуждающая гримаса смерти.
Все ясней и ясней слышны со всех сторон призывы, жалобы, проклятья. Это возбужденные крестьяне пытаются пройти сквозь строй солдат.
— Слушайте меня!
Крик вынуждает их поднять головы. На вершине холма около кустарника стоит с поднятыми вверх руками Аманда Карруска.
— Передайте моей внучке… Передайте ей, что она права! Один человек ничего не стоит!
Слышится вырвавшийся из дюжины ртов стон, и крестьяне бросаются вперед.
Солдат, замахиваясь прикладом, наступает на Аманду Карруска.
Старуха поворачивается к нему, вскидывает вверх голову, и развевающиеся на ветру черные лохмотья прилипают к ее сухому, плоскому, кости да кожа, телу.
В пять часов вечера по-зимнему холодного октябрьского дня после тяжкого пути по скверным дорогам от деревни Монтоуро в Коргос вошел человек: дородный мужчина невысокого роста, еле передвигавший ноги; овчинный тулуп с лисьим воротником, широкополая темная шляпа на старинный лад, облепившая тело рубашка без галстука не разрушали впечатления опрятности во всем его облике, от чистых рук до бороды с сильной проседью, правда, сапоги до половины голенищ были совершенно заляпаны грязью, но, видно, человеку этому не часто приходилось шлепать по бездорожью, ему было неловко в грязных сапогах, он топал ногами, стараясь обить то, что налипло. Что-то странное было в сеньоре, тяжесть плотного туловища, казалось, пригибала его ноги, заставляя раскачиваться на каждом шагу. Видно было, это не бог весть какой ходок, он задыхался и спотыкался, но мужественно одолевал ухабы, грязь и скверную погоду. Нечто очень важное, несомненно, выгнало его из дома, заставив мучиться на пустынной дороге в такое ненастье.
Небо над городком по всему горизонту посвечивало белым светом, словно это была огромная раковина, постепенно темневшая кверху и в самом зените сгущавшаяся в темный высокий купол, чреватый непогодой. Собирался дождь. Ветер нагонял тучи, обещая к вечеру сильный ливень.
Человек медленно пересек площадь, вошел в кафе «Атлантике» и тщательно очистил сапоги о проволочный половичок. Сел, спросил бренди, выпил одним глотком. При врожденной медлительности это было единственное, что он делал относительно быстро. Он подносил рюмку к заранее открытому рту, улучал момент и резким движением опрокидывал ее в глотку. Эту операцию он повторил во второй и в третий раз. Расплатился и вышел. Снова пересек площадь, постукивая каблук о каблук, чтобы стряхнуть остатки грязи, и направился к дому, где помещалась редакция газеты «Комарка де Коргос», тяжело переваливаясь с ноги на ногу, будто его подталкивал ветер, тащивший по мостовой мертвые листья платанов.
В кабинете Медейроса, редактора «Комарки», было темно и убого: обычный письменный стол из сосны, два-три стула с сиденьями из плетеной соломки, бисерный абажур под потолком и горы газет по углам; пахло пылью, словно летом на сельской дороге.
— Садитесь, прошу вас.
Посетитель сел и, открыв бумажник, вытащил оттуда аккуратно сложенный лист бумаги.
— В следующий номер, если можно. Я заплачу сколько надо.
Медейрос развернул бумагу, ногтем большого пальца разгладил ее на сгибах и начал читать. Читал, удивлялся, все чаще поглядывал на посетителя.
— Сеньор хочет, чтобы я поместил эту штуку в моей газете?
Тот невозмутимо кивнул:
— Именно.
Редактор разгреб на столе бумаги, точно ему стало вдруг тесно, поправил очки на остром носу и, предположив, что не так понял, начал читать сначала. Но нет. Перед ним в самом деле лежала, выведенная зелеными чернилами и не очень твердой рукой, невероятная исповедь.
«Я, Алваро Силвестре, коммерсант и землевладелец Монтоуро, прихожанин Сан-Каэтано, район Коргоса, честью моей клянусь, что всю свою жизнь грабил людей на земле и бога на небе, потому что, еще когда я был церковным старостой, бывало, оставалась кукуруза от пожертвований на святые праздники, а я ее ссыпал в мои амбары.
Спасением души клянусь также, что меня подстрекала дона Мария дос Празерес Пессоа де Алва Саншо Силвестре, моя жена, и я крал везде — у прилавка, на ярмарках, при расчете с работниками, из имущества, принадлежащего брату моему Леополдино, коего являюсь доверенным лицом, продавая сосновую древесину без спроса, и вот теперь, на мой стыд, он возвращается из Африки, и я не могу дать ему честного отчета.
Отпущение грехов пусть начинается с этой моей исповеди миру. Во имя отца, и сына, и святого духа пусть буду я прощен, и да простят меня и все остальные, перед кем я виноват».
Прочтя второй раз, редактор как был, так и остался с открытым ртом. Что субъект слегка округлил цены в своей лавочке, это умещалось у него в голове, что он не побрезговал урвать несколько алкейров кукурузы от излишков какого-то святого — тоже, что, наконец, он реализовал, так сказать, братнину доверенность, продав с полдюжины не принадлежащих ему сосновых делянок, то кто же этого не поймет и кто же этого не сделает, тысяча чертей, если есть соблазн это сделать? Но выложить все на первой полосе газеты, вывернуться наизнанку? Взять в толк такую вещь Медейрос не мог, подобно тому как он не мог бы понять человека, который на его глазах бился головой о гранитную стену.
Он снова взглянул в толстое лицо землевладельца из Монтоуро. Черты неподвижные, сонные. Однако какая-то серьезность в этих малоподвижных глазах, в вялой линии рта, в лениво отвисшей губе, в седине на висках мешала журналисту решить про себя: слабоумный; и при всем том трудно было подойти к этому случаю с иной точки зрения; само собой, он не собирался публиковать его заявление ни под каким видом: дело не так-то просто, тут замешаны третьи лица, субъект может быть и в самом деле не в себе, потом заявится семья, пойдут претензии, опровержения, возня.
— Как я понял, вы желали бы публичного покаяния?
— Желал бы. На первой полосе, буквы пожирнее, если можно.
— А можно узнать, почему?
Посетитель задвигался на стуле. Шляпа лежала у него на коленях, он гладил ее своими белыми толстыми пальцами.
— Надо же когда-нибудь дать отчет богу и людям. Особенно богу.
— Безусловно. К этому нужно быть готовым всегда. А еще?
— А еще потому, что дьявол за это уцепился и сидит вот тут, внутри. Давит, гложет.
Редактор «Комарки» снял очки, задумчиво уложил их в серебряный очешник.
— Я бы на вашем месте знаете что сделал? Я бы пошел к падре и излил ему душу. Исповедь…
— Я исповедовался, не помогает. Я давно думал об этом, но падре Авел не может, не в силах.
— Как бы там ни было, исповедь большое облегчение, и никакого скандала, и…
Человек, сидевший напротив, спрятал восковые руки в тулью шляпы.
— Бог не лукавит и лукавых не любит. Может быть, скандал как раз и угоден ему. — И добавил, почти тем же тоном: — Договоримся так: следующий номер «Комарки», первая страница, буквы жирные, как в объявлениях. Сколько с меня за это?
Журналист не сдавался:
— А если все уладить по-родственному? Вернуть убыток брату, например. А потом одно слово падре Авелу, и он уладит это с небом. И дело с плеч.
Навстречу чужому напору с губ Алваро Силвестре снова сорвался вопрос, с которого он начал:
— Сколько, короче говоря?
Слова его звучали четко, недвусмысленно. Медейрос почувствовал их вес, он должен был признать, что плюет против ветра, и все же произнес неизвестно зачем:
— А ваша жена, что она думает об этом?
Тот выпрямился на стуле. Неподвижное лицо оживилось сложной игрой подергиваний, гримас, взглядов украдкой. Казалось, он испугался. Но в конце концов Медейрос увидел, что он с облегчением откинулся на спинку, как бы отогнав тень неприятной мысли.
— Бог не допустит, чтобы она узнала.
— Газета выйдет, и она узнает.
Он пожал плечами и в первый раз улыбнулся:
— Тогда уж все равно, сами понимаете. Как говорят, после драки кулаками…
Что-то беспокоило его все же.
— Только не узнала бы сейчас, помешает исповеди, этого бы не надо. — И тут же постучал суставами пальцев по редакторскому столу. — Чтобы дьявол не слышал. Не слышал и не видел.
Прежде чем ливень обрушился на мостовые Коргоса, в городок влетела во весь опор коляска на рессорах, взмыленная темно-рыжая кобыла ходила боками в оглоблях, кучер, высокий рыжий парень, осадил лошадь у дверей кафе «Атлантико» и спрыгнул с козел — выслушать распоряжения хозяйки, немолодой бледной сеньоры, укутанной в шерстяную шаль и с дорожным пледом на ногах.
— Спроси в кафе, может быть, там его видели.
Рыжий тут же вернулся с точными сведениями.
— Четверть часа, как он был тут, а отсюда пошел в газету.
— В газету?
— Да, сеньора.
— Поехали в газету, — коротко приказала она хрипловатым голосом.
Дав круг по площади, коляска остановилась у двери «Комарки». Сеньора сбросила плед, кучер помог ей сойти.
— Поезжай, напои лошадь. Только не застрянь смотри.
Пока рыжий снова взбирался на козлы, она уже толкнула дверь, стремительно вошла в приемную, спросила мальчишку-посыльного, не видел ли он маленького толстяка в тулупе, и, как только он показал ей дверь, вошла в кабинет.
Медейрос, удивленный, привстал. Алваро Силвестре с трудом повернул массивную шею, но, увидев, кто это, с неожиданной энергией ринулся к столу журналиста, схватил бумагу с исповедью, скомкал ее как мог быстро и сунул в карман тулупа. Столько резких движений, одно за другим, сбили его с толку, шляпа упала на пол, он заколебался, то ли поднять ее, то ли сказать что-то, ноги завернулись одна за другую, и он беспомощно свалился обратно на стул. Женщина улыбнулась:
— Я помешала вам, как вижу. Ты не представишь меня, Алваро?
Но муж оцепенел в молчании, и она представилась сама:
— Мария дос Празерес Пессоа де Алва Саншо… Силвестре.
Она иронически подчеркнула фамилию супруга. Медейрос промямлил:
— Оч… Очень приятно, — и указал на стул.
— Вы и есть редактор «Комарки»?
Она разглядывала бедную обстановку кабинета. Улыбка еще не сошла с ее губ. Темное бархатное платье кончалось у шеи легкой пеной белого кружевного воротника, пышные рукава доходили до запястий, мягко прилегая к руке в том месте, где выглядывала нервная кисть. Что-то старинное было в этом наряде, старинное и прелестное в контрасте темного платья и бледного лица, и ей шло, делало ее стройнее. Резко очерченные скулы, черные волосы, перевитые в густые пряди и уложенные на затылке в пучок, высокомерный рот, глаза большие, живые, почти страстные, шаль на плечах; шерстяная светлая шаль пепельно-жемчужного оттенка придавала ее облику неожиданную теплоту. Вообще же пока все в этой великолепной женщине замораживало журналиста — ироническая складочка рта, живость взгляда, насмешливый тон глухого голоса, — что именно, он и сам не мог бы определить, он приглядывался к ней, не спеша оценить: женщина с полным карманом, да, сеньор, и крепкий орешек вдобавок.
И, немного успокоившись, проговорил:
— Жоан Медейрос, к услугам вашего превосходительства.
Между тем Мария дос Празерес, сев на стул, показала на грязные сапоги мужа:
— Что с твоими ногами, бог мой!
Он попытался спрятать ноги под стул. Она все ужасалась:
— Даже галстука не надел!
По-детски испуганно он поднес было руку к манишке, но так и застыл, с приподнятой рукой, точно ожидая удара.
— Вообразите, сеньор, человек шел из Монтоуро пешком по такой погоде. Можно подумать, в доме нет коляски, лошадей, кучера. Ребенок в полсотни лет. Не знаю, что он тут наговорил. Неважно. Он… не вполне, это всем известно, у него бывают странные идеи, не надо принимать их всерьез. То, что он говорит, не бог весть какая мудрость, вы меня понимаете?
Алваро Силвестре наклонился, подняв шляпу, упавшую с колен при появлении жены, простонал униженно:
— Довольно, Мария.
— Доктор советовал ему оставить дела: торговлю и земли, — продолжала она невозмутимо. — Отдых, развлечения. Ну, вот сегодня отдых и развлечения — две лиги грязи сквозь кустарник, прямо в пасть буре.
Там, на улице, ливень наконец разразился. Зазвенели стекла. Журналист ухватился за предлог переменить разговор.
— Как хлещет. Насмерть.
Альваро Силвестре охотно согласился:
— Славный ливень, да, сеньор.
Но она предпочла прежнюю тему:
— Славный ливень мог застать тебя на дороге. Ты сообразил это?
Совсем пав духом, он прикрыл глаза: молчи, Мария, молчи. Медейрос поднялся и отошел к окну — смотреть, как бежит вода по стеклу, лишь бы не видеть этих двоих.
Как только стихло, они уехали. На дворе была уже ночь. Рыжий давно зажег фонарь коляски, и отблеск огня играл на спине лошади, блестящей от пота и дождя. Желтоватый свет озарял время от времени профиль кучера: массивный подбородок, прямой нос, лоб не слишком высокий, но крепкий. В ночной темноте профиль вспыхивал, словно барельеф с золотой монеты. Парень сидел напряженно, всматриваясь в опасную дорогу, еле освещаемую фонарем, и напряжение это придавало что-то резкое, скульптурное сухожилиям его шеи, которую бумазейная куртка оставляла открытой.
Мария дос Празерес пристально смотрела на кучера и не могла удержаться от сравнения с флегматичным молчаливым мужем, сидевшим рядом. Коляска тряслась по камням, вздрагивала, попадая в яму, вздымала гребни грязной воды. Казалось, она вот-вот рухнет. При каждом толчке Алваро Силвестре наваливался боком на жену, и она ощущала на миг нежеланную тяжесть его тела; она старалась уклониться от этих прикосновений, отодвинувшись в дальний угол коляски, и глядела на человека с золотой монеты там, на козлах, под дождем.
Ручеек пробился сначала тоненько, издалека, из самого детства, потом, с течением времени, на долгой дороге замутился обломками с берегов, зашумел потоком и теперь бурлил, непроглядный, безнадежный.
В дом Алва пришла нищета: деньги, земли, мебель унесло водоворотом, люстры вырвали из потолочных розеток (пришлось проводить вечера при свете скромных лампочек), сундуки, пахнущие стариной и полные превосходного льняного белья, портьеры, изящные кресла, обитые узорной тканью, резные шкафы, буфеты с тончайшим хрусталем, точеные деревянные кровати — все обратилось в ничто, во прах; исчезли со стен картины, серебро из шкафов, хозяйка дома сняла с груди драгоценные уборы, перстни с пальцев, потихоньку продавались охотничьи ружья, борзые собаки, лошади, старинные экипажи, реликвии туманных времен, как тот старинный кинжал, осыпанный бриллиантами. И когда ей исполнилось восемнадцать лет, отец — фидалго, который носил имя Пессоа де Алва Саншо, потомка королевского лошадника, участника сражения при Элвас, и был двоюродным братом епископа-миссионера из Кошима, сладил брак дочери с одним из семьи Силвестре из Монтоуро, землевладельцев и коммерсантов: «Мы вам кровь, вы нам деньги» (откровенность человека в безвыходном положении). Так тому и быть, рассудил отец Алваро Силвестре, на свете столько всего можно купить, отчего не купить благородства.
Коляска ухнула в ухабу и остановилась.
— Нно, Мойра, нно, милая, — понукал рыжий, натягивая вожжи.
Тщетно. Алваро Силвестре пытался было подняться из глубины сиденья и снова грузно упал на место, не проронив ни слова. Голосом, прохваченным сыростью, она спросила через силу:
— Что там, Жасинто?
Парень спрыгнул с козел, говоря:
— Ось треснула вроде бы. — Нырнул под коляску. — Какое там треснула! Вот это сталь.
Он вылез и, подставив плечо под задок экипажа, помог лошади выбраться. Одолели наконец этот глинистый подъем.
Мелкие дорожные происшествия сбили на миг воспоминания; прерванный бег коляски, напрасная попытка мужа подняться, тишина, дрогнувшая от ее разговора с кучером, более слышное теперь накрапывание дождика по клеенке капота чуть смазали образы былого, по ним пошла мелкая зыбь, как по озеру. Между тем дорога снова бежала дальше, сейчас и в прошлом. Выдержать это замужество можно было, либо замкнув в скорлупу привычки радость жизни, чувства, желания, любовь, либо… Алваро Силвестре снова свалился к ней под бок, выставив в его сторону локоть, она остановила взгляд на кучере, словно высеченном из монолита, поглощенном дорогой и ночью… Либо тогда уж вот этот, мужчина и должен быть таким вот куском золотого камня во мраке, светоносным и грубым; мужчин, впрочем, было хоть отбавляй, но ей достался этот студень, трясущийся рядом («Мы вам кровь, вы нам деньги»); впавшие в нужду дома знатного рода пускали под свой кров грубых богатых земледельцев и крепких коммерсантов, не гнушаясь поддать доброго плебейского поту своим благородным гербам. Алва не были исключением, как только пробил час нужды, они тут же просватали девушку за одного из богатых крестьян Монтоуро; родня невесты дружно роптала по поводу того, что бракосочетание имеет быть не в Алва, в особняке, в собственной капелле. Для свадебного ужина пришлось бы заново обставить громадные залы, обобранные догола ростовщиками, но старый Силвестре решил — нет, это уж слишком, кровь Пессоа и Саншо в жилах моих внуков, много чести, но не по миру же мне идти из-за меблировки. И остался непреклонен в решении, фидалго пришлось уступить. Бракосочетание состоялось в Монтоуро. Удивительно живо припомнились ей теперь противоречивые чувства, которые привели ее к алтарю: горькая покорность родителям, желание им помочь, любопытство и страх, страх и капелька надежды. Она шла под руку с отцом, вся в белом, под рокот органа и перешептывания приглашенных, она улыбалась, но в груди уже рождался крик, крик, который ей суждено подавлять; дождь сеялся, сеялся, набирал силу тогда и сейчас.
Рыжий обернулся:
— Сдается мне, лошадь хромает.
На этот раз Алваро Силвестре удалось вымолвить:
— Идет пока.
Она услышала сонные слова мужа и вздрогнула. Поток воспоминаний, замерев на мгновение, хлынул снова.
Бог мой, этот мужчина, это тесто, прилипшее к ее юбкам. Доколе? Мох, цепляющийся за скалу, дохлятина, трус, не хватает характера даже, чтобы быть жадным. А жаден, не упустит, правдами и неправдами загребет, и тут его начинает грызть совесть, и он бежит в церковь, в исповедальню, каяться. Грех точит его, как мох точит камень. Ночью не спит, молится по углам, страшась ада и вечного огня. Из-за чепухи. Из-за того, что оштрафовал ленивого мужика, опоздавшего на работу. Иной раз в самом деле по серьезной причине, и все же есть вещи, которые настоящий мужчина должен встречать лицом к лицу, с поднятой головой. Сосны Леополдино, например, брат-шалопай после смерти старого Силвестре спустил почти всю свою долю в темных делишках, какие только подвертывались под руку, или прокутил в деревне, пропил, прямо говоря. Красное вино, да всякое вино, лишь бы вино. Удрал в Африку голышом и несколько лет спустя замолчал, как в воду канул. Сочли его убитым в драке в какой-нибудь таверне, — приключение в его духе, — и привыкли, что, мол, убит. «Привыкли, это так говорится, я-то нет, я никогда… Но в конце концов…»
Во время войны древесина пошла дорожать с головокружительной быстротой. Шесть участков старого и крепкого сосняка вдруг приобрели солидную цену, и Алваро Силвестре — брат сам назначил его поверенным в своих делах — сообразил, что удача эта погибшему теперь ни к чему. «Ну, как, Мария, продадим его лес? Может быть, он и жив, а может, и умер тысячу раз, поди знай; деньги вложим в лавку, поднимем дело, так как же, Мария?» — «Да ты сам-то как думаешь, если он умер, а ты его наследник, к чему тут твоя щепетильность?»
Продали, а некоторое время спустя, как раз пятнадцать дней назад, пришли в Монтоуро от этого бродяги известия, его собственноручное письмо, где он пишет, что едет домой, богач из богачей, говорит, открыл какие-то сказочные рудники, неизвестно где и неизвестно чего, это, мол, что-то такое, что можно купить Гандару со всеми потрохами, да и весь нежный пол Коргоса. Вечно одно и то же — женщины, сокровища, авантюры. Читая письмо, она вспоминала, как выглядит Леополдино — моложе Алваро, полная ему противоположность, высокий, худощавый, загоревший до черноты на охоте. И с этого момента она принялась вспоминать с сочувственной улыбкой шумную жизнь шурина: скандал на сельской ярмарке, драка на гулянке, связь с крестьянкой сегодня, с дочерью продавца из Коргоса — завтра. Она слышала его голос, когда он осмелился ввернуть эту грубую шутку (я и Алваро только что из свадебного путешествия): «Что, хороша штука, брат? По лицу вижу». Теперь она прощала ему все, смущенная непонятной радостью, которую доставило ей известие о неожиданном возвращении.
Муж воспринял новость иначе. Прочтя письмо, он пустился кружить по кабинету, сшибать мебель. Снова накатили угрызения, у него это приступами, как малярия: «А лес, господи, что я скажу брату о лесе?» Как всегда, он бросился к падре Авелу изливать душу и излил ее с такой откровенностью, что падре Авел на этот раз решился послать за доной Празерес, предупредить. Тайна исповеди при этом не пострадала: сказанное духовному отцу в исповедальне — все равно что на ухо мертвому, как говорится, память священника — могила… Но в конце концов он нашел способ поднять деликатную тему, окутав ее сначала осторожными экивоками, как бы слегка касаясь предмета, а кончил тем, что пошел напрямик, и дело оказалось в том, что: «Сень… сеньоре грозят неприятности. Неподобающие публичные декларации, дона Празерес, вроде той исповеди, которую сеньор уже сделал пономарю, прежде чем обратиться ко мне; конечно, я позвал Антунеса и велел ему молчать обо всем, но это может повториться там, где мое влияние бессильно». — «Исповедь Антунесу, падре Авель?» — «Вот именно, Антунесу, я сижу в воровстве по самые уши, что-то в этом роде, Антунес нашел все это очень смешным, но если семя бросить в землю, оно когда-нибудь прорастет». Падре медленно провел рукой по лбу и позволил себе совет: «Дело обстоит таким образом, что не мешало бы проконсультироваться с доктором Нето… Конечно, может быть, все это и пройдет, правда, доктор Нето всегда как будто не очень доверял его душевному равновесию…» Доктор Нето заявил: «Усталость, нервное истощение, колесо соскочило с оси, одним словом, ключ к этой загадке — отдых, отдых и отдых». (Пустые слова, ему-то было известно, что чета Силвестре живет в аду, какой отдых в аду.) На всякий случай он прописал бромиды.
К вечеру она сообщила диагноз падре Авелу, и его решение было: «Не выказывайте ему недоверия и самое главное не давайте вырваться какому-нибудь неосторожному признанию. Не спускайте с него глаз, дона Празерес».
Она не спускала с него глаз! «Нет, ни за что, неосторожные признания компрометируют и меня, его жену, жену сумасшедшего, который только и знает, что бегает каяться по углам, перед первым встречным (перед пономарем Антунесом), выплескивает грязь, которой забита его голова. Слава богу еще, что всевышнее милосердие взяло тебя, дон Фернандо Эгас Пессоа де Алва Саншо, мой отец, слава богу, тебе не пришлось увидеть, как мне, твоей дочери, перемывают косточки уличные газетчики и погонщики мулов: вон идет жена Силвестре, вора, — это ведь каждый, кто хочешь, может сказать теперь».
Она следила за ним, но однажды, когда он лежал, растянувшись на кушетке в кабинете, она отвернулась на минутку, отошла на два шага, на кухню, — ей хотелось попробовать приготовить испанские фрикадельки, — вернулась: где он? Обежала весь дом: Алваро, Алваро. Послала узнать в церковь, в магазин. Нигде его не было. Спустилась во двор: «Заложи коляску, Жасинто». И они выехали. Это было унизительно расспрашивать по дороге о беглом муже. Рыжий останавливал каждого, кто попадался, и наконец, уже на городском шоссе, узнали, где он. Теперь они едут обратно, лошадь медленно ступает по грязи… «Это в моем прошлом вязнут ее подковы».
Они еще ехали. Дождь перестал, похолодало. Она закутала горло шалью, ну вот, опять от сырости сел голос, и без того хриплый, а теперь хоть не раскрывай рта. Тепло, только тепло могло помочь ей заговорить. Она перенеслась мыслью в Монтоуро, в залу: очаг, сосновые чурки пылают, рассыпаются головешками на раскаленные кирпичи, большая керосиновая лампа, и женщины, склоненные над вязаньем, медлительные беседы. И она, которая терпеть не могла этого вечернего оцепенения перед огнем, теперь желала его всем сердцем: ах, только бы поскорей очутиться на плетеном стуле и слушать, слушать, как потрескивают дрова.
Лошадь споткнулась, почти уткнувшись мордой в дорогу, и рыжий настойчиво повторил:
— Она хромает, я говорил.
— Пусть идет, — отвечал Алваро Силвестре из глубины забытья, в которое впадают обычно толстяки в дороге.
Некоторые вещи, — она и сама не знала какие, почему и когда, — вдруг вызывали в ней старый огонь, тлеющий под пеплом до первого ветра. Какие-то слова, само существование мужа могли вдруг ударить в дремлющий этот огонь, и он вспыхивал, как сейчас, как всегда, неожиданно для нее самой, и она, только что мечтавшая о тепле и покое, крикнула кучеру:
— Как, пусть идет? Стоп, Жасинто, остановись сейчас же! Поди посмотри, что там с ней? — И прибавила в сторону Алваро Силвестре: — Мучить животное не позволю, нет.
Рыжий спрыгнул на землю, довольный, что может помочь лошади. Осмотрел хромавшую ногу и сказал:
— У нее кровь хлещет из коленки. Скорее всего поскользнулась на щебенке в ухабе, вон как рассадила шкуру.
Он быстро скинул куртку, вытянул подол рубахи, закусил зубами и оторвал длинную полосу. Крепко-накрепко перетянул ногу лошади чуть выше колена, чтобы остановить кровь и не помешать ей идти, ободряюще шлепнул ее по крупу, и они поехали дальше; дона Мария дос Празерес то и дело повторяла:
— Осторожно, Жасинто. Даже если тебе прикажут содрать с нее шкуру живьем, не делай этого.
Парень на козлах давился от смеха: понятно, она нарочно, чтобы слышал этот подлец. Подлец между тем не слышал, пеший переход от Монтоуро до города, унижение, которое она заставила его пережить в кабинете Медейроса, доконали его: «Бесись одна, я тебе не помощник, я кончен». Скверно, что коляска так долго плетется по грязи. Ямы, остановки, конца нет. Он закрыл глаза, пусть рычит за милую душу. Отвечать, зачем? Дремота заботливо уводила его мысли в самый укромный уголок головы, где ничто не могло их потревожить. Он засыпал. «Можешь кусать меня сколько угодно, на здоровье». Ему было довольно смежить веки, зажмуриться крепко, еще крепче, до того, что глаза слиплись совсем и он переставал слышать. Медленно погружался в свою усталость. Дремал. И в то самое время как Алваро Силвестре таким вот образом ускользал в сон, в ней разгорался пожар. «Значит, ему все равно, посмотрите на него, он, видите ли, выше, выше усталости, которую я испытываю из-за него, выше этой грязи, которая заставляет меня надрываться в такую погоду. Его превосходительство изволит дремать, какое дремать, его превосходительство дрыхнет, и ему плевать на то, что я говорю, на то, что ранена лошадь, на глупость этой поездки, которой не видно конца, плевать ему на весь свет. Я бегу за ним, как за собственным сыном, а Силвестре, отпрыск знаменитых Силвестре из Монтоуро, не желает даже знать этого. Я тащу его домой на собственной спине, как узел какой-нибудь, а Силвестре, Силвестре, который только что каялся, уверяя, что жизнь ему не мила из-за того, что он вор или бог знает что еще, храпит уже целую вечность, и целая вечность, как я слушаю этот храп. Я хожу на цыпочках вокруг него, я берегу его нервы; да развались коляска на этих ухабах, Силвестре и ухом не поведет. Силвестре покупает лошадей ни рыба ни мясо, откапывает кучеров под стать лошадям и храпит при этом в свое удовольствие, но довольно, о боже, довольно».
Она внезапно вскочила, сбросив шаль и плед, вскочила, словно язык пламени выплеснул из костра. Вырвала кнут из рук рыжего и — раз, два, дюжину раз — ударила по хребту кобылы. И еще, и еще, — «ради бога, сеньора, ради бога, сеньора», — и кнут опускался из тьмы яростным свистом и в свете фонаря становился ударом, видимой болью. Лошадь припадала мордой к земле, но еще тянула, хромая. Алваро Силвестре очнулся и протер глаза, чтобы лучше видеть, — возможно ли, неужели это она, посредине коляски, в слезах, с распушенными волосами, вся в тусклом золотом свете, хороша, до ужаса хороша.
— Довольно, довольно, довольно, довольно…
Приехали поздно. Она успокоилась понемногу, вновь обретя сдержанность, корректность и покой. Покой, которым разрешается гнев: усталость, равнодушие. За столом даже спросила, почти не сердясь, какого черта делал ее муженек в Коргосе, в кабинете Медейроса, на что он, с набитым ртом, пробормотал что-то невнятное, и, так как в дверь уже стучались, разговор на этом оборвался.
— Открой, Мариана.
Ужинали в той самой зале, с очагом, обширной, но тесно заставленной высокой и широкой ореховой мебелью, груботканые шерстяные ковры прикрывали пол; тепло от толстых крепких поленьев смягчило ей горло.
— Пошевеливайся, милая моя.
Служанка открыла дверь на боковую каменную лестницу, ведущую во двор, и вошли дона Виоланте и падре Авел. Рядом друг с другом они были как яйцо и вертел. Всегда, когда она видела их вместе, — ее, плотную и маленькую, и его, долговязого, — дона Мария дос Празерес не могла не улыбнуться двусмысленно: в самом деле… никто не сказал бы, что они брат и сестра. Святоши из Монтоуро голову давали на отсечение, что нет, и хотя ему они готовы были простить многое, но по отношению к доне Виоланте держались неизменной и многолетней ненависти. Правда, и ненависть успела порядком постареть за прошедшее время. Они называли дону Виоланте «родная сестра святого отца», ироническое определение, подчеркивая родство, оставляло воображению какие угодно скабрезности. Был момент, когда положение падре стало совсем щекотливым, это когда вдове владельца скотобойни Тейшейры, очень богатой и очень набожной женщине, пришло в голову навести порядок в местном обществе, предоставив дело на рассмотрение епископу-графу, чтобы просить его положить конец скандальному сожительству: ибо если святые отцы нашей республики, и без того не блещущие достоинствами, будут выкидывать такие номера, то в состоянии ли они сделать что-нибудь достойное во имя святой доктрины?
Однако эта кампания увяла, когда дона Мария дос Празерес сразу же после замужества начала принимать у себя падре и его сестру. К тому же случилось так, что двоюродный брат фидалго, епископ, миссионер в Кошиме, возвратившись в Европу, посетил ее дом, и все видели, как падре улыбался ему, а тот улыбался падре и там, и тут, и в саду. Этого было достаточно, чтобы восстановить престиж падре и пристыдить святош: он в дружбе с епископом, с миссионером из Китая, а стало быть, и с нашим епископом-графом, он из тех немногих, кто допущен к столу во дворце; итак, дело Тейшейры исчерпано, и нам остается умыть руки.
И все же на дне их неуемных душ осел какой-то мутный уксус, который надо же было изливать на кого-то. Падре был теперь недосягаем, и они изливали свой уксус на дону Виоланте из года в год с упорством и постоянством, присущим большой ненависти, но дона Виоланте, не без помощи падре, сумела вынести все, — мычание ослов не может оскорбить ушей Виоланте, — и загадка так и осталась загадкой по осмотрительности или невинности обоих.
Она принимала гостей с обычной своей любезностью, чуть принужденной, быть может:
— Стул, дона Виоланте. Прошу вас, падре Авел. Где вам удобнее?
Алваро Силвестре погрузился в подушки плетеного стула у самого огня. Под рукой голландский столик, перекочевавший сюда из особняка Алва, одна из безделиц, которые свекру удалось наскрести на свадебный подарок, голландский столик, полдюжины портретов маслом (остаток дедовской галереи) и старинный шлем. Фидалго ручался, что шлем этот участвовал в сражении при Элвас, рядом с графом де Кантаньеде, с головою Пессоа де Алва, внутри само собой, и принес Менезесам победу. Вот тут что-то было неясно, даже и вовсе темно, но, стало быть, когда дон Антонио Луис, некий генерал от благоразумия (Менезесы всегда отличались благоразумием), опасаясь, как бы не попасть в окружение со всем своим войском, раскрыл уже рот, чтобы отдать приказ об отступлении, тогда дед дон Жеронимо подошел к нему: «Элвас должен быть взят, граф, я не отступлю, я ударю с моими людьми по флангу их кавалерии, и должно получиться». Он ударил, и оно действительно получилось. Фидалго указывал на шлем старому Силвестре: «Оставляю его тебе, я люблю его так же, как Марию дос Празерес, оставляю тебе и то и другое». Старый Силвестре постучал пальцами по семейной реликвии, послышался глухой звук, звук жести: материал так себе, но шлем можно повесить в большой зале, посередине стены, — учи историю, Алваро, будет что рассказать, когда придут гости. Портреты повесили в той же большой зале, три по ту и по эту сторону от шлема. Фидалго просил особенно поберечь портрет деда, поддержавшего короля дона Жозе в заповеднике Алмейрина: большая охота, видите, охотничьи рога, борзые, псари; перепрыгивая ров, король поскользнулся, и если бы не верная рука деда дона Нуно, его величество шлепнулись бы в грязь или во что похуже на глазах у всего двора, что вовсе ему не подобало. Когда прошло потрясение, дон Жозе поблагодарил ото всей души: «О, родовая мощь Алвас, дон Нуно, о, родовая преданность, если бы великий маркиз не вел теперь мой корабль, двери Алва — вот куда бы я постучался, тут ни убавить, ни прибавить, друг Силвестре, это его слова, выучи наизусть, сын мой, и держи их в памяти, это поможет тебе скоротать вечер с гостями».
Все это пришло в голову Алваро Силвестре сию минуту неизвестно почему, пока он ставил пустую рюмку на голландский столик, и его охватило непреодолимое желание рассказать одну из историй фидалго.
— Там, в центре залы…
Сказал он. И тут же умолк. Никто не обратил внимания на его, сказанные шепотом, слова, и сам он не мог бы теперь утверждать, что ему удалось их вымолвить. Падре Авел спросил:
— Ну, как ваше здоровье?
— Помаленьку, — кратко отвечал он, снова наполняя рюмку.
Дона Мария дос Празерес, однако, сочла нужным раскрыть односложный ответ в выражениях более корректных:
— Немного угнетен. Такая погода, что…
— Скверный, скверный октябрь, вы правы.
— У меня здоровые нервы, и то чувствую себя неважно, а Алваро тем более.
Жена ни словом не обмолвилась о побеге в Коргос, это его удивило. Впрочем, ему было все равно. Он уставился на большую керосиновую лампу посреди стола и так и застыл с глотком бренди во рту, глотая понемногу, машинально.
Теперь дона Мария дос Празерес рассказывала о новом образе богоматери Монтоуро, святой покровительницы их прихода, который она собиралась подарить церкви на будущих праздниках. Образ взялся сделать Антонио, местный ваятель и богомаз, очень, очень опытный, много лет работавший святые образа из керамики.
— На той неделе я была у него в мастерской, наша богоматерь сильно продвинулась вперед. Слепой, падре Авел, но руки благословенные, он родился, чтобы лепить из глины.
— Да, да, замечательный. Я видел в Карроково его работы, он заткнет за пояс кого угодно.
— Не конь везет, а бог несет, — присовокупила дона Виоланте, ходячий сборник пословиц и поговорок. — И, подняв голову от вышивания, объяснила еще точнее — Бог не захочет, так и волдырь не вскочит.
— Образ в натуральную величину. С плеч девы ниспадает широкое покрывало, все будет золотое и белое. Младенец на руке наполовину прикрыт складками плаща. Лицо девы — оно почти готово — диво. Падре Авел сам увидит.
— Непременно пойду взглянуть, дона Празерес, и, с вашего разрешения, я могу дать совет, потому что, знаете ли, есть каноны, их следует блюсти. Каноны — это как бы вам сказать…
Алваро протянул руку к бутылке и налил еще рюмку. Жена заметила, и, пока падре рассказывал об истинной мере вещей в искусстве, о схватках святой церкви с художниками из-за преувеличенных крыльев ангелов, например, о шуме, который из-за всего этого поднимался, до того что приходилось созывать собор, она следила за жестами мужа, который, подняв рюмку, подносил ее ко рту с расстановкой, не торопясь и грубым движением резко опрокидывал в глотку (пьет все больше, проводит время, завалясь на кровать, на диван, на кресло с выпивкой под рукой); она смотрела, и ей было жаль его, что случалось с ней редко, ибо дни ее протекали в доме Силвестре гордой рекой, большей частью равнодушной, иногда выходящей из берегов. Сколько раз она видела, как он пытался расшатать плечом стенку, которую она возводила меж ними, словно стараясь выбить наугад какую-то запретную для него дверь, которая неизвестно где находится и неизвестно куда ведет, и падал у невидимого порога, и там оставался всю ночь, окоченевший и жалкий; за этим порогом никого не было, или никто не слышал, или слышал, но не хотел отозваться, тем более открыть. И, заставив его вкусить сполна ночной пустоты, на заре на него спускали собак, словно держали их наготове. «Я ни разу не протянула ему руки, не попыталась понять — в конце концов он ведь тоже хотел мира; и этого мало, я отвечала, спуская собак (гнев, злость, обиды), что еще могло быть у меня для него?»
— Но кабинет министров был против, доктор Нето очень просил председателя палаты, а председатель палаты хлопотал в Лиссабоне, чтобы пристроить доктора Нето хотя бы на должность муниципального врача, которую собираются открыть здесь, в Монтоуро. Да, нашему другу пришлось повертеться, но получить государственное место, когда тебе за тридцать пять, все равно что увидеть Брагу в трубу…[7]
— Просил, хлопотал, — ворчала дона Виоланте, — если бы молитвы собак доходили до неба, шел бы дождь из костей.
— Ну, ну, Виоланте, как сказал святой Иоанн, не суди по видимости. Конечно, доктор Нето редко бывает в церкви, пренебрегает исповедью, да вряд ли он умеет осенить себя крестом, но я все же не теряю надежды, потому что, несмотря ни на что, в этой душе обитает истинная доброта.
— Не о том речь. Я тебе тысячу раз говорила. Единственно, что меня беспокоит, это его роман. Сколько лет он морочит голову бедной сеньоре, неужели не было времени задуматься об алтаре?
— А я тебе всегда говорил, дело это щекотливое.
— Ты должен с ним поговорить. Ты не можешь сидеть сложа руки, глядя на это. Поздняя невеста — ни орешек, ни шелуха.
— Успокойся, Виоланте.
Он давно решил не вмешиваться в странный роман доктора Нето и доны Клаудии: конечно, доктор Нето хороший человек, во не овечка, особенно если вывести его из себя.
— Ты считаешь, мой долг поговорить с ним, а вот святой Антоний в таких случаях не рекомендует даже увещевание. Если чья-то душа нуждается в наставлении и просит меня об этом, я могу дать совет, если одна из моих овец заблудилась, я могу помочь чем могу. А он разве просил моего совета? И разве он из моего стада? Или, может быть, этот роман обида богу или морали? Нет, так при чем здесь я? Я священник, а не сваха.
Но он тут же и успокоился и, постучав кончиками пальцев в плечо доны Виоланте, улыбнулся:
— Уверяю тебя, лучше оставить их в покое, браки совершаются на небесах и не нашим умом, а божьим судом, если ты позволишь мне воспользоваться одной из твоих поговорок.
В самый разгар вечера появилась дона Клаудия, бледная и пугливая. Раз в день она приходила в школу, давала урок, а потом запиралась у себя дома. Любовно вырезала продолжения бесконечных романов из газеты «Секуло», затем переплетала их в овечью кожу, а по переплету собственноручно выжигала пейзажи, копируя с картинок из старых календарей, или цветы — с рисунков для вышивок, с натуры — никогда. Дона Клаудия боялась природы: дождя, солнца, моря, ветра, она знать не хотела цветов, которые вырастают из грязи, и сама человеческая жизнь, отношения людей между собой, маленькие двусмысленности совместного существования, разговоры, хотя бы чуть-чуть теплые, пугали ее. Роман с доктором Нето тянулся годы, и дело тут было не только в нем. Глубокий инстинкт, который она не сумела бы обозначить словом, говорил доне Клаудии, что во всем, что существует вокруг, кроется грубость, и самое лучшее не дать ей выйти наружу. Заглядывая иногда внутрь себя, она и там, на дне души, различала ту же самую грубость, старательно заглушаемую чистенькими романами с продолжением или чем-нибудь еще. И старалась добить ее. С удвоенным пылом она вырезала «Изгнание любви», сжимая и разжимая резиновые меха, выжигала на кожаном переплете кроткую реку с плакучими ивами, пастушкою, утками — внушение мира и тишины — или скалу, смягченную мхом, пещеры, как своды храма, какого-нибудь одинокого аиста, — вещи мягкие, излучающие покой. Она откладывала свадьбу, и доктор Нето не возражал. Он тоже был робок на свой лад, хотя любил все, что живет и дышит и рождается каждый день. Он увяз по уши в жизни местечка, знал доподлинно, во что обходится початок кукурузы, понимал здешних людей и здешнюю землю, умел представить в воображении тайны произрастания каждого подсолнечника и каждой розы, потому что сам разводил их для своих пчел (ульи и пчелиные рои наполняли его сад), следил внимательно за трудом и сном мудрых насекомых, пожирателей пыльцы (как он говорил); он уподоблял сладкое выделение сот тому прекрасному и лакомому, что жизнь, природа, бог — или что вам угодно — могут вырвать у времени, — философия, любовно взращенная в собственном садике, исходящая из живых реальностей, растительных или животных, ибо доктор Нето любил реальность и только от нее восходил к абстракциям, к крестьянской символике, согласно которой мед, например, являет собой почти что полное совершенство. Идти от конкретного к абстрактному было его девизом, основывать эволюцию идеи на вещах ощутимых, таких, как семена, цветы, пчелы, улья, мед, таким вот образом он и подходил к своему любовному платонизму; он не признавал, что им руководит робость, он приводил резоны из области абсолютно материальной, научной: «Я — потомок сифилитика; дона Клаудия — конституция лимфатичная, хрупкая; допустим, мы с нею поженимся, и в результате каких детей мы произведем на свет?» Отсюда он переходил к дефинициям моральным: «Не нахожу справедливым вызывать к жизни больное существо, уродливое или безумное; а вообще, дозволено ли это законом кому-нибудь, будь он даже король, имея в виду ответственность перед потомством, все это имеет отношение и к нашему браку, если бы мы решились», и так далее и так далее; так он доходил до мысли, что не имеет права настаивать на чем бы то ни было перед доной Клаудией. В этом они сходились, и тот и другая. Противоположными дорогами они пришли к молчаливому соглашению, что их чистой любви пока им достаточно, но когда-нибудь… «В один прекрасный день, когда наука сможет гарантировать мне здоровое потомство», — говорил доктор Нето. «В один прекрасный день, когда я осмелюсь взглянуть в глаза грубости жизни, — думала дона Клаудия, — в тот самый день мы, может быть, и поженимся».
Доктор Нето пришел позже всех. Срочный вызов. Его позвали в Сан-Каэтано, он пробыл там целый день и только теперь вернулся. Второй приступ грудной жабы отправил на тот свет Кампоса, кузнеца. Доктор упал на стул, и под его большим грузным телом стул тяжко закряхтел.
— С ним все, падре Авел, ни я, ни священник из Сан-Каэтано ничем не смогли ему помочь.
— Не совсем так, если он был католик, он, должно быть, всегда находил утешение у святой матери церкви. Христос…
Так начиналось Евангелие от святого Авела, и доктор перебил его:
— Человек для человека пока что может сделать немного. Все мы лишь у истоков всего. — Мгновение он смотрел на пламя очага. — И кроме того, как подумаешь, жизнь и смерть, что это такое?
Неожиданный вопрос краем задел Алваро Силвестре, пробежал из жилки в жилку, из нерва в нерв, отозвался в самом сокровенном уголке его существа. Вдруг стало страшно, словно его ранила из-за угла невидимая рука, и он пробормотал невольно:
— Жизнь и смерть, что это такое?
Разговор продолжался:
— Для нас, католиков, жизнь и смерть — это жизнь и смерть. В один прекрасный день созидательная воля господа свершилась, и он создал…
— Хорошо, но возьмем для примера пчел. Пойдем от простого к сложному. Известно, что после оплодотворения самцам предназначено умереть. И так как оплодотворять и значит создавать, то, я вас спрашиваю…
Все эти вещи вокруг: большая керосиновая лампа, голландский столик, кресла, часы с эмалью, старая ореховая мебель, щипцы на кирпичах очага, — какое беспросветное одиночество. Земли, дом, большая бакалейная лавка с железными волнистыми ставнями, лучшая в округе, в Коимбре такую не часто встретишь (так считал падре Авел), ничто не принадлежало ему, Алваро Силвестре, на самом деле. Богатство впервые в жизни стало вдруг горько, причиняло боль; все это не навсегда, а, так сказать, напрокат, чтобы отдать обратно, когда бог сочтет нужным погрузить его в убожество могилы. Он слушал падре рассеянно.
— Нельзя подходить к животным с человеческой меркой.
— А как же святой Франциск?
Слова, слова. Но он знал, ни один из них не был пронзен страхом. Жизнь и смерть, что это такое? Смерть — это значит потерять земли, лавку, деньги навсегда и сгнить, быть пожранным червями; так вот откуда его отвращение к мелким насекомым, паукам, земляным червям, жукам, сороконожкам, разным личинкам, всему этому кишащему множеству маленьких чудовищ. Он сложил руки, словно уже умер, — потому что, нет, смерть существует, — и мало-помалу увидел себя в открытом гробу, а гроб стоял в доме, он услышал даже прощальный шепот людей. А потом он был брошен в могильную пасть. Известка. Земля. Надгробие. И одиночество. Другие идут домой, а он там, придавлен, один-одинешенек, и придется еще раз умирать, потому что все это было как бы на самом деле, и в то же время он видел и понимал все: и чей-то надгробный лепет, и латынь падре Авела на кладбище, и комья земли по гробу, и суету червей.
Он потянулся за бренди, чтобы не закричать. Никогда он не чувствовал с такой остротой, что жизнь его, стена из вековых каменных плит, может рассыпаться, он жил, не думая, что умрет, часто исповедовался перед падре Авелем, искренне давая отчет богу в самых ничтожных своих поступках во имя смутной гипотезы о суде, о дне божественного гнева где-то там, впереди, ну и чтобы не рассердить небеса на случай болезни, несчастья, пожара в магазине, но теперь дело оборачивалось тоньше, время, отсчитанное смертью, сгущало страх, угрызения. Он попытался поймать взгляд жены, как испуганный мальчик, просящий о помощи: спаси, Мария.
В этот самый момент дона Виоланте подвела итог спорам:
— Король и народ, все в землю пойдет.
Все в землю пойдет. В конце концов все они умрут, падре, доктор, дамы, эта мысль несколько утешила его; увлеченные настроением вечера, они вновь разговорились, высказывая резоны против доктора Нето, им в голову не могло прийти то, что чудилось Алваро за их плечами, — жена, например, которая только что презрела его мольбу: «Не надо, Мария, обойдусь без тебя, я разгадал загадку, — бренность, единый для всех путь, смешаться с известью и одиночеством других людей, но душа? Потому что ведь существует еще душа, и что же, ее душа выше моей?» Он прикрыл веки, сжал их до боли, странные, нелепые видения начали являться ему из смутного мира, рожденного словами врача и бренди, странные превращения: лошади с распущенными огненными гривами, женщина-призрак верхом, призрачное седло, призрачный черпак, отблеск огня в волосах — амазонка, скачущая сквозь пламя, за ней скакала вся остальная компания — падре Авел, дона Клаудия, дона Виоланте, доктор Нето и он сам. Они боролись с едким серным пламенем, корчились в черном дыму, обугленные, жалкие, погибающие. То был ад, они были в аду.
Когда гости ушли, он зажег свечу в подсвечнике и пошел в залу, служившую ему кабинетом. Жена смотрела вслед в раскрытую дверь. Муж казался сейчас еще более приземистым, более безобразным, чем всегда. Свет свечи бился о стены коридора, тень закрывала стены, бежала вверх, к потолку, и оттуда падала ему на плечи; шел, спотыкаясь, вероятно, хмельной, и, предположив это, она вспомнила о бутылке бренди: высосал все до капли, так и есть, напился, как погонщик мулов. Она видела, как он исчез за поворотом коридора, слышала, как скрипит пол, когда сапоги ступают мимо дорожки, затем дом умолк.
Он поставил подсвечник на письменный стол и, пока искал письмо Леополдино, обдумывал две проблемы, их следовало решить немедленно. «Во-первых, не желаю, чтобы меня зарывали в землю». С того дня как старик Силвестре впервые подумал о собственном склепе, прошло много времени, но, вцепившись в деньги, как клещ в собачье ухо, он так и не собрался что-нибудь предпринять. Приходил мраморщик, склеп потянул на несколько миллионов рейсов, и, здоровый, как молодой жеребец, старик все откладывал и откладывал, — кой дьявол, поторопишься, а смерть и поймает: ага, гнездо свито, сороку на погост. Кончилось тем, что пришлось ему улечься в мелкой и самой простой могиле, из тех, что похуже. «Этого я и не хочу, что ни говори, в склеп хоть пробивается воздух и свет, не так уж это мало, когда тебя, за оградой, навестит сноп света, порыв ветра, ласковый запах осенней земли. Надо распорядиться о склепе, и чем скорее, тем лучше».
Изжога подступала к горлу рывками, может быть, закричать погромче, земля во рту, целые лопаты земли, ни за что, ни за что! Господи Иисусе, благословенный, какая жгучая штука желудок, эти испанские фрикадельки встали ежами. Письмо брата нашлось наконец в бумагах на письменном столе. Он перенес свечу на пианино — жена оставила его открытым — и, прилепив свечу на клавиши, услышал пронзительный звук, который его рассмешил. Он подошел к винному поставцу, открыл стеклянную дверцу, налил рюмку портвейна: желудочное винцо, падре Авел, слабительное. Сел на табурет у пианино и, разложив письмо на пюпитре, поверх нотного альбома романсов, привезенного женой из Алвы, начал читать вслух:
— «Луанда, шестнадцатое октября.
Я снова здесь, в столице нашей Анголы, после шести лет дремучей глуши. Почему я тебе не писал, вот поэтому по самому, — сельва, черномазые, цивилизация где-то на Луне, а я сижу у черта на рогах, произведенный в советники вождем племени каннибалов, чем и спас себе шкуру, потому, ты же знаешь, я всегда умел выйти сухим из воды. Даже в колдунах я у них ходил. Я не берусь объяснить, что такое Африка, понять Африку — это надо жить там и видеть. Черный сброд, там, где я был, не такие уж плохие ребята, и, после того как я их приручил, хотя это стоило мне усилий, пошли вместе со мной искать сокровища Соломоновых копей, про это есть в книжке, посмотри на полке в Монтоуро, свояченица сама покупала…»
Он с трудом поднялся на ноги, взял свечу и пошел к книжной полке посмотреть, где там про Соломоновы копи, но не нашел, зато заглянул в заветный шкафчик и налил еще портвейна, держа подсвечник, вернулся к пианино и пожаловался письму:
— Никаких копей там нет, Леополдино, я ничего не знаю о них.
Он чувствовал, что пьянеет все больше, но изжога как будто угомонилась, и он читал дальше:
— «…свояченица сама покупала. Как она там, кстати, братишка? Что меня спасло, пока мы хлюпали по здешним болотам, — это мое железное здоровье. Вождь дал мне тридцать негров, двух слонов, всякой всячины на дорогу и двух женщин со своего ложа для моего личного употребления. Не читай этих строчек свояченице, но знай, что черная, если ее хорошо прижать, дает больше, чем белая. Нужно только принести водки, а она тут есть, и пусть тогда мне покажут белую с таким коэффициентом полезного действия. Ну, значит, мы шли на юг искать копи. Лихорадка унесла в могилу половину каравана, даже слон один не выдержал и отбыл в лучший мир. С течением лет и трудов я нашел эти знаменитые копи в одном укромном местечке, в скалах, у самого края пустыни. Половина принадлежит вождю — так мы договорились, — но остальное мое, хватит, чтобы накупить домов, особняков, земель, ферм и магазинов, всего, что найдется у вас, и от женского пола отбоя не будет, это ясно.
Сижу в Луанде, жду, пока отбуду в метрополию, отдохну немного, а потом снова сюда, откроем с вождем дело по эксплуатации того, о чем я тебе говорил. Я теперь разбогател, но я все тот же, братишка, — ветрогон, как говорил наш отец, или полоумный, как говорил ты, или скандалист, как меня называла свояченица. Кланяйся ей, и ждите меня через несколько недель. Потом, когда будет время, я тебе много чего расскажу — про зверей, про охоту, про обезьян, про леса, про копи. И я тебе собственноручно покажу, как негритянка в постели с мужчиной, то есть наоборот. Хочу, чтобы ты был моим компаньоном, и ты, вложивши совсем немного, можешь стать им, каких-нибудь сто — двести конто, так, на кое-какие механизмы. Вождь сейчас из-за этих сокровищ в болоте ударился в священную войну, и я…»
Приступ рвоты вывернул его наизнанку. Он не смог дочитать письма, ни поразмыслить над возвращением Леополдино, что было второй его проблемой. Дотащился до окна и высунулся наружу по грудь.
Высосать целую бутыль уксуса, подонки этой кислятины ползут по стенкам, по капельке тянутся к горлышку, еле-еле, как масло, рука в пене, в пене и губы, кисло, вырвало бы, что ли, ни то ни се, и вдруг, как внезапная боль, жажда: пить, пить. Мелкий ночной дождик крапает на затылок, хорошо бы сейчас поднять голову, повернуть лицо вверх и пить свежесть, взвешенную в пространстве. Он с трудом перевернулся, и мелкий дождь брызнул ему в лицо, в закрытые веки, капля за каплей потек по щеке, по крыльям носа, медля в уголках рта. Открыв рот, он пил влагу. Внезапно неясное, далекое воспоминание, что-то похожее на вот это, что происходит сейчас: дождь целые дни, голова свесилась за окно, открытый рот, подставленный под капель с крыши, — мальчишеский силуэт где-то совсем далеко. Пепельной изморосью затягивало расстояние, время, но сквозь все и вопреки всему горел, не угасая, его детский профиль, теплилась смутная нежность к отцовскому дому, к полям и людям, к животным и к звездам; билось сердце — изваяние давно утраченной чистоты, жила душа, не тронутая страхом перед вечным огнем, тело, в котором предчувствие смерти спит еще крепким сном. Тогда не составляло труда свеситься из окна и весело пить капель. Теперь иначе. Ветер шевелил мрак, осыпая его влажной пылью воспоминаний; спину ломило от подоконника, он переменил положение, сделал усилие выпрямиться, упираясь в косяк окна, и застыл так, пошатываясь, раскрыв глаза в ночь, черную во все стороны, словно сроду там не было ни звезд, ни луны, — но, кой дьявол, я же знаю, что они существуют, куда они делись? Ветер мел мокрую пыль, гасил звезды, обволакивал темнотой все вокруг, и в этой кромешной тьме жизнь распадалась. Обращалась в прах. Во рту было противно, тухлая икота сотрясала его. Хотелось заплакать, просто так, ни отчего. Протерев глаза, он сообразил, что стоит перед раскрытым окном, отупевший и измученный, что за окном ночь и оттого, наверное, у него никак зуб на зуб не попадет.
Он закрыл окно и попробовал перебраться через залу к длинной, удобной кожаной кушетке, стоящей под самым гербом Пессоа, и тут увидел в дверях ее.
Свет свечи поблескивал на старинных портьерах, зажигал дрожащую, неверную искру на лакированной крышке пианино, почти не освещая саму комнату. Осенняя ночь свободно входила в открытые окна. Несмотря на это и на душевное смятение, он ощутил на мгновение, как хорошо у него в кабинете, — тяжелая мебель, обитая бархатом, толстый ковер, картины, стены, обтянутые плотной тканью. Только бы не столкнуться с ней лицом к лицу. Его снова пробрала дрожь, и снова зуб на зуб не попадал. Ему показалось: никогда еще жена не смотрела на него с такой холодностью, показалось: это и не она подходит сейчас к нему, неслышно скользя по ковру. Высокая, почти бесплотная. Он поднял руку к голове — болела смертельно — и закрыл глаза: может быть, это смерть поймала его, это она, смерть, крушение всего — гордости, тщеславия, — скользит к нему, еле касаясь пола, призрак, а может быть, это ее душа, проклятая богом душа Марии дос Празерес. Из-под прикрытых ресниц ему снова блеснул адский огонь, вечная мука. И тут она закричала:
— Пьяница!
Он не хотел открывать глаза. Он так и знал, пламя жгло ее, и она кричала, она оскорбляла его, но я люблю, несмотря ни на что, так люблю, что не могу видеть ее в аду, видеть, как она задыхается, погибает. Он почти испугался, услышав, как она повторила обидное слово, холодно, негромко:
— Пьяница.
Ему пришла в голову еще одна мысль, и он ужаснулся: кто знает, а может, она и есть моя смерть и дана мне в подруги, чтобы я денно и нощно помнил о ничтожности существования, вдруг это божье знамение, что все преходяще и бесполезно и я должен по собственной воле отречься от всего. Помни, ты прах. Уж как падре Авел старался в своих проповедях внушить ему мысль о неизбежном конце. Он не понимал как следует. Но бог принял меры. И вот смерть в ином обличии вошла в его собственный дом. Он понял, что вот-вот заплачет, и открыл глаза. Фигура, ужасная, при виде которой озноб бежал по коже, смотрела на него теперь из глубины кабинета.
Она увидела, что он еле стоит на ногах. Остановилась взглядом на его слезах, обслюнявленной рубахе, дрожащих руках, словно искавших опоры. Сделала шаг вперед. Он, испугавшись, протянул руки и, ухватясь за первое подвернувшееся кресло, поставил его между собой и ею. Он сражался со смертью. Он собирал силы, чтобы ускользнуть от нее к письменному столу и спрятаться там, и уже приготовился преодолеть расстояние до стула, но наткнулся на пианино, оно отбросило его к стене, ноги запутались в ворсе ковра, и он упал.
— Подожди, не надо, мне еще рано.
Она пыталась поднять его. Он не давался сначала, потом уступил и позволил дотащить себя до кушетки. Там, полулежа, он ожидал удара милосердия: «Святая дева Монтоуро, прости меня за то, что я крал, предаю себя в твои руки». Он ощутил холодный укол в носу, еще и еще. Каждый раз он отворачивал голову, это была смерть, это был конец, и тем не менее сумбур в голове проходил. Мысли его начали отделяться одна от другой, яснеть, крепнуть. Он отдал себе отчет, что неотступность странных острых уколов связана каким-то образом с равновесием, которое обретала его голова. Он поморгал глазами, кабинет предстал ему более четким, чем только что. И внезапно словно туман разошелся перед его внутренним взором. Нет, это не смерть, это пузырек с нашатырным спиртом у его носа. Он всплывал на поверхность, он трезвел по милости этой вот женской руки, самолюбие его было попрано, большего унижения не придумаешь: она подносит ему нашатырь, она, каменная стена, замкнутая в своей гордости, с этой исповедью в газете вместо спасения души вышел один конфуз. «Клянусь также, что меня подстрекала дона Мария дос Празерес Пессоа де Алва Саншо Силвестре, моя жена, и я крал, крал везде — у прилавка, на ярмарках, при расчете с работниками, из имущества, принадлежащего брату моему Леополдино…» И все равно ничего не вышло, публичного удара ее надменность не получила. И вот он тут, на горькой своей кушетке, и жена пичкает его этой дрянью, нашатырем, а он покорно вдыхает. Он взбунтовался, оттолкнул ее руку с флаконом:
— Пусти!
— Когда немного протрезвеешь.
— Протрезвеешь? Кто это должен трезветь, ваше вшивое благородие?
Пауза после этих слов тянулась, может быть, слишком долго. Тем хуже. В нем прорвался вулкан давно подавляемых обид, и он отдался потоку:
— Чтоб ты знала, я сыт по горло благородством, гербами и прочей вашей ерундой.
Заметив, что лежит навзничь, он приподнялся и принял более достойную позу.
— Ах, знатный род, ах, то, ах, се, но вот уже двадцать лет, как ты ешь мой хлеб. Когда во дворце Пессоа доели последние крошки, тебя привели сюда покушать, и все семейство пришло за твоим подолом. Все явились такие смирненькие, приползли ползком. Тогда единственное, чего хотелось знатному роду, — кукурузной булки.
Опять нашатырный спирт ударил ему в ноздри, и она произнесла своим глуховатым голосом:
— В Алва был кучер, он имел обыкновение разговаривать в таком вот роде, в один прекрасный день мой отец исполосовал его хлыстом.
Ее смертельно бледное лицо, казалось, светилось неживым светом в сумерках залы.
— Не бойся, Силвестре, ты можешь оскорблять меня сколько угодно. Мертвым не взяться за хлыст.
Не взяться? Портреты благородных Пессоа торжественно висят по стенам его кабинета. Взгляните на них, дона Мария дос Празерес. Вот они, мертвые, вон их сколько тут, в этой зале, и у каждого хлыст, да, да, как же. Гордость старых сеньоров, неприступные лица, пыль веков, чушь собачья. Ваш муж должен поставить на место этих покойников. Попытаться, по крайней мере. Что еще ему остается? Позвольте попробовать. Ничего хорошего из этого не выйдет, ей-же-ей. А вдруг поможет.
Он поднялся с усилием и, хватая все, что попало под руку, в судорожной ярости начал громить портреты. Сейчас они у меня получат, эти Алва, Пессоа, Саншо, книги и бутылки по рылам, рюмки и чернильницы по мордам, вазы и пепельницы по ноздрям. Осколки стекла остро звенели в темноте, что-то тяжелое глухо падало на ковер.
— С кучера хватит, черт побери.
Резкий бросок заставил его потерять равновесие. Он повернулся вокруг своей оси, неуклюже переступая ногами, и упал головою прямо на кушетку.
«Головою, дона Мария дос Празерес. Так о чем я тут вам…»
— Зачем столько битого стекла? Кучера можно узнать с первого слова.
«Браво. Теперь она меня разгромила».
Еле-еле ему удалось подняться. Последний приступ рвоты переполнил тело винным вкусом бренди и еще раз испачкал ему рубаху.
— Немного сострадания, Мария.
Она возвратилась в столовую, к очагу, где под горою пепла умирал огонь. Идя к мужу, она вовсе не желала перебранки, которая только что закончилась, еще меньше она желала видеть его, впавшего в очередной приступ отчаяния, она только хотела знать, зачем он ходил в Коргос, о чем говорил с журналистом и что за бумажка, которую так быстро спрятал в карман тулупа. Можно послать кого-нибудь к тому человеку из «Комарки», падре Авела лучше всего, и уладить глупости этого сумасшедшего. Но, увидев мерзкое существо по уши в собственной рвоте, кто не потеряет терпения, и самой же его успокаивать, участвовать в безобразной сцене. А он от страха — к грубости, от грубости — к полной слабости: «Немного сострадания: от кого терплю, того больше люблю, это уж слишком, Силвестре». И, взяв керосиновую лампу, она пошла к себе и заперла дверь на ключ.
Комната была большая. Чтобы сделать ее поуютней, она наставила мебели, но все эти каштановые предметы, солидный блеск дерева, стол из пау-санто у окна, густые узоры цветов на обоях не внесли теплоты, интимности, которой ей так хотелось. Теперь она решила окружить себя вещами простыми, светлыми. И начала с нового ковра цвета пепла.
Она быстро разделась, дрожа от холода, и поскорее нырнула в постель, бросив на спинку кровати свое бархатное платье, белье, чулки. И вновь, в который уж раз, ее пронзила безотрадность этой комнаты, что-то вроде озноба, прохватившего ее в то мгновенье, когда она сняла белье.
Дом весь простыл, с пола до крыши. В кабинете мужа или в столовой еще можно хоть немного согреться, там ковры, много мебели. Здесь, у нее, нет. Может быть, оттого, что комната выходила на север, а с севера и дождь гуще, и ветер сильнее, по мнению доны Виоланте, хотя у меня, может быть, есть свои собственные резоны получше (или похуже) для объяснения всей этой холодюги. Пусть люди со стороны говорят о сырости, о ветре, о дождях с севера: хорошо, а как же моя постель в Алве? Тонкие кружева, хрусталь, серебро, невозвратные, как луч солнца из отцовского сада, упавший на ее простыню, святые минуты, Мария дос Празерес; лошадь в мыле, бегущая под весенними деревьями, кто нам гарантирует, что это навечно, дочь моя; дни рождения, семьдесят приглашенных, звезды над головой, отец с бокалом шампанского в руке; гравюры на охотничьи сюжеты, затейливее и тоньше, чем кружева, фарфоровая посуда, хрупкая, как пена, и тепло в ее спальне. Все это так далеко, так давно кончилось, что мысль переменить мебель у себя в комнате явилась, как мечта вернуть то, что было когда-то, мечта безнадежная, потому что это нельзя, невозможно.
Одеяла согрели ей плечи, и она погрузилась в отрадное оцепенение, во что-то вроде светлого сна, под шелест дождя, барабанившего в окно. Леополдино с топором в руке шел, прорубая дорогу в густых джунглях, за ним шли его слоны и его негры. В хаки и в белом тропическом шлеме, съехавшем с затылка, он шел по болотам, сквозь чащу, и все было зеленым вокруг: огромные деревья, небо над проталинами, болотная вода, самый свет дня, свет, от которого у него на лице проступали капли пота, как изумрудины. Бабочки, огромные, каких не бывает, трепетали крыльями в густых сумерках, черно-зеленых сумерках леса. Под тусклым солнцем цвета патины он заносил топор, прорубая свой тяжкий путь к Соломоновым копям. Время от времени черная женщина трогала его за плечо, и они отдыхали, растянувшись друг возле друга на упавшей листве. Черная женщина была совсем нагая и раскрывала свои невероятные глаза, как две луны, а он обнимал ее рукою за плечи.
Она прибавила огня в керосиновой лампе, словно желая сжечь это видение, пока не зажмурилась от пламени, но блеск не ушел от нее и в темноте, он слабел понемногу и превратился… Во что же? В фонарь над коляской, в свет, упавший на рыжего кучера, в профиль с золотой монеты во тьме. Он спрыгнул с козел и, все ярче горя своей золотой головой, подставил плечо под застрявшую в ухабе коляску. Вот человек, войди он сюда, больше здесь никогда бы не было холодно. Но нет. Он ехал сам по себе, четкий и светоносный на фоне ночи, чтобы в конце концов приклонить свою золотую голову на вшивый тюфяк какой-нибудь крестьянской девки.
Ее вспугнул стук в дверь, она услышала жалобный голос мужа:
— Открой, Мария.
Она подскочила в кровати. Что же это? Ревновать к негритянке, ревновать кучера неизвестно к кому, почему? Пятнадцать дней, как письмо от Леополдино держит ее в радостном переполохе, словно девчонку.
— Открой, ради бога. Я хочу попросить у тебя прощения. То, что я там наговорил, это все бренди, клянусь тебе моей душой. Что же еще, если не бренди?
Пусть деверь приезжает из Африки и все его негритянки в придачу, пусть рыжий провалится в ад, только бы не начиналась снова эта грязная канитель.
— Мне ясно, что это бренди, Силвестре, ясно: твоя рвота от раскаяния. Оставь меня в покое.
В покое, чтоб одиночество снова могло убаюкать ее. Слишком холодная комната. В самом деле, может быть, это ветры, северный град, проливные дожди. Может быть, дона Виоланте. Но прежде всего старый дом в Алве, пока нищета не вошла в него, а вслед за нею семья Силвестре. А теперь муж-мужик сильно не в себе, попойки, разочарование и так далее и тому подобное. Каких еще северных ветров, дона Виоланте?
За окном его кабинета светает самую малость, чуть брезжит свет на горизонте. Жена не пустила к себе, и он провел ночь здесь, свернувшись на кожаной кушетке, прикрыв ноги тулупом. Заснуть не удалось, но он отдышался немного от лишних разговоров и от лишнего бренди. Вот голова болит еще. Сухо, горько во рту. Встать, открыть окно. Глотнуть воды, ледяной чистоты рассвета. Пепельный свет вдруг исчезает, светает или смеркается, невозможно понять. Когда просветлело побольше, порывом ветра стерло серую муть со стекла. Вдохнуть запах сырой земли, хлебнуть воды, провести пальцами по шершавой коре сосны, промокнуть под дождем. Он прошел по спящему дому, осторожно отворил дверь и вышел.
В густом сосняке туман был ярче, чем слабый утренний свет. Он шел с трудом. Обогнув купу сосен, вышел к старинной гончарне мастера Антонио, которую тот приспособил под контору, домик стоял на вершине одной из дюн, позади, на склоне дюны виднелся овин. Тихо, пустынно, вокруг предрассветные сумерки. Песчаная дорожка огибала глиняные ямы, где мастер Антонио, его дочь и Марсело, ученик, брали глину. Он шел дальше и вдруг услышал женский смех, легкий, осторожный смех, за стеной сарая. Свежесть смеха привела на память родник, бьющий в подставленные ладони. Он подошел к сараю, сел на влажный от росы песок и стал слушать.
— Слышишь, Жасинто? Там кто-то ходит.
— Да нет. Успокойся.
— Ей-богу, ходит.
— Перестань, я же тебе говорю. Никого там нет. Тихо.
Замычала корова, и девушка засмеялась.
— А, это корова!
— Пусть помычит. Может, ей снится бык.
— А если проснется отец?
— Он не проснется так рано. Еще темно.
Зашуршала солома. Наверное, они повернулись лицом друг к другу.
— Мы должны пожениться, Клара.
В голосе женщины послышались ирония и нежность:
— Отец спит и видит хозяина с землею, с деньгами…
— А ты?
— Дом полная чаша, скотина, хозяйство…
Парень рассердился:
— Вот и хорошо, этого тебе только и надо.
Похоже было, он сделал движение приподняться. Короткая возня в соломе. Потом укоряющие слова женщины:
— Дурачок. Тебя я не променяю на все золото мира.
— Оно и видно.
— И видно, а то как же. Рядом с тобой, на той же соломе, и скоро сын от тебя, если этого ты не видишь, значит, ты ослеп.
Парень уже раскаялся в своих словах:
— Не плачь. Я верю.
— Верь не верь, вот он, вон как молотит, прямо продолбил.
— Ну, пусть молотит в меня.
Она засмеялась:
— А как же взгляды хозяйки, как же ее любовь, ты сам хвастал?
— Вовсе я не хвастал, серебряный язычок, я только говорил, что дона Празерес ела меня глазами…
В его душевную смуту слова рыжего кучера ударили, как галька в стекло. Острые осколки мыслей, мечтаний, обид резали тут, впивались там. Все сразу сделалось очень живым и больным.
— Бесстыдник.
— А если это правда. Вот уж недели две, как она смотрит на меня так, будто хочет сказать: так бы тебя и съела!
— А ты тут же: съешь!
— Ничего такого. Пусть попробует, зубы обломает.
Ему стало страшно. Чего ради, словно во сне приплелся он сюда, чтобы проснуться совсем от слов кучера. Что он делает тут, в утреннюю темень, среди полей, зачем лежит у овина, полумертвый от холода, молчит как рыба, подслушивает любовные женские слова за стеной, неужели это возможно: взгляды его жены, намеки рыжего кучера, это мутное утро, да и весь белый свет в конечном счете.
Он отполз от овина на четвереньках. На дне водомоины поднялся. Влажный и тонкий октябрьский туман слетал с сосен, неохотно открывая просыпающийся пейзаж: обширные массы деревьев и деревню (путаную геометрию хлевов и домов). Но земля, четкие очертания того, что вокруг, дыхание самой светлоты пока еще медлили, где-то на грани между наступающим днем и умирающей ночью.
Он оступался в ухабы, наталкивался на заборы, больше не задавая вопросов, а голова шла кругом. Этот вездесущий утренний полусвет витал над страхом смерти: «…Жизнь и смерть, что это такое?.. Для нас, католиков, жизнь и смерть — это жизнь и смерть… Созидательная воля творца свершилась, и он создал… Ну, хорошо, возьмем для примера пчел. Пойдем от простого к сложному: известно, что после оплодотворения самцам предназначено умереть, и так как оплодотворять и значит создавать, то я вас спрашиваю…» Плавал над письмом Леополдино и проданным лесом: «…сижу в Луанде, жду, пока отбуду в метрополию. Господи, что я скажу брату о лесе?» Окутывал тенью образ жены: «…Мне ясно, что это бренди, Силвестре, ясно: твоя рвота от раскаяния, оставь меня в покое». Это был свет от разговора в овине: «…я только говорил, что дона Празерес ела меня глазами… пусть попробует, зубы обломает». Свет от его исповедей падре Авелу: «Я сижу в воровстве по самые уши». Тот же свет, что всегда. И ветер, от которого можно сойти с ума, дует со всех сторон, сталкивает чувство с чувством, поднимает густую пыль угрызений, толкает его по этим подлым ухабам, останавливает дыхание, сил нет.
Их обволакивало тепло хлева: корова, осел, две или три курицы. Зарывшись в солому, крепко обняв друг друга, они почти не чувствовали холода, проникавшего в щели между досок. В полутьме слышалась мирная жвачка животных. Корова успокоилась и перестала мычать.
— На рождество поженимся.
— Поздно будет. Вот живот-то у меня, того гляди, юбка лопнет.
— Ну, и причем это?
— При том, что я не хочу идти к алтарю в юбках, как абажур.
— Поженимся, когда хочешь. Хоть завтра.
Было душно. За ночь они надышали густо, они и скотина. В полутьме поднимался парок от навоза, тянуло рассветом.
— А мой отец?
— Я с ним столкуюсь.
— И чего ему взбрело выдать меня за хозяина с землей. Я боюсь.
— Словно мужик с землей это король какой-нибудь.
— Я боюсь, Жасинто.
— Не думай, ну его. Если на то пошло, поженимся без разрешения.
Теплое дыхание скота словно подсказывало им.
— Уедем отсюда. Свет широк, везде люди живут.
— Проживем?
— И в других местах есть земля — благодать божия.
Он помолчал немного и повторил, будто желая поставить решительную точку в разговоре:
— В этом мире хватит земли, которая ждет мотыги.
— Так-то так, но лучше бы нам остаться тут. Если бы не отец с его упрямством, лучше и не надо.
— Подай ему незнамо что. Ничего у него не выйдет, вот увидишь.
Он заговорил, резко отчеканивая слова:
— Ну, хорошо, мастер Антонио, у меня нет земли и нет денег. У меня есть руки, благодарение богу, их две, и они умеют работать. И ничего больше, это всем известно.
— Я тоже не пустое место. Жасинто. Слышишь, я тоже что-то значу.
— А теперь и она, мастер Антонио. Ваша дочь тоже что-нибудь значит. Или нет? Вот и получается: у меня крепкие руки, у меня ваша дочь и у меня мой сын. Что мне какие-то там хозяева с землей?
— А мне?
— И вашей дочери тоже, понятно? И почему вы думаете, что хозяин с землей это что-то особенное? Чертополох, ослам и то не по вкусу. Например, мой хозяин, мастер Антонио. Хозяин Силвестре, которого и на жену-то не хватает, сына никак не может сделать. Сына, черт возьми. А эта бродит по дому, как сирота: «О святая Ана, о святая Ана, пошли мне мужчину…» Привязать тому и другому по паре камней и утопить в колодце.
Короткая передышка, чтобы наполнить грудь воздухом:
— Даже вот вчера, в коляске. Пока этот пьянчуга храпел во все завертки, она ни с того ни с сего так исхлестала кобылу, что та мочилась кровью. Господи, подумайте, мастер Антонио, кровь из нее так и текла. Жаль, что ваша милость слепой и не видели, словно дьявол вселился в эту потаскуху.
— Не говори ему о слепоте. Он от этого взвивается, будто его скорпион ужалил.
— Или бешеная собака укусила. Хватит о нем.
— Молчи, не говори ему ничего. Как поженимся, так сразу убежим. Потом когда-нибудь вытребуем отсюда бумаги. Лучше так, чем какое-нибудь несчастье. Вот ты говорил, а мне показалось, что будет несчастье.
— К черту старика и его возлюбленных хозяев! Ты, может быть, думаешь, я говорю так, потому что боюсь?
— Бежим отсюда, и бог нас не оставит…
— Слышишь, что я сказал?
— Слышу, Жасинто. Это не ты, это я боюсь.
В глубине овина стало видно животных. Последняя сонная дрожь пробегала по их телам. Корова и осел проснулись, куры медленно вынули головы из-под крыльев, бледный рассвет серебрил солому, и более грубый запах пошел по оживающему загону.
— Боже правый, еще чуть-чуть — и утро на дворе. А мы здесь.
— Как зазвонят к вечерне, возьми кувшин и приходи к роднику. Нужно договориться окончательно.
Он подошел к двери и, подняв засов, выглянул наружу. Одно мгновение Клара видела его силуэт на фоне проступающей утренней синевы. Рыжая голова черкнула молнией и нырнула в туман; пригнувшись, Жасинто обошел сарай и исчез в росистых зарослях, некоторое время спустя, перепрыгнув через каменную ограду двора Силвестре, он вошел к себе, в комнату для прислуги, над конюшней.
Алваро Силвестре присел на один из нетесаных межевых камней, обозначающих границы владений. Надо прийти в себя, забыть о никчемности своей жизни. Оглядывая знакомые места, он вызывал в памяти детские утра, прошедшие здесь: во дворе кроткие сонные куры выклевывают червей из мокрой земли, протяжно кричит на стадо Жоан Диас, старый арендатор, молодой конь, купленный в Сан-Каэтано, встает на дыбы посреди двора и ржет, выбрасывая из ноздрей пар, птицы просыпаются в листве огромного старого ореха. А он сам, забравшись на веранду, слушает, как отец сморкается, начинает ходить у себя в комнате, вглядывается в эти загоны вокруг, в зеленые поля, затопленные дождем. Колокол разносит над песчаной пустошью библейский звон, знак утра, в домах раздувают огонь, готовят завтрак, он глотает наспех горячее молоко и вместе с Леополдино бежит смотреть, как вылетают из голубятни в певучее утро их великолепные голуби благородной породы, кажется, датской, а может, бельгийской, не важно: два белых от клюва брюшка, белых как известь или как снег, зеленоватые перья, гибкий и гордый поворот головы, быстрое скольжение легкого тела по ветру, вдруг обрываемое на карнизике у дверцы.
А источник? Бедняжка Мария Леандра, давно покойная, унесенная временем, край узкого каменного горлышка, прохладное булькание воды? Орава мальчишек бежит вслед за хромой богомолкой, распевая:
Мурлыкая, бежит вода, цедится сквозь песок, из этой струи пьют все, здесь плещутся, когда в пору зимних дождей вода переливается через край каменной чаши. Мальчишки поют.
Земля просыпалась не очень охотно, но на мгновение он уловил исходящий от нее запах своих детских рассветов. И все показалось чистым и ясным, как прежде, когда новорожденный свет озарял небесную раковину пенной своей белизной. Он живо представил себе, как на ветках деревьев просыпаются птицы, услышал, как в полном безлюдье поют последние сборщицы винограда, увидел монументальный покой быков на пашне, ощутил в своем рту, кислом от бренди, чистую прохладу воды.
Безысходное отчаяние, притаившееся в его груди, прорвалось сквозь навеянный прошлым рассвет. И он понял — от отчаяния ему не уйти. Так или иначе — в равнодушии его жены, в разговоре за стеною овина, в чем бы то ни было, — оно никогда не оставит его. Вот и сейчас, в эту минуту, неведомый голос, из тишины, говорил ему: птицы взлетают в небо, но когда-нибудь их не будет, ты видишь сияющие апельсины на ветках, но они непременно сгниют, сборщицы винограда поют, скот пасется, люди ищут чего-то, но все и вся суть удобрение для земли. Таинственный голос из тишины настаивал: а когда ты захочешь утолить твою жажду, смыть осадок прошедшей ночи, все разговоры и все слова, вода высохнет разом.
Он поднялся и побрел к дому. В мокрой земле, по которой он шел, гнили палые октябрьские листья — золото, оскверненное грязью, ужин червям. Его пробрало ознобом при мысли о том, что и его тело беззащитно и точно так же обречено на тление.
По поверхности утра пробегала легкая рябь звуков, даже не звуков, а предчувствия звуков. Недоступное ни уху, ни глазу потягивание растений, освеженных росой, тысяча и одно неведомое высшему миру движение. Низшая жизнь пробуждалась. Потом забегали кролики в дроке, затрепыхались чьи-то проснувшиеся крылья. Петухи пели вовсю, гоня прочь остатки утреннего тумана. По деревне плыл шум человеческой суеты, вбирая в себя дым от очагов, запахи хлева. День наступал наконец. Глядя вокруг, в живом трепете земли он различал лишь признаки разложения, ее тайное тайных — распад.
Он пошел быстрее и, войдя во двор своего дома, увидел Жасинто, сидя под старым орехом, тот чистил лошадиную сбрую. И вдруг словно кто-то прокричал ему в ухо слова, сказанные за стеною овина. На мир опустилась рассветная полутьма, тот же утренний ветер взметнул противоречивые страсти, столкнул, обнажил их, заплясал вокруг рыжего, вцепился в него, прильнул к нему, растворился в нем.
Он вошел в дом через кухонную дверь. Мариана хлопотала по своим делам и испуганно переменилась в лице, увидев, как хозяин появился с улицы, согнувшись, в грязи, в такой час.
Он попросил кофе, выпил две чашки, капнув туда бренди, дождался, пока жена встанет, услышав ее шаги по коридору, прошмыгнул к себе, переодел сапоги и белье, смысл грязь с лица и вышел из дома.
Когда он переступил порог своей лавки, приказчик только что поднял железные волнистые ставни. Девять часов ровно. Не ответив на «доброе утро», он забрался в свою конторку за матовым стеклом, в глубине лавочки.
Рабочий стол: лист зеленой промокательной бумаги от края до края, чернильница, ручки, деловая корреспонденция, бухгалтерские книги. Раскрыл одну, наугад, и полистал без интереса. Слова без связи — треска, мука, гвозди, — едва различимые в равнодушной пустыне бумаги, слабые искорки, задуваемые его дыханием. Словно он дышал на стекло. Текст уходил в туман.
Приходили первые покупатели, монеты звякали о прилавок, ноги крестьян шаркали по полу. Разговоры о бакалее:
— Сахару, Лоуренсо, двести пятьдесят.
— Весь сахар, что есть у меня, тьфу по сравнению с тобой, лакомый кусочек. Против тебя он все равно что щавель.
Какой-то крестьянин пошутил:
— Этот Лоуренсо, Он же из Браги[8].
— Из Браги, как бы не так, дяденька, я из ада и нарочно пришел оттуда, чтобы освободить место для вашей милости, так что можете помирать.
Вся лавка хохочет. Крестьянин признает:
— Да, парень за словом в карман не полезет.
Он клевал носом над книгой. Бессонная ночь, бренди, усталость. Поставил локти на стол, подпер подбородок ладонями — поддержать голову, не заснуть.
Что привело его в Коргос? Одно из движений души, к которым его то и дело толкали угрызения совести, жаждущей самоуничижения, чтобы утолить самое себя. Это так. Но заветная цель исповеди в «Комарке» была сломить гордость жены: «…клянусь также, что меня подстрекала дона Мария дос Празерес де Алва Саншо Силвестре… я крал, крал везде — у прилавка, на ярмарках, при расчете с работниками, из имущества, принадлежащего брату моему Леополдино». Связать ее с собой покрепче, соединиться с нею в позоре, если невозможно быть близким в ином. Как мало время прошло и как много воды утекло. Всего несколько часов, а он успел душою и телом отдаться страху смерти, столкнуться лицом к лицу с гордостью рода Алва, дрожа от холода, словно во сне, услышать разговор за стеной. В конечном счете добро всегда оборачивается злом. Тысячи шипов, коловших его, соединились в один и воплотились в реальности простой и очевидной, в рыжем кучере, чистившем лошадиную сбрую под старым орехом.
Удобрение под чертополох на ваши поля, Алваро Силвестре; подумайте об этом рыжем; смутный страх, от которого нет защиты, потому что не знаешь, откуда он определился. Теперь вы можете взглянуть ему в глаза, покончить с ним навсегда. Что ж, стоит выпить эту порцию уксуса до дна; ну, как, чувствуете, что хлебнули старой водки и все теперь нипочем?
Скверно, что хочется спать. Он выпрямился, чтобы встряхнуться, и глаза его уперлись в портрет отца на стене, против его стола. Старик, казалось, смотрел на него из большой овальной рамы, покрытой черным лаком. Как он не похож на Алва с их перьями. Лицо крестьянина, грубого, но сметливого; крепкие черты, жадные глаза, сверкающие из самой глубины орбит, затененных густыми бровями, пегие баки лежат двумя пышными кистями на длиннейшем накрахмаленном воротничке, к напряженной мощной шее не очень подходит большой черный бант с перекрахмаленными концами, черный праздничный костюм. Ему нравилось ходить без пиджака, спустив подтяжки, стуча деревянными подошвами по полу. Волосы почти совсем белые, но густые, зачесанные к затылку мальчишеским хохолком. Такой же вихор, как у Леополдино, обаятельного шалопая, внешности его отца придавал оттенок непонятной иронии или насмешки. Старый Силвестре на портрете был во цвете лет, моложе, чем сеньоры Алва. И все же он был призрак, как и они. «А ты знаешь, что такое нужда, парень? Не знаешь, тебе подостлали соломки, я тебя послал учиться, но ты не захотел, я сунул тебя в магазин, а ты спал там по углам, ну, что мне с тобой делать, порченая душа?» Отец протягивал руку к воротнику его плаща. «Нужда, это знаешь что такое, — это шлепать по корявой дороге от деревни к деревне, от двери к двери, это корка Христа ради, покрепче, чем бычий рог, это спать из милости под боком у скота, а то и совсем без крыши над головой, приткнувшись где-нибудь на тропинке. Этого ты хочешь, бродяга? Пройдет ночь, проснешься как льдышка, кругом ни души, выскакиваешь из соломы весь в клещах. Собаки надрываются на каждом дворе, удирай со всех ног, катись дальше. И шлепай по уши в грязи, а только забрезжит утро и ты соберешься обмыть свои болячки во встречном ручье, там, — ну, догадайся, дурень, — там сухо, как в желчном пузыре копченой свиньи. Не забывай еще, что тебе хочется есть, и я отсюда вижу, как ты вцепился в дверной молоток первого же дома, — хоть кусочек булки, ради бога, добрые люди. А добрые люди захлопывают дверь перед твоим носом: иди с богом, убогий, не вздумай только рассказывать им сказки, будет еще хуже, иди с богом и кормись от своих сказок, от своего наследства, от лесов, виноградников, которые ты промотал, иди с богом, и пусть тебя напоят твои виноградники, — понял, щенок? Но голод не тетка, и тебе в лоб наконец вскочило, что на дворе ночь, и ноги заплетаются, и ты падаешь где попало и вылизываешь последние крошки в своей котомке, дошло, сукин сын?» И трещат пощечины.
Он отпрянул, словно его отхлестали по щекам только что. Мертвецы ходят за ним по пятам. Хватит разговоров о том, что такое нужда, он сражался с ней всей силой своих когтей, своих угрызений: в чем же дело? Почему призраки не оставят его в покое?
Он укоряюще взглянул в овальную черную раму, в ироничное лицо старика. Отвел глаза, сосредоточил мысли на рыжем кучере, — вот оно, вот, может быть, здесь-то все и сошлось, и нужно только не отступить, нажать плечом — и дверь распахнется, и он вздохнет полной грудью.
Так-то, Алваро Силвестре.
Все утро он лелеял эту мысль и в конце концов так ее заласкал, что из нее брызнула кровь из самого сердца, трепетная, живая, кровь свежей раны. Чтобы не спать, он прикладывался к графинчику, хранимому в несгораемом шкафу. С ним происходило то, что случалось не раз, когда острая горечь некоторых дней погружала его на самое дно отчаяния, когда, словно ветром, сметало остатки его разрушенного сознания и на развалинах вырастало новое, и тогда в нем мало-помалу поднимал голову совсем иной, безжалостный человек. Непробиваемый, беспощадный. Глухой к слезам или мольбам. Вдруг он бросался к своим полям, ревниво следил за работой, и батрак, опоздав на минуту, знал, что за этот день ничего не получит или просто, без лишних слов, будет уволен. Бесстрастие надсмотрщика на плантации. Но вообще-то подобная твердость характера находила на него ненадолго, вспыхивая, словно внезапное озарение. И исчезала. Снова все меркло вокруг, и наступали бессонные ночи угрызений и молитв. Он отхлебнул еще водки. Между тем его второе «я» — человек самовластный и готовый на все, овладевавший им на мгновенье, — в глубине души, в самом потаенном ее уголке, успевал разрастись до великана. Его презрительным взглядом он оценивал свои слабости: было, но больше не будет. И все же какая-то шаткость, неуверенность в себе, свойственная ему, прежнему, проскальзывала и в новую его душу. И вот страх превращался в расчет, религиозный трепет уступал место истовой детской вере в божественное всепрощение, для того и существующее, чтобы все прикрыть плащом милосердия. И угрызения были тут как тут, но как бы в оболочке, ягодкой в кожице. Кистой между тканями организма, за счет которого она живет. Чтобы понять происхождение этих великих превращений, очень кстати вспомнить видение нужды, которое отец с детства пытался вызвать перед его испуганным взором, ибо многое в зверстве сына, в неуемной жажде наживы, накатывавшей на него временами, шло отсюда, от продолжавшегося всю жизнь урока индивидуализма: человек человеку волк, и раз так, если уж выбирать — пожирать или быть пожранному, — лучше все же, на всякий случай, самому наточить зубы. На этот раз его бессердечный двойник выскочил из потемок души, чтобы вцепиться в рыжего кучера, — вот он, козел отпущения, враг, воплощение моего отчаяния. Эта-то мысль, думанная, передуманная тысячу раз, и сочилась кровью, да так, что он ощущал, как она, теплая и липкая, стекает по его телу. Оставалось только, чтобы отвлеченное умственное рассуждение стало движением сердца, живым импульсом, который перевернул бы всю его жизнь и смерть тоже, и тогда зажила бы рана и сразу стало легко. И он заревел, призывая приказчика, дрожа от напряжения, как игрок, все бросивший на карту:
— Одна нога здесь, — другая там, в мастерскую, к слепому. Пусть придет. У меня к нему срочное дело.
— Где-нибудь горит, или кто-нибудь умирает, или что?
Алваро Силвестре закрыл дверь кабинета.
— И не горит, и не умирает. А если и горит, то в другом месте.
Черты, словно прорезанные ножом в сосновой коре. И вся фигура слепого мастера будто дерево-переросток, вымахавшее чересчур высоко и в конце концов одиноко свесившее вершину среди равнины. Резкий голос, слова со свистом пробиваются сквозь зубы, речь действует на нервы, словно рядом царапают ножом по стеклу.
Он тронул массивную спинку стула.
— Стало быть, горит в другом месте… — И сел. — Если вы насчет денег, мне как будто пока еще доверяют у вас в магазине.
— Не из-за денег. Конечно, когда-нибудь надо будет и посчитаться, но сейчас не об этом речь. Приготовьтесь к хорошенькому удару.
— Валяйте. Я прошел огонь и воду, знаете ли…
Силвестре подождал немного, сжал челюсти, напрягся.
— Правде не надо долгих речей, дело просто: ваша дочь замарала себе подол.
Мастер Антонио сжал рот так, что на лице осталась узкая красная щель, будто его полоснули ланцетом. Лоб разгладился, вены на висках вздулись. Когда он снова заговорил, он уже не шутил, речь его стала грубой, без обязательного «сеньор», непременного при разговоре деревенского жителя с состоятельным горожанином:
— Ну, что ж, поговорим, Алваро Силвестре, поговорим немного, и если это подлое вранье, то я вам так и скажу напрямик, а если правда, то поганый пес, укусивший мою дочь, никого больше не укусит.
— Сегодня утром ваша дочь и мой кучер валялись вместе на соломе в сарае, где ваша милость держит скот.
Слепой медленно вытянул железную руку и вцепился в запястье Алваро Силвестре.
— Какой кучер? Жасинто?
— У меня только один кучер.
Он перегнул длинное туловище вперед и произносил слова прямо в лицо Силвестре:
— Кто вам сказал, что она там валялась?
— Никто, я сам на них наткнулся.
Выдать дочь за хозяина с землей. С самого рождения Клары он засыпал с мечтой, выдав ее замуж, выбиться из нужды, нужда, это еще похуже слепоты.
— Поклянитесь спасением вашей души.
— Клянусь спасением моей души.
Все внутренние движения, мысли, чувства Алваро Силвестре сплелись в нем сейчас под напором единственной страсти, которая определила все: сделать так, чтобы рыжему было как можно хуже. Выкинуть на улицу, а потом не дать найти работу у других хозяев, и чтобы не надо было даже выдумывать вину (мошенничество, воровство и тому подобное), но он уже знал, что истинная его месть всходит сейчас в распаханной душе слепого.
— Я предупреждал, что вам будет тяжело. Жизнь иной раз лягает больно. Теперь все зависит от вас. И помните: долги подобного рода поважнее, чем кредит в лавочке на муку или гвозди. Гвозди потерпят. А это — вряд ли. По мне, в таких делах выкладывай немедленно, и наличными.
«Так, счет и мера в словах. Да, сеньор. Что же из этого выйдет?»
Тот резко встал. В самом деле, словно высокий-высокий ствол.
— Ваш кучер узнает у меня, почем фунт лиха. — Встряхивая лохматой головой, он повторял: — Узнает, почем фунт лиха, узнает, сколько нужно воды, чтобы напиться в аду.
Он провел день, заканчивая образ богоматери Монтоуро, который заказала ему дона Мария дос Празерес. Ученик хлопотал возле него, месил глину, заглядываясь на ловкие руки мастера. Оба молчали. До тех пор пока дождливые сумерки не выхолодили мастерскую совсем.
— Что, уже поздно, наверное?
— Еще не звонили. Вот-вот зазвонят, учитель.
— Время бежит. Не успеешь оглянуться, день прошел. — И вдруг неожиданно для парня: — Я давно вижу, тебе нравится Клара? Говори правду, да или нет?
Застигнутый врасплох, тот промямлил:
— Это самое… Это…
— Да или нет?
Удивительно, во властном голосе мастера не слышалось на этот раз обычного яда. И ученик решился ответить:
— Сеньор лучше меня знает, что — да.
— И если бы я отдал ее тебе в жены, что бы ты сказал?
— Не надо шутить надо мной, учитель.
— Что бы ты сказал, я спрашиваю? Да или нет?
Искушающая настойчивость хозяина переполнила Марсело шумной радостью:
— Я бы сказал — да, три раза — да, мастер Антонио.
— Ну, так я тебе ее отдаю. Я хочу свести счеты, и, если ты мне поможешь, я тебе ее отдам.
Удивление и счастье помрачили Марсело рассудок. Именно так, не меньше. Он привык слышать от старика: брось думать о девушке, эй, брось, а то расколю, как полено. А сейчас сам предлагает: бери, она твоя, живи с ней. Велика милость господня, если он может творить такие чудеса. И обещание сорвалось с его губ раньше, чем ослепительная вспышка надежды успела стать дымом:
— За такое вознаграждение, господи! Я готов.
В это мгновение на дворе послышались шаги Клары. Девушка с кувшином в руке заглянула к ним.
— Я пошла к роднику, сейчас вернусь. Бульон уже на огне.
Было еще не очень темно, и Марсело увидел округлость ее груди, обтянутой тесной кофтой, синие узоры платка на черных волосах, должно быть, мягких, как шелк, высокие ноги, не такие уж грубые для деревенской девушки. Теперь он взглянул на нее совсем иначе. Впервые Клара спустилась с облаков и ступила на ту же землю, по которой ходил он.
Она исчезла. Но краткого ее присутствия было достаточно, чтобы наполнить им всю мастерскую. Мастер должен был закричать, чтобы заставить его очнуться:
— Пойдем за ней. Ты слышишь, что я говорю, Марсело?
Как во сне он спросил:
— За ней, зачем?
— Потом узнаешь.
Они вышли и пошли за ней следом, прячась, как воры, потом притаились в рощице у источника.
— Кто это с ней?
— Я плохо вижу отсюда, кажется, рыжий.
— Кучер Силвестре?
— Вроде бы он.
— Вроде бы или он самый?
Марсело вгляделся в вечерние сумерки.
— Он.
— Сворачивай на тропинку.
— Что сделать, мастер Антонио?
— Этот пес пойдет от источника скорее всего там.
Дождь расходился понемногу. Вдали молния разорвала небо.
— Гром гремит, слышите?
— Нет.
Парень и старик обогнули источник и, перейдя чье-то поле, вышли на тропу.
— Уже ночь?
— Почти.
Они спрятались в кустах и некоторое время молчали. Потом парень робко спросил:
— Что мы будем делать?
— Ты что, на попятную, мошенник? Хочешь ты или не хочешь девушку?
Дождь припустил гуще, пригибая кусты. Ветер креп, гром вдали гремел все громче.
— Теперь слышите, учитель?
— Заткнись. Я слышу шаги.
Они прислушались, затаив дыхание.
— Бери дубинку.
Какая-то тень возникла в начале тропинки. Двигалась между соснами, струящимися водой. Что-то напевала. Оба узнали голос, и старик прошептал:
— Бей насмерть.
Тень в потемках — не человек. Она лишена света глаз, улыбки, лица — зеркала души. Тень — вещь без названия и формы, даже если она обладает голосом и, напевая, идет по тропинке. Тень легче ударить, чем реального человека в свете дня. Удар палкой пришелся рыжему по голове.
— Ай!
Он раскинул руки и со всего размаху упал в грязь… Бах. Глухо. Неживой, как камень.
— Теперь спрячем его в кустах — и сразу домой, чтобы Клара нас не хватилась. Поужинаем и, как только она скажет «доброй ночи», мигом к овину. Выводим осла со двора как ни в чем не бывало, взваливаем на него тело и быстро — к морю. Вода сама его похоронит.
Они шли к морю, а дождь хлестал. С каждым шагом, ближе к берегу, туман сгущался. Они шли плечо к плечу; парень перепуганный, старик с суровым лицом, не то угрожая кому-то, не то усмехаясь. С бурей в душе.
Дойдя до песчаной отмели — последнего отрезка пути, — они начали подниматься по склону зыбкой, сыпучей гряды. Дождь помогал им немного, прибивая кремнистую почву, зато ветер, гулявший по гребням дюн, швырял в лицо воду пополам с песком.
— Подождем здесь. Я совсем ослеп от песка.
— На что тебе глаза в такой темноте, дурак, зажмурься. Этот, там, на хребте у осла, зажмурился покрепче нас с тобой.
Вспышка осветила старика, парня и осла с грузом на спине. Раскатился гром.
— Ой!
— В чем дело, Марсело?
И прежде чем Марсело ему ответил:
— Благословенная святая Варвара, заступница слепых, спаси и помилуй меня от молнии.
Они кричали свои слова, словно стараясь прикрыться ими от дождя, от гневного неба. В одной руке Марсело держал уздечку, в другой — палку. Дьявол скакал по дюнам. Ночь неслась водою, потоком с небес. Старик спросил придирчиво:
— Ты его насмерть?
— Почем я знаю, я бил сзади… Учитель, мы уже полночи идем, бросим его тут…
— Нет, только в море. Волной его затянет в водоворот. Если потом и прибьет к берегу, поди узнай, кто это.
Они ступили на верхушку двух маленьких подвижных горочек, и ветер повернул их лицом друг к другу.
— Он уже мертвый, учитель?
Не успел Марсело произнести эти слова, вспыхнула огромная молния, осел испуганно заржал, встал на дыбы и увлек за собой растерявшегося парня, падая, тот сбил с ног старика, и все вместе покатились по дюне вниз.
Краткий миг тишины — секунда, не больше — позволил Марсело услышать слабый стон: точно младенец заплакал во сне.
— Это вы стонете, ваша милость?
— Это черт, это дьявол стонет.
— Тогда это рыжий, осел так не может.
Только и успел сказать. Голос мастера уже понукал его.
— Ударь еще раз.
«Нет, ни за что. Ни за что больше, пусть молния расколет меня пополам».
— Кончай его, один удар — и все.
Но теперь, когда Марсело мало-помалу приходил в себя от наваждения жадности (с мукой пополам), настойчивые слова слепого гасли в его сердце, как дождь в море, потому что ощущение, что он продал душу, терзавшее его всю дорогу, развеивалось понемногу. «Рыжий жив, и слава богу, а с меня хватит, нет и нет, хозяин, хватит с меня этого сумасшедшего потопа, тьмы кромешной, мук совести».
В это самое время песок заплясал вокруг них пуще, послышался отчаянный топот копыт. «Это дьявол», — подумал он снова и тут же понял — это осел, повод отвязался.
— Догони его, догони, или мы пропали.
Марсело нашел наконец нужные слова:
— Ладно, я пошел за ослом (он почти растворился в песчаном вихре), я пошел к дьяволу, только к вам я не вернусь.
— Тогда не видать тебе Клары как своих ушей (нужно его удержать, остаться здесь одному не шутка, вокруг ни души, буря крепчает, а осел с рыжим поперек хребта тем временем прискачет в Монтоуро, и все выйдет наружу), вернись, мы отыщем осла, бросим рыжего в море (ему отозвался еще один раскат грома, в котором дождь, ушедший парень, ветер, крики смешались в одно), Марсело, Марсело.
Ни слуха ни духа, мастер Антонио; пусто, вокруг только буря и какой-то неясный звук, это ветер поднимает огромные тучи песка; мастер Антонио прижимает ворот плаща к затылку, пытаясь сделать что-то вроде купола, который защитил бы его от насилия извне, напрасно, но он все же пытается, прикладывает согнутую руку к уху, не слышно ли чего сквозь бурю; Марсело говорил — стон? Так и есть, это рыжий стонет, старик ползет туда, откуда доносится стон, и рыжий — вот он.
Он об него споткнулся, ощупал измятую, перекрученную одежду, грудь, руку, упряжь животного, развязавшуюся, когда все упали, нащупал горло, приладился поудобнее и обхватил шею обеими руками.
Такая дрянь, что и осел не пожелал его спасти. И ваша милость задушили бы его, если бы не два подряд раската грома над вашею головой, да, сеньор; но гром загремел над вами, и вы подняли руки к голове и только поэтому оторвались от шеи рыжего, смотрите-ка, сердце у вас бьется, как у загнанного коня; да, мастер Антонио, страшно, конечно, гром гремит над вашей головой, и в этом аду стон рыжего все-таки крошечка человеческого тепла, не потеряйте ее.
Море было совсем рядом, волны выбрасывали на пляж ил, просоленные водоросли, ветер долго тащил их по песку.
Пахнет йодом, это понятно, а еще пахнет серой, вы заметили? Не спрашивайте почему, раз я здесь, чем еще может пахнуть? Смотрите, рыжий вот-вот умрет, — от удара дубинкой он потерял сознание, вот уже два часа, как не приходит в себя, и ваша милость останутся одни, пока не вернется Марсело; ветер и дождь заливают жизнь, словно костер, разложенный кое-как, поднимите полу плаща и прикройте ею рыжего, а то как бы не было поздно. Славно сделано, мастер, и славная ночь.
Он шел и не думал о возвращении, когда его настиг тот же удар грома, который потряс старика. Он бросился в какую-то песчаную яму, накрылся плащом и прошептал:
— Учитель, учитель.
Словно молился. Вспышки света, одна за другой, били в глаза сквозь крепко зажмуренные веки. Молнии лизали бурю, бушующую на земле, как огонь лижет сырые дрова, не в силах поджечь. Это был конец света.
Мастерская мастера Антонио, глиняные фигурки, которые надо обжечь в печи, прежде чем они попадут в молельни, в алтари церквей; дни, полные мира; расписывать под присмотром учителя одежды бесчисленного небесного населения; шумные ярмарки; продать святого Гонсало или святого Михаила Архангела, монаха святого Антония, ангелочков-хранителей, деву с младенцем, ясли, бегство; и надо всеми этими домашними, милыми предметами его любимая Клара, как солнце над землей.
Дождь превращал яму, куда он забрался, в колодец, переполненный через край. «Если я не выйду отсюда, то утону». Он полз вверх по откосу, упираясь руками в песок, цепляясь за редкий вереск, и дополз до края; изодрались штаны, пиджак, полотняная шапка слетела, — ничего не поделаешь, надо идти назад. Вспышки молний помогали видеть собственные следы, но нужно было спешить, поток, заливая песок, уже размывал их. Загнанный зверь, которому надо спасаться, учитель, учитель, инстинкт самосохранения, остатки его мечты, Клара, Клара. Вдруг случайная вспышка показала ему слепого, прижавшегося к дюне. Тела рыжего он не увидел, старик закрывал его собой. Плащ старика, распахнутый, трепещущий под ветром, казался огромной дрожащей птицей, которую буря швырнула на пляж с высоты.
Он сделал последние шаги, задыхаясь, и опустился на колени:
— Я вернулся, учитель.
— Вернулся?
— Я пришел. Теперь нам бы только найти осла…
— Вернулся. Я так и знал, ты не такой человек, чтобы не довести дело до конца.
— Осел и рыжий. Надо найти их.
— Отстань. Осел сейчас уже дома, а рыжий остался, чтобы мне не было так страшно, пока ты не вернешься.
Еще одна вспышка молнии. Мастер Антонио выпрямил жесткую спину. Изваяние из старого камня, древнего и беспощадного.
— Бери дубинку. Пора кончать.
— Надо просто взять и оттащить его к морю.
— Глупости.
— Уже не надо, не надо дубинки.
— Давай, давай. Береженого бог бережет.
— Море само все сделает.
— Бей, негодяй.
Он ухватил дубинку покрепче, подождал вспышки, чтобы обрушить удар, голова рыжего осветилась, и дубинка опустилась вниз, рассекая густой дождь.
— Ты попал?
— Теперь вы должны отдать ее.
— Попал или нет?
— Должны отдать, мастер Антонио.
— Еще не все, еще надо бросить его в море.
Ощупью старик нашел ноги рыжего.
— Бери его под мышки.
Парень повиновался.
— Пошли.
Буря отступала, дождь стихал. Осилив последнюю дюну, они услышали, как волны бьются о берег. У воды ветер был не более чем свежий бриз. Осторожно ступая, они вошли на три-четыре шага в воду и, раскачав, бросили тело в прибой. Тогда только старик пробормотал:
— Сделано, Марсело, пусть вода будет ему пухом.
Морской берег; водоросли и тина цепляются за ноги.
— Знаешь, почему мы его убили?
— Вы приказали, хозяин.
— Хороший ответ, ей-же-ей!
— А как теперь с Кларой, мастер?
— Может быть, ты ее и получишь.
Далекие горы, куда отступила буря, утренняя заря над вершинами.
— Скорее, мастер, сейчас рассвет.
— Пусть рассветает. А что до девушки…
— Сеньор сказал, она моя.
— Я подумал еще раз…
Звонкий шорох ракушек в прибое.
— Девушку ты потерял.
Утренний звон плывет над деревней. Доплыв до комнаты Клары, он застает ее на ногах. Не пришел в сарай, как обещал там, у ручья, но буря, вот в чем дело. Ночь без сна. Склонясь над умывальником, она мыла руки, лицо, расчесывала длинные черные волосы, как всегда с удовольствием запуская пальцы в мягкие косы, словно шерсть молодой крольчихи, — да, Жасинто? Она привела себя в порядок и пошла на кухню готовить завтрак. Ни отца, ни Марсело. Разожгла огонь, сварила кофе, нарезала белого хлеба — а их нет как нет. Немного встревожилась и решила разбудить старика. Отворила дверь в его комнату. Где же он? Побежала в мастерскую. Заперто. Побежала к овину. Еще вчера ночью, едва придя сюда, она заметила кое-что. Пока она поджидала Жасинто в темноте, чутье крестьянки, с детства привыкшей жить рядом с домашним скотом, подсказало ей, что осла нет в сарае. От овина она бросилась к окошку отцовского подмастерья.
— Марсело!
Никого. Что же это? Подозрение ее росло. Она стояла посреди двора, оглядывалась по сторонам и не знала, что делать. Сверху донесся птичий крик. Подняв взгляд к небу, еще неспокойному после бури, она увидела стаю диких уток, они улетали на юг. А когда опускала глаза (матерь божия, заступница Монтоуро!), Марсело и старик шли откуда-то по дороге, шатаясь, как пьяные, в грязи с головы до пят. Марсело шел, уронив лохматую голову на грудь. Старик плелся еле живой, вздернув подбородок, высоко подняв лицо, восковое, словно мертвое в дневном свете. Она закричала. Очевидность ответила подозрению, и подозрение в холодном дневном свете стало правдой: они убили его, боже. Она бросилась по тропинке вниз, прошла мимо них, не задерживаясь, с раскинутыми руками, словно собираясь улететь с земли, и исчезла в соснах, неуловимая, точно призрак (я одна в целом свете, я и мой сын), вверх, по откосу, прямо к дому Алваро Силвестре. Увидев ее на кухне, Мариана испугалась:
— Что такое, соседка?
— Жасинто?
И та задрожала.
— Пошли в его комнату.
Они прошли двор, поднялись по гнилой деревянной лестнице, обошли весь чердак над конюшнями.
— Кровать не постелена.
— Так он собирался спать не тут.
Мариана взглянула, не понимая:
— Не тут? А где?
Она подняла руки к лицу:
— Со мной, но он не пришел.
Почти прошептала. Потом резко повернулась и побежала, гонимая ужасом.
— Убили, боже, они убили его.
Алваро Силвестре, ночевавший и эту ночь в кабинете, подошел к окну: что там за крик? И едва успел увидеть, как она промелькнула под старым орехом.
Он свернулся клубочком на кушетке. Вот теперь мое ложе. Жена снова заперлась в своей комнате, он хотел было, будь что будет, войти к ней, но вынужден был отступить немедленно.
Опущенная голова, складки шеи под подбородком дрожат мелко, не переставая. Человек, решительно и холодно раскрывший тайну овина мастеру Антонио, куда он девался? Всю ночь он маялся душой, и видение Клары, мелькнувшее у старого ореха, ее крик, точно в горле у ней застряло осиное гнездо, доконали его.
Мариана, запыхавшись, поспешила сообщить о смерти Жасинто, он пожал литыми плечами: что тут поделаешь? Заворочался, устраиваясь удобней. От ночевок на проклятой кушетке тело разламывает до костей. Надо бы сходить в Коргос, купить диван: нет, ей-богу, в целом доме днем с огнем не найдешь соломенного тюфяка, ну хоть нар каких ни на есть, где можно было бы растянуться в свое удовольствие. Причуды его жены. Не успели остыть ноги у старого Силвестре, как она решила все устроить по своему вкусу. Железные кровати — этому, пару сосновых кресел — тому, комод — продать, шкаф — заменить. Потом стала появляться новая мебель, ковры, столовая посуда, серебряные приборы, портьеры. «Надо как-то оживить эти стены, Алваро». Свинство одно. Тысячи и тысячи эскудо брошены на ветер. А если тебе захочется соснуть часок-другой, Алваро Силвестре, вот тебе кушетка, и на том спасибо, могли бы сунуть топчан. В доме есть комната для гостей, нет, только пришло письмо от Леополдино, бросилась переделывать все вокруг, приказала освежить побелку, подновить деревянные части, натереть воском мебель, словом, все делать так, чтобы жить стало невмоготу.
Там, во внутренних комнатах, жена расспрашивала Мариану об убийстве. Хоть поспать-то дали бы, что ли, болтают, болтают. Он встал, заходил по комнате, стараясь рассердиться на женщин и тем хоть на миг обмануть отчаяние, душившее его. Хотелось подойти к двери — перестаньте болтать, — но ноги не слушались, словно грузное тело давило на них, несчастные обстоятельства, о которых он старался забыть, сплелись в один тяжкий узел и не давали ему вздохнуть, — овин, разговор со слепым, смерть рыжего, Клара, потерявшая голову. Не то чтобы его тронуло горе девушки. Судьбу своего кучера он тем более не собирался оплакивать. Мертвая змея не укусит. Единственное, что он принимал всерьез, что заставляло его метаться в четырех стенах и стонать, это его личная ответственность за то, что случилось, ответственность, которую он сознавал совершенно ясно. Он никак не мог выбраться из порочного круга: не скажи он старику, рыжий был бы жив, но, с другой стороны, слепой и сам бы в конце концов догадался; и все-таки первый толчок к преступлению — где, в чем? В его словах; в том, что он сказал старику.
Он попытался еще раз обмануть сам себя спасительным любопытством зеваки: интересно, как же слепому удалось убить рыжего? И это не помогло. И с удвоенной яростью он предался дилемме: виновен я или нет?
Он продолжал спорить сам с собой, искать и находить оправдания: я же не говорил прямо — убейте его, мастер Антонио, мне и мысль такая в голову не приходила, в такой безобразной определенности, по крайней мере, — и при всем том нельзя было не признать: то, что он выдал влюбленных, повлекло за собой остальное; синяки, о которых не знаешь, не болят, ничего не зная, старик сидел бы себе дома, невинный как дитя; итак…
И он возвращался к началу. Медленное пережевывание страха, угрызений и прочего, бесконечная шахматная партия с самим собой. И даже внезапные внутренние повороты, время от времени превращавшие его в холодного, расчетливого эгоиста, тоже были игрой. Игра в кости, пляска очков, немногим больше.
Он почувствовал себя окончательно опустошенным. Мысли путались, ноги слабели, пришлось снова улечься. Тишина завладела домом. Одиночество хозяйничало в его комнате, наполняло воздух, светило из света, пригрелось калачиком рядом с ним на кушетке. Куда провалилась его жена? Мариана? Их разговор? Он вздрогнул, услышав легкий шелест листьев ореха, тронутых внезапным порывом ветра. Солнечный луч, разгоняя утреннюю серую мглу, мимоходом коснулся окна, яркая вспышка, ударив в глаза, ослепила его. Две бессонные ночи давили свинцом, и вдруг белые густые волны сомкнулись над ним, ослепили и оглушили его. Он задремал.
То был не сон, скорее кошмар; он захлебывался в тяжелой воде, не мог вздохнуть, в этом море не было рыб, водорослей, ничего, только эта вот жидкая пустыня, она сгущалась, становилась льдом, тяжестью, ранила своим мерцанием. Вскоре он проснулся, и первое, что ощутил, — облегчение, но в следующее мгновение смерть рыжего вновь навалилась на него. Теперь ему было ясно как день, что он виноват, и он испугался, как не понял этого сразу. Он сел, стукнул себя кулаком по голове:
— Его убили, а виноват я.
Тут он очнулся совсем, краткого облегчения, прогнавшего темные силы кошмара, как не бывало:
— Да, моя вина, чего уж тут.
Руки, сжимающие одна другую, зубы, выбивающие дробь, молитвы, еле проскакивающие сквозь зубы, и ад, и котлы с серой, и вечный огонь. Дряблое лицо отливает синим; он не брился два дня.
Внезапно он застыл посреди кабинета. Руки повисли как плети. Широкие белые кисти подрагивали. Кой черт, что за переполох там, в деревне? Деревянные башмаки шлепали по дороге, кто-то кричал, плакали дети. Толпа приближалась, и в неясном нарастающем шуме ему чудились крики Клары.
Он кинулся к поставцу, припал к какой-то бутылке. Старый шлем дона Жеронимо и портреты господ Алва (три справа и три слева), залитые ликером и вином и изрезанные осколками бутылок и рюмок, взирали на него сверху: «Зачем столько битого стекла? Кучера можно узнать с первого слова».
В доме по-прежнему было тихо, как в огромном высоком склепе. Он перевел взгляд на окно. Там, где кончается тропинка, появилась плотная толпа. Впереди шел староста. Алваро Силвестре поискал глазами — где же Клара? Ее не было, но другие показывали пальцами в сторону дома, может быть, они обвиняли хозяина.
Толпа ввалилась во двор. Словно демоны во гневе. Чего им надо в конце концов? Потребовать у меня ответа, конечно, растерзать меня. Он дотянулся до окна и запер створки. Волнение там, внизу, росло, жуткие голоса бились о стены, и стены, казалось ему, шатались.
Он продолжал сидеть в кабинете, безучастный, ждущий, чтобы они вошли и убили его, и вдруг сообразил, что можно удрать. Падре Авел, право на убежище, церковь неприкосновенна. У него не было уже сил, но, если выбирать между бегством и смертью, которую обещал шум за окном, что делать, придется одолеть внутреннюю лестницу, потом в сад, — бежать, спасать шкуру.
Но план его тут же расстроился, потому что, как только он отворил дверь, явилась Мариана.
— Хозяин, во дворе народ, пришли поговорить с вами. Староста принес известия.
Земля ушла из-под ног, все вокруг зашаталось, он упал бы замертво, если бы не появилась в глубине коридора жена, это придало ему духу: моя жена, моя опора.
— Убили его, а вина на мне.
Давным-давно она привыкла к его преувеличениям, галлюцинациям, ужасам, глупостям, и все же ей стало страшно; бог знает чего можно было от него ожидать, но недавняя попойка, осквернение портретов Алва, его мужицкие словечки, низкие попреки хлебом были еще не забыты.
— Оставь меня.
— Не уходи, не бросай меня одного.
Он боязливо косился на лестничную площадку, куда достигал шум со двора.
— Ты должна выслушать, они могут меня убить, а я не хочу умереть с грехом на душе.
Он отвернулся, удрученный, слова давались ему с трудом, он брызгал слюной:
— Вчера, рано утром, я не спал, очень хотелось пить, и я пошел со двора — побродить, думал, может быть, дождь, роса. Дошел до сарая мастера Антонио и услышал их разговор, — внутри, — рыжего и дочки слепого, они были вместе там, где скот, и они говорили о тебе.
Она взглянула на него, спокойная.
«А как же хозяйка с ее любовью, Жасинто?»
«…Я только говорил, что дона Празерес ела меня глазами».
Ей захотелось кричать, «…она шла под руку с отцом, вся в белом, под рокот органа и перешептывания приглашенных… уже рождался крик, крик, который ей суждено подавлять».
— Смеялись над нами, над нашей жизнью. Когда я вернулся домой, он сидел во дворе и чистил лошадиную упряжь под старым орехом. Я пошел в магазин, думал целое утро, потом приказал позвать старика, сказал ему, что его дочка валяется с кучером на соломе в овине по ночам. Он ушел, и случилось то, что случилось, я всего-навсего дал ему кончик клубочка, но вина на мне, Мария.
Она наконец закричала:
— Они тебя не убьют, не трясись, никто не отнимет тебя у меня, мне суждено терпеть мое счастье до конца дней, пока бог не вызволит меня из этого ада, из этого дома. Меня тошнит от тебя, тошнит, можешь ты это понять? О чем, ты думаешь, я мечтаю? Мечтаю все время, всего лишь мечтаю. Как бы забыть о твоей постели, о хлебе с твоего стола. Не думала, что кто-нибудь это заметит, ну а теперь ненавижу окаянного рыжего, хоть он и умер, можешь радоваться, ненавижу его, он догадался о том, что было только мое, такое, такое мое, что я бы спрятала это от самой себя, если б могла.
Небо снова заволоклось, сеялся частый мутный дождик, но толпа во дворе даже не шелохнулась. Потоп и тот не разогнал бы их, не то что это занудство вместо дождя.
Мужчины, заскорузлые, как неподатливая здешняя земля, которую они заставляют родить кукурузу и вино, их грязные дети-оборвыши, их жены-старухи смолоду.
Снова Мариана:
— Староста…
Староста, конец всему. Не дослушав, он пошел на площадку.
Она появилась, как привидение, бледной, бесшумной тенью. Словно тайная сила заставляла ее исполнять некий обряд не от мира сего: медленная поступь, снежный огонь лица, от которого делалось страшно, спокойствие и, наконец, эта ее нечеловеческая неподвижность, за которой угадывалась огромная, почти взрывная энергия.
Удивленный староста сорвал с головы шапку.
— Люди пришли… — Он запнулся и начал крутиться на одном месте, как испорченная шарманка. — Люди пришли, значит, они пришли…
— Я вижу, что они пришли, а теперь пусть уйдут по той же дороге. Мой двор не площадь для сходок, я полагаю…
Он был уязвлен в своей амбиции представителя власти.
— Прошу прощения, но как староста я имею право…
— Устроить в моем доме базар.
— Оборони бог, вовсе не так. Я пришел рассказать о том, что мне удалось сделать: я задержал слепого и его подмастерья, и парень уже сознался, что они с мастером подкараулили рыжего на тропинке, парень ударил его дубиной, взвалил на осла, они привезли его к морю и бросили в воду. Зачем в воду, дьявол их знает. Могли зарыть на месте или где угодно. Ну, все равно. Я подумал, вас, может быть, интересует все это, рыжий служил в усадьбе, он как бы из вашего семейства, так сказать. Я пришел еще, чтобы осмотреть его комнату, по закону положено, вдруг найдется улика, какие-нибудь бумаги, любовные письма, ну, сами понимаете, такие вещи иногда все могут открыть. Слепой не сказал ни слова, а парень, это ясно, убил по приказанию. Но я не хотел вас беспокоить никоим образом.
Он говорил быстро, опустив глаза в землю, вертя шапку в руках, и с огромным облегчением услышал:
— Мариана, отведи сеньора в комнату кучера…
Староста и служанка начали подниматься по лестнице, когда она добавила:
— И проводи его потом до ворот.
Алваро Силвестре оставалось только снова подняться к себе и отпустить одно из кучерских крепких словечек. Но он должен был признать, что она его поразила, — мертвенно-бледная, ослепительная, не женщина — призрак, кто устоит перед призраком; тем более что за этим видением вставало другое — он сам, бездомный бродяга, шлепающий по корявой дороге от деревни к деревне, побирающийся Христа ради.
Дождь припустил сильнее, мутное утро висело над деревьями. Пока староста поднимался на чердак над конюшнями, дона Мария дос Празерес обводила глазами толпу. Промокли до костей, но умирают от любопытства, сроду им бы тут не бывать, если бы не скандал, черные грубые фигуры, суровые лица, черты будто вырезанные из жесткого дерева, котомки, сопливые дети, вся эта грязь; противно, невыносимо.
Крестьяне чего-то ждали. Слышно было, как дождь хлещет по веткам, по навесу веранды. Тишина, плеск воды, неподвижная фигура на лестнице вверху делали все странным, почти нереальным. Внезапно она протянула руку:
— Вон.
Мальчишки спрыгнули с веток ореха и подошли к матерям, старики стряхивали ладонью дождь с терпеливых лиц, женщины цедили что-то сквозь зубы, но толпа потекла обратно в ворота как будто без особого сопротивления. Она все еще стояла, простерши руку, повторяя:
— Вон… вон… вон…
Если бы не гневное подергивание лица каждый раз, когда она роняла это слово, можно было подумать, что не она этими монотонными повторениями подталкивает толпу, а толпа, как бы изрыгаясь толчками из ворот, сама подстрекает ее своим ритмом.
Он слышал ее властные возгласы и шептал:
— Вот женщина, боже правый.
Он решился приоткрыть одно из окон, собственными глазами увидел исход темного сборища, это чудо, и даже простил ей недавние оскорбления: «…меня тошнит от тебя, тошнит, можешь ты это понять?» За то, что она сделала, за то, что темный людской прилив откатывал и мир возвращался, мир и покой.
Ненадолго, впрочем. На улице прозвучали угрожающие возгласы. Ветер поднимал с земли листья, и они липли к мокрой одежде. Кто-то бросил камень. Зазвенели осколки. Камни не долетали до окна, откуда он следил за отступлением вражеского полчища. Все же звук разбитого стекла заставил его отпрыгнуть. Он услышал размеренные шаги жены в коридоре. А если выйти и заговорить с ней снова? Попросить защиты? На это у него не хватало смелости. Его спасла Мариана, вернувшаяся после того, как сопровождала старосту в его безуспешном обследовании комнаты рыжего. Он услышал, как она возилась на кухне, и позвал ее. Девушка тотчас прибежала, возбужденно выложила ему подробности преступления и сказала, что слепой и его подмастерье арестованы, сообщила, что думает по этому поводу староста, но ему единственно, что нужно было знать, — есть там, внизу, толпа или нет, и он только тогда успокоился, когда служанка заверила, что нет, нету.
— Ты наверное знаешь?
— Наверное.
— Нужно все-таки посмотреть еще раз.
Она посмотрела.
— Никого нет. Дождь прогнал их домой.
— А кто кидал камни?
— Мальчишки, скорее всего.
Он убедился. Нервы, натянутые донельзя, сдали, как будто он вдруг сразу лишился сил.
Две ночи без сна, безумные волнения, смерть кучера, одно к одному. Кончено, он свалился, зевнув от усталости. Лавка, пойти поработать немножко, успел подумать он, но сквозь сон. В конце концов кушетка не так уж плоха. Совсем наоборот. И голова его резко упала на грудь.
Никто из завсегдатаев дома Силвестре не был свидетелем утренних событий. Редкая цепь совпадений, случайностей или что-то в этом роде.
Доктор Нето уехал в Фонтерраду еще на рассвете: третья жена крестьянина Гонсалвеса снова рожала. Старик в свои почти семьдесят лет неутомимо трудился на ниве воспроизводства жизни (пятнадцать живых сыновей плюс тридцать пять внуков и правнуков), но он хотел еще: пока не отжата последняя капля, — сбор винограда продолжается; патриархальное чудо.
Падре Авел в семь утра, отслужив мессу, отправился в Коргос, бесстрашно пустив свой осторожный экипаж по ухабистой дороге (ежемесячное собрание протопресвитеров; эти периодические ассамблеи духовенства носили чисто религиозный характер, речь шла не о политике, как старались изобразить городские агитаторы, координировать, ориентировать, углублять святую католическую доктрину; на собственном же форуме, форуме духа, он признавал одну-единственную политику — политику спасения душ).
Дона Виоланте воспользовалась отъездом брата (много лет на ее обязанности лежало одевать ангелов для процессии богоматери Монтоуро, а тут как раз еще один праздник на носу), чтобы переговорить с доной Серафиной Телес, собственным своим поставщиком крыльев, туник, сандалий и нимбов.
Дона Клаудия провела этот день в Монтоуро, не считая малозначащих частностей, так, словно она провела его на луне, правда, ей почудилось какое-то волнение на улице (собственно, она узнала об этом от учеников, немногих, которые пришли в этот день в школу), но так как она жила тут же, в школьном здании, закончив урок, ей удалось, минуя улицу, укрыться у себя, в зальце с журналами и вышивками, раскрыть футляр с принадлежностями для выжигания и уйти с головой в черные тополя и облака — пейзаж для диванной подушки, которую она собиралась поднести доктору Нето к рождеству.
— Набег дикарей… Им что чужой двор, что рыночная площадь в Коргосе. Моя воля, я бы встретила их кнутом.
— Кто бы мог подумать. Дом наших друзей в такой опасности, а нас никого нет. По всему судя, староста не смог с ними справиться.
— Стоит взглянуть на окна.
— Чего нагляднее. Власть, позволяющая подобное безобразие, уже не власть, а пустое место; ну, ничего, председатель палаты узнает обо всем. Я об этом позабочусь.
— Не забудь про Антунеса. Говорят, он был среди этих смутьянов. Давно пора гнать его из церкви. Вора миловать, доброго погубить.
— Никогда не мог бы предположить, что Антунес…
— Цыпленку нужна наседка, а вору — лишь бы удобный случай, к тому же наследственность у него дурная, я сто раз тебе говорила.
— В самом деле, бить стекла…
Большая керосиновая лампа на голландском столике не то золотила, не то серебрила чайные чашки, полупустые рюмки. Медленное угасание огня, настойчивый шум дождя в ночи, мягкие кресла убаюкивали разговор, фразы падали в тепло комнаты все с большими и большими паузами:
— После обеда явилась полиция, взяли слепого с учеником.
— Теперь они ответят перед судом человеческим.
— Поделом вору и мука.
— Если она будет. На этот раз, если бы девушка не выдала отца… Но все же, подумайте, пойти против семейной морали…
— Отвратительно, падре Авел, вы правы. Но они все таковы.
— В любых краях, в любых морях. Народ тем не менее имеет и свои добродетели. Свои достоинства.
— Еще бы! Распутство, поножовщина, убийства.
— Да, да, то, что случилось, не сулит ничего хорошего.
— Ничего, ничего хорошего…
Трепетные блики огня играли на лицах и преображали их: глаза падре глубже ушли в орбиты, нос еще больше блестел и, казалось, смотрел в сторону; щеки доны Виоланте надулись, словно она набрала в рот воздуху; стала явной скрытая чувственность в губах доны Марии дос Празерес; бледность Алваро Силвестре наводила на мысль о лимоне или о мертвой желтизне лиц идиотов; дона Клаудия, нет дона Клаудия осталась такой, какой была, чистой, самой собой; ее не тронул огонь, не коснулась тень, душа прозрачная, как мед, избегла наваждения, губительного для остальных; что ж, это значит всего лишь, что души других не так прозрачны.
На первый взгляд вкус к научному истолкованию жизни, столь свойственный духу доктора Нето, не очень увязывался с подобными заключениями. Но если хорошенько подумать, заключения эти исходили из реальной основы: из психологических и моральных перекосов, присущих каждому из них. Он знал их всех как свои пять пальцев, знал так хорошо, что без труда, не выдавая себя, мог бы предсказать, чего можно от них ожидать; он видел их искаженными и видел их теми, что они есть; ослепшие, сбитые с толку пчелы, вместо меда выделяющие желчь.
— Ну, доктор Нето, что же вы замолчали?
Он не заставил себя просить:
— Я думаю, непременно должна быть поговорка более или менее такая, дона Виоланте: пусть каждый смотрит на вещи теми глазами, какие у него есть.
— Теми, какие даровал ему бог.
— Можно и так. А вот у меня скорее всего катаракта.
— Катаракта?
— Да. Вообразите, я тщательно размышлял, я шел от догадки к догадке, и вот я почти готов признать, что смерть Жасинто так же важна, как и разбитые стекла.
Дона Мария Празерес подумала: светящийся профиль погас, золотая монета стерлась, все стало темней и бедней; но она возразила доктору, хрипло, категорически:
— Сколько философии вокруг какого-то кучера, доктор.
Падре Авел поднял правую руку, стараясь умерить страсти:
— Что прошло, то прошло, как говорил, не знаю кто. Может быть, маркиз де Помбал после землетрясения: мертвецов следует хоронить… Не очень в точку, потому что мы, как я вижу, никак не можем похоронить Жасинто… Но спокойствие, спокойствие, давайте все-таки его похороним и подумаем о живых. Что слышно от Леополдино, дона Празерес? Нет ли еще письма?
Отчего так холодно? Деверь еще одна ее мечта. Она взглянула на почти угасшее пламя и на мгновение увидела его, он сидел у огня и рассказывал свои небылицы: каннибалы, Соломоновы копи. Она простила ему его негритянок, водку и даже улыбнулась, но, подняв глаза, увидела мужа, бесформенной глыбой развалившегося в кресле. Образ Леополдино исчез, улыбка тоже; хватит, хватит иллюзий, она вновь опустила голову; черные волосы сверкнули.
— Нет, падре Авел, он не писал больше.
Алваро Силвестре продолжал быть таким же, как до ужина. В душевном столбняке. То не была привычная его холодность, переходящая, как правило, в крайнее отчаяние. То не было полное погружение в угрызения, страхи, сомнения, скорей, некая летаргия, под крылом которой воспринимается все, но заторможенно, как во сне.
Вечер прошел в странной внутренней безмятежности; ни один комментарий, ни одно упоминание о преступлении не задевало его; только когда падре спросил о Леополдино, что-то поколебало зыбкое его спокойствие. Он начал думать, что бы это могло быть. Он был одет до сих пор в тот самый овчинный тулуп, в котором ходил в Коргос, и, сунув руку в карман, нащупал бумажку, скомканную второпях в кабинете Медейроса; «…честью моей клянусь, что всю свою жизнь грабил… у прилавка, на ярмарках… из имущества, принадлежащего брату моему Леополдино… Клянусь также, что меня подстрекала дона Мария дос Празерес Пессоа де Алва Саншо Силвестре, моя жена… и я крал везде». И смутная, но грубая догадка, что, описав порочный круг этих дней, он вернулся к исходной точке своих страданий, ранила его в самое сердце, он резко встал с пустой бутылкой в руке. Доплелся до двери, готовый рухнуть на каждом шагу, и закричал так, что никто не понял, просьба это или протест:
— Бренди есть в этом доме? Есть бренди в этом доме в конце концов?
На следующее утро деревенская улица, полная народу, кипела разговорами. Важная новость: Алваро Силвестре, вот кто рассказал о любви Клары и рыжего слепому, о любви и обо всем прочем, потому что ведь рыжий и Клара ну зашли далеко, хотя дьявол их знает там, что у них было и чего не было. Силвестре застал их в сарае гончарной мастерской в шестом часу утра, понесло его к мастерской в такую рань. Застал, значит, на месте преступления, а уж потом…
— Что потом?
— Известно что, приказал позвать слепого и все ему рассказал. Лоуренсо, приказчик, слышал их разговор в конторке магазина, а вчера вечером туда заходили Торрейра, Албано-цирюльник, Гедес и другие, и он сам им сказал. Вот вам и все.
— Потому нас и прогнали со двора. Совесть у них нечиста.
— Истинно так. А Лоуренсо теперь придется искать другое место.
— Вот то-то и оно, где-нибудь подальше отсюда.
Воскресенье, день обедни, приема у доктора, игры в кабаках, день, когда ребятишек отводят к цирюльнику под горшок: горшок надевают им на голову, и Албано обрезает вокруг, до края; потом горшок снимают, мальчика причесывают и долго стригут, и он не делается похож на медведя только потому, что, как ехидно сказал Роша, не было еще медведя, у которого шерсть на голове росла лесенкой; сам Роша своего сына отвез в Коргос и отдал учиться в парикмахерскую высшего мастерства.
На церковном дворе, в тавернах Гедес, Торрейра, те, что разговаривали с Лоуренсо, свидетельствовали, что все так и было. Под большим вязом, где обыкновенно оглашали распоряжения Жунты, Албано удовлетворял любопытство клиентов и, пока водружал горшок на голову пономареву сыну, подтверждал историю слово в слово:
— Это Лоуренсо нам сказал, как перед богом. Лоуренсо, и не верти головой. Или он у меня будет сидеть смирно, Антунес, или я не отвечаю за работу. Из-за таких вот клиентов Роша и говорит про меня разные глупости.
— Сейчас я всыплю тебе как следует, — пообещал пономарь сыну.
Падре Авел, отслужив обедню, счел нужным сделать что-нибудь для Алваро Силвестре и произнес проповедь:
— Сплетни — омерзительный порок, за это ваши души потащат к самым вратам ада. Почему? Потому что сплетня ведет к клевете, а клевета ведет к оскорблению, а за оскорбление ближнего бог спросит, когда придет наш час. Сначала увидеть, а потом поверить, говорил святой Фома, и если он так говорил о самой святой правде, то как не сказать того же о слухе, который надуют нам в уши?
Когда последний больной закрыл за собою дверь, доктор Нето подошел к окну и закурил сигарету. И он приложил руку, он тоже помогал, год за годом, красить, подкрашивать, перекрашивать эту колоду, которая носит имя «Семья Силвестре», и сам не заметил, что там, внутри, рой этот гнил. Он еще обдумает все потом. Теперь его тревожило положение Клары; бедная девочка.
Однажды ночью, это было давно, ее принесли к нему замертво, почти удушенную крупом, горестное личико, глаза, словно пораженные такой жестокостью судьбы; школьный праздник, организованный доной Клаудией, девушка в передничке в синюю полоску, проникнувшись торжественностью момента, вышла, чтобы вручить букет роз сеньору инспектору, и, как на грех, споткнулась о ступеньку сцены.
Он докурил сигарету, прошел через дом и в глубине садика свернул на дорогу, которая вела к гончарной мастерской; там, где начались глиняные ямы и заросли куманики, ускорил шаг, обогнув большие купы сосен, он встретился с женщинами, они торопились к нему.
— Помогите, сеньор доктор. Клара бросилась в колодец, там, у мастерской.
Он отстранил их и побежал. У мастерской гончара толпился народ. Девушку только что вынули из колодца. Растолкав тесный круг зрителей, он увидел ее на лавке в кухне. Посиневшая, уже распухшая. Он попытался вернуть сознание, хотя понимал, что напрасно. Перевернув ее ничком, нажал на лопатки, чтобы освободить легкие от воды, попробовал дать изо рта в рот воздуху собственных легких; делал что мог и наконец отступил со слезами на глазах, хотя давно привык к смерти. Пробираясь сквозь толпу обратно, он слышал, как мужчины бормотали проклятия дому Силвестре, женщины жалобно молились.
По дороге домой, в саду, его застал дождь, и он спрятался под старым апельсиновым деревом. Сигарета, еще сигарета. Закуривалось с трудом: табак мокрый, руки дрожат. В воздухе нити дождя — нити света, следы соли на пепельном фоне.
Далекая ночь, скорбное личико, передник в полоску, розы, чертова ступенька; водяной колокол в легких.
Чета Силвестре, падре Авел, дона Виоланте, преображенные и те, что они есть, в адском огне. Дона Клаудия нет; ее пощадили огонь и тень, наваждение над ней не властно.
По привычке он бросил взгляд на ульи — прямо напротив, в десяти — двенадцати метрах, — и увидел пчелу, вылетающую из Зеленого Города. Он окрестил свои колоды по цвету, в который сам их красил: Зеленый Город, Синий Город, Красный Город. Пчелу подхватил дождь, ее било, трепало, крутило, струи воды душили ее, ветром оборвало полет. Она ударилась крыльями о землю, и сильная струя дождя придавила ее. Ее потащило по гравию, она как будто сопротивлялась, но в конце концов водоворот унес ее вместе с мертвыми листьями.
И вот я здесь. В той самой комнате, где поселился в первый свой приезд сюда, в деревню, — сегодня тому минет год, — и где с интересом и любопытством вел записи своих бесед с Томасом Мануэлом Палма Браво, он же Инженер.
Существенно при этом, что правая моя рука покоится на старинной книге «Описание округа Гафейра», то есть покоится она на высокочтимых трудах некоего аббата, каковой между годом тысяча семьсот девяностым и тысяча восемьсот первым изучал прошлое этого края. И об этом аббате я тоже думаю, да и обо всем: о деревне, об окрестных холмах, о существах, на которых смотрю с высоты второго этажа и которые мельтешат там внизу среди домов, канав и валунов. Я приезжий, стою выпрямившись (и во весь рост, как на альбомной фотографии), я — Автор, опирающийся на труды мэтра. Налево — жестяной умывальник, направо — рабочий стол. В глубине — дверь, на вешалке — патронташ и ружье. Существенная деталь: я стою у окна с нижней створкой — гильотиной, а выходит окно на единственное деревенское кафе, стоящее напротив, по другую сторону улицы, и дальше мне видны деревенская площадь, асфальт шоссе и сосновые леса по горизонту, а над ними венцом облака: лагуна. Где-то в коридоре хозяйка заведения кличет служаночку.
Автор, стало быть, стоит у окна в пансионе для охотников. Он воспринимает жизнь, пульсирующую снаружи и вокруг него; да, воспринимать жизнь — в его власти, но покуда все его внимание отдано — и намеренно — этим вот зыбким облакам, которые означают лагуну. Самой лагуны отсюда не увидеть, это Автору хорошо известно, потому что находится она в низине за холмами, потаенная и равнодушная. Тем не менее Автор навострился распознавать ее по туманному нимбу, оседающему на кроны деревьев, и Автор говорит: вон она там, дышит. А приди ему охота написать что-нибудь, он просто провел бы пальцем по шероховатой обложке книги, с которой не расстается (либо по табличке ex voto[9] в церкви, либо по камню), и прочертил бы пыль одним-единственным словом: «Дофин».
Это было бы посвящением. И заодно эпитафией. Пять букв эпитафии — недолговечной, ибо на существование ей было бы отпущено — точно и по справедливости — лишь столько времени, сколько понадобилось бы пыли для того, чтобы запорошить буквы снова.
Деревенская площадь. (Здесь в первый раз явился мне Инженер, а возвестили о нем две собаки.) Деревенская площадь.
Если смотреть на нее из окна, возле которого я стою, это пустырь, покрытый пылью и изрытый канавами. Площадь слишком велика для деревни, — бесспорно, слишком велика. И без пользы вроде бы. Да, и это тоже. Без пользы, потому что здесь редко появится человек, несмотря на ее местоположение — у края дороги и в самом центре населенного пункта. Словно заросший чертополохом луг, она кажется враждебной, покорной одному лишь хозяину — времени; и хотя колючих зарослей здесь нет, у нее своя система заграждений: канавы, тучи пыли летом либо потоки дождя.
Площадь, то, что можно считать в прямом смысле слов деревенской площадью, — утрамбованная земля, — должна быть утоптана или укатана: человеческими ногами, транспортом, чем угодно; а по этой площади в течение всего дня — за вычетом тех часов, когда идут к мессе, — движется лишь призрак огромной гранитной стены, поднимающейся за ризницей. Изо дня в день, из года в год, из века в век стена эта, едва взойдет солнце, отбрасывает на площадь свою тень, за которой тянется еще одна — тень церкви. Тень стены втягивает ее, блуждает вместе с нею по изрытому пыльному пустырю, накрывает землю, охлаждает ее, а в полдень съеживается, повинуясь солнцу в зените. Но после полудня — ее пора. После полудня тень возобновляет нашествие, увеличиваясь по мере того, как убывает свет. Она так темна, так зримо сгущается с часу на час, что, кажется, досрочно возвещает ночь; или, если угодно, кажется, что тенью своей стена среди бела дня хочет навести на мысли о мраке, чтобы площадь стала еще неприютнее, чтобы полностью отдать ее во власть червям.
Таким образом, огромная стена — скорее привычный призрак, мираж, нежели реальность. В определенном смысле, конечно. Поскольку для тех, кто знаком с историей деревни (см. уже упоминавшееся «Описание округа Гафейра» аббата Агостиньо Сарайвы, MDCCCI), эта стена знаменовала собою въезд в селение, она, как утверждает аббат, — остаток славных римских бань, построенных по приказу Октавия Теофила, отца отечества. На камне времен империи (и на гравюре, открывающей книгу) можно прочесть торжественный завет, не поддающийся никаким ветрам:
ISIDI DOMIN.
M. OCT. LIB. THEOPHILUS[10]
Стена эта — как стела над огромной и разоренной могилой, вот уже двадцать веков преданной забвению. Либо просто как главная архитектурная примета площади. А церковь словно распята на фоне стены, на фоне этой надписи иберийскими, вернее, лузитанскими литерами. Дальше, вплоть до гудроновой ленты шоссе, — заброшенный пустырь в рытвинах, таверны и сонные лавчонки и — в завершение наброска — дома рядами с каждой стороны; многие пусты, и на всех уцелели металлические кольца, к которым некогда привязывали лошадей и мулов. Некогда, в более счастливые времена.
Некогда, лет пятьдесят-шестьдесят назад, пустырь этот был ярмарочной площадью, — почему бы и нет? Местом празднеств. Местом, где сходились барышники, и погонщики мулов, и торговцы рыбой, пришедшие издалека по дорогам, протоптанным гуртами скота. Здесь были цирюльники, щелкавшие ножницами на припеке, и нищие в язвах и с сумою; были лотки с коимбрским печеньем; торговки яйцами сидели на корточках под огромными зонтами (за отсутствием деревьев), приглядывая за своим товаром в крохотных лукошечках; не обходилось и без заезжего холостильщика верхом на кобыле с гривой, свисавшей унылыми космами… И все это должным образом вправлено было в рамку, каковой служили шеренги ослов и мулов, привязанных к кольцам в ожидании хозяев, пропадавших в тавернах.
Ярмарка и празднество. Празднество, которому служил каймою живой фриз — вьючная скотинка, помахивающие хвосты (точно вымпелы на ветру), тучи мух над лоснящимися крупами и лавки, переполненные пришлым людом, — переполненные лавки, и к тому же — осмелюсь добавить — вино и деньги так и текли, даже во время мессы, когда крестьяне, увлекшись делами или беседой у прилавка, самым прискорбным образом забывали о своем христианском долге. Не следует осуждать их за это, у них было оправдание. Церковь, слишком тесная даже для местных жителей[11], не могла вместить приезжих торговцев, и опоздавшим приходилось выстаивать службу у дверей на улице, считая минуты да прислушиваясь к колокольчику пономаря. А потому, за неимением иного занятия, они расходились по ларькам, пили и вели беседы: в повышенном тоне, но где бы они ни пребывали, у прилавка или под открытым небом, все осеняли себя крестным знамением, когда в утренней тишине слышалось позвякиванье, сопровождавшее: «Sanctus, sanctus, sanctus»[12].
Да, это было, но теперь площадь такова, какою я ее вижу. Стена, призрак. Точнее, пустырь, единственное украшение которого — кольца, знавшие лучшие времена, когда, выступая из схваченных известкой камней, они привлекали внимание путника, так что площадь превращалась как бы в гавань, в желанное место прибытия. Потому-то так печальна и терпелива она теперь в своем безмолвии, и не только терпелива, а еще и впала в забытье. Такая же отверженная, какою я застал ее ровно год назад, тридцать первого октября, когда в первый раз приехал сюда поохотиться на лагуне. Аббат Агостиньо Сарайва:
«Провидению угодно было избрать сей край, Гафейру, дабы явить пример господней кары. Ибо, хоть места сии обильны водами, пригодными для исцеления открытых язв, и водится здесь в избытке добрая рыба, господь не осенил Гафейру всеискупающим жезлом своего бесконечного милосердия, каковой жезл — о двух концах, и один конец — наказание за мирскую тщету, а другой — христианское раскаяние. И концы эти — из огня и меда, и ниспошлют они Гафейре отпущение грехов в тот день, когда недра ее очистятся от всяческой памяти об язычестве и о пиршествах и оргиях, кои свершались в римских банях, построенных Теофилом, и от коих остались нечестивые камни и надписи, подающие самый предосудительный speculum exemplorum»[13].
Примем проклятье как должное. Разберем по складам надписи на многогрешной стене и твердой рукой начертаем, о ревностный богослов, non obstat[14] всем нам в успокоение. Таков уж я есть, я чту усопших, что запечатлели слово свое на граните или на бумаге. Даже если мертвые зовутся Агостиньо Сарайва, Жулио Дантас, Аугусто де Кастро и прочие второстепенные литераторы, не говоря уж о тех, кому воздвигнуты статуи. Ладно, а что дальше?
А дальше я хочу сказать, что хоть я чту их, но не превращаю в свою собственность — в отличие от иных политических деятелей — с целью перекорежить их прах и образ мыслей по собственному подобию. В большинстве случаев я прохожу мимо них, не снимая шляпы, словно они все еще живы; это я и называю — почитать. Стало быть, пусть стена существует, как есть, и аббат — тоже (на страницах, им написанных), потому что ни стена, ни аббат не могут объяснить тот вон пустырь, сжигаемый послеполуденным солнцем. Чтобы понять его, мне нужно сделать крюк, вернуться на год назад. Выбрать воскресное утро и в раму из колец для верховой и вьючной скотинки, над коей древнеримская стена являет горделиво свою надпись, поместить не торговца вразнос былых времен, не торговку яйцами, сидящую под зонтиком, не кузнеца, подковывающего лошадиное копыто, а «ягуар-Е-4». Вот именно: площадь и «ягуар» прямо напротив церкви, на том примерно месте, где сейчас стоит моя машина. Немного левее, кажется; шагами двадцатью приблизительно. Теперь, с вашего позволения, прибавлю двух эльзасских овчарок, каждая привязана к соответствующему щитку буфера; добавлю солнце, много солнца и — простите, аббат, я сам не ведаю, что творю, — подпущу чуточку музыки, включу визгливый хор, один из тех, что слышишь обычно на мессе в провинциальной церкви:
Людей пока вводить не буду: в то утро, когда я приехал в Гафейру, на площади не было ни души. О том, что здесь есть жизнь, свидетельствовали только доносившаяся из церкви литания да собаки, сторожившие мощную автомашину, но не удостоившие меня и взглядом. Они раздраженно подвывали и скалили зубы в ответ на голоса, слышавшиеся из церкви:
Вой вторгался в литанию и, естественно, был слышен в самой церкви, тесной, с крашеными балками; церковь здесь, разумеется, бедная. Там он, должно быть, будоражил крестьян в их дремотной вере, раздражал их (не следует забывать, что через несколько минут я увижу всех этих людей, когда по окончании мессы они потянутся из церкви, а потому могу представить себе их внутри: мужчины стоят, женщины преклонили колена. Дочери Марии[16] с четками в руках; парни с транзисторами и в куртках из кожзаменителя, присланных издалека, из шахтерского города где-то в Западной Германии, из фабричных поселков Виннипега, Канада; молодые женщины в трауре — так называемые
Хватит. Стало быть, все они, мужчины и женщины, были в состоянии, предписанном священными текстами, то есть в оцепенении телесной усталости, и все бубнили набор слов, который передается, упрощаясь, из поколения в поколение, подобно навыку обращения с мотыгой).
И тут вой снаружи. Зашаркали по полу ботинки, послышался детский плач, и тогда Инженер, сидевший у самого амвона, видимо, чуть повернул голову назад. Если так оно и было (а надо думать, так и было), его движения было довольно, чтобы слуга Инженера, отличавшийся двумя особыми приметами — был он мулат и однорукий, — пробрался сквозь ряды верующих и вышел на улицу утихомирить собак.
Я сам видел, как он вышел на площадь в то утро, когда я приехал в Гафейру. Под неистовыми лучами солнца он прошел мимо меня, бормоча ругательства и помахивая обрубком руки. Но, к моему изумлению, подойдя к животным, он вдруг словно бы остыл и заговорил с ними сдержанно. Обратился к кобельку:
— Ну что, Лорд мокроносый, и когда ты войдешь в разум…
И начал отвязывать поводок.
— Ум-м, — ответил Лорд, ложась на брюхо.
Мулат повернулся к сучке:
— А ты что? Попрыгать хочешь, Маружа? Лапы затекли?
— Ум-м, — ответила Маружа, — ум-м-ум-м… — И, высунув язык, привстала на задние лапы, чтобы приласкаться к мулату. Но тот сухо отстранил ее.
Единственной своей рукою он отвязал собак и отвел их на другую сторону площади. Выбрал два кольца и затянул поводки так туго и так коротко, что собаки мордами касались стены, а передние их лапы еле доставали до земли. И при этом все время разговаривал с ними, все время журил, так что на расстоянии мне казалось, что он отечески их вразумляет. Странное впечатление производила и сама эта карательная процедура, и властность, с которой он наказывал собак, и точные, уверенные движения единственной руки, которой он управлялся с двумя этими тварями, столь свирепыми с виду.
«Сноровистая рука, — подумал я. — Надежная рука».
Два пса и оруженосец, как на средневековом гобелене, — и лишь затем появляется хозяин во весь рост: идет по площади, ведя за руку супругу; черный блейзер, на шее шелковый фуляр.
На первый взгляд он показался мне моложе, чем был на самом деле, может быть, из-за несколько развинченной походки, а может — не знаю, — из-за того, что вел жену за руку, точь-в-точь молоденькая парочка на прогулке. (Когда на следующий вечер я познакомлюсь с ним, то пойму, что составляло характерность его облика: то была какая-то неопределенность выражения, отсутствие возраста, как у профессиональных игроков и любителей ночной жизни. Но пойдем дальше.)
Пойдем, как в то утро, следом за супружеской четой, шествующей по площади. Солнце светило вовсю, оплошное золото и блеск, не то что в этом году, когда за окном тусклый, безжизненный свет последнего дня октября, а этот месяц, к сожалению, не задался с самого начала, хмурый какой-то и зимний. Помнится, в тот миг я подумал, какое чудо все-таки осеннее солнце — лучше не бывает, и еще я подумал, глядя на направлявшихся к «ягуару» супругов, что они — словно две новеньких монеты. Им нужно было прошествовать всего шестьдесят метров (ну, может, семьдесят, судя по тому, на каком расстоянии от церкви находится сейчас моя машина), семьдесят метров в молчании и церемониальным шагом между шеренгами крестьян, принаряженных и одуревших от долгой и нудной повинности мессы. И они шли, эти двое, подняв головы, держась за руки, ни с кем не заговаривая, не обмениваясь ни словом ни друг с другом, ни с мулатом, который ждал их, держа на поводке собак. Две фигуры, вычеканенные на монете, полуденные Инфант с Инфантой. Полуденные — кто?
Я улыбаюсь: Инфант — не мое словцо. Просто вырвалось в конце фразы, потому что с самого моего приезда оно застряло у меня в ушах: «Как там Инфант? Не встретился вам где-нибудь в Лиссабоне?»
Надо думать, сейчас словцо в большом ходу в кафе, что напротив. Я бы не удивился. Инфант то, Инфант это… Потому что именно здесь, в кафе, обосновался старый продавец лотерейных билетов со своими двумя лентами «лотереек», пришпиленных к лацканам пиджака. Только он один называет Инженера Инфантом и, кажется, считает, что имеет на то особое право. Возможно, так оно и есть. Возможно — я это подчеркиваю, — ему даже необходимо это право, ибо он не только продает крупные выигрыши и счастливые номера, он еще и местный гид и глашатай. У каждого ремесла — свой стиль, и его ремеслу — а он подвизается в роли гида, глашатая, вестника и т. д. и т. п. — необходим свой. Какого дьявола не существует copyrights[17] для продавцов лотерейных билетов?
— Как там Инфант? — Таким вопросом он встретил меня совсем недавно, когда я выходил из машины, которую остановил на площади.
И в общем, нельзя сказать, чтоб это был самый уместный способ приветствовать знакомца и гостя, который, как это было в данном случае, возвращается в деревню после отсутствия, длившегося триста шестьдесят пять дней. Действительно, триста шестьдесят пять дней, Старик. «31 октября 1966 г. — 31 октября 1967 г.» — даты охотника. А этот год, насколько я помню, не был високосным.
Впрочем, пройди один только месяц, да что — полмесяца, неделя, — это не меняет ситуации.
Приезжий охотник выходит на площади из машины, озирается — стена, безмолвные дома, распахнутая дверь лавки старосты, и тут его неведомо откуда окликают. Он оборачивается. И сталкивается с человечком, который буравит его глазами: «Как там Инфант?»
Словно обвиняет, честное слово. Как-то не по себе становится, когда вдруг увидишь вот так знакомое лицо с одним-единственным зубом во рту, который нацелился на тебя, требуя отчета.
— Инфант?
И потом твои глаза, Старик. Эти тусклые щелочки, в которых тоже не было и тени интереса ко мне, добровольному посетителю этих мест, или ко всем прочим охотникам, которые сегодня и завтра прибывают в Гафейру, ко святым местам, где водится болотная дичь. Твои глаза хотели знать только про Инженера (про Инфанта, прошу прощения). Что касается всего прочего, твои глаза были безучастны.
— Вы не видели его? Не встречали где-нибудь в Лиссабоне?
От такого допроса смущаешься. Понимаешь, что случилось нечто. Но что?
— Преступление, — произносит Зуб тоном следователя, и чувствуется, что душу Старика переполняет кроткая радость. Триумф профессионального разносчика новостей, который наслаждается, если ему удастся первым и в самый неожиданный момент ошарашить приезжего новостью. — Говорю же вам. Собаки, слуга, дона Мерсéс — никого из них больше нет на свете. Прах побери, только не говорите мне, что вы про это не знали.
Вы только представьте себе, как может такой вот Зуб — один-одинешенек, зуб-отшельник — подцепить приезжего в полуденный час и в онемевшей деревне. Этот зуб — как кость, торчащая в пустоте, как стилет, что, пользуясь замешательством чужака, проникает ему в самое нутро все глубже и глубже, уничтожая последние остатки сомнения и спокойствия.
— Старина… — пытается еще что-то сказать приезжий. Но тот обрывает его резко и без церемоний:
— Так оно и было. Дона Мерсес убила слугу, а Инфант убил ее. Ни больше ей меньше.
И тут Старика понесло. Он пустился рассказывать — путанно и с недомолвками, но все-таки можно было понять, — что Мария дас Мерсес совсем потеряла рассудок в вечных стычках с мужем и слугой, странное сообщничество которых приводило ее в отчаяние.
— Кончено. Они сожрали друг друга, другого конца и не заслуживали… Теперь на лагуне может охотиться кто угодно, разрешения Инфанта не потребуется. — И так далее.
Итак, три часа назад я поставил машину на площади и пошел к пансиону, перебросив плащ через руку и понурившись. В ушах у меня еще звучал голос деревенского вестовщика; меня захлестнула стихия народной мести и неистовства, ленты лотерейных билетов трепыхались у меня перед глазами, а Старик производил впечатление невменяемого — невменяемый на все сто процентов. «Но, может, он просто разыгрывает роль?» — спрашивал я себя временами.
С моего наблюдательного пункта я могу представить себе, как кружил и метался по площади Однозуб: истыкал всю ее вокруг меня, прочертил петлями, пока я стоял возле машины, затем ринулся следом за мною по прямой, неотступно донимая своей тягомотиной, и, наконец, уже с некоторым доверием, пошел плести свои россказни, путаясь у меня в ногах и преграждая дорогу. В какой-то момент я попался ему на удочку. Отравленный ядом любопытства, я, вместо того чтобы сразу же направиться в пансион для охотников, хозяйка которого с утра ждала моего приезда, пошел со Стариком в кафе. Пансион, решил я, никуда не денется. Первым делом нужно перевести дух, выпить рюмочку и не мешкая разобраться, какими же пересудами хотят заморочить голову охотнику, неосведомленному по части деревенских тайн. А тайн в Гафейре было немало, и одна невероятнее другой. Что правда, то правда.
— Что я вам говорил? — возвестил Старик, едва вошли мы в кафе. — В Лиссабоне Инфанта тоже нет.
Он тыкал в меня пальцем, обращаясь к двум мужчинам, сидевшим за столиком, словно специально откуда-то привел меня сюда, чтобы я подтвердил то, что он давно уже подозревал.
— Вот чертовщина… — пробормотал один из двоих, хозяин кафе, и почесал себе голову. — Тут уж ничего не скажешь, чертовщина и есть…
А второй, здешний егерь:
— Может, он махнул в Африку?
— В Африку? — закричал Старик. — Не смеши меня. В Африке он никогда не будет в безопасности.
А Егерь ему:
— Как бы то ни было, он удрал. А если кто удирает, значит, боится, что схватят. Вот в чем суть.
Старик-Однозуб:
— Теперь ищи свищи! Убил, совершил преступление… А еще говорят, что есть на свете правосудие.
Егерь:
— Два убийства, не меньше.
Старик:
— Одно, Егерь, не преувеличивай. Домингоса прикончила хозяйка.
Тут пошла неразбериха. Если принять точку зрения хозяина кафе, владельца заведения, открытого для всех и каждого, тут само собой понятно: как суд решил, так оно и есть. Никакого преступления. Если верить лотерейщику, все дело в ревности. Жена убила слугу, а муж, с горя, прикончил жену.
— Ты что, не понимаешь, — заключает Старик, — ведь таким образом выходит, что он, пропащая душа, обесчещен от макушки до пят. Не понимаешь, что ли, Егерь-раззява?
Их голоса и сейчас у меня в ушах: два осатаневших проповедника. Спор идет не на жизнь, а на смерть, уже пошли в ход души с того света: они говорят о собаках, собаках-призраках (или я ослышался?), и их уже не остановить.
— На доме-то и крыши не осталось, — говорил Старик (или Егерь, уже не различить…). — Это все души прежних Палма Браво, они там стадами бродят.
— И собаки, — торопится вставить собеседник. — И еще дух Домингоса появляется в образе трехлапой собаки. Люди говорят.
— Так ему и надо. Разве не был он всю жизнь по доброй воле псом Инфанта? Разве не вел себя соответственно? Вот и кончил, как заслуживал, только и всего.
— Собаке собачья смерть.
— А Инфант тоже получил по заслугам. Что посеешь, то и пожнешь. Разве не так?
— Затмение на него нашло.
— Как говорится, кто много блудит, сам подстилкой будет. Как раз тот случай. Что правда, то правда.
— Затмение. Затмение на него нашло.
Они были словно два ворона, словно два апостола, требующих отлучить еретика. Лотерейщик, изрыгающий проклятья, с лентами лотерейных билетов на груди, ниспадающими, точно епитрахиль священника, и Егерь, неизменно ему вторящий, верный подпевала. «Инфант… Инфант…» — повторяю я про себя. И где-то в глубине души прошу у него прощения за то, что употребил кличку столь во вкусе Старика, в которую один только Старик может вложить глубочайший смысл. Во всяком случае, мне не хватает животной ненависти Однозуба, блуждающего меж легендой и идеей справедливости, а без этого словечко лишается должного накала. И я, пожалуй, перестану им пользоваться. Слишком уж бьет на эффект, должен я признать.
Поэтому там, где я ставил Инфант, я буду ставить Инженер, либо просто имя собственное, Томас Мануэл, и я отвожу глаза от кафе, где оставил Старика и Егеря. Мой взгляд снова переходит на площадь, и мысль невольно возвращается к тому прошлогоднему утру, когда я присутствовал при выходе из церкви четы Палма Браво. Я наблюдаю их на близком расстоянии, пробираясь сквозь толпу (прошу прощения, старина), протискиваясь между дочерьми Марии, вдовами живых и парнями в куртках, купленных в магазинах Виннипега, Канада. Только вот слишком долго я возился с разными пометками на полях, призраками, спорами в кафе, а тем временем герой мой уже сел за руль. Подле него — Мария дас Мерсес, молодая супруга. На заднем сиденье — слуга-мулат меж двумя огромными овчарками. «Адская ладья», — заключаю я, стоя у окна и думая о печальном конце, который им всем уготован.
Под восхищенными взглядами парней в куртках Томас Мануэл, Инженер, медленно протирает черные очки. Он не выказывает ни малейшего интереса в ответ на любопытство окружающих, он почти не смотрит, зная, что стоит нажать на акселератор, толпа перед ним раздвинется и он по-прежнему будет впереди всех. В то утро он, видимо, следовал одному правилу, которое я услышал от него много позже, однажды вечером, когда виски привело его в скверное настроение; правило это касалось жителей Гафейры и их особенностей.
Напрягаю память. «Эти типы чем больше на нас смотрят, тем меньше хотят нас видеть…» — вот оно, это правило. Инженер проиллюстрировал его примером некоего достославного дядюшки Гаспара, который показывался в деревне, только чтобы послушать мессу, и даже тогда никому не смотрел в лицо. Он поступал так из жалости, утверждал Инженер. Боялся, что эти люди ослепнут от блеска его глаз.
Исходя из всего, что я узнал о Томасе Мануэле за те вечера, что мы провели вместе в доме на лагуне, я склонен думать, что в то утро он держался так: нога на акселераторе, вид человека, которому подвластно даже время, и бессознательная верность правилам великих покойников. Сама хозяйка пансиона, такая неторопливая, такая рассудительная, утверждает, что он был человек с большим сердцем и в то же время флюгер, игрушка собственных прихотей; что временами он следовал примеру отца и деда, людей, приятных в обращении, а иногда — примеру дядюшки Гаспара, фидалго, взгляд которого ослеплял. Как на него найдет, говорила хозяйка.
А я ей:
— Что именно найдет?
Но умолчим пока о соображениях моей хозяйки, потому что мне приходит на память мощный грохот, который прорвал воздух, пронизанный отвесными лучами солнца в зените. Что это было? — спросил, наверное, человек неосведомленный — если таковой был. Площадь задрожала, «ягуар» превратился в хриплый рев, который уже отгремел в деревне, уже пронесся по дороге и оглашает склон по восходящей спирали, виток за витком, чтобы затем углубиться в сосняк и стихнуть, добравшись до половины обратного склона, ведущего к лагуне. Там-то и стоит дом.
Думаю, что я еще смог бы показать место, где он находится, по другую сторону холма. Если следовать взглядом за линией провода, который тянется от трубы над домом священника к тому одиноко стоящему столбу, я попаду как раз туда, куда нужно, самый верный способ.
Такой же верный, как способ определить на закате местонахождение лагуны по облачному венцу, который выдает ее и который — повторяю — не что иное, как ее отражение, дыхание, возносящееся над трясинами и тростниками.
Вон идет хозяйка пансиона: мастодонт. Только что проследовала под моим окном, вся в жировых складках и в трауре и, нужно полагать, приоткрыв рот, чтобы умерить сердцебиение. Вот она пересекает улицу, ищет девочку-служаночку, обычная история. Входит в кафе: еле пролезает в двери. Головка у нее, как у птицы, а спина — как гора. И груди, груди, сплошные груди — кажется, они висят у нее на животе, на затылке, на ягодицах. Даже руки словно груди, насаженные на две тоненькие косточки. «Иисусе, ну и жизнь», — постанывает она то и дело.
При подобном телосложении ей только и оставалось, что быть существом сердобольным, материнского склада. Вот она сидит, главная муравьиха в пансионе для охотников: вся так и излучает благодушие. Подойдем поближе и убедимся, что пьедесталом ей служит тонкий слой запаха, стелющегося над самым полом: непритязательнейший запах хозяйственного мыла, — и тогда нашего слуха коснется милая музычка — ее голос. Послушаем эту музыку без спешки, это голос тонко чувствующей и смиренной души. И тот, кто узнает ее поближе, непременно сподобится скромных знаков ее внимания, освежающих, как капельки росы. Еще совсем недавно, придя поздравить меня с приездом, она позаботилась принести «Описание», на котором сейчас лежит моя рука.
— Прошлый раз сеньор писатель часто читал эту книгу, может, вам и сейчас еще интересно будет. Дай-ка, думаю, отнесу. И вот она, пожалуйста.
Я поблагодарил. Скромная любезность, как видите, капелька росы, оброненная дебелым и терпеливым телом. И проза его преподобия аббата тоже терпелива, ни дать ни взять — опись развалин и окаменелостей. От нее веет домашним уютом, самое подходящее чтение для охотника, чтобы отдохнуть от природы и от будоражащих птичьих игр. И потом в ней много исторической правды (определение моей хозяйки) и «очень-очень много про разные семьи, одна достопочтеннее другой».
— Насколько мне известно, только у Инженера есть еще такой же том. Но, прости мне господи, боюсь, что он читал только то место, где говорится про восьмерых фидалго-благодетелей.
— Про восьмерых фидалго?
— Все из рода Палма Браво, сеньор писатель. Здесь про все есть. Про то, как они построили дом, как им пожаловали лагуну, и про пороховое землетрясение тоже… Отважные были люди.
Главная моя муравьиха, женщина, шествующая надежными и добропорядочными стезями: я, человек, прочитавший «Описание» аббата Домингоса Сарайвы строчка за строчкой, даже выписавший кое-что в тетрадь, которую привез с собой и которая лежит скорее всего вон в том чемодане; я, нечестивый читатель, могу поручиться, положа руку на сие душеспасительное сочинение, что нигде в нем не нашел я ни малейшего упоминания хоть о каком-нибудь фидалго-благодетеле. Кроме шуток, слово сеньора писателя. Аббат умел водить пером легко, без особого нажима, а если превозносил семейство Палма Браво, то был достаточно осмотрителен, чтобы не подходить к лагуне слишком близко. Ох нет, чего не было, того не было. Оно и понятно, ведь лагуна жжется, разве не так?
«Лагуна жжется, лагуна жжется…» Где, когда я это слышал? Сегодня в лавке у Старосты, когда платил за лицензию на отстрел, или год назад? В кафе? И от кого, от лотерейщика? «Лагуна отравлена, сплошной свинец и порох. И горе тому, кто туда сунется…» Откуда, черт возьми, взялась эта фраза?
«Ну и жизнь», — стонет моя хозяйка; и снова мне не разобрать, остался ли этот голос у меня в ушах с того — совсем недавнего — времени, когда добрая сеньора беседовала со мной в этой комнате, присев на край кровати, или с более давних времен, когда она вот так же наведывалась ко мне и, присев на том же месте, в том же черном атласном капоте, обмахивала рукою грудь, потому что путешествие вверх по лестнице стоило ей одышки. И вся колыхалась, колыхалась. Уже и в ту пору голос у нее дрожал, словно лепестки шелестели в необъятной груди.
— Ну и жизнь… Если бы Инженеру не втемяшилось держаться так за эту лагуну…
И тут у меня в памяти зазвучала очень отчетливо одна фраза Томаса Мануэла, которую я записал (либо не записал, надо бы поискать) к себе в тетрадку: «Если до сих пор лагуной распоряжалась моя семья, не мне от нее отказываться». Знает ли об этом благоразумная хозяйка пансиона? Судя по всему, знает; и все с той же сочувственной своей безмятежностью ухватилась бы за эту сентенцию (за эту декларацию принципов, говоря точнее), дабы ею объяснить безрассудные прихоти, которые привели Инженера к гибели. Она стала бы сравнивать наши времена с минувшими, помянула бы восьмерых фидалго-благодетелей (Священное писание его преподобия аббата для нее значит столько же, сколько сонмище вымышленных народом призраков для лотерейщика), и ее толкование было бы безупречно верным, образцовым, исполненным милосердия. Попробуем воспроизвести ее стиль:
«Эти речи, сеньор писатель, идут еще от его отца, человека вспыльчивого, но обходительного, и от деда, дона Томаса, а он был таков, что от немногих его слов любого ученого человека в дрожь бросало. Инженер очень их почитал. Очень-очень. Но (и тут немного понизить голос) всем своим прихотям в отношении дома на лагуне он давал волю лишь для того, чтобы когда-нибудь попасть в книги и красоваться там в одном ряду с предками. Уж поверьте, сеньор. Думаю, не было у него другой причины для таких речей. Сдается мне, что он, когда их вел, чувствовал себя ближе к своим предкам, я понятно говорю? (Пауза, в течение которой она грустно разглаживает капот на коленях.) Наделал он ошибок, тут ничего не скажешь. Много натворил безрассудств. Целое состояние ухлопал на охрану лагуны, но ведь намеренье-то было неплохое. Когда хотят почтить усопших, по-моему, любое преувеличение прощается».
Быть поближе к мертвым… повторять их слова, одурачить враждебное время. «А в итоге — одиночество», — сказала, сама того не ведая, моя хозяйка. И ведь подумать, кто говорит такое. Она, одинокая из одиноких, примостившаяся на краешке кровати, как бы изъятая из времени, бедняжка, как бы парящая над ним — в такой степени, что она видится мне не в номере пансиона, а на пустом и обширном помосте, сколоченном из бесконечных досок, пахнущих желтым мылом. Ее фигура, фигура матроны, на оголенности помоста кажется крохотной, детской. Святый боже (или святое причастие), ну и жизнь. Главная муравьиха, толкующая об одиночестве других и поглаживающая свои колени, забывшие о ласках, и этим движением как бы прощающаяся со своим пухлым телом, полным сокровенных жизненных сил и ожиревшим. Или же (как написал бы романист — горожанин и блюститель литературной моды) женщина, которая тоскует по детству, хочет догнать детство, принявшее образ девочки-служаночки, или же прячет тайну, как знать, вдавливает ее в глубь себя самой обеими руками и всей печалью смирения. Как знать, вот именно, как знать. Конечно, таков уж мир хозяйки деревенского пансиона: номера, которые нужно сдать, весенние дни, пахнущие желтым мылом. Фразы наугад, вечно одни и те же, уходящие во вневременье. «Усопшие, усопшие…» Словно Гафейра, эта деревня, проспавшая столько лет, не пережила менее чем за сутки преображающей катастрофы.
— Господи, — заводит она снова, — втемяшилось же этому человеку попасть в книги.
И эти слова ее при всей их искренности тоже вневременны. Они могли быть сказаны сегодня (кажется, так оно и было), а могли прозвучать издалека, из уст фигурки, которая затерялась в бесконечности и беседует со мной, сидя на кукольной кроватке где-то на краю пустого помоста.
— Один только господь бог, сеньор писатель, один господь бог знает, как хорошо он мог бы жить, если б захотел. Фабрика предоставила ему коттедж в городе, но он ничего знать не хотел, кроме лагуны, — ничегошеньки. И все из-за этой мании — попасть в книги.
А я в ответ ей из оконной ниши:
— Может, и так. Впрочем, у него на то было полное право.
Она мне:
— Что вы, сеньор, в ряду прочих Палма Браво? Они все были люди почтенные.
Я:
— Знаю, знаю, здесь в книге сказано.
Она:
— Никогда до нынешних пор в этом семействе не случалось ни малейшего скандала. Вы мне не верите?
Снова я:
— Верю. Точнее, я думаю: а что написал бы этот человечек, живи он сейчас?
Она:
— Какой человечек, автор книги?
Я:
— Он самый. Я уверен, что он обо многом умалчивал, любезная хозяюшка. Более чем уверен.
Она в ответ:
— А может, это самое лучшее, что он мог сделать. По моему суждению, есть несчастья, которые на бумаге сущей грязью покажутся, и только. С вашего разрешения, сеньор писатель.
Я, вспомнив Старика-Однозуба:
— Не показались бы, моя благоразумная хозяюшка, если б у аббата было столько мужества, блеска, веселости, чувства справедливости и прочего тому подобного, сколько выказал лотерейщик, когда рассказывал мне сегодня про оба преступления, и если б аббат включил в эту историю собак, души чистилища и народные предания.
Она, схватившись за голову:
— Лотерейщик, пресвятая дева.
Я:
— А что? Отныне все эти истории — часть общей истории лагуны.
Она:
— Вот еще. А лотерейщик — тварь неблагодарная. Злыдень, он же, если прикусит себе язык, помрет от отравления. Неужели хоть кто-то поверит россказням такого мерзавца? Да он и сам, поди, не верит. Сеньор писатель, нужно быть невеждой и еретиком из еретиков, чтобы приплести неприкаянные души к такой простой истории, как эта. — И с глубоким вздохом: — Ох, ох… Молчи, роток.
Но роток не послушался, как я теперь вижу. Самое большее, тон изменился. Сокрушенно и даже сочувственно — именно так: сокрушенно и сочувственно — она доказывает, что, представив Томаса Мануэла преступником, мстящим собственной жене за гибель слуги, лотерейщик ставит под сомнение его мужские качества или — простите за выражение — его мужские привычки.
— Так вот, если и водился за Инженером грех, так только один: слишком ветреный был, вечно, как говорится, бегал за юбками, простите за выражение.
— Логично, — соглашаюсь я.
Речь моей хозяйки была безупречно справедлива и убедительна. Но ведь и ответ лотерейщика, — ответ с ловушкой, как всегда, — был бы не менее убедителен. Только это: кто много блудит, тому все опротивеет, то есть: «Кто много блудит, сам подстилкой будет». Как аргумент — сойдет. Правда, толковать эти слова можно двояко, но в них также есть последовательность и, более того, заковыка. Силен, Старик. Особенно когда речь заходит об Инфанте.
Моя хозяйка:
— Если бы было преступление, как он говорит, если бы кто-то убил ее (Марию дас Мерсес) и бросил туда (в лагуну), разве тело застряло бы на дне? Разве оно не всплыло бы сразу, скажите на милость? А вскрытие? Для чего тогда делаются вскрытия? Что они все, ошибались? — и, покачивая головой, заключает: — Но Инженер тоже хорош, томить бедную сеньору в такой дыре.
Поставим здесь точку. Незачем моей хозяйке снова вызывать из небытия образ владычицы лагуны, которая томилась в доме мужа, как в ссылке, весь бесконечный день напролет вязала, ненавидела собак (а что она их ненавидит, все говорили в один голос), курила, пекла пирожки.
— Жизнь неплохая, да без счастья, — вздохнет в заключение хозяйка. — А моя разве лучше?
«Молчи, роток», — думаю я вслух.
Никто не выходит из кафе, никто туда не входит.
Именно там (в кафе) и пребывает сейчас моя хозяйка. А не сидит у меня в комнате на краю кровати или на огромном, теряющемся вдали помосте, ведя беседу, и не покачивает безутешно головой. «О господи, господи», — наверное, говорит она, слушая измышления, которыми Старик прожужжал охотникам все уши.
Нас разделяет ширина улицы, идущей через всю деревню и выходящей на площадь и на шоссе первой категории за номером не помню каким; и нас разделяет промежуток времени — а сколько, по сути? Но если присмотреться, можно обнаружить следы доброй сеньоры в этой комнате, а именно: том «Описания» на столе, тюфяк, слегка примятый в том месте, где она сидела (хотя она оправила его, уходя), и складка, которую ее ноги оставили на ковре, пока мы с ней беседовали.
И еще здесь лежат ремешки от фляги. Крышку коей она отвинтила, а самое флягу положила поверх покрывала, дабы наполнить ее водкой — если можно, той самой багасейрой[18], которой я уже угощался в прошлом году и привкус которой незабываем.
— Привкус груши, — напоминает моя хозяйка.
— Действительно, какой-то привкус груши.
Та багасейра была единственная в своем роде. В ней была весомость, было медлительное тепло и еще терпкость почти до оскомины, оттого что она настаивалась на плодах груши-дичка. Сороменьо — так называются эти крохотные плоды, и мне никогда не пришло бы в голову, что они могут так отменно смягчать вкус водки.
Еще одна незабываемая вещь: фляга, радующая глаз своей уютно закругленной формой. Ремешки и никелированная крышечка лежат на ночном столике. Теперь мне хочется только одного: чтобы фляга — когда хозяйка заберет ее и принесет обратно — была вся налита основательной и покойной тяжестью сонной влаги. С хорошо настоянной водкой никакая лагуна не страшна. А как я заметил в разговоре с хозяйкой, в этом году дичи — хоть палкой бей, и то не придешь пустой. «Егерь говорит», — добавил я.
И она (оправляя капот):
— Егерь говорит то, что ему выгодно, чтобы раззадорить охотников. Вот что, по-моему, не дело, так это то, что сбавили цены на лицензии. Распродали их на аукционе за шестьдесят конто, а ведь при Инженере они никогда не обходились дешевле девяноста.
— Тем лучше. Охотники сэкономят денежки.
— Девяносто конто, — продолжала моя хозяйка. — В муниципалитете посмеиваются, а он запрет ружье в шкаф. Одна-две облавы с владельцами фабрики, рыбалка — другая, а девяносто конто плакали. Представляете себе, в какую сумму обходился ему каждый выстрел?
— Нет, — отвечаю я. — И сам он, конечно, не представлял. Но в жизни есть один только выстрел, который обходится дешево (последний, добавляю про себя, — выстрел самоубийцы). Вы разбудите меня завтра в шесть?
Девочка-служаночка входила и выходила, перетаскивая багаж. В первый раз — чемодан, во второй — резиновые сапоги с высокими голенищами, доходившими ей до груди, и, наконец, ружье и патронташ. Я сунул ей в ладошку мелочь.
— Купи себе леденцов. А если завтра мне попадется гусь, еще получишь. Договорились?
Хозяйка улыбнулась мне:
— Вы избалуете девочку, сеньор. Ну, что нужно сказать?
— Спасибо, — ответила служаночка и вся зарделась.
«Чего бы я ни дал, — подумал я, глядя на выходящую девочку, — за то, чтобы этой ночью мне снились горы леденцов, сверкающие, как алмазы, и пусть бы эти леденцы были ее самым главным и самым сокровенным желанием, чего уж лучше». «Да, чего уж лучше, — повторил я про себя. — Это было б чудесно для нас обоих, — и такая диковинка: сновидение и гусь, доставшиеся охотнику на пару с ребенком. Хуже, что это вроде приметы, близко к тому. Примета и есть. Какая слабость. На охоте приметы приносят несчастье».
Унылый скрип — от вращающегося колеса водокачки — сочится в сумеречном воздухе. Колесо это — незрячие часы. Часы с тугим заводом, приводимые в движение одним из тех мулов с завязанными глазами, которые никогда не ходили в стадо и, следовательно, не научились всем плутням, приписываемым преданиями мулам. Колесо перекатывается из минуты в минуту, оно скрипуче, но невидимо. И мул-часы тащится по кругу — земля, бадьи, — и круг этот претворяется в еще один круг, состоящий из звуков и бóльший по размеру, — пространство, вмещающее и предвечерье, и площадь, которую время от времени оживляет какое-нибудь событие: чей-то крик, фигура прохожего, автофургончик, который сейчас выезжает из-за поворота.
Препараты «Рекорд». Красные буквы скачут по рупору, установленному на капоте. «Рекорд» — красуется на стенах фургона и на задней дверце. Вперед, удалые ярмарочные просветители, и доброго сбыта для «Мазей — Глистогонных средств — Зубных паст — по Себестоимости» и для всего прочего, что не поместилось в рекламные надписи на автофургоне. Готовьте новые речи (только, если можно, не демонстрируйте заспиртованных глистов). Рациональное предложение: собеседование с жителями Гафейры на тему: «Ревматизм и мазь „Рекорд“», поскольку десятки стариков в этом прогрессивном краю маются «болотной ржавчиной» и лечатся пчелиными укусами. Помогает, но больно. И до новой встречи, кочевники. До новой встречи, бродячие наставники, глашатаи и специалисты по маркетингу, путешествующие в этом автофургоне с громкоговорителем и поднимающие свой дух с помощью рекламных восхвалений всеисцеляющих свойств препаратов «Рекорд» и звуков пасодобля, доносящихся с заигранной пластинки.
Одиноко созерцая деревню со своего наблюдательного поста, я чувствую себя кабинетным исследователем, воссоздающим образ исчезнувшего графства. Скоро снова увижу фургончик, уже на автостраде; он поедет в гору, к сосняку, и там в последний раз мелькнет на вырубке среди пней, промчавшись по земле, усеянной комочками смолы.
Вся эта гряда холмов задолго до того, как ее отдал в залог — и во власть неухоженных зарослей — слишком уж взыскательный агроном из рода Палма Браво, была захвачена другим представителем того же рода (первым, самым древним; он звался тоже Томас Мануэл и был главным королевским лесничим), и из-за нее судились последующие представители рода (немногословный фидалго, отец нынешнего; задира-адвокат, тот, глаза которого блестят слепящим блеском), и мало-помалу гряда эта стала зоной неприкосновенной — во имя предания и обычая. К ней с должным почтением относились деревенские священники. Равным образом и старосты, и нотариусы, и люди военные. Даже столь высокоученый каноник, как дон Агостиньо Сарайва, автор «Описания округи Гафейра». Лейрия, год MDCCCI.
Беру книгу. Вот она у меня в руках, вся высохшая, обряженная, как в саван, в пергаментную обложку и источающая благоухание святости. Когда лягу в постель, непременно начну ее перелистывать и, ведомый ею, обойду места погребенья, подземелья и дороги легионеров, относящиеся к эпохе римского владычества, и мне будут грезиться чудеса и анафемы. Словом, приобщусь к славе и к апокалипсису забытого уголка земли — вот этого, где я сейчас нахожусь, Гафейры, которую аббат-цистерцианец представил всего лишь в виде язвы, ниспосланной господом. И снова, в который раз, буду дивиться официальному вкусу и восхищаться любовью к мелочам, свойственной кабинетным ученым, когда они склоняются над мертвым прошлым, чтобы уйти от треволнений нынешнего дня. И буду повторять: прирученные ученые, прирученные ученые. Но все же в какой-то миг почувствую нежность к простодушному ревнителю antiquitates lusitanae[19] (я правильно написал?), уютно устроившемуся в своей безупречной прозе, в своем эльзевире прошлого века, который снова радует мне глаз красующимися на титульном листе «дозволениями», всеми, какие требуются, и набранной петитом надписью «привилегия его величества». Я понятно изъясняюсь, благосклонный читатель? Мой слог ясен, друг монах? А мы что скажем, почтенная хозяйка?
Отступаю на шаг, потягиваюсь.
Мы, как я уже заметил, тоже пребываем не в лучшем положении. Живем одиноко, видно сразу. Преклоняемся перед стариной. Именно по сей причине главная муравьиха, владелица пансиона для охотников, питает столь возвышенное почтение к страницам древнего фолианта и разделяет, сама того не ведая, мнения автора и его взгляд на Гафейру. Дело несложное. Стоит мне захотеть, я открою книгу наугад, и можно не сомневаться: в первых главах я встречусь лицом к лицу с легионами римлян; полистав еще, наткнусь на вереницу прокаженных, пришедших за болотной грязью из лагуны, «каковая исцеляет наверняка даже самые неизлечимые язвы» (слова хозяйки пансиона, а не Аббата); дальше мне попадутся развалины водолечебниц; и вновь появится она, назидательно подняв палец: «Роскошь и распущенность. Все хотят роскошной жизни, поэтому столько крестьян эмигрировали за границу…»
Ах, любезная хозяйка, иной раз мне сдается даже, что вашими устами-лепестками глаголет доктор Агостиньо Сарайва. Лишь он один стал бы порицать подобным образом крестьян, покидающих свои земли, и парней, щеголяющих в куртках из кожзаменителя и просиживающих вечера в кафе, глядя на экран телевизора. «Роскошь и распущенность…»
«Когда бедняк ест курицу»… Из узкой улочки, что выходит на автостраду, появляется старушка, она гонится за курицей. «Цып-цып…» — зовет старушка, делая вид, что припасла в переднике кукурузу для клуши. Но птица не прельщается посулами и, тряся хохолком, поспешными шажками выскакивает на открытое пространство площади.
Книга его преподобия аббата всей тяжестью давит мне на ладонь. Мне незачем открывать ее, чтобы представить себе мир, который меня ожидает. На одних страницах я буду читать о воинском лагере, на других о надгробной стеле Тибурция, Юного Римлянина, поэта-лекаря, на прочих — о галереях, жертвенниках, посвятительных надписях. Со страницы такой-то переходим к той эпохе, когда на сцене появляются мужи-землевладельцы.
«Сии места привлекли к себе взоры двора и королевства радением нескольких честных мужей, кои заселили оные и охраняли собственными силами, и прежде всего то были мужи из дома Палма Браво».
У меня такое чувство, словно мое чтение прерывает упоенный голос хозяйки:
— Восемь фидалго-благодетелей…
И тогда я, в десятый раз изучающий родословную этих вознесшихся землевладельцев, из которых ни один, возможно, не был фидалго, но все при крещении были наречены Томас Мануэл, откладываю книгу и начинаю подсчеты. Добавляю к восьми Палма Браво, упомянутым в хронике, отца и деда Инженера: получается десять человек, и все они в неистовом бешенстве возникают из небытия. И пускай. Они бушуют в сосняке (через который проезжает автофургончик с громкоговорителем) и, кто бы там они ни были, фидалго или нет, размахивают протоколами сатаны и ораторствуют. Я добавляю к ним Инженера — одиннадцать. «Одиннадцать», — бормочу я. Нечетное и неделимое число, цифры-близнецы, вытянувшиеся в струнку. Два стоящих стоймя копья, замыкающих список Палма Браво.
Следуя взглядом за автофургоном по спиралям горной дороги, я блуждаю вдалеке, в тех ночных часах, которые некогда мы проводили вместе, Томас Мануэл Одиннадцатый и я, когда пили в гостиной с окнами на лагуну и сотни лягушек вели разговоры где-то внизу. И в то же время над заветными водами мне видится надпись, выведенная крупными золотыми буквами на ленте, повисшей в облаках:
AD USUM DELPHINI[20]
Вот так. Как на старинной гравюре.
Ad Usum Delphini было бы неплохим девизом, вполне уместным над главным входом в дом. Лучше всего на арке ворот выложить из цветных кирпичиков.
Дом был возведен Томасом Мануэлом, дедом Инженера, после пожара, который вошел в историю, как «пороховое землетрясение». «Пороховое» — потому что он начался с того, что взорвалась печь, в которой три угольщика, состоявшие в поденщиках у Палма Браво, изготовляли боеприпасы для противников либерального правительства; «землетрясение» — потому что, почувствовав толчок, вся деревня высыпала на улицу в уверенности, что настал конец света и земля вот-вот взлетит на воздух. В этом приключении сыграл, по-видимому, известную роль некий бродячий адвокат с горящими глазами и колючей бородкой, каковой скитался по горам и долам верхом на коне в качестве тайного эмиссара принца дона Мигела (поскольку в письменном столе у Инженера хранилась мигелистская прокламация). Ну и бог с ним, с беднягой. Допускаю, что он тоже из числа душ чистилища, о которых толкует лотерейщик, но не думаю, чтобы от него было много вреда. В жизни он очень устал, умер истощенный, изглоданный чахоткой. С каким лицом предстал бы он миру живых? С горящими глазами и колючей бородкой?
Томас-дед предал забвению пепелище и принялся перестраивать под жилой дом бывшие конюшни, которых пожар не коснулся. Дом вышел меньше старого, такое огорчение. Два этажа, каменный порог в несколько ступеней, выходящий в парадный двор, ветхая терраса, уже без ступенек, но с тремя огромными напольными вазами, торчащими по трем углам, как часовые. «К чему ступеньки, если нет детей?» — вопрошал Инженер, когда решил переделать большую гостиную в студию с продолговатыми окнами, выходящими на эту самую террасу. И таким образом низина еще решительнее ворвалась в дом, а дом прижался к ней еще теснее. И сделался еще унылей в зимнюю пору, когда струи дождя прыгали по террасе, исхлестанной ветром.
Студия. Здесь все как в тот вечер, когда мы познакомились: медная чеканка на стенах, старинное ружье над камином. Я, охотник в гостях, Мария дас Мерсес на своем обычном месте (сидит на полу, вокруг журналы: «Гороскоп», «Флама», «Эль»[21]), муж, развалившийся в кресле, свесивший руку, чтобы дотянуться до стакана виски, стоящего на полу. Тихая музыка — включен проигрыватель.
Болтаем о всякой всячине: охотничьи истории (здесь-то мне и подарили драгоценный «Трактат о птицах, Сочинение любителя-практика»), погода, путешествия, кулинарные рецепты. Перебираем имена приятелей, людей из моего мирка и из их мирка, открываем в каждом из мирков общих знакомых: принято считать, что такие открытия сближают. Имена, фамилии; те живы-здоровы, те забыты; разговор переходит на новую тему: смерть. (По всей моей тетради разбросаны упоминания о смерти, высказывания такого рода:
«Смерть? Единственное, о чем всегда умалчивают гороскопы». Мария дас Мерсес.
«Прекрасной смерти не бывает, разве что смерть Христа или смерть от родов». Она же к концу другого вечера.
«Вот если бы хоронить прямо в лагуне!» Томас Мануэл.)
— Серьезно, — объявляет Инженер. — Если я когда-нибудь напишу завещание, потребую, чтобы меня похоронили именно в лагуне.
Мария дас Мерсес вздергивает бровь. То ли не поняла, то ли сочла неостроумным.
— Что за черный юмор, Томас.
— Никакого юмора. Куда пристойней лежать в болоте, чем в яме с червями.
— Бр-р, — говорит она. — Вы охмелели.
— Я в превосходной форме. — Томас Мануэл смеется и, словно чьи-то стихи, декламирует: — «Схороните меня в лагуне глубоко-глубоко, чтобы всякая рыбья мелочь меня не изъела».
— Хватит, по-моему, чудовищная безвкусица, — настаивает Мария дас Мерсес, а сама включает телевизор. Регулирует яркость, но звука не включает, сейчас она вернется к себе в угол, где на полу лежат подушки. Уже вернулась. Теперь внимательно глядит на экран. У нее перед глазами проходят религиозные шествия и военные парады. — Кроме всего прочего, такие похороны стоили бы адова труда, — добавляет она, не отрывая взгляда от экрана.
— Не понимаю почему. Хоронить в лагуне так же несложно, как в любом другом месте, — Томас Мануэл поворачивается ко мне. — Ведь есть же на Амазонке деревни с подводными кладбищами. В чем же дело? Достать несколько скафандров…
Мария дас Мерсес сразу прерывает:
— Опять про могильщиков в скафандрах? У меня от этого в конце концов кошмары начнутся, Томас.
Муж приветственно поднимает бокал с виски.
— Могильщики в скафандрах. Разве не потрясающе?
Мы оба смеемся, она — нет. Смерть, великое безмолвие и картины одиночества нагоняют страх на Марию дас Мерсес. Зимой она редко спускается к болоту (уверял меня падре Ново), и, скорее всего, именно поэтому: тусклая вода, рябая от дождя либо ветра, ассоциируется у нее в воображении с ненаселенным миром.
— Что меня восхищает, так это гордость этих рыб, — теперь Инженер обращается ко мне, не к ней. — Знать, что началась агония, и собрать остаток сил, чтобы выполнить свою последнюю волю. Еще виски?
Я соглашаюсь — но только самую капельку. Виски и рыба — одно с другим не очень вяжется.
— В данном случае — вяжется. Эти рыбы — особые.
Томас Мануэл наливает мне виски по классическому способу барменов: быстро переворачивая закупоренную бутылку, из которой он вытащит пробку в самый последний миг, чтобы алкоголь не оседал на дне.
— Эти рыбы сами выполняют свою последнюю волю.
Он не выпускает бутылку из рук. Ему видится строгое надгробие, выступающее из воды, а вокруг плавают серебристые усачи; простота, величие, а в черном иле болотного дна — останки рыб, которые предпочли похоронить себя заживо, а не достаться на съедение собратьям.
— Вот это я называю породистостью, крепким характером и мудростью. Ведь только у больших рыб хватает мужества хоронить себя заживо. По крайней мере, так рассказывают рыбаки.
А жена, не отводя глаз от телевизора:
— Вот оно что. Слушайте больше, что рассказывают рыбаки, много чего наслушаетесь.
— Уже наслушался. И знай, что никогда в этом не раскаивался. В лес иди с егерями и псами, на лагуну иди с рыбаками. Лучшего правила я не знаю, что там ни говори.
«Может, это пословица? — комментирую я про себя. — А может, одна из многих мыслей, заповедей или прихотей, унаследованных от Томаса-Основоположника, от Томаса Третьего, Четвертого или Восьмого, от Томаса-Деда или кого-то еще из них? Сомневаюсь, чтобы это знала даже молодая жена. И даже сам он, Томас Одиннадцатый, почитатель рыб, которые добровольно уходят в изгнание, чтобы оградить себя от унижений, приносимых смертью».
— Честное слово, эта история не выходит у меня из головы, — Инженер говорит тихо, размеренно. — Один мой слуга видел тут как-то две таких рыбины, их достали с самого дна протока Верга-Гранде. Ни следа тления.
— Святые мощи, — бормочу я и внутренне усмехаюсь: дешевая поэзия. Но не будем торопиться. Разве не дешево желание, чтобы плоть осталась безупречной даже после смерти? Я представляю себе династию патриархов, тела коих хранятся во глуби вод, словно клады, и из воды выступают надгробные плиты: Томас Мануэл (1600?), Томас Мануэл (1700?), Томас Мануэл (1800?), Томас Мануэл и снова Томас Мануэл… Несчастные рыбы, безупречно нетленные. И я повторяю настойчиво: «Мощи святых рыб».
— Вот именно. Слуга говорит, они были целехоньки.
Мария дас Мерсес пожимает плечами:
— Домингос, о господи.
— Ну и что? Насколько мне известно, Домингос — никакой не враль.
— Совсем не враль. Но что он мечтатель, так это точно.
— Мечтатель, он-то? С его практицизмом?
— И все-таки мечтатель. Наверное, тут раса роль играет или климат, не знаю. У нас была в коллеже девочка, тоже с островов Зеленого Мыса, она точно такая же.
Муж и жена обсуждают характер Домингоса, слуги. Это не просто проворный мулат, который у меня на глазах усмирил собак на площади перед церковью, но — как я вскоре узнаю — человек, детство которого истрепалось на набережных Миндело, где он служил гидом американским матросам, которым давал пояснения своим мягким вкрадчивым голосом. Это прошлое, заявляет Инженер. Природа одарила его разумом, вот он и сумел выжить.
— Но разве прошлое не оставляет следа? — спрашивает Мария дас Мерсес. — Я вот считаю, если кто-то был слугой, да еще где-то на острове, этого достаточно, чтобы наложить на человека особый отпечаток. Во всяком случае, чтобы вытерпеть эту сонную одурь, без воображения не обойтись.
Томас Мануэл подмигивает мне одним глазом:
— Влияние географического фактора на поведение человеческих особей.
— Только не надо шуток, — говорит она умоляюще, берясь за вязанье.
И муж, снова поворачиваясь ко мне:
— Вот-вот. И в Гафейру проникла социология.
Воцаряется молчание: супруга перебирает спицами, Инженер-Амфитрион вертит стакан в пальцах, пьет. Для гостя ситуация не из приятных, если бы не выдержанное виски — ему немало лет — и не любопытство — а оно еще старше, — никогда не покидающее рассказчика историй, где бы он ни находился. Коллекционер коллизий, неисправимый проныра, актер, предпочитающий второстепенные роли в уверенности, что так ему удобнее контролировать сцену, разве не смех? Смех сквозь слезы, потому что все, кто рассказывают истории, — не важно, из порочной наклонности или по профессии, — заслуживают хорошего взрыва хохота, когда полагают, что контролируют сцену. Ведь на самом деле их всегда подводит бумага, пугающее белое пространство, — и тут уж прощай, самонадеянность. И не спасет их ни хорошая память, ни синтаксис. Бьюсь об заклад, что Ксенофонт, хоть он и покровитель писателей-охотников, рыскал куда проворней по чистому полю, чем по папирусу. Внимание, Томас Мануэл заговорил:
— Надо мне будет как-нибудь на днях сказать ему, чтобы приготовил нам грог по тамошнему рецепту. — Речь, естественно, идет о Домингосе. — Пальчики оближешь.
(«А вечерние газеты с прогнозом погоды приходят с запозданием, как и тогда», — вдруг вспоминаю я, стоя возле окна и глядя на улицу и на дверь кафе. Мне хорошо известно, что стряслось с Домингосом: и как Инженер вырвал его без руки из-под гильотинного ножа фабричного станка, и как потом склеивал его по кусочкам. Все мне известно. Известно, какая смерть его ждет и даже как он был спасен от пагубы спиртного благодаря средству Томаса Мануэла, каковое, если не ошибаюсь, сводится к двум ингредиентам: взнуздать покрепче и не жалеть боков. Я знаю все, за исключением ближайшего прошлого, вчерашнего и сегодняшнего, которое таит от меня вечерняя газета. А недавнее прошлое тоже немаловажно).
— Теперь поставьте перед ним трактор, и он его вам разберет и соберет в лучшем виде. Но задал он мне работку, этот чертов Домингос. Я взялся за него, взнуздал покрепче, боков не жалел, и довел до кондиции. Мария, сколько времени пробыл Домингос у Форда?
— Полгода, — отвечает жена из своего угла. — Смотрите, Томас, дикторша, которая вам нравится…
— Передай ей привет. Так вот, за полгода практики, а то и меньше, он выучился обращаться с трактором, как ас. После трактора «ягуар» — детская игрушка, он делает с ним, что хочет.
Время от времени Мария дас Мерсес затягивается сигаретой в длинном мундштуке, потом кладет мундштук на край пепельницы, и пальцы ее снова заводят игру с шерстью. Машинально, как пальцы богомолки, перебирающей четки. Вязанье, утверждает она, снимает напряжение («перестаешь думать»); но, между нами, какая, в сущности, разница между четками и спицами? — думаю я, глядя на нее украдкой. Игра в мимикрию, профессор. Вязать, чтобы одеть бедных, молиться, чтобы заслужить вечное блаженство, — и то и другое снимает напряжение: облегчает душу, разгоняет тревогу. (Тема, которую надо развить, помечаю я у себя в тетради: благотворительность как элемент социального равновесия; далее: она же как стабилизатор иерархического порядка. «О необходимости существования бедных для достижения царствия небесного». Хотя нет. Не стоит тратить время на эту тему. Все это можно найти в катехизисе, профессор.)
Томас Мануэл рассуждает о Домингосе, и я связываю то, что он рассказывает, с рассуждениями о пользе определенного типа беззащитных людей и о пользе определенного вида птиц с подрезанными правильными перьями, пригодных для охоты. Это существа ущербные — как бедняки, как незаконнорожденные, — о них тоже можно было бы написать целый катехизис. Но нечего уклоняться от предмета, особенно в этот первый вечер, что я провожу в доме над лагуной. Будут еще вечера, в этой же гостиной, выходящей на террасу, или в погребе, где хранится вино и который именуется «bodegón»[22]. На следующий день (пожалуйста, ровно в шесть, хозяюшка) я вернусь в те места, спущусь в низину, на этот раз, чтобы пострелять гусей и куликов — под покровительством Инженера, подпись и охранная грамота которого защищают (защищали) меня от пуль лесной охраны. Ему сейчас (он ведь жив, живет себе где-нибудь) тридцать с небольшим, и он мечтает о том, чтобы труп его остался нетленным. Почему именно об этом — сейчас не время углубляться. Ответ придет позже, и в нем будет та горечь вызова, которая так ему свойственна: «Кладбища принадлежат всем, а лагуна — мне одному. Обожаю всяческую исключительность»[23].
Я прощаюсь с Марией дас Мерсес.
— До завтра.
— До завтра, — отвечает она.
— На дорожку? — спрашивает Инженер.
(Но я уже не слышу его. На площади появились два вездехода, на крыше одного — пластиковая лодка. Выходят охотники, выпрыгивают собаки.
«Флот подходит, флот подходит», — радуюсь я, стоя у окна.)
Любопытство, то жгучее любопытство, что побуждает слушателя преданий и историй про чудеса касаться запретного, требовало, чтобы я пошел посмотреть дом над лагуной. После столь жестокого и столь запутанного рассказа, как рассказ продавца лотерейных билетов, самое естественное — прийти на место события, оглядеть с близкого расстояния покинутое жилье. Я чувствовал бы себя странником, который пришел издалека и которого встречает пустая коробка и безмолвие. Во дворе валяется забытый шезлонг, парусина истлела, разлохматилась. На веранде между огромными глиняными вазами — паутина, поблескивающая на солнце. Жужжанье слепня, крик болотной птицы. И снова покой, снова небытие.
Но в это время года дни кончаются внезапно (знаю по опыту), и до завтра нужно переделать уйму дел, взять напрокат лодку, купить лицензию, масса разных мелочей. Когда на лагуне открывается охотничий сезон, подготовка отнимает кучу времени, знаю по себе. Необходимо спокойствие, неспешная упорядоченность, чтобы охотиться с чистой совестью и гордо противостоять всем незадачам и плутням, а они — дело обычное, когда охотится много людей сразу. И тем более когда охотятся на лагуне — подчеркиваю особо; да еще в день открытия, вся орда рванется в наступление. Если только среди неразберихи не найдется нескольких толковых охотников — в этом случае удается все-таки добиться порядка. Будем верить в лучшее. И надеяться, что завтрашняя операция пройдет под знаком дисциплины и здравого смысла, пусть минимальных, иначе все может кончиться весьма печально, отчаянной пальбой по низколетящим воздушным целям либо побоищем. Ну и слово — «побоище».
Так что прежде всего подготовимся. Посещение заброшенного дома можно отложить еще на день, на год, на целую вечность, в нем уже нет особого смысла, то же самое, что бередить рану или воспоминание. Было бы весьма красиво выступить в роли приезжего, каковой со шляпой в руке пришел поклониться руинам дома, где некогда велись беседы о лагуне. Но и это тоже (во мне сейчас говорит лучшая моя сторона, охотничья) было бы всего лишь проявлением любопытства, жестом напоказ, быть может, эффектным, но решительно ничего не означающим, разве что склонность к позерству. Вот так. Стало быть, оставим-ка в покое дом и Старика с Егерем и выйдем на площадь, потому что путь наш ведет туда. На площади мы застанем Старосту, который возглавляет союз арендаторов лагуны. Теперь разрешение на отстрел дается им, а не Инженером.
Площадь, само собою, была безлюдна. Ненужные кольца на стенах домов, яркое солнце; все те же сонные таверны, те же — прошлогодние — плакаты, рекламирующие порох и удобрения, а за прилавком одной из лавчонок — сам Староста в нахлобученной на лоб шляпе. За дверью лавки на другой стороне площади все так же вздымалась римская стена со своей гордыней и преданиями. Она словно владела речью. «Quod scripsi, scripsi»[24], — звучал впечатляющий римский отголосок. «То, что на мне написано, написано более двадцати веков назад и должно сохраниться навеки. Пусть ваши дофины живут или умирают; пусть копоть от ваших тракторов оседает мне на лицо; пусть местные эрудиты, аббаты или кто угодно, грозят мне всяческими анафемами — я, стена, превыше всех этих дерзостей, и я стою здесь. Quod scripsi, scripsi. Я внимаю доводам лишь Матери-Природы, мне милы травинки, что приютились в моих расселинах, и общество безмолвных тварей. Вот этой ящерицы, например».
И верно. Поверх надписи времен империи распласталась ящерица. Бурая, неподвижная, она казалась осколком камня на другом камне, более массивном и более древнем; но, как все ящерицы, то был осколок юркий и живой, несмотря на кажущееся оцепенение. И я подумал: она как наше измельчавшее время.
Два живых существа в свете полуденного солнца. Я, сеньор писатель из округи, именуемой Португалия, и, следовательно, существо, которому жить разрешено, но в сторонке, и она, смиренная португальская тварь, обитающая на руинах Истории; она, проводящая всю свою жизнь на камнях и под палящим солнцем и смирившаяся с этим (ужасно!); она, подобная кусочку камня, родившемуся из камня, обломок какой-то, последыш; и кормится она невесть чем (а чем?), и пробуждение ее мгновенно, и она проницательна и хитра, хотя ей суждено прожить всю жизнь на этих камнях, вспоминающих про времена империи; и у нее нет голоса; может, она потеряла его, а может, он совсем неслышный… Ящерица, мой символ времени, герб времени. Завтра я увижу ее на этом же самом месте (может быть, она снова окажется здесь), либо на одной из балок усадьбы при лагуне, либо в отверстии погреба, там, где был «bodegón» и где мы с Инженером угощались ужинами, которым никогда больше не повториться. И могу предположить, что в качестве символа она могла бы красоваться на арке ворот, над надписью: «Ad Usum Delphini», ибо в своей отвлеченной непритязательности она повсюду будет вполне уместна — как персонификация того времени или того века, когда годы текут, ускользая из чуждых им рук человека, а травы растут и вянут, и люди говорят: наконец-то и у нас весна.
Проходят две вдовы живых, на головах корзины с бельем: «Время… Весна…» Что такое время для этих женщин? Срок траура, срок разлуки? А для Инженера? Лихорадочная скорость? «Ягуар»?.. Шесть тысяч оборотов в минуту, которые уносили его в город, которые были его местью городу? А для крестьян, что такое время для крестьян-рабочих, работающих в городке? А для Старосты? А для моей хозяйки, святой мадонны с опасливо поджатым ротиком? А для меня, для сеньора писателя?
Я задаю вопрос, а ответ уже при мне, на клочке бумаги, который я только что принес из лавки Старосты, — лицензия на отстрел, но выданная от имени жителей деревни, а не от имени Томаса Мануэла, Инженера. И это вещественное доказательство того, что время живет, что время наделено здравым смыслом. Ящерица стряхнула каменное оцепенение.
«Мы отправились на аукцион от лица девяноста восьми человек», — объявил мне Староста, когда, насмотревшись на ящерицу и на римскую стену, я вошел к нему в лавку. И эти слова его тоже давали представление о том, как повернулось время. Заметьте: как глава прихода он давно уже входил в состав властей; и он по-прежнему не снимал у себя дома шляпы, его заведение, как прежде, было все обклеено объявлениями, и даже пахло от него так же, как прежде. Но поскольку в настоящее время он представлял девяносто восемь крестьян, совладельцев лагуны, он был облечен новыми полномочиями. По этой-то причине он и выглядел таким озабоченным.
— На аукционе мы набавили три конто, и лагуна осталась за нами. Ваше превосходительство надолго?
Он старался все разузнать: сколько охотников приехало, привезли ли они лодки и какие; и делал это с усердием добросовестного душеприказчика, нежданно-негаданно получившего в управление богатое наследство.
— Разве кому-нибудь хоть во сне снилось, что лагуна достанется нам? — вопрошал он не то неведомую даль, не то площадь за дверью лавки.
— Правда, нам не пришлось тягаться с сеньором Инженером, но кому хоть во сне снилось? А я одним только приезжим сбыл уже двадцать четыре лицензии.
Не скупясь на «ваше превосходительство», он описал мне великие трудности, кои пришлось им преодолеть, ему и остальным девяноста восьми, дабы на законных основаниях объединиться в кооператив. Поблескивая глазками, он с наслаждением и подробно перечислял все письменные запросы, которые пришлось сделать, и подсчитывал все издержки и время от времени снова начинал ораторствовать поверх моей головы, обращаясь к площади:
— Сможет ли Управление по туризму поддержать такое начинание, как наше? А если сможет, то не введет ли особый налог? Как вам кажется, ваше превосходительство?
Он не знал устали: сыпал цифрами, выкладывал на прилавок разные квитанции, постановления муниципалитета и охотничьего управления. И под конец — список пайщиков.
— Есть один врач, городской… И учитель с нами… А вот тут пониже священник, видите: номер двадцать один, его преподобие Бенжамин Таррозо, а эти трое — из лесного надзора. Если дело пойдет, мы сможем поставлять дичь в Лиссабон. — Он прижмурил глазки. — Если погрузить в рейсовик на восемь пять, то к обеду товар будет на площади Россио. — И добавил: — Хуже, конечно, если сперва придется делать заход в какую-нибудь инспекцию.
Я сидел на мешке с удобрениями, с одинаковым интересом слушая его рассказы и разглядывая предметы, беспорядочно громоздившиеся вокруг: соль, ткани, карамельки, рекламу страховой компании, желтые ружейные ремни, свисающие с потолка, средства от крыс, плуг у двери, муниципальные объявления на окнах — весь этот непостижимый хаос, откуда светились его буравчики-глазки. На почетном месте висел настенный календарь с картинкой: ярко раскрашенная девица целует собаку: «John M. Da Cunha — Grocery Store & Meet Market, Newark, N. J.»[25]. И этот календарь был как отклик издалека, как напоминание о тех живых, которые гнут спину вдали от родины, думая о своих вдовах и друзьях, оставшихся в Гафейре. Мистер да Кунья был бы доволен последними новостями касательно лагуны, несомненно, был бы доволен. И земляки, осевшие в Канаде, — тоже. И те, кто обосновались во Франции, их тоже нужно вспомнить; и в Германии; и в Бразилии; и в адском пекле многие выпили бы рюмочку за здоровье девяноста восьми и их предводителя — Старосты.
— Дело решили честь честью, в соответствии с законом, — хвастался он поминутно. — В политическом смысле — полная благонадежность. Ничего, что выходило бы за рамки законности.
Его занимало все — и возможное, и невозможное. Он знал, что не просто сладить с таким громоздким кораблем, как лагуна, и вел его из-за своего прилавка с величайшим вниманием и величайшим спокойствием. И глядел вперед и прямо, туда, где стоит стена, на которой пригрелась ящерица; она долго лежала не двигаясь, но могла в любой миг проснуться и ринуться в жизнь с тем же запасом хитрости, с каким он, Староста, ринулся из глубины своей лавчонки на завоевание болота.
Собаки. (Вон две вошли в кафе, их ведет на поводке девушка в лосинах.) «Собаки — память хозяев».
Памятуя об этом изречении людей сведущих (в числе коих гафейрский лотерейщик), мы склонны идеализировать славных животных, как заповедано хрестоматийными картинками: вот собака спасает тонущего, вот дежурит у постели больного, вот приуныла в предчувствии смерти. Затем по прошествии времени оказывается, что пес не отходит от опустевшей кровати, что пес упорно отказывается от пищи в знак скорби и траура, а затем начинаются разговоры, что пес воет или убегает из дому в связи с такой-то датой или таким-то случаем, имеющим отношение к обстоятельствам жизни покойного. Так тоскуют по хозяину верные спутники человека, собаки. Так длят они память о мертвых в обществе живых. Запомните, дети моей страны.
Но собаки — не только память о хозяине, напоминание о нем, они еще — и его подпись, ибо копируют и общественное его положение, и пороки. Взять хоть болонок с бантиками, у них точно такое же выражение, как у тискающих их размалеванных старух. Или полицейских овчарок республиканской гвардии, ненасытных и кровожадных. Или дворняжек с их неизменной хитростью и живым воображением. Или взять легавого пса, принадлежащего Егерю; как уверенно он себя чувствует возле заляпанных грязью сапог хозяина, его заплатанных хлопчатобумажных брюк. Каков хозяин, таков и пес — сколько раз говорилось.
Как я мог убедиться в кафе, покуда Однозубый Старик повествовал о преступлениях на лагуне, легавый Егеря был псом без претензий, и в покорном его взгляде сквозили вечный голод и опасливость смиренного существа. И однако, у него были признаки стоящей собаки, это бросалось в глаза. Крепкие лапы неутомимого бегуна, безупречный хребет, массивная костистая голова. Красивая голова, сказать по правде; несчастная, но красивая: бесценное хранилище чутья, которому верно служит раздвоенный нос. Учуяв куропатку, этот пес застывает в стойке, весь напрягшись и вытянув в струнку хвост, он словно продолжение ружья своего хозяина, и ноздри — как два ствола, не знающие промаха. Да, с Егерем он чувствует себя уверенно, с ним он — часть целого.
И точно так же, когда смотришь на громадных псов Инженера (и, несомненно, на двух сеттеров, которые только что вошли в кафе с юной амазонкой), самое занятное — классовый инстинкт собак из богатого дома, их демонстративное презрение к беднякам и заигрывание с богачами, даже незнакомыми. Нюхом улавливают запах нищеты, это ясно. И взглядом — неуверенность в себе. (Любопытно, как повели себя оба сеттера в кафе при встрече с легавым Егеря.) Общая закономерность отношений проста и в собачьем обществе: дружба или вражда зависят от общественного положения, которое им даровано, ибо все они — носители запахов, свидетельствующих о прозябании либо процветании хозяев. Прав был Инженер, когда не доверял тем, кто недолюбливал его собак. И тем более прав был я, когда заинтересовался его историей, потому что именно собаки заставили меня присмотреться внимательнее к чете Палма Браво в тот день на площади; и они же (по мнению Старика) последними отказались от лагуны. Не зря же пришлось мне сегодня проглотить столько историй про призраков и собак без одной лапы.
— Когда дом заколотили, псов кто-то увез на фабрику. Но они ведь такие сильные, да еще тосковали по хозяевам, что же удивительного, если при первом же удобном случае сбежали обратно на лагуну. Не вижу тут ничего таинственного, что бы у нас ни болтали. — Сообщение хозяйки пансиона.
— У этих страшилищ нутро ядовитое. Их хоть на самую крепкую цепь сажай, полижут — она и распадется. — Егерь.
— Дьяволы сущие, а не собаки, то на кровле дома покажутся, то с берега на воду скалятся. — Старик-Однозуб.
— Можно сказать, за отсутствием членов семьи Палма Браво, они взяли на себя управление лагуной. Тоже не худо, право, так. — Хозяин кафе.
— Поговаривают о призраках. — Снова Лотерейщик.
— О собачьих призраках. Появляется тут пес трехлапый, не иначе как Домингос, мулат, кто же еще? — Егерь.
В этой круговерти душ чистилища облик Инженера стерся, «ищи свищи», как было мне сказано, когда я приехал в Гафейру, и он покинул Лорда и Маружу на произвол судьбы, нести кару за бесчинства, которые вершил он сам и его предки. И если сейчас Томас Мануэл действительно не в Лиссабоне, одно из двух: либо «сверзился вместе с машиной с какого-нибудь обрыва…» — гипотеза хозяина кафе — …либо «смылся за границу» — Старик-Однозуб.
Я соглашался и соглашаюсь со всеми. Лотерейщик сыпал проклятиями, Егерь заключал его периоды своим «аминь». Они пускались в описания, задавали риторические вопросы с ехидными подначками, с подковырками ради чистого озорства. Когда Старик широко разводил руками, обе ленты лотерейных билетов (заменявшие ему епитрахиль во время этого священнодействия) взлетали вверх а друг, верный приспешник, либо поддакивал, либо кивал головой: аминь, аминь. Возможно, они и сейчас еще предаются этому занятию — к великому негодованию моей хозяйки и на потеху охотникам. Но, как видно, девушке в лосинах амазонки все это прискучило. Она вышла из кафе, сеттеры бегут рядом, они ей под стать, вся троица — чудо спокойной красоты.
Вот она идет, курит, выпуская вверх струйку дыма, безразличная, ухудящая все дальше и дальше от ненавидящих взглядов, которые, возможно, сверлили ее в кафе. Война есть война, выкликает — если он все еще выкликает — Старик. И в безумной непомерности этого сражения — деды против внуков, фидалго против фидалго, и вдобавок мулат-оборотень — сеттеры с образцовым экстерьером неуместны. Юная амазонка правильно сделала, что ушла. Собаки для жителей Гафейры — только прирученные волки, и ничего более; собачья привязчивость, собачья верность — эти понятия здесь не в ходу. О собачьей привязчивости узнают из детских книжек с картинками, а Лотерейщик вряд ли имел честь разбирать их по складам, к великому своему несчастью; и в этих книжках с картинками вряд ли найдется место для Лорда и Маружи, они ведь немецкие овчарки, а не песики с картинки. Для картинок больше подходят медлительные сенбернары, рыщущие в заснеженных горах с флягой коньяка, прикрепленной к ошейнику, или отважные спаниели, вытаскивающие беспечного малыша из бурной реки. Всему свое место — в этой области и в любой иной. Колли и сенбернары — в детских книжках, немецкие овчарки — в пособиях по линчеванию. (И в данный момент сеттеры — при девушке в лосинах амазонки.)
К тому же пса с хозяином связывают не одни только сантименты. Есть еще служебные качества, право собственности, демонстрация власти, и вот доказательства (из записей в моей тетради):
а) пример одного из самых ранних Палма Браво, не знаю которого именно, утверждавшего, что по собачьему лаю можно определить, насколько заслуживает почтения дом. Подчеркнуто: по собачьему лаю;
б) приор Бенжамин Таррозо, заявлявший, что предпочитает охотиться наудачу, со слугой, чем брать с собой собаку, пусть с самым тонким нюхом (он опирался на Бергсона и, если не ошибаюсь, трактовал инстинкт как первичную форму преданности);
в) притча о непослушной дочери, которую поведал мне Инженер, заключив ее мудрыми словами своего дядюшки доктора Гаспара, несчастного отца: «Мужчина может отдать все, кроме собак и лошадей». И наконец,
г) определение Домингоса: человек, обращавшийся с машинами, словно с животными, и управлявшийся с собаками, словно с машинами. «Точность требует особого инстинкта, а у этого малого таковой имеется. Если вдуматься, собачья верность измеряется быстротой, то есть точностью реакции на возбудитель», — комментарий, который я услышал от Томаса Мануэла (воспроизвожу приблизительно) в тот день, когда Домингос промывал двигатель «ягуара».
Я мог бы добавить еще. Страницы и страницы заполнил я воспоминаниями о лагуне и даже выписал себе в тетрадь отрывки из старинных книг, сидя за этим столом. Но вот теперь, когда я приезжаю из Лиссабона с тетрадью в чемодане и собираюсь, как бывало, вносить в нее записи, с удовольствием и тщательно все обдумывая, оказывается, что прежнего мира как не бывало, и я стою у окна, ошеломленно опустив руки. Нет больше Томаса Мануэла, который служил мне живой моделью, был пищей для моего любопытства. И нет Марии дас Мерсес. И Домингоса, который обернулся трехлапым псом. Никогда больше не возвратятся часы полуночных бесед в доме над лагуной, часы, скользившие мягко и весомо — с мягкой терпкостью джина, как говорил я тогда.
А потому, если я вознамерюсь приписать к моим тогдашним заметкам малейший комментарий, малейшее слово, я подобно аббату, автору «Описания», превращусь в рассказчика, повествующего о мертвых временах. Мне неизбежно придется говорить о развалинах, я буду смешивать изречения и пословицы, приписывая их сыну в то время, как они принадлежат отцу либо прапрадеду, словом, кому-то из беспорядочной толпы бунтующих призраков. А если для полноты картины я выдумаю надпись вроде «Ad Usum Delphini» — еще того хуже. Окажется, что я почти что пою в один голос с докторами богословия, во главе коих стоит его преподобие достопочтенный дон Агостиньо Сарайва, мой предшественник в изучении Гафейры. Miserere mei[26].
Снова собаки. (Это собачьи края, господа.) Подняли лай на заднем дворе, где их оставили охотники.
Возбужденные поездкой и видом ружья и патронташа, поняв — и каким образом! — по костюму хозяев, по их особой заботливости, куда они едут, собаки всю дорогу мечтали о следах в зарослях, о норах, из которых тянет живым и теплым духом, о крыльях, которые вдруг захлопают по воде. И поэтому они протестуют, сидя взаперти во дворе пансиона, беспокоясь все сильней и сильней, по мере того как близится вечер. Они зовут хозяев, пытаются напомнить о себе и без промедленья отправиться в путь. Они ведь тоже охотники, у них есть своя гордость, и в каком-то смысле в этом сборище они представляют своих хозяев.
Хорошо было бы все-таки, если бы к ночи они смолкли и дали мне отдохнуть. Пока же они абсолютно вправе считать себя представителями, памятью, продолжением и чем угодно тех, от кого получают ласку и пропитание. И даже располагают кучей аргументов, говорящих в их пользу, начиная с Ксенофонта, пятый век до нашей эры, который обнаружил, что господь, создав человека и увидя, как он, бедняга, слаб, подарил ему собаку. Но Ксенофонта тревожить незачем. Не приличествует осквернять воителя от литературы пустячными цитатами. Он никогда не сказал бы, что собаки — память хозяев или что-либо в этом духе, и не стал бы поучать честных землевладельцев, что им позволено отдать все, кроме собаки и лошади. Он был мудр иной мудростью, величайший шельмец. И к тому же непревзойденный воитель от литературы. Величайший.
«Отдать все, кроме собак и лошадей». Кто это говорит?
Инженер. Это его голос, хотя и изменившийся от вина, переливающийся через край в высокопарных фразах, излагающих историю наказанной любви. История дьявольски запутанная, особенно если рассказывается во хмелю. Да, это он, Томас Мануэл. Это его словарь, ни убавить, ни прибавить, словарь Инженера во всей красе. Но как бы то ни было, я чувствую, что за ним есть кто-то еще, кто-то, возникающий из слов, что доносятся до меня, да, так оно и есть: мало-помалу в болотном тумане прорисовывается черный силуэт, становится все торжественнее, все отчетливее…
— Дядя Гаспар, — вздыхаю я тихонько. — Фидалго со слепящим блеском глаз.
— Заткнись, — шепчет мне Инженер, — он же в глубоком трауре, ты что — не видишь?
— Почему — в трауре?
— Раззява. Кому я рассказывал, стене, что ли? В трауре из-за дочки, которая оскорбила его честь, из-за кого еще? Когда он говорил, что отдаст все, кроме собак и лошадей, у него были свои резоны.
Он глядит на меня в упор.
— Я могу продолжать?
Мы наполняем огромные кружки — такие подавались в тавернах былых времен — прямо из-под крана, вделанного в бочку, и, по мере того как я слушаю притчу о блудной дочери (она и сейчас слышится мне в тех же самых словах и с теми же самыми отступлениями, с какими рассказывал ее в ту ночь Инженер), фигура дяди Гаспара подходит все ближе и ближе к нам, простым смертным.
Я вскакиваю на ноги.
— Холера. Мы в погребе или где, почему мы не пьем? Где гитара?
Томас Мануэл хватает меня за руку.
— Без хамства, приятель. Без хамства, тема разговора — честь человека.
Он открывает кран, протягивает мне кружку.
— Готово. И сиди тихо. Никаких гитар, дошло?
Продолжительное молчание.
— Тема разговора — Человек, дошло?
Несколько мгновений он сидит угрюмо понурившись, в знак почтения к памяти Человека, являющегося темой разговора. Затем возвращается к прерванной истории, повествует тягучим растроганным тоном, сбивается, поправляет себя, то и дело смачивая горло. «Дядя Гаспар то… дядя Гаспар это…» И рыцарь-землевладелец вырисовывается все отчетливее, выступая из притчи, из прошлого. На нем черная сорочка вдовца, жилет с отворотами на шелковой подкладке. Он бесцельно мечется по комнате, сжимая кулаки, потрясенный оскорблением, которое нанесла ему дочь-наследница, — его имя, его плоть, — сбежавшая из дому с шалопаем. Мы тут пьем себе, прохлаждаемся, а он бушует на семейном совете (тридцать лет назад), доводит до всеобщего сведения свое решение навсегда отречься от дочери. И семья слушает, глядя в пол, обесчещенная бунтом влюбленных; а здесь, в погребе, все стены исчерканы памятными надписями и рисунками и есть даже плакат, возвещающий о той самой корриде Манолете[27]; а пылкий Гаспар все бушует, жжет фотографии, письма, платья — словом все, что может напомнить ему о дочери; и вдруг — пустота, светящаяся пыль. Нам стало слышно, как он откашливается, прочищает горло и с полнейшим спокойствием зовет самого старого и самого надежного слугу: «Имярек, оседлай мне Кадета, и пойдем. Погоди, Пардáлу тоже приведешь».
В дверь, ведущую во двор, влетают ночные насекомые. Время от времени ухает сова — плохая примета для спасающихся бегством влюбленных. Как бы то ни было, не будем торопиться и выпьем за справедливость. Дядя Гаспар (предупредил меня Томас Мануэл) был не из тех, кому можно дать пинка под зад. Напротив:
— Никто не мог даже взглянуть ему в глаза. Они были как пламя.
Мы снова наполняем кружки, и тут я узнаю, что фидалго отправился к границе своих наследственных угодий, ведя под уздцы любимого коня. Он распорядился надеть на него белое замшевое седло, узорные стремена и уздечку с серебряной пряжкой. На Пардалу, борзую суку с тончайшим нюхом, надели парадный ошейник. Хозяин, животные и слуга идут процессией, идут и останавливаются у края канавы, которая служила межою его владений. Гробовое молчание. Я и Томас Мануэл застываем с кружками в руках.
— Дядя Гаспар, — шепчет мне собеседник, — никогда и ни перед кем не отчитывался в принятых решениях.
Понятно, понятно. Действительно, Старик все еще не проронил ни слова, пристально смотрит куда-то вдаль, по ту сторону границы своего поместья. «Может, он молится? — спрашиваю я. — Или задумался?» — «Ш-шш». Томас Мануэл обращает мое внимание на десницу покойного дяди Гаспара. От непреклонно замершего силуэта медленно отделяется револьвер со взведенным курком. На какое-то время рука неподвижно повисает в воздухе, затем так же медленно подносит револьвер к уху борзой, которую слуга держит на поводке, и спускает курок.
Я отворачиваюсь: черт!..
— Минутку, — предупреждает Томас Мануэл, — это не все.
Да, будет еще. Теперь дядя Гаспар подходит к коню, колеблется. Пальцы у него дрожат, они вдруг сделались совсем старческими, иссохшими. Раздается выстрел, еще один, еще. Ему приходится выпустить всю обойму, чтобы прикончить коня. Верный красавец Кадет лежит посреди пустоши вверх копытами, и в глазах у него стекленеет ужас. Все кончено. Мы с моим собеседником выпиваем по кружке, чтобы сбросить напряжение.
Мораль сей притчи, заключает Томас Мануэл: принося в жертву коня и собаку, дядя Гаспар стремился навсегда избавиться от всех существ, которым доверял. Он перестал верить в преданную любовь и обрек себя отныне на вечное одиночество.
(Необоснованное утверждение, убеждаюсь я тут же, поскольку остался надежный слуга. Но к чему причинять новые огорчения рыцарю Гаспару?
— Замолчи, — сказал бы Инженер. — Тема разговора — Человек.
И мы вернулись бы к исходной точке.)
Мы снова сидит на табуретах в погребе, известном среди других как bodegón. На стене нацарапано несколько имен: Сидонио, Гатуша: даты, человечки с подписями. А это Мерсес… Viva tu madre![28] Стишки на случай. Повыше висит плакат, возвещающий о той самой корриде в Линьяресе, которая стоила жизни Манолете.
Землевладелец с горящими глазами растворился в небытии. Мы оставили его на краю пустоши с дымящимся револьвером в руке; вскинув голову, он гордо нес караул при останках коня и собаки. Видимо, он потому так таинственно скрылся из глаз, что вернулся на свое место в чистилище. Если только не предпочел отправиться в сосняк, чтобы поквитаться с прочими Палма Браво и со всеми их собаками. (Сказать по правде, давным-давно пора положить конец собачьему лаю на заднем дворе. Куда девались хозяева?)
— Прислушайся, — прерываю я Инженера. — По лагуне бродят собаки.
Губы Инженера складываются в полуулыбку:
— Это мои. Кто разбирается в животных, узнает собаку по голосу. — Он поднимает кружку, держит на свету. — Дядя Гаспар разбирался. И в женщинах тоже, старина.
— Как это говорится: «Что коза, что жена…»
— Он хвастал, что стоит ему поглядеть на зубы женщины, и он уже все о ней знает, — продолжает Томас Мануэл. — Слушай, тут смеяться нечему.
Мы обращаемся друг к другу на «ты», как повелось среди людей, которые культивируют непринужденность и свободу в обращении. Ты — то, ты — это, старые приятели, одного поля ягода. Ты, Инженер, рассуждаешь о зубах и женщинах; я попиваю вино в прохладе погреба, привалившись к исчерканной стене. Но какова афиша последней корриды Манолете — его смертный приговор.
— Так вот, зубы. Мы о зубах говорили…
Томас Мануэл доказывает с математической точностью, что зубы — такой же характерный признак, как и всякий другой (пример тому — то, что всякий врач непременно осматривает полость рта у больного, другой пример — барышники). Десны повествуют о недоедании в прошлом или о заботах дантистов; блестящие золотые коронки выдают авантюриста или эмигранта; неправильный прикус рассказывает о заброшенности в детстве. Зубы — настоящий источник сведений для того, кто научится читать по ним, а сам Томас Мануэл набил руку, практикуясь на девицах из ночных клубов. «Открой-ка рот, девочка».
— По зубам, — говорит он, — я определяю, сколько времени она занимается ремеслом, определяю социальное происхождение (не всегда), определяю возраст дамочки (это не треп, даю слово), определяю и то, и се, и все, что хочешь, чтобы черт их побрал и меня заодно, за то что все еще им верю. Дай-ка мне твою кружку.
Он наклоняется к бочке с краном, над которой красуется изразец с надписью:
— Я знаю разные местечки, как-нибудь тебя сведу, — снова начинает он, стоя ко мне спиной и наполняя кружки, — там с такой публикой познакомишься, на десять романов хватит.
— Превосходно, — отвечаю я. — Превосходно.
— Публика что надо, взять хоть моего приятеля Зе Инасио, он торгует подержанными автомобилями и разбирается в жизни, как никто. Старина, мир устроен чертовски просто. Это вы все усложняете с вашей литературой, прямо помешались.
— Ни один писатель не помешался на том, чтобы усложнять жизнь. По крайней мере, ни один стоящий писатель.
— Ага, нет, значит. Упрощаете, так, что ли?
— Тоже нет. Ни один писатель не находит удовольствия в том, чтобы усложнять что бы то ни было, и тем более в том, чтобы упрощать. Жесткое правило, но только его соблюдение обеспечит точность попадания, — говорю я. — И все сопутствующие муки, — добавляю тихонько.
Томас Мануэл садится на табурет.
— О-хо-хо. Вот сидишь ты тут, сверлишь мне мозги Сократом. Ксенофонтом, хочу я сказать. Что-то давненько ты не говоришь со мной о Ксенофонте.
— Тебе же хуже, потому что он поистине был великим охотником.
— Ну да. И великим писателем, я в школе учил.
— Военным репортером, — продолжаю я.
— Воином…
— Воителем-философом. Отважным, великим и тэ дэ и тэ пэ, воителем-философом.
— Тебе виднее. Ты — писатель. Точно тебе говорю.
— Благодарствую. От своего имени и от имени Ксенофонта…
— Который был треплом из древних, — доканчивает Томас Мануэл.
— Вот именно. И писал о жизни с таким наслаждением, что ты и представить себе не можешь.
— И о смерти.
— Об этом мы уже говорили. Поскольку он был военным репортером, он писал и о смерти.
— Извини, чуть не забыл, — заводится мой собеседник. — А политика? Разве он не писал про политику?
— Само собой. Про политику, про воспитание царских детей…
Я вздыхаю.
— Ты старишь меня этими разговорами, черт побери.
Томас Мануэл глядит в кружку, молчит несколько секунд. Затем:
— Надо бы мне прочесть твои книги. Обязательно прочту.
— Кончай. Не надо о моих книгах, давай передохнем.
— Я серьезно, старина. Какую ты любишь больше?
Вооружаюсь терпением. Отвечаю, что люблю все книги, которые написал, но по-разному и за разное, что всем им не хватает какого-то случайного штриха, чтобы обрести окончательность, завершенность, а потому мне с ними никак не расстаться, и за это я люблю их еще больше. Кроме того, объясняю я, каждый роман обрастает воспоминаниями, не имеющими непосредственного отношения к истории, которую рассказывает; каждый меняется во времени сообразно изменениям, которым подвергаются физический облик и голос писавшего. Воспоминания, связанные с каким-то произведением, ощущение, что произведение это всегда с тобой, недописанное, прерванное на полуслове, — они-то и составляют счастье писательского ремесла. Все, Инженер-Амфитрион. Кончай. Давай оставим в покое мои сочинения и настороженную радость, с которой я слежу за их судьбой, — настороженную, потому что я знаю: они недописаны, прерваны на полуслове, их можно написать лучше. Ни один писатель не любит говорить о том, что написал, разве что в особых — о, совсем-совсем особых — случаях. Ни один — на это я особенно напираю — не пишет книг с целью усложнить жизнь.
— О’кей, не будем об этом.
Сидит ссутулившись, опершись локтями о колени, вертит в пальцах кружку.
— Заметано, о твоих книгах ни слова. Знаешь Пазинью Суарес?
— Кого? — переспрашиваю я.
— Марию Пазинью Суарес. Тоже из пишущей братии. Каждый год выпускает книжку стихов и каждый год меняет любовника, чтобы рога супруга были на уровне. Это общеизвестно, весь свет в курсе.
Цепляюсь за имя:
— Мария Пазинья…
— Да знаешь ты ее. Эту козу все знают. (Минуточку: тут Томас Мануэл начнет обыгрывать одну из своих излюбленных мыслей, предметы каковой коза и короткая привязь.)
— Постельная поэзия, — гнет он свое, — дошло до тебя? Поэзия для литературных дамочек с университетским дипломом. Вот почему, если бы у меня была дочка, я бы ее воспитывал для брака. Не веришь? А вот так. И вздумай она наставить мужу рога, ей бы не поздоровилось, для меня эти рога были бы как мои собственные. Точно тебе говорю. Что коза, что жена — обеим короткая привязь нужна.
Мой Инженер-Амфитрион набрал то самое количество кружек, которое ему надо, чтобы разозлиться. Во время ваших вечерних попоек в доме над лагуной я заметил, что в какой-то момент лицо у него становится восковым и презрительным и он то вяло поддерживает угасающую беседу, то вдруг с неожиданной проницательностью ставит подножку зазевавшемуся собеседнику. В данный момент он как раз в такой стадии. Сейчас пойдет веселье.
— Послушай, — он придвинулся ко мне почти вплотную, на лице выражение вкрадчивого вызова. — Можешь обозвать меня примитивом и всеми прочими словами, которыми вы, интеллигенты, обзываете тех, кто думает не так, как вы. Мне плевать. Переживу, d’accord?[29] Но вот это… — Он выставил торчком два пальца над висками. — Никакая теория в мире этого не оправдает.
Входит с подносом старуха служанка, на подносе жареная колбаса и горячий кукурузный хлеб, над которым, когда старуха снимает с подноса салфетку, вздымается облачко пара. Мы принимаемся за еду. Томас Мануэл раскачивается на стуле.
— Поэзия рогов… Рога поэзии ради… Поэзия, насаждающая рога в обязательном порядке… — Выпрямляется. — За здоровье поэтов, их милостью цветут рога всего человечества. Гип-гип ура. Анúньяс, налей-ка нам еще по кружке.
— Колбаса выдающаяся.
— Еще бы, кто готовил — Аниньяс.
Инженер притягивает старуху к себе, обхватив за талию.
— Аниньяс, знаешь, что такое поэзия рогов, «c’est-à-dire, la véritable poésie des cocus»[30]. Не знаешь, сразу видно. Стало быть, Аниньяс, ты не на уровне. Пойди возьми табурет и поешь с нами.
Старуха отказывается, церемонная, но как будто и заинтригованная; уходит не сразу: стоит, сцепив пальцы на переднике, и удовлетворенно смотрит, как мы едим. Она мала ростом, кожа темная-претемная, живот очень выпячен. Когда она выходит, Томас Мануэл касается моей руки:
— Двадцать три года работает на мужа-паралитика. А если заговорить с ней об этом, она сразу же в ответ: что поделаешь, барчук, брак — тоже ведь договор, разве нет? Но об этом поэзия умалчивает, la véritable poésie des cocus.
Я соглашаюсь. Почему бы не согласиться. Смакую домашнюю свиную колбасу, приправленную, как положено, не слишком жирную, в меру прожаренную, и за спиною Инженера-Амфитриона вижу ряд винных бочонков, а над ними — плакат, возвещающий о последней корриде Мануэля Родригеса, Манолете, скончавшегося 28 августа 1947 года, a las cinco de la tarde[31], в тот самый час, когда погиб Игнасио Санчес Мехиас, оплаканный Лоркой. Лорка мертв, и мертв Игнасио; и этот плакат, возвещающий о роковой корриде в Линьяресе, пророчил Манолете смерть еще до того, как тот вышел на арену, а кроме его имени, на плакате значатся имена Домингина и Хитанильо из Трианы — оба, к счастью, живы, — и имена священных мьюрских быков, огромных, точно соборы, воздвигнутые инквизицией, и справиться с ними в силах лишь великие служители культа. Он похож на ex voto, этот плакат. И откровенно плох. Эта похоронно-унылая неумелость рисунка, столь характерная для ex voto, была еще тогда, когда плакат всего-навсего сообщал о предстоящем бое быков, был заурядным протоколом договора со смертью. Если считать, что есть хоть какой-то смысл рассуждать о договорах в таком случае, как этот…
В деревне, в трех километрах от дома над лагуной и bodegón’a, несколько молодых крестьянок одиноко спят в своих двуспальных кроватях. Мне вспоминаются они сами (такие же вдовы живых, как те, что недавно прошли по улице, неся на головах корзины с бельем), вспоминаются их свадьбы, заранее омраченные, так как они знали, было решено, что вскоре мужья поедут в Германию работать на шахте или в Канаду работать на заводе, а им останется одно: носить траур (как предписывает обычай, договор), думать о мужьях и о том дне, когда мужья вернутся и можно будет снять черные платья, прикрывающие их официальную смерть.
— В былые времена, — говорю я Инженеру, — игроки ставили на карту жен. Слыхал об этом?
— Слыхал. Вроде бы слыхал.
— А если проигрывались?
— Если проигрывались, отдавали их выигравшему. Или, по-твоему, у них от этого вырастали рога?
— По-моему, — отвечаю я, — если рассуждать, как ты, то они нарушали договор.
— Договор? Не понимаю. Боюсь, что я перепил.
Если откровенно, я и сейчас был бы не прочь выпить. Отведать водки из фляги или вина из бочонка в погребе дома над лагуной. Вино основательное, густое и такое мягкое; что за вино, вспомнишь — затоскуешь.
Даже если на стене напротив плакат, возвещающий о смерти, даже если приходится слушать притчи о блудных дочерях и поучения, предмет которых зубы проституток из ночных баров, даже при всем при этом — что за вино. Никакой Пазинье Суарес, никаким рассуждениям о поэзии рогачей, если таковая существует, не отбить вкуса к этому вину. И погреб, точнее говоря, bodegón, пусть отданный во власть крысам и запустению, останется для меня кладезем отцеженной премудрости, изливающейся непрерывно, капля за каплей, неизменной и надежной, и капли эти сливаются в темно-красную тропу, летящую над временем и воспоминаниями и ведущую туда, где Томас Мануэл поворачивает кран, то и дело наполняя кружки.
— Еще по одной, старина. Ты ведь не из тех, кто спасует, верно?
У Инженера-Амфитриона манера пить властная, свойственная людям, которые привыкли растягивать до предела время и общение. В течение одной и той же ночи (предположим, той самой, когда он живописал мне злоключения рыцаря Гаспара) он способен плыть дорогой сна в кротком благодушном хмелю и через какие-то промежутки времени возвращаться к исходной точке почти протрезвевшим.
— Затарим еще по кружечке-другой, а как только рассветет, пойдем на лагуну, постреляем. Поиграть на гитаре?
Черт, если его потянуло на гитару, если он «нарезался», как говорится на жаргоне баров, нужно проявить максимум такта. Лучше не вмешиваться. Пусть себе тренькает на гитаре, и пьет, и повторяет сколько хочет притчу о заблудшей дочери. Тактичнее, тактичнее, уговариваю я снова и снова себя самого, пока он шарит по крышкам бочек в поисках гитары. Максимум такта. Есть завсегдатаи баров, которые на пятой порции неразбавленного виски валятся с ног, по крайней мере, такое создается впечатление, но затем отходят, отходят и только на десятом стакане снова с катушек долой. Свяжитесь-ка с ними, попробуйте, и вам солоно придется, вот увидите, потому что пьянчуги такого капризного склада — народ себе на уме: нюхом чуют всякого, кто не прочь воспользоваться их опьянением и залезть им в душу. Если у них период отлива, они коварны, как дремлющий крокодил, и так повернут свою исповедь, что выудят у любопытствующего все признания, какие им нужны. Любой бармен мог бы написать целый трактат на сию тему. Сто трактатов, если понадобится. Энциклопедию объемом с Большую британскую, by appointement to his Majesty Jonnie Walker[32] черный ярлык.
— Томас, ты даже не знаешь, как мне хочется виски, — вздыхаю я сейчас.
— Так налей, — кричит он в ответ, сидя на ступеньках лестницы, ведущей во двор, и настраивая гитару.
Но мы в bodegón’e, а в bodegón’e пьют вино. (Здесь, в деревне, виски можно получить разве что в кафе, и боже меня упаси соваться в компанию охотников, где разглагольствует Старик-Лотерейщик.)
Подхожу к бочке, из которой мы пьем, открываю кран, отхлебываю основательный глоток. За барменов, за этих распорядителей наслаждения, которые за милю чуют любителя послушать исповедь пьяного. «Восславлен будь!» — мурлычу я про себя. Но тотчас успокаиваюсь, со стуком ставлю кружку на стол:
— Нет писателя, который бы родился на свет, чтобы усложнять жизнь, — бормочу я.
Томас Мануэл, ссутулившись, все перебирает струны.
— Слышал, Томас? Нет писателя, который бы родился на свет, чтобы усложнять эту сволочную мерзость, в которой все мы увязли. И нет такого бармена. Нет среди них таких, которым нравится все усложнять. — Сплевываю в сторону. — Нету таких.
Я чувствую противный вкус во рту при одной только мысли о простаках, которые ищут исповедника, мать и наперсника в бармене, человеке с твердой рукой, привыкшего иметь дело с полчищами бутылей, на которых значится «Джонни Уокер», «Уотс Виктория», «Гордон», «Столичная». Бармен в полном смысле слова — это профессиональный распорядитель наслаждений, который прошел специальную выучку и выработал в себе точное чувство меры и такта. Он воспринимает с одинаковым безупречным хладнокровием слезливые исповеди и наглые выходки. Разве нет? Я сплевываю снова, во рту сухо, противно. Может, следовало бы совладать с хмелем и отложить до другого раза разговор о молодчиках, требующих-за-полпорции-виски-права-на-исповедь. (Тут я бы с ними распростился, просто-напросто отхлебнув из фляги, если бы главная муравьиха мне ее уже наполнила и доставила. Да, пора бы ей здесь быть, просмаковать бы снова этот тонкий привкус плодов груши-дичка.
Я прошелся по комнате. О, воспоминания, о, дикие груши. Да еще и сумерки все ближе. Прости, господи, простакам, если можешь, и пусть бармены всех баров между Шиадо[33] и Набережной Содре слушают их с традиционным великодушием…)
…Ибо, братья мои, легче верблюду пройти в игольное ушко, чем пьяному в частные угодья барменов. Усвойте это. И запомните, что напиткам нет числа, а число пьяниц — я хочу сказать, типов пьяниц, не знаю, поняли вы меня или нет, — ограничено. Пусть вам расскажут об этом бармены, наши бдительные братья, наши кормчие, наши противники высшего класса. Манолете, думаю я, глядя на плакат, тоже был противником высшего класса. И вслух говорю Инженеру:
— Знаешь, как звали того быка? — Спрашиваю, но не дожидаюсь ответа. — Ислеро. Ислеро тоже был противником высшего класса, потому что он убил Манолете. А Гранадино, слыхал о таком? Гранадино опять же был противником высшего класса, потому что убил Хоселито. Я знаю кучу таких вещей — ты все бы отдал, чтобы знать их.
— Me cago en tu leche[34], — отвечает Томас Мануэл. Пальцы его не шевелясь лежат на струнах.
— Эх, Пазинья Суарес, Пазинья Суарес…
— Опять за свое?
— Насколько мне известно, еще не родилась на свет женщина, которая пела бы фадо[35] лучше ее.
Он берет наугад несколько отдельных нот.
— Пазинья Суарес, поэтесса постельная. Какой голос у этой суки.
Все ясно, он блуждает в прошлом, и легко угадать, что ему вспомнилось: пенье летом во внутреннем дворике-садике, запах нардов и этот голос с легкой кислинкой (как у некоторых дорогих духов), в котором, по словам Инженера, была тайная жесткость, какая бывает только в голосе женщин, чье тело безразлично к ласкам, как ее тело, тело этой самой Пазиньи Суарес, «ныне отданное на потребу интеллигенции».
— Пóнято, — обрываю я. — Первое фадо — в честь Пазиньи Суарес. Дамы и господа, сейчас вы сможете услышать…
— Встань! — требует мой собутыльник.
— Правильно. Либо ты к публике со всем уважением, либо — прости-прощай. Дамы и господа, сейчас в исполнении выдающегося любителя Инженера Палма Браво вы сможете услышать… Как называется фадо?
— Никак, — отвечает он угасшим голосом. — И, вдруг сорвавшись на крик: — Никак, говорят тебе. Моя гитара не для шлюх.
Такое впечатление, что он принял всерьез комедию, которую сам же разыграл.
Он поднимается, кладет гитару поверх одной из бочек и возвращается ко мне; на лице гримаса отвращения, углы рта опущены.
— Трепотня. Все вы ненавидите фадо.
— Кто это — вы?
— Ты и прочие писатели. Не хватает только, чтобы оказалось, что ты — коммунист. — Плюхнулся на табурет, ссутулился удрученно. Ворчит: — Хотел меня напоить, да сорвалось. Я за год больше выхлебаю, чем ты за всю свою жизнь.
Вот-вот, а я что говорил? Постоянно настороже… Теперь он допился до новой вспышки озлобления, и нам остается одно: пожелать друг другу спокойной ночи и на том поставить точку.
Но он снова заговорил. Другим тоном, тем, которым заговаривают с человеком, если молчание его беспокоит:
— Я нахлестался, старина… — Он протягивает мне руку. — Sans rancune![36] А то поехали в Лиссабон, выпьем по стаканчику виски. По одному, а? В знак заключения мира.
С великим трудом мы выбираемся во двор, уговорить его подняться по лестнице и войти в дом — целое дело. На каждой ступеньке — остановка. На каждой ступеньке снова начинаются разговоры о Лиссабоне: вот город, где человек может надраться как следует, а уж потом — гони обратно в деревню. Икает: «Все города — ловушки». Снова икает: «Точно тебе говорю».
Доведу его до веранды — и домой, больше здесь делать нечего.
— Минутку, не спеши. Знаешь, по какой причине никому на свете нельзя блудить со своей законной женой? — Он замолкает в ожидании ответа, стоит молча, пошатывается. — Знаешь, — заводит он снова, — почему это нужно считать преступлением и карать по всей строгости закона? Фью-у, я тебе объясню. Поскольку законная жена — самое близкое и родное существо, какое есть у человека, а связи между близкими родственниками строго запрещаются. Ну как, неплохой ход?
— Холодно. Боюсь, что я простудился.
— В Лиссабоне мы тебя вылечим. — Томас Мануэл хватает меня за лацканы. — Нет, правда, старина. Подадимся в Каскайс, а то поедем слушать фадо. Может, встретим Пазинью Суарес. — Передернулся со злобой. — Холера. Какого дьявола мне вспомнилась Пазинья Суарес?
(«Да существовала ли в самом деле какая-то Пазинья Суарес?» — спрашиваю я себя теперь вполне серьезно.)
Разбирая чемодан, обнаружил номер журнала «Меркюр», посвященный Хансу Магнуму Энценбергеру. Подумалось: «Если когда-нибудь из всего этого — из всего, что связано с Гафейрой, — выйдет книга (а это уж зависит от того, удачно ли сработает перо и не подведет ли память), если когда-нибудь лагуна и деревня, живые люди и призраки снова придут ко мне, но теперь уже в рядах строк на площади двенадцать на четырнадцать и в гранках, испещренных другими символами (корректорскими пометками), тогда я непременно включу в текст полдюжины строчек из Энценбергера» («Politique et Crime» Ed. Gallimard):[37]
«Свидетельские показания были, в самом точном и буквальном смысле слова, выучены наизусть и вытвержены до одури, словно роли, так что в ходе процесса появлялись не реальные люди, а условные фигуры, которые эти люди сконструировали, исходя из своих характеров и биографий, а также исходя из своих версий: Анна Кальо появлялась не как она сама, а как некая исполнительница роли Анны Кальо»…
Для здешних жителей лагуна — сердце края, источник изобилия. Бурдюк. Островок. Островок воды, со всех сторон окруженный сушей и ружьями лесной охраны.
Но как ее ни назови: островок, бурдюк, облачный венец или птичье созвездие, лагуна — мерило всего сущего для этой общины крестьян-рабочих[38]; именно она, а не фабрика, где они работают, и не огород, который они возделывают в свободные от фабрики часы. Вот почему жители Гафейры так хорошо знают жизнь лагун и болот, здешней в особенности, времена года, фауну, свойственную каждому из них, и ловушки, которыми лагуна грозит, — как ее собственные, так и те, которые расставлены лесной охраной. А по сути, именно она, лагуна (или облако, ее символизирующее), призвала меня сюда, из-за нее я и сижу сейчас в четырех стенах, выжидая и вспоминая.
Я очутился между двумя полюсами, и на обоих — развалины; вот какая история. За линией холмов — полуразрушенный дом, у истоков деревни — экспозиция древнеримского величия, заприходованная до последнего камешка ученым аббатом. Наверное, он был счастлив, этот человек, и особенную радость доставляли ему упорядоченные мелкие подробности, это сквозит у него в стиле. И правда, он такой благоразумный. Такой безмятежный…
А впрочем, когда сам я в этой же комнате начал копить записи и отрывки из забытых книг — разве не значило это, что я тоже уступаю любопытству? Так-то оно так, но мне чуждо спокойствие, мне всегда было чуждо спокойствие, его отвергает мой критический дух, мой независимый голос. Мне ни разу в жизни не удалось рассказать историю, оставшись в ладу с самим собою и с ее персонажами, и ни разу в жизни не удалось прочесть ее, сохраняя спокойствие. А мне сорок лет, сорок один.
Даже в номер пансиона проникают признаки жизни, признаки внешнего мира, — вот что важно. Когда, растянувшись на кровати, я читал творение его преподобия аббата или «Трактат о птицах», мне стоило приподнять голову, чтобы увидеть облачный венец, зовущий меня в нынешний день, на охоту, под увлажняющий поля дождь, в мир конкретного. Ближе к сумеркам ореол этот рассеивался, по всем признакам пора было прощаться с лагуной, которая вот-вот начнет жить своей особой жизнью, никак не связанной с жизнью деревни. Но не тут-то было. Сразу же слышалось звяканье велосипедных звонков, и музыка эта рассказывала мне о корзинах с угрями, пойманными на рассвете, во время коротких вылазок по дороге на фабрику. Таким образом, в Гафейре жили, — да и сейчас живут, — не сводя глаз с лагуны. В рассветную пору — силуэты велосипедистов, зашедших в воду по бедра; в пору сумерек — приветственное звяканье велосипедных звонков и дымящиеся угри. Днем над округой властвует облачный венец. Сколько сейчас может быть времени?
Время. Для вечерних газет рановато, отсюда характерные черты нынешнего часа. Вокруг кафе, соответственно, нет суеты, возвещающей о том, что в деревню привезли новости. Жаждущий вестей пусть пока довольствуется теми, которыми снабдит его Старик-Лотерейщик, а Старик, надо отдать ему должное, отнюдь не руководствуется газетной информацией, у него есть своя. Чтоб объяснить мир, ему хватит с лихвой лагуны (отрицательных ее сторон).
Приезжий, соблюдай осторожность при толковании речений. Если лагуна знаменует изобилие, а всякое изобилие, как гласит пословица, влечет наказание, нелишне призадуматься. Перед нами одно из многих народных правил, сложившихся в пору христианского смирения и пущенных в оборот, дабы никто не позарился на чужое изобилие, сберегавшееся за семью замками. Точно тебе говорю, Инженер-Амфитрион. Во имя истины и для собственного руководства я с легким сердцем отказываюсь от Рубашки — Счастливого — Человека. Предпочитаю свою…
…И машины, стоящие на площади. Их в данный момент шесть штук, и они служат доказательством того, что как ни толкуй пословицу, — а у изобилия есть и положительные стороны (а именно: машины, катера, которые завтра будут бороздить воды лагуны, деньги, дающие возможность приобрести хорошее охотничье снаряжение, деньги, дающие возможность познать жизнь и красоту… много, много чего).
Конечно, отрицательные стороны тоже есть, что правда, то правда. За долгие годы лагуна скопила столько ядохимикатов, которыми морили рыбу, вытерпела такое множество выстрелов и такое множество властей, что — я всего лишь повторяю слова Старосты — лагуна жжется, обжигая всякого, кто осмелится ее оскорбить. Вот причина, по которой она собирается, как велит логика, поглотить дом Палма Браво («Дом-то вот-вот рухнет, а обломки покатятся вниз по склону вместе со всеми привидениями и проклятыми псами», — пророчество егеря в кафе); причина, по которой она издали бросает вызов овчаркам Инженера и бесстрастно наблюдает за тем, как они впадают в умоисступление; причина, наконец, по которой она сомкнула кольцо смертельных объятий вокруг Марии дас Мерсес в то утро двенадцатого мая прошлого года. Все в полном соответствии с заключениями следствия, подвожу я итог, раскуривая сигарету.
Но, вопрошает мое любопытство, кто их читал, эти заключения? Староста. И многое он узнал помимо «истины фактов»? Сомнительно. Он занят своими проблемами, у него нет времени на то, чтобы снова поднимать дело, официально уже закрытое. «В заключениях все точно сформулировано», — отделался он от меня, закрыв тему.
Согласен, друг мой Староста, в заключениях все точно сформулировано. Но следы побоев? Или, спрашиваю я в своем неведении, местные слухи о кровоподтеках на теле покойной — тоже вымысел?
— От начала до конца. Кто-то распустил эти слухи, чтобы очернить Инженера. Вы понимаете, ваше превосходительство, я видел тело — ни малейшего признака насилия.
— Говорят, одежда была изорвана…
— Верно, и царапины были. Что же тут противоестественного? Женщина в лесу, в глухую ночь…
Мария дас Мерсес, видимо, спотыкалась без конца, пока не угодила в объятия лагуны. Босая, в ночной сорочке, она бежала вслепую, исхлестанная ветками, исколотая шипами, оскальзывалась на мху, обдирая кожу о терновник. Бежала, обезумев, не помня себя.
— Она пробежала лесом больше двух километров, пока добралась до Урдисейры. — Староста приводил в порядок бумаги, которые мне показывал: квитанции, постановления охотничьего управления, что там еще. — Два километра. Не меньше, если не больше.
— Урдисейра, — бормочу я. — И надоумит же дьявол выбрать такое место.
— Знаете, как говорится: кто сам к своей смерти идет, дорогу вслепую найдет. Может, ее дорога вела к морю, кто знает.
— К морю или к трясине, друг мой Староста?
— К морю. Я — скорее за море.
Все совпадает, хозяюшка. Этот вариант («Всего лишь предположение, — спешит оговориться представитель Девяноста Восьми, — поскольку в заключении об этом умалчивается»), этот вариант — еще одно подтверждение ненависти Марии дас Мерсес к лагуне. Чтобы уйти от лагуны, был один путь — к морю. К морю и только к морю. Она бежала в сторону дюн, ей уже слышался рокот волн, они звали ее, она углубилась в чащу, чтобы спрямить дорогу, и увязла в той части лагуны, которая называется Урдисейра. Лагуна поймала ее. «Буль-буль!» — выкрикивает Старик-Лотерейщик перед своими слушателями в кафе.
Негодный это метод — принимать на веру хохот судьбы и выдумки деревенского разносчика вестей. «Никудышный», — подбираю я еще более решительный эпитет; любопытно, почему все-таки так тихо в кафе напротив. Озлобленные старики эффектны в литературном смысле, не спорю, но годятся лишь на то, чтобы развлекать равнодушных. Их основной прием — дегуманизация, ты согласен, мой критический дух? Мария дас Мерсес не так уж любила жизнь, чтобы своими руками положить ей конец. Для нее не существовало прекрасной смерти. «Только смерть родами…» Разве не от нее я это слышал?
В пейзаже не хватает запятой, и послеполуденное время течет равномерно, без сотрясений. Ни дуновения ветерка, ни птицы; хоть бы что-то послышалось с холмов, прошумело по дороге. Смерть — вот что такое все это, в сущности. Если бы на церковную колокольню сел аист, — получилась бы запятая. Длинная шея, плавно изогнувшаяся в небе над площадью. Аисты вроде бы вечно заняты думой о детях. Перелетают из края в край с думой о детях.
Черт, что вспомнилось: «Прекрасная смерть — только смерть родами…» Слышал бы это Старик, обрушился бы на меня, распалившись, как никогда:
— Родами, она-то? Хи-хи-хи… Не смеши меня…
Его зловредный смешок прорежет послеполуденную тишь, и никаких тебе запятых, пейзаж — сплошная гонка многозначительных многоточий. И сиплый голос осквернит память Марии дас Мерсес, изрешетит ее всю издевательским дробным хохотком:
— Хи-хи-хи… Бесплодная, как самка мула, хи-хи. Бесплодная, вот она какая.
И тогда, хоть разносчику вестей доверять не очень стоит, в воздухе повисает обвинение: Мария дас Мерсес — необитаемая женщина. Над одиночеством лагуны — ее собственное одиночество, одиночество бесплодной супруги, ненавидевшей жизнетворное чрево вод (а Томаса Мануэла влекли к нему мечты о подводных кладбищах). Она ненавидела его настолько, что в конце концов отдалась ему.
Возвращение в околоплодную жидкость. Правильно, доктор Фрейд? Спокойно. От иллюстраций в духе фрейдобреда разбухают разделы рекламы. И банковские счета светил психоанализа, само собой. Бьюсь об заклад, что даже герр Геббельс потягивал коктейль а-ля Фрейд через стальную соломинку, изготовленную у Крупна.
«Необитаемая женщина». Недурное сочетание: в нем есть что-то высокомерное, вертикальное — заголовок для аллегории:
НЕОБИТАЕМАЯ ЖЕНЩИНА
На белизне страницы (а лист бумаги, бесспорно, исполнен соблазнов, он — как женское тело, отданное тебе во власть) посередине и в самом верху — эти два слова. Они — только заголовок, диадема из восемнадцати букв. Ниже — само восхваление (с посвятительной надписью: «Мария дас Мерсес, 1938–1966», или без оной), и это будет рисунок во весь лист, изображающий цветущее гранатовое дерево, что растет во дворе пансиона. Рисунок подробнейший, со всеми сучочками, каждый лист точно вычерчен и у каждого — своя дума.
Гранатовое дерево одичало, по стволу ползают полчища муравьев. Но при всем том оно достойно восхваления, ибо в этом безотрадном краю и в эту пору года оно — единственный радостный возглас Природы. Дикорастущее дерево, отбрасывающее узорчатую тень, пора сока миновала, теперь — пора цветения; вокруг — лишь камни да муравьи, объедки, собаки, ждущие хозяев. И в середине — оно. Заполняющее страницу, словно образчик из школьного гербария, листва осквернена оскорблениями (что выкрикивает Старик), цветы прихотливы, как вопросительные знаки, и черные точечки снуют повсюду. Оно — как алая песнь, обращенная к осеннему солнцу, это дерево, и медноцветные его ветви сплетаются, образуя свод, усеянный алыми ликующими ранами. Словом, дерево это наделено неизмеримой самоценностью красоты — вещь существеннейшая.
Хвалу бесплодной супруге не так-то просто обосновать, тем более с помощью дилетантских аллегорий. Ну а бесплодные мужчины? Неужели для них, для бесплодных мужчин, не сыщется места в беспристрастных пособиях по данному вопросу, составленных в народе, тех самых, коими руководствуются Старики и Егери? Где скрывается порок, препятствующий зарождению плода? В необитаемой супруге или в семени, которому не хватает силы, чтобы зажить у нее во чреве? Или и то, и то? Надо бы разобраться. Следовало бы заслушать представителей высокопросвещенного медицинского сословия.
Тем более что неподалеку отсюда, в городской поликлинике, наверняка есть все объясняющая медкарта.
Изменим курс. Оставим в покое городскую клинику, заглянем южнее, далеко по ту сторону сосновых лесов, — и там, в Лиссабоне, на расстоянии ста тридцати пяти километров от Гафейры, в полутора часах езды на машине (если взять среднюю скорость «ягуара-Е»), существует еще одна медкарта. Да никакая не медкарта. Ворох документов, хранящихся в архиве секретариата католического коллежа. С соизволения божьего там можно будет найти школьные тетрадки, вышивки и фотографии разных классов, и на каждой, год за годом, появляется Мария дас Мерсес. На самых ранних — с бантом в волосах, на самых поздних — в туфлях на высоком каблуке.
Дабы коллеж этот по духу вполне гармонировал с возглавляющими его монахинями — обладательницами университетских дипломов — и с просторными террасами, выходящими на Тежо, стилю его должны быть присущи неукоснительность и всеведение. Кажется, так оно и есть. На похороны Марии дас Мерсес был послан венок, символизирующий скорбь и чистоту, а в часовне коллежа отслужили мессу за упокой души злосчастной его питомицы. Неукоснительность и всеведение. В данный момент коллежу нужно одно: чтобы не раздували скандала вокруг имени бывшей его питомицы и чтобы быстрее высохло пятно, замаравшее его анналы. «Тише», — приказывают монахини, похлопывая в ладоши. У каждой — обручальное кольцо на пальце, на груди огромная металлическая брошь в форме сердца.
«Пред вами раба господня…»
По этим коридорам проходила Мария дас Мерсес. Она вязала первое свое вязанье на лужайке в этом парке, играла в морской бой в классной комнате, где всем повелевало серебряное распятие. В ее время были — и есть, и будут всегда, до скончания века, — Молодая Сестра, олицетворение Невинности и Рассвета, и «сестра, вертоград закрытый» Священного писания (Соломон, IV, 3). Была Идеальная Мать — Директриса, сама Строгость и Дистантность, и еще была влюбленная девочка-подросток, трепещущая у окна, за которым — солнце и облака. И многие-многие другие: те, которые перебрасываются записочками, отправляя в полет с парты на парту стайки секретов; те, которые списывают друг у друга слова песенок; не обошлось даже без вечной тихони, рисующей во всех учебниках женское лицо, всегда одно и то же, с подписью: Сестра Меланхолия. От этой вряд ли стоит чего-то ждать. Если она будет продолжать в том же духе (вряд ли будет), то кончит «невестой Христовой», к общему нашему неудовольствию. Подробности см. у святой Терезы в «Las moradas»[39].
Не думаю, чтобы Мария дас Мерсес пережила мгновения мистического восторга. Набожность, успехи в науках, поведение — все на обычном среднем уровне. Сквозь школьные годы она прошла с той же непринужденностью, с какой позирует на одной фотографии, хранящейся в доме над лагуной: стоит рядом с душевнейшей матерью-наставницей, под мышкой — теннисная ракетка, на блузке — утенок Дональд; в волосах бантики, на лице гримаска, прячущая смех. Но только — это-то и смущает — в ее облике есть что-то неожиданное. Груди? Не только груди. Ноги, длинные и совершенной формы. Прощай, детство. На этой фотографии я дал бы ей одиннадцать, самое большее.
Если посмотреть на эту фотографию и вспомнить Марию дас Мерсес такою, какою она была, когда царила в доме над лагуной, напрашивается вывод: тело, которому суждено было стать необитаемым, очень рано отлилось в надежные и покойные формы владычицы домашнего очага. И еще один вывод: тело это, на каком-то этапе, о котором мы ничего не можем угадать, обрело гармоничность, гибкость, изысканность, претворившись в тот горделивый силуэт, который потом стал появляться на веранде дома над лагуной: брюки и развевающийся по ветру платок. Но в тот момент, когда метаморфоза свершилась, о Томасе Мануэле речи еще не было.
Семь лет супружества, проведенных в непрестанном хождении по дому и по веранде. В Гафейре сейчас еще день. На площади выстроились четыре машины, принадлежащие охотникам, не считая моей и фургончика Старосты; предвечерье хоть и прохладное, но тихое. В низине задул сумеречный ветер — как обычно, с моря (платок Марии дас Мерсес слегка вздувается…), он несет клочья тумана. Туманный октябрь стоит над лагуной в описываемом году. Тысяча девятьсот каком?
Время от времени молодой супруге мерещится телефонный звонок. Или гул автомашины, или скрип ворот, поворачивающихся на петлях; хотя нет — собаки непременно подали бы голос. Проклятые. Но телефон давно умер, потому что подруги из ближнего городка играют в карты у кого-то в гостях, а лиссабонские подруги сидят в кино. Собаки, Лорд и Маружа, прикорнули возле мисок с недоеденным ужином, один глаз смотрит в себя, другой, приоткрытый, ждет сообщений от ушей и ноздрей. Что же касается автомашины, «нулевая вероятность», как сказал бы Инженер. «Точно тебе говорю». Да и ветер дует со стороны дома на дорогу. На расстоянии не расслышать гула.
Мария дас Мерсес пошла в комнату за таблеткой аспирина; вот вернулась на веранду, прислонилась к одной из огромных ваз, взгляд скользит вдоль длинного мундштука, зажатого в зубах. Огонек сигареты то вспыхивает, то гаснет — он как мигающий фонарь-часовой.
Где он сейчас, этот человек? — спрашиваю себя и я. В Африке? В Лиссабоне? Жизнь в деревне остановилась. Рейсовика с газетами все нет. Служанка-девочка и девушка с сеттерами куда-то делись. Что же сталось с Инженером? Мечется по свету, пытаясь уйти от мыслей о смерти жены?
Только теперь, в восемнадцать часов четырнадцать минут, прибыли вечерние газеты, и молю бога, чтобы с хорошим прогнозом погоды. О, хоть бы! Ради чести и во имя славы наилучшего в сезоне гуся необходимо, чтобы служаночка принесла мне хороший номер «Диарио де Лисбоа» или «Диарио популар», чтобы там и речи не было о дожде, о сильном ветре и тем более о грозах. Это необходимо, решается участь договора насчет леденцов. И моя собственная, поскольку я связан этим договором.
Лотерейщик открыл продажу газет за одним из столиков при входе в кафе, и отовсюду уже стекаются постоянные покупатели. Подходят и приезжие — охотники, гуляющие по деревне и заглядывающие во все кабаки, как положено туристам. Они сталкивались друг с другом в одних и тех же местах, слушали рассказы одних и тех же людей, вскоре они вступят в разговор друг с другом. Когда же сойдутся за столом в зале нижнего этажа, неизбежно начнут обмениваться сведениями относительно лагуны, почерпнутыми из доступных источников, а потом перейдут к обсуждению собак и марок пороха и — тоже возможно — к проблемам охотничьего законодательства. Знакомая песенка. А ты, служаночка, не мешкай. Эта вечерняя газета играет важнейшую роль в нашем договоре, а все прочие охотники пусть катятся подальше. Они даже не заслуживают, чтобы мы о них беспокоились, не сомневайся.
Если верить газете, завтра все пройдет на высшем уровне. Плотная облачность на южном побережье, не у нас, — лишь бы дьявол не подслушал, — небольшое понижение температуры и классический умеренный ветер, который вдобавок дует с северо-востока. Недурно. Мои искренние соболезнования почтенным куликам этой благородной и верной делу прогресса земли, но так написано в газете. Так что пусть не пытаются лететь к морю, им не сладить с ветром, даже этот путь к спасенью закрыт.
Я читаю газету, растянувшись на кровати. За несколько минут успеваю просмотреть ее всю, и пальцы мои запачканы типографской краской, измараны тусклой свинцовой чернотой. Они в поту, приходит мне в голову, в мучительном горьком поту, которым потеют газетенки, родившиеся от боязливых редакторов и прошедшие, как сквозь тюрьмы, сквозь разные отделы, ножницы, отсрочки, страхи, а в заключение выжатые до предела в тяжелых ротационных машинах. Если потереть большой палец об указательный, осязаешь физически частицы того, что стоило такого труда, а стало чем-то вроде почти неприметного грибка, затянувшего и нивелировавшего нашу совесть. В газетах все тихо-мирно — вот что можно сказать, прочитав их. И сами газеты, потея, тоже твердят нам: все тихо-мирно. Они так отстираны, так измочалены цензурой, что марают руки.
Этот номер, в частности, на грани полного истощения. Сей вестник, истерзанный, но убежденный (судя по передовицам и текущей информации) в том, что нельзя переоценить его роль как органа информации во всех аспектах жизни страны, прибыл в Гафейру, преисполнившись благонамеренности и заполнив свои законные двадцать четыре страницы разрешенным материалом. Прибыл усталый; можно сказать, безголосый. Разворачиваешь — и никакого проку, разве что для читателей из породы въедливых, тех, кто ищет информацию между строк. Но как бы то ни было, в этой газете всегда есть верный или ошибочный прогноз погоды на завтра со своими посулами. Будем надеяться, что он не соврет. Или, по крайней мере, окажется не такой липой, как некоторые прогнозы НАСА[40] — я вспомнил о них, потому что на первой странице мне на глаза попалась фотография Эдвина Олдрина[41], улыбающегося над двумя колонками статьи.
Бежа, тридцатое октября. Более пятисот гостей, собравшихся в усадьбе Монте Санта Эулалия, принадлежащей сеньору Патрисио Мельшиору, отпраздновали рождение первого сына этого землевладельца.
Среди прочих деликатесов было съедено: дюжина индюшек, две дюжины козлят, пятнадцать молочных поросят, тридцать один цыпленок и сто килограммов ягнятины. Было выпито сто литров вина, четыреста бутылок пива, двести бутылок виски…
…И это — вызов улыбке Эдвина Олдрина, хотя на первый взгляд никакого отношения к ней не имеет. Смейся, космонавт, со своих недосягаемых высот над победами, одержанными здесь внизу, и не удивляйся. Я знаю, mea culpa[42], немало сограждан, делящих свое время между поместьем и кабаре и придерживающихся тех же взглядов, что упомянутый землевладелец: здесь у нас это в порядке вещей. Я знаю, как мучительно, непрерывно, всем своим существом мечтают они сотворить мужчину по своему образу и подобию, обучить его всему, что знают сами о жизни и женщинах. И, стало быть, мое им пожелание: Salute ed figli maschi[43] — здравица, провозглашаемая (как говорят) истинными неополитанцами.
Эдвин Олдрин пристально смотрит мне в глаза: американец, загерметизированный в стали со своими белыми американскими губами.
От него разит войной и рекламой, но он космонавт — об этом нельзя забывать. Он — человек, верящий в чудеса, которые открывают другие люди; он верит в них, потому что сам их проверяет, и в этом смысле заслуживает всяких благ, как бы его ни звали: Эдвин, Гагарин или, по коду, Майор Альфа Зеро. Единственное, чего он не заслуживает, — это международных склок, затеваемых политиками с мыса Кеннеди; я говорю это, потому что белые губы внушают мне жалость. А телеграмма, опубликованная в газете, просто-напросто оскорбительна. Зря ее не запретила Лига общественного разума.
Отправляясь от этой посылки, я при желании могу вывести десятки умозаключений. Космонавт, то есть человек, верящий в людей, уносит с собой в сверхстремительное странствие невидимые нити, связующие человечество. Вместе с ним путешествует наш старый мир — с такими же замороженными губами и в таких же угрюмых скафандрах. Я говорю со всей искренностью. Положа руку на совесть, потому что к чему скромничать, многие мои предки-португальцы тоже были людьми науки и неплохо умели познавать мир. Умели в совершенстве, скажу без преувеличений. Победоносные посланцы дьявола во всех семи частях света, они тоже были принесены в жертву — из-за махинаций политиков и в наказание за оскорбление Лиги общественного разума, которой в ту пору, в шестнадцатом веке, не существовало. И в наши дни не существует, к несчастью.
Одна муха подохнет — тысяча муравьев народится. По полу вокруг моей кровати ползают мухи, радуясь солнечным лучам и комнатному теплу. Они совсем съежились в предчувствии надвигающейся зимы, но все-таки время от времени пускаются в недолгий полет, а затем снова начинают кружить по настилу. Им хорошо известно, что дни их сочтены. И все же они, смертницы, выпущенные на прогулку в тюремный двор, перемещаются по отведенному им пространству, притворяясь, что к ним возвращаются силы, и вкладывая в это притворство всю присущую мушиному племени злокозненность, всю свою трусость и садизм. Даже гоняются друг за другом, даже совокупляются. На пороге смерти и так далее — совокупляются. Многие еще дотянут до завтра, отведают пиршественного яства — свежей крови болотной дичи, а затем упадут в угол кверху лапками и будут кружить, расправив крылышки, и кататься по полу, словно в какой-то игре, и все-таки это будет их смертный час, зима убьет их. И тотчас выползут артели муравьев и потащат дохлых мух в муравейник, потому что когда одна муха издохнет, как известно, народится сто муравьев и миллион червяков.
И снова белогубая улыбка. Покуда мухи ползают по полу, космический странник замер в ожидании на первой странице газеты. Если бы ему описали баснословные приключения португальцев, которым за много веков до него довелось плыть в недосягаемое, он, может статься, не поверил бы.
А впрочем, какая разница, поверил бы или нет. Кивать на памятники нашим первооткрывателям в ответ на подвиг космонавта — довод тех, кто забыт историей, от него уже тошнит. Его повторяют во всех академических речах, во всех официальных обзорах событий — осточертело слушать. Да у Олдрина и времени на это не было бы. Он слишком занят будущим для того, чтобы обратить внимание на изгоев двадцатого века.
…Вот цена, которой расплачиваемся мы за свое время: «Точно тебе говорю, — сказал мне как-то Томас Мануэл, — у каждого времени своя цена». У него на глазах редели леса, их деревья перемалывались на целлюлозных фабриках (он сам работал на одной такой, а что поделаешь); у него на глазах истреблялась дичь («Еще немного — и нам останутся только инкубаторские куропатки и консервированные кролики», — угрожал он); в глухих городках открывались столовые самообслуживания («скорожралки», как он их называл), где вместо бесхитростного и весомого льна подавались бумажные салфетки («туалетная бумага, только место применения другое»); у него на глазах сыновья эмигрантов прогуливались по Гафейре с транзисторами («музыкальная тара»), — все это происходило у него на глазах, и он не питал иллюзий.
— Такова цена времени. Пришлось смириться со всем этим дерьмом, чтобы были «ягуары» и сафари.
— И чтобы не было такого голода…
Его ответ:
— Надейся, надейся. В наши-то дни, когда придумали хранилища для спермы, а население растет таким манером! Очень хотелось бы знать, как это они покончат с голодом. — И прибавил без паузы, в порыве откровенности, которого мне не забыть: — Сперма в ампулах, до чего додумалась эта сволочь. Они нам в подарок парочку рогов, пастеризованных в лучшем виде, а мы еще должны за это низко кланяться науке. Холера. Им же плевать на чрево собственной бабки.
А что, если за горечью, звучащей в реплике Томаса Мануэла относительно хранилищ спермы, а также бабушкиного чрева, что, если за этой горечью и за озлоблением, вспыхнувшим так неожиданно, прячется отчаяние человека, полагающего, что он не способен сделать обитаемым женское чрево? Я задаю вопрос, это всего лишь предположение. Да, впрочем, как проверить такое предположение?
Судя по всему, что известно мне об Инженере и его стиле, я не могу себе представить, чтобы он явился к врачу и послушно прошел обследование на бесплодие. Все, что угодно, только не это. Коль скоро есть в жизни мужчины какие-то стороны, о которых не говорят, то эта — одна из них, если только нам всем не придется выстроиться по ранжиру в списке, разграфленном в зависимости от показаний сперматограммы. Нет уж, не надо. Уж лучше неопределенность. Уж лучше выяснить самому, поставив эксперимент вне дома, как поступают многие наши сограждане, делящие свое время между поместьем и кабаре. Но в этом случае кто второй участник эксперимента?
Я быстро просматриваю донжуанский список Томаса Мануэла — разумеется, тот небольшой его фрагмент, который удержался у меня в памяти, — и выбираю среди его подруг одну из самых свободных и наименее закомплексованных: ее имя — Гатуша, Гатуша Абрантес Лемос; как-то раз он описал мне ее, рассказывая одну историю про полицию. Мать-одиночка — стало быть, уже проверена, — и красавица, и индивидуальность — счастливое сочетание («racée»[44] — такое слово он употребил, говоря о ней); в ту пору эта самая Гатуша еще не была владелицей модных магазинов в Каскайсе и еще не вступила в связь с промышленником, который разбился насмерть, потеряв сознание за рулем. Вот где Инженеру следовало попытать счастья, может, и получилось бы. Примеров хватает, более того, я сам бывал на попойках, которые вошли в историю рождения детей мужеска пола. Ecce homo[45], вот мое виски. Пью его во славу лучшего детородного органа, который когда-либо существовал.
Приняв такое решение, Томас Мануэл, видимо, сделал первые вылазки. Но тут нужна осмотрительность: даже если допустить, что действительно родился бы сын, кто мог бы поручиться перед ним, Инженером с целлюлозной фабрики, что сын действительно от него? Сколько ни клялась бы гипотетическая Гатуша, сколько бы ни плакала и все прочее, разве избавился бы он от гложущих сомнений? «Запомни хорошенько, — взывала вековая мудрость Палма Браво, — кто делает детей чужой жене, теряет попусту время и сноровку».
Он был предупрежден вовремя, теперь встану-ка я с кровати и подойду к окну. От окна к кровати, от кровати к окну, что еще можно делать в Гафейре.
Ну как, замолчал, мой критический дух?
(…) Владелец рисовых плантаций, скотовод и председатель жюри на коннозаводческих выставках Жоан Б. де Л. клянется и божится, что ни разу в жизни не взял расписки с кого-либо из прислуги, потому что в свои шестьдесят восемь еще не разучился верить людям на слово. В рождественскую ночь у него за столом собираются не только члены семьи, но и слуги, а когда у кого-то из крестьян, работающих в родовом его поместье, рождается ребенок, Жоан Б. де Л., где бы он ни находился в этот момент, всегда посылает подарок «на зубок»: золотую цепочку, если родилась девочка, две акции Сельскохозяйственной компании «Ж. Б. де Л. и наследники» — если мальчик. «Строю социализм на свой собственный лад», — любит он повторять.
Вспоминается мне и другой благодетель — из весьма далекого прошлого, — который сеял незаконных детей среди своей челяди и каждой любовнице дарил красный платок. История весьма и весьма стародавняя. Я слышал ее от падре Ново, а он, в свою очередь, слышал эту историю от кого-то еще школьником. По одной версии герой умер от основательной порции дроби; а по другой — дело кончилось помешательством: состарившемуся и обедневшему герою виделись полчища женщин в красных платках. Предпочитаю вторую версию.
Каждый год море прорывает песчаную перепонку, врезанную между двумя грядами дюн, перехлестывается через нее, прокатывается между обеими грядами и обрушивается на лагуну, оплодотворяя ее новой жизнью. Просторное лоно вод, мирно покоящееся на слое ила, бушует, выходит из берегов, а затем, когда все утихнет, в нем появляются новые поселенцы — серебристые искорки с трепещущими хвостиками; и лагуна обретает безмятежную величественность, она как бурдюк, забытый в низине среди сосняка и весь светящийся от рыбьих спин.
Путешественник, который ткнет пальцем в карту автодорог и проведет им по побережью, непременно наткнется на лагуну между голубизной океана и коричневатыми пятнами холмов. Если он охотник, тем лучше: дольше будет ее помнить, потому что очертания у лагуны своеобразные — словно гусиная лапа отпечаталась на бумаге, — и по этой причине я склонен думать, что лагуна — порождение гигантского летучего ящера, который много миллионов лет назад, возвращаясь откуда-то с других континентов, опустился передохнуть в этом месте, и лапа его продавила землю так, что брызнула вода. Миф? Пусть так. Как бы там ни было, это не первый миф в личном списке сочинителя истин, уже описавшего библейские воды и допотопных рыб[46]; и очертания лагуны, словно мираж, будут тревожить воображение проезжего охотника.
Но у местных жителей представление о лагуне глубже и в то же время туманнее. У лагуны и у рода Палма Браво одна и та же история, и поскольку у обитателей Гафейры нет иного путеводителя, кроме воспоминаний, а также труда его преподобия аббата, то они теряют сон, заплутавшись в таком количестве поколений фидалго и в такой путанице преданий. Это зеркало воды в устье низины представляется им огромной торжественной папертью, опоясанной фризом, изображающим его правителей, — барельефом, искрошившимся от времени, на котором невозможно разобрать лица.
Все эти персонажи до крайности неопределенны (автор «Описания» по мере сил постарался об этом), и каждый из них хранит опыт всех землевладельцев былых времен. Можно взять наугад любого — например, Томаса Мануэла по прозвищу «Заика» — он, кажется, был одним из самых ненасытных самцов-производителей в этом роду. Урок Ж.-Б. де Л., его знаменитый принцип — делать подарки «на зубок» детям тех, кто на него работает, — несомненно, пришелся бы ему по вкусу. (Подарок — золотая цепочка или охотничье ружье — мог бы служить трогательной виньеткой к главе о фидалго-благодетелях.) И в равной степени героем эпопеи с красными платками, разыгравшейся неведомо где и невесть когда, мог быть также и он, Заика. Такого рода герои наследуют друг другу и говорят на одном и том же языке.
А раз так, все произошло здесь, в Гафейре, вовсе не в каком-то недостоверном месте, во вневременье и без подписей свидетелей. Заика не стал бы открещиваться от этой истории — до определенного ее момента, во всяком случае, — и, вероятно, можно было бы с полным основанием изобразить на гербовом щите Гафейры женский головной платок. Красный платок на серебряном поле. Немало городов были бы рады поместить на своей почетной эмблеме такое своеобычное украшение.
О платках этих мало что известно. Забыты особые их приметы: рисунок, дата выпуска, в каких количествах поступали. Красные, это установлено; мериносовые; присылались из Галисии вполне официальным путем, почтою, по адресу одного землевладельца (конкретнее, Томаса Мануэла по прозвищу Заика), каковой украшал этими платками головы своих сельских подруг. Можно предположить к тому же — поскольку такое предположение не противоречит правилам игры, — что некоторое время прихоть сеньора Палма Браво сохранялась женщинами в тайне: отмеченные помимо воли одним и тем же опознавательным знаком они оказались связаны круговой порукой, а потому молчали. Да, так, видимо, оно и было, где бы ни происходило дело, в Гафейре или в другом месте. Но из года в год круг любовниц ширился; из года в год в страдную пору поля расцвечивались заговорщическими платками, которые подрагивали в пшенице, словно маки.
Как и следовало ожидать, чаша в конце концов переполнилась. «Мстить», — постановили мужчины Гафейры, узнав о своем позоре. Но им пришлось раскаяться. Бранное слово — и один из них отсидел три года в местной тюрьме; шальной выстрел — и два брата со свояком отправились на побережье Африки. В довершение неразберихи обманутые мужья выступили против бунтарей, обвинив их в клевете и в ревности. Жизнь, она штука сложная.
А Заика старел. А платки приходили по почте и в коробках, по полдюжины в каждой. «La Preciosa — Tejidos у Merceria al por mayor»[47], гласила этикетка, неизменно одна и та же. Вот тут-то один житель Гафейры, не важно, кто именно, собрал женатых мужчин и предложил выход: выписать точно такие же платки для всех деревенских женщин.
Сказано — сделано. Старик, который был уже так стар, что не выходил из дому, не сразу заметил перемену. Прикованный денно и нощно к стульчаку с фарфоровым судном под сиденьем, он не покидал веранды. В один прекрасный вечер он увидел во дворе платок, коего не признал, и подумал: «Чертова память. Кто же она такая?»
Назавтра утром снова платок, снова вопрос: «Привет! А эта? Когда же, черт возьми, я с ней спознался?» Послезавтра, послепослезавтра и так далее — новые лица, новые платки. «Молоденькие, — комментировал Заика. — Такие молоденькие, а я их даже не помню. Может, у меня плохо с глазами?»
Дошло до того, что он, не вдаваясь в объяснения, приказал, чтобы его посадили в повозку, запряженную волами, и повезли осматривать имение. В таком виде он смахивал на бродячего проповедника, восседающего на обтянутом шелком троне: стульчак обернули постельным покрывалом, чтобы не видно было судна. Заика и его экскременты торжественно, как во время крестного хода, двигались среди красных платков, а было их столько, сколько ему и не снилось. «Надо же, бестия. Надо же…»
Парень из домашней челяди, стоя посреди повозки, поддерживал его сзади. А Заика все глубже уходил в свои мысли, все больше каменел в своей позе и на ухабах подпрыгивал, как деревянная статуя во время крестного хода.
— В деревню, — простонал он, вытаращив глаза. Ему становилось страшно. — В деревню, малый. В деревню. Живее.
— В деревню, — крикнул парень погонщику волов, который сидел на передке, закинув стрекало за плечо.
С такой-то вот ритуальной торжественностью въехал Палма Браво на деревенскую площадь, где был встречен торговцами и зеваками, окружившими его колесницу, дабы принести ему свои приветствия. Он почти не отвечал, не до них было. Он вглядывался в платки, опасаясь, что при таком слабом свете, по правде сказать, почти в темноте, ему мерещится красный там, где на самом деле просто фиолетовый. Либо оранжевый. Либо коричневый.
— Малый, — сказал Заика, не оборачиваясь к поддерживавшему его сзади парню; в этот момент им попалась еще одна женщина из деревни (но прежде они должны были проехать вдоль по улице, на которую я смотрю из окна, потому что уже в те времена главная дорога Гафейры проходила здесь). — Малый, какого цвета была на ней косынка?
— Ярко-красного, хозяин.
— Ага, — проговорил он и замолчал.
Пока они возвращались, сумерки становились все гуще; надвигаясь из лесу, обволакивали трон-стульчак и упряжку быков.
Вдруг остов старика заходил от сиплого клекота; это было похоже на предсмертный хрип, и парень с погонщиком похолодели от страха. «Агония?» — думали они. Ничуть не бывало. То был хохот, и этот хохот становился все отчаяннее, пока не разрешился потоком слез и экскрементов, так что икота и канонада отдавались по всей низине.
Вот оно, облако над лагуной, венец, виднеющийся над сосновым бором. Погода будет славная — пророчит оно своими очертаниями и своей кучностью, плотностью.
Погода будет славная — пророчит оно… Мир над камышами.
Я, как в былые дни, не спеша разглядываю это облако, но между окном пансиона, в которое я сейчас высунулся, и облаком, которым приветствует меня лагуна, протянулось расстояние длиною в год. Целый год, отдаливший от меня образ Гафейры, размывший лица и приглушивший голоса. Домингос, однорукий метис, — смутная тень, какая-то коряга, колеблющаяся на ветру. Томас Мануэл видится мне на площадке крыльца: он пускает струю сверху прямо во двор и, завидев меня, начинает похабно жестикулировать. А Мария дас Мерсес? Какая она была?
В кабинете Инженера, примыкающем к студии, стояли когда-то — надеюсь, стоят и теперь — ее фотографии. Фотография, где она — школьница с ракеткой под мышкой, еще одна — где она в подвенечном уборе, третья — где она в обнимку с мужем на мосту над Сеной (и собор Парижской богоматери вдали), — эти и, наверное, еще другие, выстроившиеся на полках стеллажа вперемешку с серебряными пороховницами, стариннейшими кремневыми пистолетами, кабаньими копытами и портретами представителей рода Палма Браво. У них были расплывчатые лица, у этих рыцарей-землевладельцев. Они возникали из вневременного прошлого, когда властвовали воители с распятием в кармане, а над полями развевались красные платки. А в лесах водились кабаны — я подчеркиваю это с особой настойчивостью; нет охотника, который мог бы похвалиться тем, что имел с ними дело, поскольку в нынешние времена они никому на глаза не попадаются. Вымерли. Надоело беднягам играть в средневековье. Сейчас они — гунны, загнанные в аристократические охотничьи угодья.
Все такое абстрактное: время, воспоминания, Старик, лагуна… Эмигранты, память о которых сводится к черным платьям, траурным знаменам на молодых женских телах; уроженцы Гафейры, живущие в этих вот домах вокруг меня, и незнакомцы, с которыми случай сводил меня в барах (и еще в необязательных разговорах — подсказывает мой критический дух), — все они повинны в том, что это путешествие по моей комнате становится все абстрактнее. (Но с моим критическим духом мне нетрудно сладить, это удобный противник, он пускает в ход то самое оружие, которое я ему подсовываю. Можно сколько угодно жаловаться на то, что всякое путешествие по собственной комнате претенциозно и ущербно в своем притязании на историчность; можно сколько угодно ополчаться на пристрастие к мелочам, к подробностям, на безвкусие так называемого вневременного настоящего; можно ссылаться на это и на многое другое — мне безразлично. Какая мне разница. Весьма сожалею, но унывать не намерен, ибо недостатки эти всегда возмещаются сопутствующими достоинствами. Иные даже заслужили награду: Большой крест ордена литературного словоблудия.)
Бее, все абстрактное. Даже кабаны, знакомства с коими я так и не удостоился, если не считать старинных гобеленов и щетины на щетках. Деревня утратила четкость очертаний, соотнесенность с реальными людьми. Две внезапных смерти оборвали естественное течение времени, и голоса, связывавшие меня с жизнью Гафейры, стали отдаляться куда-то в невообразимую неопределенность.
«Я с прибылью: у одного из моих людей, Жуана такого-то, родился сын. Еще виски к нам на стол».
Это произошло далеко отсюда, а могло произойти здесь. Петушок или курочка, сынок или дочка? Охотничье ружье или золотая цепочка? В Гафейре никто не знает человека по имени «Ж. Б. де Л. и наследники», землевладельца, не забывающего дарить подарки «на зубок» и устраивать для прислуги рождественские пирушки, но он не открыл бы ее жителям ничего нового. Сам его преподобие аббат, будь он жив, мог бы засвидетельствовать, что в цитадели христианства, где пребываю я в настоящее время, всегда существовал свой Палма Браво, у коего было в обычае на рождество преломлять хлеб свой в кругу чад и домочадцев. «Да возвеселится твердь земная и небесная», — пели херувимы над лагуной, облепив со всех сторон нависшее над нею округлое облако.
Нет никаких сомнений, что Инженер с детства усвоил ритуал рождественского ужина и соблюдал его до самой смерти отца, каковая была медленной и мучительной. Водянка, как и следовало ожидать. И может быть, еще есть люди, которые помнят, как шествовал старик к пиршественному столу между рядами слуг, как бы прилепленный к своему огромному вздутому животу. Какая тяжесть, какая мука, а он улыбается. И вот возвеселилась твердь земная и небесная, по слову херувимов в вышних, и Лотерейщик (если случайно попал в число приглашенных) не упустил случая, ввернул — мол, фидалго столько выпил, что в конце концов утонул в собственном брюхе; точно так же, как позже скажет про сына, про Инфанта, мол, столько он наблудил, что сам в подстилки угодил. Вы считаете, я сгущаю краски?
(В принципе так и есть. По правде сказать, водянка сама по себе — сгущение красок, карикатура на смерть. Ни один искушенный сочинитель не попадется в такую ловушку, не польстится на такую устрашающую хворь из списка возможных. Не иначе как по наущению дьявола лагуна избрала столь театральный способ мести: перелить свою влагу во чрево обреченного властителя. Но не важно.
В один холодный зимний день — возможно, зимою 1959 года, год свадьбы Инженера, — в Гафейру была доставлена первая вязальная машина. Позже прибудет еще несколько, одна — со специальным заданием сгубить приора Бенжамина Таррозо, который живет неподалеку отсюда и навсегда разбит параличом. Но первой была та самая. Ее выгрузили во дворе виллы Палма Браво, парень-батрак внес ее в дом и вкупе со всем, что положено, — упаковка, инструкция, гарантийная квитанция, — она воцарилась в бельевой, где Мария дас Мерсес раскрашивала засушенные цветы, дабы пожертвовать их на благотворительные базары женского Красного Креста.
— Да это чудовище, от нее никому покоя нет, — возмутился вскоре Инженер. Действительно, то была ненасытная тварь. Возможно, ее с самого начала поместили на ясеневом столе, на котором я ее видел, когда проходил по коридору. Хотя в тот момент она была безмолвна и бесплодна — в стадии зимней спячки. Но до той поры она не знала покоя. Настоящее чудовище.
Прожорливая тварь, снующая в строго ограниченных пределах, она начертала на ясеневой столешнице долгую летопись одиночества своими стальными, непрерывно жующими зубами. Вперед — назад, то начертит, то сотрет начертанное, а из утробы чудовища прихотливыми струями извергались шерстяные водопады, отмеряя часы, дни и недели Марии дас Мерсес.
— Подарки для прислуги, — оправдывалась молодая жена. И незадолго до рождества: — Томас, а что, если мы пригласим наших работников на рождественский ужин?
Палма Браво старший давно уже скончался от асцита (проще сказать, от гидропизии, еще проще — от водянки), и по справедливости недуг этот в данном случае был вполне уместен, поскольку Палма Браво старший был властелином лагуны и превеликим винопийцей. А в ту пору когда Мария дас Мерсес задала мужу вышеприведенный вопрос, население дома, кроме хозяев и старой Аниньяс, сводилось к мулату Домингосу, девушке-служанке и парню-батраку.
— Вспомните отца, Томас. Давайте устроим ужин, как он любил. Ладно?
Говорят (не помню, от кого я это слышал), что одна старушка из прислуги — все та же Аниньяс, кто же еще? — ходила по домам деревенских жителей, расспрашивала, у кого какие планы, кто что намерен делать на рождество. Мне смутно слышится гул порицанья, что был ей в ту пору ответом; но вот дом над лагуной внезапно освещается, и виден накрытый стол, а вокруг — дюжина сотрапезников. Трое из них — крестьяне-рабочие, при каждом — супруга; остальные — старье: кто глух, кто хром, у кого из носу течет. И для полноты картины — ребятишки, цепляющиеся за материнские юбки.
Гостям прислуживает сам Томас Мануэл; подкладывает сластей, подливает шипучки, предлагает сигары. Мария дас Мерсес раздаривает вязаные вещички. Над лагуной снова заколыхалось полузабытое песнопение херувимов.
Вот тут-то и поднимается первым один из гостей, а за ним — жена и дети. В такую рань? Гость, поднявшийся первым, и еще один, и третий просят простить их: завтра фабрика устраивает экскурсию для своих рабочих. Рассыпаются в благодарностях и извинениях и уходят. Вскоре остаются только старики, они сидят по стенке и мнут в ладонях незакуренные сигары.
— Так как, дедули? — говорит Мария дас Мерсес, чтобы что-то сказать. И украдкой поглядывает на мужа.
Томас Мануэл молча сидит за столом, стол — словно плот, груженный яствами, освещенный дрожащими огоньками свечей. Томас Мануэл — хлебосольный амфитрион, хранящий неподвижность в разгар пиршества. Наконец он просыпается:
— Тем лучше, вот сейчас-то и начнем по-настоящему. — И сразу становится совсем другим, веселым.
Спускается в погреб за шампанским. За настоящим, неподдельным. (По пути захватил еще бутылку виски, проходя по неосвещенному двору, отхлебнул из горлышка.) Снова вышел, на сей раз вернулся с проигрывателем (и еще с одной бутылкой). Хлопает в ладоши:
— Домингос, раскрой пасть пошире. — И наливает ему в бокал доверху неразбавленного виски.
Для старушки Аниньяс — шампанское.
— Пей до дна, отныне тебе не грозит опасность помереть в темноте и невежестве.
Девушке-служанке и старикам — то же самое.
— Шампанское. Французское, такое и епископ пьет не каждый день.
— Ух! — кудахчет в упоении какой-то старик. Утирает губы тыльной стороной руки и смеется, поматывая головой, словно не веря в то, что ему могло быть уготовано подобное блаженство.
Снова шампанское, снова сигары, все пляшут под дудку Инженера. Херувимов больше не слышно, к чертям херувимов. Вместо них на весь дом гремит коимбрское фадо:
— Что-о-об был похож на гитару, — подпевает Томас Мануэл. Аплодисменты. Старички тоже не прочь похлопать, но у них руки заняты, в одной незажженная сигара, в другой — бокал. «Что, стариканы, развезло?» — кричит им хозяин дома, и они смеются, кивают утвердительно. Один, посередке, уже не встает с места. Заснул.
Мария дас Мерсес запивает аспирин глотком шампанского. Она пьет в стороне от других, но пьет прилежно. Потом подходит к мужу.
— Вы меня забыли, Томас?
Поднимает фужер с шампанским вперекрест его бокалу с виски. Рука об руку, как в фильмах, чета обменивается поздравлениями. По-английски.
— Merry Christmas[48], — говорит она.
— Merry Christmas, — отвечает муж и напевает: — Giggle the bells, giggle the bells…[49] Та-ра-ра-там-там…
В этот самый момент спящих стариков уже двое, а один никак не сладит с неприличной икотой. Мария дас Мерсес танцует с Томасом Мануэлом, который, не выпуская из рук бокала с виски, подливает Домингосу всякий раз, когда оказывается около мулата.
— Праздник — не будни, старина.
Старую Аниньяс он всячески обхаживает. То бросит ей озорную шутку, то потянет танцевать, а старушка ежится, прикрывает смешок кончиком передника.
В какой-то момент слышится грохот. Один из прикорнувших стариков клевал, клевал носом и повалился на своих соседей, а они — друг на друга. С перепугу самый крайний упал со стула, но все-таки успел отпустить словцо, и весьма увесистое. Ему ответил такой долгий и прочувствованный взрыв хохота, что разбудил обоих спящих, и те выпрямляются на стульях, глядят остолбенело и серьезно.
А старик все барахтается под столом. К нему на помощь спешит парень-батрак, но, к сожалению, он еще не отсмеялся, ну и потеха. Старик встречает его новым ругательством из самых крепких, самых ядреных и вдобавок, схватив свою палку, лупит парня по ногам. Старик оскорблен, тысяча чертей. Он соглашается встать только тогда, когда ему протягивает руку сам Инженер, но и его не благодарит. Старик взаправду оскорблен. Встав на ноги, он хватает шляпу — и провались они все в преисподнюю. И он уходит.
Следом за ним уходят остальные, крайне растерянные. Так им велит возрастная солидарность — у стариков, как известно, она до чертиков высокая. Последний прощается по всем правилам:
— Хозяин, — икнул. — Сеньора дона Мерсес… — Икнул. Затем единым духом: — Прошу прощения, если что сказали не так…
Секунду он стоит на пороге, пытаясь обрести равновесие, прежде чем шагнуть в темноту двора, затем делает нечто вроде пируэта и пропадает из глаз, а сзади его подталкивает хохот, гремящий пулеметной очередью.
— Ох, чертяка, — корчится на стуле Аниньяс, — ох, я… ох, я…
— Песнь про море и розу кончит любой, — бормочет Инженер.
— Кончена любовь? — переспрашивает Мария дас Мерсес.
— Да нет, слова из песни. — Инженер тянется за бутылкой. — Надо бы в ближайшее время отдать почистить проигрыватель.
В углу под рождественской елкой молоденькая служанка отбивается от парня-батрака, упорно пытающегося вытащить ее потанцевать. Домингос сидит подле них, а потому ему на долю достается часть пинков и толчков локтями, но он ни на что не реагирует. При свечах цвет лица у него зеленоватый, потухший.
— Так как? — Томас Мануэл подходит к мулату, наставив на него бутылку.
По дороге мурлычет, что про море и розу кончит любой.
— Барчук, — просит совсем развеселившаяся Аниньяс, — поставьте-ка ту музыку, что только что играла.
Какую? Снова танго? Опять вальс? Опять нечто на гитаре? Марш? В доме над лагуной был «Мост через реку Квай»[50], я сам слышал, но события относятся к 1959 году, а я сомневаюсь, что в 1959 году этот марш был уже написан. Как бы то ни было, празднество завершится танцами, и Мария дас Мерсес, слегка охмелевшая, выкурит свою первую сигару. Однорукий слуга незаметно пробирается к двери.
— Это что такое? — Томас Мануэл хватает его за плечи, загораживая выход.
Мулат все пытается выйти. Он трясет головой, вырывается из рук у Инженера, но тело его вдруг обвисает. Мария дас Мерсес вскрикнула хрипло:
— Врача!
— По-быстрому, — приказывает муж, поддерживая тело. Рот мулата залеплен пеной, лицо похолодело, оно пепельно-серо. Инженер поворачивается к жене:
— Иди позвони, не копайся.
Мария дас Мерсес бежит к дверям, но возвращается за электрическим фонариком. Пробегая мимо Томаса Мануэла, на мгновение приближает губы к его уху.
— Животное, — шепчет она яростно, словно прощаясь, словно обвиняя.
Выкрикни она это слово во весь голос и перед посторонними, оно не прозвучало бы сильнее и властнее.
Согласно моим подсчетам, первый и последний рождественский ужин Томаса Мануэла имел место — если он вообще имел место — в ночь на рождество 1959 года.
За оскорблением, нужно полагать, последовало раскаяние: Мария дас Мерсес пробыла замужем всего год. Все только начиналось, они еще страдали друг за друга.
— Любимый, какая бессмыслица, — наверное, сказала она еще, заливаясь слезами.
Так больше похоже на правду.
В кафе входят посетители, другие выходят с газетой в руках, но охотники все еще там. Слушают Старика, развесив уши, можно не сомневаться. А Старик излагает свою излюбленную версию, чего еще от него ждать. В сущности, он чувствует себя в безопасности, потому что Егерь при нем, а всякий любитель охоты, достойный сего титула, всегда будет оказывать внимание, любезность и почтение по отношения к егерям и к лицам, пользующимся их доверием. Что ж, приятного им времяпрепровождения. Не бог весть какая жертва с их стороны — послушать старого краснобая, который кормится счастливыми номерами и для которого в мире нет ничего невозможного — даже неожиданное счастье возможно, даже легенда.
Если предположить, что Старик все еще разглагольствует о преступлениях на лагуне, приезжие, должно быть, сбиты с толку петлями, что он выписывает. Подумают, наверное: «Ну и путаница», — и, как поступят все охотники в незнакомом лесу, начнут искать приметы местности, конкретные пункты.
Итак, стало быть, подведут они итог, под вечер одиннадцатого мая прошлого года некий Инженер, именуемый в этом кафе Инфантом, выехал с фабрики и направился в Лиссабон:
Тут возникает спорный вопрос, и мнения расходятся. Одни утверждают, что при Инфанте находилась некая сеньора-иностранка; другие настаивают, что к станции подъехала еще одна автомашина, водитель которой был из числа знакомцев Инфанта, и вот в этой-то машине и приехала дама. Да какая дама. Колоссальных размеров, кобылища. Воистину такая-то распроэтакая.
Как бы там ни было, вывод один: на автостраде стоят две машины, их водители встречаются в баре. Не будем спешить.
И наконец,
— Таковы факты, — как сказал бы хозяин кафе.
— Ладно, а потом что было? — спросят, видимо, охотники, как спросил и я сам.
А Старик, наверное, ответит:
— Потом он приехал домой, а жены как не бывало.
— Это мы уже знаем, она утопилась. А как же иностранка? Он отвез ее в Лиссабон? На чем, если он разбил машину?
Старик в ответ:
— А что с машиной сделается. Вмятиной больше, вмятиной меньше, а ездить всегда ездит.
Хозяин кафе:
— Английское производство, такую сколько ни гробь — не угробишь.
(Он говорит так, потому что, когда тело Марии дас Мерсес нашли, он вместе с прочими любопытными поднялся по склону и во дворе дома увидел «ягуар». Машина стояла в луже мазута, а стекла и обивка были забрызганы кровью.)
Егерь:
— Какова машина, таков и владелец.
Хозяин кафе:
— Непонятно, как он мог вести в таком состоянии. (Поскольку вдобавок к ранениям, полученным в драке, в момент столкновения с фонарем Инженер ткнулся лбом в ветровое стекло и получил глубокий порез. Действительно, непонятно было — слова эти исходили от врача и были услышаны хозяином кафе, — как может человек высидеть два часа за рулем, когда кровь хлещет из раны, заливая глаза. Но он смог.)
— Для меня самое непонятное — куда делась иностранка. Раз домой он приехал один, значит, высадил ее где-то по дороге.
Егерь:
— Да отвез в Лиссабон, дело ясное. За два часа на этакой ракете доберешься до конца света. Тем более при сноровке, как у Инженера.
Старик, испепеляя его взглядом:
— Инженер, Инженер… У кого есть денежки на автомобили и штрафы, тот ездит быстро. Не вижу тут никакой особой сноровки.
Егерь:
— Ну, если так смотреть…
Старик:
— Даже понять не могу, зачем ему понадобился такой борзый конь. А ты можешь?
Егерь:
— Я-то — нет. Но поди разберись в чужой жизни.
Старик, агрессивно выставив зуб:
— Такая спешка, такой гонор — а в конечном счете что пользы? Все равно, когда был нужнее всего, опоздал. — И удовлетворенно смеется.
Сей продавец газет и счастливых билетов — мастер строить обвинения. Пускает в ход умолчания и рассчитанное простодушие, умеет выбрать слово и вонзает зуб, куда нужно. Вместо Инженера — Инфант; вместо машины — конь или борзый конь; здесь подмалюет, там сгустит тень — и вот уже Томас Мануэл является нам в образе разбушевавшегося дьявола, сражающегося с мельницами-бензоколонками и гарцующего верхом на огромной и слепой стальной сигаре, напоминающей что? «Viva Goya, hermano!»[51]
Попробуй не поддайся хитростям такого Однозуба — я не могу, и другие охотники не могут — никто не может. Спросишь его, положим, что стало с домом Инженера, и Однозуб ответит:
— Вот-вот рухнет. Привидения его по камешкам разбирают.
Спросишь снова:
— Привидения? Чьи это?
Ответ Однозуба:
— Мужчин из рода Палма Браво, чьи же еще?
Новый вопрос:
— А Домингос, слуга?
Ответ:
— Домингос там постоянно. Он, по всему, из главных.
Тут вмешивается Егерь:
— Появляется в образе трехлапой собаки.
Однозуб:
— Точно. Трехлапый оборотень. Все гады там, можете не сомневаться. Фидалго, слуги, собаки — все в сборе…
У меня еще один вопрос, Однозуб:
— Дона Мерсес тоже появляется? А в каком виде, если не секрет?
Ответ Однозуба:
— Дона Мерсес, Инфанта, зовите как хотите, отношения к дому не имеет. Только мужчины. Мужчины и собаки.
Егерь:
— И слуга-мулат, не забудьте.
— Ну ясно, трехлапый пес, трехлапый пес, — заключают хором приезжие охотники.
Я перевожу взгляд на полоску сосняка. Холмы потемнели, облако стало еще угрюмее. Когда спустится ночь, среди деревьев появятся хмельные души мужчин из рода Палма Браво: королевские лесничие, сошедшие со страниц аббата Агостиньо Сарайвы, сокольничьи, обер-шталмейстеры и компания, не забыть бы и бродячего адвоката. Они направляются к старому дому, где, по словам Старика, пытаются свести старые счеты. В пылу сражения, надо думать, ломают пол, рушат крышу и в заключение проклинают непокорных дочерей, супруг и всех женщин вообще.
К вечеру площадь уже не кажется враждебной, это всего лишь пустырь, отживший еще один день, исхоженный, истоптанный дружной парой теней, тенью церкви и тенью стены. Скоро она сдастся на милость ночи, — а ночь не что иное, как самый обобщенный лик мироздания, — уютно устроится во тьме, которая заполнит все щели ее и морщины. Вольется, наконец, в единую массу мглы, окажется на равных с другими частями деревни, которым больше повезло: с дорогой, и с палисадниками, и с буйной зеленью огородов.
В тавернах свет еще не зажегся, а Староста, я уверен, все еще стоит у себя в лавке такой, каким я его оставил: шляпа на голове, ладони лежат на прилавке, взгляд устремлен вдаль. Точь-в-точь капитан корабля на капитанском мостике, готовый встретить лицом к лицу сумерки, надвигающиеся с площади. Возьмем на заметку: этот человек может многое разъяснить, если когда-нибудь захочет. Он имел дело с Инженером много-много лет, все, что он имеет сообщить, основано на цифрах, на закладных, на официальных документах, на признаниях, перехваченных в коридорах городского муниципалитета. Говорит он только о лагуне, да и то — если считает нужным, но говорит о ней «с конкретными фактами в руках» (sic!).
Во всей деревне только он да падре Ново знают в точности, что произошло в последнюю ночь четы Палма Браво. Оба, и староста, и священник, читали свидетельства о смерти — более того: оба следили за пером врача, когда тот записывал результаты осмотра двух мертвых тел: тела Марии дас Мерсес, отчаявшейся супруги, и тела слуги. Но один из них избегает разговоров, потому что он административное лицо, глава прихода, другой — потому что он душа прихода и хранитель тайн исповеди. Остается еще врач, он живет не здесь, приемная его в ближнем городке, но он написал то, что должен был написать в официальной, составленной по форме бумаге и не собирается давать пищу деревенским пересудам. Ну что ж, тут он прав, нельзя не признать.
На столбе электропередачи сидит воронья чета: я всегда полагал, что, когда у нас в деревнях зажжется электрический свет, придет конец привидениям и всякой лунной нечисти, заполонившей нашу сельскую местность. Я ошибался. Покуда есть на свете лотерейщики-однозубы и егеря-простофили, тайны смерти не утратят своего звучания. И если падре Ново по долгу службы обязан бороться против тайн — пусть других, но, в сущности, тоже тайн, — никто нам не поможет, кроме старосты, если это будет в его воле. Сделаем же ставку на его учтивость и пристрастие к фактам, и, быть может, благонамеренный посетитель выйдет из его лавки, несколько просветившись. При всей своей административной черноте вороны изъясняются удивительно внятно. И никогда не сбиваются.
Все, что Староста рассказал и расскажет — будь то за прилавком или в любом другом месте, — основано на непреложности, на достоверности протоколов. Все будет изложено досадливым тоном человека, всего лишь повторяющего избитую истину, которая самым бесстыдным образом искажается из-за невежества одних и злокозненности других. Терпение. Что случилось, то случилось, и никаких сомнений быть не может, все фигурирует в соответствующем досье Национальной республиканской гвардии. Кто не верит, пусть проверит, и тогда он узнает, что три лица. — Такой-то, владелец недвижимого имущества, жительствующий в Лиссабоне; Имярек, инженер-лесотехник, жительствующий в доме над лагуной, Гафейра; и поименованная, она же Жаклин, она же Ванда, она же Димитра Баркас, артистка варьете, уроженка Нижней Фессалии и обладательница итальянского паспорта — договорились встретиться втроем на бензозаправочной станции, расположенной на таком-то километре национальной автострады; согласно показаниям всех троих, они направлялись в загородный дом на берегу моря близ местечка Сан-Мартиньо, каковой принадлежит первому из перечисленных лиц, и с этой целью намеревались воспользоваться автомашиной марки «ягуар», номерной знак такой-то, и во время этой встречи имели место инциденты, приведшие к судебному разбирательству.
— Короче говоря, вступили в пререкания, — сказал Староста.
Пререкания — его словечко. Из обихода канцелярий, вполне в духе усыпляющих инструкций и каллиграфических буквочек делопроизводителя, обсыпанного перхотью. «Стороны вступили в пререкания… перешли к действиям, рассматривающимся как нарушение порядка, которые привели к моральному и физическому ущербу», и так далее все в том же духе до самого момента бегства и несчастного случая. Отмечены были отягчающие обстоятельства, но не было доказано, что увечье, от которого пострадало ухо второго участника драки, было нанесено Томасом Мануэлом. В разговоре со мной Староста особо подчеркнул этот пункт:
— Как я имел случай заметить вашему превосходительству, иностранка воспользовалась неразберихой и вцепилась зубами в ухо того типа. В истории с ухом Инженер чист.
Но, возвращаясь к исходной точке, — с чего началась размолвка? Ревность? Я морщу нос: Томас Мануэл — и ревность?
Староста и тут развеял все сомнения: всему виной непоследовательность пострадавшего. «В последний момент этот тип отказался ехать в Сан-Мартиньо и хотел силой ворваться в дом к Инженеру».
— Вместе с итальянкой?
— С итальянкой, китаянкой или кто она там такая. От туристок такого пошиба торговле — один вред.
— Мило. Укусила дружка и смылась с Инженером. Куда, неизвестно?
«В Лиссабон», — таково было мнение Егеря, высказанное еще раньше; что же касается главы Гафейры, то он сдержаннее и считает, что никто не вправе высказываться по поводу обстоятельств, которые не зафиксированы в протоколах. Ему известно лишь то, что произошло на автостраде и в городке, поскольку это записано черным по белому. Томас Мануэл оставил красотку возле Северной Товарной, где она взяла такси, на котором уехала одна-одинешенька, а было это в четыре двадцать утра. Вот обстоятельство, которое действительно установлено, фигурирует в показаниях. Заходить дальше — значит, строить рискованные предположения.
— Когда туризм развернется в наших краях во всю свою силу, мы еще натерпимся от этих бесстыдниц, — заключил Староста.
Зуб самки мула. Рыцарь Гаспар, надо думать, всласть посмеялся у себя в краю истины, прослышав про укус Жаклин. Еще одно подтверждение его теории насчет женских зубов, пример, которым нельзя пренебречь. «Вот это да, — сказал бы он Томасу Мануэлу, — что, племянник, прав я или нет?»
Я продолжаю расспросы:
— А сам укушенный?
— А укушенный слюнил себе ухо, сам виноват, соображать надо. (Эта сцена была Старосте глубоко противна, как я имел случай заметить.) Такое никому нельзя предлагать, тем более — Инженеру. Границы надо соблюдать.
— Вот и я так считаю.
— А Инженер — любитель погулять, большой любитель, но чтобы позорить свой дом — такого он не допускал. Боже упаси. К своему дому он требовал уважения от всех и каждого.
Я утвердительно кивнул (и сейчас киваю), ибо разделяю взгляды Старосты: лишь при самом поверхностном знакомстве с нравами дофинов можно пойти на такой риск — задеть их честь либо гордость. Пока все идет по-хорошему, они к вам благоволят, обожают покровительствовать, но если что не так, от чего боже избави, становятся как бешеные. Они способны на худшие поступки, знаю по опыту, и тут же готовы умиляться собственному благородству, со слезами на глазах расскажут вам историю в подтверждение того, как они великодушны или как кто-то благодарен им за их безупречное мужество. Бедняга с прокушенным ухом должен был бы знать эту черту naturae vitae delphini[52]. Иными словами, сам виноват, соображать надо.
На посту. Плуг на площади возле лавки и пастушьи накидки, висящие у входа, свидетельствуют, что Староста — все еще на посту. Возможно, он вспоминает Томаса Мануэла («Транжира, из транжир транжира», — отзывался о нем Староста), а если так, то в его памяти — памяти педантичного торговца — рисуются картины преуспеяния и роскоши. В ранние годы — блеск истого Палма Браво: охоты, новые машины, вечеринки с коктейлями в Беже, бои быков в Бадахосе накануне дня святого Иоанна. После женитьбы — два чистокровных гунтера в грузовике, следующем на Голеганскую ярмарку, а позади, в открытой машине, Инженер и Мария дас Мерсес при полном параде: котелок, бархатный спенсер, лосины, сорочка с пышным жабо. «Транжирил деньги, жил в свое удовольствие…»
Сейчас Староста — не столько глава деревни, сколько капитан, корабль которого — и мечта, и расчет. Предмет его дум — Томас Мануэл, так эффектно выполнявший миссию посла Гафейры, и он задержится особо, даже с опаской — на воспоминаниях более свежих: роскошная машина семейства Палма Браво, такая заметная в ряду прочих, составляющих торжественный кортеж в дни праздников; и на машине этой — огромная пирамида битой птицы: гуси, утки, а сверху шесть фазанов с распростертыми крыльями, великолепное и последнее достояние дома, утратившего пахотные земли.
— Да, дичи там хватало, — скажет Староста. — Хорошую рекламу Гафейре могла бы сделать такая машина, если бы Управление по делам туризма взялось за дело.
Он бесспорно капитан корабля, имя которому — расчет. Временами, когда мысли его устремляются за пределы лавки, он погружается в мечты. В его воображении возникает шумная автострада, музыка, экскурсии. А если взгляд его случайно упадет на холмы, что напротив, он не устоит перед тайным искушением и мысленно переоборудует дом Палма Браво под деревенскую гостиницу. Столики во дворе, в погребе бар, веранда над лагуной.
В таких мечтах я оставил его нынче вечером. Разложив на прилавке карту Девяносто Восьми, он разглядывал ее (хочу думать, что и сейчас разглядывает) спокойно и с пристальным вниманием. Мне вдруг захотелось окликнуть его из окна:
— Послушайте, капитан Староста…
Я стою у окна, он — за прилавком своего корабля, и обоих нас окутывают сумерки. Сосняк встал частоколом между мною и лагуной, в тех местах еще не зарубцевалась рана, название которой — Урдисейра. Именно оттуда извлекли тело Марии дас Мерсес, оно было как белый шип, вонзившийся в грязь; или как цветок анемона, распущенные волосы колыхались по воде. Офелия, бормочу я. Офелия, несомая потоком, как писано у присночтимого святого Вильяма Шекспира.
Но эти холмы бедны. Даже в сумерках им не хватает величия, здесь не разостлать торжественный пурпур, достойный того, чтобы по нему ступала Офелия. И, по правде сказать, только в пароксизме претенциозности можно дойти до такой неблагодарности по отношению к Марии дас Мерсес, которая была живым человеком, а не книжным персонажем. Офелия, Гамлет, сцена пятая и прочее и тому подобное здесь неуместны. Святой Вильям Шекспир сказал все, что можно сказать по этому поводу. Ничего не оставил нам на долю, обобрал нас, потому как он ведь написал библию, а «в Библии (цитирую по памяти) есть все, даже защита дьяволов». Самое лучшее — оставить всю эту публику в обществе режиссеров, пусть ладят между собой или воюют, если это на пользу театру. Я умываю руки и отвожу взгляд от сосняка. Никто не отвечает за бредни охотников, напичканных литературой.
Я спускаюсь с облаков: за последние минуты сильно стемнело. «Инфанта с лагуны, fare you well, my dove[53]». Я прощаюсь со святым Вильямом и Company и мысленно пересекаю площадь.
— Просветите меня, капитан Староста. Что стало с Инженером на самом деле?
И мне отвечают из-за прилавка:
— Не знаю. Кто говорит, что покончил с собой, кто — что переехал в Африку. Поспрашивайте в лиссабонских барах.
И другим тоном:
— Извините великодушно, я очень занят этим делом — Девяноста Восьми.
— Но, капитан Староста…
— В Лиссабоне, в Лиссабоне. Информация, постановления — все оттуда.
Я перемещаюсь в Лиссабон. В доме над лагуной я видел автомобильные журналы, вымпелы Монзы, значки авторалли, — решено, выбираю бар клуба автомобилистов.
— Скажи мне, бармен клуба автомобилистов, что стряслось с Инженером?
— Насколько я знаю, ничего. Слышал какие-то смутные разговоры.
— Так он жив?
— Разумеется. Он слишком молод, еще не нажил цирроза…
— А как насчет выпивки?
— В пределах. Неразбавленное виски. И водка с водой.
— А в остальном?
— А в остальном преуспевает в покере.
— Я про машины, бармен. Инженер Палма Браво учился во Франции. Как будто даже был знаком с Джимом Кларком, когда Джим Кларк еще не был асом.
— Может быть, все может быть.
— Его даже приглашали на стажировку в Лотус.
— Кого?
— Инженера, бармен-маловер. Я сам видел снимки, где он сфотографирован за рулем «лотуса-XXI».
— О, — говорит бармен, — такие снимки есть у всех типов, что здесь бывают.
— Так в гонках он не участвовал?
— Ну… Они все участвовали, типы, что здесь бывают. По крайней мере, на словах.
— А он? Тоже из тех, кто участвовал на словах?
— Откуда я знаю. Он — один из типов, что здесь бывают.
— Ты зануда, бармен из клуба автомобилистов. Дай счет.
— Две порции виски и междугородные переговоры. С каким пунктом?
— С Гафейрой. Но поживее, бармен, мне пора обедать. Отнюдь не жажду терпеть общество других охотников.
В глубине столовой девушка в лосинах амазонки играет в бридж с тремя охотниками. Между мною и этой группой пока еще нет ни одного человека. Столы накрыты, приборы разложены, и у меня под носом уже дымится тарелка.
Девушка видна мне в профиль, ноги ее вытянуты, голова откинута назад — поза игроков, отодвинувшихся от партнеров, чтобы изучить свои карты. В таком положении линия затылка кажется стремительной, в ней есть что-то от изгиба паруса на шхуне, она горделиво возносится над плечами, подвижными и плавными одновременно, эти плечи словно созданы, чтобы непринужденно принять сверкающую, вкрадчивую, неизменно доверчивую тяжесть охотничьего ружья. Вся она излучает свет.
«October sigh».[54] Вся она излучает свет и торжество в уюте пансиона, ибо — о чудо из чудес! — она озарена ореолом юности. Честное слово. На ней тонкий свитер, только девичьему телу хорошо в таком свитере, когда на дворе октябрь, а вечер такой неласковый, такой ненадежный. «October, my October sigh», — напеваю я мысленно, а девушка за дальним столиком сидит неподвижно, высвеченная отблеском лампы на фоне побеленной стены.
Такой песни, «October sigh», никогда не существовало. И никогда никто не сможет повторить ее, включая меня самого, хотя я только что сам ее выдумал; но она не запомнится мне надолго. Вот уж я и забыл ее, my October sigh, my silly and dearest October sigh[55], такова жизнь. Забывается то, чего не было, напев, придуманные слова — и забывается реальное и непознаваемое: улыбка космонавта в две газетных колонки, лицо девушки, излучающее свет. Красивые плечи, на них приятно смотреть. Такая независимость в их повороте. И ноги тоже восхитительные, насколько позволяют видеть лосины амазонки. Наверное, нежные на ощупь, с мышцами, развитыми как раз в меру — самые подходящие для долгих прогулок. Дай бог, чтобы так оно и было. Мало есть на свете вещей, сравнимых по красоте с женщиной среди тростника, целящейся в летящую птицу.
Стиль: в фигуре Марии дас Мерсес тоже было много от этого стиля, от этого безразличия по отношению к «людям другого мира», даже жесты у обеих похожие. Быть может, обе они говорили на одном и том же языке — Мария дас Мерсес и девушка, играющая в бридж. Генеалогические связи хороших семейств, вот как это называется, отсюда и приметные черты сходства. Достаточно оглядеть всю группу за дальним столиком, чтобы убедиться, что все ее члены демонстрируют явные признаки породы, взять хоть пожилого господина с крестьянскими усами и в жеребковой куртке.
Он напоминает мне короля в изгнании, остановившегося вместе с детьми на постоялом дворе для охотников. Отец семейства, играющий в бридж в кругу оного. Может, так и есть? Его особенность — взгляд, тусклый и нелюбопытный, ни у кого я не видел подобного, разве что у сытых хищников. Крестьянские усы на столь выхоленном лице делают его еще своеобычнее и еще высокомернее. Но довольно. Чтобы он не чувствовал себя объектом наблюдения, чтобы лишить его и этого удовольствия, я разворачиваю газету. Размышления о породе, о родословных и о сходстве иных людей с представителями животного мира во время еды неуместны. Нет такого романа, глава которого, хоть одна-единственная, была бы в состоянии выдержать столь дешевые и пестрые цветы красноречия.
«Португальский национальный духи современность…» Точно так же, как нет такого читателя, который был бы в состоянии дочитать газетную передовицу. Вечно одна и та же благонамеренная болтовня, во рту противно от цветов красноречия и бюрократической преснятины.
Сеньора хозяйка пансиона, можно изжарить омлет из цветов красноречия? Конечно, нет, еще чего! И столь же недопустимо украшать этими цветами девичье тело, особенно такое, как у той за дальним столиком. Ни единого цветка. Красноречие — маска бессилия, а это тело достаточно властно, чтобы отвергнуть бессилие в любой его форме. Достаточно совершенно, хочу я сказать. Стоит своей стоимости. Стоит больше, чем самый колоссальный шлем, выпавший кому-либо за всю историю бриджа. Удивительные ноги, что правда, то правда.
«Открытие школьной столовой». Самое странное — что она не ездила верхом, размышляю я, скользя глазами по строчкам; она — это уже не девушка за дальним столиком, а Мария дас Мерсес. У той тоже были великолепные ноги амазонки, в лошадях она разбиралась с детства, но верхом не ездила. Разве что раз в году во время Голеганской ярмарки, по словам Старосты.
А ведь в детстве она посещала манеж, по воскресеньям ездила верхом в Каскайсе и на ипподроме жокей-клуба. И вдруг в один прекрасный день — ощущение полного бессилия, смертельная бледность. Ни один инструктор по верховой езде не может ничего поделать с возрастными изменениями в девичьей крови, и вот конкретный случай: маленькая наездница по имени Мария дас Мерсес соскакивает с лошади, а вернее сказать, сползает с нее. Удивленная и непривычно несчастная, прижимает ладони к груди, еще не сформировавшейся. Стоит, ждет.
«Пройдет с годами», — решают наездники поопытнее. «С замужеством», — думает мать. И Мария дас Мерсес убирает шпоры с глаз подальше и с любопытством разглядывает себя. У нее ладные ноги, ладные бедра наездницы, что сидит в седле, как влитая, ей еще трудно поверить, что она стала женщиной так рано. (В одиннадцать лет — судя по фотографии в кабинете у Томаса Мануэла. Самое большее — одиннадцать.).
«Вьетнамские монахи… Очищение огнем» (агентство Рейтер). Теперь посмотрим. Мария дас Мерсес — питомица католического коллежа; Мария дас Мерсес, потрясенная тайнами собственного тела; Мария дас Мерсес — невеста одного из Палма Браво; чего только не вытерпела Мария дас Мерсес за эти годы ожидания? Сколько обетов давала, а когда вышла замуж, с каким волнением ждала минуты, когда снова окажется в седле?
Могу себе представить.
Тайком, улучив время, когда муж в отъезде; привстала на стременах, в ушах подзуживающий стародавний совет: «Замужество. Кровь уймется после замужества…» Для начала пустила лошадь шагом, подергала уздечку. Теперь рысью; дала шпоры, натянула поводья туже. Бег, стремительный бег, минутная нерешительность, затем снова дала шпоры, свисти, ветер, а ну-ка в галоп, в стремительный галоп. И вот, растворившись во вновь обретенной радости, летит, слитая с лошадью, чуткие ноздри которой прочерчивают путь; вперед, наддай, неистовство скачки, развевающаяся грива перед глазами, и вдруг в самый неожиданный момент корчится в приступе удушья, стискивает зубы, цепенеет, лошадь под нею и перед ней становится огромной, ее всю обдает жаром, кровь бурлит, мышцы как в огне. Наконец совладала с лошадью, уткнулась лицом в гриву. Обхватила руками гордо поднятую к небу шею, чувствует биение пульса, тепловатая густая пена, пахнущая селитрой, увлажняет ей пальцы. Лошадь в мыле, и от ее запаха все запахи земли стали еще резче. Мария дас Мерсес не в силах спешиться, губы похолодели, бедра горят.
Кто-то потрогал меня за плечо. Поворачиваюсь — и попадаю в объятья падре Ново.
— Стало быть, вспоминаете нас только, когда открывается охотничий сезон?
Он весело смеется, это благодушный священник, вечно он торопится, разрывается между церковью в Гафейре и коллежем в городке. В одной руке у него — свернутый в трубку номер «Пари-Матча», в другой — сигарета.
— Так-то, — говорит он, подвигая себе стул. — Так-то. — И смотрит на меня с удовольствием.
Приглашаю его выпить аперитив. Соглашается, но времени у него в обрез.
— Я обещал, что буду к восьми в городе, а хочу еще проведать падре Таррозо.
— Малышка, — зову я служаночку, — попроси сеньору, пусть приготовит чинзано[56] для сеньора доктора. Она знает как. — И, повернувшись к падре, говорю — Чинзано с лимонной корочкой и одна оливка.
— Ну и ну, вот это память.
— Как у картежника, — добавляю я, глядя на дальний столик, хотя, на мой взгляд, у картежников память извращенная. Может быть, и у девушки в октябрьском свитере такая память — извращенная, механическая, ищущая опоры в суеверных ассоциациях; впрочем, может быть, эта девушка — никакая не картежница. Как бы то ни было, уж лучше память как у картежника, чем как у электронного мозга. Я показываю падре заголовок в вечерней газете: «Американцы сообщают о первом групповом космическом полете».
— Нам остается одно: просить, пусть сообщат нам свое расписание, чтобы мы могли послать поздравления с земли.
— Да вроде только это и остается, — отвечаю я, смеясь. — А не ответят, попросим русских.
— Или де Голля…
— Подрывной элемент. Из-за него Франция потеряла Алжир.
— Тогда попросим Яна Смита, — предлагаю я.
— Еще хуже. Теоретически Ян Смит — сверхподрывной элемент. Взбунтовался против метрополии.
Мы сами не заметили, как возобновили игру в «будь начеку», которую изобрели как-то вечером год назад и которая является чисто отечественным, даже сугубо местным развлечением. Сугубо в духе Гафейры и окрестностей. Космонавт, тот же Эдвин Олдрин, например, вряд ли мог бы к ней приноровиться. Каким бы он ни был недоверчивым, как ни забита его голова шпионскими историями, он никогда не сможет подобрать столько улик в подрывной деятельности, сколько мы у себя в Гафейре.
— Возьмем другую тему, — предлагает падре Ново.
— Пожалуйста, охота.
— Охота — пара пустяков, — отвечает он. — Охота — пальба. Пальба — революция. Революция — подрывная деятельность. Видите? Решил задачу всего в три ассоциативных хода.
— Я сам виноват, выбрал слишком легкую тему.
Священник поднимает палец, словно открывая вечную истину.
— Лишь вдумчивым португальцам дарована привилегия играть в игру «будь начеку».
— Вот именно, — подтверждаю я.
Таково было, с большей или меньшей долей точности, определение, которое мы дали этой игре. Сейчас ясно вспомнил, мы обычно произносили его таким тоном, словно это было откровение, под знаком которого объединилась некая секта, откровение подрывного характера, хоть и притаившееся под сенью гражданского кодекса. Мы декламировали это определение псевдо-торжественным тоном, словно два школьника, передразнивающие напыщенное изречение дряхлого директора школы. Патриотическое развлечение — так характеризовали мы игру «будь начеку». «Патриотическое развлечение, доступное лишь истым португальцам», — подсказывает мне вдруг память, и мне тотчас приходят на ум газетная передовица и речь гражданского губернатора. Никто из них не скажет лучше.
Падре Ново:
— Помните, в тот вечер у меня в гостях был врач? Так вот, этот тип поглядывал на нас крайне недоверчиво. Как видно, ничего не понял в нашей забаве.
— Может, он фашист?
— Полно, врачей-фашистов не бывает. Врач — наука, — снова начинает игру священник, — наука — мысль… мысль — подрывная деятельность. Это тоже просто.
— Мы потеряли навык. Любой капрал нас обставит в «будь начеку».
— Ну, мы ведь целый год не играли.
— Да, ровно год. А что, правда, что Томас Мануэл бежал?
Лицо падре Ново становится серьезным. Он берет бокал с чинзано из рук служанки и поворачивается ко мне:
— Правда… — и смотрит на меня с любопытством.
— Ужасная история, верно? Мне бы и в голову не пришло, что такой ничтожный малый, как этот Домингос, мог стать причиной стольких несчастий.
— Когда вы узнали?
— Сегодня, — отвечаю я. — Во второй половине дня.
— Только сегодня? — Священник наклоняется над своим чинзано; вяло взбалтывает его, насадив оливку на соломинку. Затем произносит задумчиво, отсутствующе:
— Действительно, ужасная история.
— Волосы дыбом. Но самое страшное — что во всем этом есть дьявольская логика.
— Логики хоть отбавляй.
— Домингос либо должен был умереть из-за Мерсес, либо его прикончил бы Томас Мануэл. Неминуемо, всего лишь вопрос времени. Так что он опередил ход событий и покончил со всеми сразу.
— Согласен. Но умер он своей смертью, это вам известно?
— Вот я и говорю, — опередил преступление.
— Преступление, — бормочет падре Ново. — Как легко нам выговаривается это слово. — Он смотрит на часы, резко вскакивает. — Потом побеседуем. Завтра вы обедаете у меня, договорились?
— Договорились. И можете рассчитывать, что завтра у вас будет добрый селезень, — обещаю я, в то время как он в два глотка допивает чинзано. — Вполне благонамеренный селезень. Из числа тех, кто верен всем правилам охоты…
Он уже, конечно, не расслышал. Идет к выходу, машет мне на прощание газетой. Следовало попросить его передать привет падре Таррозо, вспоминаю я; ладно, в следующий раз. У старика Таррозо есть одна хорошая черта, он — человек, принимающий жизнь с благодарностью, хотя теперь до конца дней прикован к инвалидному креслу, а прежде был славным стрелком. Про него говорят, что он показал себя отважным служителем божьим и с честью пал на поле брани жертвою своего ремесла из-за кашне длиною в два с половиной метра, которое поднесли ему дамы из благотворительного общества, носящего имя французского святого Венсана де Поля. Вязаный шарф такой длины — дело нешуточное, на нем целую епархию можно перевешать. У богомолок бывают такие приступы садизма. Увы, увы, my October sigh.
Обедая в обществе читаной-перечитанной газеты, я мысленно сравниваю падре Таррозо с рыцарями былых времен, которые попадали в лапы противника, поскольку самым нелепым образом теряли подвижность из-за тяжести доспехов. Сам черт не разберет, что опасней: железный хлам в две арробы[57] весом или кашне в семь оборотов. И то, и другое — защита до нелепости ненадежная. Столь нелепая и столь ненадежная, что вряд ли сыщется приключение бесславнее, чем нижеследующее: едет священнослужитель на своем мотороллере, весь обкрученный этой сетью, связанной бригадой фанатичек, и вдруг один конец до нелепости длинного кашне разматывается и запутывается самым нелепым образом где? — в заднем колесе мотороллера. Мотороллер встает на дыбы, наездник-приор летит вверх тормашками и разбивает себе голову о ствол сосны. Тоже самым нелепым образом. Черт возьми, это случилось, когда в Гафейре было ни много ни мало — три вязальных машины, работавших на полную мощность.
Постепенно сходятся прочие постояльцы. Они напоминают мне участников экскурсии, столпившихся в зале музея. Не мешкайте, пожалуйста, мосье и джентльмены. Это так называемое охотничье подворье, стены восходят к тысяча восемьсот какому-то очень позднему году, они покоятся на римских термах, возведенных в период консульства Октавия Теофила. Это историческая истина, зафиксированная в документах. Но не смущайтесь, джентльмены, не стойте столбами. На стене в глубине зала вы видите замечательную картину «Девушка, играющая в бридж в обществе охотников», но должен сразу предупредить, в каталогах она не значится, и, к моему величайшему сожалению, история картины также неизвестна. А поскольку без истории гидам делать нечего, вы лучше рассаживайтесь, господа. И не смотрите друг на друга с видом соперников, дичи завтра хватит на всех. Спокойствие, сеньоры, подумайте о том, что надо держаться с достоинством.
За дальним столиком девушка в октябрьском свитере по-прежнему сидит с картами в руках. Сдержанная. Излучающая свет. Не замечающая публики. Держится с достоинством, что правда, то правда.
Я бреду по узким улочкам, вдоль которых растет кустарник; скоро его измочалят тяжелые сапоги, зной и заморозки, и он превратится в труху, в рассадник гусениц; по пути мне навстречу попадаются чьи-то силуэты, многие из этих людей только-только вернулись из городка. Вижу каморки, освещенные керосиновыми лампами, балки, выпирающие из лачуг, напоминают мне рыбьи кости, а черепицы на крышах — как чешуя. Еще они напоминают мне шпангоуты, эти балки. А сами лачуги — словно крохотные ноевы ковчеги. В одной, глядишь, кот и голопузый кривоногий малыш; в другой — собака и курица, привязанная за лапку к стулу, и всюду в больших корзинах, выложенных листьями, копошатся коричневатые угри. Ночь спокойна, может, чуть влажновата.
Окраинами обхожу все селение. Из-за груды камней поднимается крестьянин, он подтягивает брюки, застегивает пояс. За стеной неистово разлаялись собаки. Понятно, я подошел к пансиону сзади, за этой стеной — двор, где растет дикое гранатовое дерево, то самое, по которому ползают полчища муравьев и цветы которого — словно раны. Тихо, псы, что там такое?
Эзоп, брат мой. А там, как я сразу выяснил, взглянув налево, — всего-навсего осел, забытый кем-то на пустыре, классический образ измученного облезлого осла, который уже сам по себе — животное классическое. Немного найдется существ на свете с такой индивидуальностью и с такой богатой биографией; и с такими живыми глазами, прощупывающими (и фиксирующими) все вокруг. Они — словно два листка молодой агавы, а уши — стоячие и заостренные — словно два указующих пальца, две скобки, между которыми заключена и картина внешнего мира, и тот мир, что скрыт в нем самом, то есть в осле. Вот он стоит посреди пустыря вопросительным знаком — наш друг, недвижный и такой одинокий.
Позади него, за пустым голым полем, что стелется до самой рощи, встают черные холмы. Оттуда в деревню вереницей спускаются светящиеся точки, крохотные, трепетные светляки. «Велосипеды, — думаю я. — Велосипеды съезжают в низину». Кажется, я не только подумал, но и проговорил это вслух.
Про светляков: и тут на карте ночной деревни, по которой я прохожу, — склоны, темные контуры, очертания домов и улиц — я набрасываю стихотворение-поиск, стихотворение-галактику, запишу его только в памяти, для себя одного. «Про светляков» — это первая строка, она будет выглядеть так: Про светляков — про свет лúков… — а дальше что в голову придет. Затем расставим знаки препинания, рекламные и обесцененные восклицательные знаки и нагие тире, упругие и недоступные, словно трапеции цирковых акробатов; и с их помощью, равно как и с помощью наборщика (каковой является главным подспорьем поэта), я составлю вполне законченные стихи:
«Про светляков, — продолжаю про себя, — про-свет-веков, просвет-ласков… У вас состарились цветы», — хоть отлично знаю, что даже в шутку нельзя притрагиваться к похоронным венкам, цветы для которых были надерганы из французских учебников школьниками-поэтами моей деревни, — это понятие включает и Гафейру, и крупнейшие города страны. Им почти полвека, этим поэтическим лепесткам. В свое время они источали подлинный и разрушительный аромат, когда оказывались между словом merde[58] и самым душещипательным описанием семейных уз.
«Старина, известно ли тебе, кто такой был мосье Дада[59], который никогда не существовал? Так вот, состарившиеся цветы идут от него, это он их выдумал…» И примем их как неизбежность, наша литературная почта приходит с большим опозданием, тут ничего не поделаешь, и доморощенные мэтры, достигшие призывного возраста, украшают столики в кафе этими цветочками из склепов, тут тоже ничего не поделаешь; пусть раскладывают их по мраморной столешнице подле сифона и стакана с водой, с той же торжественностью, с какою славные ветераны первой мировой войны слагают венчики георгин к подножью памятников, выписывая ими слово РОДИНА, а над ними вздымаются знамена, все в орденских знаках. И точно так же ничего не поделаешь, если какой-то охотник поздно вечером забавы ради выдумывает стихотворение-криптограмму, вдохновившись велосипедными фонариками. Оно никому не нужно, самое лучшее — забыть его. Раз и навсегда, да побыстрей, решено. В литературных говорильнях Шиадо и окрестностей — включая деревни и провинциальные кафе — предостаточно могил, на коих бестелесные руки выращивают состарившиеся цветы.
Закуток: иду дальше, проулком выхожу на шоссе, но перед этим натыкаюсь на кабачок, почти подпольный, такие попадаются на бедных ярмарках: длинная доска вместо стойки, ситцевая занавеска отделяет заведение от жилой комнаты. Под газовым фонарем сидят трое мужчин, заряжают охотничьи ружья. Держат их на коленях, протирают суконкой, поглаживают. Был бы здесь Староста, сказал бы: вот-вот, каждый готовится к празднику на лагуне.
Велосипедные фонарики объезжают меня сбоку, сначала вытягивая мою тень в длину, а потом оставляя ее позади. Шины шуршат по асфальту, прочерчивая плавную линию, но чем ближе к Гафейре, тем извилистей и прихотливей становится их путь. Позвякивают звонки, они смолкнут только у дверей кафе.
Дым. И тут путь мне преграждают тучи дыма, обдающие меня жаром и запахом чего-то ласкового и памятного; они поднимаются над одним двором у самого въезда в деревню. Я делаю круг, погружаюсь в пахучий дым и оказываюсь в пекарне, куда привело меня благоухание горящих сосновых сучьев. Пышащее пламя, выскобленные деревянные квашни, проворная лопата пекарки, белизна льняного полотнища, прикрывающего белую муку, — все тонет в тумане, в белоснежности; и я — тоже. Дым ест глаза, и все равно мне никак не расстаться с гостеприимным уютом, с тайной, со всеми соблазнами пекарни. Лишь через некоторое время я заставляю себя выбраться из этого убежища, дарящего утешение; и тут обнаруживаю с удивлением: вся деревня скрылась в тумане. В тумане или в дыму с сосновым духом?
После такого ослепительного дня, как сегодняшний, внезапная облачность вроде этой никого не обманет. Просто ветер меняется, просто с океана через побережье движутся массы воздуха, напитанные водяной пылью, туманом. Ветер с моря. Правильно, так и говорится в прогнозе, каковой — в виде небывалого исключения — не соврал. Стало быть, на рассвете нам будет, как и обещано, ветер северо-западный, ничуть не злокозненный, ничуть не суматошный, и он не даст дичи свернуть к морю, что от него и требуется. Только пусть спадет к вечеру, тогда на закате утки такими стаями полетят к лагуне — загляденье. Ни за какие блага в мире не хотел бы я оказаться в оперенье этой братии, спящей сейчас мертвым сном в камышах. Гляди-ка, я болтаю, а уже около десяти.
Огоньки кафе тают в сером пепле, пропитавшем ночь, мельтешенье велосипедов нарастает. Люди расходятся по домам, орет радио, мать зовет ребенка, а я сквозь всю эту неразбериху пробираюсь к пансиону. Когда берусь за дверную ручку, возле меня тормозит «моррис-850», принадлежащий падре Ново.
— Я из города. Только что встретил Инженера на бензоколонке.
Он проговорил это, не выпуская из рук руля. Словно должен был объехать с этой вестью всю деревню и торопился.
— В баре на бензозаправочной станции? — переспрашиваю я.
Падре все так же держится за руль.
— Пьян в стельку. И собирается сюда.
— Собирается в Гафейру, это он-то, Томас Мануэл? Быть не может. А сказал он вам, где живет?
— Самое скверное, — продолжает падре Ново, все так же глядя прямо перед собой в ветровое стекло, — самое скверное, что еще немного, и вся эта публика перепьется. О господи, если он здесь появится, будет сущий ад.
Наклоняюсь к боковому стеклу.
— Священники вечно бредят апокалипсическими ужасами.
Не отвечает. Мотор он выключил, но сидит за рулем прямо, словно все еще ведет машину. Так и подмывает крикнуть ему: держитесь, падре-доктор, и привести в чувство, хлопнув что есть мочи по спине. В этой позе он — тень, не более: бдительная тень.
— Можете не беспокоиться, Томас Мануэл даже в основательном подпитии помнит, что можно, а чего нельзя, — говорю я в кабину.
Тень в ответ:
— Вы не можете себе представить, как я встревожен.
— Где уж мне. Если бы Блудный Сын вернулся в отчий дом во хмелю, вся притча пошла бы прахом.
— И подумать только, ведь ничего этого не произошло бы, если б я принял всерьез Домингоса, — продолжает тень, обращаясь к ветровому стеклу. Он поворачивается на сиденье, очки, нацеленные в мою сторону, поблескивают в полутьме. — За три дня до смерти он пришел ко мне, просил найти ему работу в Лиссабоне. А я, дурак, не понял.
Выпрямляюсь, ладони мои влажны от росы, покрывшей машину. Падре Ново рассеянно поигрывает огнями фар — зажжет и выключит, зажжет и выключит.
— Я мог спасти его, поверьте. Беда моя в том, что я не понял, до какой степени он запуган.
— Странный он был, Домингос этот.
— Гордый. Человек незаурядный, хотя по виду этого не скажешь, — говорит падре. — Томас Мануэл избил его накануне, история там вышла с одним эмигрантом, я и подумал, что он хочет уехать из-за этого. Какое тупоумие. Никогда себе не прощу.
В просвете, который фары проложили в тумане, возникает человек, окутанный клубами дыма, за ним толпа мальчишек. Он идет с площади, на плече — связка трубок, судя по всему, это ракеты, ракеты с навощенными проволочками и заостренными рукоятками.
— Сегодня будете пускать? — спрашиваю я, когда эта группа поравнялась с нами.
Пиротехник и его свита останавливаются. От человечка несет порохом за полмили, а тем более сейчас, когда он становится рядом со мной и заглядывает в кабину. От него действительно разит порохом и еще навозом. Он, как видно, из тех, у кого всегда в жилетном кармане надежная зажигалка, такая не подведет, если нужно запалить бикфордов шнур. Он пускается в объяснения:
— У меня здесь при себе, сеньор падре, ракет охапка, запустим их в полночь, эти да еще столько же, те мне Староста заказал. Я еще не успел, мне три мортиры готовить на завтра, а на парня моего рассчитывать не приходится, видно, загулял в городе под выходной, вон ведь время какое позднее, а его нет. И вот, сеньор падре, при такой запарке мне еще нужно терпеть этих шельмецов, таскаются хвостом, видите. Прилипли хуже чесотки, жизнь мне отравили. Уйдите по-хорошему, мальчишечки, домой идите, к маме. Как бы мне не свихнуться до полуночи.
Излил свои горести и ушел. Быстрее, чем спичка чиркнет, пропал вместе с ребятней в поглотившем всю компанию тумане.
— Поедемте ко мне, — предлагает падре Ново.
Благодарю, но отказываюсь.
В этом году возвращение в Гафейру меня растревожило. И есть от чего потерять голову — прожить целый год за несколько часов. От тяжести таких воспоминаний нелегко избавиться, особенно когда в воспоминаниях фигурируют покойники, которых ты знал и забыл, а они в самый неожиданный миг снова тут как тут со всем грузом своих тайн. Они все время со мною, хочу я того или не хочу. А в этот праздничный день в ландшафте Гафейры я надеялся отыскать их следы, не нашел, и это сбивало меня с толку.
— Спасибо, но мне нужно лечь пораньше, — отвечаю я. — Завтра мне предстоит сражение с несколькими селезнями. С одним, по крайней мере.
— Дай бог нам съесть его, — спокойно говорит падре. — Мне что-то не верится.
— Съедим, вот увидите, съедим. Но в этот час преимущество на его стороне. Бьюсь об заклад, он досматривает второй сон.
Мой друг неопределенно улыбается.
— Вы говорите о животных с каким-то фатализмом. В этом есть что-то от кодекса чести, что ли, не знаю…
— Сентиментальные представления о жизни животных… Вы это имеете в виду?
— Отчасти. Иногда это даже похоже на игру с множеством правил. Удел животного — пасть на поле чести, ваш — убить его в благородном поединке. Но по крайней мере, посидите в машине. Мне как-то не по себе, что вы дышите такой сыростью.
Соглашаюсь. На одну минуту, пока выкурю сигарету, потому что селезень, которого мне предстоит подстрелить завтра, и так далее и тому подобное.
— Вот-вот, я и говорю, для вас охота — полнейшее подобие классической битвы.
— Для меня и для всех охотников, которые позволяют себе роскошь соблюдать кое-какие правила, — отзываюсь я. И, сидя рядом с ним, пускаюсь в теоретические рассуждения на тему о том, что труднодосягаемость есть главное условие удовольствия, а потому необходимы правила и схемы. Все это делается с намерением отвлечь его, а втайне я подозреваю, что мои схемы, тактические уловки и прочее — не что иное, как плод чисто литературных представлений о законах существования животных; при этом я прекрасно знаю, что мне было бы неприятно, окажись все это литературщиной, а весьма возможно, что так оно и есть.
— Как-как? — спрашивает голос слева от меня, но такой погасший, что никого не обманет: ясно, что падре Ново блуждает сейчас совсем в других местах и мысли его вертятся вокруг, долговязой фигуры Томаса Мануэла. Либо вокруг воспоминания о Домингосе, — тоже возможный вариант. Одно из двух.
Вот наклонился вперед, пытается в свете счетчика разглядеть циферблат часов. Выпрямившись, глубоко вздыхает:
— Не знаю, может, лучше поехать разыскать его…
Молчу, пусть сам разбирается. Вот уже он снова говорит, глядя в ветровое стекло:
— Боюсь одного: если приеду, как бы не вышло хуже. Вообразит еще, что обязан привести угрозу в исполнение, с него станется, и тогда точно примчится в Гафейру. Не знаю, право же, не знаю…
Подъезжают все новые и новые велосипедисты, и телевизор в кафе встречает их музыкой и коммерческой рекламой. Какая-то старуха прошла было мимо, но вернулась назад разведать, что там происходит у нас в машине. Буркнула: «Спокойной вам ночи», — и пошла своей дорогой. В воздухе звенит вечный зов матери, разыскивающей сына, а слева от меня слышится бормотание падре: ехать? не ехать?
Не понимаю, сказать по чести, просто не вижу, какой найдет себе выход ярость или гордость Инженера. Кроме одного: умышленно поднять тревогу, издали помахать Гафейре рукой. Не зря же он расположился в баре, где оставил столь малоприятную память, и не зря выбрал именно этот день, чтобы напомнить о себе деревне, считающей его пропавшим без вести. А мой приятель почти что ему подыгрывает. Ну не наивность ли? — осуждающе шепчет элементарный здравый смысл.
— Не знаю, — говорит священник, глядя в туман. — Право, не знаю…
— Подначивать пьяных, задевая их гордость, — не лучшее занятие, — отзываюсь я. — Но если хотите, я поеду с вами.
— Вы с ним общаетесь?
— С тех пор ни разу его не видел, но это не играет роли.
— Вы действительно так больше и не виделись с ним?
Торжественно поднимаю руку.
— Клянусь. Послал ему поздравление на Новый год, и все.
— А в Лиссабоне вы не встречались?
— Ни в Лиссабоне, нигде. Почему вы спрашиваете?
Падре Ново покачивает головой:
— Поразительно. Чего только не накрутит этот человек.
— Что он накрутил?
— Ничего серьезного, — отвечает падре. — Вы знаете, каков он. Выдумает историю, а потом сам в нее поверит.
— Догадываюсь. На сей раз он взял в оборот меня.
Усталая улыбка падре:
— Ребячество.
— А все-таки, в чем дело?
— Какая-то чепуха, толком не помню. Хочет возбудить против вас дело, привлечь к ответу за какой-то роман, не знаю толком. Сказать по правде, не понял.
— Ну, тут вы меня заинтриговали. Роман, значит.
Падре от души смеется:
— И вы автор.
Я чуть не подскочил на сиденье:
— Я?
— Ну да. Жизнь некой маникюрши, с которой он вас познакомил.
— Жизнь маникюрши? Да никогда! — заявляю я громогласно, а священник смеется еще пуще. — Только этого мне не хватало, связаться с такой мощной конгрегацией, как маникюрши. Не так уж я глуп, мой любезный.
— Придется вам смириться. Томас приготовил вам именно этот вариант.
— И не подумаю смиряться. Вы что думаете, с маникюршами можно шутки шутить? Им известна подноготная всех клиентов, у них найдутся материалы на кого угодно. Маникюрши — это сила. Настоящая сила. Когда будете с ним говорить, попросите его дать мне другую героиню.
— Чего ради? Чтобы он выдумал вам другую еще хуже?
Смеясь и поблескивая очками, он рассказывает мне, как некая маникюрша с серебряным лаком на ноготках раскрыла душу некоему романисту, полагаясь на его такт и верность реальным фактам, как затем этот самый романист, коим оказался я, пустил с торгов услышанную исповедь и, нечестиво ее исказив, напечатал священным типографским шрифтом; рассказывает, как некий сердобольный Инженер, возмутившись, вступился за потерпевшую, и в заключение сокрушается без горечи по поводу многотерпения некоего священнослужителя, который рассеянно слушал Инженера, совершенно одуревшего от ярости и от виски.
— Томас Мануэл, — заканчивает он, — только и ждет, когда выйдет книга, чтобы сразу подать в суд.
— Вот видите? — тороплюсь вставить я. — Маникюрши — это целая конгрегация, разве нет? Видите, как можно накрыть писателя с головой всего-навсего листком гербовой бумаги?
— Придется вам смириться, податься некуда.
Я радуюсь, что мой приятель избавился от мрачных предчувствий, которые очень к лицу деревенскому священнику, но никак не ему, пастырю, верующему в бога, а не в дьяволов. Вестовщики-однозубы и церковные совы — вот кто с упоением изобретает всякую чертовщину, потому что она нужна им, как хлеб насущный. А падре Ново она ни к чему. Он человек жизнерадостный, ибо верует по доброй воле, а не из страха, и он не только отличный партнер в игре «будь начеку», он к тому же терпеливый слушатель историй Инженера. На сей раз Инженер здорово мне насолил, вертится у меня в голове. От представителя рода Палма Браво я мог ожидать каких угодно подвохов, но только не этого — втравить меня в конфликт с маникюршами. Маникюрши, такая ответственность.
— А откуда именно была героиня, можно узнать?
Но, к моему изумлению, падре внезапно помрачнел, ответил сухо:
— Все это пустяки… Мы здесь потешаемся, а ему, бедняге, так одиноко.
Пытаюсь обратить все в шутку.
— Ну, не так уж одиноко. С ним все маникюрши, каких ему заблагорассудится выдумать. Разве этого мало?
Молчание, острое, как лезвие, отделило меня от моего приятеля; он сидит в профиль, руки на руле.
— Вы жестокий человек, — бормочет он после паузы. — Никогда бы не подумал.
— Я — писатель отрицательного толка, — отвечаю я. — Но это не навеки, не беспокойтесь. Постараюсь перестроиться в ближайшее время.
Когда я поднимаюсь по ступенькам к себе в номер, перед глазами у меня Инженер, угрожающе сгорбившийся над стаканом виски и неизбывно одинокий, это он-то, всегда искавший общества. Ступеньки лестницы поскрипывают: «Серебряные ноготки… Серебряные ноготки». Чье-то прозвище, наверняка, но чье?
Какого-то гитариста?
Охотник, которому завтра в поход, сидит на краю кровати и рассеянно глядит на жаровню, принесенную в номер по распоряжению хозяйки. Сидит и думает — обо всем и ни о чем: об Инженере и о падре; об угрях (и по ассоциации об африканской пословице: «Сколько палка в воде ни мокнет, водяною змеей не станет»); думает о сентиментальном фатализме, сквозящем в его собственной манере говорить о животных, с которыми он вступает в поединок на охоте, и эта манера ему ничуть не по вкусу (потому что, с его точки зрения, всякая антропоморфизация[60] — бравада, хотите верьте, падре Ново, хотите нет; и какой уродливый термин: ан-тро-по-мор-фи-за-ция); и со всем тем вполне отдает себе отчет в том, что мысли эти разгоняют сон. Да к тому же на улице шум, музыка, колокольчики; пойти прикрыть окно.
Стекла опущены до половины, и в комнату проникает ночной воздух, приправленный — сейчас это чувствуется — легким привкусом дыма. Как хорошо в комнате, когда, как сейчас, на жаровне тлеет уголь, а лоб холодит ветерок, пахучий, но в самую меру. Удачная мысль — поставить здесь жаровню. Наверное, немногие охотники удостоились такого знака внимания со стороны главной муравьихи, она же владелица пансиона.
Перед кафе выстроились велосипеды, у каждого на руле висит корзина с угрями. У дверей и возле стойки толпятся крестьяне-рабочие, их сразу отличишь по курткам из овчины с поднятыми воротниками (они их подняли, когда съезжали с холмов) и по брюкам, перехваченным у щиколотки зажимами. Тут же вертятся их отпрыски и даже, глядишь, любопытствующий пес, и все они — взрослые, детвора и любопытствующие псы — курсируют между уличной полутьмой и освещенным заведением, откуда несется музыка и винный дух. Оно и понятно, сегодня праздник.
И тут в памяти у меня забрезжил свет: «Серебряные ноготки. Ну да, та самая женщина, что совершила идеальное преступление». И в свете, что брезжит в окне, я вижу свое лицо с шевелящимися губами.
И нет больше улицы, есть только окно, возле которого сижу я, а на втором плане — еще один персонаж, Инженер. Мы сидим друг против друга, и все наши движения скользят по черноте стекла, словно по зеркалу, дефокусированному дальностью расстояния. Губы его непрерывно шевелятся, руки движутся, вычерчивая жесты. Идет беседа. Тема — Преступление. Книги и теории, посвященные проблеме преступления, поскольку дело происходит в ту ночь, когда речь зашла о Даме с Серебряными Ноготками, в ноябре 1965 года.
Я вижу самого себя на фоне окна, выходящего на веранду над лагуной, слышу свой голос:
— Друг, детективные романы — успокоительное средство на потребу добропорядочным гражданам. Цель всей этой литературы — доказать, что идеальных преступлений нет и быть не может.
Томас Мануэл сомневается. Припоминает или хочет припомнить созвездие детективов, стоящих на полке у него в кабинете: Картер Диксон, Гарднер и О. Санто, Рекс Стаут и Ниро Вулф (и Сименон, добавляю от себя. И Хаммет, и писцы инквизиции, и сэр Эдгар Аллен По, который никогда не был сэром, и эсэсовский рейхсфюрер Вальтер Шелленберг, который никогда не писал романов и тем не менее повествовал о тщательно продуманных преступлениях с редким искусством. Но, думаю, нет особого смысла в том, чтобы перечислять столько фамилий. На моего друга они большого впечатления не произведут, а в рукописи займут еще три-четыре строчки без абзаца).
— А все эти разговоры насчет того, что от преступления все равно никакой выгоды — тоже пустая болтовня, — говорит он. Развалившись в кресле, зевает во весь рот (и я ему завидую. Хочет спать человек. Когда ляжет в постель, заснет сном праведника, уж ему-то не помешает ни звяканье велосипедных звонков, ни кошмары со Стариком-Однозубом в главной роли). Инженер встает.
— Наверное, есть миллионы преступлений, которые принесли тем, кто их совершил, огромные выгоды.
— Возможно, но в романах они не фигурируют. Мирный буржуа должен верить в незыблемость правопорядка. Если ему показать, что бывают идеальные преступления, — всему конец.
— Но ведь бывают же. Согласно определению, всякое преступление, оставшееся нераскрытым, является идеальным.
Инженер обходит гостиную раз, другой и выпаливает:
— Даже я знаю одно такое, вот так.
— Идеальное преступление?
Долгая пауза. Такое ощущение, словно мы в театре.
— Идеальнейшее. С заглавием и со всем, что положено.
— Не может быть, старина. Идеальное преступление, а ты молчал?
— Все правда, — отвечает мой друг. — Оно называется: «История Серебряных Ноготков».
— Великолепно, великий Шерлок. Перестань напускать на себя таинственность и выкладывай. При чем тут серебряные ноготки?
— При том, что она всегда красила ногти этим лаком. Серебристо-стальной оттенок, знаешь, как это выглядит?
— Go on, Шерлок, go on…[61]
Штрих за штрихом мой амфитрион рисует портрет красавицы в бликах от ядовитых овалов, серебрящихся на пальцах ее ног и рук. Под портретом дается (им, а может, и мною самим, не важно) подпись: «Шлюха высшего класса на первом этапе карьеры», и таким образом она оказывается в разряде юных дебютанток, которые сбились с пути истинного после развода и начали самостоятельную жизнь с заработков на меблированных квартирах и мелких контрабандных операциях хорошего тона. Здесь одно подвернется, там другое. После обеда короткие визиты в кафе Бенар или к Маркесу, летний отдых на Коста-Брава или на необорудованных пляжах и паи в модных лавках, чтобы обеспечить себе возбуждающее ощущение независимости. Томас Мануэл знал ее (racée, баба на все четыреста, в постели высший разряд. Старина, если бы этот «ягуар» обладал даром речи…) — на правах друга и постельного духовника он катал ее в этом самом «ягуаре», и в блаженной памяти «ланчии»[62] и — еще раньше — в своем первом «порше»[63]. Но в один прекрасный день Дама с Серебряными Ноготками вступает в связь с неким старцем из высших финансовых кругов, и тут-то начинается драма, которая в конце концов приведет к преступлению. Конец первой главы.
— Налить еще виски? — осведомляется хозяин дома.
— Шерлок из тебя никудышный, я бы на твоем месте дал вариант позаковыристее. Самостоятельные красавицы иногда томятся потребностью в отеческой опеке, и я приправил бы историю несколькими каплями эдипова комплекса.
— Разыгрывай кого-нибудь другого.
— Никого я не разыгрываю; просто иду навстречу читательским вкусам. Оптимальный вариант — старик оказывается другом ее отца. Пойдет? А то можно и не усложнять.
— Ты дашь мне досказать или не дашь?
—
В следующей главе начинаются сцены ревности, старик злится, — словом, избитый сюжет. Финансист страдал острой формой атеросклероза и всячески играл на своей болезни. Чуть что не по нем, начинаются предупреждения: не забывай о возможных последствиях, девочка с серебряными ноготками. О том, чтобы расстаться, не может быть и речи, это конец. Мне не пережить разрыва, девочка с серебряными ноготками. Старческие штучки: то припугнет окружающих, что накажет их своей смертью, то посулит им завещание и всяческие блага, если смерть придет не скоро и так, как ему благоугодно, то есть никогда.
Красотка хваталась за голову, бежала к Инженеру. «Томас, мне нечем дышать. Того и гляди, прикончу это чудовище. Томас, это невыносимо. Того и гляди, сделаю какую-нибудь глупость. Томас, Томас…» Она была в таком расстройстве, что даже наедине с моим приятелем думала только о старике. Это обстоятельство, признается мне в скобках Инженер, вызывало у него одно желание — крикнуть ей, чтобы оделась, и шагом марш на все четыре стороны. Честное слово.
Пускаю в ход классическую догадку:
— Побудительная причина преступления — деньги. Орудие — лекарства. Попал в цель?
— Пальцем в небо.
Обстановка, в которой Томас Мануэл ведет рассказ, как нельзя лучше подходит к детективному жанру: камин в глубине гостиной, на стене — охотничье ружье, безмолвная лагуна. А я — необходимый слушатель, горящий желанием распутать узел интриги. Ну-ка, давай.
— Все очень просто, — говорит Томас Мануэл. — План сам по себе ничуть не сложный, но совершенно потрясающий, старина. Настоящее колумбово яйцо. Всего-навсего: использовать любовь в качестве орудия преступления.
Сознаюсь, что до меня не очень-то дошло:
— Любовь в качестве орудия преступления?
— Ни более ни менее. Цыпочка возбуждала старика во время пищеварения, теперь понимаешь? Заставляла его выложиться до конца, и в один прекрасный день склероз уложил бы его в гроб. Разве не гениально?
Инженер сидит не двигаясь напротив меня, ждет ответа; позади — огромное окно гостиной.
— Ты уверен, что так оно все и вышло? — спрашиваю я.
— По крайней мере, таков был план, — отвечает он. — Но не сработал, старикан умер досрочно.
— Экое невезение.
— Вот именно. Его угораздило отдать концы в кругу семьи, врач у изголовья и все такое прочее. Но это дела не меняет. Разработано было безупречно.
Томас Мануэл снова замолкает, глядит на меня. Я не спешу высказаться по поводу плана Дамы с Серебряными Ноготками — у меня есть собственные соображения (и собственный запас сведений о детективном жанре, как у всех).
— Скажи мне одну вещь, — спрашиваю я его, помолчав. — Старик виделся с ней в тот день, не знаешь?
— По-моему, да. Во всяком случае, за обедом. Они всегда обедали вместе… А что?
— А умер он когда? В тот же вечер?
— Под вечер. Он вроде пришел домой и…
И вдруг Инженер подскочил на месте:
— Старина, неужели…
Снова усаживается в кресло, глядит на меня. Глядит пристально, ошарашенно, пытается понять, разобраться.
— Все правильно, — с расстановкой бормочет он после паузы, — тут и думать не о чем. Смерть не всегда наступает в самый момент акта. Точно… Но в этом случае, черт побери, в этом случае она его убила.
Туман, поднимающийся снизу, с улицы, по которой снуют велосипедисты, оседает на стекле. Воздух номера отяжелел от тепла.
— Убила, гадючка. Убила сразу после обеда, — продолжает Томас Мануэл почти совсем про себя. — Старикан вышел от цыпочки живехонек, но был уже готов… Удивительно, как мне это раньше не пришло в голову.
— Mors post coitum[65], — заключаю я, словно врач, ставящий окончательный диагноз. Мне больше уже не видится в окне фигура Инженера; изображение двух друзей, выхваченных из прошлого внезапно забрезжившим светом, исчезло.
Деревня уютно расположилась в тумане, вся она — сплошное мельканье фигур, снующих вокруг светящегося грота — кафе.
Внизу, под моей сторожевой вышкой, под этим наблюдательным пунктом, откуда мне видна вся Гафейра, под бывшей лавкой, которую хозяйка пансиона превратила в столовую, и еще глубже, на тридцать, а то и на сорок пядей глубже, таятся подземные акведуки (по утверждению аббата Агостиньо), былая роскошь, следы пребывания в этом краю трибуна-завоевателя, который подписывался «Октавий Теофил, муж, обличенный консульской властью». Вокруг меня — семьи, живущие в своих лачугах на склепе, где погребена история. Велосипедисты и вдовы живых гуляют по этому склепу, по месту захоронения тысячеликой славы былых времен.
В окно с наполовину опущенным стеклом проникает запах угрей, которых жарят в тавернах и по домам, и чем темнее становится, тем гуще этот запах. Настоящий пир, говорю я себе. Пир на развалинах. Обломки ушедших эпох просыпаются в дыму, и в этом смысле надо отдать справедливость пророческому дару его преподобия аббата, ибо он уже в 1801 году в своем «Описании», гл. VI, стр. 87 и сл., предупредил человечество об угрозе, что несет в себе языческое наследие, тяготеющее над Гафейрой.
В пекарнях, принадлежащих семейству Рибейро, обнаружились два искусственных водоема, а в саду Силверно Портелы — умывальники и поминавшаяся выше труба, каковая в длину достигала тридцати вар, а в самом широком месте была в полтора человеческих роста, и сии находки — лишнее подтверждение тому, что все селение покоится на совокупности водотоков и запруд, кои служили для нечестивых омовений римского войска и равным образом для оргий «Бахусовых поклонников, предававшихся в сих местах обычным своим излишествам…»
Пусть будет так. Примем слова аббата на веру. Весьма возможно, что в жилах крестьян-рабочих затерялась капелька крови завоевателей и что, как сообщает «Описание», женщины «сохранили формы телосложения, присущие римлянкам, каковые суть: грудь малая, губы пухлые, ляжки крепкие и щиколотки широкие». Равным образом можно предположить при виде охваченной весельем деревни, что реликвии прошлого стали источать уснувший было и древний фимиам наслаждения, и он слепит и жжет душу обитателям Гафейры. Но туман этот (а может, дымок, пропахший жарящимися угрями, — не разобрать), туман этот пьянит, несет счастливые предвестия, и все мы заслуживаем сегодня вина, а завтра — ясного безветрия, предсказанного службой погоды. Поверим же раз в жизни официальной метеосводке и мудрецам, ее составлявшим.
Из домов тянет горьким запахом жира, шипящего на огне, дымок растекается по кривым улочкам. Угри, толстые, в руку толщиной, корчатся на ивовых вертелах, роняя на угли капли жира, от которых занимается яркое пламя. В очаге самой жалкой лачуги, близ стойки самой захудалой таверны полыхает веселое пламя, а над головами прохожих летят неистовые клубы дыма, дразня обоняние, долетают до меня.
Я немного приспускаю стекло, но уличный гомон все равно слышен, ночь будет тяжелая, надо приготовиться. Покуда не засну, поразмыслю над темой: «Любой праздник есть демонстрация власти», она даст богатую пищу ночным думам: Староста, политика, космонавты, любовь — все темы увлекательные. Поброжу по лабиринту умозаключений, а там доберусь и до коттеджа Инженера, отданного во власть ящериц, которые для меня — лучшее воплощение Времени в историческом смысле (и в португальском варианте). Возле дома Инженера постою немного; какая темень. Спущусь в низину, минуя заводь с ее рыбьим молодняком, мысленно пообщаюсь с лагуной, наклонюсь над ее унылыми водами, над ее безлюдьем, над ее тайнами… Покуда с первым утренним выстрелом в небе, пронизанном солнечной пылью и звуками, не взовьются волнистокрылые утки.
(Сейчас как раз вспыхнула ракета, собаки, привязанные на заднем дворе, проснулись, затявкали негодующе.)
А тем временем стекла, сквозь которые я вглядываюсь в улицу, все мутнеют и мутнеют, скоро они станут похожи на стекла окон ночного поезда, нарядно поблескивающие на туловище металлического и жрущего уголь скорохода, что несется от полустанка к полустанку. Вот и станция Гафейра; здесь явно есть жизнь, но разглядеть что-либо за стеклами трудно, слишком густой дым. Откуда-то (из-под навеса над крыльцом напротив?) слышна музыка, видны выстроенные в ряд велосипеды; и повсюду какие-то, неясные формы: люди, дома, улицы.
На всех углах, у дверей всех лавок полыхают костры, над языками пламени — вертела, точь-в-точь бандерильи, только вместо флажков — угри, в небе загораются ракеты: огонь, музыка и белая полоска в черноте. Дым становится все гуще. Валом валит над кровлями, пробиваясь сквозь щели, поднимается струйками над краюхами хлеба с кусками угря, в которые вгрызаются зубы ребятишек, шатающихся без присмотра. Густой опьяняющий туман висит в воздухе, туман, сотканный из дыма от жарящихся угрей и из океанского бриза (и в Гафейре нет никого, кто закрыл бы окно). Вон в кафе велосипедист вывернул карманы: из каждого вырвался плюмажем пар. Пробегают вдовы живых, они дымятся: дымятся юбки, дымятся корсажи. В тавернах толкутся крестьяне, ищут ощупью рюмки. (А окна открыты, младенцы раскашлялись в колыбельках…) Слышатся крики, хохот, ярмарочная музыка. И ракеты, ракеты, — собаки уже почти не реагируют, только поскуливают.
Внизу, на площади, я вижу толпу и в центре ее — две собаки. Люди застигли их в момент случки, их хохот и крики ошеломили животных, и они не в силах расстаться, не в силах двинуться с места.
Это волкодавы Инженера, Лорд и Маружа.
Около огромных беспомощных животных беснуется Старик-Лотерейщик. Под хохот толпы он мучит собак: вырывает клочья шерсти прямо с кожей и выкрикивает: «Кому угрей, сеньоры! Вам привалила удача, не упустите!» Собаки истекают кровью, глухо воют.
В тумане — теперь он пахнет тепловатым кровавым паром и собачьим дыханием — звенят велосипедные звонки. Оркестр играет национальный гимн.
Итак, празднество завершилось национальным гимном (который передавался по телевизору в кафе — в заключение программы) и суматохой велосипедных звонков.
Динь-динь, динь-динь… Перекликались крестьяне-рабочие, друг, уже вышедший на улицу, звал друга, застрявшего у стойки, дети, пользуясь поблажкой, совали любопытный палец к звонку оставшегося без хозяина велосипеда; и, наконец, десятки велосипедистов разъезжались по домам праздничными кортежами, крутя педали под неумолчный трезвон. Динь-динь, динь-динь…
Выношу жаровню в коридор, ложусь в постель. На прощание прозвучал музыкальный номер в исполнении муниципального оркестра и велосипедных звонков, на которые нажимали крепкие трудовые пальцы; гвоздем пира были угри, марево, сотканное из их запаха, дыма и накала сегодняшнего дня — особенного дня; от всего этого остались приятные воспоминания, и тянет уснуть сладким охотничьим сном. Если только сон придет, в чем я не уверен; и если во столько-то утра ко мне в дверь не постучится запоздалый постоялец, что почти неизбежно.
У меня в руках тетрадь, на ночном столике — фляга; принимаюсь за чтение. Отхлебнуть как следует, пробежать глазами две-три строчки — и вот у меня из тетрадки выпрыгнул новый персонаж — слуга, одаренный собачьим чутьем. Привет, откуда взялся?
Я его знать не знаю, но не упускаю из виду и, скользя глазами по бисерным буковкам от заметок к заметкам, образующим низенькие заросли, где персонаж этот бежит, подняв хвост, натекает на след и замирает в стойке, обнаруживаю наконец, о ком идет речь; вот этот отрывок:
Изучаю человечка-легавую, припоминаю его
Бедняга приор: старик, инвалид, а все-таки захотел поставить свою подпись среди прочих подписей Девяноста Восьми. Жаль, что среди прочих: ей следовало бы стоять первой, ибо у приора есть тот опыт, которым обладают стрелки, образумившиеся и сумевшие преодолеть возрастные изъяны. Ей следовало бы стоять первой, повторяю, — и на почетном месте. Даже прикованный к своему инвалидному креслу, он все-таки на стороне Девяноста Восьми и, может статься, мечтает о том, что свершится чудо, как мечтают все завзятые охотники. И за мужество ему простится теория инстинкта, свойственного слугам на ролях легавых, и прочие, ей подобные. С моей точки зрения, мужество — достаточное основание. Дает право на отпущение грехов. Он не подписывается на «Match»[68], как падре Ново, не читает Тейяра де Шардена, и вера его не так взыскательна. И тем не менее ему присуще истинно охотничье великодушие.
Еще отхлебнем из фляги, еще почитаем. Недурно пошло!
На этой странице — заголовок: «Счет»; судя по стилю, текст списан с одной из бумажек, завалявшихся между страницами «Трактата о птицах», принадлежавшего Томасу Девятому, деду нынешнего Томаса Мануэла. В этой книге было много таких бумажек: пробы пера, загадки в стихах, рецепты растираний, приход и расход, и все это записано буроватыми чернилами, и писало перо помещика, непривычное и неподатливое, словно колесико шпоры, так что расшифровать каракули непросто:
Сегодняшнего числа, в первый день августовской ярмарки, нанял я на год Тиаго, сына Марии Канасас, и положил ему жалованья 20 алкейре[69] пшеницы ценою по 14 эскудо 400 рейсов. Сегодня, 25 числа августа месяца, получено им от меня на пару штанов — 900 рейсов.
Равным образом 17 числа сего же на цигарки и 1 алкейре известки — 300 рейсов.
Равным образом 20 числа сего же на табак и на цирюльника — 180 рейсов.
Равным образом 21 числа сего же на подметки и жене на платье и на платок — 1 эскудо 100 рейсов.
Равным образом 24 числа сего же на табак и 1 вару[70] сурового полотна — 80 рейсов.
24 числа получено им от меня два алкейре пшеницы — 140 рейсов.
Сего же дня получено им жалованье за брата его Жоакина — 400 рейсов.
(Мое замечание на полях: отеческая форма управления. Поденная выдача средств на приобретение одежды, пищи и на развлечения как метод контроля подчиненности.)
Мне вспоминается поучение Инженера: «вино в меру, взнуздать покороче и не жалеть боков». С помощью трех этих заповедей он из изувеченного рабочего сотворил того Домингоса, которого я знал.
Здесь откроем скобки.
До того как стать трехлапым псом и кончить уже известной нам смертью, Домингос был человеком — олицетворенная сообразительность и точность. Я видел, как он лечил машину Инженера: худое лицо, чуткие ноздри повелевали движениями, а рука тем временем действовала независимо, словно одаренная способностью мыслить.
— Открой пасть, — сказал он, подойдя к «ягуару» и собираясь поднять капот. «Ягуар» не послушался, и мулат не стал настаивать. Потыкал проволочным прутом, попробовал открыть замок — никакого результата. Машина закапризничала, надо образумить, решил мулат — а «ягуары» вечно капризничают. Как никто.
Он отступил на два шага, может быть, чтобы получше разглядеть машину и найти способ убедить ее. Фары «ягуара», огромные, холодные, поблескивали на приплюснутой свирепой морде, похожей на акулью.
— Беднягу свело судорогой, — вздохнул мулат, покачивая головой и не сводя с «ягуара» глаз. Затем добавил громче, обращаясь к Инженеру: — Ему бы новые рессоры.
Он снова занялся машиной. Прощупал ее металлическую спину единственной рукой, проведя ладонью от жабер вентиляторов до линии пасти капота в поисках точного места ранения, повреждения или вывиха, из-за которого заело затвор. Он опирался осторожно на культю, а здоровая рука в это время пыталась открыть затвор проволочным стилетом; потерпев неудачу, рука снова принималась мягко скользить по металлу, ловя его ответы, словно многоопытное ухо, прижатое к жесткой, покрытой эмалью коже. «Ну-ка, ну…» — бормотал мулат. Казалось, он уговаривает машину, хочет положить конец ее бессмысленному упрямству.
Томас Мануэл тронул меня за рукав.
— Ты гляди.
(Вот тогда-то в виде комментария он и заметил, что считает точность сублимированной формой инстинкта, шестым чувством или чем-то в этом роде.)
Рука-разведчица продолжала поиски. С веранды мы трое — Инженер, Мария дас Мерсес и я — следили за тем, как она то двигается вперед, то идет в обход, то замирает в нерешительности, нащупывая больной узел, нерв, сочленение. Челюсти разжались, пасть огромной акулы распахнулась, и дневной свет высветил утробу, переплетение стальных кишок, сухожилий и трахей, куда нырнул мулат. «И она и его особый мир», — подумалось мне.
Домингос увидел распределитель, потянулся к мозгу с его хрупкими волокнами, вывинтил свечи. Но тут «ягуар» ответил ему искрой.
Он тотчас отскочил.
— Вот как, кусаешься?
И улыбнулся нам снизу.
У него была особая власть, он умел разговаривать с предметами и с животными. Голос его, певучий, как у всех креолов, словно придавал колдовские свойства изувеченной руке, диктуя движения этому натренированному рычагу. У Домингоса были прекрасные зубы, надежные и белоснежные, он научился пользоваться ими, чтобы закреплять кончик проволоки, перекусывать ее или придавать ей нужную форму, и челюсти его сжимались крепко, словно челюсти плоскогубцев, держали, словно разводной ключ слоновой кости. Зубы и мышцы ног служили ему добрую службу, и колени тоже — когда он зажимал какую-то деталь в коленях, они обретали силу тисков.
Капот был уже опущен, Домингос объезжал двор, проверяя машину. Он вел, как водят лихачи-таксисты, переключающие скорость ногой. Но для него-то это была единственная возможность водить, и он был на высоте. Нельзя было и сравнивать его с таксистами, пускающими пыль в глаза пассажиру своими трюками. Никоим образом.
— А он недурно водит, — сказал я Томасу Мануэлу.
— Справляется. Но не очень любит это дело.
— Еще бы, — сказала Мария дас Мерсес. — По вашей милости он терпит столько страхов…
Она стояла, прислонившись к одной из угловых ваз. На ней был мохеровый жакет, доходивший до колен, башмачки тонкой замши в тон брюкам. Иногда она перехватывала зубами золотую цепочку, украшавшую ей шею, покусывала или так натягивала, что губы сжимались в узкую напряженную черту. В этот момент как раз так и было.
— Врач посадил его на диету, — снова заговорил Инженер, внимательно следя за кругами, которые выписывала машина, — но толку мало. У него неладно с давлением. Когда садится за руль, начинается головокружение.
— Может, нервы?
— Сердце. Сердце у нею, как у птички.
Мария дас Мерсес повисла на руке мужа.
— Томас, мой хороший, почему бы вам не сознаться, что бедняга просто боится? Разве бояться так стыдно? Я вот боюсь, а все-таки вожу, честно сознаюсь, мне еще не встречались водители, не знающие страха.
— Болтовня. Если бы не сердце, он бы показал класс, не сомневайся.
Мария дас Мерсес обернулась ко мне:
— Ну, что тут поделаешь? Для этого человека Домингос — нечто неприкосновенное.
— Ты так считаешь? — спросил Томас Мануэл. — Гляди, утки.
Над нами летела чета казарок, уточка в темном оперенье, селезень с яркими крыльями, с двумя голубыми полосками, поблескивавшими на хвосте. Они медленно, по вертикали взмыли над кустарником — утки всегда так взмывают — и затем стали набирать скорость. Теперь они летели над низиной.
— Играют в брачную игру, сеньор Инженер, — крикнул снизу Домингос, вышедший из машины, чтобы поглядеть на птиц.
На пламенеющем закатном небе казарки безмятежно бороздили тучи. Скорее всего, они летели со стороны океана, где провели день в соленых прибрежных лиманах, а теперь возвращались в поисках ночлега.
Бессильно уронив руки и вытянув шею, мулат, как завороженный, глядел на двух воздухоплавателей, таких искусных, какими дано быть лишь казаркам в эту пору любви, и таких нарядных в брачном оперении. Уточка, наверное, торопится вить гнездо, предположил он, а селезень позади изучает местность.
— Осенние маневры, — прокомментировал я. Но не успел договорить, когда раздался выстрел. Потом еще один, оба со стороны лагуны.
Одна из птиц на мгновение замерла в небе. Затем головка ее бессильно повисла, и она стрелой прянула вниз, под радостный собачий лай.
— Потрясающий выстрел. Интересно, кто стрелял?
Судя по быстроте падения, селезень получил заряд в голову. Либо ослеп.
Тут я кончаю про Домингоса и закрываю скобки. Бог сотворил рабочего и тут же покарал, отняв у него руку; Инженер взял в работу глину, которой побрезговал бог, вылепил ее на свой лад и сотворил человека. Какая самонадеянность — «сотворить человека». Но так здесь написано, так значится у меня в тетради.
Таким-то образом возродился Домингос из телесного своего ничтожества, как сказал бы повествователь старозаветного склада; и тело его сделалось умелым и искусным, обрело проворство, полезность, место в жизни, и, к беспокойству Марии дас Мерсес, оно отлилось по меркам хозяйской тени, вобрало ее в себя, подобно тому как вода, брызнувшая из скалы, льет струи свои в том направлении, которое указала вызвавшая ее к жизни рука. Со своей стороны, бесплодная супруга (она умрет, так и не узнав, в самом ли деле тяготело над ней проклятие бесплодия) ощущала, что пустота вокруг нее ширится по мере того, как слуга превращается в человека и здоровая рука его торжествует над немощью во славу и для пущей гордости Томаса Мануэла. Не будем забывать: «Домингос — нечто неприкосновенное», — именно так сказала она о нем в тот день, покусывая золотую цепочку. Да, она покусывала цепочку, хотя и без всякого озлобления, просто так.
Так вот оно и получается, моя пресвятая хозяюшка. Между дамой и валетом вечно окажется какая-нибудь неприметная карта, которая и решит исход партии. Так оно и бывает. Любому картежнику известно. Но в тетради об этом нет ни слова.
В тетради есть другое: комментарий, цитата, местные поговорки, рисунки (представьте себе), случайные воспоминания в сопровождении пресловутой пометки: «идея, которую надо развить». Но сквозь тетрадь со всеми ее сокращениями мне видится другое: человек, который что-то пишет. Различаю явственно: он склонился над листком бумаги, так же как и я сейчас, но он медлительней меня (если это возможно), вернее, он медлителен по другой причине, и тоже выставил перо, как копье. Знаю, что он прилежно выводит цифры, и прямые палочки, и косые, и разные знаки — упражнения по каллиграфии. Он кладет перо на стол, той же рукой берет сигарету, ею же кладет сигарету в пепельницу и снова берет перо, и рука эта — девал. Домингос, мулат, учится по специальной системе для одноруких.
По приказу Инженера он должен каждый день после обеда являться к Марии дас Мерсес с дневным заданием и узнавать от нее о своих успехах. Так было решено, так оно и делается в знак почтения к заповедям, разъясняющим, как сотворить человека, а всего их три: вознаграждать осторожно, управлять осмотрительно, наказывать твердой рукой. Вино в меру, взнуздать покрепче и не жалеть боков.
Итак, Домингос поднимается на второй этаж в гостиную и иногда исправляет ошибки там же, на глазах у госпожи дома над лагуной. Сегодня — диктант, завтра — цифры, послезавтра — окружности, и рука мало-помалу приучается, становится проворнее. Мария дас Мерсес стоит сзади, наклонившись над плечом мулата.
— Медленнее, не нажимай так…
И мулат слушается и, глядишь, так приохотился к чистописанию — удивительно.
— Здорово, — говорит хозяйка, почти позабыв, что она всего лишь творит тень своего мужа. И когда урок окончен, дает Домингосу новые задания: столько-то списать, столько-то строчек цифр, чертеж тушью, вырезать ножницами из бумаги то-то и то-то. Слуга благодарит и выходит во двор ждать «ягуар».
В гостиной воцаряется тишина. На экране телевизора, стоящего в углу, беззвучно сменяются изображения, фигуры двигаются, словно в аквариуме: священники во время крестного хода, надвигающиеся на зрителя, разинув рот; военные, отдающие приказ; политические деятели у микрофона… священники, военные, политики. Поленья в камине горят мягким пламенем, потому что вечер выдался туманный и воздух снаружи не втягивается в трубу. Мария дас Мерсес садится на пол, лицом к огню, обнимает колени руками, голова кротко склонена. И видит и не видит полоску дыма, стелющуюся над сосновыми шишками и дубовыми сучьями; смотрит и забывает. Какая погода, думает она. Какая будет ночь, туман перевалил через линию дюн, заполняет низину.
Вроде бы зазвонил телефон: поднимает глаза, ждет. Но она уже давно привыкла к этому призрачному звонку, звенящему внутри нее самой в часы одиночества, а потому снова уходит в себя, снова уткнулась подбородком в колени. Рассеянно покачивается из стороны в сторону, ритмично, безмятежно. Убаюкивает сама себя, и покой разливается по всему телу, по всем его клеткам. И правда, какая ночь. И какой туман. И как дымят дрова (сюда не проникает дикарское благоухание угрей) и какая тяжесть в голове от жара дубовых сучьев.
Кладет в рот таблетку аспирина. Для разнообразия не запивает, ей нравится вкус таблетки, она ощущает, как таблетка распадается в порошок, впитывая слюну, язык становится сухим до ощутимой терпкости. Мягкая горечь — известь, лимон — медленно уходит внутрь, но во рту остается след: сначала все горит, все поры и железы раздражены, а потом чувствуется тепловатый привкус крахмала, который — если концентрация высока — приводит на память кислое тесто, семя, запах любовного ложа. Таблетка растворяется, Мария дас Мерсес открывает номер «Jours de France»[71] и, взяв карандаш, начинает заполнять тест. Test-Horoscope, Test-Jeunesse[72], нечто в этом духе. В какой-то момент обнаруживает, что рисует усы и монокли на лицах манекенщиц Жана Пату[73].
В гостиной пахнет дымом, весь дом пропах дымом и она сама, конечно, тоже (и мои простыни), — все дело в тумане, надвигающемся снаружи, застлавшем холмы, закупорившем дымоход…
Решила открыть окно, но рука задержалась на щеколде. Перед нею во весь рост стоит еще одна Мария дас Мерсес. Она смотрит на эту женщину, занимающую все стекло снизу доверху, почти вопрошающим взглядом.
— Привет, — говорит она ей громко.
— Привет, — отвечаю я из своей комнаты. Мария дас Мерсес потягивается. Напрягла мышцы рук, подняла кулаки до уровня плеч: в этой позе она ощущает в себе хоть какую-то жизнь, какое-то освобождение. Замирает в том же положении: локти отведены назад, груди приподняты. Подчеркивает позу: еще один вдох во всю грудь, суставы чуть хрустнули, голова снова откинута назад. Подбородок приподнят и кажется округленнее; она трогает его с каким-то любопытством. Рука спускается ниже, касается шеи, проверяет гладкость кожи, округлость форм, пробегает по груди, скользит по бедрам, по животу, еле намеченному, в самую меру.
У нее крепкий костяк, какой бывает у женщин, рожденных под знаком Стрельца (см. «Elle», «Horoscope», откровения проф. Тринциуса); это знак переменчивый, те, кто родились под ним, любят покой и свежий воздух. Но благотворное присутствие Юпитера не устраняет в ней некоторых признаков Марса (потому, разумеется, что она родилась незадолго до Скорпиона), а такое сочетание часто бывает удачным. Упрямые груди на безмятежном теле, решительный дерзкий носик на спокойном, созерцательном лице — единство противоположностей, характерное для женщин, родившихся под этим огненным знаком, оказывающим особое действие на темперамент, и Мария дас Мерсес — не исключение из правила. Она касается рукой живота, ног, длинных и стройных. Их линии напряженно плавны, как осенний свет, крепкие, точеные формы, притягивающие взгляд, как бы светящиеся, на них приятно смотреть, — и при этом лаконичные. Без цветов красноречия, так определяю я их, вспомнив газетную передовицу, которую читал за обедом.
Мария дас Мерсес вглядывается в лицо за стеклом. Поворот в три четверти, взгляд через плечо, пытается увидеть себя со спины. Напрягает талию, поворачивается. Приподнимает ногу, вытягивает носок, как балерина, поднимает ногу все выше, выше, но теряет равновесие и падает в кресло возле курительного столика. Упала и лежит. Глядит, глядит. В телевизоре-аквариуме мелькают светлые и темные пятна: сменяют друг друга в непрерывном потоке, приходят и уходят, либо распластываются на выпуклом стекле, уставившись в объектив, разевая и закрывая рот. Бессмысленный мир безголосых ораторов.
Старинные фарфоровые часы то ли идут, то ли стоят — не расслышать, они под стеклянным колпаком, да если даже идут, зря стараются, никто не обращает на них внимания. В роще ухает филин. Мерзкая птица — филин, мерзкий ночной могильщик. Разве не так?
Мария дас Мерсес протягивает руку за сигаретами и мундштуком и, вытянувшись во всю длину, замирает. Лежит не шевелясь долго-долго, может пролежать так вечность. Лежит навзничь, ноги перекинуты через ручку кресла, лицо обращено к потолочным балкам, на которых играют отблески огня в камине. Балки толстенные, полированные, они вытесаны из древних дубовых кряжей, утыканы железными гвоздями. С ними стены дома выдержат любую тяжесть, стены спокойны, они верят в надежность перекрывающих их могучих стволов. Мария дас Мерсес нацелилась в балки сигаретой, покусывает мундштук.
Если она долго пролежит в этой позе, у нее в конце концов затекут ноги, тем более что в последнее время она почти каждую ночь просыпается в ужасе, не в силах шевельнуться. Плохо с кровообращением, все понятно, малоподвижный образ жизни; но как ужасно ощущать абсолютную беспомощность, лежишь живым трупом. «Çava»[74], — говорит тихонько Мария дас Мерсес и принимается насвистывать сквозь зубы; но тут снова заухал филин. Мария дас Мерсес умолкает. Чья-то жизнь в опасности, какой-то птицы, какой-то злополучной мыши, он терзает кого-то, этот ночной могильщик. По правде сказать, другого названия филин и не заслуживает. Он любит мрак, глушь, а на живую тварь глядит таким холодным оком, что дрожь пробирает. Могильщик и есть. Все могильщики глядят на мир холодным оком, разве не так?
Мария дас Мерсес закуривает новую сигарету и, накинув мохеровый жакет, выходит на веранду. И она здесь, наверху, и слуга внизу, во дворе, оба услышали зловещую птицу, и оба ждут теперь одного и того же человека. Вслушиваются в звуки, которые ветер несет над низиной. Но Лорд и Маружа, такие чутьистые и так тонко улавливающие все знаки, возвещающие им приезд хозяина, лежат неподвижно.
Я же тем временем с тетрадью в руках подхожу все ближе к дому над лагуной. Роюсь в колоритных поговорках, задерживаю взгляд на воспоминаниях, на любопытных подробностях моего первого приезда в Гафейру и теряю из виду женщину, которая курит и ждет. Мне нужно откопать ее из-под этих каракуль годичной давности, из-под этих обломков прозы, а может, и из-под других обломков, тех, что покоятся на глубине семидесяти пядей под кроватью, на которой я сейчас лежу и курю сигарету, — я тоже маюсь бессонницей.
Мария дас Мерсес теперь — лишь смутная фигура, я еле различаю ее сквозь строки своих заметок; женское лицо, тонущее в тени, то пропадающее, то оживающее при каждой моей затяжке. Прожигаю завесу тумана огоньком сигареты, по ту сторону завесы — она: стоит, прямая-прямая, и смотрит в низину, а во дворе стоит Домингос, человек, которому она помогала возродиться и которого ей суждено убить (с преступным умыслом или без оного — не столь уж важно). «Ко мне, Домингос. Лежать», — шипит ненавидяще Егерь, но не решается и пальцем его тронуть, ой нет. Тронуть его вправе лишь Инженер, и чтобы на сей счет не оставалось никаких сомнений, на странице такой-то моей тетради значится соответствующая сентенция: «На моих слуг замахивается тот, кто не может замахнуться на меня»[75].
Принцип есть принцип, особенно если подкреплен авторитетом представителя рода Палма Браво. Просто-напросто — и тут не обошлось без козней нечистого — нашелся человек, забывший эту истину. Человек этот, которого падре Ново обозначил сегодня вечером как «подгулявшего эмигранта», задел мулата и, оскорбив его, преступил тем самым правило из свода семьи Палма Браво. Почему такая неприязнь? Возможно, заключаю я, потому что в тот час, когда Домингос спустился в деревню, чтобы встретить Инженера, этот самый эмигрант уже налился пивом и, ошалев от безделья, вышел к дверям кафе и стал дразнить мулата, чтобы поразвлечься. Возможно, еще и потому, согласно версии хозяина заведения, что эмигрант работал в Америке, а в Америке, как читал и слышал хозяин, цветные не имеют права дышать одним воздухом с белыми. Отсюда такая ненависть к мулату.
Мария дас Мерсес с высоты своего наблюдательного пункта на веранде не пожелала слушать объяснений. Пресекла зло в корне:
— Впредь, Домингос, ты больше не будешь ходить в деревню встречать сеньора Инженера.
Слуга понурился. Гордый человек, сказал о нем падре Ново, и священник не преувеличивал. Но «кто себя не ценит, тот себе изменит», — сказал бы Томас Мануэл — еще одно правило, которое я занес бы к себе в тетрадь; наконец, всякий, кто оскорбит дом Палма Браво, понесет наказание за дерзость, что, впрочем, уже давно можно было бы вывести из моих прошлогодних записей.
Домингос чувствовал обиду, но теперь он выходил встречать Инженера во двор и был единственным, кто это делал. Однажды, когда он стоял у ворот, а сеньора — на веранде, во двор на бешеной скорости влетает «ягуар», и оттуда выскакивает Томас Мануэл, сжимая кулаки.
— Мерин. Позволить, чтобы тебя унизил такой подонок.
Он только что свел счеты с эмигрантом, теперь наступил черед слуги. Схватив его за шиворот, Инженер волочит мулата сквозь полосу света, отбрасываемую фарами, бьет его по щекам, осыпает оскорблениями. От собственных слов распаляется еще пуще и с пеной ярости на губах отвешивает ему удар в подбородок.
— Не смейте защищать! — орет Инженер, бросаясь наперерез Аниньяс и поденщику, бегущим выручать Домингоса.
Бедняга оглушен, пошатывается. Обрубком руки прикрывает лицо, еле держится на ногах. Затем подгибается одна нога, подгибается вторая, и мулат валится на плиты, которыми вымощен двор. Ослепленный яростью, Томас Мануэл мечется по двору, сшибая все на своем пути и захлебываясь собственным дыханием, словно одержимый. Наконец хватает палку от вил; бежит к несчастному, бессильной грудой лежащему на земле, и силой сует ему в руки палку.
— Защищайся, мерин паршивый. Защищайся, или прикончу на месте.
Став на одно колено, мулат пытается выпрямиться, голова мотается из стороны в сторону в свете фар, лицо окровавлено. Старуха и парень-поденщик дрожат от страха, молоденькая служанка с плачем убегает. Схватившись за палку, опершись на нее, как на посох, Домингос приподнимается. Но пальцы разжимаются, ноги не слушаются, они безмускульные, ватные, и мулат, дернувшись в последний раз, падает наземь и распластывается всем телом на каменных плитах.
Инженер закрывает глаза.
— Ради бога, защищайся.
Он проговорил это дрожащим голосом, словно умоляя сквозь стиснутые зубы.
Никакой реакции. Домингос даже не шевелится. Распростертый на земле, он смотрит куда-то вдаль, и во взгляде — грусть и спокойствие.
Мария дас Мерсес с веранды наблюдала всю сцену без единого слова. Жена наверху, странно безмятежная и безмолвная, муж — внизу, у ног его — тело слуги. Она видит лицо мужа, бледное в беспощадном свете фар, видит его повисшие руки и знает, что он ждет лишь движения Домингоса, лишь малейшего признака жизни, чтобы дать волю ярости. Проходит минута, другая, но мулат не шевелится.
Тогда в порыве бешенства Томас Мануэл поворачивается на каблуках, прижимает кулаки к лицу, вдавливая их в кожу, и исчезает. Бегом, почти бегом взлетает по лестнице, лишь бы не видеть этого мерзкого отребья, сам не свой. Когда он добегает до площадки, Мария дас Мерсес осторожно сторонится, пропуская мужа. Не прикасается к нему, не говорит ему ни слова. Она стоит в дверях, он рухнул в кресло в гостиной. Затем Мария дас Мерсес уходит в спальню, приносит оттуда домашние туфли мужа, переобувает его. Приносит трубку, подает виски. Потом, спустя долгое время, прижимает его к себе, гладит ему руки, волосы, холодное и хмурое лицо.
— Любимый мой, маленький… — шепчет она, крепко прижимая его к груди. — Мой маленький, мой большой, мой любимый…
Словно баюкает, словно баюкает.
Я все листаю свои записи.
«Вертихвостка-нырок.
Прогулка в лодке по лагуне. Оратория во славу животного мира, или О мудром примере Матери-Природы.
Точка зрения Инж.: разум мулата складывается из негритянского простодушия — 50 % и из уловок, которым он выучился у белых колонизаторов, — 50 %. Оптимальное решение: повысить умственный уровень негра, не превращая его в пролетария, обучить мулата, не превращая его в интеллектуала.
Я отвечал, что уже читал где-то этот рецепт…»
— И переменим тему, — говорю я, обращаясь к своей фляге.
Голос Инженера:
— Почему, она тебе не по шерсти? Считаешь, всех надо превратить в интеллектуалов?
Я в ответ:
— Греби, старина. И пей, тут ты — мастак. — И сразу прихожу в себя: — Не обращай внимания, это все от бессонницы.
Он:
— Бессонница в такой час?
— Ты прав, не обращай внимания…
Мы плывем в сторону заката, — это та самая «прогулка на лодке по лагуне, во время которой будет исполнена оратория во славу животного мира», — и выезжаем в центральную ее часть, пользуясь дующим со стороны океана бризом. Гребем медленно, объезжаем все островки вплоть до самых дальних. Затем мы возьмем курс на заросли камыша и пристанем к противоположному берегу.
— Выпей, — собираюсь я угостить его, но тут вспоминаю, что беру с собой флягу только на охоту. Впрочем, даже если б я взял ее с собой, толку было бы мало. Я столько выпил сегодня, что вряд ли каждому из нас досталось бы хоть по глотку.
— Инженер, если ты не прочь выпить, единственный выход — повернуть к дому.
— Еще как не прочь, — отвечает он. — Но вина твоя. Ты первым вспомнил о выпивке.
Мы обнаружили, помню прекрасно, что все островки усеяны стреляными гильзами, принесенными течением, разноцветными и разнокалиберными патронами, разбросанными в траве, а возле одного из них, в тине у самого берега, мы нашли убитого селезня. Томас Мануэл восхищался казарками, их смелостью, их дьявольской неустрашимостью во время кровавых схваток из-за уточки. Вполне естественно, стало быть, что разговор перешел на казарок.
— Воитель, видишь? — Кончиком весла он касается тушки в перьях, тушка уже окоченела, кожа на лапках сморщилась.
— Почему у воителей после смерти такой невинный вид?
— Не всегда, — отвечаю я. — У известных мне воителей вид отнюдь не невинный. Но я — не авторитет, мне они встречались только в виде надгробий и памятников. Все позировали для потомков.
Инженер переворачивает тушку, вглядывается в провалы глазниц, в почерневший клюв. Воды выбросили селезня на отмель, усеянную пометом и скорлупой от яиц последней кладки, а может, сам он, птица-воин, отчаянно работая крыльями, летел сюда, словно в убежище. В нем не было ничего невинного. Решительно ничего.
Мы огибаем островок с запада. Томас Мануэл ведет лодку, упираясь веслом в берег, то отталкивается подальше от него, то придвигается поближе. А по голой земле берега прыгают несколько нырков. Исследуют участок для предстоящей ночевки, делая вид, что нас не замечают, но потихоньку начинают отходить — быстрыми шажками, перебежками. При всем своем недоверии стараются соблюдать степенность, но теряют ее полностью, как только взлетает первый: начинается отчаянная суматоха, испуганное хлопанье крыльев. Забавно, особенно если вспомнить, как надменно и с каким достоинством они прогуливались.
Томас Мануэл хохочет им вслед:
— Эх вы, вертихвостки.
Смеюсь вместе с ниц. Вертихвостка, ну и название. Местное прозвище нырка.
— Среди живой твари нет больших бабников, чем эти стервецы, — продолжает Инженер.
Мы огибаем мыс островка, выходим на открытую воду, здесь вода блестит ярче и рябится от ветра. Мой приятель знает, что нырки через непродолжительное время вернутся к облюбованным местам, но не берет на себя труда проверить. Только ворчит, повернувшись к ним спиной:
— Бабники. Не успеют вылупиться из яйца, как уже жмутся к самочкам.
«Нырок» — если память меня не обманывает, такое прозвище носил искатель источников, с которым Инженер меня познакомил (до этой прогулки или после нее?), пастух, никогда не расстававшийся с прутиком, с помощью которого он обнаруживал источники и залежи металлов. Он что, тоже был бабник, этот искатель источников? Почему Нырок? Может, потому, что он часто нагибался к земле в поисках воды и руд?
— В народе гениально выдумывают прозвища, — говорит между тем Томас Мануэл. — И названия птиц дают в этом смысле богатый материал. Взять хотя сороку. Есть болтливые бабы, к которым это слово подходит тютелька в тютельку.
— Об этом есть и в словарях: сорока—
— Ты уверен?
— На все сто.
— А вертихвостка?
— Не знаю, зафиксировано ли это слово в словарях для обозначения нырка. Но в словаре смежных понятий
В глубине души я рад тому, что не смахиваю на эрудита и никогда не спорю с пеной у рта по поводу слов. Слова создает время, и оно же их убивает, а в птицах я мало что смыслю. Этим и объясняется чувство восхищения, каковое я питаю к Любителю, написавшему «Трактат о птицах». Все, что я могу сказать по этому поводу в данный момент, — это привести отрывок из упомянутого трактата, который я переписал к себе в тетрадь и в котором говорится о перепелках.
— Инженер, ты представляешь, до чего доходит хитрость перепелки?
— Тоже хороша бестия, можешь поверить. Сам черт не разберет, кто хитрее, перепелка или нырок.
«Перепелки, будучи преследуемые собакою, — читаю я у себя в тетради, — поступают точь-в-точь как воины, преследуемые неприятелем. Полюбуйся, как изматывают они преследователя в открытом поле, не пускаясь в дальние перелеты, а перебегая мелкою побежкой. Они столь сметливы, что замирают поблизости от осиных гнезд, дабы завлечь собак, коих осы прогонят, жаля, а коль скоро поблизости пасется стадо, они всегда садятся среди скота либо же среди безоружных людей, зная, что в таком разе охотник не сможет взять их на мушку. А на голой земле они промышляют весело и хитроумно, с умыслом выбирая места, где нет ни соломинки, а посему солнце за день их так прогреет, что собака теряет нюх, и таким манером они путают следы и сбивают с толку собак… [однако же], поскольку перепел исполнен любовного пыла, он, преследуя перепелку, ничего вокруг себя не видит, чем и пользуются нечестные охотники, каковые посредством особой свистульки или манка воспроизводят любовную трель, которая подобна свисту с перекатами вроде „крикикики“, и тут летят перепела в великом возбуждении, не ведая о подстерегающей их смерти…»
На этом обрывается правдивое и восторженное жизнеописание перепелки, переписанное мною из «Трактата о птицах, составленного Любителем»:
«Перепелка. Coturnix Communis[76]» (я именую ее официальным именем, в соответствии с текстом трактата. Воздаю ей сию почесть, поскольку для меня, Инженер, перепелка — один из самых волнующих персонажей книжечки).
— Хороша бестия, можешь поверить. Попробуй поищи роковую женщину, чтобы по части жертв перещеголяла перепелку?
— И по части воображения, учти. Тебе бы прочесть «Трактат», была бы польза.
Томас Мануэл налегает на весла.
— Воображение идет рука об руку с мошенничеством, — замечает он. — Одно не исключает другого.
И пускается в рассуждения, в коих перепелка фигурирует в роли Мата-Хари в миниатюре, мастерицы по части отступательных маневров. Сейчас Инженер — специалист по агротехнике, объясняющий человека в терминах из области естествознания, а я клюю на эту удочку. От перепелки он перешел к ястребу, через три гребка уже разглагольствует о чечетке, которая заклевывает трясогузок на лету… и так всю дорогу. А я слушаю.
С противоположного берега на нас пристально смотрит дом со своими тремя вазами на фасаде, а вокруг дома — роща и глухие заросли. Закатный свет оправил его в рамку из станиолевой листвы, он кажется с виду еще безлюднее. Сейчас дом похож на заблудившийся мавзолей, а вазы сошли бы за те ненужные украшения, те необъяснимые причуды, которые видишь порой на монументальных гробницах. Да, вид у дома зловещий, что правда, то правда.
Лодка плавно скользит по воде, а сумерки тем временем сгущаются, и сотни невидимых нам птиц кормятся ракушками и корнями камыша на тинистых отмелях. Проходя близ берега, замечаем шалаш, ветки, которыми он был замаскирован, раскиданы, а внутри — пустая бутылка; ветки кустарника касаются поверхности воды, гибкие побеги покачиваются, и кое-где на них повисли перья.
Томас Мануэл тычет кончиком весла в прибрежные заросли в надежде обнаружить подбитую трясогузку. Он делает это без цели, по привычке, потому что хворые или усталые трясогузки прячут голову под крыло и считают, бедняги, что таким образом безопасность им обеспечена. Ради уток еще стоило бы раздвигать тростники. Но ради трясогузок!.. Тоже мне хитрости, да поможет им святая глупость. За всем тем перед носом лодки уже появились причальные мостки, выступающие из зарослей кустарника.
— Суши весла! — приказывает Инженер.
На берегу он берет меня под руку, ведет вверх по склону:
— А теперь хорошенько подзаправимся виски. Не замерз?
Складывает ладони рупором у рта и что есть мочи кричит, повернувшись к дому.
— Виииски…
— Не услышат, — говорю я.
— Плевать, — он ускоряет шаг. — Виииски-и!.. Ви-и-и-ски!..
Продравшись сквозь заросли, пройдя сквозь папоротники и миновав рощу, входим во двор в сопровождении обеих собак, выбежавших нам навстречу. Мария дас Мерсес была на веранде.
— Виски для потерпевших кораблекрушение, — вопит супруг со двора.
И когда мы вошли в гостиную, нас уже ждали бутылка и стаканы: чистейшая жидкость, тусклое золото. Того же изысканного оттенка, что свет заходящего солнца.
— Уф, — вздыхает Инженер, смакуя первый глоток.
— Вы похожи на двух мальчишек, играющих в остров сокровищ, — говорит Мария дас Мерсес. Она садится напротив нас, но не пьет. Никогда не пила.
Муж улыбается:
— Мы нашли селезня.
— Убитого, — поясняю я. — Но при жизни он был воином.
— При шпорах и так далее. А какие доспехи, помнишь?
— А вы что — устроили ему похороны?
Мария дас Мерсес улыбается. Смотрит на нас, положив ногу на ногу и покачивая башмачком.
— Может, вам подсесть к камину? Замерзли, наверное.
— Кстати, о каминах… — Томас Мануэл поворачивается ко мне. — Знаешь анекдот про старика, который занимался любовью в камине?..
— Томас! — обрывает его жена.
— Что такое? Тебе не по вкусу?
— Это же ужасная похабщина, Томас, — Мария дас Мерсес поворачивается ко мне. — Не слушайте. Чудовищный анекдот.
— Только не говори, что не любишь чудовищных анекдотов.
— Не в это время.
Мой друг разводит руками:
— До чего невозможный народ эти женщины, до чего невозможный, для анекдотов и то им нужно особое время. Придется тебе потерпеть, сегодня я неумолим.
— Ни за что. — И Мария дас Мерсес забивается в дальний угол, заткнув уши.
Когда анекдот досказан, делает нам гримаску:
— Мерзость.
— Ага, ага! Видишь, как она обожает похабщину?
Томас Мануэл подбегает к жене, обнимает ее.
— У моей женушки два хобби: болтовня по телефону и анекдоты. Разве не правда?
— Не вредничайте, — просит она тихонько, отводя руки мужа. — Оставьте меня в покое, ладно?
— Так и оставил, фигушки тебе.
Инженер всегда любил крепкие словечки, чтобы испытать собеседников и подчеркнуть свою собственную непринужденность. Обычно, когда язык его становился слишком уж забористым, жена вставала, вот как сейчас, и кончала разговор.
— Томас, вы зануда.
Идет к выходу, но возле двери останавливается, высовывает язык:
— Зануда из зануд.
— Ох, ох, — зевает Инженер, снова развалившись в кресле. — А у тебя какие хобби? Политика? Разыгрывать ближних? Ты не из болтливых, старина.
Открывает коробку сигар.
— Хочешь
Благодарю, но отказываюсь. От «
— Ну так как? Не хочешь сказать, какое у тебя хобби? — Томас Мануэл поднимает стакан на свет. — А вот мое — примитив. Мое, — продолжает он, вертя стакан в пальцах и пристально вглядываясь в его содержимое, — вот это самое, разговоры про нырков, они же вертихвостки. Провинциальные темочки. Он смотрит мне в глаза, в складке губ — вызов, характерное его выражение. — Сельские пустячки, как говорит моя приятельница Пазинья Суарес.
Я ему доказал, правда, не в тот вечер, но доказал, выслушав очередную его речь во славу сельской мудрости, с помощью коей Мать-Природа лает уроки просвещенному тщеславию, теоретикам, честолюбцам, склонным к сложным объяснениям — такие еще не перевелись, — и всем нечестивцам, да, всем нечестивцам, — я доказал ему, что «сельские пустячки» — признак того, что он. Томас Мануэл, — сноб; допускаю, что они служат ему добрую службу, но, к великому моему сожалению, он ведет себя как сноб, точь-в-точь по старой французской песенке: «Je suis snob, je suis snob»[79].
Он в ответ пожал плечами:
— Мое почтение. Если ты думаешь, что меня это трогает, крупно ошибаешься.
Но в тот вечер мы совершили славную прогулку, не было смысла портить ее разговорами, тем более что я знал, чем они кончаются. Пускай себе буравит взглядом свой стакан (и меня заодно), я не поддамся. По экрану телевизора блуждают немые тени, плавают в голубизне за пузатым стеклом, разевая рот, пялятся на нас. Там, внизу, на лагуне, туман опустился на заросли тростника, по которым бродят птицы, расклевывая улиток и пустые скорлупки, измельчая их непрерывно, с тихим шуршанием; и точно так же трудятся у меня в номере, вокруг моей кровати, жучки-древоточцы, ползают на свободе, полня шуршаньем уснувший дом. Я слышу, как они стараются, здесь ведь все дощатое — дощатый потолок, дверь, старый пол в заплатах. Доски превратились в две тоненькие пленки, между которыми — труха, опилки, измолотые тысячами прожорливых шашелей. И сквозь этот деятельный покой жизни, потаенный, словно жизнь птиц, готовящихся ко сну на берегах лагуны, во мне вдруг зазвучал забытый мотив:
«T’es mort?»[81] — спрашиваю я — только глазами — моего Амфитриона, сидящего в кресле. — Ты мертв изнутри, Инженер-Птицевод?
Я знаю, все мы знаем, каким тяжким грузом ложится ушедшее время на плечи того, кто вздумает его восстановить. Оно — словно отголосок, подчеркивающий все ваши слова, словно иронический взгляд издали, словно предупреждение. Если кто-то (приезжий повествователь) припоминает по собственной охоте (и уже видит на бумаге, и на листах гранок, и, может быть, в статье критика) конец женщины, который всем известен и удостоверен в полицейских протоколах; если он хватается за горсточку заметок, набросанных скуки ради, и начинает отыскивать в них взаимосвязи и высматривать некую знаменательную общность, пронизывающую их красной чертой[82], то этот «кто-то» должен обладать целомудрием, чтобы воссоздать точный образ покойной во всем его своеобразии. Он должен спорить с самим собой по мере того, как приходят воспоминания, и поступать так из уважения к памяти мертвых, памятуя о том, какое действие оказывает на нас, людей, дальность во времени и отсутствие. Тонкая задача, замечу кстати, — рассказывать об ушедшем времени.
По этой же самой причине, сейчас, когда кровать моя, словно ладья, плывет в пустоте, заполненной шуршаньем шашеля, я снова вижу Инженера-Амфитриона, слышу его рассуждения о женщинах-сороках, женщинах-перепелках и прочих и думаю о госпоже лагуны — которая само собой не подходит ни под одно из этих определений, — и мне надлежит внимательно прислушаться к словам Инженера и повторить их, словно я — свидетель, диктующий показания секретарю суда и верный совести и присяге. Свидетель, стремящийся к абсолютной точности, чтобы не очернить трусливо портрет, что отражается в нем, в Томасе Мануэле. И да будет по сему, и во имя установления истины перечитайте и подпишите, Гафейра, такое-то число такого-то месяца, когда мы с Инженером плыли в лодке по лагуне.
Итак, во время этого путешествия, когда солнце быстро садилось и птицы копошились в тростниках, была упомянута Пазинья Суарес, была упомянута перепелка, были упомянуты в конечном итоге самые привлекательные образчики Творения. Был забыт один, самый классический — самка богомола. В Риме будь римлянином, в Гафейре смотри на женщину подозрительнее святого Павла. На месте апостола я совал бы самку богомола во все послания в качестве примера.
— Томас, еще одна тварь для твоей коллекции.
(Гашу свет. Много-много лет назад мы с друзьями засняли на кинопленку странное насекомое — самку богомола: целый вечер мы скармливали ей самцов и мошек. Вся суставчатая, какая-то механическая, она хватала жертву лапками, точно щипцами, и начинала пожирать с головы. То была размалывательница черепов, одна среди изувеченных трупов, — и страшным ветром повеяло, словно послышался обвиняющий глас святого Павла: «Сила диаволова, столь любезная и приятная и столь ненасытная в похоти своей…» И я подумал: я бы на твоем месте, святой апостол, всегда приводил в пример самку богомола. «Зрите же смерть от греха…») А сейчас я говорю Томасу Мануэлу, работающему веслами и разглядывающему берега:
— Mors post coitum, — смерть от греха.
— Тьфу! — говорит он и смеется.
— Mors post coitum. Именно таким способом девочка с серебряными ноготками прикончила старика.
Инженер становится серьезным.
— Не говори, старина. Я уж сколько времени только об этом и думаю.
— А я думаю о святом Павле. Ты напоминаешь мне святого Павла, проклинающего женщин.
«Женщина, — запевает он, — нет в жизни краше украшенья и нет сильнее искушенья для сердца и души…»
Перестал грести.
— Может, пересядешь на нос?
Встаю и, перепрыгивая через скамью, слегка хлопаю своего друга по плечу.
— Фома, ученик Павла.
— Пошел ты. Что там? Дохлый селезень?
Переворачивает тушку кончиком весла.
— Воин, обрати внимание. Интересно, почему у воинов после смерти такой невинный вид?
А я в ответ, ему в пику:
— А почему твои нырки-вертихвостки разгуливают с таким достоинством? Томас, ты бы приналег, а то нас застигнет темнота.
Лодка идет над песчаной полосой, уходящей довольно далеко в глубь лагуны. Полоса эта распознается по темному оттенку ила и по высоте тростников, неглубоко ушедших в воду.
— Боюсь, что мы подошли слишком близко к берегу, — замечаю я.
— Я с умыслом. Надо порыскать в камышах, может, попадется подбитая трясогузка.
Томас Мануэл ведет лодку впритык к прибрежным зарослям.
— Завтра, если встречу врача, расскажу ему историю малютки, — говорит он, не переставая грести и не оборачиваясь. — Может, она и сама не знает, что убила старичка.
— Ты вот о чем подумай…
Но я не договорил, потому что стал сомневаться: а может, и она не знала и никто не знал? И вообще, может, Дама с Серебряными Ноготками — всего лишь одна из басен, которые Инженер выдумывал, чтобы ощущать себя живым человеком и к тому же светским?
Если так оно и есть, тем лучше для меня, ибо по своей беззаботности я ведь угодил в герои судебного дела, возбужденного этой особой. Но, знаешь, Инженер, мне даже смешно. Я просто сожалею, что по прошествии нескольких месяцев со дня описываемой прогулки — когда падре Ново пришлось проглотить мерзкую бульварщину про Бесчестного Писателя и Доверчивую Маникюршу, — девица с Серебряными Ноготками понизилась в ранге и из совладелицы модной лавки в Каскайсе опустилась до уровня маникюрщицы из салона красоты.
Меня так и подмывает спросить его: так что выберем, Инженер? Какая из двух настоящая? Ни та, ни другая? Но молчок, пока я об этом ничего не знаю. Упаси меня боже воспользоваться откровенностью священнослужителя, который был сегодня вечером не на высоте, бедняга. Скажи, Инженер…
— Тактика состояла в том, что дозы постепенно увеличивались, как при отравлении. И старикашка испустил дух, как птенчик. Слушай, с ним произошло то же самое, что происходит с самцами перепелки.
— Опять ты про перепелку?
— Самое симпатичное, что, с юридической точки зрения, красотке некуда деться. Юридически, когда имеется умысел убийства, имеется преступление.
Выдуманная или существующая преступница с Серебряными Ноготками стала отныне реальностью; даже если б Томас Мануэл начал описывать ее через десять лет после разговора в лодке, он не изменил бы ни словечка. В этом смысле он удивительный человек. Память у него изощренная, ее никаким вином не замутить. Но вот где у птиц гнездовья, этого он не помнит, что есть, то есть. Прощупал веслом весь берег, и никакой тебе трясогузки. Ни единой, Инженер.
— Лучше тебе оставить это дело.
— И не подумаю. Прежде всего расспрошу врача. А затем возьмусь за нее, знаю, с какого бока подойти.
Я расхохотался:
— Я про трясогузок, а не про малютку. У меня такое впечатление, что их всех повывезли на вертолетах Общества охраны животных.
И без паузы:
— Малютка — это твоя забота.
— Моя и есть. Дай мне поговорить с врачом, и увидишь, как я ее выведу на чистую воду.
— As you wish, dear Sherlock[83]. Если хочешь быть королем детективов, дело твое.
— Ладно, ладно, сразу уж — король детективов. Разве не говорится, что в каждом португальце сидит полицейский?
— Два, — поправляю я. — Полицейский и Старец из Рестело[84], который работает за полицейского. Мы с тобой, того и гляди, начнем играть в «будь начеку».
Инженер шарит в камышах, скорее скуки ради, чем в расчете хоть на какую-то добычу. В конце концов с силой отбрасывает веслом ил и опускает руки.
— Мне осточертело, старина. Даже не верится, что когда-нибудь глотну виски.
Я сразу берусь за весла. Оставив птиц в покое и свернув направо, мы тотчас оказываемся возле причала, который в сумерках выглядывает из зарослей, угрюмый и настороженный, как западня. Он сколочен из неплотно пригнанных досок и напоминает пиратский пирс.
— Выходи, — говорю я Томасу Мануэлу.
А он сложил ладони рупором возле губ и выкрикивает:
— Виииски!..
Словно клич идущего на абордаж корсара.
Пришвартовываем плоскодонку. Мой друг, запрокинув лицо к небу, во всю пасть вопит снова:
— Виииски!..
— Не старайся, не услышат.
— Да знаю сам, — отвечает он. Но снова повторяет: — Виииски!..
Затем берет меня под руку, и мы вместе поднимаемся по тропинке.
В зарослях пахнет мхом и сыростью — напоминание об осени, о грибах. Карабкаемся вверх по склону холма, и туман тяжелой завесой падает сзади после каждого шага. Лишь когда я оборачиваюсь и вижу, что низина вся дымится от белизны, я понимаю, как быстро и как незаметно белая мгла завладела лагуной.
— Туман, Томас. Вся лагуна покрыта туманом.
Он не оборачивается, тащит меня под руку почти силком.
— Туман — мелочи. Туман не имеет значения.
Он ускоряет шаг.
— Вот что действительно важно, так это чтобы на глубине было спокойно.
— На глубине?
— Если на глубине будет спокойно, — продолжает он, сжимая мне руку, чтобы я не перебивал, — мы сможем действовать наверняка. Сейчас самое время. Точно тебе говорю. Если мы хотим откопать рыб, нужно начать не мешкая, следующего отлива долго ждать.
Я ошеломлен, ушам своим не верю. Но это говорит он, Инженер, который тащит меня вверх по склону и, пригнувшись, смотрит, куда поставить ногу. «Спокойные воды… фазы луны…. Точно, точно… Какое у нас сегодня?..» А самое странное, что он начал насвистывать — тихонько, сквозь зубы. Свист завершается бессвязной трелью, в ней есть что-то тревожное, вызывающее, даже издевательское… Замолчал. Вот снова заговорил — глухо-глухо:
— В новолуние… И на рассвете… Обязательно на рассвете, самое лучшее время. Чуть солнце проклюнется…
Снова трель, снова пауза.
— Ты побудешь в лодке, а я спущусь. Главное — не забыть взять подводный фонарь.
И снова трели.
Пытаюсь разглядеть его лицо — невозможно, Томас Мануэл — всего лишь пятно, тяжело бредущее в полутьме. Припоминаю: «Рыбьи кладбища. Могильщики в скафандрах при лунном свете», а он, уже отпустив мою руку, идет впереди, расчищает путь. Обещает, что уж теперь-то мы добудем нетленных рыб, которых накануне заметил один сторож лесной охраны, ловивший угрей, обещает наверняка и знает почему: если до сих пор все попытки терпели неудачу из-за течений, то в новолуние условия сложатся идеальные, рыбы будут наши. Они тут, хрупкие и готовые рассыпаться в прах. Они непременно есть, и мы их найдем. Руководствуясь памятью сторожа и светом фонаря, мы найдем их, как ни мутны воды, и с надлежащей осторожностью извлечем из ила.
— Главное — фонарь. И еще сжатый воздух. Надеюсь, в Морском клубе мы без труда возьмем напрокат оборудование.
Он бредет медленно, обдумывая план поисков подводных мощей, этап за этапом, с учетом ветра, благоприятного времени, точности инструментов. Извлечь из ила тело, которое при малейшем неосторожном движении рассыплется в пальцах, — задача не из легких. Но в мире нет ничего невозможного, незачем падать духом.
— Виииски!.. — кричит он снова, очень довольный.
Туман стелется поверх папоротников, поднимается вверх по склону, а позади, в низине, сонные селезни прочерчивают клювом ил, пишут истории на сон грядущий, в которых они фигурируют как почтенные главы семейств и дают советы на следующий день. Среди них есть один приятель, который достанется мне, как он ни крути. Так-то. Я обещал его сегодня вечером падре Ново, и позор на мою голову, если не сдержу своего обещания. А неподалеку от моего селезня, в какой-то определенной точке, — захоронения рыб, тех самых, о которых думает Инженер, снова насвистывающий сквозь зубы. Определенная точка — это Верга-Гранде, там-то и покоятся достославные усопшие, а сверху их охраняют нырки с клювом-иголочкой, плывущие в своих водяных гнездах, откуда высовываются настороженные головки. В сущности, все это и есть лагуна, подвожу я итог. И все это могло бы распасться в прах среди шуршащих тайн. Проклятый свист. И заодно — проклятая бессонница. Лорд и Маружа бегут нам навстречу. Лаская и унимая прыгающих на него собак, Томас Мануэл поворачивается ко мне:
— Главное, чтобы Мерсес никогда ничего не узнала. Договорились?
Молчу, не знаю, что ответить.
— Договорились? — повторяет он.
Я из последних сил стараюсь развеселить разговор:
— Святой Павел уже высказался по этому поводу.
— Нет, серьезно, старина. Тайна и женщины несовместимы.
Мы идем дальше; с неба на заросли опускается тьма, снизу, у нас из-под ног, поднимается туман.
— Приносят несчастье, что ли? — спрашиваю я шутливо.
Инженер идет впереди.
— Ты слыхал, — говорит он, — что в наших краях женщинам в период менструации не разрешается замешивать хлеб?
— Приносят несчастье, а?
— Ни замешивать хлеб, ни делать вино. А ведь и в том, и в другом есть тайна. Хлеб и вино… Об этом и в Библии говорится.
Не отвечаю, Томас Мануэл некоторое время идет молча. Затем:
— Тебе не по вкусу?
— Что именно?
— Насчет женщин в период менструации. Но знаешь, как принцип это превосходно. Народный способ соблюсти гигиену, чем плохо.
Встряхивает головой, видимо, улыбается:
— До чего вы все ненавидите тайны, есть над чем призадуматься. Весьма подозрительно, старина. Весьма и весьма подозрительно….
Идя за ним следом, топча облака и погружаясь в них по колено, я спрашиваю его:
— T’es mort, Инженер? Ты мертв, мой сумеречный Амфитрион?
За много километров у нас над головами какой-то космонавт покинул, быть может, свой металлический кокон и свободно парит в пространстве, озаряемый потоками звезд.
«А ты, Инженер? T’es mort?»
Поворачиваюсь на другой бок.
«Постыдись. О мертвом не судачат».
Но Инженер не был мертв. Ни тогда, во время нашей совместной прогулки на закате (а жучки-древоточцы все трудятся где-то внизу), ни сейчас, глубокой ночью, за бутылкой в баре автострады.
В такой час — ив баре? Сколько веков назад приехал оттуда падре Ново? Разве есть в этом предположении хоть какой-то смысл? — возмутилась бы моя хозяйка у себя в спальне в глубине коридора.
Ах, все имеет смысл в деревне близ лагуны. Здесь, на гафейрском меридиане, столько-то градусов широты (северной), столько-то долготы, у времени — своя протяженность, любовь покорна официальным траурным обычаям, и все имеет свой смысл, даже некий Инженер, который возвращается в бар своей погибели (см. соответствующее дело в архивах республиканской гвардии), согнувшись под бременем тени своего мертвого слуги. Никогда больше Томасу Мануэлу не избавиться от призрака этого человека, при жизни которого он столько потрудился, чтобы превратить его в собственную тень, и который в последний час все-таки от него ускользнул. Никогда, вовеки.
И теперь, когда Домингос ушел в край истины, тень вернулась и неотлучно при Инженере, словно опухоль, словно особая примета, которую волей-неволей выставляешь напоказ. Ее увидели служащие бензоколонки, когда Инженер вошел в бар, ее увидел бы Старик-Лотерейщик и порадовался бы от души. Призраки и проклятия — любимое блюдо Старика-Однозуба и, кажется, эти мои разглагольствования — тоже. Надо быть осторожнее, как бы не угодить ему в зоб.
Без кровинки: кто прояснит все дело завтра за обедом, так это падре Ново. Он может, как никто, — сгинь, Однозуб! — описать, какие были лица у служащих заправочной станции в тот момент, когда вчера, всего несколько часов назад, но уже вчера, Томас Мануэл сел за столик и потребовал себе бутылку виски.
— Без кровинки в лице, — скажет падре Ново. — Бедняги глядели на него так, словно увидели привидение.
— И не без основания, падре. Сказал вам Инженер, где он теперь живет?
— На него смотрели так, словно за ним по пятам следовала тень Домингоса.
— Это худо… — бормочу я.
А падре Ново:
— Что — худо?
— Призраки. В этом краю только и разговору что о призраках.
«Бум, бум!» Призраки и пьяные — сугубо местные изделия. С улицы доносится галдеж, люди еще не угомонились. Бум! Бум! Я знаю, от них разит вином так же, как разит виски от Инженера, который сидит в баре заправочной станции и пьет под взглядами остолбеневших от ужаса служащих. Мойщики и заправщики привыкли видеть его за этим столиком в обществе мулата, земля ему пухом. Инженер был всегда бодр, а Домингос клевал носом; они возвращались из Лиссабона после ночных пирушек, и оба были отмечены печатью распутства, выступавшей у них на лицах. Но об этом я буду говорить с падре Ново, и с глазу на глаз, — над хорошо прожаренным селезнем. И спокойной ночи. Кто это сказал, что один селезень казарки весит столько же, сколько гора леденцов?
И кто написал вот это: «Тишь этой спальни — как тамбурины… И эти стены — в Андалусии… и так далее». Кто автор?
Пессоа, непременный Пессоа. Фернандо Сеабра Пессоа (1888–1935), дон Себастьян[85] португальской поэзии. Мне не хотелось бы его цитировать, но стихи его звенят у меня в ушах (как горяча подушка!), и если я не помню их наизусть — а я не помню, — то могу посмотреть в «Косом ливне», на роскошнейшей бумаге лиссабонского издательства Аттика. Списать нетрудно:
Закрыв глаза. С улицы доносятся гулкие шаги, шалые голоса. То запоздалые пьяницы шествуют домой, героически превозмогая неизбежные отклонения от курса, и приветствуют Гафейру, Родину, Человечество.
— Бум!
— Пали по большому острову! Бум!
— Бум! Пали, пали. Бум!
— Ох и ах, моя красотка! Я иду к моей любви! Я иду к моей любви, бум-бум-бум, па-ра-па-па!
Минуты бегут над «тишью этой спальни», где «тело мое лежит, закрыв глаза», а тем временем где-то далеко-далеко в бескрайней ночи пьяный пускает струю вверх. Инженер, мой семижильный Палма Браво, в каком виде ты собираешься явиться домой? А он весь откидывается назад, направляя струю к звездам.
— Иди-ка сюда, писателишка! Посмотрим, у кого выше.
Инженер весь безбожно искровенен, череп от кровоподтеков. Он вышел из бара заправочной станции ровно сто семьдесят дней назад (в памятную ночь на тринадцатое мая, не в нынешнюю) и пока не подозревает, что Мария дас Мерсес уже в краю истины и пристально следит за ним оттуда.
И Домингос за несколько часов до этого отдал богу душу — этого Инженер тоже пока не знает. Но он отдал богу душу, он мертв. Как сказала однажды Мария дас Мерсес в моем присутствии: «Томас погубил здоровье бедняги ночными пирушками», — и беспокойство ее было не напрасным. Надо полагать, она беседовала со слугой (и не раз, судя по всему) и получила подробнейшие сведения о кафе и барах набережной Содре, куда водил его Инженер, обивая с пути истинного.
Все эти приключения, вино и женщины выматывали мулата, что могли засвидетельствовать рабочие бензоколонки, видевшие его в баре, где в рассветный час он сидел возле Томаса Мануэла, мертвенно-бледный, с мигающими глазами; его костюмы были отличного покроя, но с плеча хозяина. Он возвращался домой надломленный, униженный, ибо — и это подтвердил сам падре Ново — мулат был человеком гордым, хоть по виду его этого нельзя было сказать. Приключения унижали его, с него было довольно.
— Поклянись, — потребовала — и очень резко — Мария дас Мерсес.
А Домингос:
— Клянусь, сеньора. Чтоб мне лишиться и второй руки.
— Ох, молчи, — выдохнула она в ужасе.
— Чтоб мне ослепнуть, сеньора. По мне, так в тысячу раз лучше было бы оставаться дома…
— Молчи, я сказала.
— Непонятный тип, — заметил (возможно, заметил) Томас Мануэл, беседуя с женой с глазу на глаз. — Приезжаем с ним в Лиссабон, предоставляю ему полную свободу действий… Никакого результата.
— Никакого?
— Никакого. Бегает от девочек. То ли у него комплекс из-за руки, то ли что еще.
— Ну, они, наверное, омерзительные…
— Всегда можно выбрать, и потом не думай, что это дешевки какие-нибудь. Только этого мне не хватало, чтобы мой слуга…
Мария дас Мерсес прикрывает мужу рот ладонью, не дает договорить.
— Томас, бедняга он…
Оба смеются.
Взрывы смеха подрагивают в зарослях вперемешку с хрустом обламываемых сучьев и шорохом шагов по истлевшим палым листьям. Теперь они доносятся из самой низины, и вот среди тростников появляются, держась за руки, Томас и Мария дас Мерсес, он впереди, она позади, они перепрыгивают лужи, распугивая лягушек, и смеются. На затылке у молодой женщины — капелька крови, крохотная ссадинка, которую муж только что заметил.
— Что там? — спрашивает она, остановившись.
— Царапинка. — Он показывает пятнышко крови на носовом платке. — Обмоем ее, хочешь?
Они садятся на краю причала, болтают ногами над тихими водами. Под ними — разноцветное мельтешенье примитивной жизни: пауки бегут по толстым нитям паутины от сваи к свае, недоверчивая жаба прячется в грязи, повторяя ее оттенки в своей расцветке, и неутомимые водомеры скользят по поверхности воды на своих долгих ногах. Они точь-в-точь как живые вертолетики, парят в воздухе, подрагивая тончайшими и блестящими лопастями крыльев, и скользят по воде легче пылинки.
— Когда мы поженились, — медленно говорит молодая женщина, — вы без конца нахваливали мне купанья в полночь.
— В такую погоду?
— Ну и что. Говорят, в полночь вода лучше всего. И вы обещали. Король не берет своих слов обратно.
— Согласен, королева, — говорит Томас Мануэл. Целует ей руку. — Договорились, королева. Сегодня в полночь — торжественное купанье.
— Нагишом?
Муж в ответ стучит зубами, словно его пробирает озноб.
Она смеется:
— Значит, нагишом. Нагишом забавнее.
— Да? А сторожа лесной охраны?
— Какое мне дело до сторожей лесной охраны?
— А воспаленьице легких?
— Простите, Томас. Вы разве не говорили, что эти воды — чудотворные?
— Они и есть чудотворные. Гляди, царапинка у тебя на шее уже зажила.
Сколько потоков слюны (и часов бессонницы, как явствует из текста) было затрачено на споры о том, что делал и чего не делал Томас Мануэл в последние часы дома над лагуной. Говорилось о том, что в пять утра он встретился с врачом, тогда как, по словам моей хозяйки, в пять утра врач занимался одной бесстыдницей-служанкой, умиравшей от аборта у нее в пансионе. Был еще слух, что он помчался в Лиссабон на поиски Марии дас Мерсес и по дороге передавил целое стадо пилигримов, совершавших ежегодное шествие в святилище Фатимы[86]. Тоже ложь. Ровно в полшестого, когда из города приехали пожарные, он уже рыскал по лагуне в поисках трупа. Деревенские сплетни, кто не видел, тот услышал, доверительно сообщает мне владелица пансиона с устами-лепестками. А конкретнее:
— Я, сеньор писатель, при этом не присутствовала, меня там не было. Но в народе пошли разговоры, а тут уж и немые говорят, бога слушать не хотят…
Вот все, что может сообщить женщина, жаждущая, чтобы все жили в мире и почтении к властям и в данный момент одиноко лежащая у себя в постели.
Из Аниньяс, ее задушевной подруги, тоже словечка не выжать. Она врачевала Инженера, когда тот вернулся домой после драки на бензоколонке, но теперь живет с мужем в городке, — что было, то быльем поросло, все забыто. Чего я никак не могу постичь, так это одного: как такая хилая старушка могла тащить на себе Томаса Мануэла, налитого вином и распухшего от побоев. По дому еще понятно, все-таки есть стены, можно опереться, но проволочить такую тяжесть через весь двор — это подвиг. Я так и вижу эту сцену: Аниньяс — словно муравьиха с выпяченным животом, пытающаяся взвалить на себя колоссальное зерно. Впрочем, у нее была практика: сколько приходилось возиться с мужем-паралитиком; и она дотащила хозяина от машины до кухни, обмыла ему лицо и наклеила пластыри. Так было или не так?
Молчание. Спит пансион, спит дом над лагуной. Старуха хнычет, приглушая всхлипыванья, чтобы не разбудить хозяйку. Когда из низины до нее доносится более громкий взрыв лая, она сжимается и бормочет:
— Проклятые псы.
Лорд и Маружа давно уже беспокоятся. Их лай разбудил ее незадолго до возвращения Инженера, и она, перепугавшись, побежала в комнату Домингоса. Никого. Заглянула в конуру — пусто. Слуга, видимо, бродил близ лагуны, выслеживая рыбака-браконьера, и, по обыкновению, взял с собой собак. Проклятые. Злобные твари, скалятся на воду, как сказал мне Лотерейщик.
— Осторожней, барчук. Я помогу вам.
Томас Мануэл отказывается от ее услуг. Тупо бредет по коридору, его бросает от стены к стене, он тычется то вправо, то влево, кое-как добирается до внутренней лестницы. Передышка. Схватившись за перила, стоит, пошатывается. Что было дальше, трудно сказать; может, посидел на ступеньке, набираясь сил, может, единым духом взлетел по лестнице и только на площадке остановился, ошеломленный. Первый этап. Новая передышка.
Ладно, расположение комнат от площадки мне известно. Слева — спальня для гостей, справа бельевая, затем сводчатый переход в холл, затем гостиная; с одной стороны — кабинет Томаса Мануэла, с другой — спальня. Сколько времени затратил он на этот путь?
Не включая света и не открывая глаз, избавился от одежды. На кухне оставил пиджак, на площадке — башмаки, брючный ремень повесил на перила. Может, пошатываясь, постоял у двери в спальню (скажем, пережидая, пока пройдет икота, или борясь с позывами рвоты, или решив раздеться тут же), а может, вошел сразу и рухнул на кровать — неизвестно. Известно только, что лег, не зажигая света, это общее мнение (и к нему подводит логика событий), а что до всего прочего, тут моя хозяйка отворачивается. Приличие не позволяет ей копаться в тайнах супружеского ложа.
Но хочет она или не хочет, у природы свои побуждения. Инженер придвигается к жене. Чувствует себя одиноким и потерпевшим поражение, хочется прижаться к ней, надежной. Сонная ладонь ощупывает вслепую — «ищет грудь», — хихикает Однозуб, — и вдруг натыкается на мягкую поросль: волосы. Ладонь поднимается выше, к плечу, скользит быстрее, движется вдоль руки, но рука внезапно кончается, она не целая, это обрубок. Тогда ладонь взлетает к светильнику, и в безжалостно ярком его свете Томас Мануэл таращит глаза. Вместо Марии дас Мерсес на кровати лежал труп слуги.
Я, видимо, вздремнул недолго, но за это время в темноте возникло пепельно-серое пятно окна. Сколько сейчас, часа четыре? Включить свет, почитать, пустить в дело то, что осталось на дне фляги, а заодно и прочие средства от бессонницы, или лежать и ждать, пока запоют птицы? Рассветная птаха номер один, крохотный спутник, друг Земли, — вот кто никогда не спит и не теряет времени. Пять… четыре… три… два… один… ноль. Этот шифр знаком мне с детства, когда на танцплощадке солист оркестра проверял микрофон. Алло, алло? Пять… четыре… три…
Подъезжает автомашина; проезжает по улице и удаляется в направлении холмов. Неужели первые охотники?
«Visitеz la Gafeira».[87] Но только не в такую рань, прошу вас. До шести, до половины седьмого темно, а после рассвета туман расходится далеко не сразу. Спешить незачем. Как бы то ни было, если в машине честные охотники, а не грабители, которые каждый раз перед самым открытием охоты устраивают на лагуне ночную облаву, добро пожаловать. Welcome, ранние стрелки! Willkommen! Tervetuloa! Sean bienvenidos![88] Как велят правила приличия туристских агентств. И сии учтивые слова нужно вывести приветливыми, гостеприимными буквами.
Рекламный плакат, почему бы и нет? Если бы взять фотографию ящерицы и красный платок, было бы то, что нужно. У нас был бы идеальный плакат, друг Староста: ящерица, оживший осколок камня, буроватый тысячелетний реликт на сияющем кровавом фоне. Семьдесят на метр двадцать (70 х 120), цветные оттиски, офсетная печать. Предлагаю даже добавить надпись — знаменитую фразочку из анекдота: «Посетите Гафейру, пока она существует».
Хотя нет, я передумал. В качестве лозунга это — провал, подобно почти всем лозунгам на нашем языке. Мне нелегко сознаваться в этом, потому что я прекрасно знаю, какие муки терпят те, кто изготовляет фразы на рыночную потребу, и еще потому, что не хочу обижать неутомимых каталогизаторов законопослушного португальского языка. Ни в коем случае, Староста. Мы владеем бесценным сокровищем, каковое, если господь продлит нам жизнь и даст здоровье, мы должны сберечь в неприкосновенности, ибо национальный язык, нами унаследованный, является, как всем известно, одним из самых богатых в мире. Он начинен фейерверком и отягощен лишними словами.
И моя подушка отягчена — но только воспоминаниями. Лишними воспоминаниями.
Над изголовьем слуги, застигнутого смертью в минуту любви, переплетаются голоса, долетевшие невесть откуда:
— Собаки — больная совесть хозяев…
—
— Я, сеньор писатель, не разносчица сплетен какая-нибудь…
— Нырки, нырки, куда я дел ружье?
Ночь тянется в сплошной вахте воспоминаний.
— Сердечный приступ, — конфиденциально сообщает Староста.
— Какой еще приступ? — ощеривается Лотерейщик, и его единственный зуб торчит еще агрессивней обычного.
— Сердечный. Умер от сердца, доктор сказал.
А Однозуб на это:
— У него не сердечный был приступ, а пониже.
— Выражайтесь поаккуратнее, добрый человек, — вмешивается владелица пансиона. — Не обращайте внимания, сеньор писатель.
Но Однозуб разошелся вовсю, резвится над моим изголовьем, над трупом Домингоса. Никому с ним не сладить.
— Снюхался с Инфантой. А во время случки не могли расцепиться, как кобель с сукой.
— О господи, вот язык-то поганый.
— Трехлапый пес, трехлапый пес, тра-ля-ля. Не могли расцепиться, тра-ля-ля, словно сучка и кобель.
— Больше почтения к покойникам! — гремит с площади Староста.
По соседству со мною, в номерах, расположенных по обе стороны коридора, спят охотники; как и я, они нетерпеливо ждут утреннего поля, и некоторые из них, как и я, сожалеют о том, что массовое избиение птиц должно служить к чести (чести?) и прославлению (прославлению?) лагуны. Поживем — увидим. Через четыре-пять часов мы все сойдемся вместе. Мы, Девяносто Восемь, и приезжие, те, кто прикатили сюда на машинах с орущими радиоприемниками и лодками на крышах.
Но покуда члены охотничьего братства мирно почивают здесь же в пансионе, и это самое существенное. В каждом номере на вешалке висит охотничье ружье — затвор с чеканкой, сверхчувствительный прицел, удобный приклад с благородным блеском. С зарей мы ринемся на лагуну при всем параде: сапоги выше колен, кроткие золотистые кокер-спаниели, лоснящиеся в нерешительном свете утра, колеблющиеся тростники, скрывающие охотничью рать. И утро непременно выдастся тихое, это нам на руку. Последние клочья тумана рассеются, погода какая будет, такая и будет, но только без дождя и сильного ветра. Будь он неладен, сильный ветер, из-за него приходится бить птицу влет на большой высоте, он отнимает последнюю надежду попасть в крыло сбившейся с пути цапли или в безупречную шею гуся. Какие можно питать надежды при виде гуся, курсирующего на высоте более тысячи метров? Будь он неладен, гусь, с испугу преобразившийся в космонавта.
Если погода выдастся неплохая — а судя по всему, так и будет, — лагуна проснется легко. Черные тополя будут еще не тополя, а только расплывчатые пятна, роняющие росу, тростники выставят рядами свои отважные копья и прорвут туман, пляшущий по воде и постепенно разлетающийся, становящийся ажурным, таинственным. И в то же мгновение лагуна расколдуется. На островке в центре его уже видны трясогузки. Напоминают армию на биваке.
Почему все-таки они не снимаются с места при виде подплывающей охотничьей флотилии? Бесшумно взлетают к плечу ружья, а черные безгласные птицы ждут. Они жмутся друг к другу, как во время сна, а лодки подбираются все ближе и ближе. Тут-то и раздается первый выстрел. И сразу открывается пальба, и крылья хлопают на взлете — сплошная завеса из крыльев, куда ни погляди, и по ней с бульканьем частят выстрелы. Перепуганные трясогузки мечутся над лагуной; охотники палят из каждой лодки, палят с суши, отрезая птицам путь к отступлению. И они падают с высоты — иногда так, словно хотят сесть на воду, это и есть прекрасная смерть для трясогузки: птица скользит по поверхности воды, размеренно взмахивая крыльями, и наконец погружает головку в воду, — а иногда они падают камнем, мгновенно утратив жизнь.
Я чувствую, что лагуна охмелела, пропахла порохом. По воде дрейфуют косяки стреляных гильз, и повсюду носятся лодки охотников-пиратов, нагло подгребающих к дичи, подстреленной другими.
Еще хуже, говорю я себе, наигранное простодушие тех, которые стреляют в уже подбитую дичь. И я все больше и больше проникаюсь уважением к скромным стрелкам с берега: это народ осмотрительный, целится тщательно, каждый выстрел на счету.
В этом году, во всяком случае, стрелков с берега будет меньше, ибо время (ящерица, как уже было сказано) проснулось и совершило основательный скачок. В этом году лагуну разукрасят девяносто восемь охотничьих ружей, получивших полную свободу, и пальба зазвучит на новый лад, ибо Девяносто Восемь не станут зря тратить порох, они знают местность и повадки птиц, и благой пример их утихомирит кровожадных охотников со стороны. Во второй половине дня Девяносто Восемь устроят пикник в зарослях, дабы отпраздновать вступление во владение лагуной. Над кострами забулькают котелки, в которых тушатся трясогузки, подъедут разукрашенные цветами повозки, доставят транзисторы и концертино; пойдет пир горой, начнутся песни и пляски.
Но последний пьяница давно прошествовал по улице, унося с собой песенку и угрозы в адрес болотной дичи. Свернулся где-нибудь в углу, в доме, или где-то под навесом, где ему вздумалось, и, могу побиться об заклад, спит себе сладким сном да похрапывает. И пусть себе похрапывает, пусть выспится всласть, ведь, слава богу, от его храпа стены не обвалятся. От него куда меньше беспокойства, чем от тишины, что царит сейчас над лагуной, в этом я уверен.
Сейчас на лагуне должно быть страшновато.
Кто-то храпит. Не в бесконечности, не под открытым небом в сени незатейливого навеса, а в соседнем номере: кто-то из охотников. Храпит мирно и без стеснения. Он не страдает манией разбирать по складам людей и явления, не лелеет в себе пресловутого «собственного демона», которым похваляются литературные хорьки. Ни во что не вмешивается, спит — чего еще ему желать? Он просто-напросто охотник, коему дарован бесценный дар — сон невинности. Постоялец, храпом смущающий отдых других постояльцев, которым, так же как и ему, снится лагуна. Может быть, всем им видится, что они уже там…
Сон, широкий, как море, и неспокойный: море вздымает тюфяки, заякоренные в номерах вдоль по коридору. И спящие в пансионе охотники качаются на волнах, блуждают в великолепии тумана. Не видят ни воды, ни берегов, плывут в белизне, выровнявшей лагуну, превратившей ее в дымящееся поле, и вот непобедимая тюфячная флотилия единым строем подходит к океану, безмятежно дышащему на песчаном ложе по ту сторону дюн — дощатых оштукатуренных перегородок.
Откуда-то я знаю, что в половодье тумана кто-то прячется. Кто-то стоит как вкопанный на песчаном берегу, прислушивается, приглядывается. Свои предположения я смогу проверить, лишь когда забрезжит первый свет (такой еще слабенький за стеклами окна), но назвать имя рискну и сейчас — это Томас Мануэл. Ну вот, вздыхаю я. Опять о том же.
Переворачиваю подушку. Пышет жаром. Что толку ворочаться в постели и не давать воли мыслям, когда ты во власти коней бессонницы. Они мчатся во весь опор, летят над безднами и неизбежно сбрасывают наездника в ров искушения (имя которому — лагуна, само собой лагуна, все та же лагуна, оцепенелая лагуна), и тут возникает предчувствие, становится тенью, а тень в свете зарождающегося утра обретает очертания человеческой фигуры и в то же время почему-то ассоциируется с кучей гниющей соломы. Человеческая фигура в позе часового, окутанная сырым туманом, неопределенная. Но это он, Инженер, можно не сомневаться. И должно быть, промерз до костей.
Он в халате, накинутом на плечи (по крайней мере, таким он мне видится), в окровавленной сорочке и башмаках на босу ногу, по бокам — обе собаки, он держит их за ошейники. Три фигуры слились в единое целое, они — словно угрюмый риф, обращенный к тому рукаву лагуны, где погибла Мария дас Мерсес и откуда доносится слабый стон, дрожащий над низиной.
— Утонуть… Какая жалкая смерть, какое горе…
Госпожа лагуны увязла в донном иле, он затянул ее ноги, и окостеневшее тело наклонилось вперед, словно Мария дас Мерсес собиралась лечь ничком на дно, но кто-то вдруг удержал ее. Видно, как по воде струятся волосы, а сверху, на небольшой высоте, кружится стайка птиц, кружится и не улетает. Нырки, обнаруживаю я с изумлением. Те самые нырки, о которых говорил мне Инженер, а свечение, излучаемое телом утопленницы, — от нейлоновой ночной сорочки. Ну да, все ясно, статическое электричество, искорки от нейлона. Неплохо было бы отметить это место на карте для автомобилистов, для сведения охотников, в данный момент мирно спящих. Пометим его крестом, не правда ли, ваше преподобие ученейший аббат: «Requiem aeternam dona eis, Domine…»[89]
Пытаюсь отыскать это место — Урдисейру — на краю лагуны. Путь Марии дас Мерсес от дома до дюн отмечен памятными приметами: это клочья сорочки, повисшие на ветвях, на дроковых зарослях, кружевные и нейлоновые вымпелы. По ним и буду ориентироваться. В ста метрах от дома — платок и пятно крови, здесь она упала в первый раз; возле канавы, на земле, отпечаток тела, следы пальцев, сломанные папоротники, здесь она, видимо, снова упала на колени; еще дальше она застряла, словно в капкане, в кустах куманики, здесь остался обрывок сорочки; колючки акаций оборвали ей кружева, низкий кустарник исцарапал ноги; ветка эвкалипта хлестнула ее по лицу и, сорвав с волос шелковую ленту, вознесла вверх, словно вымпел победы. Вся в ссадинах, она добежала до дюн, которые отделяют лагуну от океана и к которым ведет дорога, выдавленная в грунте повозками с воловьей упряжью, что возят песок на фабричку цементных блоков. Это даже не дорога, а тропа. Она начинается у барачных строений, посеревших от пыли и цемента, спускается по склону, усеянному лепешками бычьего навоза и горошинами козьего помета, и уходит в воду, минуя топь, заросшую покрытым водой тростником. Конец пути, Урдисейра. Отсюда слышен рокот моря.
В час, когда тело было обнаружено, в час рассвета («Когда все лица, работающие в городе, остановились на полпути и приняли участие в поисках» — слова Старосты) небо, нависшее над лагуной, было хмуро. Эти места и всегда глядят угрюмо при пробуждении: на горизонте круглятся гребни дюн, а туман стелется от берега до берега саваном, продырявленным копьями тростника.
Но вот где-то в укромном углу закрякал селезень. Из ближних гнезд повысунулись головки на длинных шеях. Безмолвная пауза, подтверждающая, что сигнал был дан не зря. Сторожевой селезень заковылял к урезу воды, взлетел над песчаным берегом и повторил сигнал, предупреждающий стаю. Сонные птицы летят к островкам. На противоположном берегу возле опушки десятки велосипедов («больше тридцати», по подсчетам Старосты) лежат на земле, и около каждого стоит человек. Люди молчат и только смотрят во все глаза. Между этой живой стеной, пронизанной нервным напряжением, и плоскодонками, бороздящими белую мглу, высится фигура Инженера, справа и слева — двое лесничих верхами. Селезень умолк. Из-под киля плоскодонок доносится хлюпанье: хлюп… хлюп…
Томас Мануэл сдерживает собак, крепко прижимая их головы к своим ногам. Все трое неподвижны, но дрожат. Два огромных пса и мужчина, он курит сигарету за сигаретой, лицо, обращенное к дюнам, опустошено: маска, усеянная полосками пластыря и синяками, одежда в беспорядке, изорвана, покрыта грязью. (Да, это грязь, я вижу. Брюки, щиколотки и башмаки залеплены тяжелой бурой коростой — знаменитыми «лагунными грязями, состоящими из ила и рыбьей слизи», которая в «Описании Гафейры» рекомендуется как древнее средство от проказы. И как вещество, возбуждающее похоть. Если память мне не изменяет, из этих же грязей древние римлянки делали себе косметические маски. Или я путаю?)
Хлюп… Плоскодонки крутятся по лагуне. В своем измокшем халате и окровавленной рубашке Инженер похож на разбойника с большой дороги под конвоем двух конных стражников. Хлюп… Хлюп…
И вот наступает миг, когда размытые пятна плоскодонок подплывают отовсюду к одному и тому же месту. Собаки волнуются, но хозяин резко дергает их за ошейники, и они замолкают. Томас Мануэл стискивает зубы. «Нашли», — думают велосипедисты, но тоже сдерживаются, ибо все свершается в тайне тумана. И они разве что в воображении могут увидеть, как в нескольких десятках метров отсюда пожарник из города наклоняется над водой и, разведя ладонями белый дым, ловит в воде прядь волос.
Подплывают все новые лодки, становятся кругом, и во всем этом есть нечто от торжественной церемонии, от сборища заговорщиков, сошедшихся на рассвете, чтобы раскрыть какую-то загадку. Кольцо лодок сжимается — медленно, мягко, и над гирляндами рук возникает тело Марии дас Мерсес (далеко не столь безмятежное, как возвещала легенда, но еще не посиневшее и не разбухшее, каким увидит его врач перед вскрытием).
Лорд и Маружа завыли; дергаются, встают на задние лапы. У лошадей подрагивают холки, они как будто хотят податься назад при виде приближающегося кортежа плоскодонок. Поднимаются и опускаются весла, темные носы лодок прорезают туман, и флагманская плоскодонка причаливает к берегу со своей страшной добычей.
И тогда Инженер натягивается струной, словно от удара ножом в спину, и кричит громовым голосом, от которого сотрясается низина:
— Зарыть эту суку! Зарыть эту суку!
На первом этаже в спальне владелицы пансиона зазвонил будильник. По этому сигналу елейная гора, вся состоящая из грудей, зашевелится под простыней и обратит свои помыслы на нас, охотников, вверенных ее попечению. Мы все в нем нуждаемся, особенно я; уже можно различить очертания умывальника, стол и раму окна, сквозь которое в комнату скоро начнет сочиться свет зари. Пепельный свет в черноту комнаты. Я устал, фляга пуста. На двери висят патронташ и ружье. К чему? На что умное и проворное ружье, если на курок нажимают пальцы, нетвердые после бессонной ночи?
Ни на что, отвечаю сам себе, потягиваясь всем своим разбитым телом. Перебирать воспоминания, лежа в постели, — занятие, от которого никому никакого прока, и тот, кто ему предается, смешон, словно нырок, играющий в дочки-матери. Да, так оно и есть. Или, вернее, точно тебе говорю, мой Инженер, герой моей нынешней тяжкой бессонницы. Угодить в такую ловушку накануне открытия охоты — только со мной бывает такое. А что теперь? А теперь примем во внимание, что облава, видимо, выльется, как почти всегда, в побоище, небезопасное для людей азартных, а потому осторожность советует отказаться от участия в ней. Если в первый день выйти на охоту не в форме, это непременно скажется и в следующие дни, вот в чем беда. К тому же, мне в утешение, этот год — особый год, и в Гафейре все изменилось. Гвоздь программы нынешнего года — пиршество с угрями в качестве главного блюда, а потом, во вторую половину дня, — гулянье в честь Девяноста Восьми, когда над кострами забулькают горшки, благоухающие луковой приправой, польется вино и зазвучат концертино. Все это и есть сегодняшняя охота. И она стоит лучшей связки хохлатых нырков — если допустить, что такая разновидность еще водится на нашей земле, а не похоронена в разных справочниках и руководствах.
Решено, на гулянье пойду непременно, во что бы то ни стало. А когда спустится вечер и над сосновыми лесами сгустится, искушая, облачный венец, я не коснусь тетради с записями и — тем более — не открою «Описания Гафейры». Это было мне уроком. В следующий раз постараюсь выбрать для чтения нечто совсем в ином роде, предпочтительно — гимн радости. Книгу сегодняшнего времени, сегодняшнего дня, на титульном листе которой не красуется ящерица — в виде экслибриса либо перышком на граните.
И тут приезжий Автор прощается с прошлогодним собутыльником, и с местной Офелией, и с Однозубом, изрыгающими проклятья, и с черными псами, и с черными мыслями, которые неотлучно стерегли его изголовье в канун дня всех святых и всех охотников; в день первый ноября месяца года тысяча девятьсот шестьдесят шестого. Автор думает о завтрашнем дне и надеется. Надеется. Надеется на то, что сон придет. Сон. Сон…
Была ночь. Красные отсветы реклам падали на здания: вспыхивали в аркадах, на изразцах, в окнах мансард. Моросящий дождь дрожал в тусклом свете фонарей. В освещенном лупой саду земля пахла свежестью. Под громадным тропическим деревом — по виду оно походило на хлебное — память о бразильской эпохе нашей истории — стояла пестро раскрашенная скамейка. На ней, на расстеленном шарфе (скамейка, должно быть, отсырела), опершись рукой на спинку, сидела женщина и, казалось, внимательно вслушивалась в журчание дождя. Время от времени она молча оглядывала пустынную площадь, словно собиралась делать опись домов. Волосы у нее растрепались (что ее не портило), на грудь, в вырез платья, падали капли дождя, но она ничего не замечала.
Женщина увидела, что я на нее смотрю, и спросила, который час. Я сказал ей, был уже второй час ночи, и сел рядом с ней на скамейку, ожидая, что будет дальше, и надеясь, что она не окажется ни проституткой, ни сумасшедшей. Но кто же она тогда?
Прозвучали ее слова — о покое и о смерти. Что все мы словно уже умерли или даже родились мертвецами, разница невелика. Не замечал ли я, как бежит время от рождения до смерти и как приближается конечный переход?
Я спросил ее, всегда ли она так мрачно настроена?
— Я? Мрачно? Вовсе нет!
И в самом деле, излагая свои тезисы, она не выглядела мрачной, напротив, в лице ее сквозило какое-то неестественное оживление.
— Почему — мертвецы? Я, черт возьми, еще живой и чувствую себя живым!
Она рассмеялась.
— Ну что вы хорохоритесь? Вроде стариков, которые во что бы то ни стало хотят доказать, что они еще молоды. Вы так же мертвы, как и я.
…В квартире у нее висели плакаты — самые разные: политика, эротика. И ее портреты. Стены выкрашены в коралловый цвет. Ну и ну! И белый телефон в форме шкатулки, со скрытым диском.
Она предложила мне выпить имбирного эля. Какую музыку я предпочитаю? Моцарт, Вивальди, музыка барокко… Нет, этого у нее нет. Может быть, это? Из груды пластинок был извлечен Жан Ферра.
— Так что же такое жизнь?
— Промежуток, нет, лучше сказать, щель между двумя смертными мгновеньями.
С растрепанными и мокрыми светлыми волосами, коричневатыми глубокими подглазницами, усталыми морщинами в углах мягкого рта (сколько ей лет? Тридцать? Тридцать пять?) она выглядела утомленной: ее явно клонило в сон.
Сама комната, в сущности, не что иное, как сплошная постель (или могила), низкая и освещаемая по желанию. В общем, декорация соответствующая. Но для момента, когда уже все позади.
Мы остаемся в полумраке, к моей досаде: мне бы хотелось рассмотреть ее получше.
Гладкая, упругая кожа, маленькие груди — они помещаются в моих ладонях; стройные ноги сказочной кобылки. По счастливой случайности выгибы и впадины наших тел чудесно сочетаются. Она горит, словно в лихорадке, схваченной под дождем. Ее губы заставляют меня содрогаться от боли и стонать. Светлые расширенные глаза под рыжеватыми бровями, треугольник волос внизу живота темен, густ и влажен.
Снова объятье, долгое, как жизнь; не знаю, почему я так думаю и почему вдруг говорю ей: «Люблю!», хоть во мне нет сейчас этого чувства, и она тут же протестует: «Нет!» — но как-то неуверенно.
Желание уходит, наши мокрые изнеможенные тела отрываются друг от друга (который теперь час?), но нежность упорствует, и я снова спрашиваю себя: «Почему?»
— Мне хочется спросить тебя кое о чем…
— Спрашивай. Если уж тебе так хочется…
— Да. Но боюсь, что мои вопросы покажутся тебе глупыми.
— Что значит — глупыми? Пожалуйста, лучше молчи, ты только все испортишь.
Нет, она явно не проститутка и не сумасшедшая. Но тогда — кто же? Обычно ведь всегда всех спрашивают: имя, возраст, социальное положение, кто родители, образование, место работы… Анкета дает эти сведения, рост и вес оцениваются на глаз. Твое обнаженное тело передо мной, но ты мне не принадлежишь.
Сейчас слишком поздно, чтобы разговаривать. Так дай мне снова твои губы, мне скоро надо идти работать, а тебе — не знаю…
Через два дня я снова пошел туда, но как ни искал, не смог найти маленькую площадь. Я твердо знал, что она должна находиться между Сан-Педро-де-Алкантара и Авенидой. Где-то там, в закоулках ночного бодрствованья, там еще всегда всю ночь открыт кабачок, чьи окна, не выше метра над тротуаром, обещают вам любовные и дружеские утехи… Но может быть, я ошибся? Все свое детство и юность я провел в провинции. Лиссабон для меня до сих пор и, наверное, навсегда — чужой город, хотя я в нем живу давно и во многих его кварталах я не заблудился бы даже с завязанными глазами.
Ночь была молочной, пронизанной блестящими зрачками звезд. За оградами — старые пальмы, там и тут — ночные солнца реклам, монументы — приманка для туристов — с оранжевой подсветкой, как на почтовых открытках. Я шел и шел, потом вернулся назад, присматриваясь ко всем углам и поворотам, и наконец нашел, вернее, подумал, что нашел ту улицу со старыми домами и вытянутыми стенами, за которыми скрывались сады (или студии художников). И все же все вокруг было неузнаваемо: в тот раз дождь преобразил приметы квартала, и я видел его как бы через стекло. Метрах в ста, действительно, имелась маленькая площадь, но поблизости я не обнаружил ни сада, ни скамеек. И где дом, в котором она живет, с вестибюлем, облицованным черным мрамором? Ничего похожего…
Я понял, что не найду ее. Неудача отозвалась во мне болью. Но почему? Ведь она не выказала желания снова встретиться со мной. Ей нужно было то, что она получила, ничего больше. Но что-то во мне протестует. Да, для нее это всего лишь случайная встреча, романтическое приключение. Теперь оно уже произошло, отодвинуто в прошлое, занесено в картотеку памяти (а то и просто в картотеку).
А я хотел бы повторить его, даже продолжить… Ничего не поделаешь. Все произошло так, как и должно было произойти. Не следует гоняться за недостижимым абсолютом (миражем), ведь можно избрать неспешно-относительное приближение к абсолюту — в пределах возможного.
Но существуют же этот дом и сад и сама эта женщина? И где-то здесь, в этом квартале. Начну-ка сначала, обшарю все улицы и переулки (поохладив пыл нетерпения).
Однако стоит ли? Порой меня злит, когда кто-нибудь из моих друзей вдруг теряет веру в человечество, вернее, веру в то, что будущее человечества — социализм, коллективное начало. Но ведь мой упадок духа, мое равнодушие к собственной судьбе куда глубже, чем у любого из них. Похоже, я разлюбил себя. И обхожусь с самим собой, как с автомобилем, которому пора на свалку.
Видно, я так и не найду этот заколдованный дом, хотя он так же реален, как бродячий пес, подошедший ко мне и лизнувший мою руку. Оба мы — бродячие псы. Сдаюсь. Иду домой спать.
Это все равно что, утратив себя, влачить на своем горбу собственную жизнь. Ежеминутно попирать себя, отрицать себя, даже когда думаешь, что утверждаешь, словом — наводить тень на ясный день. Знаешь, о чем я говорю? О лжи. По крупному счету и по мелочам. О лжи коварной, о лжи из сострадания, о лжи по заведенному обычаю, о лжи-уловке, о лжи самому себе — о нашем хлебе насущном на том отрезке вечности, именуемом жизнью, который так трудно пройти.
Да, ложь удобна, потому к ней и привыкаешь. Если каждый день не допрашивать себя с пристрастием, привыкаешь принимать за правду ложь, которая, может, и была правдой, но вчера. Мы открываем лазейку для призраков, темных и незрячих, и они поселяются в наших снах, взмахивая коротким бичом: с него стекают молнии, он змеей обвивает нам шею и вынуждает нас ночи напролет смотреть фильмы ужасов, то лишенные всякого смысла, то, напротив, перенасыщенные всеми возможными смыслами, загнанными в лабиринт подсознания…
Одиночество — вот точка отсчета, — нуль и бесконечность, питательная среда для всяческой лжи, одинаково постыдной и отвратительной, и оно же — обледенелая равнина абсолютной истины, которая столь близка к отрицанию живой жизни.
Но ведь существует вода, лунный свет, листва и цветы, теплое дыхание женщины, бисеринки пота на телах, сплетенных любовным объятием, пусть даже случайным. Главное — чтобы мы сами смогли отречься от лжи, мы, принадлежащие к той части общества, которая пропитана ложью: на этом грязном лоскуте земного покрывала кишмя кишат слова-блохи и бушует псевдодеятельная суета, мешающая истинным поступкам. Важно разбить стеклянную тюрьму, охраняющую еще не умершую в нас верность касте, и выйти на простор чистыми, без ненависти, с освобожденной от оков надеждой, с твердым намерением возродиться, вновь обрести себя — тебе, мне, всем нам или почти всем, кто преодолел «силу тяготения» лжи, проникнувшись жаждой жизни. Иного пути нет.
Когда эти подонки хохотали, у меня было такое чувство, что они давятся экскрементами. Я едва удержался, чтобы не выплеснуть им в хохочущие рожи их пиво, да что толку! Ломая пальцы, укрощал свою ярость: ох уж эти вялые бури, что вечно бушуют у нас в мозгу, никогда не вырываясь наружу. Сколько можно сражаться с призраками?
А началось так: к пяти часам в субботу лихорадка уик-энда достигла апогея, о делах можно было забыть, циркачи-официанты лавировали с подносами меж крашеных блондинок и изрядно потрепанных мужчин с рыбьими мордами (краса и гордость белой расы!), а я сидел на вертушке, облокотившись о стойку, и вдруг услыхал:
— Вот они!
Взглянув в ту сторону, куда девушка за стойкой метнула свое презрение, я увидел двух негров, сверкавших яркими белками глаз, разодетых в новые, с иголочки, и очень яркие костюмы, сидевшие на них, впрочем, довольно мешковато. Суббота эта пришлась между Новым годом и праздником епифании[90], и потому во всех кафе не слишком внятно поминали заповеди, взывающие к справедливому равенству рода человеческого.
Оба негра, явно гордясь чистой и яркой одеждой, дымя сигаретами, заказали (и уже, священнодействуя, пили) бутылку «Магос», для них — роскошное угощенье в праздничный вечер. О, бутылочка «Магос» и вправду божественно хороша, в ее пенистой влаге — источник радости, воистину это королевское питье даже здесь, на чужбине, где не дуют ветра родины и не виден базальт прибрежных скал… Я смотрю на них и думаю, как далека их родина и как они, должно быть, тоскуют о ней…
Но буфетчица вновь подает голос, похожий на визг электропилы, и призывает меня и всех, кто рядом, в зону высокомерия, в сферу своей мини-злобы:
— Нет, вы только поглядите на них! Эти двое воображают, что они тоже люди!
И все смеются.
Когда зарядит такой дождь, к вечеру все словно покрыто кровавой грязью. Красный туман злости, досады, отчаяния прорастает колосьями из наших тел (что за проклятая погода!) и едва не душит нас. Есть, правда, люди, стойко переносящие любую грязь и муть (и подлость) будней. Но, как известно, один человек способен выдержать больше, другой — меньше.
Говорю с недавней знакомой — она в унынии и злится на весь мир (бьющий по нервам дождливый воскресный день, кругом мрачные пьяные люди, одуревшие от виски, от телевизоров, от какого-нибудь дурацкого фильма, от безлюбой любви).
— Что с тобой?
— Ты еще спрашиваешь!
И верно, как тут не унывать: она зарабатывает два конто в месяц, работая кассиршей в закусочной, и при этом пытается одолеть третий курс математического факультета.
Подвернулась было другая работа, но… В газете она увидела однажды объявление, выглядевшее весьма солидно. Требовалась девушка с хорошими рекомендациями…
Она заподозрила неладное, когда по телефону приятный мужской голос любезно предложил:
— Если хотите, я сам зайду к вам для переговоров.
Выяснилось (в чем-то он был прав: в Дании ее никто в лицо не знает), что нужно позировать (ну, за чем дело стало? Решайтесь!) для порнографических журналов. Всего два раза в неделю… И за это десять конто в месяц, а?! В чем мать родила, в любых позах, что называется, во всей красе…
Поднимаюсь по желтому склону воспоминаний. Вижу подъезд дома, загадочную улыбку. У подъезда — пластмассовые куклы-скелетики. Вероятно, сны берутся из того же источника, что и брызги мыслей, заполняющие пустоту дней. У тебя голубые глаза за огромными выпуклыми стеклами очков, нежные губы, замедленная походка. Я вспоминаю (а может, это воспоминание просочилось из другого сна?), что у тебя, такой юной, больное сердце. Ты — слабенькая. Ты окутываешь дружеским молчанием — и я благодарен тебе за это — бережно текущие, словно ручеек по осколкам зеркал, движения наших тел, сливающие нас воедино. Ты боишься (ведь ты, даже ты, не смеешь сбросить свою кожу), и твои пальцы дрожат и убегают, твои груди напряглись, а объятья мимолетны и уклончивы.
Я вижу твой точеный профиль на фоне льющейся воды: у тебя зеленые волосы — они темно-русые, но с зеленоватым отливом. Мы пишем на запотевшем оконном стекле: «Завтра не существует».
Когда я проснусь, мне придется всерьез заняться самим собой. Своими морщинами, угрызениями совести (именно так), сомнениями, колебаниями, подозрениями в свой собственный адрес.
Решаю пока не просыпаться. Как всегда, откладываю пробуждение. Но сколько можно?
Брови у тебя рыжеватые, на лице — лунные блики, я целую тебя под мышками и в пупок. С тобой я всегда на краю пропасти, риска, сладкой телесной муки. Называю тебя по имени и тут же его забываю. Силюсь вспомнить, но не могу. Один-единственный свет открывается в ложбине твоих грудей, он притягивает меня, поглощает, и я растворяюсь в нем без остатка. Своей белизной изваяния, объятьем, жаром ты пронизываешь ясное пространство ночи, — я знаю, что сейчас ночь, и все это во сне. Держу тебя, и ты в моей руке — бутон, цветок, факел, смысл жизни.
И я знаю, что завтра существует. Очертания твоего лица расплываются, когда я проникаю в тебя, твоя рука слабеет, падает, замирая среди листьев — узоров ковра. Ты дрожишь. Ты — словно парус голубой шхуны. Твой взгляд блуждает в пространстве. Ты что-то мне говоришь, но слова, любые слова — ничего не значат. Чего ты хочешь от меня? Правды? Ты ведь чувствуешь: я ничего не таю от тебя, когда вновь и вновь следую за изгибами твоего тела; я говорю с тобой, отвечаю тебе, стараясь, чтобы в моих словах не было ничего, кроме правды. Простой и раскованной правды вот этой бьющейся жилки, мокрых от пота волос, твоих ногтей, впивающихся мне в тело, и твоих бедер в неистовом любовном галопе, — но скажи мне, какое отношение имеет эта правда к тем историям, что я тебе рассказываю, ведь они точны, как уравнения, но лишь в те минуты, когда я вновь их пере-живаю, пере-думываю, пере-страдываю?
Какой смысл исповедовать друг друга, нагромождая ошибки и недоразумения; все это было, но ведь сейчас этого уже нет!..
Надо открыть дверцу шкафчика, аккуратно плюнуть внутрь и снова закрыть. Только и всего. Мы все состоим из шкафчиков. Они у нас в груди, в животе, в бедрах, не говоря уже о голове, и в них ядовитые змеи и засохшие старые плевки.
Я люблю голубизну твоих влажных губ, ты из породы голубых женщин, у тебя мягкие прохладные пальцы. Не задавай больше вопросов, не надо, не говори о нравственной чистоте, ни ты, ни я как следует не знаем, что это такое, но она с нами на нашем острове оживших песен, где мы забываем, что должны непременно решить, что мы значим друг для друга.
Ты спрашиваешь, почему у меня грустная улыбка? Как тебе сказать… Допустим, я отвечу, что чувствую себя униженным и все мне не по душе, что сотни тысяч раз я мечтал (не наяву, во сне) об обществе почти счастливых людей, равных в своей непохожести, об обществе, где я по воскресеньям подметал бы улицы, но зато вдыхал бы свежий ветер человеческого достоинства, а сейчас я не терплю, чтобы меня унижали или занимались разными мерзостями у меня под носом. Правда и то, что я изрыгаю желчь и кровь в кромешной тьме одиночества, запрятав пламя в глубь черепной коробки (и черные взрывы скорби жгут меня, как удары бича). А может, это твои-мои пальцы сжимают мне лоб?
Скажи, чего ждать? Уж столько лет я собираюсь бежать, скрыться от всех, вплавь добраться до острова, того самого, где ты, всегда ты, всегда-всегда ты, даже если там протянет ко мне руки бестелесный призрак из дыма и тумана. Но потом, когда солнце вдруг закатится за горизонт того нашего моря, и все цветы уснут (но расцветут наши надежды), и лепестки их рассеются по волнам, что делать тогда?
Я поднимаюсь из глубин ломкого сна (но как? там нет мостов) на голубой утес (твои голубые глаза так близко, и в них нет больше тайн), — но где он? В прошлом? В будущем? Лодка плывет, медленно, но плывет. Нет весла? Не надо: я руками отвожу в стороны залитые теплой кровью разбитые головы (и у каждой — мое лицо), которых все больше и больше, они почти скрыли гладкое зеркало вод. Видения, всего лишь видения, в них, пожалуй, нет никакого смысла. Тяга к воспоминаниям — психический порок. Может, прошлое нас все-таки обогащает? Мне оно причиняет боль: я двадцать с лишним лет ношу его вериги.
Надо действовать и действовать, чтобы жить или, по крайней мере, не сойти с ума…
Всякий обладатель «порша» или «альфа-ромео» обычно чувствует себя обязанным (это вопрос престижа среди автомобилистов) гнать машину что есть духу — все равно — по шоссе или по городским улицам. Но мне бывает жаль, когда я вижу сверкающий болид изуродованным не в отчаянной гонке, а чьей-то злой рукой. Как-то утром у одного из таких вот счастливых владельцев (в том же квартале, где я живу и работаю) выбили все стекла его ослепительной машины, изъяли со знанием дела радиоприемник и кассеты, а когда этого показалось мало, крест-накрест изрезали ножом сиденья. Так сказать, кража, сопровождаемая ритуальным надругательством над внешними атрибутами мужского достоинства владельца.
Виновник или виновники, возможно, мне даже известны. Например, этот тип с лисьей физиономией, что каждый вечер сидит в кафе (когда-то оно было таверной) у самого входа и, смакуя один-единственный стакан дешевого вина, провожает очередной отходящий день. Или этот юный хлюст в белых джинсах, шикарный и томный, — он (как меня уверяли) ублажает какого-то богатого старика и собирается жениться на первой красавице нашего квартала. А еще есть демобилизованные солдаты, не нашедшие работы (и когда еще найдут!), — я встречаю их в парке (темные суровые лица с нестертыми следами бессильных слез ненависти), они возят в инвалидных колясках своих друзей-калек. Правда, изредка они улыбаются — совсем как дети. Но чаще, пробуждаясь, они не могут стряхнуть с себя пут своей мертвой, каторжной жизни, и в такие минуты кровь ударяет нм в голову, и они готовы пырнуть ножом первого встречного. В такое утро «порту» несдобровать!
Опара, замешанная на ненависти, возмущении, жажде мести, поднимается медленно, но время от времени изливается в подобных нелепостях. Один убьет палкой кошку, другой изрубит на куски собаку только потому, что ее вой нагоняет на него тоску, третий швырнет камнем в уличный фонарь, опрокинет мусорную урну, помочится на священные плиты монумента… Ночных стражей в Лиссабоне мало, а ненависти — океан!..
Психология! Я знавал многих людей, кого психологически не понимал вовсе то ли потому, что видел их на слишком близком расстоянии (и они были не в фокусе), то ли потому, что их просто нельзя было понять. Некоторые из них давно для меня призраки, они погрузились в глубину подсознания, но по ночам всплывают и качаются на тяжелых волнах вещего или полувещего сна, сна, который стоит запомнить.
Другие — к ним я отношу женщин (когда-то женщины были мне психологически ближе) — очень изменились, вернее, изменилось мое представление о них; когда-то я думал, что знаю их как свои пять пальцев, но теперь я заново их открываю, обретаю — не в постели, а в переулках живого или, лучше сказать, еще живого города в стадии распада.
Но вернемся к призракам. Первое психологическое потрясение я испытал, когда учился в лицее, и виновницей его была мать моего товарища.
Я часто приходил к нему учить уроки. Дона Жульета иногда появлялась в комнате, где мы занимались, и кивала мне ласково и рассеянно: «Добрый день, Алберто. Родители здоровы?» Что ей было до моих родителей? Ведь она их знать не знала. Она и меня-то едва замечала. Высокого роста, чуть отяжелевшая, но хорошо сложенная, медлительная в движениях. Еще не старая (в ту пору «еще не старыми» я считал тридцатилетних), но с уже поблекшей кожей, и все еще красивое лицо отмечено вялостью и апатией. Но эти приметы увядания почему-то волновали меня. Особенно мне нравились ее глаза: они смотрели на меня, словно два темных озера, не видя, и тут же гасли, как бы обратив внутрь свой усталый и неудовлетворенный взгляд.
Я почти сразу заметил, что с мужем у нее неладно. Они часто ссорились, повышая при этом голос. Слов я разобрать не мог, но чувствовал себя в эти минуты неловко. Во рту у меня пересыхало, ладони потели: что-то во мне не хотело мириться с происходящим. И все же звук ее голоса был мне приятен: жалобно и замедленно падали слова, вызывая во мне какое-то томление. Сына ее эти сцены нимало не смущали. Я удивлялся, но оправдывал его: он младше меня и многого не понимает, да к тому же, видно, привык, что родители ссорятся. Когда до нас начинали доноситься их раздраженные голоса, он вставал и плотно закрывал дверь, чтоб не так было слышно. Отца его я видел только мельком: неприятный тип; галстук всегда сбит набок, завитки черных волос свисают на лоб, глубокие залысины, впалые щеки. Он внушал мне необъяснимый страх. Заслышав его шаги, я утыкался носом в книгу и спешил поздороваться, делая вид, что страшно занят.
Однажды вечером я пришел, как обычно, к приятелю (его звали Домингос). Он куда-то отлучился, и служанка велела мне подождать в гостиной. Я впервые оказался там один. Из соседней комнаты доносились голоса доны Жульеты и ее мужа, сначала негромкие, но вскоре перешедшие в крик. Я не знал, что мне делать, и сидел, приклеившись к стулу, беспомощный, словно жаба на ковре.
Что они скажут, если увидят меня? Бессовестный соглядатай! А товарищ, как назло, все не идет. Что, если его отец выбежит из комнаты и накинется на меня с оскорблениями?!
Я уж собрался было удрать потихоньку через дверь, ведущую на лестницу, а оттуда — на улицу, чтоб служанка меня не задержала…
Но тут раздался яростный вопль: «Стерва! Стерва!» И вслед за этим — глухие удары, проклятья, стоны, падение человеческого тела, снова крики, теперь уже ее, пронзительные, вульгарные… Ужасно!
Я задыхался от волнения и омерзения. О бегстве я уже не помышлял, с мучительной болью прислушиваясь к доносившимся из-за двери ударам, к продолжавшимся там истязаниям и унижению женщины. Я хотел броситься ей на помощь, вступиться за нее, но мой поступок выглядел бы неслыханной дерзостью, и кто знает, чем бы это для меня кончилось!
Через несколько минут дверь отворилась, и в гостиную вместе с запахом пота ворвался дух грубого насилия. Резким движением я повернулся к окну, но не так быстро, чтобы не успеть уловить брошенный на меня взгляд, изумленный и злой. Я не отрывал глаз от окна, делая вид, что разглядываю дом напротив, пока не услыхал, как хозяин дома спускается по лестнице.
С облегчением я отвел глаза от окна и подумал о доне Жульете, которая была совсем рядом, за дверью, которую муж не потрудился даже прикрыть.
Я встал и настороженным зверьком прошелся по комнате, не зная, на что решиться. Красный туман любопытства гнал меня к полуоткрытой двери. Поколебавшись еще минуту и все еще мучимый страхом, я наконец приблизился к ней и с порога бросил робкий взгляд на комнату. Дона Жульета меня не видела. Лежа ничком на постели, она плакала навзрыд. Платье, местами разорванное, задралось, обнажив до бедер ее ноги, крепкие, слегка волосатые, напоминающие ноги статуй Майоля[91]. Все тело ее сотрясалось от нервных судорог. В состоянии какой-то зачарованности я шагнул к ней. Женщина подняла голову с подушки и взглянула на меня: ее большие глаза были полны слез. Видела ли она меня? Она снова заплакала, но теперь едва слышно.
Я подошел еще ближе. Забыв про все свои страхи и опасения, присел на краешек постели и стал гладить ее руки, а затем, осмелев, нежно провел кончиками пальцев по мокрой щеке. Нежная жалость, которую она вызывала во мне, разливалась в моем теле ответным теплом.
Она снова взглянула на меня. Рыдания ее затихли, но она вся дрожала. Я ждал, что будет. Оттолкнет, прогонит? Ее взгляд между тем ожил, словно она проснулась. Из-под ледяной корки страдания и унижения начал пробиваться легкий пар любопытства. Выражение ее глаз продолжало меняться: из страдающих они сделались удивленными, хотя крупные слезы продолжали катиться по щекам. Внезапно она приподнялась и, еще раз пристально посмотрев на меня, резко откинулась на спину, обнажив мокрую от слез шею и грудь, всю в синяках. И, словно ослабев, почти в полуобмороке, притянула меня к себе, и я впервые познал то, что одни называют любовью, а другие — грехом.
С того дня я ни разу больше не появлялся в доме моего приятеля. Отказывался от его приглашений, предпочитая кино или футбол. Понемногу наша дружба сама собой прекратилась, чему я был рад: ибо, как я ни старался, я не мог держать себя с ним так же естественно, как раньше.
Никогда не забуду, как я уходил от нее. Я много раз вспоминал эту сцену: не то чтобы она меня выпроводила, нет, я сам поспешил ретироваться, в смущении, сбитый с толку этой женщиной, которая тут же вернулась к своему страданию, а на меня смотрела рассеянно, словно я был частью мебели. Скажи она мне хоть одно ласковое слово или выкажи благодарность каким-нибудь приветливым жестом, я бы остался и приходил бы к ней. Но мне пришлось уйти, бормоча что-то невнятное, с острым чувством вины.
Когда я думал о том, что могу встретить ее на улице, меня охватывала дрожь и слабели ноги. Как она поступит? Поздоровается? Отвернется? Или улыбнется мне? Мысленно я разыгрывал разные варианты нашей встречи в самом романтическом духе. У меня вошло в привычку вызывать в памяти ее образ перед сном. И больше всего мне нравилось, когда я видел ее всю в слезах, дрожащую и непостижимую, как в тот день.
Работать по пять, шесть, семь часов, работать до головной боли, терпеть эту боль и продолжать работу, потом, проглотив наскоро обед, снова работать. Во имя чего? Для кого? Отказываться по телефону от огонька дружбы, от вечера за рюмочкой и разговора по душам с другом, которого вижу трижды в неделю по пятнадцать минут, а поговорить толком не удается уже не год и не два… И ты, и я, мы оба так заняты…
Немного погодя поужинаю, — так, схвачу что-нибудь, — приму еще одну таблетку, чтобы взбодриться или, по крайней мере, не слишком клевать носом, и начну все сначала, вернее, возьмусь за старое. Скоро, чего доброго, уже не буду разбирать, где начало, где конец, где любовь, где ненависть, где отчаяние, а где надежда… Неужели докачусь до такого? Нет, нет! Ведь где-то, в самой глубине души, я страдаю от нелепости своей жизни: я живу, не живя, ничем себя не проявляя, ничего не достигая, лишь поддерживая кое-как будничное существование (ну что ты, какое там героически, вовсе нет!) без особой охоты жить и убеждения, что это нужно, разве что сверкнет порой луч человеческой теплоты или свежей мысли, да и то не ad hoc[92].
Я работаю на износ, не отличаясь здоровьем, лезу из кожи вон (я говорю это тебе, чья жизнь изо дня в день теплится тихим огнем, что, впрочем, ничем не лучше), чтобы оплачивать комфорт, к которому привык, не строя никаких планов и не желая ничего менять: прокат машины, относительный домашний уют, без цветов и музыки (правда, иногда трачусь и на это), и — что всего дороже — всякого рода излишества, вроде лишних костюмов и очистительной «самобомбардировки» после душного многотрудного дня.
Что я создаю? Для кого работаю? «Но ведь надо обладать немалым мужеством, чтобы жить, содержать семью, даже чтобы развлекаться или делать вид, что развлекаешься, чтобы держаться на ногах, когда падаешь от усталости!» Если б можно было в это верить! Но куда денешься от истины, заставляющей горько смеяться над самим собой, истины соблазнительной и порочной: вся наша жизнь — абсурдна, абсурдна, понимаешь? Давай выпьем виски, хотя бы для того (пить виски недостойно пролетария, и я стараюсь отказаться от этой привычки), чтобы доконать печень… А что делать со всем остальным?
— Ты любишь кино?
— О да, а фильмы Витторио де Сика мне особенно нравятся. Они такие человечные. Редко бывают такие человечные фильмы! И ничего нет слишком тяжелого, верно? Он как будто учит нас, как надо жить…
Такая у нее была манера говорить, и я не находил ее смешной. Когда это было? В конце сороковых годов или в начале пятидесятых? Она была старше меня, но ей как-то удалось сохранить девчоночью восторженность, которая заставляла меня посматривать на нее с ласковой и чуть насмешливой улыбкой.
— Простите… А, здравствуй! — И какой-то мужчина звонко чмокает ее в обе щеки. В те времена поцелуи на людях между особами разного пола еще не были столь привычны, как сейчас. Молодой, светловолосый, спортивного вида, он прошел (я неторопливо и внимательно разглядывал его) и сел в нашем ряду.
— Кто это?
— Сослуживец. Из нашей конторы.
«Возможно, из тех, кто спал с ней до меня?» В ту пору я еще не мог подавлять в себе такого рода нездорового любопытства, хотя и не позволял себе вспышек ревности. Со временем и любопытство исчезло. А тогда еще не существовало понятия «супермен», но я уже стыдился ревности, как чувства, недостойного мужчины, хотя воображение не всегда подчинялось мне, рисуя горькие картины.
— Алберто, поедем в воскресенье куда-нибудь за город, хорошо? Я так люблю свежий воздух и солнце, для меня счастье — видеть деревья, вдыхать запах травы и земли… Глупо вечно торчать в городе!
— О’кей!
«Где правда и где ложь в том, что нам говорят? А как различить долю правды во лжи?» Каролина лжет с поразительной достоверностью. Она поведала мне, что ее родители хоть и не богаты, но оба из аристократических семей. Потом вдруг выяснилось, что ее мать — француженка. Узнав о моих демократических убеждениях, она поспешила сообщить мне, что ее отец сражался на стороне «красных» в Испании. Если верить ей, то ее отцом освоены тринадцать или даже четырнадцать профессий (назавтра она забывает обо всем, что говорила накануне), чем этот человек повергает меня в страх и уныние, впрочем, я думаю, не меня первого. Кто же был первым? Откуда мне знать! Боль и наслаждение (когда оно выпадает на твою долю), кинжалы солнечных лучей — вот оно — наше язычество, вот чему мы поклоняемся, и я, и мы все, даже если и пытаемся это отрицать, а я как раз из тех, кто отрицает.
— Ведь сейчас, Алберто, такие славные деньки! Ты не любишь солнца? Но что может быть прекраснее… Слушай, Алберто, что с тобой? Тебе скучно?
— Да нет, со мной все в порядке. Просто эти перерывы между сеансами ужасно затянуты. Только у нас, в Португалии, додумались до такого.
— Ты прав. Дерьмовая страна.
А ведь моя милая Каролина, моя возлюбленная на этот вечер, на эту неделю, может быть, на этот месяц, никогда не была за границей. Но говорит и судит авторитетным тоном, безоговорочно. Из нее выйдет отменная лузитанская жена, несмотря на некоторую склонность к притворству и обману. Стиль Брижиды Ваз уже не в моде. А стало быть…
Взгляд Каролины сначала окинул люстры на потолке, затем скользнул вправо. Я проследил за ним и увидел Каролининого сослуживца, который смотрел на нее, но поспешил отвести взгляд, видимо, из мужской солидарности. Несмотря на мое вполне искреннее и подчеркнутое (уже в порядке самозащиты) признание полной свободы Каролины (друзья называют ее Карлой), меня начал бесить этот сослуживец со своей самодовольной улыбочкой и лицом великосветского Аккатоне[93]. Я невольно сравнивал себя с ним, и сравнение было явно не в мою пользу. Мне захотелось (от чего я сам пришел в ужас) избить его, и меня бы не остановило, что он — ее коллега, и не только коллега — это видно невооруженным глазом: правда, в повседневной служебной сутолоке редко выпадает случай уединиться, не так ли? Но я поспешил убедить себя, что драка была бы смешным донжуанством.
Свет погасили. Перед нашими глазами возникал поэтический и жизненно правдивый мир неореализма. Рука Каролины потянулась к моей и положила ее себе на обтянутое шелком упругое бедро. Я не противился, рука моя была как неживая (впрочем, не совсем), пусть ее направляют, пусть делают с ней что хотят. Но следя за простыми и естественными героями Витторио де Сика, я мысленно оставался далеко, возле учреждения, где работала Каролина, — внизу, у входа, где я всегда ее поджидал. Вот уже несколько недель я каждый день — без преувеличения — стоял на тротуаре и смотрел на высокие окна пятого этажа. Подходил к ближайшей молочной взглянуть на стенные часы. Выпивал глоток чего-нибудь, возвращался, курил, прислонившись к фонарному столбу, и, признаюсь, нервничал. Подниматься к Каролине я не хотел. Но воображение настойчиво (и причиняя боль) подсказывало мне подробности того, что там делается: Каролина, разумеется, не успевает отбиваться от шуточек, анекдотов, от рук, которым дают волю под видом дружеской непринужденности — «один распутный мужчина стоит двоих», — это слова Луиса Сервейры, а он знает, что говорит. Почему бы машинистке не принимать ухаживанья развязных клерков? Чем они хуже меня? Не думал же я жениться на Каролине? А почему бы нет? В те времена у всех нас была просто мания жениться.
Я жил в бедности или почти в бедности. Ютился в дешевом пансионе, изучал филологию и право, изворачивался как мог, зарабатывая восемьсот эскудо в месяц, и не терял надежды найти приличное место (какое место считается у нас приличным?) и перехитрить собственную судьбу. Моя беда была в том, что я вырос в других условиях, где успел приобрести «деликатность чувств», излишнюю впечатлительность, что заставляло меня страдать и делало меня менее приспособленным к жизненной борьбе.
С Каролиной я был уже знаком несколько месяцев: обыкновенная машинисточка (пять классов лицея), хорошенькая, веселая, она беспечно взирала на жизнь сквозь розовые очки и судила о ней по рецептам иллюстрированных журналов. Ко мне она относилась с ласковостью почти материнской и чуть сентиментальной. Не могу постичь, как я мог ей понравиться — такой обидчивый и мудреный: иногда я ни с того ни с сего высмеивал ее, а потом целовал с глубокой нежностью, предназначенной не ей. Она говорила, что обожает меня. Должно быть, она и сама в это верила.
Каюсь, я уже почти не смотрел на экран, захваченный воображаемой картиной вольных нравов, царивших на службе у Каролины. Я представлял себе, как этот викинг из Алжеса[94], без пиджака, развалившись на стуле и на американский манер положив ноги на стол, небрежным и нарочито любезным тоном цедит фривольные пошлости или изрыгает сентенции, воплотившие философию проходимцев и ловкачей.
Почему я так терзал себя? Очевидно, моя любовь к Каролине была достаточно эгоистической и собственнической, в чем я не хотел себе признаваться.
Вот я поднимаюсь не спеша по крутой лестнице, ведущей в контору, и медлю перед застекленной дверью, не решаясь нажать на ручку. Слышу:
— Хочешь посмотреть журнал? Тут есть кое-что забавное. Я тебе покажу.
Что там может быть? Обнаженная девичья грудь под солнечными лучами?
— Пикантная девочка, не правда ли? Но ты персик поаппетитнее!
— Не болтай глупостей! (Польщена.)
Я рывком открываю дверь и замираю на пороге, тупо уставившись на парочку, склонившуюся над журналом: они тесно прижались друг к другу, их головы соприкасаются, дыхание смешивается. Мои пальцы краснеют от напряжения, вцепившись в дверную ручку. Она видит меня, цепенеет от неожиданности, и в глазах мелькает тревога, возмущение, отчаяние…
Она вскакивает со стула, чуть ли не с яростью оттолкнув того, другого, и молча подходит ко мне: с ее дрожащих губ уже готова сорваться очередная клятва. Женщины клянутся нам в верности, и все мы клянемся, — а зачем? К че-ему столько пыла? Кому это нужно?
— Алберто, так мы поедем за город в воскресенье?
— А? Что ты сказала?.. Карла! Ну да, дорогая, поедем…
— Можно сговориться с Жинитой, с ее женихом и с родителями и поехать всем вместе. Возьмем корзину с едой. Ты согласен?
Ого! Целая куча народу!
Глаза ее блестят в полумраке, она стискивает мою руку и крепче прижимает ее к своему бедру: с ребяческим удовольствием она уже предвкушает эту нашу вылазку, пьянеет от запахов цветущих полей, лучезарности неба с перистыми облачками, распустивших хвост павлинов и звонких птичьих трелей…
— Я просто не могу выразить, как я тебя люблю, глупый! Как люблю!
Ее восторженность не находит во мне отклика, но моя рука ощущает нежность округлого бедра: теперь я знаю наверняка, что она меня не любит.
Тихий уголок в тени эвкалиптов. Привычные звуки погожего дня. И словно подземные воды, с легким журчаньем проникающие в шахту, в мою сегодняшнюю память просачиваются видения былых дней. Звенели цикады. И в знойном воздухе рождалась, дрожа, сияющая поверхность мгновения.
Железнодорожная станция как будто вымерла. Сонный локомотив ждет сигнала к отправлению.
Вспоминаю, как ты боялась улыбнуться, твой страх перед жизнью. Твои руки, согревающие дружеским участием. Оранжевое солнце словно яркий мазок на призрачном небе, а совсем близко живая теплота твоего тела. День, пришпоренный страстью, ускоряет свой бег. И долго скрываемая истина вот-вот вырвется наружу.
Вдали тянутся оливковые рощи. Сердце останавливается, замирают пальцы. Вокруг нас — несчастный мир, мир, нами избранный, который нам же надо изменить.
Сколько же светит солнц? В ложбинке меж твоих грудей эмблемой легла тень от пшеничного колоска. Мы станем танцевать, а потом уснем на красной земле по ту сторону рва, за той запретной чертой, которую мы сами же провели!
Теперь нет кузниц, где выковали бы меч Тристана. В этот час свет безжалостен, но это — свет. Быть может, мы наконец видим солнце?
Брожу по городу. День за днем я путешествую в самом себе и в этом хаосе бетона и эгоизма.
В нерешительности сижу перед чистым листом бумаги. Точным словом было бы слово «справедливость». А глаголом к нему, выражающим действие, — глагол «требовать». Но требуй не требуй — все впустую. Мы понимаем, что все равно надо требовать. Да, надо. Иногда те, кто глух к четырем слогам этого «подрывного» слова «справедливость» — есть справедливость и есть правосудие, как всем известно, — здесь мы имеем в виду справедливость, которая неподсудна, — так вот эти христиане (на новый или на старый лад) иногда открывают уши слову «милосердие», от которого у нас отвратительный вкус во рту: на губах, языке, зубах, нёбе.
О чем, собственно, речь? О старых людях, больных и одиноких: у них распухшие уши, воспаленные, гноящиеся глаза без ресниц, с застывшей слезой в уголке глаза, а сами они — куча тряпья, сгусток мертвой, почти мертвой крови, человеческого пепла… Когда кто-нибудь из; них умирает, его тело не всегда уносят в ту же ночь… И нередко на всю палату звучат бесчеловечные, безжалостные слова: «А его сосед-то тоже еле дышит. Того и гляди, отправится вдогонку!» Бездушие людей к себе подобным, когда те обижены судьбой, будь то бедняки, престарелые или негры, — вот где предел неосознанной жестокости.
Именно так обстоят дела в приюте, о котором я рассказываю. Однажды туда явились пять-шесть девушек из уважаемых семей с булочками, ласковым сюсюканьем, утешительными речами. Они-то надеялись обрадовать одиноких стариков — это скопище червей земных, удел которых — забвение, холод (не для того чтобы они лучше сохранились), облысение, выпадение зубов, загнивание мыслей и поступков. Но кто-то из приютских попечителей, сердобольная душа, сказал девушкам: «Да лучше бы вы эти булочки вашим собачкам скормили, чем переводить добро на этот народ…»
Вот до чего он дожил, «этот народ».
В приюте есть еще дети, воспитываемые за счет благотворительности (старость и детство — две крайности, которые сводятся нуждой). Девочек здесь за провинности оставляют без еды или привязывают к кровати на неделю, а то и больше, от чего многие из них страдают искривлением позвоночника. Их не выпускают отсюда до тех пор, пока как следует не выдрессируют.
Вот какое противоречие: я не имею ничего (или, скажем, очень мало) общего с этим мини-миром. Миром, где ловят удачу, улыбаются, взмахивая наклеенными ресницами, сквозь зеленые жалюзи (так это у них называется) растрепанной души (какая странная женщина — так одинока и всегда смеется!), в особняках, садах, постели, на рынках, в оперных театрах четырех столиц…
Манеры непринужденные и властные. Как говорят у нас — настоящая сеньора. Может быть, не слишком образованна (нет, не могу поверить — с таким-то генеалогическим древом), но не лишена своеобразного charme[95], особенно когда отдает приказания (и одновременно в ней есть что-то детское).
Ничто из того, чем я живу, ее не интересует: ни книги, ни мое неприятие сегодняшнего мира, ни мои надежды на будущее… Должно быть, даже милосердие имеет для нее совсем иной смысл. И насилие — тоже. Так что же привело меня сюда, кроме этих тонких пальцев, которые в моих жестких ладонях превращаются в губы, в неуловимые, а потом смутно-тревожные движения? Что это за язык, столь властный и нежный, язык убегающих, дрожащих и наконец сплетенных пальцев, погружающий нас в желанное самозабвение?
Шел первый дождь в середине того далекого октября. Пахло морем. В доме пыльцой носились звуки музыки, допотопных пасодоблей, висели портреты предков и великомученицы в стиле барокко там играли в карты — в старинные карточные игры, и гадали, утомительно и устало философствовали. Конец мини-света, света без Гомеса Леала[96]. И так день за днем (два плюс два не будет три, а друзья умирают быстро, от пули из револьвера или автомата).
Идет дождь, сыплет без конца, октябрь наливается раздражением, яростью. Наши руки расплетаются. Где мы должны были быть и куда не попали, как утратили мы свою судьбу, предначертания которой не свершаются?!
Перед моими глазами возникает человеческая волна, люди прячутся, припав к траве за деревьями, летит камень, разбивая стекло страха, осколки низвергнутых авторитетов разлетаются по сторонам. Сирена, носилки, паника, дикие крики! А мы все танцуем, если это можно назвать танцем, мы влачим свои дни, соединившись без надежды, без тепла, без веры в стремительный бег истины…
Город обрушился. Я проснулся другим, проснулся с проясненным взором — он был так темен от печали, что теперь я вижу все сверкающим и жестким: слова смешались без всякого порядка, я играю в них, как в шахматы, произвольно меняя названия фигур… Играю, но без особого старания.
Как гнутся под ветром деревья! Как пышет зноем земля! А люди в каменоломнях, карьерах, у бетономешалок, под испепеляющим солнцем восстанавливают день города. Вчера они приходили из провинции, сегодня — приходят с островов Зеленого Мыса, приходят в поисках хлеба насущного в город-трамплин, который ночь сотрясает, разрушает, сравнивает с землей, а ясное утро снова возводит на цементе тысячекратной лжи.
В карманах у богачей денег полно… Город замешан на стыде, откровенном страхе, презрении и пылкой гордости — моментально остывающей от холодного отчуждения. В полдень негры (и некоторые белые, большей частью старики) из моего квартала оставляют орудия своего труда — ведра с раствором, лопаты, мастерки — и разворачивают пакеты с едой, не глядя в нашу сторону; они не хотят нас видеть, и они правы, их правота выстраданная, попранная и смешанная с кровавой пылью безразличия (какие глаза, какой в них укор!) и с этим зноем, густеющим час от часу.
Для вас это просто 18 августа какого-то года. Для меня же, если я верно запомнил (неужели я уже праздную его годовщину?), это день того лета, когда я окончательно проникся истиной, что все вокруг меня умирает (и я умираю): исчезают виды животных, которых человек не сможет воссоздать, морские пляжи омываются супом из гонококков и дизентерийных бацилл. То же самое происходит на берегах рек: нечистоты из канализационных труб плавают в их водах и выносятся на прибрежный песок, где по воскресеньям царят сардины и дешевое вино, бедная и грубая речь тех, для кого жизнь с настоящим воскресением все откладывается и откладывается; они отдыхают на пляжах с пикниками, инфекционной желтухой и полиомиелитом, в дешевых кинотеатрах, где синий полумрак позволяет дать волю рукам и осязать прелести какой-нибудь случайно подвернувшейся девицы (встречи родственных душ бывают редко), создавая иллюзию уединения…
Этим людям неведомы призраки, что отрывали меня от книг или захлестнувшей меня страсти, врывались в мое ночное отчаяние, заставляли забыть о головной боли и воскрешали надежды на лучшее будущее, которое еще не пришло, но которое я должен неустанно видеть где-то впереди, потому что без этого для меня нет жизни…
Ах, эти призраки! Ты — например, ты собиралась замуж, а всего лишь за две недели, жалкую кроху времени, до столь важного события ты настаивала, чтобы я оценил красоту твоих стихов, написанных для себя самой, и нежность твоего еще нетронутого тела. Если бы ты при этом спросила: «Что ты обо мне думаешь?» Или стала бы уверять: «Я еще никого не любила!» — ты безвозвратно загубила бы хрупкую чистоту мгновения.
Я все больше убеждаюсь, что жизнь объяснить нельзя; а меж тем только и делаю, что пытаюсь понять ее и объяснить. Но я впадаю в это противоречие именно потому, что «жил» — в этом мое преимущество, — мне дано было познать голод, дальние дороги, тюрьму, любовь, согласный ритм любовных объятий. Видел я и нежность настежь распахнутой души, и игру случая, и тайну, и призрачные видения с закрытыми глазами и обнаженным телом. Май 1968 года столько принес нам… Он вернул нам молодость.
У кого есть биография? А у кого ее нет? Наконец, что значит иметь биографию? Испытать, пережить, перестрадать какие-то сложные перипетии? Вспоминать губы, которые ты целовал в минуты счастья, и покрасневшие от слез глаза в другие минуты? Вспоминать умильные лица хозяев, с которыми мы расстались, чтобы продолжать «быть»? Быть, но чем? Наша гордость тем, что мы — чистые, что высоко держим голову и умеем плавать на волнах иронического нигилизма, — это гордость касты. Разве не так? А если еще известность, откуда выходишь увенчанный лицемерием и разочарованием? Выигранные битвы, удачные сделки, заслуженная и незаслуженная слава, эффектные великие страдания?
Мы рождаемся, прочищаем криком легкие, начинаем жить, еще не страдая несварением желудка (не с чего), укрепляем ноги, гоняя по городским улицам, без особого успеха просиживаем штаны в школе, а потом наш удел — биться лбом о стены загона — для «тех — кто внизу», где мы считаем часы (ползучие восемь часов), заколачивая гвозди или перфорируя бумаги (о, эти перфораторы, калькуляторы, в-порошок-растираторы, святые жертвы процесса, в котором изнашивается наш интеллект!); в конце дня мы, пропустив после работы глоток, воюем с женой (с кем же еще?), вытягиваем из нее жилы, а в один прекрасный день кто-то из хозяев наугад тычет пальцем в карту Европы, и мы отправляемся во Францию или Германию, там не видим ничего, решительно ничего, кроме внушительных носов себе подобных заместителей других заместителей других хозяев, возвращаемся и не успеем глазом моргнуть, как уже промотали по пустякам то, что накопили трудом нескольких лет, прожитых лишь наполовину, ибо там мы не жили, а лишь терпели, и ничего не обрели, кроме десятка чужих слов, и не о чем рассказать, и стыдно самого себя, и толчешь свой стыд в ступе безысходного отчаяния. Рассеялся дым сгоревших сомнений, красные кровяные шарики поистратились, осталась лишь лямка, которую нужно тянуть, тянуть и тянуть.
Ну чем это не биография, пусть ее и не опубликуют в справочнике «Кто есть кто в Португалии?»!
Погрузиться мыслью в морскую пучину. Растереть в пальцах золотого жука. Затеряться в подземелье, где слышно только, как пульсирует моя и твоя кровь. Может, все это нам снится? Что за слова звучат музыкой в нашем уединении! Как нежны твои колени, как легко переходим мы от дружбы к любви!
Ах, эти призраки: твои джинсы и блузка брошены в угол, с диска льется голос Азнавура… Как восстановить в памяти твой голос в ту минуту, когда ты обретаешь свои черты, когда являешься мне, ты или твоя маска, маска-ты, прости, если она немного не такая, это неизбежно, ведь я смотрю на мир, на тебя, сквозь решетку узкого окна, от которого не могу оторваться…
«Я думала, что все это так и должно быть, а теперь мне почему-то жаль. Это, наверно, глупо, но мне жаль, вот почему я плачу, если хочешь знать. Я тебе рассказывала про человека, с которым прожила пять лет. Да, он был самый обычный, заурядный буржуа, и связывала нас, пожалуй, только постель, ничего другого не было. Меня это угнетало. А нас считали отличной парой, ты знаешь, как это бывает, мы официально числились женихом и невестой, и в кругу наших знакомых нас никто друг без друга представить не мог. Мои родители просто онемели, когда я им сообщила, что порываю с ним. И все же я должна была так поступить.
Я с ним порвала, а он все не верил, что это всерьез, грозился жениться на другой и тут же клялся, что стоит мне только сказать одно слово… Ну нет! За свои поступки нужно отвечать. Разве не так? Но ты еще не знаешь всего: я тебе не говорила о человеке, который мне дорог. Я с ним ничем не связана: он предоставляет мне полную свободу и сам считает себя свободным, но мы с ним — единомышленники, только он делает то, на что у меня не хватает смелости. Я бы хотела вас познакомить: он — настоящий человек, живой, понимаешь, он живой, а мы все какие-то полумертвые; он же, я знаю, разделит с товарищами до конца их надежду и судьбу. Мы с тобой встретились на общем пути, верно? И это как-то объясняет, оправдывает… Ненавижу слово „извиняет“. Но хоть это и так и все должно было случиться: наша встреча и все остальное, но меня порой душат слезы: я — совершенно свободна, ему от меня ничего не нужно, кроме любви, но именно любви я сейчас не могу ему дать».
Мы все боимся осечки, боимся, что не преодолеем препятствия, будь то экзамен, решающий эксперимент, спортивное соревнование. К каждой такой вехе мы приближаемся в состоянии некоего транса, вызванного крайним напряжением чувств. Через какое-то время все повторяется. И это почти постоянное напряжение оборачивается тоской. Мы влачимся по жизни, отваживаем друзей, прячем глаза от возлюбленных. И все же в решающий час мы побеждаем. Однако боязнь поражения живет у нас в крови. Это вероломное чувство неспособности, неполноценности оживает, когда, преодолев барьер и собрав шумную дань аплодисментов, мы сталкиваемся с очередной задачей, с новой ступенью совершенства, и тут же рождается опасение, что нас на это не хватит.
Но бывает хуже. Есть попытки, уже заранее обреченные на провал: попытки, продиктованные неосознанной потребностью мученичества, самоуничижения, саморазрушения. В таких случаях крах неминуем, даже если до победы остался всего один шаг. И тогда в глубине души живет тайная, но неоспоримая уверенность, что впереди — гибель.
Вот почему столь трудно отличить обычное волнение от тягостных предчувствий, когда перед вами труднопреодолимая цель.
Сохранится ли этот неврастенический страх перед возможной неудачей в обществе без жестокой конкуренции, социально более справедливом, где каждый утверждает себя не во имя победы над кем-то другим, а для того, чтобы быть полезным обществу (совместно с тем, другим)?
В один, отнюдь не прекрасный день, совсем расклеившись (ноги мои одеревенели от нескончаемого холода и оттого, что все кругом, словно назло, было не таким и не так, — сколько же можно ждать перемен, просто смех, черт побери, горький смех, весь город расплылся в саркастической улыбке, ощерив золотые зубы, мигая обманчивыми огнями, уйма автомобилей, за их прокат нужно платить, а тут еще boutique[97] на углу, фрукты подорожали, — какие чудесные золотые ананасы разложены у входа, — для кого бы это?), я уже был близок к тому, чтобы с помощью алкоголя отключиться от всего, уйти в небытие на четыре, шесть, восемь часов. Но меня удержал страх перед похмельем, зеленым от тошноты и головной боли. И я отправился на художественную выставку (Дюбюфе, Дель-Пеццо и даже Раушенберг и Лихтенштейн, чьи картины были приобретены нашими музеями в качестве образцов современного искусства), а там чисто случайно (именно чисто) подцепил молоденькую немочку, немного смахивающую на красивую куклу, но стройную, высокую, гибкую, как клинок, — или, скорее даже, она меня подцепила, обнаружив сходный с моим клубок нерешенных проблем и, должно быть, необретенных радостей (а меня как раз лишили радости, не разрешив выехать в Париж): все это оказалось подходящей темой для завязавшегося разговора, подогретого затем с помощью виски у нее в номере…
А далее все происходило без спешки, но и без особого промедления: Герда была слишком опытна в таких делах, чтобы разводить сантименты или смущенно молчать, и все же на какую-то секунду она забыла о своей самоуверенности, и с губ ее сорвался трогательно-жалобный стон. Но едва мы разомкнули объятья, как снова, хоть умирай, меня охватило отвращение к этой жизни и к этой стране, где народ лишен собственной судьбы и не отваживается разрушить крепость, стоящую на дерьме, чтобы на ее месте построить новый и светлый, общий для всех дом.
Об этом, разумеется, я не мог говорить с моей немочкой: не хватает еще разглагольствовать о борьбе и солидарности, отдыхая от любовных игр. Лучше уж болтать о живописи, тем более что мы только что были на выставке. Она объявила, что не променяет одного абстракциониста на двадцать фигуративистов, и не соглашалась, что картины Виейры да Силвы[98] написаны в реалистической манере.
Славная девочка, правда, образованна, по обычаю европейской буржуазной среды, поверхностно, кругозор куцый.
У нее были премилые туалеты, и она охотно мне их демонстрировала, даже когда я попросил ее снять парик (единственное, что на ней еще оставалось), она сняла и примерила другой, не чета первому — белокурый и кудрявый (ее собственные волосы были рыжеватые, с каштановым отливом), и, разумеется, оба парика из натуральных волос, за белокурый она отдала в Париже целое состояние!
Бедняжка не подозревала тогда, какая судьба уготована этому предмету ее гордости…
Мне захотелось встретиться с Гердой снова, и я, пустившись на дьявольские ухищрения, выкроил все-таки три часа из порабощающего меня целиком рабочего дня. Я знал, что трех часов едва хватит для того, чтобы мы оба остались довольны друг другом (и довели друг друга до полного изнеможения).
Увы! Я нашел ее в ужасном расстройстве, она чуть не рыдала.
И вот что она мне поведала (перевод с ее ломаного французского, — дань ее любви к парижским витринам, — сама того не подозревая, Герда была консервативна во всем, кроме своих отношений с мужской половиной человечества: она гордилась своей молодостью, завидным здоровьем, своей личной свободой и ратовала за «объединенную Европу». «Да что это за Европа!» — протестовал я). Так вот что она рассказала: «Я познакомилась с ним в одном boîte[99] в Поррейре, с этим Попом. Такой смуглый, довольно привлекательный, но ничего особенного. Совсем мальчик, тем и хорош. Неплохо танцует. Мы катались на его „ланче“, он выжимал чуть ли не двести, потом отвез меня в отель и стал настаивать на дальнейшем. Я ему сразу сказала, что не в настроении. Ну там поцеловаться — куда ни шло, но не больше. Только этот тип или дурак, или упрям, как осел. Пристал, когда, мол, мы снова встретимся, а сам все не уходит, и я не успеваю от него отбиваться, словно у него двадцать рук. Вцепился в меня, как клещ, ну, еще бы — двадцать лет! А меня уже в сон клонит. Умоляет, чтобы я разделась. Я — ни в какую, а он свое: ведь ему только на меня полюбоваться… Ну, я, чтобы от него отделаться, разоблачилась… Вышло только хуже: он тут же на меня набросился и хотел взять силой. Это меня уже разозлило. Что, ваши мужчины не понимают, что женщина может быть не расположена и не каждый мужчина ей нужен? Твои соотечественники, видно, плохо разбираются в женщинах. Хоть один из них способен понять, что такое свободная незамужняя женщина?»
Я поспешил заверить ее, что, разумеется, и что мне известны примеры истинно дружеского отношения и уважения к женщине, но молодежь, она…
Слезы, естественная реакция здорового организма, полились у нее ручьем, и, захлебываясь плачем, она гневно закончила: «А ты знаешь, как этот кретин мне отомстил? Он сунул мой парик в унитаз и дважды спустил воду!»
Обезумевшие сумерки… Нет, обычные, каждодневные городские сумерки, бьющие по нашим нервам: шумят на ветру деревья, отравляют воздух выхлопные газы машин, реактивные самолеты бороздят темнеющее небо, пачкая синеву, которую пьют наши жадные взгляды.
Воздух и тела заряжены электричеством. Так и тянет разломать незримые прутья решетки. Все словно покрыто зеленой плесенью. Брызги фонтана кропят людей, столпившихся на площади перед плакатом: кто-то читает вслух, кто-то крестится, кто-то толкует о том, что написано…
Уныние и печаль. Тоска мучает как физическая боль, пусть, это меня возбуждает, заставляет кровь быстрей бежать по жилам (я чувствую, как начинает колотиться сердце), в горле пересыхает, томит неутолимая жажда — ее не утолят и ведра ледяной воды… Ноги упираются, не желая идти привычной дорогой. Хочется разразиться, громко и неудержимо, хохотом, похожим на рыдания, а когда стихнут эти бурные раскаты, омыв дождем страждущую душу, — лечь со всеми рядом, плечом к плечу, на выложенную квадратами мостовую, взяться за руки и сопротивляться здравому смыслу, приказу продолжать.
Сомневаются все и во всем — и это самое худшее. Четвертуют надежду. Будущее отвергают. Правда, отвергая будущее, мы подчас рвемся к нему с прежней страстью, пока оно не обрушивает на нас очередной сногсшибательный удар. Мир стал таким тесным! Во второй половине XX века мы приумножаемся быстро, несмотря на подлость и жестокость, алчность и косность, чьи кованые сапоги по-прежнему топчут нас, причиняя не меньшее зло и обрекая на гибель не меньшее число жертв, чем в прежние века. Даже большее — потому что в мире стало теснее и людей стало больше.
Столько пройти в отчаянном порыве к высшей справедливости и оказаться на пороге всеобщего безумия и уныния?!
Я встречал их не раз, не два и не три — их сотни — таких мужей (с этим я давно знаком): не успевают они осознать свою утрату, как находят в опустевшем доме стаю ворон — непременный атрибут неизбывного горя. Пока она была жива, он не слишком любил эту скучно-добродетельную особу, никогда не дарившую его ничем не изведанным и способную довольствоваться редкими минутами супружеского счастья, которых она могла дожидаться сколько угодно…
Но после своей смерти она превратилась в божество, а ее владения — неприкасаемы для всех живых. Никто не смеет дотронуться до мебели, уже покрытой слоем пыли, мебели, которую она ласкала взглядом и которая теперь так и будет стоять, пока не рассыплется прахом. Прелестная любовница входит в дом на цыпочках, и ей предоставляется право располагаться лишь в постели, никоим образом не нарушая порядка в расстановке священных предметов.
Дети — когда они есть — натыкаются на запертые на ключ двери, их воспитывают в благоговении перед застывшим в золоченой раме лицом, ничуть не похожим на лицо их матери. Место, где она обитала, чтится домашними подобно тайному святилищу.
Помнится, нечто в этом роде изображалось в американских дурновкусных «психологических» фильмах сороковых годов. Случается такое и в наши дни, и даже вполне всерьез, хотя теперешние раскаявшиеся вдовцы носят синие джинсы и альпаргаты и вне дома, за пределами храма, где они черпают силы для того, чтобы жить дальше, не делают скорбной мины и не отказываются от мирских радостей.
И по мере того как страсть и ненависть будут все слабее гнать кровь по их жилам, их чувства вновь обретут печальную холодность, и святилище воспоминаний останется неприкасаемым лишь по привычке.
Лодки, вытащенные на берег, возвышаются, как могилы, надо всем происшедшим за день, а морская вода изливается в словах, теплых и голубоватых в свете полумесяца.
Мы здесь, на краю царства ветра, лицом к лицу, так что смешивается дыхание. Лежим на песке, еще не прикасаясь друг к другу, все в нас еще неслиянно: руки, тела, губы и бархат. Бархат вытертый и рваный.
Где-то там даже городская пыль душит отголосками ярости. А здесь небо чистое, темное, но чистое. Люди с притворной доброжелательностью пожимающие друг другу руки, словно они и не слышали о неравенстве, воздвигшем между ними стену ненависти, рассеялись, растаяли в призрачной громаде города по ту сторону освещенного моста, по ту сторону нашего воображения.
Мы. Только ты и я, и каждый еще ничего не знает о другом. Если долго смотреть на что-нибудь, начинаешь различать детали. Так и я потом увижу фрагмент картины: девицу-хиппи, молча сидящую на корточках, длинные распущенные волосы почти закрывают лицо. Очевидно, она добралась сюда «автостопом». Рядом шумная компания: представители совсем иной расы — из племени шестнадцатилетних богатеньких сынков, случайно тревожащих своими возгласами белокурое воплощение тишины. Юнцы из породы бессовестно порядочных, «запрограммированных» на всю жизнь: принадлежность к тем-кто-наверху, целованье дамских ручек, галстук — на службе, блайзер — по воскресеньям (в барах можно выделывать что угодно); слуги, посыльные и даже начальники отделов — все готовы рабски служить им, только прикажи…
Юнцы прихлебывают виски, достигнув очередного порога заготовленной для них сказочной жизни, пока их БМВ-1600 заправляются водой на площадке у пустынного, почти пустынного пляжа.
А мы? А живущая в нас неистребимая жажда открыть, сочинить себя (ведь каждый из нас сочиняет себя, даже когда думает, что судит о себе вполне беспристрастно, не так ли?).
Уступить зову плоти — разве это преступление? И разве можно назвать это безнравственным, безобразным? Особенно здесь, ночью, на берегу, где при свете луны не так ощущаешь печаль, потом, когда все кончено…
Кому нужно забирать злоумышленников, нарушивших покой ветра и заповеди ходячей морали? Однако там, на стене, солдаты, и они нам свистят. Черт бы их побрал! Нет, в нашем Лиссабоне нигде не чувствуешь себя свободным!
Осознаем ли мы грозящую нам катастрофу?
Думаю, что нет.
В городе полно магазинов, торгующих предметами роскоши. А Лиссабон — лишь один из храмов безумия, разбросанных по нашей земле. Теперь, когда уличное движение регулируется вычислительными машинами (и нередко они заходят в тупик и бредят мигающим желтым светом), автомобиль стал быком Аписом[100] Лиссабона, на нем ездят и ему же поклоняются. Ему в жертву приносят других, и ему в жертву приносят себя.
А Шарнека, Музгейра, Казал-Вентозо, Курралейра — это человеческая свалка, противовес этой, ослепительной жизни, до зубов вооруженной излишествами роскоши. Те и другие погибнут от загрязнения атмосферы, это верно. Но одни погибнут, насладившись всем, а другие, вовсе не узнав, что такое жизнь, ибо они и не жили, а лишь страдали всю жизнь и даже страдали не как люди, а как тягловый скот — смиренно, отупело, безучастно.
Предотвратить демографический взрыв, заботиться об охране окружающей среды, беречь природные ресурсы… Но этому противостоит жажда наживы одних, слепота других, что лишь посмеиваются над прогнозами на будущее, и всеобщий эгоизм: через двадцать — тридцать лет я, мол, сыграю в ящик, и пропади все пропадом! А обитатели наших клоак и клоак всей нашей планеты вполне резонно полагают, что если до сих пор никто никогда не беспокоился об их здоровье, то неужели ради их здоровья и их будущего кто-нибудь станет бороться с теми-кто-наверху? Вот к чему мы пришли…
Наш мир — царство gadgets[101]: покупают рубашку, чтобы надеть один раз и выбросить (а есть люди, умирающие от холода, от холода и голода в теплых странах)… Загрязнена даже мечта об Эльдорадо. Социализм изобилия отступает на золотой берег (возможно, недалекий) страны «Никогда». Остается другой социализм, суровый и разумный, способный отказаться от многого, очень многого, во имя того, чтобы жизнь тех, кто придет после нас, была лучше нашей.
Брúжида существует как Брижида только у себя дома. Она любит вещи, населяющие ее крохотное царство: картины, poufs[102], овальные желтые sofas[103], которые нужно надувать, как резиновые игрушки, три-четыре старинных предмета мебели, сохранившиеся у нее со времени, когда она подвизалась на сцене, низкая широкая кровать королевы, лишенной предрассудков. На людях Брижида — хорошо воспитанная, не первой молодости барышня, с рыжими волосами, несколько увядшим лицом и наклеенными ресницами. Все ее знают под именем Биби. Но дома, в своих владениях, она — Брижида: у нее вызывающее декольте, попросту говоря, обнаженная грудь, сверхминиюбка и высокие английские сапожки, то замшевые, то из мягкой черной кожи на ультрамодных каблуках. И еще хлыст. Когда же Брижида играет роль? На улице, где она милая и любезная девушка и плывет вместе со всеми на одном житейском судне, или у себя дома, на своем ложе-корабле, где она стонет и умирает от страсти вместе со своими случайными возлюбленными?
Ты заставляешь их осыпать тебя грубыми, грязными словами, которые даже нельзя назвать грязными, ибо эти слова привычно и естественно слетают с языка тех, кого ты заманиваешь к себе в постель и кого разве только огнем можно очистить от накопленной поколениями коросты нищеты. Но что ты знаешь о них, об этих белтранах и сикранах, чьи неловкие попытки взять тебя приступом (ведь им неведомы твои ритуальные ухищрения нимфоманки) разжигают твою извращенную чувственность? Их мужская сила восхищает тебя, а твоя опытность умело подстегивает их слишком бедное, на твой взгляд, воображение, превращая привычное для них соитие в любовную оргию.
На время ты делаешь их своими рабами, но вскоре, освободившись от твоих постельных чар, они начинают презирать и твои морщины, и твою развращенность в сочетании с хорошими манерами барышни из общества, всю твою неестественную двойную жизнь… Лишь когда ты плачешь, Брижида, ты естественна, и тогда тебя можно пожалеть…
Жизнь каждый день ошарашивает нас, но каждый день я хохочу ей в лицо, пускаю в небо голубые шары и проделываю ежедневный путь (без багажа, даже без щетки для очистки совести от вонзающихся в нее колючек) от себя к себе и от себя к другим. Получаю письма из провинции и порой хватаюсь за голову при мысли о том, что за нелепый балаган наше так называемое разумное существование, эта повседневная тропа, которую мы не устаем топтать. Капля за каплей, иллюзия за иллюзией… Сегодня речь пойдет о статуях святых.
— Какие у вас прекрасные статуи! — сказал я мальчикам.
— Вам нравится? У нас их полно! А в церковь мама с папой не ходят.
У детей ведь что на уме, то и на языке.
Ухватившись за эту ниточку, я понемногу размотал весь клубок: на помощь, как обычно, пришел случай, и эта история о статуях, вышедших из-под резца старых мастеров, нашла здесь свое выражение в словах-медяках.
Я так и не смог уяснить, почему они венчались в церкви, будучи оба совершенно равнодушны к религии. Скорее всего это было уступкой семейным традициям, а тут еще просьбы родных и лень настаивать на своем. Но, возможно, и потому, что они оба — любители искусства, а в городке давно ходили слухи, что приор местной церкви (о, святая простота!) сжигал в печке деревянные статуи святых (подлинное барокко, ни больше ни меньше) только потому, что они потемнели от времени и были изъедены жучком, а ему нравились свеженамалеванные аляповатые куклы.
Наша молодая чета, кое-что смыслившая в деревянной скульптуре, поспешила осмотреть оставшихся святых, оценила по достоинству искусство неизвестных мастеров и решила поскорее приобрести у священника немногие уцелевшие статуи. Чтобы завоевать его доверие, они терпеливо выслушивали его проповеди, давились облаткой, до боли в коленях томились в клетушке-исповедальне (дело того стоило), но суровая душа священнослужителя была непреклонна. Сжечь — это одно, а продавать — совсем другое. Все же (не станем, однако, разглашать сей тайны) в конце концов священник продал им статуи, переговорив с каноником, безусловно более сведущим в делах такого рода, ибо еще задолго до того святой Себастьян, утыканный стрелами, был вынесен однажды из церкви средь бела дня и прямиком отправился в музей.
На этом наша история могла бы и закончиться, не окажись одна из статуй, перекочевавших из освященных стен провинциальной церкви в буржуазный дом в Лиссабоне, чудотворной! Да, да, именно чудотворной, каковой почитается и по сию пору, в эпоху трансплантации сердца и космических полетов, когда новые источники энергии не сегодня-завтра положат начало преобразованию общественных формаций! Но вера остается верой, и жители маленького провинциального городка стучатся в дверь к живущей там матери теперешней владелицы чудотворной статуи и ставят у нее в доме свечи. Не обходится и без телепатии, ибо святой, которому молятся там, в провинции Бейра-Байша, глядя на дрожащее пламя оплывающей свечи, снисходит к мольбам страждущих, хотя сам пребывает на берегу Тежо, в Лиссабоне…
О нет, никакой упорядоченной биографии у меня нет. Если и была, так я ее растерял где-то по пути. Оглядываясь на прошлое, на голубоватый след, оставленный всем происшедшим со мной и тем, что натворил я сам, и понимаю: это все уже не мое. Мои потрескавшиеся ладони совсем пусты, я прижимаюсь лбом к мутному стеклу и сквозь его муть вижу себя таким, каким я когда-то был: вот я, в моем болезненном отрочестве отстаю от поезда, вот меня обрывают, не дав высказаться, вот я поднимаюсь по ступеням надежды, вот, окруженный агентами полиции, отправляюсь осваивать микрокосмос борьбы, вот я никак не могу приспособиться к вялому унынию служебных будней. Нет, если я и подчинялся, то без готовности, но во всем этом уже мало меня. И чем дальше, тем меньше, и теперь я — уже почти совсем не я. А может быть, я и не существую как единственная в своем роде личность, растворившись во всех произносимых мною словах, совершаемых поступках, меняющихся обличьях, истинных и неповторимых чувствах?
Вот почему эта книга никак не может быть связным повествованием. Она — опасная игра в прятки в полуразвалившемся доме (раз, два, три, четыре, пять — я иду искать!). Я отыскиваю никому не нужные мелочи в этом доме, на берегу реки, и дом этот похож на человека: его нельзя ни сдать в аренду, ни продать и он никак не хочет умереть.
Я приближаюсь (так, кажется, принято говорить?) к антицели, сорок пятой вехе жизненного пути, без холецистита, камней в почках, без аденомы предстательной железы, диабета или тромбофлебита, но зато с явно выраженным отвращением не ко всему и ко всем, как обычно это бывает, а просто-напросто к себе самому. К себе, как зеркалу окружающего мира, в котором вот-вот займется полупогашенный пожар.
В стране, что день за днем топчется на месте, не продвигаясь вперед и все больше привыкая к бесчеловечной жестокости, к узаконенным преступлениям, к захватившей все слои общества коррупции, — о святая матерь Нажива! — в этой стране я живу как идиот, ибо не покупаю акций, которые сегодня мне предлагают за тысячу эскудо с тем, что завтра их можно будет продать за двадцать, возвращая чеки, от которых пахнет взяткой, и так далее, в том же роде… Я не хочу чувствовать себя идиотом, но поневоле чувствую, когда меня унижают ослы, достигшие вершины успеха, и я вижу все их подлые махинации, но ничего не могу сделать, кроме как плеваться, пьянствовать, распутничать или исписывать бумагу, подводя горестные итоги всему вышеперечисленному; при этом я еще изо всех сил стараюсь эпатировать столь ненавистную мне буржуазную среду, из которой сам вышел и чьи родимые пятна ношу на себе до сих пор. И когда мне случается выйти на улицу или говорить с нелепых трибун, звезды, упавшие было ко мне в ладони, гаснут и растекаются какой-то отвратительной жижей, и в ней я вижу лицо грустного паяца и себя самого, с криками протеста пляшущего в хороводе вместе с прежними борцами, что ныне сдались, успокоились, покупают дома и надеются прийти к власти (над кем?), и вместе с теми, кто заявляет: «Меня это не касается», — и предпочитает тупое нищенское существование риску бунта; вижу негров с островов Зеленого Мыса, сходящих с корабля, чтобы по ночам убирать городское дерьмо, а днем — строить новые дома, вижу их немые темные лица, иногда красивые: по вечерам они торчат на уличных углах в Сан-Бенто, Кампо-де-Сурике или храпят в лачугах, приютивших их полуголодную полужизнь-полустрадание…
Город, ленивый и никчемный, столица героев жестоких, героев малодушных, героев ничтожных, готовых напустить в штаны от страха и бессильной ярости; столица бледных калек — постоянного подсознательного укора нам (ведь чувства не подчиняются сознанию); город, в котором сотни тысяч равнодушных; город, кишащий проститутками обоего пола (их излюбленные места Маржинал и парк Эдуарда VII); Мекка для богатых иностранцев, биржевой игорный дом для отечественных мошенников, ловко играющих на понижение и повышение курса и наживающих за счет мелких держателей акций (беззащитных простофиль) десятки тысяч конто! В таком городе я живу, вернее, пытаюсь выжить, но меня от него все время тошнит…
Не нахожу ничего романтического в игре огней на вечернем светопреставлении в городе-супермаркете, где люди снуют взад-вперед с пакетами и банками, как будто собираются бежать неизвестно куда, спасаясь от загрязненного воздуха, в котором город, того и гляди, задохнется… Что романтического в этом начале конца, начале великого коллективного отравления?! Романтика (или ее отсутствие) — лишь во мне, зрителе, актере, художнике, грубыми мазками набрасывающем эти образы, неизбежно искаженные и искажающие…
Дотрагиваясь до живота синеглазой будущей матери, ощущаю толчок существа, еще неведомого, еще совсем бесформенного и уже обреченного гореть в аду столь близкого следующего столетия: синтезированная пища, ядовитый, непрозрачный воздух, отравленная вода, канцерогенные миазмы, тела, изъеденные язвами, мозговые спазмы… Я преисполнен такой жалости к этому несчастному эмбриону, как если бы это был мой, еще не родившийся сын.
Однажды в небольшом рекламном издательстве, где я старательно и прилежно занимался обработкой бараньих мозгов, — я уже перепробовал множество профессий — всерьез и смеха ради, и эта была ничем не хуже прочих, — так вот, в этом издательстве возник (как возникают и будут возникать, боюсь, всегда, но все же это не умалит моих усилий, какими бы рахитичными они ни были, в борьбе, к сожалению, не повсеместной, за общество пролетариев), возник, как помнится, и возник в полном смысле этого слова, то есть за несколько дней вошел в силу, словно назойливо жужжащий жук из личинки — личинкой для этого типа послужило его молниеносное выдвижение на руководящую должность, — возник, с уже натренированными и жаждущими власти крыльями, этакий тиранчик, цирковой злодей на арене нашей жизни, скандальный и мстительный, но перед хозяевами стелившийся немыслимым для меня образом… Возникнув, он тотчас начал нас терроризировать и тиранить, половину рабочего дня говорил, вернее, ругался по-французски с бельгийским акцентом (его португальский выдавал в нем уроженца провинции Миньо, да и еврокибернетический фасад не мог скрыть в нем потребителя кукурузы, в детстве недоедавшего и болевшего рахитом).
Рентабельность (или прибыльность, как возглашают ревнители родного языка, — для меня один черт, — но он так, на заграничный манер, скандировал, «ррен-та-бель-ность»!), изучение спроса, эффективность… Пошел он… Вкусы публики — для нас закон! Что за вздор! Большая часть публики подражает вкусам тех-кто-наверху, а те — невежды. Другая ее часть, теперь уже немалая, требует объективных данных и критических отзывов. Но как ему дать понять (впрочем, он все равно не поймет), что он — реакционер (кто теперь отважится объявить себя реакционером, когда это слово стало чуть ли не ругательством, а между тем этот «титул» можно даровать очень многим гражданам (?!) — по сути своей — низкопоклонникам и рабам, но облагороженным общением с компьютерами и все большими контактами с иностранными технарями, — эдакая смесь, нарочно не придумаешь!), так вот сеньор тиран, явившийся к нам незваным, с места в карьер полез на рожон: заменил книгу регистраций прихода-ухода, где своя рука — владыка, на неумолимые контрольные часы, вник во все тонкости временных отстранений от должности, объявления выговоров, доносов, адресуемых бестелесным главам, чьих ликов никто не лицезрел и чьего гласа никто не слышал, — нашим недосягаемым патронам. После чего не обошлось без крови: увольнения, брань и разносы в присутствии коллег, бесконечные угрозы и оскорбления — человеческое достоинство, мое и всех других, и без того не слишком уважаемое, было попрано, нас окончательно смешали с грязью.
Какое-то время мы терпели, стараясь уйти от греха, сами понимаете, жить-то надо: семья, плата за аренду дома, за прокат машины… После работы собирались в кафе на углу, отводили душу — и все. Но то, что должно было произойти, — произошло. Как-то рано утром, задолго до девяти, мы преградили ему путь у входа:
— Давай топай отсюда! И больше чтоб ни ногой! Понял?
— Ах, вот вы как?! Ну, посмотрим!
Тут уж мы не удержались и врезали ему, а потом окунули в чан с раствором штукатурки, откуда он вылез, задыхаясь от бессильной ярости, и побрел прочь, ступая тяжело, как робот.
Нас вышибли всех, кто не унизился до повинной (то есть каждого десятого из «мятежников», как это принято)…
Однако положение безработного хоть и отзывается тоскливым зудом, вроде как от горчичников, но имеет и свои положительные стороны, особенно когда подметки ботинок уже сносятся, когда вкус дешевых обедов и боль от них в желудке уже не воспринимаются так остро и цепь рабства понемногу размыкается: мы, словно корабли свободы, бороздим волны города и даже осмеливаемся уйти вдаль. Но ощущение свободы длится недолго. Мы — буржуа. Недовольные буржуа.
А чем мы еще можем быть, если не родились ни героями, ни святыми и нам не дано увлечь за собой народ, пребывающий в неподвижности?
На нашей улице я встречаю некое подобие мумии, и меня охватывает дрожь при виде ее моргающих, потухших глаз, бесчисленных морщин, редких седых прядей. У нее последняя стадия болезни, которая называется жизнью и от которой люди умирают. Я всегда воспринимал (хотел воспринимать) жизнь как противоположность болезни и смерти. Однако достаточно мне было встретить эту старуху, чтобы моя, как видно, весьма уязвимая концепция рассыпалась. А я-то пытался воплотить в том, что я пишу, свой культ жизни! Эта старая мумия — бродячий бидонвиль: за неимением внука, который вел бы ее за руку, за ней тащатся собаки и кошки, поскольку старухе порой перепадает какая-нибудь рыбья голова, которую она съедает, присев на пороге у чьих-нибудь дверей или на ступеньках лестницы, в час, когда негры с островов Зеленого Мыса кончают свою ежедневную тяжелую черную работу и идут под равнодушным солнцем по пыльным улицам чужого города. — За их спиной в ожидании их лопат, мастерков, рук, вцепившихся в сверло, остается зародыш нового дома, который они, эти люди-орудия, возводят, чтобы кто-то мог запросто взимать за квартиру восемь тысяч эскудо в месяц.
Да, моей улице есть что порассказать. Как, впрочем, и моему кварталу, да и всему городу в целом: повсюду живет страх перед соседом. Непостижимый страх — нередко он оборачивается странной свирепостью. Помню, как у витрины банка собралась толпа зевак, разглядывая звездообразное отверстие в стекле, оставленное метко брошенным камнем, и сеть многочисленных трещин вокруг него.
— Ох уж эти чертовы студенты, шалопаи беспутные! По мне, так им всем надо руки-ноги переломать! — вдруг в бешенстве выпалил какой-то угрюмого вида господин, до той минуты державшийся вполне корректно. И обвел всех взглядом, явно призывавшим перейти от слов к делу.
И люди, до сей минуты стоявшие спокойно, заговорили все наперебой: «Куда только родители смотрят, дети просто не знают, что такое воспитание!» — «Да откуда ему быть, когда у иных в семнадцать лет уже свой автомобиль!» — «Я бы их всех пересажал за решетку!» — «Что там за решетку! К стенке их, и весь разговор!»
Я вспоминаю о Паулине: как она раскрывалась мне навстречу со всем пылом, этакая сороконожка из восклицаний, призывов, нежностей, вздохов и стонов. Если б еще она не была столь патетична в антрактах и не донимала меня своей идеей постоянства в любовных отношениях, пожалуй, я бы с ней не расстался! Я бросался в нее, как в пропасть! Веер сомкнутых ресниц, язык, обжигающий огнем, губы, словно нежная пена… Ах, если б Паулина не тянула меня постоянно в «Паб»[104] (платили мы, правда, пополам, но от этого я не чувствовал там себя менее отвратительно), если б она не всматривалась поминутно в свое отражение во всех витринах, наподобие стоящих там манекенов, если б не обрушивала на меня своих суждений об искусстве и одновременно не презирала политику, как нечто грязное и недостойное (она смешивала политику с корыстным политиканством, но спорить с ней было бесполезно, и я давно перестал пытаться); если б она не говорила так много о своем внутреннем мире и о своей чувствительной душе! Но при всем этом утрата Паулины выбила меня из колеи на несколько дней и даже недель: я чувствовал себя как после болезненной, хоть и не серьезной операции.
С Паулиной я забывал о себе. Скептический и печальный взор моего рассудка, помноженного на опыт и память, этот гипнотизирующий меня комплекс, от которого мне не всегда удается освободиться, скрывался под, пусть не слишком плотной, повязкой, которую накладывали поцелуи-укусы Паулины…
Я часто вспоминаю о ней: она была красива и добра, если можно назвать добротой ее преклонение перед прописными истинами и отсутствие склонности кому бы то ни было делать зло. Жаль, что она слишком часто твердила мне: «Такой человек, как ты… Тебе не следует… Ты не должен… Ты должен… С твоими возможностями…» Жаль…
Ну и наслушались… На обратном пути я встретил знакомого, из мелких служащих, эта порода мне хорошо известна, и подумать только — и он там тоже драл горло, возмущаясь оскорблением, нанесенным храму финансов.
— Да вы знаете, все кричали «долой!», а я что, хуже других, что ли? Вы бы послушали, там один такую речь закатил, прямо мороз по коже! И все про самое важное, не какие-нибудь пустяки! Ну и я… не стоять же молчком…
Вчера (это «вчера» было уж не знаю сколько лет тому назад) я увидел мотоциклетный шлем (может, и в самом деле — вчера?), который придерживала рукой у бедра юная амазонка — ее поза напомнила мне ритуал посвящения в рыцари. Сейчас в Лиссабоне таких шлемов тысячи, у всех, у кого есть мотоциклы, мопеды и прочие символы скорости и в первую очередь — треска. Скорость, треск, а также смертельная опасность — их владельцы рискуют жизнью, чтобы почувствовать себя живыми. Сколько же лет тому назад — пять, десять, пятнадцать? Те же черные глаза, но волосы — темнее — цвета воронова крыла — оттеняли светлый шелк кожи, влажную мягкость рта; прибавьте к этому еще походку: упругую, зовущую, многообещающую… Она улыбалась, и от одной ее улыбки уже бросало в жар. На сей раз я остался невозмутимым — не хватило духа прорваться сквозь бесчисленные «зачем?», «да стоит ли?», «слишком уж много я себе позволяю», «хлопот не оберешься», — но тогда откликнулся на зов без размышлений, и все было как надо: поездка на пляж ночью, полнолуние и шелест волн в вековой тишине (ни танкеров, ни баркасов, ни мельканья заблудившихся огней). Потом, у нее дома, на нас тоже смотрело море с цветной фотографии, что висела на стене против постели, и звучали мелодии Баха, Вивальди…
У меня комплекс вины, я знаю. С каких пор? С чего это началось? В детстве меня, как и всех мальчишек, бранила, стыдила и даже наказывала мать, а меня самого грызла совесть — зачем я из «богатеньких», зачем я сладко ем и мягко сплю, а позже — зачем одеваюсь «прилично» (а иногда и вызывающе дорого) в стране голых, покрытых струпьями, грязных, изуродованных святым законом слепого повиновения горькой судьбе людей. И я мог позволить себе роскошь возмущаться. Теперь я болен, здоровье мое подорвано, то есть я хочу сказать, что всю жизнь работал сверх меры, и нервы больше не выдерживают. Чужого я не брал, ложь допускаю только в порядке законной защиты. Я изменял женщинам, но любви я не изменял. Так откуда же этот комплекс вины? Всегда меня мучила совесть за все на свете, и ни за что ни про что: должно быть, я из тех, кто виновен от рожденья. Наверное, поэтому я терпеть не могу фарисеев, святош, рядящихся в белые одежды, которые никто не отмыл бы от дегтя и ржавчины, если бы потворство преступлениям, корыстное предательство, политические махинации, лицемерие и ложь — все, что обрекает тысячи людей на смерть или каждодневное унижение и прозябание, — если бы эти способы подъема по общественной лестнице оставляли след. Но никаких следов не остается. И у таких людей обычно нет комплекса вины.
Что ж, посмотрим! Или нет: восстанем! Но как? Те, кого все это затрагивает в первую очередь, в большинстве своем не откликаются, наш призыв не подхватывается эхом! Нет сомнения, что в решительный час не мы, интеллигенты, окажемся во главе: впереди будут люди, более соответствующие такой миссии, более решительные, — из рабочих или из профессиональных революционеров, и они сделают все, что нужно. Но когда?
Помню ежегодный бал в Высшем техническом институте лет двадцать тому назад, форма одежды — смокинг (теперь студенты ВТИ ходят в потертых джинсах и альпаргатах), вечер был зеленый, потому что у нее были зеленые глаза и зеленая кофточка, мы танцевали и говорили вполголоса, разматывая клубок мыслей друг друга в надежде сделать их своими. Ни один из нас еще ни о чем не имел представления, мы жили книгочиями, вдали от жизни, в лоне своих буржуазных семей и жаждали духовных ценностей. Мы говорили о народе, о единстве, но, по сути дела, все это было обычным потреблением чужих идей, духовным стяжательством. Незадолго до бала я впервые участвовал в студенческой забастовке и теперь с увлечением вступил в игру мечтами наяву, и меня ждал довольно длительный бархатный плен, в котором были записочки, предосторожности, просьбы, самоотречение, уступки, лилии и бутоны маков, девственные простыни чистого льна, поцелуи украдкой, постоянный страх, медовая сладость бедер, белокурые волосы, короткие мгновения маленького рая в пустыне преддверия жизни, где всех нас ждет неизбежная разлука навсегда.
Лучше уж мелкие любовные приключения, случайные связи транзитом, своего рода распутство блуждающих звезд, чем такое расчленение — и раздергивание — живой ткани внутреннего мира, необратимое, любовно болезненное, печальное и бессмысленное.
Многие мои сверстники, познав крушение надежд своей юности, поддались въедливому скептицизму и отгородились от всего стаканом виски. У других записные книжки пестрят именами девиц. Почти все еще читают. Стараются быть в курсе мировых событий. Комментируют. Тверды и справедливы — за столиком кафе. Продались немногие. Впрочем, может, их и больше, чем я думаю, кое-кто ловко маскируется. Все с большим или меньшим успехом изображают себя левыми либералами, у одних уже намечается брюшко, у других омертвела значительная часть совести. Остались верны своим идеалам лишь те, кто был истинным борцом: из них одни уже погибли, другие не гниют даже в застенках, есть и такие, кого неимоверные страдания разрушили физически, и такие, кто натягивает на себя грозящий опасностью наряд ночного мрака, живет зашитым за подкладку города, — у них всегда горят глаза, но от реальной жизни они далеки и порой плохо информированы, а некоторые из них увязли в бесчисленных прожектах, где желаемое выдается за действительность.
Все же время от времени приходят утешительные вести. Спячка оказывается не столь уж всеобщей, как это представляют себе сверхпрозорливцы и сверхкритики. В местечке Агадон, сельском приходе, где нет ни электричества, ни шоссейных дорог, на северном побережье Португалии, группа юношей, большей частью батраки, руководимые полудюжиной активистов, предложили построить своими руками, с денежной помощью эмигрантов, ни больше ни меньше, как Дом культуры! «Мы будем ставить спектакли, создадим библиотеку, и мы хотим, чтобы книги не залеживались на полках; мы проведем кампанию за массовый спорт среди прихожан, спорт мы понимаем как занятие для всех, а не как зрелище для пассивных болельщиков, и многое другое мы имеем в виду, о чем будем регулярно извещать читателей». Вот так и написано в газету: просто и деловито. Кто может этого не одобрить? Никто.
Задумайтесь на минуту, как живется людям в таких местах (деревня обезлюдевает: кто уходит через границу во Францию, кто в бидонвили под Лиссабоном, кто в ФРГ), и вас охватит ужас, — мы все виновны перед этими людьми, которые со дня рождения обречены быть навозом, а они больше не хотят быть им! Мы тоже жертвы. Но мы знаем: мы ничего не добьемся, если выйдем на улицу одни, со своим одиноким отвращением к миру нечистых сделок, косности, маниакального снобизма главных виновников — тех-кто-наверху.
Ну, хватит, пойду спать! В глаза бросается рекламный щит: белое поле, черные рыцари идут в сраженье, падают, поднимаются, снова падают и умирают. Как обжигающа горечь — волна ускользающего завтра, порыв ветра, высекающий слезы… Кто-то кричит мне: «Иди к черту! Одиночества не бывает!» Увы, бывает, даже среди дружно звучащих голосов надежды. Человек человеку — рознь, и никогда мы не будем одинаковыми, даже в свободном, по-настоящему свободном обществе с равными возможностями для всех.
Ветреный, теплый день. Грохот разрушаемых стен, удары тяжелого молота о камень, сигналы автомобилей, сирены «скорой помощи». Растения на подоконниках, в витринах — новенькие холодильники, которые, возможно, тоже будут украдены, как это случилось с теми, что красовались тут раньше, и со всеми прочими, что были до того. У полиции дел по горло, и она не занимается такими пустяковыми кражами, которые разве что грозят разорением мелкому торговцу. Подобные заурядные преступления, хоть они и учащаются день ото дня, не слишком тревожат наших заправил, ведь, по их мнению, они — отдушина для низменных инстинктов толпы. Ограбления банков и эти, черт бы их побрал, манифестации — вот главная забота полиции, а от всяких обыденных правонарушений в умеренных масштабах сильным мира сего нетрудно себя обезопасить: для автомобилей есть гаражи, для золота — сейфы (и не только в своих банках, но и в банках всего света). Эти преступления не нарушают status quo[105], напротив, дают выход классовой мести, принимающей форму умеренного, почти консервативного бандитизма. Бывает, разумеется, что преступный мир вторгается в запретную зону и наводит страх на тех-кто-наверху, но тогда вся карающая мощь власти обрушивается на него и преследует со всей суровостью. И волей-неволей преступность возвращается к своим корням, в беспросветный плен нищеты и отчаяния.
В жаре добела раскаленного августовского дня я на ходу засыпаю. Нежная Венера (ядовитая или отравленная?) с трудом всплывает среди тяжелых волн, прорывая коричневую пленку мазута, и плывет ко мне, поднимая в непонятном жесте-знаке пять пальцев-шипов. Птицы еще не все передохли. Во всяком случае, какие-то нищие, сидя на корточках в красной пыли, жарят воробьев, которых ухитрились наловить. Нищие черны, словно подгоревшие шкварки, впрочем, это не нищие: я вижу, как они карабкаются по залитой солнцем лестнице и балансируют на строительных лесах еще одного уродливого дома из тех, что растут, как грибы, в нашем квартале.
Когда я размышляю о том, что творится в мире, ладья моего сознания вырывается из сонного оцепенения, минует неведомые рифы, водовороты эгоистической пустоты, — да, я — эгоист, как и всякий, кто отваживается заглянуть внутрь своего «я», но в этом эгоизме — мутном и стремительном потоке, который подхватывает, вздымает и бросает, едва не разбивая в щепы, мой челн, без руля и ветрил, — в этом эгоизме есть и ожидающая своего часа щедрость: меня тревожит все, что происходит в любом уголке земного шара, тревожит и днем и ночью, и от этой постоянной тревоги я падаю духом. Но у меня нет выбора: ни один мыслящий человек, у которого осталась хоть капля совести и чести, не может не кричать «Нет!», даже если он успел разочароваться во всех рецептах, придуманных человечеством для своего исцеления.
Наша привратница моет лестницу и стонет: проклятый радикулит замучил ее вконец. Недавно я разговорился с ней (почему не дать человеку возможность излить душу, ведь мне это ничего не стоит — ну, потрачу каких-нибудь десять минут), и она рассказала мне, — ей ли не знать про все, что касается жилья, — мол, в старых домах теперь никто не занимает отдельных квартир, никому не выдержать такой дороговизны, — сдают комнаты жильцам, и получается нечто вроде тайных пансионатов, и можно себе представить, как скученно и мрачно живут в этих человеческих ульях! Треть населения столицы ютится в клетушках, пребывая к тому же в постоянном страхе лишиться и этого; другая треть, или чуть меньше, прозябает в трущобах или вот-вот туда переберется, куда еще денешься в нашем великолепном городе, сияющем яркими огнями над широкой рекой, в котором автомобилей больше, чем в любой другой европейской столице. На чем ты стоишь, Лиссабон? На проектных просчетах, на негодных перекрытиях, на «липовых» фундаментах, неспособных противостоять землетрясениям?
Рубили головы живым и мертвым. Паулина взяла мою руку и нежно глядела на меня, рисуясь и подражая кинозвездам (она ловко перенимала их жесты и позы, призванные изображать глубину мыслей и чувств, восторг, парение на крыльях мечты), и покрывала мне шею легкими поцелуями, при этом не забывая время от времени украдкой бросать взгляд на экран телевизора. Она признает, что телевизионные программы у нас идиотские, но отрешиться от их гипноза не в состоянии.
Рубили головы живым и мертвым. Пылали хижины. Наш век истекает кровью, кровь не перестает литься. Далекое всегда близко сердцам тех, кто не открещивается от него всеми способами. Хозяева ненавистны мне уж тем, что они — хозяева. Вот почему я и завел себе нескольких, хоть это довольно хлопотно. Но зато я всегда могу послать подальше того из них, кто осмелится меня унизить. Хватит с меня унижений, меня уже достаточно унижали! И не меня одного. Всех нас — всех, вот что важно. Что до меня (унижение моих друзей я пока еще воспринимаю как свое собственное и не могу избавиться от этой хронической формы глупости в мире желающих выжить любой ценой), то я теперь пользуюсь у хозяев большим уважением… Но это меня не утешает. Поздно. Я постоянно ощущаю на спине горб пережитых мною унижений.
Эта страна переполнена мошенниками, слепцами, калеками, нищими, палачами… Найдутся, правда, кое-какие святые души, безрассудные герои, те, что не от мира сего, силящиеся сдвинуть пирамиды существующих устоев, одолеть власть косности, власть золота, царящего в пышных особняках, на перекрестках улиц, улиц, где бьется, пока еще неровными толчками, сердце народа.
Человека не разрежешь, как апельсин. Я говорю о внутреннем, глубинном разрезе, что же касается поверхностного надреза, то, увы, я прекрасно знаю: стоит снять кожуру ответственности с какого-нибудь не слишком высокоорганизованного, а то и даже вполне «приличного» человека (который мог бы всю жизнь оставаться этаким ангелочком), как он тут же станет считать своего ближнего предназначенной на убой скотиной.
Но даже в дружеском кругу, бегло и хитро прощупывая друг друга с помощью слов, не обнаружишь следов ржавчины на извилинах психического механизма. Говорится множество всякого, но потом выясняется, что мысли и чувства отнюдь не соответствуют словам.
Он привлек мое внимание, когда остановился рядом и, стоя неподвижно, не отрывал глаз от неоглядной и уже почти опустевшей полосы прибрежного песка (торчали только столбы навесов) у подножья лестницы, что в три марша спускается с Пингима на отливающий кораллом Скалистый пляж.
Его сопровождала дама достойно-провинциального вида, ласково-сдержанная и проявлявшая заботу о нем без суеты, стараясь (как я подумал) при этом не задеть его самолюбия. В своем строгом черном платье она словно сошла со страниц доброго старого романа. Подобные люди встречаются: они ведут тихую жизнь (что такое «тихая жизнь»?!) в каком-то совсем другом измерении бок о бок с ультрамодной «Ьоîte» (имитацией волшебной пещеры из «Тысячи и одной ночи») суперамериканского отеля «Алгарве», среди автомобильно-мотоциклетного безумия, среди нескончаемых караванов из Скандинавии, устремленных к солнечным пляжам и злачным местам нашей гостеприимной страны.
В неторопливых жестах их тронутых желтизной рук сквозит привычная молчаливая нежность супругов. Должно быть, они вышли погулять перед сном. На нем — пиджак, жилет, галстук.
Они из другой эпохи, наглухо отгороженной от нашей. У старика (ему недостает лишь черного дорожного плаща, чтобы вообразить его пассажиром дилижанса) — красивое бледное лицо, грустное и спокойное. Смерть уже осенила его своим крылом. Он не обращал к своей спутнице ни слова, ни жеста. Полная отрешенность.
А между тем небо — в пламени заката, и вот-вот прожектора подсветки заставят засиять шафраном камни и цветы на склонах скал — то-то туристы зайдутся от восторга! Стихает восточный ветер, и ночь теплеет, волны перестают плясать и бесноваться и с тихой радостью, слегка пенясь, тянутся к берегу в предчувствии любви или смерти.
Старый господин смотрит на все это, словно прощаясь навсегда. Наконец я слышу его голос, слабый, надтреснутый, невыразительный, и голос этот пробуждает во мне тягостные воспоминания: один мой родственник, которого я очень любил, вот так же медленно угасал, дряхлый, немощный, вызывавший во мне острую жалость.
— Пойдем?
Как по-разному могут звучать эти слова! «Пойдем» — навстречу опасности, рука об руку, на мерцающий вдали огонек надежды, в самую гущу жизни, или — в тихий покой дома, темного и холодного, хотя на улице еще лето, чтобы там спокойно и достойно встретить свой конец.
Кто знает, быть может, это была его последняя прогулка!
Густеет над морем апельсинный сок заката. Не то? Конечно, не то! Но когда я говорю, что пышные краски неба замешаны на морских испарениях, или что я заблудился в глухом лесу лет тридцать тому назад (в конечном счете — сегодня, сейчас, ведь другого времени просто не существует), что ночная жуть вызвала у меня медвежью болезнь, и я присел под сосной, — когда я говорю так, я уплотняю, преобразую, обхожу реальность.
В чем правда? Почему в моей жизни была та ночь страха и мужества, оставившая вечные ссадины на моих коленях? Почему я оказался в горах? Из чувства долга? Чтобы сохранить достоинство, не выказать слабости? По инерции? Из неумения сказать «нет»? Может, меня влекла смешанная со страхом любовь к риску? А этот страх, настиг ли он меня еще в сосновой роще моего детства или совсем недавно, какой-нибудь десяток лет назад, на суровом пути мятежа? Какая правда настоящая: вчерашняя, сегодняшняя, завтрашняя? Правда того, кто был мне товарищем в часы переброски через границу, или моя? А может быть, та, которая еще не вышла на свет, но в грядущие годы станет легендой?
Как сейчас, вижу пропасть под ногами, безумной крутизны тропу, на которую мы бросились очертя голову, сухие листья, предательские, скользкие, как солома; я так явственно слышу тишину, нарушаемую лишь раздраженным пронзительным криком совы и нарастающим урчаньем мотора еще далекого автомобиля, с которого не мудрено заметить нашу машину, оставленную на обочине…
В каплях пота на моих ладонях — все те же крохотные червячки. Вперед? Назад? А, все равно! На сей раз сон кажется правдой, пусть на какие-то мгновения. Ставка в нашей игре — жить или не жить, свобода или смерть.
Кто меня принудил ввязаться в эту историю?! Успешное ее завершение позволило мне позже рассказывать ее иначе, уже с юмором и не без гордости. Рассказывать камням, благо у них нет ушей… Пусть их… Но, бывая проездом в тех краях (близко к тому месту не подхожу: боюсь, остановится дыхание или же легенда уйдет навсегда, растает), я всякий раз думаю о далеком друге. Однако и его я вижу иным: у него теперь целая дюжина лиц. Он, пожалуй, судит обо мне (судить о других — самый распространенный порок) по тому, что я сделал, и по тому, чего я не сделал…
Ох уж эта правда, голый алтарь, который не украсишь скатертью с переливчатой бахромой! Одной правды для всех и вся не существует, даже для того, кто борется: это ясно. К тому же часть моего прошлого является мне теперь фантасмагорической картиной, зеркальным отражением письмен, и я приглушаю это прошлое, реставрирую, подвергаю сомнению, пышно расцвечиваю — и оно охватывает меня словно огненная река и несет по холодному серому пеплу наших дней…
Восемь вечера. Остатки дневного света растворяются в ночи. Над рекламным щитом компании «Гашсидла», на редкость безобразным и кичливо вздымающимся над городом, — огромный, ослепительно-белый диск полной луны. И вдруг: визг тормозов, дорожное происшествие. Малолитражка, мини-нечто, вылетает на проспект Дуарте Пашеко под красный свет. Другая машина, идущая из города к виадуку, то есть в направлении, противоположном тому, по которому ведет меня обоснованная случайность, пытается свернуть, тормозит, но ее заносит. И вот на асфальте, перед самыми фарами распростерта женщина, а из машины ярко-красного цвета выскакивает бледный молодой человек (он не виноват, но ему от этого не легче), вздымает в отчаянии руки, не зная, как видно, что делать: броситься к женщине или не трогать ее, просить о помощи, звонить по 1–15, рвать на себе волосы?
Все движение остановилось, водители, покинув руль и оцепеневших от ужаса жен, кинулись «помогать», и мне ничего не остается, как скрестив руки следить за происходящим. Женщина (мертва или только ранена?) — очень светлая блондинка. Тот, кто случайно ее сбил (настоящий виновник, разумеется, удрал, ничего удивительного), наклоняется к ней, становится на колени, по-прежнему не дотрагиваясь до нее, но, разглядывая, настолько приближает лицо к ее лицу (мне это видно в просвет, круг любопытных еще не сомкнулся), как будто пробует сделать ей искусственное дыхание вдуванием изо рта в рот.
Толпа, втайне жаждущая трагедий и душераздирающих сцен, разочарована. Девушка приходит в себя. На мой взгляд, она целехонька, ее разве чуть оглушило. Теперь, когда она встала, видно, что она стройна как лоза, молода и подвижна, скорей всего ученица каких-нибудь вечерних курсов. А может, и нет. Невольный виновник, а вернее, жертва происшествия, не соглашается, чтобы она продолжала путь пешком.
Когда случайность, уже необоснованная, снова сводит нас на Первой Артиллерийской улице, куда направилась элегантная красная машина (прошло всего несколько минут), я убеждаюсь, что юноша и девушка уже вовсю практикуются в дыхании изо рта в рот. Белокурая головка склонилась на плечо, возможно, еще вздрагивающее от пережитого потрясения. Как прекрасна любовь даже в этой ранней стадии, когда соприкасается тонкая кожа губ! Призыв ее прозвучал так близко от смерти, что разом смел все барьеры традиционных условностей!
Звали его, ну, скажем, Грегорио. Он был смуглый блондин, рослый и статный, но глаза его, слишком светлые и беспокойные, и его неуверенная походка (я не сразу заметил, что он слегка хромает) выдавали его внутреннюю хрупкость и уязвимость. Однажды вечером он пришел ко мне охваченный паническим страхом, напрасно стараясь скрыть его под напускным спокойствием. Я спрятал его. Каждый день приносил ему еду и говорил с ним. В политике он был (или старался быть) фанатиком, эдакой монолитной глыбой, непреклонным максималистом. Читал он много, но не все до конца переварил. Мало видел свет, людей знал плохо. «Потребление рабочей силы — это одновременно производство товаров и прибавочной стоимости. Осуществляется, как и потребление любого другого товара, вне рынка и сферы обращения». Иногда мы занимались вместе. Случалось, он рассказывал мне о своем детстве, которое прошло в провинции. Говорил он обычно мало, но в этот период вынужденной изоляции использовал для беседы любые полчаса или час, пока я навещал его. Я носил от него письма его подруге и здесь столкнулся с редким случаем мужской верности и страстной любви к однажды избранной женщине.
Мне не следовало брать на себя роль почтальона: мы все по-глупому отчаянно рисковали, особенно он. Девушка находилась в больнице. В ней поначалу я приметил разве что огромные кукольные глаза и чуть видный пушок на вздернутой губе. Но когда вгляделся — хороша до умопомрачения, и невольно представилось влажное тепло ее подмышек, родинки на шее, груди с темными сосками. Лучше не смотреть. А мне было поручено взять ее из больницы и отвезти домой. И тут мне пришлось, причем весьма неумело, разыгрывать целомудренного Иосифа, что решительно не по мне. Беда в том, что товарищ мой читал мне некоторые из своих писем к ней, а у меня хватило нескромности прочесть и остальные. Такая любовь теперь не в ходу. Какой луч света! Какая наивность и непосредственность чувства! Бесхитростные слова, в которых не было ни холодной рассудочности, ни претензий на литературность, ни психологического обоснования — только полет фантазии Грегорио, открытие восхитительного существа: придуманной им Рейпалды. Сетования на разлуку, восторженное приятие Рейпалды со всем ее своенравием, неожиданными капризами, изменчивостью настроений… Желание удержать ее явственно ощущалось, даже когда он писал, что предоставляет ей полную свободу.
У меня не хватило духу сойтись с ней (а с какой пылкостью я заключил бы ее в объятия!), из-за того что между нами всегда стоял бы призрак страдающего мечтателя. Ее ласкали другие, полагая, что она принадлежит им. Еще бы! Ведь они его не видели и не слышали о нем. Я не сомневаюсь (и это грызет меня: ну, не шляпа ли я!), что другие обладали ею совсем не с тем нежно-уважительным чувством к ним обоим, как я, если бы…
Я, должно быть, заблудился. А тогда, значит, и друга загубил. Похоже, что хижина перевозчика совсем в другой стороне. Я сбился с пути. Что делать? Узкая тропинка ведет вниз так круто, что мы вот-вот сорвемся и полетим в черную пустоту ночи, а там — падение на скалы, проклятья, носилки и морг. Мы спускаемся почти бегом в надежде добраться до какого-нибудь уступа, где заросли дрока, за него хоть можно цепляться, какой-нибудь пятачок, где нога стояла бы твердо. Бежать, правда, опаснее, чем идти, но зато быстрей куда-нибудь попадем. Кончится ли когда-нибудь эта жизнь, вынуждающая нас ночью пробираться ползком над пропастью?! Мы смотрим друг на друга и улыбаемся: вдвоем не так страшно. Без всякого стеснения становимся на четвереньки, сползаем на животе по шершавому скальному грунту, подымая пыль и размазывая одеждой овечий кал, и все ищем хоть какой-нибудь огонек, лучик света, который провел бы нас сквозь безумие этой ночи.
Но единственный огонек, жалкий, смешной, горящий с тихим и отчаянным упорством, — это наша сила воли. Грегорио замешкался: тропинка оборвалась, надо перепрыгнуть через расселину, метра полтора-два, а там внизу — каменный хаос, заросли спорыньи, дикие оливы, какое-то таинственное мерцание.
— Ну, давай же, прыгай, — громко, но ободряюще сказал я ему и прыгнул за ним вслед. Теперь путь назад нам отрезан.
Наконец в разломе базальтовой стены мы увидели оливковые деревья, старый эвкалипт, глинобитную хижину, серебряные стрелы речных струй — победа! Товарищу нужно было идти дальше, в пятнадцати километрах от реки его ждала другая машина; так оказали друзья, которые вышли нам навстречу. Я смогу часок поспать, а потом кто-нибудь проводит меня до машины, сам я не мог даже понять, в какую сторону идти.
Грегорио, где бы ты ни оказался, все равно, в какой стране и в каком городе, что бы ты ни делал, о чем бы ни думал как человек и как политическая особь, каким бы ни чувствовал себя: здоровым, больным, полным надежд или скепсиса, мудрецом, догматиком или неофитом, — помни, что когда-то в пути мы познали и прочувствовали силу дружбы, победившую страх за собственную жизнь.
Временами я ненавижу самого себя. Вещи вокруг меня потеряли свой смысл. Или, вернее, я не могу относиться к ним по-прежнему. Часто вижу себя актером в маске, играющим роль даже наедине с самим собой. На сцене повседневной жизни мне, как и всем людям, поневоле приходится играть роли то положительных, то отрицательных героев, но никогда не выступал я, избави бог, в роли скупца. Может, в житейском смысле это и недостаток, но я им горжусь, хотя, пожалуй, моя щедрость идет от детства, не знавшего материальных забот, откуда и возникло беспечное отношение к деньгам и пренебрежение к материальным благам, а позже — презрение к частной собственности вообще.
На улице, где прошла моя юность, жил седой господин, который словно бусами четок играл высокими словами, ораторствуя перед галантерейщицей или в кафе «Искра». Наскучив этим занятием, наглухо закрывался в своем доме, где все текло в размеренном, раз навсегда установленном порядке, часто таящем в себе зародыш смерти. Этот господин носил (не как символ) фиолетовые галстуки[106]. Злые языки прозвали его церковным тараканом. Он вроде бы совсем свихнулся на божьей благодати, был глух и слеп к радостям плоти, однако мог совладать с клавишами пронзительного допотопного пианино, чему с безмолвным восхищением внимала его жена-мумия. Ей было сорок девять лет, а выглядела она на все шестьдесят, говорила мало, чаще молчала.
И вдруг это существо, тихое и безропотное, которое мы видели только изредка на веранде, существо бестелесное, эфирное, божий одуванчик (а мы-то, испорченные мальчишки, чего только не напридумывали про ее прошлое, про якобы пережитые ею бурные страсти, оргии, извращения), это существо оказалось на пороге смерти. Рак! Как страдал несчастный муж у изголовья умирающей!.. Наступило коматозное состояние; видно, ей сделали укол (такой слух прошел по всем этажам), чтоб избавить от лишних страданий (каково было мужу!)…
Едва ли дело обстояло именно так. Впрочем, жизнь — не простая штука, я и не такое наблюдал.
По воле случая я встретился с этим сеньором в автобусе в самый день смерти его жены. Он разговаривал с супружеской парой таких же святош, как он сам, если судить по тому, с каким восторгом они принимали все, что бы он ни сказал.
Мой сосед, этот кладезь добродетели, ехал в банк, он спешил, пока жена еще жива, снять с ее счета тридцать конто, чтобы не платить потом налог за наследство…
Я, жалкий грешник, погрязший в заблуждениях, разумеется, поспешил его осудить: «Какая скотина! Жена, бедняжка, вот-вот умрет, а он…»
Как я ошибался!
— За нее я не беспокоюсь, для этого нет оснований, — пояснял со всем блеском правоты этот божий червь своим единомышленникам. — Сиделки знают свое дело. В случае чего они тотчас же позовут священника, тотчас же!
В Уголовном суде Лиссабона будет слушаться дело семи граждан, обвиняемых в связях с коммунистической партией Португалии и ее дочерней организацией, именуемой ВРД[107]. Шесть человек из семи обвиняются в непосредственном участии в диверсиях на гражданских и военных объектах в период 1970–1972 годов.
Обвиняемые содержатся в тюрьме Главного управления безопасности; одному из них суд разрешил внести залог и оставаться на свободе до начала процесса, который назначен на десять часов утра во вторник на следующей неделе. Это первое политическое дело в 1974 году. В суде г. Порто между тем продолжается процесс священника Марио Паиса де Оливейры из деревни Масейра-да-Лиша, который обвиняется в том, что в своих проповедях призывал прихожан к «подрывной деятельности».
В судебном постановлении о принятии дела к судопроизводству одобряется отчет о следствии, представленный Главным управлением безопасности. В преамбуле сообщается, что ВРД была образована в 1970 году по решению ЦК ПКП в строгом соответствии с главной политической линией, проводимой этим Центральным комитетом, и не претерпела — вопреки заявлению руководства этой организации — никаких существенных изменений.
Создание ВРД, вскоре начавшей свою деятельность диверсией на судне «Кунене», в тактическом плане обосновывалось политической конъюнктурой, сложившейся в ходе избирательной кампании 1969 года, положением дел внутри ПКП в начале межвыборного периода (когда ориентация этой партии окончательно утвердилась как просоветская), возникновением коммунистических организаций маоистского толка и реорганизацией групп демократического действия (ЛУАР, ФПЛН).
Диверсии и нападения в политических целях на гражданские и военные объекты, зарегистрированные с 1970 года, приписывались в официальных сообщениях Главного управления безопасности организации ВРД и Революционным бригадам, связанным с Народным фронтом национального освобождения (ФПЛН, г. Алжир, ныне преобразован в Революционную партию пролетариата). За некоторые вооруженные акции за рубежом на объектах, имеющих отношение к Португалии, и несколько проектов вооруженных выступлений внутри страны ответственность была взята Лигой единства и революционного действия (ЛУАР, руководимая Эрминио да Палма Инасио).
В октябре 1973 года, во время избирательной кампании, некоторые португальские органы информации опубликовали документ ПКП, в котором утверждалось, что ВРД решила с мая месяца прекратить свою деятельность, чтобы она не повлияла отрицательно на политическую кампанию, проводимую легально. Между тем еще в 1972 году по случаю ареста нескольких руководителей организации было заявлено, что ВРД окончательно распущена.
Вслед за описанием деятельности каждого из обвиняемых в судебной декларации — главном документе обвинения на предстоящем процессе — перечисляются и кратко описываются «террористические акции, осуществленные с участием кого-либо из обвиняемых с 1970 года до настоящего времени, которые сама ВРД признала делом своих рук и взяла на себя ответственность за них. При этом указывалось, что подсудимые принимали в них участие добровольно и сознательно, и определялись размеры нанесенного ущерба».
Текст декларации с некоторыми незначительными изменениями воспроизводит данные официального заявления Главного управления безопасности от 26 мая 1973 года о результатах расследования.
«Первая диверсия, — гласит этот документ, — была осуществлена на грузовом судне „Кунене“ в ночь с 25 на 26 октября 1970 года у причала Алкантара в Лиссабоне (…) По оценке Национальной компании судоходства материальный ущерб составил 593 257 эскудо 30 сентаво. В этой акции приняли участие наряду с другими членами ВРД обвиняемые Мануэл Поликарпо Геррейро и Карлос Алберто да Силва Коутиньо, причем последний подложил оба заряда взрывчатки и явился таким образом непосредственным исполнителем взрыва».
Далее в декларации следует: «Объектом второй диверсии явилась Техническая школа Главного управления безопасности в ночь с 19 на 20 ноября 1970 года. В результате взрыва пострадали здание самой школы, находящееся напротив Зоологического сада, а также участок улицы между ними. Материальный ущерб — 48 580 эскудо 60 сентаво, 4500 эскудо и 63 эскудо соответственно; кроме того, при взрыве погиб один человек. Наряду с другими членами ВРД в акции принял участие обвиняемый Карлос Алберто да Силва Коутиньо, именно он установил адскую машину в подъезде дома № 243 по улице Бенфика в Лиссабоне».
Продолжаем цитировать: «Третья акция была осуществлена на базе № 3 ВВС в Танкосе в ночь с 7 на 8 марта 1971 года. Было уничтожено или повреждено 17 вертолетов и 11 самолетов, разрушен ангар. Ущерб оценен в 83 600 000 эскудо. В диверсии наряду с другими членами ВРД участвовал обвиняемый Карлос Алберто да Силва Коутиньо».
В упомянутом выше официальном сообщении главным действующим лицом данной диверсии был назван разыскивавшийся властями бывший студент Анжело Мануэл Родригес де Соуза.
Четвертая акция была направлена против системы дальней связи на площади Дона Луиса и имела место в ночь с 2 на 3 июня 1971 года, когда в Лиссабоне проводилась важная конференция НАТО. В результате диверсии было повреждено четыре кабеля междугородной телефонной связи и двенадцать — местной, всего на 1300 телефонных пар. Телефонная связь была прервана на шесть часов, ущерб: 1 360 000 эскудо; убыток за счет неполучения платы с возможных абонентов — не менее 1 миллиона эскудо; разрушение дорожного покрытия — 95 475 эскудо 50 сентаво. В судебной декларации непосредственным исполнителем диверсии назван Карлос Коутиньо.
Также в ночь с 2 на 3 июня были повреждены взрывом опоры высоковольтной линии с целью нарушить энергоснабжение столицы. Диверсия была осуществлена в трех районах: Сакавен, Белас-Канесас и Сан-Жулиан-до-Тожал-Виалонга. Ее исполнителями названы обвиняемые Коутиньо, Мануэл Поликарпо Геррейро и Мануэл дос Сантос Геррейро.
Далее в документе упоминается «налет на каменоломню в Кинта-да-Пипа», вблизи Лориша, «с хищением около 500 кг взрывчатки и 75 детонаторов, имевший место в одну из ночей с 10 по 15 октября 1971 года». В налете, по предположениям, принимали участие поименнованные выше обвиняемые и Армандо де Жезус Вентура да Силва.
В качестве следующей акции обвинительный акт называет «повреждение здания „Комиберлант“» (резиденции НАТО на Иберийском полуострове) в г. Уэйраше в ночь с 26 на 27 октября 1971 года, в канун открытия представительства. Ущерб — 2 597 576 эскудо 40 сентаво. Участвовали обвиняемые по фамилии Геррейро.
Последняя серия диверсионных акций была проведена накануне избрания адмирала Томаса президентом республики, то есть в ночь с 8 на 9 августа 1972 года. Были повреждены опоры высоковольтной линии, что привело к перерыву в энергоснабжении различных районов. В обвинительном акте упоминается разрушение опор в Белас-Канесас и Виалонге. Общий ущерб — 3900 000 эскудо. Кроме обвиняемых, упомянутых выше, в диверсии, видимо, принимали участие Марио Врем Абрантес да Силва и Рамиро Родригес Моргадо.
За все эти акции возлагается ответственность на ВРД. Другие, более крупные операции на военных объектах Португалии и НАТО были поставлены в вину Революционным бригадам. Последняя акция имела место в Главных казармах в г. Порто 6 апреля 1973 года. В октябре 1973 года, во время избирательной кампании, Управление военного коменданта Лиссабона обнаружило и обезвредило заряд взрывчатки в самом здании Управления.
Мануэл Поликарпо Геррейро, 30 лет, родился в г. Одемира, художник-декоратор, по утверждению государственного обвинителя — член ПКП с 1969 года, откомандирован в ВРД в середине 1970 года.
Карлос Алберто да Силва Коутиньо, 30 лет, родился в местечке Паганьян, архивариус книжного издательства, член ВРД предположительно с 1970 года.
Амадо де Жезус Вентура да Силва, 29 лет, родился в Лиссабоне, студент сельскохозяйственного института, обвиняется в принадлежности к ВРД с мая 1971 года.
Мануэл де Сантос Геррейро, 31 год, родился в г. Грандуле, шофер, обвиняется в принадлежности к ВРД с мая 1971 года.
Марио Врем Абрантес да Силва, 23 года, родился в Лиссабоне, студент сельскохозяйственного института, вступил в ВРД предположительно в конце 1971 года.
Жозе Аугусто де Жезус Брандао, 25 лет, родился в г. Уэйраше, фрезеровщик, отпущен до суда под залог. Согласно обвинительному акту, член ВРД с конца 1971 года, получал от своего «контролера» пропагандистские материалы ПКП и других подпольных организаций, однако не участвовал ни в одной из перечисленных выше акций.
Рамиро Родригес Моргадо, 33 года, родился в г. Азамбуже, гранильщик. Обвиняется в принадлежности к ПКП с 1969 года и к ВРД с начала 1970 года.
По общему для всех обвинению в «незаконной организации для ведения подрывной деятельности» вся группа приговаривается к тюремному заключению сроком от двух до восьми лет.
Троим из них предъявлены обвинения, влекущие за собой срок тюремного заключения от восьми до двенадцати лет. Трое других обвиняемых могут быть приговорены к тюремному заключению сроком от двенадцати до двадцати четырех лет. Предусмотрено также возможное продление наибольших сроков заключения еще на шесть лет. Все обвиняемые будут лишены политических прав и приговорены к уплате издержек и штрафов. Прокуратура предусматривает в обвинительном документе увеличение запрошенной обвинением меры наказания, если будет доказано наличие отягчающих обстоятельств.
Адвокатами обвиняемых будут доктора Мануэл Жоан да Палма Карлос, Франсиско Салгадо Зенья, Лаура Лопес, Кортес Симоэнс и Лузо Соарес.
Дождь, дождевая мелодия, полоса воды, похожая на стекло, разбивается о гладь брусчатки, бурлит, в раковине водостока. В маленьком саду со статуями, якорями и редкой (даже здесь) мокрой зеленью, изысканно выложенному разноцветной галькой, прогуливаются обнявшись двое влюбленных в полной гармонии с дождем. У обоих светлые волосы того неброского нордического оттенка, какой бывает у представителей выкормленной и холеной касты, возникшей от скрещения лучших пород и обитающей в старинных особняках Лиссабона. Здесь и дождь — обильный, благоуханный, бархатный. Это дождь Габриеле д’Аннунцио и Дебюсси, произведение искусства для услады глаз и слуха…
За стенами особняка, на улице, дождь сегодня швыряет свою резкую терпкую горечь прямо в лицо, особенно тем прохожим, у кого давно прохудились ботинки, кто пропах потом и захлебнулся отчаянием, чей зонт вывернут наизнанку ветром: мужчинам, чьи изможденные лица отливают зеленью, иссохшим старушонкам, заляпанным грязью из-под колес проносящихся близко к тротуару машин!.. Мертвые улыбки рекламных плакатов, размокающих на стенах, едко издеваются над теми, у кого нет автомобиля и нет вообще ничего, кто ощущает себя потерянным, а особенно над теми, кто слабее и неприспособленней других, кто кашляет от хронического бронхита и не имеет средств для лечения, над всеми робкими и покорными, что никогда не вступят в борьбу за появившееся чудом такси, да им и не на что было бы его нанять.
Что же говорить о тех, кем набиты трущобы, эти выгребные ямы человеческого общества, о безмолвных оборванцах без кола и двора, ночующих в переходах метрополитена, о тех, чья печаль столь безысходна, что они уже неспособны ее ощущать!
Дождь из-под черных звезд, дождь, барабанящий по железу крыш меж стальных антенн все более эгоистичного, равнодушного города, одурманенного опиумом многосерийных телевизионных комиксов. Посмотрим дальше программу, ладно? Разве это не лучше, чем думать, страдать?!
Воспоминание плоти: солнечные блики ползут по комнате, вспыхивая на предметах, ни о чем не говорящих, — на замках комода, диване, ковре, торшере, телевизоре, вещах, на которые смотришь, но которых не видишь; и твое тело, еще упругое, но с расплывшейся талией, утратившее бронзовый отлив и редкую бархатистость кожи.
Теперь тебя зовут Ольга, и мне не хочется вспоминать о твоем прошлом. Я знаю: когда-то я был для тебя одним из первых мужчин в жизни, но то, что для тебя не значило ничего или значило совсем мало, для меня было священным ветром моего лета, новооткрытой землей, незыблемой и чарующей, заколдованным пространством, куда уносило воздушный шар моей любви. Моя любовь была благодарна тебе за то, что ты меня заметила, заставила почувствовать себя мужчиной и время от времени дарила иллюзию пышного языческого жертвоприношения. Тогда ты служила машинисткой (а может, уже секретарем-машинисткой), вскрывала письма (в том числе личные) своего патрона-адвоката и разъезжала в роскошном автомобиле…
Вспоминаю: вот ты говоришь мне о своем одиночестве, а я в ответ способен лишь целовать твое лицо (после быстрого и грустного подобия совокупления, в котором участвовали только мышцы, сокращавшиеся в привычном ритме, как у молотобойца, холодно, сухо, механически), а я вспоминаю слова, что говорил тебе когда-то, сентиментальные, восторженные, вырывающиеся словно стон души. В ту пору я еще путал вожделение с нежностью, да и теперь не до конца их различаю. Но я словно парализован, мне хочется уйти, хотя бы в уборную, бежать от нашей обоюдной вялости, от твоей улыбки-жалобы.
Ты исчезла с моего горизонта, когда вышла замуж за смазливого дуралея, который был «глуповат, но очень хорош собой» и умел не замечать твоих покровителей. Ты смогла терпеть его (мне это было ясно с самого начала) не больше года, его и твой с ним дом в Алжесе, шкаф с пустыми распялками, кино только по субботам — и будь довольна; долгие сьесты и ожесточенные перебранки по воскресеньям. Ты пошла на панель, сначала от скуки, потом по привычке, теперь ты на все брюзжишь, привратница заявляет, что ты дурно себя ведешь, хозяйка уже грозила тебе, да только это болтовня, не говоря больше, я все понимаю, я даже хотел бы прочувствовать с тобой вместе твое одиночество, но нет сил, я холоден и пуст, по крайней мере сегодня, у меня нет для тебя ни ласки, ни слов утешения, ни желания распутничать с тобой по старой дружбе, во рту у меня привкус желтой пены прибоя, которую заносит пылью ветер, когда он веет чуть дыша с южного полюса времени…
Из газеты, зеркала повседневной жизни города.
Вчера ночью была совершена кража в магазине самообслуживания на улице Кинта-дос-Аркос, дом 4-а, г. Телья (Баррейро), принадлежащем Амелии Феликс Лоуро. Похищены: кассовый аппарат, чайный сервиз, большое количество бутылок оливкового масла и различных напитков, всего на сумму около пятидесяти тысяч эскудо.
Похитители проникли в магазин, разбив стекло витрины.
Я отказался от того, что называется выгодным местом — должности заведующего отделом внешних сношений и рекламы в крупной компании. Там я был бы еще несчастнее: морока страшная. Хочешь не хочешь, встречайся с влиятельными краснобаями, что так и сыплют словами, скользкими и пустыми; глаза у них пронзительные, а манеры почти у всех тошнотворные: тут и слащавая учтивость, и притворная наивность, и хватка в обделывании своих дел и, наконец, умение устраиваться в жизни.
Вот почему мне сейчас особенно тошно: я стою, безвольно опустив руки, на островке моей полуотрешенности от мира (не абсолютной, нет, но кто обладает чем-нибудь абсолютным, кто?) и с волнением думаю о тебе, ты — мой якорь спасения; кладу на твою смуглую и такую далекую грудь клеймо моей длани, царапающей эти строки, на ее тыльной стороне набухшие вены, но они не кровоточат (что самое печальное — вернее, до отчаяния смешное), хотя я давно уже решил эту длань заодно с пером возложить на жертвенник, что в конце концов и сделаю.
Конец августа. Воскресный день, грязный от духоты, пляж, грязный от человеческого дерьма и целлофана, от дынных корок и вина, пролитого в море, засаленное мазутом и жиром трусливо визжащих человеческих тел, соленых от пота и тоже грязных от протухшего дня. Лишь около восьми вечера, когда ветер растреплет гребни волн и сдует с них человеческую накипь, я вхожу в море и плыву; на обратном пути к кабине взметенный ветром песок набрасывается на меня словно рой пчел; я быстро одеваюсь и сталкиваюсь носом к носу на пляже Каркавелоса с человеком, физиономия которого отнюдь не пышет самодовольством; он уже одет и причесан. Его представляет мне Жоаким: «Вы окажете ему большую услугу, если подвезете, он живет в Москавиде, а в поездах сейчас, сами понимаете…» — «Хорошо…» — «Если позволите, я выпью чашечку кофе, пока вы приводите себя в порядок…» — «Ладно». Вот еще на мою голову! Но потом я не пожалел об этом.
По дороге разговор начался с застройки Москавиде. Мой спутник гордился своим поселком: красивое место, магазины самообслуживания, новые школы, многоэтажные дома растут на глазах. Но я — зануда, я упрямо задаю вопросы. Кто берет в аренду участки? Ну, ясно, кому это по карману: адвокаты, коммерсанты. А самодельные лачуги? («Уж эти точно с неба падают, как саранча, на минуту отвернись — готово, их уж две, три, десять, двадцать…»). Фабрика, где мой попутчик работает, носит название «Португальские изделия из пробки», но принадлежит она «америкашкам»; раньше выпускала пробки из коры пробкового дуба, теперь — из пластмассы, иные времена — иные запросы…
Есть ли там африканцы? Еще бы! Навалом. Драпают с верфи и идут на стройку, там больше платят. Сколько им платили на верфи? Да вроде бы семьдесят эскудо в день, это по контракту, да к тому же там их не выпускали за ворота, но лазейку-то всегда можно найти, верно?
Мы с попутчиком стали друзьями до гроба. Я высадил его у дома, его собственного. Он очень благодарил, однако без подобострастия. Когда уходил, обернулся и помахал рукой. Бывает, и воскресенье для чего-нибудь сгодится. Хотя бы для таких вот встреч.
Жульета плачет. Больные нервы, должно быть. Кто нынче не болен в нашем больном мире? Я снова с тобой, Жульета. Только теперь у меня за плечами чуть ли не четыре десятка лет и немало жизненных баталий в моем солдатском ранце (почти одни поражения), а я, украшенный морщинами и напичканный по горло печальными истинами, продолжаю сосать тощую, почти пустую грудь надежды. Но если я вижу на земле затянувшийся зловонный праздник всеобщего гниения?.. Черт побери, во что же верить, когда вокруг меня банки, банкиры, полицейские, привратники, чистильщики обуви всех рангов, ловкачи на все руки, рекламные агенты, торговцы (народ равнодушный и циничный), убийцы и грабители с большой дороги, кретины из телевизионных компаний?! Да, революцию сделать нелегко, но дело стоит того, чтобы начать еще раз сначала и не отступать или хотя бы ждать и надеяться, не расценивая особенно высоко свои шансы.
Каюсь, я никогда не занимался саботажем; где бы я ни работал, я цепко держался за принцип честности в его буржуазном понимании, считая, что убеждения — одно, а работа — другое, и всю жизнь трудился (из какой-то ложной и глупой гордости) больше, намного больше, чем было нужно для того, чтобы оправдать свой заработок.
Жульета плачет. Спасибо, Жульета, что хоть ты плачешь. Именно такой я вижу тебя в моих снах, когда засыпаю, не погасив лампу, и просыпаюсь словно в потоке желтой серы, а перед мысленным взором — ты, какой ты была давным-давно, и желтый поток перед тобой бессилен. Я открыл тебя заново именно в один из таких вечеров. А когда-то, в тот далекий вечер, я встретил — кажется, на станции метро «Россио» — тощую девицу, фигурку из причудливо застывшей лавы. Машинистка, по вечерам студентка. Крашеная блондинка, каких полно. Но заурядность исчезла при первом объятье. Она всякий раз впадала в транс, говорила о глубине и холоде своей могилы, жалобно причитала, чуть ли не рыдала. «Бей меня, ударь!» На это я так и не отважился. Я не знал тогда, что она занимается групповой психотерапией.
Что было потом? К моменту нашей встречи близость с женщиной наконец-то стала для меня чем-то ярким и ослепительным, как солнце, а с Жульетой она опять превратилась во что-то жестокое, истеричное. Мы оба плакали, она и я, от ярости и от наслаждения. Схватка двух врагов. Потом настал день, когда маленькая блондинка в платье из набивной ткани вышла замуж удачно (впрочем, не знаю, удачно ли), и мои ощущения возвратились в привычное русло.
Чарлз Беттлхем сказал: «…Развитие юридических форм капиталистической собственности приводит к разделению понятий „собственность“ и „производственный потенциал“, поскольку отдельные предприятия, обладающие различным производственным потенциалом, могут принадлежать одному и тому же капиталисту…»
Тринадцать лет тому назад, да, кажется, тринадцать, я дожидался полуночи в Беже (наступал Новый год), как будто в этот час должно было взойти красное солнце. Мы танцевали, говорили глупости, пьянели от виски и воспарения духа, мы видели с высокого балкона, как над городом, над всей страной занимается невиданная заря; мы ждали, что вот-вот среди карнавального шума раздастся сигнал ко всеобщему выступлению. Но этого не случилось, нам снова предстояли привычные дела: конспирация, аресты, тюрьмы, встречи с людьми-призраками в безмолвной пустыне ночи, стертые ноги, распухшие настолько, что хоть разрезай ботинок. Домой я буду возвращаться, как и прежде, не раньше семи утра. Два года назад была другая ночь ожидания, еще более немилосердная: мы потели от нервного напряжения, сжимая в руках оружие, а сигнала к штурму все не было. Среди нас были люди в военной форме, я видел горящие глаза, автоматы на ремне, но помню и обреченные лица тех, кто не надеялся на победу. Мы ждали приказа, в нашем воображении уже гремели снаряды. Сто раз мы вскакивали по тревоге, сто раз тревога была ложной. Выступление сорвалось, это известно всем.
Как я стар, хоть в зеркале этого еще не видно. Могу ли я проделать такое еще раз? Боюсь, что нет, куда там! Но виной тому не страх, а затхлая плесень усталости, узловатые наросты на нервах, обволакивающая атмосфера краха, непоправимого и окончательного. Атмосфера затянутой петли. А в петле — мы.
Существовал ли ты на самом деле, мой товарищ, меченный пулями, ты, кто потом, в тюрьме, месяц за месяцем, год за годом овладевал теорией борьбы, познавал мужество, терпение и боль — все то, что закаляет сильных духом? Или я выдумал тебя?
Или ты, Мануэл, — обманчиво нежный, с мягкими волосами и задумчивым взглядом мятежного ангела, — мастер дерзких вылазок, оставлявший в дураках преследователей? Тебя истязали непрерывным допросом, не давали спать, но ты на скамье подсудимых поклялся продолжать борьбу. Это был словно сигнал к бою! А потом, на больничной койке, ты улыбался доброй и ясной улыбкой, жуя тюремную корку… Ты такой искренний, ты так влюблен в справедливость, что никогда не перестанешь бороться за нее, даже после победы. Нашей победы. Победы народа.
Я перепробовал много профессий, но ни одна из них не наложила на меня своего отпечатка: выполняя те или иные обязанности, я остаюсь на поверхности, не проникаю вглубь. Чего я только ни делал: вел конторские книги, составлял списки абонентов телефонной сети, был служащим профсоюза, потом — сотрудником фирмы «Смит и Флоренсио», но автомобиль же смог купить только тогда, когда перешел в категорию «творческих работников». А вот от сотрудничества в отделе рекламы я отказался; не могу без содрогания вспомнить период, когда я расписывал зеленеющий благоуханный рай с зеркальными водоемами, тенистыми рощами, уютными гаражами (которые непременно будут построены), а на самом деле это был пыльный каменистый участок, до ужаса безобразный и нездоровый, где размещались стандартные сборные коттеджи. Пока я не видел участка, я без особого отвращения писал для газет и журналов многословные умильно-сладкие описания на три-четыре колонки, писал так, чтобы у читателя разгорелись глаза и разыгралось воображение. Но после того как я съездил туда, чтобы ознакомиться со строительством поближе, я не написал больше ни одной строчки, на том дело и кончилось.
Где тот уютный домик (да и был ли он, существует ли сейчас?), в котором я провел безумную ночь? Я и теперь время от времени переживаю ее вновь. Снимаю с себя, как одежду, все, что обволакивает сегодня мое тело (и мою душу), споласкиваю лицо холодом иных улиц, иного квартала. Помню красный свет лампы. Мелкий дождь за окном. «Смерть — это расстояние между двумя отрезками жизни». Так, кажется, она сказала. И эта фраза не показалась мне смешной.
Я сам обрек себя на воздержание, на предрассветное одиночество. Перевожу роман Достоевского, но увлекаюсь и горю так, как если бы писал свой собственный. Сняв боевые доспехи, возвращаюсь в ту ночь, ищу ее, ищу тебя. В Лиссабоне в ночной час полно свободных от семейных уз иностранцев и иностранок, волосатиков и проституток-африканок. Познакомиться с ними поближе я бы не прочь, но надо идти дальше навстречу ночи. В эту минуту я ищу тебя, хоть и знаю, что не найду. Была резная скамья, были твои ноги, стройные, как у молодой кобылицы, были губы, мягкие, словно лепестки роз, и на вкус они были как цветочный нектар… Пахли пыльцой…
Бог. О нем я теперь уже не думаю. Я изучил — скверно, но изучил — диалектический материализм, историю религии, познакомился с различными учениями и нашел в них одни предрассудки. И я подавил атавистические страхи, что прятались в глубинах моей души и всплывали наружу в минуты тоски, стал жить без страха смерти, без молитв и проклятий. В трудных обстоятельствах воздвигаю вокруг себя баррикаду рационализма и бесстрастия. Не всегда это полностью удается, так что временами я корчусь в кошмаре и кусаю сам себя, как скорпион, чтобы у меня не сорвалась с языка пустая и бессмысленная мольба, вопль страждущего, даже не вопль, а привычный вздох: «Боже мой!»
Не то чтобы я убил бога, на такое у меня не хватило бы духу, он сам рассыпался у меня на глазах, как замок, сложенный из легенд, мнимых таинств и надуманного величия, я даже и не дунул на него. Вот и все.
Но я еще не подобрал слов, чтобы определить мои чувства в миг созерцания, когда я забираюсь в горы на край моего света и ощущаю поцелуй природы, горячий, живущий вечной (так ли?) жизнью, переполняющий восторгом мою душу. Да, я верую в человека и в науку. В ту науку, что каждый день делает новый шаг, опровергает сама себя и смеется над тупыми скептиками. Я верю в науку, но я из тех, кто разговаривает с ветром, с листьями черного тополя, из тех, кто мятется в тоске, но не по господу богу, а по мягкой зелени всходов в час заката, по узкой полоске белого песка на морском берегу, где я ложусь и умираю, положив щеку на мягкий барханчик…
Я родился в Алфаме[108]. Детство мое прошло в царстве бедности и воздержания. Теперь говорят, я дешевый резонер, набитый парадоксами. Живу и работаю среди буржуа, но они меня не понимают (я их тоже). Да и где же им меня понять! Попробую все-таки объясниться.
Возьмем хотя бы отношения полов. Власть имущие поощряют брак. Зачем? А чтобы связать человека. Когда у тебя жена и дети, ты не станешь бунтовать и будешь исправно тянуть лямку, ты окутан невидимой сетью, экономически закабален.
А моя жизнь? Взрослые твердили мне, что бяку в рот брать нельзя, пипку теребить — боже упаси и тому подобное. А я с завистью взирал на мальчишек постарше, таких же дурачков, каким был и я, но задиравших передо мной нос: Ренато, мол, у нас еще девственник, невинный ягненочек! Я смущался, робел, чувствуя свою неполноценность. Мне в то время уже показывали порнографические открытки, которые тревожили мое воображение намного больше, чем женщины во плоти. А еще я вожделел к красавицам в бикини на обложках календарей (нынче их фотографируют совсем голыми). Герои фильмов только и делают, что целуются, то и дело льнут друг к другу дома и на улице.
И вот в один прекрасный день я решил стать мужчиной, вкусить греха, избавиться от бремени непорочности. В Моурарии[109] какая-то тетка спросила, не хочу ли я сделать ей ребеночка всего за семь с половиной эскудо. Я пошел к ней. Она разделась донага: старая, с дряблой кожей, беззубая, с волосатыми грудями и отвисшим животом. А я все не мог решить, надо ли и мне раздеваться или нет, как бы она не оскорбилась. Да и мужские мои причиндалы не шли ни в какое сравнение с теми образцами, которые я видел на порнографических открытках. Но дело надо было довести до конца, на карту была поставлена моя «честь». И я навалился на женщину одетый, в каком-то трансе сделал, что положено, заплатил и со всех ног побежал рассказывать мальчишкам из нашего двора.
Другие профессии: гид-переводчик, репетитор, внештатный преподаватель (затычка для случайных «окон»). Список можно продолжить. Намного проще сказать «я делал то-то и то-то», чем уяснить для себя самого, каков ты есть и почему ты именно таков. Может, мое настоящее «я» — только сегодняшнее, изваянное мной самим, или же мое вчерашнее, позавчерашнее «я», вылепленное из праха какими-то случайными обстоятельствами? Насколько искренни мои песни протеста? Написал я их с полдюжины, а будет ли их кто-нибудь петь? Не знаю. Делай, как я говорю, но не делай, как я.
Выстоять — как просто написать это слово, не правда ли? Ну ладно, как бы там ни было, ренегатом я не стану (правда, мне еще не рвали один за другим здоровые зубы). Я ни разу никого не выдал. Не «раскололся». Но есть ведь еще повседневные малюсенькие уступки, дерьмецо на кончиках пальцев, въевшаяся в ноздри вонь!..
Прошлым летом я поехал на каникулы в Париж. Сколько моих соотечественников прямо-таки бедствует в зыбкой трясине бульваров! Некоторые из них становятся французами (что поделаешь!), из них выходят французские экономисты, врачи, рабочие. Другие разыгрывают всем знакомый сценарий: пишут манифесты за столиком кафе, изгоняют друг друга из разных смехотворных групп и группок, смотрят сверху вниз и без особого участия на суету обездоленных лузитанских червей земных (убаюкивающая картина сонного отупения и покорности), да на жеребцов-производителей, что носятся вскачь по нашей земле, топчут ее, портят, делают еще менее пригодной для грядущих поколений. Этим не до компьютеров, им некогда считать да рассчитывать, они берут все, что попадает под руки, лишь бы сразу. Расходов не жалеют, благо труд новых рабов все окупит.
Здесь, среди эмигрантов, попадаются и по-настоящему деятельные: тоскующие по родине, не питающие напрасных иллюзий, но стойкие, хоть порой их твердость испытывается нахлынувшим отчаянием. Они выдержанны и осторожны; именно они, разрывая оболочку собственной изолированности, уходят в мрак подполья. Правда, это осложняет их жизнь, когда они вновь переходят на легальное положение, но им это нипочем, они продолжают борьбу, откуда только силы берутся; когда я слышу (не вслушиваясь) их речи, эти люди хоть и представляются мне застывшими стеклянными фигурами, но я восхищаюсь ими, у них, видно, хватает запала.
И есть еще Ким, да не один, кимов много.
Во время наших обедов, когда смех звучит громко, слова сочувствия глубоко запрятаны, а рыдания глохнут в салфетке между saucisson[110] и côte de veau[111], когда он осушает залпом un pichet de rouge[112], а я потихоньку жую жвачку собственных переживаний, я думаю о том, кем мог бы и должен был стать Ким — продюсером, критиком, творцом — и что он есть — veilleur de nuit, ночной сторож в гостинице, живущий в вечном страхе потерять место… Даже раздобревший, — но это нездоровая полнота, от сердечной недостаточности. Он отошел от всего. Сдался. Иногда взрывается за кофе и коньяком: «Ты еще увидишь, как имярека разденут догола в Террейро-до-Пасо, вымажут дегтем, вставят в задницу страусиное перо… И понесут… Я никому смерти не желаю, но…»
Я спокойно дожидаюсь конца этой его вспышки тщеславия, вернее — острого, невыразимого, почти самоубийственного ощущения полного краха…
Я вижу сны, а может, это бред, не пойму, — меня часто выносит за пределы реального; я словно кочевник брожу как придется по будням жизни и нипочем не хочу размеренно тикать, подобно часам. Особенно теперь, когда я уже тронут осенними красками, а на горизонте виднеется мачта корабля, который увезет меня в небытие. Конец всему!.. А взрослым я, пожалуй, так и не стану, если взрослый — это тот, кто не грезит наяву. Меня не прельщает пресловутый материальный успех, деньги не вызывают во мне трепета. Я презираю обеспеченность.
Есть люди намного несчастнее меня, даже сравнивать нельзя. Мне, может, хочется быть таким, каков я есть (всегда и сейчас). Бывают у меня и минуты печали, когда вспомню, например, мягкость спелых губ, вечную загадку девичьих глаз (а в них почти всегда сияет свет маяка, зовущий в спокойные воды семейного счастья).
Я холост. Ну и что ж! Я видывал долгие любвеобильные дни (теперь они все короче), любил не только женщин, но и легкие облачка, прохладную речную воду, весенний лес, залитый солнцем. Я говорю это шепотом. Иначе мои слова покажутся странными. Людям — потому что они сами странные. Пока еще. В этих условиях.
Неподалеку от проспекта Гаго-Коутиньо, одной из самых благоустроенных и элегантных магистралей в районе Аэропорта, где окна домов с опущенными жалюзи источают счастье (возможно), богатство или, по крайней мере, обеспеченность (наверняка), совсем рядом прячется один из самых нищих и жутких кварталов Лиссабона: Кинта-до-Нариган. Он по левую руку, когда едешь из города. Два-три поворота, и картина резко меняется: улица идет под уклон, зимой там — грязь по колено, летом — тучи пыли. И зимой и летом зрелище удручающее, не столько из-за жалких домишек, похожих на курятники, как (и в особенности) из-за средневековой сточной канавы, по которой течет грязная вода и все (или почти все) прочие нечистоты и отбросы квартала.
От вони порой перехватывает дух.
— Где работает ваш сын?
— В типографии он работает, учеником.
— И сколько же он там зарабатывает?
— Зарабатывает… зарабатывает-то он сорок эскудо. Да только…
— А что это за типография? Она при каком-нибудь учреждении?
— Ну да, у них контора на улице Конде-да-Сабугоза, там еще рядом большой магазин самообслуживания, «Сахарная голова» называется…
— Понятно. А давно он работает печатником?
— Печатник-то он с прошлого года, только начинал он в другой типографии, потом перешел. Там ему платили тридцать эскудо, а здесь положили сорок.
— Значит, сорок?
— Сорок, да вот беда: пока что на него начет, и не получает он ни гроша, потому что задолжал за три месяца в страховую кассу, а задолжал он… (Ой!.. Телефон, послушай, деточка, это, наверно, мне племянница звонит!..)
(В лачуге напротив — телефон, невиданная роскошь для здешних мест.)
— А кто эта девочка?
— Моя внучка, дочь вот этого моего сына, что в очках… (На стене висит фотография в коленкоровой рамке.) Так вот, мой сын три месяца не платил взносы в кассу, а потом получил извещение, что получать ему нечего.
— Почему же он не платил взносы?
— Не платил, потому что ушел из той типографии, где мало зарабатывал, и пришел попытать счастья сюда, где он теперь. А здесь не затребовали его карточку, и сам он за ней не ходил, не знал еще, как понравится новым хозяевам… Но они-то им довольны… Так, когда ему первый раз сделали начет, он пошел за своей карточкой, а канцелярия была закрыта. Ему второй раз ничего не дали, он опять туда. Так они ему отказали: сначала, мол, погаси задолженность. Вот он ничего и не получает.
— А чем занимаетесь вы, сеньора?
— Да я вот по дому работаю.
— По дому, ясно. А как же вы…
— Такая уж, видно, судьба…
— А все же у вас тут чистенько, пусть не богато, но прибрано как следует…
— Да что там! Бедность наша, смотреть не на что!
— Ну, все же… В доме порядок… Вот у вас диван. Не у каждого тут мягкая мебель.
— Да это одна сеньора…
— Вам его подарила?
— Это диван-кровать.
— Так что же?
— У этой сеньоры служит моя невестка, мать вот этой девочки.
— Понятно…
— Сеньора хотела выбросить его на свалку, а я сказала, что взяла бы себе. Он был уже вот такой, взгляните (поднимает чехол из цветастого ситца, которым покрыт диван). Поди погуляй (девочке, которая сидела на диване).
— Он не новый, но все же вещь удобная.
— Хотела я его перетянуть, да не по силам. Вот если б тут был мой второй сын, который сейчас во Франции, тогда другое дело, он…
— А чем занимается ваш сын во Франции?
— Он обойщик мебели. Вот этот стул, и этот, и вон то кресло — все его работа.
— О-о!
— Был у него и свой дом, да сплыл. Тогда он и уехал во Францию, тут ему было никак не устроиться.
— А здесь он еще чем-нибудь занимался, кроме обивки мебели?
— Он только обойщиком работал.
— И мало зарабатывал?
— Гроши. А за аренду дома надо было платить целое конто.
— А где он жил?
— Еще не так давно он жил в своем доме.
— Но в каком районе?
— В Одивеласе он жил.
— Это что, квартал вроде вашего?
— Да нет, это вообще не квартал. Его дом был у самого кладбища, есть в Одивеласе такое маленькое кладбище, там он и жил.
— Вот как. Но конто — это дороговато…
— Конечно, это большие деньги. Сын недавно женился, ну и переехал в новый дом. Новоселье… А потом пришлось отказаться, заработок не тот.
— Сколько же он зарабатывал? Что-нибудь около сотни эскудо в день?
— Да, сотню в день. А хозяину дома каждый месяц выложи конто, как тут обернешься.
— Да уж не обернешься.
— Он и уехал во Францию. Приезжал в этом году, в августе месяце.
— Наверное, купил уже машину?
— Да, машину он себе купил. Теперь копит на участок, хочет купить где-нибудь полдома.
— Ну что ж…
— За этим он и поехал, очень уж ему хочется зажить своим домом.
— Ему лет двадцать или больше?
— Двадцать девятый пошел.
— Вы вдова?
— Нет, благодарение господу, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, муж мой жив…
— А он что делает?
— Работает на стройке.
— А-а, строительный рабочий?
— Да, на стройке работает.
— Подсобником или кем-нибудь еще?
— Нет, он зубильщик.
— Зубильщик? А что это такое?
— Ну, понимаете, пробивает дыры для выключателей, всяких там труб…
— Ах, вот оно что…
— Работа как работа!..
— Ну а он сколько получает в день?
— Полтораста эскудо.
— М-да, маловато. Тут не развернешься.
— По правде говоря, у меня до конца недели всего полторы сотни и осталось, ей-богу! Когда в доме больной… У меня еще четыре рецепта, а я, понимаете, уже выложила в аптеке сто двадцать эскудо, в той аптеке, что там, внизу, а еще эти рецепты… Хотите посмотреть? Вот, видите, я не вру (раскладывает рецепты на столе). Вот эти три лекарства надо еще заказывать. Это чтобы ему можно было в будущем месяце сделать операцию в горле.
— Кому, вашему мужу?
— Нет, моему младшему сыну.
— Ах, у вас еще есть младший…
— Он уже влетел мне в копеечку. Знаете, я пошла к частному врачу, тут неподалеку. И сына повела, потому что ходил он к доктору для бедных, что при страховой кассе, так тот ему одну только микстуру выписал. Мальчишка весь горит, градусов сорок. А тот ему какую-то микстуру… Да это еще не все, вы только послушайте…
— Прописал ему микстуру, взял мазок да назначил всякие анализы.
— Ба!.. Бабушка!
— А? Что, золотко?
— Хлебца…
— Ладно, сейчас дам тебе хлебца. Ух ты, какой черствый, вчерашний, видать, а может, еще с субботы. Я же видела, что у него температура… не меньше сорока… А он ему одну микстуру… Вон стоит, непочатая, не любит он микстуру. А мне что делать? Ну ладно, думаю, поведу в больницу. Тут мальчишка в слезы, не хочу, мол, в больницу. Боится он ее, никогда там не был. Спасибо, соседка научила: «Да покажите вы его частному врачу, вот этому, нашему, который мою дочку лечил. Он хороший доктор. Ну, уж за визит, конечно, — двести мильрейсов!» Я и говорю себе: «Что поделаешь, видно, придется». Муж как раз за неделю получил. Правда, пришлось рассчитаться с бакалейщиком, но еще оставалось… «Что ж, пойду». И пошла, отдала две сотни за визит, да еще на четыреста он выписал лекарств. Ну, думаю, бедная моя головушка… Пошла в аптеку и говорю аптекарю: «Сеньор Жозе…», ах нет, его не было, жена его была, докторша, хозяйка аптеки. «Сеньора, — говорю я ей, — а что, сеньора Жозе нет дома?» — «Нет, — говорит. — А что вам угодно?»
«Ах, сеньора, моему сыну так плохо, и сеньор доктор прописал ему лекарства, только мне сейчас заплатить нечем». Она мне на это: «Видите ли, сеньора, я вас знаю только в лицо, но мужу моему, наверное, известно, где вы живете?» — «Да, он меня знает, — говорю я. — Мне уже приходилось брать у вас лекарства в долг. В субботу на будущей педеле у мужа получка, и я вам заплачу». — «Хорошо, так и договоримся». И я получила лекарства в долг, на целых четыреста двадцать эскудо. «Завтра, сеньора, я пойду в кассу. Если вы будете так любезны и оставите мне этот рецепт, я спрошу, не оплатят ли его, если, конечно, тот доктор согласится провести его, как положено, через кассу». — «Ладно, вот ваш рецепт».
На другой день записалась я на прием. На другой день, потому что доктор принимает с полвосьмого. Пошла одна, сына оставила лежать дома. А доктор и говорит: «Что такое, сеньора, разве вы Раул?» — «Нет, сеньор доктор, я не Раул, я его мать. Но я хочу просить вашу милость об одолжении… Мне вчера пришлось показать его частному врачу. Был уже час ночи, и мне ничего не оставалось, как свести сына к нему». — «Вы повели сына к частному врачу? Почему не обратились в больницу?» — «Но, сеньор доктор, я была вся потерянная, и мальчику было плохо, вот мы и пошли куда поближе. Не откажите подписать вот этот рецепт, чтоб мне его оплатили…»
— Это был тот самый врач, что прописал микстуру?
— Он самый. Нахмурился так и говорит: «Нет, сеньора, не могу, не нужно вашему сыну это лекарство, им лечили сто лет назад, теперь лечат по-другому. Я не подпишу».
— Ну да, ведь он же прописал вам ту дрянную микстуру!
— Знай себе твердил: «Не подпишу рецепт, и никто меня не заставит это сделать».
— Ну а он сам? Что-нибудь еще прописал?
— Да ничего. Микстуру. Ту же самую микстуру, а она у нас как стояла, так и стоит. Не знаю я, что и как, но только у ребенка с середины июня все держалась высокая температура. Теперь, правда, температуры нет, зато аппетит пропал. Вот и сегодня ничего почти не поел. А тогда я сказала: «Как же так, сеньор доктор?» — «Не подпишу. Не будь у вас денег, вы не пошли бы к частному врачу. Стало быть, и за лекарство заплатить можете». Мне ничего не оставалось, как платить, я и заплатила. Славу богу, что я еще на что-то гожусь… могу еще кому-то приглянуться! Вот так и платила. По сотне в неделю.
— Сколько вы платите за этот дом?
— Пятьдесят эскудо. Пятьдесят монет за эту развалюху. Ходила я просить жилье, да не дали.
— А куда вы ходили?
— В муниципалитет ходила. Сказала, что лачуга эта вот-вот рухнет. «Так почините», — говорят. А откуда у меня деньги? Тут только тронь, меньше двух конто не обойдется. Куда уж нам! Будь у меня два конто, я бы не торчала здесь, а уехала бы на родину, в деревню.
— Конечно. На эту постройку жаль тратить два конто.
— Еще бы не жаль! Задняя стенка — одно гнилье, ткни пальцем — и рассыплется.
— Ну да, там эта канава, сырость, нечистоты…
— Чего там только нет! Льют из кухни, из умывальни и… ну, в общем, из отхожего места, все туда же! Если бы хоть выкапывали яму, как у нас…
— Вы сделали яму?
— Сделали, хоть копать заставили внизу, возле канавы, но яма готова. Как наполнится, засыплем, рядом выроем другую, и запаха такого не будет. А так что делают? Валят все в канаву, и уж как дождь пойдет — деваться некуда, хоть святых выноси! На прошлой неделе эта несчастная соседка моя, что выше по улице, надумала жечь мусор, а что не горит — не на свалку, как я это делаю, а в канаву. Все туда летит: пакеты, банки, склянки, и туда же ночные горшки опорожняют. Всё, как есть всё. В канаву да в канаву. С улицы поглядеть — у нас вроде бы все в порядке, а вот в кухне — сделала я вчера приборку, подтерла тряпкой, не успела оглянуться — опять сыро. Я к сыну: «Кто тут воду разлил, что вся кухня мокрая?» Да вы присядьте, пожалуйста.
— Ничего, спасибо, я постою.
— А сын мне: «Я еще за водой-то не ходил и ничего не проливал». А вода ручьем течет, к двери подбирается. Ну и ну! Еще слава богу, что чистая вода, а если бы поганая?.. Обождите минуточку, пойду-ка прочищу сток.
— Как тебя зовут, девочка?
— Анабела-Мария.
— Дайте ей кусочек хлеба, она давно его просит, бедняжка!
— Сколько лет вы здесь живете?
— Да уж двадцать пять.
— Двадцать пять лет? И все в этом доме?
— А где же еще? Все двадцать пять тут!
— Скажите, а как вы все-таки сводите концы с концами? Чем вы питаетесь?
— Чем питаемся? Ну, иногда треска с рисом. (Смеется.) А то картошка с треской. (Снова смеется.) Суп с фасолью, или рисом, или же с овощами… картофель.
— А мясо?
— Мясо? Разве что в воскресенье, или случай какой выпадет, что мясо в доме!..
— А молоко?
— Молока у нас в доме не водится.
— А на завтрак что вы едите?
— Да я-то никогда почти не завтракаю. Для сына — он же больной — беру бутылочку шоколадного молока за три эскудо шестьсот рейсов. Поначалу пил, сейчас не хочет. Теперь кофе даю, но оно ему не на пользу, нервный он… А ему все подавай кофе и калач со сливочным маргарином.
— Здесь, в вашем квартале, видно, есть люди, которые живут в нищете, хуже вас?
— О-о! Но есть и такие, что гораздо лучше живут, и зачем они тут остаются, не понять.
— Вот как!
— Всяких проходимцев тут хватает… Из-за них и нам отсюда не выбраться.
— Да что вы!
— А властям нет дела до разных ловкачей, которые и не нуждаются вовсе.
— В самом деле?
— Не нуждаются!
— А что это за люди? Ну, скажем, конторские служащие или кто?
— Нет, не конторские, таких нет. Есть один с почты.
— А еще?
— Один с железной дороги…
— Разносчики телеграмм?
— И эти тоже… и другие в таком вот роде.
— Да, но на почте некоторые получают совсем мало.
— Мало, ясное дело.
— А из-за чего здесь остаются?
— Кто из-за чего…
— А кого здесь больше всего живет? Рабочих?
— Да, рабочих.
— Большинство-то, видно, разнорабочие?
— Ну да. Тут и разнорабочие, и каменщики, и плотники, и всякие прочие, кому податься отсюда некуда…
— И многие мечтают уехать за границу при случае. На заработки. Те, что помоложе, так ведь?
— Как же, уезжают. С месяц тому назад двое уехали. Один отсюда, напротив, а другой — с того конца улицы.
— Молодые?
— Да нет, этому лет сорок, хотя, пожалуй, не будет сорока…
— Скажем, тридцать с чем-нибудь…
— Да, тридцать с чем-нибудь… А тому — давно за двадцать, считай что под тридцать.
— Ну, еще не старые.
— Верно, не старые, молодые. Поехали, бедняги, искать себе счастья в жизни.
— Жен-то с собой не взяли?
— Один взял, а у другого не вышло…
— А через границу как переехали: легально или нет?
— Тайком махнули.
— А потом уже на месте выправили бумаги, да?
— Сосед наш, тот жену легально отправил, а теперь и сам там на законном основании.
— Это хорошо, что все уже по закону.
— Да, теперь-то все в порядке, паспорт получил.
— Это ваш старший сын учился в лицее? (Над столом висит фотография в рамке.)
— Нет, тот, что помладше.
— Вот как…
— Он учился в Коммерческом училище, в Коммерческо-техническом училище.
— И сколько курсов окончил?
— На третьем уже был, неполных три.
— Это он печатником работает?
— Да, это он. А другие-то… с другими так… у старшего четыре класса, а дочь старшая живет в Алкобасе, работает там в приюте для престарелых.
— Кем?
— Она швея. Штаны шьет и другую одежду для стариков, невеселое занятие.
— Ну, а как у вас зимой с отоплением? Как вы отапливаете дом?
— Как топлю зимой?.. Да нажгу углей и ставлю в комнате жаровню, вот здесь, чтоб нам не замерзнуть. А еще от керосинки тепло идет.
— Что ж, от нее, конечно, теплее.
— Плохо вот, когда дом заливает водой, она течет сюда из-под вон той задней стены, а потом течет по всему дому…
— Должно быть, изрядно натекает, тут у вас никакой гидроизоляции.
— Да уж конечно. В кухне прямо через порог течет, портьера все время мокрая.
— А если еще и холода наступят… Сейчас-то ничего, а вот в декабре, январе да феврале…
— Да, сейчас ничего. А когда холодно, то не дай бог! Я тут уж стены картоном обила.
— Это все же немного утепляет.
— Многие здесь фанерой обшивают, а мне на фанеру никак не заработать, я уж хоть картоном.
— Значит, в некоторых домах стены обшиты фанерой?
— Ну да, сплошь обшиты. Вот хотя бы там, напротив, где телефон…
— Да-да, у вас здесь есть телефон…
— Прямо напротив.
— Соседям удалось, значит, телефон поставить.
— Поставили.
— А что, их дом какой-нибудь особенный?
— Такая же лачуга. Да вы и сами видите, вот он перед вами.
— И как же это соседу удалось? Подал заявление, наверное?
— Подал. Да еще попросил кого следует. Вот ему и поставили.
— Это единственный телефон в квартале?
— Нет, еще есть, у некоторых. У железнодорожника есть телефон.
— Ну а машины, должно быть, здесь редкость? Я хочу сказать, что автомобилей в вашем квартале, видно, мало, так ведь?
— Да есть кое у кого. В том конце, что к лесу, у двоих-троих, и у одного внизу, хотя нет, у двоих: у того, что живет у фонтана, и еще за холмом.
— Немного.
— Мы-то и кто поблизости живет о машинах и не мечтаем…
— Скажите, сеньора, радио — ваше единственное развлечение?
— Так оно и есть, только этот чертов ящик малость испортился, пока по нему не стукнешь, молчит. (Смеется.)
— А кино? В кино ходите?
— Куда мне! Вы, верно, будете смеяться, но за двадцать лет, что живу здесь, я в кино ходила два раза.
— А в театр?
— Какой там театр! Бывает, телевизор пойду посмотрю, да и то муж ругается.
— А где же тут телевизор?
— Здесь рядом, у соседки.
— Как же ей удалось приобрести телевизор?
— Да у нее такой… на батарейках, с антенной в комнате.
— А муж ее чем занимается?
— Плотник он. Работает за границей.
— Понятно. Видно, присылает ей деньги, вот…
— Пока еще ничего не прислал.
— Нет? Значит, и здесь неплохо зарабатывал, плотники везде нужны.
— Они никогда не нуждались. Ездили, куда хотели, и к себе в деревню тоже.
— Они, верно, с севера?
— Да, из Миранделы. Будь у меня клочок земли, стала бы я тут торчать, да ни за что на свете!
— А вы откуда родом? Из Траз-оз-Монтес?
— Я из Сан-Мартиньо-де-Анта в Траз-оз-Монтес.
— Где же ваша деревня расположена?
— Между… ну, недалеко от Саброзы. Это наш округ.
— А-а, понятно…
— От Саброзы мы — в сторону Пиньона. Невестка моя из Брагансы, та, что во Франции, а та, что здесь, — из Миранделы.
— Скажите, а книги вы иногда читаете?
— Я не умею читать. Мне сын читает.
— Вот оно что! А газеты он вам читает?
— Никогда, только «Боло»[113].
— Но вы, конечно, слушаете последние новости по радио?
— Только по радио я и узнаю, что делается на свете, больше неоткуда. Муж у меня из Порто, ему только Порто и интересно.
— Это естественно…
— Известное дело. Если купит газету, так только чтобы прочесть, как там дела у команды «Порто».
— Он ходит на стадион по воскресеньям?
— Кто? Сын или муж?
— Ваш муж.
— Да нет. Разве что раз в год. Как пойдет в Баррейро направить пробойник, зайдет в Кампо-де-Арройос, там рядом, а так все дома сидит, бедняга.
— Вы сказали «направить»? Что направить?
— Ну, когда песет свой инструмент к кузнецу в Поте-де-Агуа, а там рядом Кампо-де-Арройос, вот он там и смотрит футбол. А так чтоб из дома пойти — нет.
— Вы хотите сказать, что и воскресные дни он проводит дома?
— Да, никуда не уходит. Придет от кузнеца, завалится на кровать и задает храпака. А вот и он, принес наконец продукты.
— Добрый день… Не беспокойтесь, пожалуйста, я не из префектуры, хочу только поговорить по душам о вашем житье-бытье. (Хозяйка дома знакомит нас друг с другом.)
— Да наша нищета вся тут, у вас на виду. И сын мой болеет потому, что кругом гниль и дерьмо.
— Ваша жена уже рассказала.
— Мы думаем, что больше не из-за чего.
— Тут от одной вони… Когда я пришел сюда тринадцать лет тому назад, мне отвели участок. Здесь уже стояло с десяток домов, мне указали место, и безобразия такого тут еще не было. Не знаю, то ли из-за моей болезни, то ли из-за болезни сына, только мне все это осточертело. Надо что-то делать, идти с жалобой или еще что, я же не бродяга какой-нибудь, я плачу за аренду, а жить здесь сил нет. Просто стыд и позор! Во все щели снаружи прет дерьмо! А ведь тут есть люди, у которых и на выпивку всегда найдется, средства позволяют, они прекрасно могли бы купить себе участок и построить дом, а вот им-то префектура и предоставляет жилье, иначе бы зачем этим сеньорам здесь селиться. Беднякам это жилье выходит боком, поверьте моему слову. Если уж начнется зараза, так тут у нас…
— Может, холера?..
— Как знать, я уж говорил священнику в нашей церкви… Не раз и не два… А тот мне: «Нет, наша беда в нас самих…» И в самом деле, как тут не родиться болезням! А виноваты те, кто допускает, чтобы мы вот так жили, в грязи и бедности. Не затыкай мне рот, жена! У меня это все накипело.
— Да хоть не ори ты так!
— Они-то мне ничего на это ответить не смогли. В том-то и штука! Ну, пусть наша зараза идет и к ним, в богатые кварталы, но там ей и крышка, ее там десять раз протравят и прочистят! И я, слава богу, сообразил, что сказать: «Это не так, сеньор!», а потом вежливо, честь по чести говорю: «Разрешите?» — «Просим, ваше слово, сеньор!» Я им все и выложил как есть.
— Неужто все?
— А как же! Без этого я бы и участка не получит, а потом я еще сочинил заявление, чтобы мне дали домик, а то этот шалаш, того и гляди, обвалится.
— Правильно…
— Префект позвонил в Пальяван, а там ему сказали, что домов третьей категории нет.
— Они строят только доходные дома, чтоб получать пять — семь конто, им-то дешевые дома не нужны.
— Вы правы, но если получать полтораста эскудо в день, а за дом платить больше, так откуда брать деньги?!
— А теперь еще вот что: сносят наши дома якобы для того, чтобы построить многоэтажные дома для бедных. Черта с два! Только не для нас!
— Конечно, не для нас!
— Видел я один такой дом в Мадре-де-Деос, говорили, что, мол, для бедных (как же, держи карман!), что сеньор такой-то… Да эти богачи только на хребте бедняка и держутся, только за наш счет и жиреют, но никто об этом не говорит! Коль ты бедняк, тебя все пинают, кому не лень!
— А богачи-то… Не они ведь строят дома: не они замешивают раствор, кладут кирпичи, выводят дом под крышу… Не они роют котлован, и остальное не они делают, а все те же бедняки!
— Разве не может быть по-другому? Видно, не может. (Размышляет вслух.) Но хоть бы признали, что мы тоже имеем право отдохнуть у себя дома, чтоб дом был как у людей, заплатил деньги — и пожалуйста, мы бы хоть не так чувствовали свою нищету. А тут я и выспаться-то как следует не могу!.. Только уснешь — кап тебе на лоб! Кап… кап… кап… — и пошло, и пошло!.. Ночью и то покою нет.
— Мне приходится класть на крышу лист жести над плитой, а то заливает везде и всюду.
— Непременно подам жалобу… заявление напишу… Приходил тут санитарный надзор, да толку все равно никакого. Постановили — сыпать в канаву хлорку. Сколько денег на это ушло! Каждую неделю приходили и сыпали, сыпали… А для чего, спрашивается? Сделали бы так: река недалеко, проложили бы трубы, поставили уборные, туда никто не будет бросать мусор, иначе трубы забьешь, кто же станет бросать… А внизу стояли бы мусорные баки для всяких отходов, а так — куда их девать? Некуда. Когда десяти лет от роду я начал работать на окраине Саброзы, там и то не было такого безобразия…
— Это верно, не было.
— Если бы не лили все в канаву! Наступает вечер, и часов в десять — хоть беги из дома! Поганые ведра к вечеру полны до краев, и в десять часов… ну, в общем, сами понимаете. Мы скоро все тут передохнем от заразы!
— Так куда же их выливают?
— Да в канаву! Вот в эту самую канаву, что под дверью нашей кухни!
— В доме все провоняло, все!
Команда в программе вычислительной машины содержит код операции и два адреса. В человеческом мозгу разобраться намного трудней.
Как-то зимой мне до смерти надоело разбираться в сложной паутине людских отношений, и я бежал на взморье. В это время года мне без особого труда удалось снять дом (скажем, домишко) в районе, почти не освоенном туристами, между Азеньяс-до-Мар и Магойто. С собой я набрал кучу книг для перевода. Там я, по крайней мере, был хозяином своей «антисовести». В глазах общества я выглядел дурно воспитанным. Я переживал стадию тщеславного отчуждения от человечества. Не имея состояния, расставшись с многими занятиями, где по неспособности, где из-за отвращения к бюрократизму, сдобренному тупостью, я укрылся в призрачном убежище культа моей собственной личности, как это случается со всеми неудачниками, разочарованными в жизни. Я без труда произносил: «будьте добры», «спасибо», «добрый день», «спокойной ночи», «ради бога», «пожалуйста», но этими словами мое общение с людьми и ограничивалось. По-моему, такое отношение раздражает кого угодно больше, чем откровенная враждебность.
Иногда приходилось слушать и делать вид, что сочувствуешь, например, в лавке доны Леополдины. Она лишилась мужа. Бедняжка! Я искренне говорю «бедняжка», мне действительно ее жаль, но всякие другие слова были бы неуместны, я ведь не знал покойного. Для нее кончилась любовь, вдовьи слезы горьки, — но что я ей могу предложить, кроме сочувственного молчания?
Здесь меня не любят. В окне одного из домов я часто вижу девушку. Она улыбается мне. А я разучился улыбаться. Я переживаю этап «выщелачивания», ничего более. Земля под ногами кажется зыбкой, даже когда я иду по скалистой тропе. Это пройдет. Должно пройти. Не глядя в зеркало, я знаю, что желт, как лист, тронутый первыми холодами. И меня не влекут местные красотки, что собираются лунными вечерами поболтать у фонтана.
Зато, когда мне осточертевают переводы, я спускаюсь в ущелье Аркан, прыгаю с камня на камень по крутым тропкам Агуды, вступаю в борьбу с четырехметровыми океанскими валами, увенчанными пенными гребнями, с чертовым течением, что тянет в открытое море, — тут я не боюсь ничего.
Под конец осени здесь на божий свет выползают заплесневелые старушонки с задубевшим лицом и такими руками, будто они рисуют углем и пишут маслом (это от возни с овощами). Говорят, есть тут несчастная девушка, которую мать запирает на ключ и оставляет без еды, если она перекинется словом с кем не следует. Но поет вода. И сосны в туман тоже поют. И колокола поют. И первые дожди. Девушку не спрячешь в четырех стенах, как улитку в собственной раковине, придавив камнем.
Девушка тоже разучилась улыбаться, как и я.
Иногда я пытаюсь, и, должен признаться, довольно неуклюже, рассказать крестьянам, что творится в мире, кто такой был Гитлер, кто у нас был на его стороне. Мне не противоречат, не возражают, даже понимающе кивают головой, но по-настоящему верят только сеньору виконту (местному помещику) да сеньору школьному инспектору, издавна признанным авторитетам, которые не гнушаются пропустить в местной лавке стаканчик после сьесты…
Я вышел из моего летаргического сна, когда меня пригласили репетитором французского языка к нерадивому мальчишке по имени Рафаэл Динис, который на уроках в школе давил мух, а на переменах мирно дремал.
Несмотря на отсутствующий взгляд, постоянные переспрашивания, сердитое и упрямое молчание, Рафаэл стал делать неожиданно быстрые успехи. Иногда он останавливался на половине упражнения и тер лоб с каким-то озабоченным видом, пока я не окликал его, повысив голос: «Рафаэл!» Тогда он приходил в себя, словно возвращаясь откуда-то издалека, и заканчивал обратный перевод, который мы тут же сверяли, и он всегда бывал верен.
Я занимался с ним почти ежедневно по часу за весьма умеренную плату. Постоять за себя в денежных делах я не умел никогда.
Рафаэл часто убивал мелких животных — мышей, ящериц, змей, даже ласок. И наводил страх на других детей, даже самых отчаянных. Он швырял в них камнями, растягивая при этом в улыбке свой вечно открытый рот.
— Почему тебе нравится причинять другим зло, Рафаэл? — спросил я его однажды.
— Да ну к черту!
— Не хочешь сказать?
В улыбке, похожей на гримасу химеры, он обнажил все свои гнилые зубы и, прищурив глаз, сказал:
— Мне нравится… потому что мне это запрещают!
Понемногу я становился своим человеком в семье моего ученика. Сеньор Динис был аптекарем, дона Антония занималась только религией, грушевым вареньем и воспитанием детей в духе высокой морали. Сестре Рафаэля, Жасинте, шел восемнадцатый год, она выглядела взрослой женщиной, но сохранила девчоночьи длинные прямые ноги, которым не стоялось на месте. А глаза ее, блестящие и любопытные, так и сверлили меня. В первый день масленицы разразилась гроза. Мы с Жасинтой, укрывшись старомодным зонтиком, добежали до сарая. Она протестовала тихим гортанным голосом, но на мои поцелуи отвечала, а я просунул руки под платье и гладил ее упругое трепещущее тело, как вдруг, подняв глаза, остолбенел от ужаса: на балке сарая висел Рафаэл!!! Язык вывалился, фиолетовое лицо щерилось сардоническим оскалом. Мы с Жасинтой крепко вцепились друг в друга, Жасинта рыдала, я молчал.
Отчего? Что толкнуло его в петлю?
Психиатры утверждают, что кончают с собой только психопаты.
Если бы в самой природе моего «я», в квинтэссенции моего существа не было запрограммировано отвращение к нравоучительным сентенциям, я посоветовал бы любому рабу собственных привычек сбросить с себя все, раздеться донага где-нибудь подальше от места своего обитания и хорошенько рассмотреть себя в таком виде со стороны. Мошенник, как правило, не бросает мошенничать, после того как ему доказали, что он мошенник. Или возьмем наших министров; почти каждый из них имеет репутацию дурака, даже если таковым не является (или не был раньше), и это понятно: его заставили надеть шутовской наряд. Любой человек средних способностей, повторяя по долгу службы день за днем одни и те же глупости, начинает в конце концов принимать их всерьез. Женщина, привыкшая к рабской покорности, освободиться от нее может лишь вдали от тех, кто внушил ей рабские взгляды.
Положение, место человека в жизни в значительной мере определяют отношение к нему окружающих. Так, с врачом заводят разговор о медицине, шлюхе говорят непристойности. По этой причине да и по многим другим лучший способ возрождения личности — выход из привычного круга, отъезд.
А как же кто остается? Мы покидаем их навсегда? Или же нечто, связывающее нас с ними, мы берем с собой?
Как-то, не зная, куда девать нескончаемый уик-энд, мы с другом-художником нацепили рюкзаки и отправились на полудикие прибрежные скалы и пляжи Алентежо, где вдруг наткнулись на неправдоподобно райский уголок с огромными агавами в цвету, причудливыми замками из песчаника, пышной пеной прибоя и ласковым теплым ветром, который дул словно из далекого прошлого. Здесь разбили палатку две девчонки в одинаковых бикини цвета океанской волны в послеобеденный штиль.
Художник начал рассказывать нам, какую он напишет картину. Я притворился, будто не догадываюсь, что эти феи — танцовщицы из ревю А-Бе-Се или от Максима… Мы смеялись, бегали наперегонки по жесткому и чистому песку, болтали что попало, пили всеми порами тела морскую свежесть, поскольку лимонад был на исходе. Последнюю бутылку мы с наслаждением распили из горлышка; это был, так сказать, первый коллективный поцелуй. Потом Соню ущипнул лангуст, очень больно, и я ее утешал. Мы укрылись в тенистом гроте и набросились на бутерброды; а вскоре обнаружили, что нас неодолимо влечет друг к другу. Крест-накрест написали наши имена на песке, после чего молча слились в объятии. Потом пошли к Западному гроту смотреть закат, на обратном пути тесней прижимались друг к другу: стало холодать.
Честно скажу, когда я снова встретил ее (в программе А-Бе-Се, если не ошибаюсь) в кругу подруг из кордебалета, где она говорила то же, что и все они, так же кокетничала, так же хлопала подруг по заду, — я упал с небес на землю. На пляже всю жизнь не проживешь.
Девушка была ни при чем, все дело во мне.
Объявления в газетах, каких много.
Площадь Чили
Улица Перейра Каррильо, 5 (угол ул. Алвес Торго). Помещения для конторы общей площадью около 200 кв. м. Просторные комнаты, две ванные. Отделка «люкс».
Бенфика
Улица Франсиско Баиа, 12. 5 смежн. комн., итальянская кухня, 2 ванные, туалет, прихожие, центр, отопл., hall, застекленная терраса, веранды, алюминиевые оконные рамы. Отделка «люкс». Цена — 880 конто.
Бенфика
(Недалеко от проспекта Гомес Перейра). Ул. Нина Маркес Перейра, участок 4. 5 смежных комнат, кухня, туалет, 2 стенных шкафа, hall, 2 ванные, застекленная терраса, посудомойка «иноке» с электрообогревом. Хорошая отделка. Цена — 1150 конто.
Лумиар
Улица «С», участок 1580 (недалеко от шоссе Эстрада-да-Торре). 6 смежных комнат, итальянская кухня, 2 ванные, туалет, степные шкафы, центральное отопление, hall, застекленная терраса и веранды. Алюминиевые оконные рамы. Отделка «люкс». Приватная стоянка автомашин. Цена 1450 конто.
Оливаес-Сул
Улица Сидаде-де-Болама, рядом с магазином самообслуживания. 6 смежных комнат, кухня, туалет, 3 ванные, стенные шкафы, балкон. Ковры повсюду. Цепа — 1350 конто.
Сегодня, когда я чувствую себя полумертвым, чуть ли не в столбняке, меня приглашают поужинать вчетвером, и я соглашаюсь, потому что весь день работал, как негр, а тут как знать… Однако моя собеседница оказывается до такой степени из другого мира, из другого измерения, что я не могу даже заглотать приманку (мы сидим в фешенебельном кабаке): пропасть, разделяющая нас, с каждым словом становится глубже и глубже, и эта хорошенькая женщина, холеная, пикантная и образованная, у которой богатый, скучный и вечно отсутствующий муж, — эта женщина не считает нужным скрывать свой кастовый эгоизм хотя бы настолько, чтобы я мог ее терпеть. Я, может быть, для нее тоже не наилучший партнер, но мы продолжаем наш поединок.
Я вспоминаю балы, на которых тщетно искал в толпе неповторимое лицо, тоскуя по той ночи, скамье и дождю, но слышал вокруг пустую болтовню: «Это было в Сан-Карлосе…», «Вы не очень-то разговорчивы…», «Если ваш психологический потенциал…», «О чем это вы думаете, чему улыбаетесь?», «Я, пожалуй, готова изменить свое мнение…», «Я всегда искренна…», «Для меня жизнь в том, чтобы все испытать и прочувствовать самой…».
В этот раз говорилось еще о духоте в зале. Я почему-то подумал: «Палос-де-ла-Фронтера, город в испанской провинции Уэльва, сегодня — моя вожделенная гавань». Не иначе как любовное приключение?! Нет, открытие, бегство, попытка начать все сначала… Влажные податливые губы, до муки чувственные, неповторимые. Она любит слово «неповторимо». Но больше нет ничего, вернее, ничего существенного, что мы могли бы сказать друг другу, разве лишь то, что наши кланы разделены непримиримой враждой и когда-нибудь схватятся не на жизнь, а на смерть (так оно и есть, правда?). Но тогда что же я делаю? И почему мы почти готовы улечься вместе в постель, прекрасно понимая, что в этом мире мы — враги? От скуки? Для забавы? По инерции? Наперекор всему?
Пусть я — деклассированный буржуа и ненавижу свой класс, но моя дама занимает завидное положение, утопает в мягких подушках сладкой жизни, доступной лишь крупной буржуазии, и при случае показывает зубки (да еще как!), бросаясь на защиту своих высоких привилегий и этими зубками, и холеными коготками изнеженной породистой кошки. И только из какой-то дерьмовой деликатности я записываю номер ее телефона. Знаю, что звонить не стану. Нет. И когда только кончится эта наша жизнь без движения к цели, без призывного сигнала боевой трубы!
В Лиссабон я приехал вроде в 1957, а может, и в 1958 году, поселился у тетки, которая жила тогда в Гандарине[114]. Дома у нас дела шли хуже некуда, денег никак не хватало. Я работал от зари до зари, а получал 16 эскудо 80 сентаво в день. Вот тетка и сказала: «Как вы можете на это жить» — и тому подобное… А я тогда ей говорю: «Ах, тетя, что же мы можем поделать, если некуда податься? Никто нас нигде не ждет. Вот если б вы приискали мне местечко, было бы здорово». Месяца через два приезжает она к нам в деревню и говорит, что нашла место и мне, и отцу, и братьям. Ничего она не нашла. Пришлось мне, как старшему, искать место для всех нас, потому как у меня все же три класса, я мог и объявление прочесть, и сообразить, что к чему. Вот так…
Сам я поступил в москательную лавку. Зарабатывал 400 эскудо в месяц. Разносил товар, вел расчеты с покупателями на дому. Они звонили по телефону, мол, нужно то-то и то-то, и я относил. Младшего из моих братьев, младшего мужчину в доме (у меня есть сестра, она моложе его, но она до нас уже переехала в Лиссабон; мы еще и не думали сюда перебираться, а она жила тут у тетки), так вот младшего, который сейчас в газете работает, устроил я в писчебумажный магазин Эмилио Браги. Зарабатывал он тоже не бог весть сколько. Другой брат, чуть помоложе меня, тот поступил в аптекарский магазин в Кампо-де-Оурике. Получал и он гроши и был недоволен еще больше, чем я, и в конце концов попросил: «Слушай, не мог бы ты устроить меня в типографию?..» И я его туда устроил, а теперь он уже типограф высокого класса. Там он у них на хорошем счету, его любят, — ведь пришел-то он к ним совсем мальчишкой, понимаете? Как женился, так на свадьбу пришли все, кто у них там в газете работает. А один редактор, он потом ушел в другую газету, был посаженым отцом. Дамасо его очень любит, и вообще, скажу вам, он доволен, как я его устроил. А тот, младший, потом работал в дорожно-строительном управлении, да только там тоже мало платят, так ему снова пришлось искать место, и наконец он тоже поступил в типографию, где заведующим — двоюродный брат его жены. И вот теперь мы, слава богу, все хорошо устроились, верно? Отец мой умер, за ним и мать (оба уже здесь, в Лиссабоне), но мать мне наказала перед смертью, чтоб я, как только могу, заботился о братьях, что я старший и все такое, вот я и делал что мог, верно? Было у меня собрано немного деньжат на случай, если надумаю жениться. Но раз они оба младшие, а я дал матери обещание, то я его и исполнил по мере сил, помог тому и другому обзавестись собственным домишком.
Я, конечно, не прочь был потратить десяток-другой эскудо в субботу или на праздник, но я-то думал, что придет день, и они мне пригодятся, ну, когда-нибудь там, в будущем. Да вот потеряли мы родителей, и пришлось мне потревожить ту малость, что я скопил, и помочь братьям. Что и говорить, они моложе, и помощь им нужна, я изо всех сил стараюсь, чтоб хоть как-то заменить им отца. Жалеть его они, конечно, все равно жалеют, но когда кто-то помогает…
Они мне, понятное дело, благодарны, как же иначе, я ведь всякий раз, как есть возможность, спрашиваю: «Скажи-ка, в чем у тебя нужда? Тебе что-нибудь нужно? Может, то, а может, это?» И они чувствуют, понимаете? Я вовсе не раскаиваюсь в том, что так поступил. Если я и женюсь последним, так только потому, что не хотел жениться, пока у всех не будет все в порядке, ну, так сказать, со спокойной душой. Что мать просила, все я исполнил, да и по своей воле…
Мне тридцать четыре года, вернее, будет тридцать четыре 10 сентября. Вот тут-то я и подумал, не пора ли мне жениться. Верней, вот как: теперь можно и мне. Службу я отслужил: допризывную подготовку прошел в 10-м пехотном полку, потом сдал на классность в Коимбре, 2-й артиллерийский полк. Затем был переведен в 15-й пехотный полк при главном штабе в Томаре, где и закончил военное образование. Действительную службу прошел в Эворе (16-й пехотный). Семь месяцев всего я прослужил, потому как пришел запрос со справкой о болезни моей матери, все законно… А раз моя мать… ну, я же старший сын.
Моим братьям, тем пришлось поехать за границу. Один отправился на остров Тимор, а другой — в Анголу. А там уж как выйдет! Но я-то не поехал, из-за матери. Сердце у нее было больное, и делать она уже ничего не могла. Два шага сделает, сядет на приступочек и отдыхает, дальше не может. Отца уже не было в живых, братья — несовершеннолетние, я — старший, пенсия — ерундовая, недвижимости или какого другого обеспечения, сами понимаете, нет, а коли так, мою просьбу удовлетворили, я и вернулся…
Меня, судя по всему, зовут Алберто Гашпар. Во всяком случае, я называю это имя, когда с кем-нибудь знакомлюсь. Да и в самом деле, если разложить на письменном столе документы, они подтвердят, что я — Алберто Гашпар: удостоверение личности, водительские права, билет профсоюза конторских служащих, билет члена страховой кассы, члена Автомобильного клуба и тому подобное; а если я восстановлю в памяти, что мне говорили родители с детских лет до зрелого возраста, если я сяду за штурвал самолета моих воспоминаний и полечу в замкнутом пространстве моего «я» над залитыми ярким солнцем ландшафтами и сумеречными картинами катастроф, в которые бессчетное число раз попадал и выбирался агент по рекламе, раб машины воздействия на общественный вкус, спутник ночных теней в конспиративных вылазках, — если я все это проделаю, то составлю, по сути дела, анкету, собственное досье в полном смысле слова. Но вне круга, охваченного этим словом, в серой мгле смутно проступают лишь какие-то непонятные знаки, всплывает сомнение в подлинности воссозданной личности, ощущение чего-то чужеродного, будто я рассказываю самому себе о ком-то другом… Когда же было, что я носил эти доспехи, то полиэтиленовые, то железные, и не боялся спутать себя ни с кем?!
Я пять лет Алберто, я двадцать лет Алберто. Передо мной карточные домики, равнины, покрытые пеплом, тлеющая куча поступков, ошибок, разочарований и моя персона в виде статуй, увенчанных лаврами (дело рук моих немногих друзей, не отличающихся остротой зрения); я же развлекаюсь тем, что сшибаю этим статуям головы.
Алберто! С таким же успехом я мог бы называться Годофредо, Аугусто, Жоаким, Лаурентино, Элдер. Дело привычки. Алберто — нечто приклеенное ко мне снаружи.
Но жизнь, которую я влачу день за днем (и которую каждый день заново открываю), жизнь скованная, безрадостная, многоликая и полная вопросительных знаков, подхлестывает меня жгучими ударами бича и заставляет сбрасывать с себя все, раздеваться донага; я свертываюсь, прячусь в себя («я» — это и есть мое настоящее имя), распрямляюсь, чтобы войти звеном в общую цепь, стать в колонну, и шагаю печально и вдохновенно, а подо мной пустота, ничто, я выдумываю будущее, которое мне не принадлежит, проецирую себя туда, а то как бы меня не вырвало горечью моего пустого нутра, и что-то извне согревает меня, обжигает (скорее, последнее), как солнце. Никогда не соглашусь, чтобы рутина, покорность традиции, стадный инстинкт постепенно вытравили из меня этот бесценный дар — неопределенность в моем настоящем-прошлом-будущем, мое желание быть.
Главное управление безопасности опубликовало вчера следующее сообщение:
1. В сообщении, распространенном в свое время через органы массовой информации, Главное управление безопасности уже освещало обстоятельства задержания агентами безопасности группы террористов, входящих в организацию ЛУАР, возглавляемую Эрминио да Палма Инасио. Тогда же сообщалось, что расследование деятельности ЛУАР показало, что эта организация пользовалась поддержкой отдельных лиц, проживающих в Португалии.
2. В сети опорных пунктов ЛУАР особое место занимала так называемая «Группа христиан», в которую наряду с прочими лицами входили два священника и два бывших священника. Группа сотрудничала одновременно и с ЛУАР, и с так называемыми Революционными бригадами ФПЛН (Патриотический фронт национального освобождения) со штаб-квартирой в г. Алжире.
3. Эти террористические организации осуществили несколько акций с использованием взрывчатых веществ и вооруженных нападений, из которых отметим следующие:
а) акции ЛУАР
17 мая 1967 года — налет на отделение Португальского банка в г. Фигейра-да-Фос, откуда было похищено около 30 тысяч конто — операция «Диана»; 21 августа 1968 года — попытка захвата города Ковильяна с ограблением банков и префектуры, нападением на посты Национальной республиканской гвардии, полиции по охране порядка и местной полиции — операция «Эрминиос»; 29 апреля 1969 года — повреждение опор высоковольтной линии вблизи Алкошеше; 1 мая 1971 года — нападение на консульство Португалии в Роттердаме; 4 июня 1971 года — нападение на консульство Португалии в Люксембурге; 9 апреля 1972 года — нападение на экспедитора отделения Португальского сельскохозяйственного банка в Париже; несколько нападений на экспедиторов Франко-Португальского колониального банка во Франции;
б) акции Революционных бригад
База НАТО в Фонте-да-Телья, на рассвете 7 ноября 1971 года; артиллерийская батарея в Санто-Антонио-да-Шарнека в районе Баррейро, на рассвете 12 ноября 1971 года; колонна военных грузовиков в Кабо-Руйво, на рассвете 11 июля 1972 года; Картографическое управление армии, в декабре 1972 года — хищение карт и аэрофотоснимков заморских провинций и передача их африканским террористическим организациям; радиостанции в Палмеле и Сезимбре, в ночь на 25 сентября 1972 года; повреждение опор высоковольтной линии в Амадоре; нападение на склад взрывчатки в каменоломне близ Лоуле 11 июня 1972 года; военные учреждения в Лиссабоне — Управление резерва сухопутных войск, Квартирмейстерское управление и Механографическая служба армии, 9 марта 1973 года; диверсия в военных казармах Порто и Лиссабона в 1973 году; взрыв в Министерстве корпораций 1 мая 1973 года; вооруженное нападение на отделения банков в Альос-Ведрос и Кабо-Руйво.
4. Установлено, что организация поддержки под названием «Группа христиан» получила от ЛУАР не менее 150 кг пластической взрывчатки, которая временно хранилась на подпольной штаб-квартире группы и затем была передана Революционным бригадам, целиком или по частям, для диверсионных актов.
Члены этой группы участвовали также в подготовке террористических акций вышеназванных бригад и получили на это значительные суммы денег, добытых путем вооруженного нападения на отделения банка в Альос-Ведрос и Кабо-Руйво.
5. Известно также, что значительная часть этих денег была использована, наряду с прочим, для создания центра информации и пропаганды, оборудованного новейшими моделями электромеханических и электронных множительных аппаратов.
Этот центр издавал революционные брошюры и регулярно выпускал бюллетень под названием «Антиколониальный бюллетень — БАК». Вся литература широко распространялась в Португалии и за рубежом.
Пропагандистской целью этой литературы была поддержка террористических организаций в Африке, боровшихся против Португалии, создание революционного брожения в стране.
6. Во время обыска, произведенного в этом центре информации и пропаганды, было обнаружено значительное количество военных документов с грифом «секретно» и «для служебного пользования», касающихся обороны заморских провинций и высших интересов государственной безопасности, а также внешнеполитических интересов Португалии.
7. Было установлено также, что в сеть поддержки ЛУАР входили и другие лица, связанные с «Группой христиан», но имевшие особое задание: обеспечить нелегальное проникновение в Португалию групп, периодически направлявшихся в эту организацию для выполнения террористических актов и вооруженных нападений; обеспечить им конспиративную квартиру, транспорт, хранение взрывчатки и оружия, снабдить их данными предварительной разведки и оказывать всяческое содействие в реализации преступных планов.
Некоторым из этих лиц было дано задание собрать сведения, необходимые для налета на полицейские и военные посты с целью захвата оружия и взрывчатки для последующих акций. Одной из таких акций должно было стать вооруженное нападение на пост Республиканской национальной гвардии и отделение банка в районе Сантарена, намеченное на 22 ноября прошлого года, которое не было осуществлено только из-за того, что группа, возглавляемая самим Эрминио да Палма Инасио, была арестована в момент отбытия из Лиссабона на упомянутую выше операцию. Эта группа планировала еще и другие акции, в том числе угон самолета, похищения с целью выкупа и другие действия с применением взрывчатки и другого диверсионного снаряжения, изъятого при задержании.
8. Согласно сведениям о причастности, полученным в результате обычного полицейского дознания, было арестовано некоторое число граждан, из которых в настоящий момент остаются под стражей 29. Отпущены на свободу лица, непричастные к преступной деятельности, а также те, кто за отсутствием серьезных обвинений были отпущены под залог.
Расследование по всем делам ведется по возможности интенсивно. Всем обвиняемым разрешены свидания с родственниками.
А по неофициальным сведениям, члены ВРД и коммунисты были подвергнуты жестоким пыткам. Их зверски истязали те, кого иначе как зверьем и не назовешь. Мученики и палачи! Вот бы дожить до того дня, когда…
Патология современного мира — тема бесконечная и неблагодарная. В семидесятые годы перед миром стоят две проблемы: первая — как помочь отсталым, только начавшим свое развитие странам, не подвергая их политическому и экономическому порабощению. Вторая: как положить конец разрушению и уничтожению того, что теперь принято называть окружающей средой. Отравленные реки, забитые дохлой рыбой, лес заводских труб в городах, зловонный поток канализации! Природа гибнет на глазах, горячие головы протестуют, а млекопитающие в смокингах и с сигарами в зубах взирают на это равнодушно: у себя дома они дышат кондиционированным воздухом, и фильтры преграждают выхлопным газам путь в салон их автомобилей. Они думают: «После меня — хоть захлебнитесь в дерьме!» Или вообще ни о чем не думают.
Обо всем этом я говорил целый час (мне придется потом его наверстать, я по-прежнему работаю сдельно) в порыве какого-то отчаянного вдохновения и все твердил, что возьму и уеду вместе с Марией, которую, кстати, чуть ли не полгода не видал. И тут я вдруг подумал, что ведь большая часть моих друзей — женщины. Почему бы это? Может, потому, что они в силу своей экспансивности, чуткости, энергии берут на себя роль защитниц моих утопий и становятся для меня самыми интересными, самыми человечными людьми среди окружающего нас глухого возмущения и раздумья.
Совсем не видеть в них женщин я не смогу, наверное, никогда, но это вовсе не означает, что я вижу в них самок. Скорей, наоборот: я воспринимаю их (как, впрочем, и мужчин) целиком, не разделяя личность и особь. Однако я не понимаю, почему физическая близость (когда это случается), если она наступает по взаимному влечению, должна разрушать или портить дружбу. Совсем напротив, она ее увеличивает, углубляет, придает ей утонченность, учит нас быть щедрыми.
«Давно пора отказаться от псевдорешений, ибо нет таких технических чудес в области транспорта, которые могли бы компенсировать недостатки в его организационной структуре», — эти слова прозвучали во вступительной речи по второму и последнему пункту повестки дня коллоквиума, посвященного проблеме городского транспорта в Лиссабоне, который был проведен Обществом инженеров в рамках обсуждения четвертого плана развития городского хозяйства.
Позавчера был заслушан доклад и состоялись прения по вопросу: «Транспорт и жизнь города: доступность как решающий фактор при определении путей и форм урбанизации». Вчера коллоквиум приступил к обсуждению второго пункта повестки дня: «Транспортная политика: определение основных направлений и конкретных задач развития транспорта; общая схема городских сообщений».
Как и накануне, на заседании присутствовали доктор Барбара Лопес, инженеры Эдуардо Зукете, Франсиско Лино Нето, Жозе Консильери и архитектор Нуно Портас.
Открывая заседание, инженер Мануэл Феррейра Лима, избранный председателем, подвел итоги предыдущего заседания, отметив несколько пессимистический характер выступлений доктора Барбары Лопес и архитектора Нуно Портаса.
Затем выступил инженер Эдуардо Зукете, который, раскрывая содержание темы, отметил, что общественный транспорт не отвечает возрастающим с каждым днем потребностям, что сложилась критическая ситуация, вызывающая озабоченность и беспокойство.
Выступавший обратил внимание на диспропорцию между общественными и личными транспортными средствами, подчеркнув, что ее ликвидация — одна из важнейших задач.
Эдуардо Зукете высказал мысль о том, что проблема транспорта — не техническая, а социальная проблема, и в заключение заметил, что «мы испытываем растерянность перед лицом насущных проблем городского транспорта».
«Положение поистине трагическое, и нет оснований надеяться, что перспективное планирование поможет решить эту проблему», — заявил второй из выступавших, инженер Франсиско Лино Нето, добавив при этом: «Необходимо срочно принять все возможные меры, но не во вред будущему».
«Нельзя допустить, — продолжал он, — чтобы принимаемые меры служили тайным интересам отдельных лиц или групп». При этом Ф. Лино Нето подчеркнул, что проблема городского транспорта является, по существу, политической проблемой. Решение ее, полное или частичное, находится в компетенции политических деятелей, а не инженеров. Затем он отметил, что в настоящее время по всей Европе усиливается тревога по поводу злоупотребления автомобильным транспортом в городах.
«Что касается Лиссабона, — сказал инженер Лино Нето, — то рельеф местности и наличие архитектурных памятников представляют собой серьезное препятствие в решении проблемы уличного движения». Однако, по его мнению, выход из положения может быть найден с помощью создания комплексной транспортной системы, объединяющей все виды транспорта. При этом в основу общественного транспорта должен быть положен метрополитен, который, хотя сам по себе проблему не решит, но обеспечит доставку больших масс пассажиров на значительное расстояние.
Лино Нето подверг критике существующую сеть подземных дорог и высказался за строительство кольцевых соединительных линий. В заключение инженер привел данные по перевозке пассажиров различными видами транспорта за день: личные автомобили и такси — 470 тысяч, автобусы и трамваи — 900 тысяч, метро — 270 тысяч.
Потолки и стены, сырые от старости, длинные коридоры, запах плесени, почерневшие стертые ступени лестницы, завитки деревянных перил, изъеденных жучком, скрипучие голоса. Я в обители правосудия, куда меня перенесли воспоминания. Прохаживаюсь взад-вперед, следователь полиции вызывает свидетелей, те расписываются на синем листке, придав лицу напыщенно-серьезное выражение, как того требует обстановка. Я мысленно рисую на стене разные фигуры. Жду, поглядываю на судейский стол. Стоя в проеме двери, наблюдаю тягостные сцены.
Сначала к столу подходит женщина, высокая, бедно одетая. Плачет. Заламывает руки, словно выжимает тряпку. Она подделала чек не то на двести, не то на триста эскудо (до меня доносятся только обрывки фраз), и ее ждет тюрьма. Я знаю немало шалопаев из буржуазных семей, бойких юнцов (за них всегда похлопочут родственники, влиятельные знакомые, фирмы, где они служат). Им подобные проделки всегда сходят с рук, почти всегда. А этой бедняге не отвертеться.
Вот у стола стоит оборванец, мастеровой из трущоб Музгейры[115], который в пьяном виде (он и сейчас пьян и, видимо, постоянно пребывает в этом состоянии невменяемости то ли из протеста, то ли с горя) поднял руку на старую женщину, запустившую ему в голову глиняным горшком. Только и всего.
Ему не хватает лишь колпака с ослиными ушами. С трудом держится на ногах. Он смешон и вызывает сострадание, да уж так ли он и виноват?!
Судья говорит с ним резко, хоть он явно не злой человек и даже кажется мне человечнее многих в его положении. Но эту сцену я воспринимаю как суд представителя одного класса над целым слоем другого класса.
Двое парней обвиняются в угоне автомобилей. Не просто в угоне: они угнали и разобрали на части пять машин. Поначалу я настроен против них. Подобные типы — угроза обществу (у меня тоже есть машина!).
Тот, что пониже, техник-механик с какого-то предприятия, держится с унылым достоинством, как велели ему его хозяева. Склонив голову, клянется, что больше никогда ничего подобного делать не станет.
Другой — он-то и есть инициатор всех похищений — высокий парень с хмурым скуластым лицом, узким лбом и бегающим взглядом — ни дать ни взять прирожденный преступник, как их обычно изображают. Но он начинает оправдываться, вернее, объясняет, почему он это делал, и я уже смотрю ему в рот, боясь пропустить хоть слово. Я слухом, зрением, обонянием воспринимаю его рассказ: голодное детство, тычки и затрещины, потом — посыльный в бакалейной лавке (девять часов работы ежедневно в нарушение официальных установок, без перерыва на обед). Затем — вечерняя школа, слабые надежды, вдруг да повезет… И в результате — ничего. Место официанта в кафе. Приобрел старенький автомобиль, развалину, что еще купишь за семь-восемь конто?! Но ездил кое-как и вот однажды вечером врезался в дерево. Тоска, темно-зеленая до черноты, и злость до белого каления. Через два дня он впервые угнал автомобиль. А потом…
— Вы раскаиваетесь?
Парень колеблется, затем произносит:
— Да… я раскаиваюсь.
Насколько я помню, никогда и нигде, даже в Нью-Йорке, не видал я такого лифта. Он отделан шершавыми, похожими на шифер, панелями, движется медленно, рывками, при подъеме иногда останавливается и летит на этаж-другой вниз. Мой номер — на пятнадцатом этаже. Он невелик: кровать, стол, стул и скамеечка, на которой стоит мой раскрытый чемодан; яркая расцветка моих пляжных принадлежностей сразу бросается в глаза на светло-сером фоне стен. В ванной попахивает хлоркой.
Питаюсь я хорошо, без гастрономических излишеств, и в свободное время брожу по болгарским паркам, разлинованным окантовкой из белого и красного кирпича, разглядываю на площадях статуи в живописных позах. Видел свадьбу: из кафе высыпали гурьбой девушки в вышитых мини-юбках и высоких сапожках, процессия в пляске пропылила по мостовой. Это было броско — восточные узоры шитья на одеждах, ангелоподобные головки девушек в вуалях, бронзовые лица парней в военной форме, четкий ритм танца. Жизнь города сгущается на площадях, где много воздуха, сухого и синего. Строится много домов, прочных и, пожалуй, немного однообразных, но я уверен, что каждый из них обладает какой-то незаметной невооруженному глазу индивидуальностью. Здесь прошла война, и возрожденная жизнь несет отпечаток новой силы и честного труда. Чего-то непривычного.
Город выложен правильными прямоугольниками кварталов в огромной плоской чаше между гор, гладкой и словно вылизанной работягой ветром, который берется за дело каждую ночь и приносит с гор свежесть снегов.
В баре выступают акробаты в черных шелковых майках, певицы с хриплыми голосами; поп-музыка, под которую с упоением дергается молодежь (давно я не наблюдал такого искреннего и непосредственного веселья), доходит в апофеозе до оглушительного грохота.
Когда с лиц спадет общая для всех маска, непритворная, живая, настолько живая, что из нее закапает кровь, если поранишь, но ветшающая и расползающаяся с каждым часом; когда я вытяну свою долю правды из многоязыкого общего котла, когда услышу «Доброй ночи!» в черном, белом и желтом варианте, я снова попадаю в холодную, шершавую и безжалостную клетку — в лифт.
Куда он направился? Куда мы едем? Какую кнопку надо нажать? В рамке под стеклом никаких инструкций нет, этот лифт управляется провидением, не иначе. Если это не так, то непонятно, зачем ему спускаться на те этажи, где его никто не ждет? Почему он мечется туда-сюда, так что сердце замирает? Какая таинственная сила играет его весом и противовесом?
«Любить собственную смерть», — вспоминаю я почему-то. «Любить мир — это любить собственную смерть, то, что по ту сторону смерти; смерть — наш посев, своей смертью мы удобряем почву для других».
Лифт поднимается медленно-премедленно, минуя этаж за этажом. Восьмой… восемнадцатый… двадцать пятый. Конечно, он уже мягко и беззвучно пробил крышу и вышел во тьму (пляшущие огни реклам остались где-то внизу). Почему я все откладывал на сегодня?! Что-то я делал, но главное откладывал, я даже боролся бок о бок с моим народом или по его велению, проливал слезы не по себе, а в себя, глотал их, видя, как машины с решетками на окнах увозят моих товарищей, которым я посылал прощальный привет на десять минут, десять часов, десять лет. Я любил, однако страшился взглянуть на свое собственное лицо, хитросплетение терзаний, верное отражение моего «я», самый последний портрет с отметинами кое-каких добродетелей и пороков (этих побольше) того мира, от которого я отрекаюсь, неся на себе клеймо вечного самоистязания и вечной неуспокоенности, всю эту жажду любви, которую наивно пытаюсь скрыть — как преступление. Должно же было найтись зеркало, не такое, как все, чтобы я в конце концов увидел себя здесь, в этом лифте, который не останавливается.
В тот момент, когда лифт вдруг проваливается, я ощупываю себя и обнаруживаю, что лица у меня больше нет; я, как видно, давно его потерял и жил без него, остались только заученные гримасы да боль в тех кусочках плоти, которых уже нет…
Одно из тысяч сообщений, напечатанных в газетах.
Отдел информации Вооруженных сил сообщает, что в боях пали смертью храбрых поименованные ниже военнослужащие: в провинции Гвинея — солдат № 123060/72 Мануэл Коррейя Эусебио родом из Повоади-Варзин, сын Албино Фернандеса Эусебио и Элизы Пирес Коррейя; капрал № 122601/72 Франсиско Лейте Коста родом из Визелы, префектура Фелгейраса, сын Жозе Феррейры да Коста и Леонор Лейте; солдат № 184363/71 Жозе Жубиладо дос Сантос родом из Моймента-да-Бейра, сын Жоана дос Сантос и Палмиры Жубиладо; в Мозамбике — солдат № 047937/72 Антонио Феррейра Вилела родом из Тебозы, префектура Браги, сын Жозе Мартинса Вилелы и Розы Силвы Феррейры; солдат № 043850/73 Адам Гомес родом из Пасос-де-Феррейра, сын Серафима Нунеса Гомеса и Изауры Бессы Гомес; солдат № 030570/73 Домингос Матеус Корразедо родом из Серапикуса, префектура Браганса, сын Антонио Нативидаде Карразедо и Лусии Жезус Габриэл; квартирмейстер № 058268/71 Антонио Канало Кандейяс родом из Регентос-де-Монсаража, сын Мануэла Марвана Кандейяса и Марии Винтем Канало.
Старая телега — на резиновом ходу, с огромными красными колесами — катится сквозь тусклую предрассветную желтизну среди редких автомашин, за рулем которых маячат унылые призрачные фигуры в непромокаемых куртках, с выражением тупой злобы на лице.
Откуда эта негромкая песня? Стрекочет дрель в руках негра, работающего в люке? Голос из царства теней? Песня это или глухой стон, жалоба металла, а может, это звезда упала и рассыпалась искрами в темной пропасти ночного труда, в колыбели рождающегося в муках дня, в мягком песке на берегу волнующегося океана крови?
Пенье сирены, журчанье спрятавшейся за холмами реки, стук сонных сердец или все-таки урчанье дрели под землей?
Стрелка спидометра дрожит на цифре семьдесят. На углу выступают из тени двое солдат с автоматами, останавливают меня, проверяют документы. Еду дальше. Над путаным узором улиц гигантскими вилами подымаются пурпурные и золотые лучи, а прямо перед собой я вижу висящего в воздухе, нет, дрожащего, качающегося каменного льва, готового вот-вот сорваться с пьедестала. Какая-то другая исполинская фигура летит по воздуху и мягко погружается в перину тумана. У канавы валялась истертая записная книжка. Между листами — засушенные лепестки цветов, а на одной заляпанной грязью странице — формула: Сады/О х Никогда/Агония = все равно. Получается боль, получается смех.
Земля, иссохшая и растрескавшаяся, готова взбунтоваться, ее одолевают ядовитые травы, змеи, черви, апокалиптические птицы, изрыгающие пламя.
Я ощущаю на горле мертвую хватку железных пальцев. Плаваю в холодном поту. Говорю себе: «Я в Португалии, в Лиссабоне». Комната бесшумно идет кругом. Дергаются, пляшут картины на стенах. Слышу первый самолет (первый после моего пробуждения), страх мой понемногу отступает перед знакомой лаской крахмальной простыни, перед уверенностью, что я жив, что сегодня я здесь, в Лиссабоне, в городе, пахнущем дымом и стариной.
Над холодным заснеженным городом — пастельная пепельная голубизна. Цвет радости. Да, да, именно радости. Парки (их теперь все меньше) переходят от кричащей зелени к бронзовой желтизне последних (еще трепещущих) листьев. Уже много оголенных ветвей, застывших топким черным узором, напоминающим восточный орнамент. Но деревья — живые. Есть и другие, вспыхивающие яркими огнями на шумных рождественских пирушках неугомонного Лиссабона, когда электрический день беззвучно отгоняет прочь темных птиц, которые никогда не были птенцами. Из волшебных кувшинов вздымаются извилистые ленты, разноцветные спирали, они сверкают и переливаются, — все это обман зрения. Старинные арки, например, Бандейра, превращаются в игрушки из золотистой фольги. Пылают огни реклам. Гирляндами сияет праздничный Шиадо[116]. И клубится туман под еле слышный шепот смеющихся огней потешной феерии. По-иному украшены деревья на Рато[117]; на них висят стеклянные шары с серебряной и ртутной амальгамой, дрожат неоновые лампы, фосфоресцируют огромные желтые светильники. И другая ночь, в которой прячется стыд или слышатся хриплые стоны, простирает крылья над другими кварталами, над трамваями и автобусами, захлебнувшимися людским потоком.
Я еду трамваем от Кармо в Бенфику[118]. Стою. Недалеко от меня стоит светловолосая молодая женщина, в чьи локоны как будто кто-то вплел неяркие лучи зимнего солнца, а глаза у нее — природная лазурь, понимаете, они сохранили свой цвет оттого, что не читают, не смотрят кино и спектаклей, не теплеют от любимой мелодии, не щурятся кокетливо вслед раздариваемым улыбкам, да и когда тут улыбаться, только и успевай следить либо за станком, либо за конвейером, на котором с детских лет упаковываешь конфеты и безделушки, поневоле огрубеешь. Однако моя попутчица особенно тронула меня тем, что, стоя в этой толпе полузадавленных людей, ежеминутно испытывая все неудобства слишком тесного соседства, взволнованная, встревоженная, бледная от возмущения неизвестно чем или кем, она еще держала за руку мальчугана, светловолосого, как и она, этакого младенца Иисуса с чумазыми щеками и в наглаженном костюмчике, а другой рукой прижимала к груди еще одного, румяного от холода, что-то лепечущего, как и положено малышу его возраста независимо от происхождения и сословия…
Входящие задевают ее, толкают (ну, что вы напираете, тут больше некуда!), наступают на ноги ей и мальчугану, она старается удержаться на ногах, молчит, но весь ее вид выражает невыносимую муку. Нет, гибель ей, конечно, не грозит, от этого скоропостижно не скончаешься, даже если б и пожелал. Видно было, что ей совсем уж невмоготу, голова кружится, и к горлу подступает тошнота; от толчков и тряски смазливое личико посерело, увяло — ни дать ни взять старуха в двадцать лет.
И вот мужчина лет пятидесяти с лицом не то апостола, не то рабочего грядущих лет, правда, руки у него рабочие, натруженные, и одет он по-рабочему (я не «пишу в духе неореализма», я рассказываю действительный случай, в жизни бывает и такое), так вот этот пассажир стал на цыпочки (росту он был небольшого) и обратился с речью к публике, набившейся в трамвай. Начал он мягко, хотя и не без металла в голосе. Нет ли среди сидящих доброй души, которая уступила бы место этой сеньоре?
Таких не нашлось. Правда, одна дама, уже немолодая, извинилась, что не может откликнуться на призыв, у нее тромбофлебит, и она показала соседям вены на икрах, багровые и раздувшиеся, как пиявки. Ужасно!
На боковом сиденье, прямо против матери с детьми, сидит (без особых удобств, здесь не такси), как бы там ни было, но сидит, красивая дама бальзаковского возраста, изящно одетая, с тонкими чертами лица и, как принято говорить, с хорошими манерами, она преспокойно и с усердием что-то вяжет… Бесстрастная, непроницаемая, глухая к любому призыву. Рядом с ней корпулентная матрона почтенного возраста, хотя и не встает, но милостиво гладит старшего мальчика по щеке и показывает ему, как за окном движется бесконечный кортеж автомашин — трогай, тормози, жди, трогай, стой, можешь передохнуть, трогай, тормози… К удушью от выхлопных газов присоединяется вонь трущейся об асфальт резины. «Видишь бибики? Погляди, какие хорошенькие!»
Рабочий — по виду он скорее всего рабочий — уставился на даму с вязаньем, которая считала петли, пока трамвай медленно тащился сквозь суматошную праздничную ночь, похожую скорей на столпотворение, чем на праздник. И с видом оскорбленного пророка произнес гневно:
— Вот она, ваша благотворительность, сеньора: вяжете распашоночки бедным крошкам на рождество Христово, а что под носом — и видеть не желаете!
Справедливости ради надо сказать, что достойная сеньора и глазом не моргнула.
Чрезвычайное положение на островах Зеленого Мыса, вызванное засухой, продолжающейся уже седьмой год, остается в силе со всеми вытекающими из этого последствиями, как гласит постановление, опубликованное сегодня в «Диарио до Говерно». Этот документ продлевает на один год декрет № 557/72, согласно которому отменяется проверка компетентности служащих гражданской администрации на данной территории по поводу дальнейшего прохождения ими службы. Таким образом, все служащие остаются на своих постах и пользуются всеми правами, которые предоставляются им в обычных условиях.
Упомянутый декрет, ныне продленный, был разработан для чрезвычайных обстоятельств в соответствии с § 3 статьи 136-й конституции, который в последней редакции гласит: «Законодательная власть министра в заморских территориях будет в чрезвычайных обстоятельствах осуществляться без соответствующего консультативного органа, причем министр будет исполнять свои обязанности в любой из заморских провинций и на других территориях, предусмотренных законом».
Бывают дни, окутанные колючей проволокой. У меня плохой анализ. Ну и что? В пустоте бессонной ночи я ворошу так и сяк слова и фразы, ухожу, куда повлечет, тайной тропой мысли. Что ж такого? Какая разница? Мне трудно было бы переносить старость… А так — обострение, операция, и все кончено. Незачем даже изменять привычный ритм моего существования. Я уже прожил так двадцать с лишним лет! Разница только одна: теперь я знаю, что грозило мне в любой момент. И что делать с этим предостережением? Носить на браслете, как часы? Или написать на картоне и повесить на самом видном месте? А теперь — спать! Спать, что же еще я могу делать в окружающем меня синеватом стальном полумраке, где давно пустило глубокие корни отчаяние, и я его гоню… Но как уснуть?
Приходит прошлое, я вижу сорванные цветы: розмарин для моей матери, роза цвета семги для меня и еще роза-солнце, скромно именуемая чайной. Запахи цветущего сада. Но почему среди острых благоуханий я слышу резкие голоса, напоминающие собачий лай?
— Выброси это мясо, оно протухло, я же тебе сказала!
— Сеньора, не надо… Разрешите, я отдам его куму, он сейчас на мели.
— И думать об этом не смей, слышишь, Домингос!
— Ну ладно, сеньора, ладно уж…
А сам несет этот кусок зловонного мяса, как шкатулку с бриллиантами.
— Домингос, ты меня не обманешь. Ты хочешь его припрятать. Брось на землю эту пакость тут же, чтобы я видела, потом уберут.
Вспоминаю лицо Домингоса, лукавое и огорченное. Он еще не сдается:
— Ну, раз вы уж так велите… Только, знаете, мы выросли на таком мясе. Нам-то это хоть бы что! Такой кусок зазря пропадает, а нам сгодился бы.
В темноте вокруг меня начинают плясать искорки. На лбу вздуваются вены. Пульсирует боль. Бронзовая ночь, одетая в траур, сжимает мне виски, обжигает ударами бича. Серотонин[119] — какое сладкое для меня слово. В голове у меня мечутся крошечные летучие мыши. Я иду по шоссе, пока могу, пока боль можно терпеть. Вдали вижу огни. Безжалостный свет заставляет меня зажмуриться. Прижимаю пальцы к виску. Я вхожу в эту суровую тюремную больницу, чтобы навестить друга, которого, может, и не узнаю, он в заключении уже двадцать лет.
Он спокоен, энергичен и тверд, хотя по виду годится мне в отцы (а старше меня на каких-нибудь пять-шесть лет).
— Ты, верно, много выстрадал?
— Я? Как-то неловко и говорить об этом. Что мои невзгоды по сравнению с бесконечными муками того, другого? Мне просто стыдно говорить о себе.
— Да нет, чего там, я ведь знаю, хорошо знаю. Могу представить себе, какие ты перенес унижения, как все в тебе протестовало. Когда тебя толкают, говорят тебе «ты», когда у тебя нет собственного имени… Мне-то легче, я рабочий. Как помню себя, получал затрещины. Понимаешь? И теперь мне не так уж трудно сносить пинки, я привык…
На заседании Уголовного суда Лиссабона под председательством дезембаргадора[120] Моргадо Флориндо и с участием в качестве государственного обвинителя помощника прокурора республики доктора Луиса Оливейры Гимараэнса вчера началось слушание дела следующих граждан, обвиняемых в подрывной деятельности: (1) Армандо дос Сантос Серкейра, 29 лет, женат, житель Лиссабона, банковский служащий; (2) Фернандо Антонио Баптиста Перейра, 20 лет, холост, житель Лиссабона, студент 2-го курса историко-филологического факультета; (3) доктор Антонио Жорже де Пайва Жара, 25 лет, врач, уроженец Иньямбане (Мозамбик) и (4) доктор Антонио Машадо Сарайва, 26 лет, также врач, женат, родом из Сатано. Первый из обвиняемых содержится под стражей, остальные отпущены под залог.
Защита в лице докторов Жоакима Перейры да Косты, Лопеса де Алмейды, Мануэла Макаисты Мальейроса и Карлоса Барбейтоса соответственно представила со своей стороны двадцать четыре свидетеля.
Следствием установлено, что обвиняемые, за исключением Баптисты Перейры, были членами коммунистической партии Португалии, а последний сотрудничал с этой нелегальной организацией.
Согласно материалам следствия, Сантос Серкейра был задержан полицией по охране порядка 30 апреля прошлого года при распространении совместно с Баптистой Перейрой подпольной литературы в Лиссабоне и его окрестностях. Перед выборами депутатов в Национальную ассамблею в 1965 году обвиняемый состоял членом гражданских комиссий молодежи Лиссабона, присутствовал на собраниях этих организаций в Камполиде и Синтре. Имея намерение, подчеркивается в следственном заключении, уклониться от несения воинской службы в африканских провинциях, Сантос Серкейра в сентябре 1965 года выехал в Париж, где прожил четыре месяца. По возвращении в Португалию побывал по служебным делам в Анголе и там ознакомился с доктором Жара. В 1972 году вернулся и вступил в члены ПКП.
О докторе Жаре в следственном заключении сообщается, что он в 1968 году приехал в Лиссабон для продолжения учебы на 4-м курсе медицинского факультета; принимал участие в подпольных собраниях.
Следствие сообщает также, что врач Антонио Машадо Сарайва начал свою политическую деятельность в 1968 году в демократической избирательной комиссии в Порто, где он учился в то время на медицинском факультете университета. Перейдя в Лиссабонский университет, стал членом факультетской организации ПКП.
В начале заседания защитники представили протесты обвиняемых, где те пытались отклонить предъявленные им обвинения, после чего суд приступил к допросу обвиняемых, по завершении которого были опрошены свидетели защиты.
В полдень заседание было прервано на два часа, и после перерыва начались прения сторон, продолжавшиеся до вечера. После того как были заслушаны речи защитников, заседание было закончено, и дальнейшее слушание цела назначено на завтрашний вечер.
Из текучего полумрака возникает наполненная моллюсками жестянка. Синий свет скользит но стенам, разрисованным узорами, которые когда-то были мелодиями, краски легли на свое место под действием звуков.
Она танцует, обвив стан длинными косами, задевает плечами листья пальм, которых нет, их создает само танцующее тело. Вдруг она в изумлении замирает: у нее из пупка торчит крыса. Никто, кроме нее, этого не замечает, друзья сидят как ни в чем не бывало. Она одна видит возрождение своего детства: вот она хоронит старого шелудивого пса, друга своих забав, перебирает ветхие коробочки, где хранятся ее сокровища, ухаживает за калеками, шлепает по грязи старой улочки, где у всех женщин — пышная черная шевелюра. Занемевшими руками она приподымает грудь, отпустив тяжелые косы. Пляшет. Еще вчера, когда рыбаки свернули паруса своих шаланд, была схватка врукопашную со своей собственной нищетой и дикостью, были сверкающие ножи, горящие глаза, странная рана в ее чреве, ярость чужих и своих, боль, бегство, пелена страха, розовые таблетки. Да еще не всякий попадает на больничную койку!..
А теперь — позолоченные безделушки, другие люди, другие слова, многозначительное молчание… Хорошо быть загадочной, иметь свои сокровенные уголки души, не доступные никому. Красивая жизнь! Но она и сама знает, что все это преходяще, что корни тянут ее обратно, и рано или поздно ей предстоит сыграть в кровавом народном действе свою единственную в жизни роль для безъязыкого люда своей улицы, сыграть с ним вместе.
О, благочестивые люди, столь кроткие на слова, о, добренькие буржуа! Меняются времена, а повадки-то у вас все те же. Случается, конечно, что кому-то из вас опротивеет дорогой костюм, шикарный автомобиль, набьют оскомину изящные манеры, тогда появляются сапоги, немыслимая борода, малолитражка «остин-мини» с двумя карбюраторами… Но от главного, любезные господа, вы не отказываетесь и не откажетесь, разве что… Посмотрим, что делается в одном из ваших домов, дающем в месяц шесть конто дохода. Я ходил по дому, разговаривал, спорил, ласкал пальцами древнюю глазурь гладкой стены этого вашего храма собственным деньгам, как вдруг в гостиную-бар (в бельэтаже, конечно) влетают двое красных, возбужденных мальчишек, один бьет, другой увертывается. Бьет, разумеется, сын хозяина дома, а другой мальчик — его соученик, из тех, что по будням завтракают без варенья.
— Ну разве так можно?! — говорит молодой, спортивного вида папаша (воскресенье — передышка от труда для всех, а для богатых — обычное дело, день как день). — Разве так можно?! (Плохо скрываемая довольная улыбка выдает радость сильного, когда он видит, что сила перешла по наследству.)
— Папочка, а он не верил в бога! Я его спросил: «Ты веришь в господа нашего?», он сказал: «Нет». Я его еще раз спросил, он опять свое, тогда я ему врезал, а он все равно: «Нет и нет!» Ну, я дал ему как следует и еще добавил, потом спрашиваю: «Веришь в господа бога нашего?», и уж тогда он сказал: «Да, верю, верю». Понимаешь, папа, теперь он верит!
Испорченный (так ли?) мальчишка, дойдя до двери, обернулся и крикнул:
— А вот и нет! Я опять не верю!
Восемь стекол было вчера разбито в Национальном колониальном банке во время манифестации в Байше, городском районе Лиссабона.
Манифестанты учинили серьезные беспорядки, и полиция была вынуждена принять энергичные меры для восстановления спокойствия.
А как затрагивает этот распад меня самого? Как он проявляется в моменты моей сугубо личной жизни? Ведь я не что иное, как порождение того же эгоистического общества… Знакомый усталый взгляд, этот бледно-розовый свет любовных утех без полного самозабвения, обстановка, в которой трудно солгать и нельзя сказать правду, голую и горькую, простую и относительную, как всякая истина, сказать тому, кто не хочет и не готов ее слушать! Вероятно, я просто устал… Да, скорей всего…
Ночью я влачусь по голубому лабиринту сна во вчерашний день и вижу там две огромные фигуры с одинаковыми лицами. Меня это бесит: каждый должен носить свою маску. А у меня внутри — слова, тела, воспоминания громоздятся и смешиваются в бесформенную кучу, все они — остатки событий и ситуаций, которые я пережил, и они сливаются в единое целое, образ во плоти, теплый и ядовитый; это от него рождается жажда сказать что-то, которая движет моим пером.
Я слышу, как тяжело ты дышишь, одолевая ступени лестницы. У тебя эмфизема легких. Сколько раз мы поднимались по этой и по другим лестницам рука об руку! Ты носила красные чулки, высокие сапожки, черный плащ (или цвета соломы? Мы сами набиты соломой, раз не хватаемся за гранаты!). Я включаю калорифер. Читаю в твоих глазах: «Ты украл у меня пять лет». Этот укор колет меня, пока ты раздеваешься и ложишься в постель, исчерна-смуглая, с маленькой грудью и точеными ногами танцовщицы. Мне некуда укрыться от немого упрека, да и не привык я увиливать, лукавить с тобой, но послушай: ты человек, и я человек, то есть сплетение нервов и внутренностей, украшенное двумя рядами зубов, сверкающих от патентованной пасты. Никто не может устроить так, чтобы счастье зависело только от кого-то другого. Если мы отрицаем буржуазный брак как формулу эгоизма для двоих (контракт на совместное стяжательство, взаимный обман и верность по принуждению — вещь никчемная), то зачем же и нам лезть в ту же трясину?
А может, дело совсем в другом. Пантомима любви не выдерживает долгого соприкосновения с адскими жерновами времени. И вот мы уже смотрим в разные стороны и очень редко созвучны друг другу.
Скажи, разве ты ощущаешь ту боль, что терзает мои изъязвленные десны?! Вот то-то и оно, делить друг с другом все и до конца мы можем только в эти волшебные минуты экстаза, когда внимание каждого из нас концентрируется на партнере (а минуты эти коротки).
Жаль, конечно, жаль! Но…
Не хочу судить ни тебя, ни себя по этому кодексу.
Жульета, Лаура, Мария — не успеваю поворачиваться, столько голосов зовут меня к наслаждению и нежности, и все требуют постоянства! В обиталище теней или ошибок все покроется красной пылью.
Изразцовый свод отражает (в синих тонах, под цвет моря в феврале, когда рыбачьи лодки и чайки на нем словно застыли) мои былые несбывшиеся замыслы во всей их первозданной чистоте.
Я нежно провожу рукой по благоуханной бархатистости бедра и плеча, они так близко от меня. В близкой и в то же время далекой улыбке я вижу пустоту, в которой скрыто все: эйфория мгновения, прозрачность еще не познанной души (и тут же думаю о завтрашних словах обиды).
Жить мне осталось, вероятно, не так уж много. Зачем же нам друг друга мучить? Зачем подчиняться не для нас писаным законам? Кто может гарантировать, что наши представления о так называемом «сердце» не ложны?
Если ты хочешь меня, возьми за руку и потяни к себе. Мне сорок лет, меня не трудно разорвать на части и по кусочкам съесть. Неужели любовь — одна из форм людоедства? Хуже всего то, что я ее именно так и воспринимаю, в той мере, в какой чувствую себя виновным в растранжиривании собственной персоны, я боюсь в любви тотальных обязательств вроде тех, которыми без колебаний связываю себя как гражданин и патриот.
Я вхожу в клетку, решетка которой отгораживает меня от мира, и выхожу на свободу, улетая сквозь разверстый потолок в невесомость; дни нашей жизни перемежаются снами, и это, наверное, самая драгоценная из свобод. Впрочем, я говорю о тех временах, когда у каждого будет кусок хлеба, а некоторые даже позволят себе роскошь устроить отдушину в потолке. А пока что все это в конце концов не имеет значения.
Кошачий остров! Не подумайте, что он где-нибудь в Бермудском архипелаге или у Малабарского берега[121]. Кошачий остров (если он в самом деле существует) я видел на проспекте Свободы однажды вечером, в канун дня святого Иоанна, когда красным живым огоньком светит в небе ущербный месяц: остров этот выступает из воды (а может, плавает) посреди озера с парой лебедей, недалеко от площади Реставраторов (сами знаете где). И на нем мяукали кошки, даже не кошки, а котята с робкими, испуганными глазами, голубыми или зелеными.
Я поинтересовался, откуда их здесь столько. Мне указали женщину, которая их кормит. И когда город затихает, совершаются невинные преступления, сделки кошачьего бизнеса.
Домашние кошки нередко приносят котят, которых никто не хочет держать в доме. И вот жалостливые души, у которых рука (у душ есть руки, хоть они не всегда изволят это признавать) не поднимается умертвить даже слепого котенка, несут их на остров. Может, кто-нибудь их возьмет. Такова основа бизнеса, где в ходу сребреники Понтия Пилата и любовь к кошечкам. Регистрирует и оформляет сделки только луна по понятным для вас причинам…
Некоторые котята живут на острове по полгода, а для них это все равно, что для нас полдюжины лет. Случается, самые смелые переправляются, преодолев ужас перед водной стихией, через полоску воды, отделяющую их от мира, и тут нередко попадают под колеса автомобиля. Если кому-нибудь, кому известен этот островок, понадобится котенок для какой-нибудь некоронованной принцессы, этот человек приходит сюда под покровом ночи и вступает в переговоры с таинственными (и невозмутимыми) посредниками (в юбках).
Городские законы тут, разумеется, ни при чем.
Где я и где ты? Ты меня совсем не знаешь, а мне известно только, что от тебя эти мхи, капельки крови, опавшие лепестки слов, бездонная пропасть сновидений, скрипучая ржавчина жестов. Где кончается мое изваяние, мое отражение в воде, и где начинаешься ты, другая особь, другая личность, аромат юности, запах смерти, жупел, смуглая фигурка на красном покрывале, предмет эгоистической страсти? Как единое целое ты вовсе и не существуешь.
Сегодня я проснулся в печали, каким-то опустошенным (есть ли на свете дружба?) и вспомнил о тебе, ведь ты лишилась всего (имя у тебя, правда, осталось), и я подумал, до каких пор тебе будут разрешать видеться с твоей собственной дочерью.
Судебный фарс — самая отвратительная комедия! Купленные свидетели присягали этой пародии на правосудие, что были твоими любовниками! В каком году мы живем, неужели в 1974? Что значит слово «мать» для этих испускающих горестные вздохи лицемеров, способных втихую на гнуснейшее преступление?! И что оно значит для твоего «бывшего», который все это подстроил?!
Меж безднами истины, возле стен сомнения есть, безусловно, какое-то пространство для беспокойства (что есть истина и что — ложь?). Но мыслимое ли дело пойти на такую подлость, подкупить свидетелей, чтобы отнять дочь у матери?! Да, для очень богатых людей это вполне возможно. Для них вообще нет ничего или почти ничего невозможного, они способны даже на убийство — лишь бы оно не бросало на них тени, за что они хорошо заплатят.
Даже защитника можно заставить усомниться в невиновности подзащитной и потерять веру в правосудие. О сеньора Фемида, рыжая красавица с пустыми глазницами!..
Бедная моя подруга, как легко от тебя отделались! Как это просто и элементарно — выбросить на свалку слабого! И какой простор дан сверкающим крыльям властителей наших судеб!
На повестке дня — увеличение заработной платы.
Усилившийся за последние годы рост цен продолжает создавать трудности почти во всех областях экономической жизни.
Однако если крупные финансово-промышленные объединения имеют возможность компенсировать увеличение
себестоимости продукции за счет повышения цен на производимые товары, — причем прибыли не уменьшаются, скорее, даже возрастают, — то мелкие производители и наемные рабочие такой возможности лишены, и на их плечи ложится практически все бремя дороговизны.
Снижение покупательной способности и рост долговой зависимости наемных рабочих не могут не иметь серьезных социальных последствий, особенно когда подтвердится, что увеличение заработной платы, как это видно из официальных статистических данных, отстает от роста цен на предметы потребления.
Таким образом, на повестке дня стоит увеличение заработной платы, что, кстати, вытекает также из руководящих официальных документов (закон о национальном бюджете, план развития № 4), имеющих целью повышение уровня жизни населения и «улучшение распределения национальных богатств»!..
За ночь у меня отросли усы. Я ужаснулся, взглянув на себя в зеркало: каштановые, светло-рыжие и грязно-белые. Трехцветные усы с обвисшими кончиками. Такое я видел только на Северном Редуте, когда смотрелся в карманное зеркальце: заросшая и худая физиономия. Ладно, сейчас мы пойдем и сбреем их.
Ночь с ее минами-ловушками и аэростатами из голубого тумана задерживалась дольше обычного на улице в этот утренний час. Вот мужская парикмахерская, хвост до самого угла. Не может быть! Это же не бензоколонка!
Стою, жду, очередь не двигается, время тоже вроде бы стоит, только нервы мои тикают. В витрине — муляжи, модели причесок, а под ними прейскурант с астрономическими цифрами.
Движется почетный эскорт белых лебедей, а за ним — грузовик, груженный треской; люди открывают рот, кто от удивления, кто от того, что слюна побежала. Амазонки в полицейской форме вежливо взимают штраф со спекулянтов. По обочинам гниют пустые автомобили, среди них даже шикарные (редко). У входа в контору стоит страж с хлыстом в руке, освещенный не померкшим еще светом фонаря. Вот как? И это в половине десятого?!
«До пятницы мяса не будет, как тут дотерпеть…» — произносит бородач, что стоит передо мной в очереди, которая не продвигается. Почем теперь кило? Ого-го, вот это да! Очередь озабоченно молчит… Тишина с почтением скользит по лабиринту Байши с ее голубятнями, трепещет над стрижеными головами евнухов, стаскивающих шапки при виде колесницы с сокровищами. Вздрагивают занавески, за которыми укрылась любовь. А ведь недоедание губит любовь на корню.
Но вот с небес падает луч, и вспыхивает купол собора, светится арка на улице Аугуста, покрываясь серебряными блестками, и начинаются похороны: хоронят призвания, профессии, предприятия, предпринимателей, которые вместе образуют процессию на колесах, а впереди шествуют скелеты в нанковых фартуках с кусачками в руках. И город вдруг разражается воем.
Сегодня ночью был ограблен магазин самообслуживания «Экономия» на улице Кошта Кабрал, 2742, принадлежащий фирме «Нативидаде, Оскар и Мело».
Грабители унесли несколько блоков сигарет, значительное количество напитков, колбасные изделия, электробритвы, рюкзаки для транспортировки украденного и другие товары, еще не полностью учтенные. На месте преступления был устроен пир: на закуску пошли жареные цыплята, ветчина, колбасы, сыры разных сортов, сливочное масло и маргарин, пудинги и пирожки; распивалось пиво и прочие отечественные и импортные напитки.
Пребывай, дорогая, в замкнутом круге своего совершенства. Продолжай в том же духе. Твори добро в своем микромире. Твое место — там. Продолжай ненавидеть всяческое насилие, в том числе и революционное. Упивайся благолепием церковных песнопений. Ты не замечаешь, сколько повседневной лжи вокруг тебя. Проходишь рядом, спотыкаешься об нее, но не видишь. Блажен, кто обрел покой и безмятежность духа! Ты обрела их. Но ты, наверное, знаешь, что таблеток против душевного смятения не бывает. Ты любишь говорить об эстетических и морально-этических ценностях. Тебе по душе фрейдизм. Ты восстаешь, если кто-нибудь здесь, во Франции, оскорбляет твою родину. Но ты подумай, действительно ли они ее оскорбляют, когда спрашивают о трущобах, существующих не только у нас? Однако поинтересуйся статистикой, спустись с небес на землю, разгреби навозную кучу, только так можно что-то увидеть. Никто не желает тебе зла, поверь мне. Я, как и ты, ярый противник ненависти и жестокости. Но что ты знаешь о жестокости преступлений, совершаемых под личиной правосудия, когда палач, свершив кровавое дело, протирает руки одеколоном? Что ты вообще знаешь о жестокости, друг мой? Одни жестокие времена сменяются другими. И нужно иметь острое зрение, чтобы разглядеть в окружающей тьме силуэты чудовищ, которые разгуливают среди нас, быть может, рука об руку с небесными созданиями вроде тебя.
Подумай хотя бы о нынешних братьях Вечного жида, наших соотечественниках, покинувших дом и тепло родных сердец и теперь пропадающих без любви и участия. Между твоим и их миром лежит пропасть. Подумай обо всем этом, подруга моя, подумай, ведь, несмотря ни на что, у нас с тобой много общего. Оба мы — люди на земле, только у тебя веки зашиты розовыми нитками, чтобы ты не могла разглядеть рядом с тобой притаившихся чудовищ. Разорви эти нитки, открой глаза. Настоящую жизнь не проживешь зажмурившись. Проснись, друг мой, воспрянь от сна, не страшись колючек реальности, не вороти носа от правды, какой бы неприглядной она ни была, закали душу во льду и пламени свободы!
Есть у нас где-то в глуши средневековый город. Вернее, не где-то, а на своем месте, и называется он Вила-Велья-де-Оурем. Славится он старинным замком, горделиво возвышающимся над всей округой. У него героическое прошлое и трагикомическое настоящее: его арендуют американцы, продающие входные билеты нашим отечественным туристам, которым случится забрести в те края. Абсурд? Ничуть. Бизнес покрывает лишь малую часть расходов на празднества. И какие! На одном я побывал. Проводятся они обычно по субботам, но их организуют и в другие чем-нибудь примечательные дни (там у них вечный карнавал, фестиваль лет на шестьдесят). Съезжаются на него благородные господа из-за океана, с материка шестизначного капитала, разодетые в пух и прах: на них жилеты из кожи тапира, расшитые куртки, береты с пером, красные штиблеты… И начинаются танцы. На дамах — чепцы XV века, фижмы и кринолины в духе маркизы де Мэнтенон[122], а может, это и современные платья, потому что на празднике никто уже не знает, сколько ему лет, в каком веке он живет и но каким законам. Старые дворянские покои реставрированы, в окна вставлены цветные стекла и (о, ужас!) на фронтонах — свежей кладки старинные гербы, все фальшивое…
Вот так-то… Вила-Велья-де-Оурем в техасском вкусе!
Не каждое утро это случается. Только иногда, и не обязательно в пасмурную погоду. Если позволяют обстоятельства, я бросаю все, бегу из города и шагаю час, два, пока не выйду к морю, цвет которого от погоды не зависит, и бывает (когда бывает), что хандра моя проходит. Впрочем, это не хандра. Хуже. Или, во всяком случае, что-то другое. Внезапно ощущаешь какую-то мерзость, она лезет в глаза, бьет в нос, заполняет голову и все вокруг свинцово-тусклой синевой. Я чувствую ее на кончиках пальцев, на лице, которое становится дряблым, она закисает во рту. Противно все. Может, поплавать? Пожалуй. Но борьба с волнами увлекает лишь на две-три минуты. В самом солнце, каким бы жарким оно ни было, я уже не нахожу тех искорок радости, которыми оно расцвечивает и людей, и вещи… Во вселенной столько миров, сколько человеческих существ. Своему миру я кричу: «Нет!»
Почему человек не уходит из жизни, пока не испьет чашу смерти до дна? Как он не понимает, что уже пьет из нее, когда живет в такой тошнотворной мерзости, в этой зеленоватой пене, предвестнице невыносимой боли?
Очнись! Тебе уж не начать все сначала, не возродиться вновь, мутная грязь прожитого дня уже не отстаивается за ночь.
Тебе улыбаются, протягивают руку, а у тебя онемели пальцы, и тебя мучит запах плесени от собственных прогорклых ощущений.
Нет, я не лью воду на мельницу торговцев мечтами. Стальным сверлом рвет мне душу ностальгия. А сколько лет уже прожито, и как по-разному: беспорядочно, разбросанно, лихорадочно и даже не всегда бездарно!..
Меня влечет к себе высокий сосняк, где кусты показывают зубы. Если бы в этом мире существовало для меня нечто абсолютное, четкий ориентир, я промчался бы мимо него на максимальной скорости по ошибочно выбранному пути. Но что значит ошибиться в жизни? Стоит ли искать критерии правды и лжи в этом густом лесу заблуждений и фальшивых примет?! Реально только то, что я укрылся под шатром справедливости. Верю в нее, не верю, верю. Пусть она воцарится, даже если я до этого не доживу.
Прибавляю скорость, я жив, экая скука.
Но как бы там ни было, кому-то я все-таки нужен, хотя бы в малой мере. Я знаю, что и мне нужны другие люди, чтобы существовать в них, быть в них. Продолжаю гнать машину, пожираю пустое пространство…
Как-то после обеда он взялся за утюг, а жена сказала: «Притвори окно, а то соседи будут языками чесать…»
«Да что мне до них! Для меня важно только, как ты ко мне относишься». Разумеется, она благодарна ему за помощь в домашних заботах и тяготах, равно как и за признание ее равноправия в интимной жизни. Но… В чем же это «но»? Да просто мы не можем вот так сразу сбросить с себя бремя многовековой тьмы, снять запросто и без оглядки маску условностей.
Он работает инженером и располагает некоторым досугом. Когда он идет на рынок за цветами (украшение дома — приятная для него обязанность), над грудами овощей и почтенными животами продавцов шелестят голоса:
— Только что борода, а так — разве это мужчина?
За рулем машины — то муж, то жена, Жена правит автомобилем и везет мужа? Тут что-то не так.
Они целуются на лестнице, а то и на улице. «Ха! Показуха…»
Да, соседи им спуску не дают. Не в том квартале они, видно, поселились. А может, им на роду так написано?
За окном мягкими белыми хлопьями летают сплетни; пустые, казалось бы, дома следят за каждым шагом супругов: жене приписали, по крайней мере, шестерых любовников, по количеству друзей мужа.
И друг другу они, разумеется, вовсе не подходят. А он-то, подумайте, занимается дзюдо: вот как повредят ему что-нибудь!..
Время, оно покажет… Скорей всего…
«У людей пьющих своя мораль, свои пределы дозволенного; пьянство порождает всякого рода эксцессы, несчастные случаи и преступления, но подлость, вероломство и коварство порождает не оно, и в данном случае не пьянство виновато. Речь идет, стало быть, о зле, которое проявляется в самом действии, а не в темпераменте актера». Это слова Ролана Барта[123].
Мой друг, вернее, знакомый, от которого я недавно вышел в сильном возбуждении, не смея взглянуть на него и не желая его осуждать (но, осуждая, мы всегда осуждаем своих близких, а самые скверные люди из тех, кого я знаю, осуждают всех, кроме себя, может быть, полагая, что они — полезные хищники, что-нибудь вроде тигров в джунглях), — так вот, этот мой случайный знакомый пьет вино, пиво, ром, виски, но предпочтительно вино. Учится в Торговом институте. Меня привела в отчаяние его политическая отсталость: никакого классового самосознания — одна неясная жажда личной мести.
Его отец — водитель грузовика, и по воскресеньям, чтобы дать отцу отдых, сын сам крутит баранку целые сутки. Он знает, что такое «поддеть пижона» и прижать его таратайку к кювету. До недавнего времени я полагал, что это безобидная игра… А в последний раз вот что он мне рассказал:
— Если б вы знали, как я их ненавижу! Эти шалопаи (так оно и есть, но….) ничего не делают, а владеют всем. Я выбиваюсь из сил, а эти юнцы катаются в своих «портах!» А? Но, клянусь вам, двоих-троих я уже угробил (он пьянел от ярости и вина, тогда-то я и осудил его за пьянство): как только они начинают обходить меня на скорости сто двадцать, я давай жаться к ним почти вплотную, а потом виляю вправо и поддаю им концом кузова. Тут ко мне никто не подкопается, верно? Не знаю даже, чем дело кончилось, я слышал только грохот, а газету по понедельникам я не читаю. Сучья наша жизнь!..
Содрогнувшись от отвращения, я хотел тотчас уйти, чтобы забыть, стереть в памяти эту картину, которая, я знал, не даст мне покоя, заставит размышлять, ставить перед самим собой вопросы, представлять себе катастрофу зрительно, но мой собеседник еще добавил:
— А другого я точно убил, знаете как? Я видел, что из-за поворота показалась встречная машина, но держался посередине дороги, пока они не столкнулись лоб в лоб. (Тут мне захотелось крикнуть ему: «Вы убийца и не ищите во мне сочувствия!») Такие сидели красавчики и озирали все по-королевски, как господа, господа надо мной и моим отцом, господа над любым дерьмом вроде меня, я-то уж знаю, каждый за себя, вот я с ними сам и посчитаюсь…
Полиция по охране порядка сообщает, что с полудня позавчерашнего дня до полудня вчерашнего поступили заявления об исчезновении автомашин: БС-79–25, «остин-мини-1000»; DF-62–94, «остин-1000»; EL-95–05, «остин»; HG-83–00, «остин-1275»; OS-20–78, «остин-850»; FF-51–17, «датсун-1200»; FP-42–27, «датсун-1200»; IC-68–75, «датсун-1600-SSS»; LH-83–55, «датсун-1200»; ВВ-28–92, «фиат-128»; CG-83–27, «фиат-128»; АО-12–82, «моррис-мини»; АН-98–21, «форд-эскорт»; HF-95–99, «форд-кортина»; GI-85–98, «форд-кортина»; HL-51–91, «кортина-GT»; HA-75–37, MGB; 9996-DV-13, «ситроен»; НВ-60–81, «опель-рекорд-1700»; FH-77–18, «трайемф»; HL-33–93, «Англия»; LR-83–01, «веспа-150» и LS-50–38.
За тот же период были разысканы двадцать четыре ранее угнанных автомашины.
Люди, которых я знаю… И те, с которыми я только знаком… Временами я их вспоминаю. Воссоздаю и возвращаю в небытие. Не хватает времени узнать их как следует. Жить — значит, что-то отдавать людям. Узнать — это тоже отдать. Разве не так? Вот, например, один из моих знакомых. Он высокого роста, неторопливый в движениях. Всегда он кажется грустным, озабоченным и настороженным, он способен из кочки сделать гору, час за часом переваривать соками недоверия и подозрительности какое-нибудь обидное слово из тех, что мы слышим мимоходом каждый день. Одевается он немного старомодно: черный бархатный пиджак и белая сорочка (признак чистой или темной души?). Свою персону украшает он словами, а еще больше того — многозначительными паузами. Романтическая и нарочито старомодная внешность не мешает ему быть ярым сторонником прогресса во всем, что он говорит или пишет, а это тоже действие, дело, если выполняешь его не по обязанности.
Друзей у этого нелюдимого социалиста, как видно, не слишком много. У женщин он тоже не пользуется успехом, ибо он робок, но требователен, старательно глубокомыслен, и его бескомпромиссная молодость не позволяет ему ни на минуту допустить, что девяносто процентов его мыслей уже были кем-то высказаны. Однако у него есть девушка, с которой он в дружеских отношениях; ее душа и внешность вполне удовлетворяют его взыскательности, но они именно друзья, ничего больше. Он не урод и не красавец, но, пожалуй, несколько «загадочен», потому что говорит мало (не мастак), скажет что-нибудь тихим голосом и снова молчит и все-все на свете принимает всерьез и только всерьез. Девушка умна, темпераментна, непоседлива, непостоянна, смешлива, она уже раза два осадила его (из профилактики, чтобы не обольщался, во избежание возможной душевной травмы, полный и резкий отказ — вещь неприятная). А все потому, что она нужна ему только вся целиком и навсегда, он и сам не из тех, кто раздает себя по кускам.
Однако настал день, когда ей пришлось отказать ему в щечке, в носике, покрасневшем от зимнего холода, а в другой раз она не позволила ему поцеловать ей руку, кончики изнеженных коротких пальчиков, какие бывают у балованных дочек как в деревне, так и в городе.
Полного взаимного охлаждения не наступило, но они стали видеться реже, почти исключительно в кафе, в компании других молодых людей. Их долгие прогулки (такие волнующие, ему их так не хватает) прекратились до лучших времен.
Но тут она заболела, А поскольку дела свои она вела на манер стрекозы, то через неделю у нее кончились деньги. А затем и припасы. Она боролась с болезнью одна-одинешенька — и выстояла. До его прихода. У него особый нюх на чужую беду, особенно если она приходит к людям, которым он желает добра. Девушка из последних сил старалась не уронить себя, с достоинством приоткрыть ему свою нищету богемы, а он стоял на пороге и пытался совладать с волнением и тревогой. Он тотчас ушел, но вернулся. Не на следующий день, а через час, нагруженный свертками, кульками, коробками, пакетами, в которых были рис, сахар, мармелад, творожные кексы, сироп, кофе, консервированная ветчина, вафли — все, что смог принести из дома без посторонней помощи. Освободив руки, тут же неуклюже поднял плечи и сказал: «А денег и у меня нет…»
Друг или незнакомец, вернее, незнакомый друг (почему бы и нет?), или наоборот — противник (да поможет тебе Фемида), или просто равнодушный читатель, — кто бы ты ни был, ты меня уже, очевидно, с трудом выносишь, а то и спрашиваешь себя (меня): «Да что же это за роман?!»
А чем это не роман? Сам подумай: в наше стремительное время, порой жестокое и полное противоречий, насыщенное знаменательными событиями и явлениями, когда слова стаями слетают с насиженных гнезд понятий и представлений, — какая концепция долговечна? Какой образец не сотрется? Какой жанр не покроется плесенью?
Роман… Да, возможно, то, что я написал, — совсем не роман… Повествование, сотканное из мелких историй, выхваченные из жизни города, мимолетные мгновения (мои, твои, наши нимбы из грязи, смеха и слез), паутина, сплетенная из жесточайших часов, тобогган для скользящей под гору тени твоей жизни, а быть может, и моей, хотя здесь я не описываю себя и не занимаюсь ловлей собственных блох, здесь «я» — не я сам и не рассказчик, которого я выдумываю, гиперболизирую, изучаю, критикую, но с которым временами сливаюсь, а иной раз ненавижу… Он — персонаж, маска… Нашел! Это бал-маскарад!
Не утрачивает ли мое повествование свою правдивость оттого, что я так прямо заявляю, кто есть кто? Но о какой правдивости идет речь? Здесь особая правдивость, какая и уместна в этом снежном коме слов, в этой бешеной скачке навстречу смерти. Вот и все, закрываю скобки, и пойдем дальше с открытым забралом, без мистификации.
Есть вещь, которая меня терзает, унижает с незапамятных времен. Это — неравенство.
На суровом сквозном ветру жизненных перекрестков стоит подросток тринадцати лет, и перед ним закрыты почти все пути: он слеп и страдает нарушением координации движений. Но умен необычайно. Его родители — люди среднего достатка, обеспечить сыну будущее не могут.
Нетрудно догадаться, что этот физически немощный юноша, лишенный зрения, мучимый тоской и абсурдной, но неодолимой застенчивостью, лишь упрямым усилием воли заставляет себя продолжать свое никчемное существование. Без конца слушает диски и магнитные записи. Волны звуков одна за другой, день за днем, водопад надежд. И вдруг — чудо! На подготовительных курсах ему идут навстречу, и сразу появляется цель в жизни, и не одна! Писать он не может. Ну и что же? Он может говорить, и он говорит, говорит, учит наизусть стихи Гедеона, Зе Гомеса, Софии. Сочинения записывает на магнитофон: «Был когда-то желтый сад, куда не проникали свет и холод, где деревья, взявшись за руки, танцевали под звуки концертино…» Юношей заинтересовалась одна из преподавательниц, пораженная его талантливостью. Она упивается его словами, вздрагивая от каждого его конвульсивного жеста. Вступает в борьбу с неодолимой силой. Они рассказывают друг другу разные истории. Если бы можно было передавать другому крупицы духа! Если бы, если бы, если бы… Борьба с общественной несправедливостью возможна. А как быть, если несправедлива природа? Здесь труднее… Впрочем… Да, и с природой можно бороться! Во всяком случае, всегда можно помериться с ней силами.
Число убитых достигло пятидесяти пяти тысяч. Целый город мертвецов. А еще целый город калек в нынешней Португалии, выставленной for sale[124], но объявляющей себя устами власть имущих «пребывающей в гордом одиночестве». Каждый день в газетах публикуются сообщения, подобные тем, что цитируются ниже.
Служба информации Вооруженных сил сообщает, что в боях пали смертью храбрых поименованные ниже военнослужащие: в провинции Гвинея — солдат № 822975/73 Албино Фурна, житель Бинар-Пулы, сын Боли Фурны и Даньи Бака; солдат № 026533/72 Жоан Морейра да Кунья, житель Агуа-Лонги, префектура Санто-Тирсо, сын Жозе Дуарте да Кунья и Клариссе Морейра дос Сантос; солдат № 015608/73 Силвано Фаринья Алвес, житель Мадейры, префектура Олейрос, сын Аугусто Алвеса и Беатрис Фаринья де Жезус; в государстве Мозамбик — квартирмейстер-резервист № 151096/72 Витор Мануэл Мартинс ле Алмейда, житель Трафарии, префектура Алмала, сын Октавио Артур Мартинса де Алмейды и Розарии Таварес Родригес де Алмейда, муж Аны-Марии Шавес Ф. М. Алмейда; солдат № 1769/73 Жоаким Шавьер, житель Маррупы, префектура Ниасса, сын Шавьера и де Салимо; солдат № 110 520/72 Жоакин Жозе Абегоа Перейра, житель Бенавенте, сын Вирголино Перейры и Китерии Риты.
Ранним утром, когда день еще в пеленках, Лиссабон просыпается, женщины, высунувшись из окна, вытряхивают коврики. Охряно-розовая дорожка тумана бежит перед рулем велосипеда по улице, неясные ночные тени обретают четкие контуры.
Сплетенные прозрачные пальцы влюбленных — переключение скоростей любви, набирающей силу и радость. По пустынной улице идут двое, идут в сусальном золоте утреннего солнца, которое радо высветить любовь, забредшую в этот мрачный, неприветливый квартал.
Через каждые семь-восемь шагов юноша и девушка останавливаются и целуются. Легко и нежно, как голуби. Но открытые окна источают яд, накопленный жизнью, скрытой за оконными решетками.
— Нет, вы только посмотрите!
Другая женщина — ей принадлежит один из здешних домов — откликается:
— Бесстыдство и срам!
А ведь поцелуи влюбленных бесстыдством не назовешь, просто они пришлись на ранний час, превращая в чистый и крепкий сплав слезы и смех, любовь до самоотречения, чистоту светлой и прозрачной радости.
Окна улицы, падкой до осуждения, стройным хором твердят запреты прописной морали. Но влюбленные идут сверху, из богатых кварталов, где эти запреты не соблюдаются, они только для улиц вроде этой.
Заканчивался напитанный влагой, как губка, январский день с его обманчивым светом, скользкой мостовой, бесчисленными дорожными авариями. Это была расплата за лето в декабре.
Город похож на клетку. Хлещет вода из водосточных труб, прохожие, закрывшись зонтами, не видят друг друга, то и дело сталкиваются, чертыхаясь.
Без особой надобности останавливаю машину у витрины магазина фототоваров. Рядом вижу тень длиннейших ресниц; потом они медленно поднимаются, и на меня из ясных зрачков смотрит сомнение, очень робкое и очень голубое. Смотрит не отрываясь. Вечером сверхзвукового, апоплексического дня приятно видеть глаза, устремленные на простую случайность в моем лице, видеть это застывшее воплощение нерешительности. Заговорить или нет?
Я успел разглядеть, что она горбунья, ростом едва ли мне до пояса, и теперь не решаюсь еще раз взглянуть на нее, хотя краем глаз встречаю ее несмелый, изучающий меня взгляд.
Захожу в магазин и справляюсь о цене фотоаппарата «Канон», на более дорогой у меня нет денег. Впрочем, и его я не покупаю. Оглядываюсь через плечо: она еще там, стоит в позолоченной светом витрины сетке дождя перед рекламной тумбой кроваво-красного цвета, смотрит на меня без рисовки и любопытства, с каким-то покорным и тревожным упорством. Не отводит взгляда, будто я неодушевленный предмет.
Тогда я подхожу к ней, как если бы мы были знакомы, и она отвечает: «Привет!»
Веду ее к машине. Туман редеет, фонари излучают какой-то странный красноватый свет, напоминающий заходящее солнце.
У Римского парка я останавливаю машину.
— Любишь кино?
— Да нет… я мало выхожу. Живу как монашка.
Я не знаю, что еще предложить. С минуту мы смотрим друг на друга. Ее глаза словно бы просят меня о чем-то, чего нельзя выразить словами. И я ее понимаю. Тоже глазами спрашиваю: «Что же тебе нужно: нежность, любовь, близость?» Близость… Ну, что ж… По улице мне идти с ней стыдно. Ничего, ведь у меня машина. Но вот досада: едва ты решился на что-то, сразу же твоя решимость наталкивается на препятствия…
Я испытываю мучительную неловкость, говорю полунамеками, она поначалу ломается: «Слишком уж вы идете напролом!» Смотри-ка, а ведь я хочу всего-навсего откликнуться на ее голубую мольбу, на зов плоти беспомощного, одинокого существа!..
Тем не менее она не может но отдать дань, пусть и небольшую (пять-шесть минут), традициям…
— Мы даже не знакомы…
— Вот и познакомимся. Теперь все с этого начинают. И правильно делают. Остальное — салонное кривлянье. Оно уже не в моде.
Я принял предложенную ею игру и продолжаю настаивать, хотя вовсе не убежден, что мне этого хочется. Ей, разумеется, приятно почувствовать себя соблазняемой. Не знаю только, выдержу ли роль до конца. Хватит ли пороху…
Стемнело. Машина стоит теперь у одного из самых захудалых кварталов бедноты (на краю какого-то бидонвиля, какого?). Неподалеку дымят заводские трубы. Кладбище грузовиков, одни остовы. На тропинке изредка мелькают крадущиеся тени, им лучше не попадаться на глаза. А дальше — море тишины до самого города, который принаряжается к званым обедам, к открытию кинотеатров, к ночному промыслу на улице Конде-Редондо…
Я проникаю в нее мягко и осторожно, но до конца. Она стонет. Вскрикивает. Сразу же стынут слова, которые не были сказаны, а может, и не были найдены, и, лежа рядом, мы оба снова одиноки.
— Ты теперь домой?
Чистоте моего доброго порыва снова грозит опасность.
— Да, немного погодя…
— И когда мы увидимся?
— Как-нибудь на днях, договоримся…
— Понятно.
Чтобы до конца соблюсти правила любовного содружества, которое нас теперь связывает, я тоже обязан притворяться. Или не надо?
— А ты хочешь со мной встретиться?
Решаюсь:
— Не знаю. Если мы еще раз…
— То потом еще и еще, так и пойдет, ты это хочешь сказать?
— То есть… Пожалуй, да.
— А ты не расположен?
— Не знаю…
Я действительно не знал. Возможно, иссякли истоки сочувствия, которым я вдохновлялся; иссякла и небесная лазурь ее глаз — они обернулись голубыми льдинками, полыхнули холодным пламенем… Так что же я в конце концов сделал? Помог ей, хотя бы на время, или же усугубил ее и без того отчаянное одиночество?
— Не надо! (Ну, подари на прощанье хоть поцелуй, хоть какой-нибудь знак внимания, морской камешек, грошовую безделушку, я не хочу такого конца!) И как бы там ни было, я тебе благодарна. Спасибо.
Это «спасибо» скользит по поверхности моей души, не проливая бальзам на свежую ссадину. И я кляну себя, сам не зная, заслуженно или нет: «Негодяй! Свинья! Ты ничем не лучше других!»
Ну а как же быть в таких случаях? Убежден, что это не надуманный и нелепый вопрос пытливого и беспокойного поколения, к которому я принадлежу, вот именно: принадлежу.
Самая «прибыльная» из восьми вчерашних краж, по сведениям Управления уголовной полиции, была совершена в магазине готового платья на улице Бенфика, 525-В, откуда похищено товаров на 21 546 эскудо.
Кроме того, кражи были совершены: на улице Андраде, 37-Д (увеличители, оцененные в 800 эскудо, и часы — 950 эскудо); на фабрике штор в Кампо-де-Санта-Клара, 78, откуда похитители унесли 6600 эскудо деньгами и электробритву стоимостью 700 эскудо; в магазине на Авенида-Оскар-Монтейро-Торрес, откуда исчез проигрыватель стоимостью 12 800 эскудо; на улице Алмейда-и-Соуза, 33,— различные предметы обихода и деньги на общую сумму 18 820 эскудо, причем установлено, что грабителей было двое, и они при бегстве воспользовались автомобилем; в магазине на улице Тененте-Феррейра-Дуран, 52 — деньги в сумме 700 эскудо и радиоприемник (личность вора установлена); в магазине готового платья на улице Артиллерии, 1 — сорочки и гольфы на сумму 3 тысячи эскудо; наконец, воры проникли с помощью отмычки на склад на улице Коррейя Телес, 14, корпус 3 (район Реболейра) и похитили различные товары на сумму 15 конто.
В мутной воде наших дней плавают обнаруженные и отмеченные общественным мнением всякого рода события и факты, печальные и смехотворные. Их несет дождевая вода, они парят в тумане… Это вчерашние и сегодняшние новости города.
Эпизод первый. Место действия — Фейра-да-Ладра — рынок подержанных вещей, — где бывает все, что можно представить наяву и узреть в горячечном бреду: маскировочные халаты и накидки, старинные биде, серии лубочных картинок, железные кровати, галстуки, пропахшие нафталином, изразцы, утепленные жакеты (самый сезон!), негры с островов Зеленого Мыса, растолстевшие бандерильерос[125] в отставке, платиновые безделушки, утюги, цветочные вазы — ну, весь арсенал лавки старьевщика, а к тому же еще доморощенные акробаты, горластые тетки, солдаты, собаки, пьяницы, пижоны… Сеньор имярек, с которым мне довелось как-то познакомиться без особой к тому охоты, нежданно-негаданно увидел на барахолке (и тут же чуть ли не умер от инфаркта) альбом фамильных портретов, то есть своих прадедов, двоюродных дедов, двоюродных бабок, их предков по обеим линиям, в рединготах, на приемах, в момент награждения, в день бракосочетания, с первенцем на руках и прочая, и прочая. Все рисунки сепией, в сдержанных тонах, такие благородные и полные достоинства портреты были проданы, разумеется, за бесценок неизвестно кому одним из беспутных представителей славного рода после очередной ночной попойки…
Эпизод второй, в двух картинах. Картина первая. По выходе из магазина самообслуживания (внушительного здания из бурого железобетона и стекла, внутри которого движутся концентрическими кругами спрессованные из людей ленты, колбасы из человечины, спешащие, ошалелые и тугие) некая дама, преподаватель лицея со степенью доктора, говорит своей подруге, у которой оттопыренные уши и хохолок, как у курицы:
— Слушай, Матилде, ты заметила, сколько я всего припрятала?!
Один припрятал, другой, третий, и в довершение всего — какого-то отпрыска знатного рода поймали с бутылками виски, спрятанными в пакетах стирального порошка. О Лиссабон, цитадель европейской морали! Сладкий и пряный город, где в простоте душевной угоняют автомобили, грабят процветающие торговые заведения, которые кончают банкротством при повторном ограблении…
Но вернемся к нашей преподавательнице и перейдем ко второй картине. Место действия — класс в лицее, где она преподает. Поднимает руку и встает с места пухленькая девочка:
— Сеньора учительница, Аделия украла у меня мою резинку.
Учительница приказывает без всякого колебания:
— Аделия, выйди из класса!
— Но я…
— Выйди сейчас же!
Девочка, которой не дали объяснить, почему она взяла у подруги резинку, идет по проходу между партами, дорогой обиды и тревоги, которая проходит в стороне от позорного пути пойманного вора.
В моих воспоминаниях о детстве сохранился образ козла отпущения, робкого и забитого мальчугана, на котором любой мог в недобрую минуту сорвать зло. Ему отпускали щелчки, тычки и подзатыльники вроде бы играючи, но частенько он выходил из игры изрядно помятым. Подходил какой-нибудь большой мальчишка, растянув рот до ушей в полном удовольствии, и задавал козлу трепку; тот ежился, ударялся в слезы.
Как-то на днях (а может, и в позапрошлом месяце, время течет потоком серы, и все в нем становится одинаково желтым) зашел я во двор некоего специального заведения, где собирался навестить друга, который по воле злой судьбы, крадущейся по пятам за каждым из нас, потерял то, что называется рассудком. Во дворе увидел людей, которые играли в непонятную мне игру. Игру со своими собственными четкими правилами. А посреди двора, нахлобучив шапку и подняв воротник плаща, несмотря на жару, — от земли подымалось кроваво-красное марево, чем-то напоминавшее картину сотворения мира, — молча стоял худой и грустный человек, глядевший прямо перед собой неподвижным взглядом. Я прошел близко от него, и он изобразил (или мне это показалось?) что-то вроде приветствия.
Я ответил.
— Мы где-то встречались…
Слова его падали тяжелыми каплями, бьющими в одну точку:
— Вы не узнаете меня?
Меня охватило горестное смущение. Передо мной был явный случай шизофрении.
— Узнаю.
— Вы меня не видите?
— Разве вы меня не видите?
— Вижу…
Бесконечно печальный взгляд, как у щенка, которого все пинают, — выражение, застывшее навечно.
— Не видите? Не догадываетесь, кто я такой? Посмотрите хорошенько! Ну?
Я развел руками. Если бы можно было убежать!
— Так вы не видите? Я же козел отпущения!
Интерьер гостиницы выполнен в стиле барокко: на стенах — кашпо, пухлые ангелочки над кроватями, позолоченная мебель с фальшивой патиной, изображения Христа в терновом венце, какие-то лики, исчезающие при дневном освещении, искусственные цветы, надписи, которые сам господь бог не разберет. Что за язык: яванский, санскрит, вульгарная латынь? Буквы пляшут в струе ветра, врывающегося со двора, украшенного двенадцатью фигурами карликов.
Бедна и прекрасна, до неприличия грязна, но все равно прекрасна Рибейра[126] с ее безмолвными окнами, за которыми висят огромные тряпки, будто флаги на консульствах диковинных стран, мокрые от дождя, мечущего стрелы в пепельно-серую от грязи реку. Волны ждут не дождутся хотя бы мимолетной ласки закрытого низкими тучами солнца. На самом берегу — дома, целиком выдержанные в стиле «модерн», нарядные, как игрушки. Готические порталы. Жалкая фигура деда-мороза, уже лет двадцать торчащая над галантерейным магазином.
Я вдруг замечаю, что у людей — хвосты, как у обезьян, только носят они их с достоинством. Вот стоит на табурете служанка и протирает люстру, а хвостом смахивает пыль с безделушек на этажерке. Вот сплела хвосты влюбленная пара. Вот богатый коммерсант молча священнодействует за столиком кафе, а мальчишки голодной улицы, глядя ему в рот, радостно виляют хвостами.
Его превосходительство имярек, самый влиятельный, самый знатный и богатый, носит для шика три хвоста в подражание стиляге сатане. Бумажные змеи, вырвавшись из тени садовой ограды (есть еще клочки зелени в этом отсыревшем сонном городе) и пролетая мимо каменных масок на фасадах домов, треплют свои хвосты в щелях мироздания. О! А вдруг полицейские догадаются, что достаточно вовремя захлопнуть дверь, чтобы причинить боль! Словно удар тока в сладко дремлющее тело. Готические маски-барельефы осклабились, как на свадебном пиру.
Дремлет потемневший городок, обратив красные фасады к мосту. Я нащупываю сырые голубые простыни, обрамление ярких снов. Пролетаю в свободном падении тропосферу любви и попадаю куда-то между тоской и рассветом. Принять еще таблетку? Нет, мой гостеприимный город, нет. Ночь, утро, ветер в лицо и снова пламя без пожара, такое нежное, чистое, горит в каплях-слезах в ветровом стекле. Вперед по верному пути неизвестно куда!
Да, в этом лабиринте тротуаров, на которых засохшие плевки и человеческое семя приобрели голубой оттенок благородной крови, преобладающий на традиционно аляповатых почтовых открытках; среди воющих пещер, именуемых модными кафе, этих невольничих рынков, где царствуют вялые и небрежные рыцари пустословия, склоняющиеся с прогорклой соломинкой во рту над коктейлями «Монте-Карло» или «Бразилианка»; на этих рингах, где капитуляцию прикрывают бранными словами, на этом поле битвы, где распадаются люди и вещи, разлагаются на составные элементы в круговороте дней, не дающем всплесков, — здесь нахожусь и я, одна из жертв почти всеобщего распада.
Ему не подвержены те, кого травят злыми собаками на северной границе, кто гниет в замках-тюрьмах на океанском побережье, и те, кто сверкает, подобно молнии, не в речах или мечтах, а в делах сегодняшнего дня; те, кто твердой рукой держит, пока еще во тьме, лозунг «Победа или смерть!» в ожидании дня, когда его можно будет поднять над головой и либо победить, либо умереть.
И все-таки, пусть я захвачен распадом, пусть все мои маски сорваны с лица с мясом и мои усталые глаза, алчущие вотще, теперь уж не сияют любовью и нет в них надежды, которую можно было бы считать верной, но я все-таки выстоял и, несмотря ни на что, не сошел с избранного мною пути, хотя это путь половинчатый, без абсолютных идеалов, однако мне ничто не помешает смеяться, кричать, присоединяться к восстанию, когда придет час, влиться в хор и петь о крови, о зелени виноградников, о груди, что меня согревает, хотя бы на время, а от нее пахнет виноградом и молоком, началом новой жизни…
Вот почему, как бы я ни был смешон, я напишу в своем сердце красными чернилами, неровными, ломающимися буквами: «революция», как бы ни загнил мир вокруг меня и я сам, «революция, я стремлюсь к тебе, и обратно мне хода нет (по временам я, правда, останавливаюсь в недоумении), и больше всего на свете, больше, чем справедливость, любовь и само мое существование, я отчаянно люблю тебя, революция, и любовь эта не иссякнет…»
Городок производит приятное впечатление: здесь есть замок, вдохновенный и загадочный, собор с колоннами, похожими на пальмы, и несколько магазинов, где идет бойкая торговля…
Над тихой рекой, местной достопримечательностью, высятся дома, окна которых распахнуты для жизни (или, может быть, для сплетен), но есть и сонные дома с закрытыми, мертвыми окнами. Под рабочей одеждой и праздничным нарядом, даже под щебенкой мостовых город прячет свои секреты. Один из них я вам открою.
Отцы города решили заказать скульптору (известному, конечно) аллегорическую композицию, которая прославляла бы город и по возможности все, что в нем достойно внимания. Ваятель загорелся работой, и скоро под его резцом возникли фигуры нимф с нежными каменными грудями, затем — фигуры двух юношей, тоже обнаженных (вся группа, стало быть, в костюмах Адама и Евы), ибо так принято олицетворять источники и реки. Это были всего-навсего Лиж и Лена, чьи спокойные воды сливаются в черте города.
Однако один из местных олигархов, наиболее ученый, проницательный и дотошный, придирчиво осмотрев скульптурную группу, обнаружил, что у символа одного из царственных потоков некоторые срамные детали чуть больше, чем у древнегреческих статуй, а это уж никак не вязалось с нравами и обычаями города.
Пораженному создателю скульптурной группы было тут же предложено незамедлительно уменьшить размеры шокирующих деталей. Тот повиновался (заказ есть заказ), и мраморный юноша прикрылся изящным фиговым листком, который должен был символизировать благопристойность города.
Это было днем, где-нибудь между половиной третьего и тремя. Бревна лачуг еще сохраняли отупение серого рассвета. Теплый воздух был напоен влагой. Морские волны, тоже, наверное, теплые, выбрасывали на пляж полихлорвиниловые бутылки, гниющие водоросли и еще что-то дряблое и липкое, трудно поддающееся определению.
И тогда среди силуэтов, мелькавших на более высокой части пляжа, где укрывались в тени фигуры в бикини и пылающие от солнца физиономии, где люди-кенгуру играли в чехарду возле турника, я увидел продавщицу мороженого, которая, совмещая приятное с полезным, слушала «Всего лишь Мария». Здесь, на пляже, вокруг сковородки, на которой жарились сардины, а рядом стоял транзистор, уютно расположилась компания и… всего лишь слушала избитую душещипательную мелодраму.
Зачем человеку руки, если он только и делает, что уступает? И эти юноши с островов Зеленого Мыса, черные и худые, тоже слушают всего лишь… сладенькую болтовню о непротивлении злу.
А старик сторож (с гусиной кожей даже в жару), что караулит стоянку, где машины покрываются морской солью, разве он тоже не слушает ходульную дребедень о торжестве маленькой любви над жизненными невзгодами?!
Так было, так оно и есть…
«Алберто мне не нравится, — говорит дама, по виду — сентиментальная парикмахерша, которая делится с подругой восторгами по поводу мелодрамы. По радио всегда все интереснее, чем в книжке, верно? Жаль только, что это передают не по телевидению, вот было бы здорово!»
Сальвадор Альенде встретил смерть на своем посту. Пало под натиском военной хунты правительство народного единства. На город ринулись боевые самолеты, с чердаков вели огонь снайперы, горели заводы и фабрики, ударные полицейские отряды рыскали по улицам — повсюду тысячи и тысячи трупов. Героическое сопротивление народа будет скоро задушено… Пламя больших надежд залил фонтан крови, ударивший в небо над Сантьяго-де-Чили. У многих из нас остались в душе кровоточащие раны, которые упорно не заживают. Время зарубцует их. Жизнь течет, каждое мгновение приносит что-то новое. Окончательных побед и поражений не бывает.
Альенде ступил на путь бессмертия, стал яркой легендой. Обстоятельства его гибели точно не известны. Он действовал совсем не так, как Че Гевара, будучи столь же цельным и честным. Избрав путь законности и демократии, он с него не сошел. Возможно, Альенде и допустил какие-то стратегические ошибки, но его честь, его слово останутся для всех примером, а кровавые события послужат для нас политическим уроком. Как далеко смог бы продвинуться на избранном пути Альенде? Как далеко зайдут в ближайшем будущем те, кто стал у кормила власти в Чили, а также в Аргентине, Боливии или Уругвае?..
Может быть, те, что сегодня преследуют и казнят патриотов в Сантьяго и Вальпараисо, завтра сами будут свергнуты?
Среди людей доброй воли, поднявших негодующий голос во всем мире, — в Париже, Ватикане, Лондоне, Буэнос-Айресе, Лиме, Коста-Рике, — повсюду разнеслась весть: силы, оставшиеся верными конституционному правительству и погибшему президенту Сальвадору Альенде, чья благородная и добрая улыбка станет достоянием истории, — это силы организуются теперь в разных районах Чили для вооруженной партизанской борьбы против диктатуры.
Не разделят ли эти смелые патриоты участь тех, кто уже отдал жизнь, защищая демократию?
Сейчас еще трудно предсказать исход борьбы, но нет сомнений в том, что образ Сальвадора Альенде, увеличенный до гигантских размеров в призме стойкости и мужества его последних дней, долгие годы будет возвышаться над многострадальным Чили и над всей Латинской Америкой, борющейся за свободу.
Когда я пишу эти строки, в Сантьяго и Вальпараисо еще продолжается сопротивление. Я — здесь и в то же время там, в Чили. Я с теми, кто не сдается. С теми, в чьих сердцах звучит голос Альенде. С теми, кто ненавидит тиранию с жертвами белого террора, с теми, кто познал высокий и благородный смысл и попробовал на вкус каждый слог слова «свобода».
Альенде и сейчас — символ жизни!
В сентябре — бархатный ветер, бархатная трава, бархатная кожа. Но жизнь — не бархатная. Очарование солнца и моря не насытит того, кто ест один раз в день. А о чем говорят на пляже? О загрязнении среды, о гибели морей, о сотнях бедняков, уходящих каждую ночь на заработки в ФРГ…
Как-то в уличном аду в час пик, когда заливаются свистки и хрипят мегафоны регулировщиков, я встретил знакомого банковского служащего, и вот что он мне рассказал: «В Америке, в Соединенных Штатах, распределение доходов, слушайте внимательно, производится так: 75 % на оплату труда, 25 % — в пользу капитала; а у нас в 1970 году было 64 % на труд, 36 % на капитал; в 1972 году стало уже 55 % и 45 %, а теперь, в 1973, мы достигли совершенства — 50 % на 50 %, такого, наверное, больше нигде в мире нет…»
Я продолжаю курортную жизнь, что же мне еще делать? Море, кровь, осень, ярость; ветер понемногу оголяет деревья, я изо всех сил пытаюсь выйти из легенды о собственном неучастии ни в чем. Брожу по кварталу, именуемому «рабочим». Как-то под вечер слышу треск мотоциклов. Двое юнцов, судя по всему, из богатеньких, хорошо одетые, в шлемах с наушниками. С грохотом катят по улице, где стоят доходные дома. Сами они живут неподалеку, в роскошном квартале, на другом конце света. Шлемы у них яркой расцветки. А у окна — Джульетта. Она видит мотоциклистов (как и Джульетте, ей четырнадцать лет). Те остановились напротив, у стены сада, прекрасные, как принцы. Стоят в небрежной позе и молчат. Джинсы Джульетты на уже округлых бедрах сидят как влитые. Она вся извертелась в окне (прости меня, мечтательная девушка!), чего только не выделывает, пытаясь обратить на себя внимание. Потом появляется на улице, величественно проплывает мимо благородных кавалеров на велосипеде, который тут же выпросила у соседского мальчишки. Громким голосом переговаривается со знакомыми мальчишками о дисках, в чем явно неплохо разбирается. Но все напрасно. Мотоциклисты, вялые, надменные, неотразимые и безучастные, стоят себе, привалившись к стене, и о чем-то вполголоса переговариваются между собой.
Из окна первого этажа девочку зовет мать:
— Эй, Розинда, сходи за вином!
И та, бедняжка, неохотно возвращается домой, потом снова выходит, уже без велосипеда и с бутылью; расстроенная, несчастная, она проходит мимо ослепительных мотоциклистов, а те лишь бросают на нее взгляд, не выражающий ничего, кроме полного безразличия.
Но все же обнаруживается, что заехали они сюда не просто. С громким смехом, словно рассыпая осколки звезд, из переулка выходит другая Джульетта. Но эта, хоть и ненамного выше первой на социальной лестнице, хороша собой, с золотистым загаром, отливающим теплыми тонами летней волны, и она прекрасно знает, какова мода «сентябрь-73»: туфли на платформе высотой десять сантиметров, блузка, оголяющая спину и обтягивающая округлые груди (без лифчика), макси-юбка фасона «хиппи». Сумка через плечо. Ее сопровождает целый кортеж (девушка возвращается из местного бассейна), но она тотчас оставляет своих повседневных поклонников, откликаясь на краткий зов моторизованных кавалеров. Она знакома с ними. Разговаривает свободно, запросто, хотя родители ее, глядящие сейчас из окна своей комнаты, такие же «представители третьего сословия», как и у первой девочки.
Мораль? Ну, что вы! Разве в мире вроде этого есть какая-нибудь мораль?
Давос (Швейцария), 7 сентября. Д. Эльдер Камара, выступая на заседании 4-го Европейского симпозиума по вопросам организации и управления, посвященного проблеме энергетического кризиса, указал на опасность, создаваемую международными концернами и синдикатами, которые, по его мнению, держат страны «третьего мира» под пятой «олигополии»[127], заменившей национальные монополии.
Сославшись на Чили, Д. Эльдер Камара подчеркнул, что правительство Альенде, несомненно, удержалось бы, если бы международные концерны поддержали его, а не боролись с ним, как подтверждают факты. Архиепископ возразил, что, насколько ему известно, законное правительство, свергнутое военной хунтой, совершило ряд политических и экономических ошибок.
Каких-нибудь пятнадцать, даже десять лет тому назад я носился по морю на белогривых конях, а заходящее солнце играло в белоснежной гриве всеми цветами радуги. Я любил разглядывать широко раскрытыми глазами, не боясь соли, бесконечно прозрачную толщу воды и чистый песок на дне… Я был дружен с туманным и теплым дыханием моря в сентябре, я был счастлив барахтаться в пышных водорослях в день осеннего равноденствия. И океан отвечал мне взаимностью. Мне стоило только взглянуть на волны, и я уже знал, откуда дует ветер, куда волны катятся, и даже мог сказать, теплая вода или ледяная, от которой сводит мышцы.
Так было десять лет тому назад в Алгарве, Сезимбре и даже на Солнечном берегу, даже в Санто-Амаро и в Эсториле. Правда, тогда и сам я еще засыпал без снотворного где-нибудь на морском берегу.
Но все быстро изменилось. Пляжи покрылись нефтью (никакой скипидар или бензин не поможет отмыть ноги, сколько ни оттирай), аварии танкеров не прекращаются (моясь, мы пачкаемся, никто не виноват, и все мы отчасти виноваты, особенно слуги чудовища Молоха, а процесс этот необратим), в прибрежной зоне выросли целые поселки из безобразных, но пользующихся спросом домов-коробок (жить там дорого и плохо).
И мы все еще купаемся в такой воде? Да, купаемся. На днях завернул я (выдалось полтора часа свободного времени в одуряющем навороте субботних дел) на один из таких пляжей. Никогда не думал, что море можно довести до такого состояния. Мои руки уже не рассекали живительную свежесть волны, а встречали ежеминутно полиэтиленовые мешочки, огрызки яблок, тряпки, раскисшие бумажные стаканчики; какие-то бесформенные мягкие предметы в огромном количестве путались у меня в ногах, облипали шею. Я не мог плавать и не осмеливался нырнуть с головой в эту помойку. А ведь я был в пятидесяти и даже, возможно, в ста метрах от прибрежных водорослей, через которые надо было перебраться, чтобы вернуться на мокрый песок и липкий гудрон!..
Потом я долго намыливал себя мылом, пытаясь смыть грязь вместе с тоской. Во что превратится море? Как станем жить мы, люди, уже в 1980 году, если будем продолжать в том же духе?!
Я, правда, знаю, что американцы делают искусственные пляжи в пустынях, искусственные они и есть искусственные, и американцы — не нам чета, да и не всякому американцу по карману заниматься серфингом[128] у таких пляжей, это все для богатых.
Вспоминаю одного жалкого неудачника. Не то чтобы ему не хватало на жизнь, нет, у него даже свой капиталец. Но он отталкивающе безобразен, бывают такие люди, робкие, вечно потные, плохо выбритые, с неизменной каплей под кривым носом, с мутными и злыми на весь мир, глядящими искоса глазками. Чтобы любить себе подобных, надо как минимум любить самого себя. А для жалкого и озлобленного неудачника, о котором я говорю, понравиться самому себе просто невозможно. И все-таки обязательно найдется кто-нибудь на краю света или на углу нашей улицы, кто протянет такому человеку на ладони искорку дружбы или любви…
Этот ничтожный предводитель малочисленной группы не очень ловких мнимых «злодеев» (кто праведник и кто злодей в нашем мире фокусников, где столько контрастов и противоречий!), этот человек без прошлого и будущего, слабосильный и к тому же трусливый, но жаждущий отыскать хоть какую-нибудь форму самоутверждения, избрал своим занятием «ниспровержение», открытие семидесятых годов, вид деятельности, который мог бы иметь какое-то значение, не будь он сугубо закулисным… Легализации этот бизнес не подлежит по своей природе, ибо в нем все свалено в кучу: зубная боль, выделение желчи, пакостная месть (по мелочи, не всерьез), а также, заметьте себе, критика, изложение концепции, комментарии по поводу текущих событий. Среди швали, промышляющей «ниспровержением», попадаются иногда даже талантливые люди. И не все вздор, что они говорят.
У них, разумеется, свои правила игры. Мнимые «злодеи», уроды по внешности или по внутренней сущности, не пытаются, понятное дело, «ниспровергать» наших господ и хозяев (попробуй тронь). Но изредка обрушиваются, иногда даже с каким-то своеобразным угловатым изяществом (но яда не жалеют, так верней!), на левую интеллигенцию, на что сытые желудки смотрят весьма снисходительно.
За редким исключением эти мнимые «злодеи» лишены каких бы то ни было принципов, не ведают, что творят. Самое большее, что они способны усвоить, — «долой кумиров!» (прошу прощения, мнимых кумиров, ведь злодеи-то мнимые). В этой деятельности псевдокритических чистильщиков немалую роль играет личная неприязнь или, наоборот, кумовство… Еще есть непомерная (и даже трогательная) наивность. Громя экстравагантность (вернее, то, что они хотят выдать за экстравагантность) или заблуждения и нелепости, литературные или политические, эти яростные (ну, такие яростные, что даже вызывают сочувствие) мистификаторы (вот нечестность — это нехорошо) обнаруживают свое первозданное бескультурье, жалкую полуграмотность.
Это занятие — утеха и отрада жалких неудачников, которые не смеют коснуться настоящих проблем, а тут они хоть покажут всем свою (кривую или нет) физиономию.
Лоренцо-Маркес, 8 сентября. Главнокомандующий Вооруженными силами в Мозамбике сообщил в специальном послании, что сегодня от ран, полученных в бою, скончался подполковник артиллерии Нуно Алварес Перейра родом из Лейрии, сын Франсиско Перейры Маркеса и доны Романы Соуза Маркес, супруг доны Натерсии Фария Алвес Перейра.
Одновременно Служба информации Вооруженных сил сообщает, что в бою пали смертью храбрых нижепоименованные военнослужащие: в провинции Гвинее — капрал № 078063/73 Луис Понте Лира, житель Польейроса, префектура Арко-да-Кальета, остров Мадейра, сын Мануэла Понте да Лиры младшего и Марии да Силва; солдат № 090187/72 Фернандо Магальяэнс Феррейра, житель Сантьяго близ Кастоэнса, префектура Мартозиньос, сын Жоакина Аугусто Перейры и Анжелины да Консейсан Магальяэнс Феррейры, супруг Марии-Кандиды Диас де Оливейра; солдат № 058477/73 Леонел Томас де Фрейтас Родригес, житель Камаши, префектура Санта-Крус, остров Мадейра, сын Жоана Родригеса и Марии де Фрейтас, супруг Марии-Глории Баптиста Гоувейя Родригес; солдат № 040697/73 Жоан Баптиста Араужо, житель Камаши, префектура Санта-Крус, остров Мадейра, сын Жоана Араужо и Марии Баптиста.
При вынужденной остановке автоколонны, в которой следовала группа распространения манифеста Демократического союза студентов, были схвачены в населенном пункте Пареде несколько наших лучших активистов.
Что бы там ни было, жизнь возрождается всегда, почти всегда. Она возникает и в самые что ни на есть трудные минуты: солнце порождает новые всходы в любое время года.
Мы ехали колонной сквозь белогубый осенний день по холмам, деревням, площадям и улицам городов. Из рук в руки переходил листок, переходила надежда. Незаметные и безымянные люди, под стать неяркому свету дня, говорили: «Спасибо, друг, всего хорошего».
Со мной ехали ты, Изабел, ты, Ана, ты, Руй, ты, Эркулано, голубоглазый, с пышными светлыми усами; никто из вас не произносил громких речей, ибо нам нужно было просто двигаться вперед в обманчивом сонном отупении полей, куда неслышно вступала осень. Осень нашей битвы за жизнь.
День прошел без купанья. Но мы вдыхали воздух свершений завтрашнего дня, а день этот складывался сегодня в бегущем зеленом пейзаже. Мы остро ощущали гипнотическую силу, гнавшую нас вперед, а путь упирался в стену, которую мы угадывали где-то вдали. Но и эту стену мы видели увитой живой зеленью.
Слово было сказано, его передавали из уст в уста. Поднялись в знак согласия руки, не высоко, но так, чтобы было видно.
Ветер, которого не было, принес нам пушинки нашей мечты, воплощенной в плоть и кровь, питаемой ожиданием, страданием и уверенностью.
Теперь уже — уверенностью, никак не меньше.
Мы, нижеподписавшиеся граждане Португалии, выражаем гнев и возмущение по поводу фашистского военного путча, разрушившего демократический строй в Чили. Мы осуждаем убийство Сальвадора Альенде, выдающейся личности, подлинного социалиста. Мы протестуем против массовых казней сторонников законного правительства, против бесчеловечных условий, в которые поставлены лишенные свободы защитники Народного единства. Мы выражаем нашу солидарность со всеми, кто продолжает борьбу, и нашу веру в конечную победу чилийского народа.
Утро еще бесстыдно голубое. Сияет тронутая осенью теплая голубизна сплава моря с небом. А в человеческой волне, которую образовали мы, клокочет ярость. Квартал оцеплен. Единственный выход — в нашей стороне, где стоят лачуги Вале-Эскуро, города в городе. Сюда, отступая перед сомкнутым строем нацеленных карабинов, направляют свои стопы участники разгоняемой демонстрации и попадают из огня в полымя.
Пятое октября. День пятый, фреской запечатленный в храме нашей памяти. Идем молча, глотаем рвущееся наружу пламя. Руки, опущенные в бессилии, — бурые водоросли нашего унижения. Оно жжет нас, хотя мы не склоняем головы перед дубинками полицейских, идем спокойно, сплетя руки и не убыстряя шаг, вниз по улице, к берегу реки, а все остальные пути отрезаны. Идем спокойно, молча. Мы не кричим. В наш адрес несутся угрозы, град ударов падает на наши головы, спины. Тут и там осторожно, но гостеприимно открываются двери. Чистая вода дружелюбных улыбок освежает нас и вознаграждает.
Одна из девушек падает в обморок. Нас, словно скот на убой, рассекли на маленькие группы, дабы экзекуторам возмездия удобней было чинить расправу. Должно быть, каждый, кто выполняет акт насилия, испытывает досаду, легкую тошноту или смутное чувство вины, — эти ощущения обретают над ним власть, от них он багровеет, свирепеет подобно зверю, прежде чем броситься на жертву.
Мы ведем под руки девушку, не вполне еще оправившуюся, потрясенную, в ближайшую молочную лавку, лежащую у нас на пути. Но в дверях вырастает хозяин лавки, он дико таращит глаза, а в его дрожащей руке зажат кухонный нож с длинным лезвием.
— Сюда никто из вас не войдет! Нечего вам делать в моем доме!
Мы смотрим на него с ужасом и отвращением, а он вслед нам брюзжит:
— Я своим трудом нажил все, что тут есть. А «те» хотят все у меня отобрать.
Португальский Пужад?[129] Или собственник, у которого душа ушла в пятки от страха, и в нем не осталось ничего, кроме звериного эгоизма.
Расклеиваем листовки. Раздаем брошюры. Идет дождь. Мелкий, пенистый, грязный, он мочит волосы, иголками колет лицо и бросает на стены старых домов какой-то странный красноватый отсвет вперемешку с сопливо-белесыми пятнами.
При нашем приближении истощенный подросток лет пятнадцати, оборванный, серый от страха, прячется в ящик из-под строительного раствора, потом, выскочив оттуда, скрывается в закоулках строящегося здания, где он работает наравне со взрослыми.
Двое отставных солдат-инвалидов сказали: «Мы очень хотели бы вам помочь, мы ведь сами пострадали, но…»
На одежде встречных мелкие бусинки дождя, а на лицах — опасение и тревога. Мы сходимся и расходимся перед радиатором машин, редко кто остановится, чтобы что-то сказать; из рук в руки передается брошюра, листовка — азбука Морзе массового протеста. Где это происходит: в Синтре, Алгейране, Мен-Мартинесе?
Дождь разогнал народ с площадей. Но мы укорачиваем щупальца мглы. Заходим в кафе, рестораны, протягиваем руку к почтовым ящикам, включаем «дворники» на ветровом стекле, идем навстречу спешащим мужчинам, супружеским парам, юношам и девушкам, рабочим; одни — четко дружелюбны, другие — насторожены, ох уж эта страна страха, где жизнь подвержена распаду, наши язвы у всех на виду, на плечи давит стыд.
Мы поднимаем голос над лабиринтом путей истории и сегодня, сейчас говорим «Нет!» преступлению.
Одна из девушек-расклейщиц отстала. Я возвращаюсь за ней, октябрьский дождь просачивается сквозь дыры в зонтике.
Светловолосая, с короткой стрижкой, с напудренным (успела!) носиком, в джинсах, запачканных клеем, она кажется потерянной в этой густо-опаловой мгле, и в то же время ее стройная фигурка — олицетворение надежды, упорства, стойкости. На стену наклеена листовка (еще одна), она смялась — дождь нам не помогает, — бурая, как земля, в ней кровь и огонь путеводного маяка, с ним мы идем из лабиринта, это — знамя народа, которое подхватят другие руки.
Держись, девочка, будущее — за тобой. Ведерко с клеем почти опустело. Твое дело считай что сделано. Твой нежный улыбчивый рот морщится от усердия, от желания побыстрей закончить. Осталось совсем немного. На тебя издали смотрит народ. Народ здесь, он во всем: в стене, которую ты воздвигаешь, в пламени, которое ты зажигаешь вопреки дождю. Наше завтра наступит. Не важно, если кое-кто задергивает занавески. В конечном счете город вышел на улицу. Его мокрые глаза — не слезы, наоборот, они предвещают буйство солнечных лучей, навстречу которым протянут свои ветви деревья в саду завтрашнего дня. Когда терпеть невозможно, пей страдание, оно утоляет жажду.
Каждый день — кражи.
Каждый день — наезды.
Каждый день — возмущение.
В больницу Сан-Жозе поступили вчера следующие жертвы наезда транспорта: Авелино Франсиско Палминьяс, 60-ти лет, проживающий на улице Феррейра Боржес, 35; Руй Мануэл да Крус Маркес, 7-ми лет, проживающий на улице Паскуал де Мело, 71; Умбелина Мария Коэльо, 18-ти лет, проживающая на улице Пауло да Гама, 2–6, Баррейро; в больницу святой Марии была доставлена с тяжелыми телесными повреждениями Изолда Жезус Антонио Нето, 23-х лет, проживающая в местечке Арейя-де-Сима, Алверка.
Литр бензина стоит теперь одиннадцать эскудо. За пятнадцать лет он подорожал на сто двадцать процентов.
Гоню машину по мокрому шоссе, выжимаю сто двадцать. Я на обратном пути. Куда? В Лиссабон? Может, в прошлое, что рассыпалось в прах? Или в будущее, спроецированное в темную пустоту ожидающей меня бессонной ночи?
Поговорили. С полной откровенностью, как давно уже не говорили, обнажая себя догола. Ты помнишь, какое было у тебя лицо в двадцать лет? Как случилось, что только в тридцать ты обрел свое настоящее (так ли?) лицо, стерев скребницей пережитых безумств и испытаний судьбы те Аполлоновы черты, которые были не твоими, ибо их вылепили родители, учителя, подсунутые тебе книги? По душе ли тебе огонь опасности, скрытый в каждом нашем действии, чувство дружеской солидарности в день выступления, в короткие мгновения, когда мы уже в будущем, в те вечера, когда вокруг тебя — полная откровенность и верность идеалу?
Рвись вперед, лети, нехитрое чудо техники, уклон уже кончается, я и сам знаю, что излишества ни в чем до добра не доводят. Мы движемся между светом и тенью, мы мало знаем об устройстве мира, о самих себе, нами управляют мимолетные блики солнечного света, слабое мерцание хрупкой надежды, неудержимо влекущей нас за собой.
Мы возвращаемся в ковровый уют наших жилищ, за который цепко держится наше благоразумие. Но как тоскливо, когда уляжется живительная горячка порыва, когда утихнет (почти утихнет) бурный водоворот.
Голыми руками я крепко держусь за руль и за те дни и годы, которые у меня остались; я их жгу, а они жгут меня.
Сегодня закончилось расследование по делу монитора и вице-председателя Ассоциации студентов Высшего технического института (ВТИ) Жоана Сарменто, принятое по решению ученого совета института. Жоан Сарменто обвиняется в явно выраженном неуважении к вышестоящей инстанции. Оно проявилось в том, что, когда в связи с митингом студентов в институт прибыла полиция, Жоан Сарменто заявил директору института, что полиции нечего делать в стенах высшего учебного заведения.
Решение о мере наказания будет принято на заседании ученого совета.
Что значит прожить день? Заново придумать его, восстановить по осколкам действительного дня, изгрызенного страхом, разорванного в клочья тревогой, превращенного тщетным ожиданием в горькие останки, в панораму пустых вешалок…
Студентка медицинского факультета не смогла выдержать три учебных фильма подряд: о трихомонаде, о военной хирургии и об ампутации матки. Тело человека! Свобода его ограничена, и нам грустно знать и видеть, как его разрушает время, как оно томится узником в замкнутом пространстве, контролируемом смертью, между двумя крайними точками: появлением на свет и началом разложения!
Может, и ребячество думать об этих вещах, но студентка-медичка размышляет о них между чтением последней книжки Дебре и штудированием «Основ пропедевтики».
В городе, неузнаваемом и прежнем, есть тайные склады смертоносного оружия, запрятанные в каменных глыбах рутины, среди потоков и фонтанов ярости и тихих болот привычки.
День скользит по пеплу или катится на колесах, час набегает за часом на рубежи страха.
Ингрид правит перевод, ее фарфоровые глаза смеются, маленькие руки трогают дымку над морем, неясные очертания субстанции, из которой она хочет вылепить пока еще сама не знает что, может быть, теплую погоду. У себя на родине, в ФРГ, она голосовала за социалистическую партию, а о нашей стране она слишком мало знает. Ингрид смотрит, видит, как захлопываются многие двери, слушает (как мы тут давно уже не слушали) заунывные жалобы и причитания нищих. Спрашивает, ее спрашивают. Начинала она у нас как baby sitter[131], а теперь у нее в сумке через плечо — диплом, и она держит кончиками пальцев безумие века (безумие или желание полнейшего переворота, всеобщего единства).
Чайки летают над землей. Средиземное море, скорей всего, станет вторым Мертвым морем, а устье Тежо превратится в клоаку, что нам и нужно.
В магазинах самообслуживания — смятение. Кому-то надо кормить много ртов, и он начинает: оливковое масло дорого, к треске не подступиться, молоко кислое… Разгневанные статуи возникают, как грозные мечи. Голоса льются, булькают, как всегда. Но все же… Не случайно поднялся весь этот шум. В ладонях рождается пламя. Оно — символ света, тьмы, грядущих восходов.
Вот и декабрьские холода. Глухой ночью у меня ноют кости, а мой квартал превращается в застывший кадр из картины городской жизни. Что сталось с жизнелюбивым Лиссабоном, где я вырос? Теперь я разучился даже тосковать. Что значит быть молодым: глядеть в будущее, не забывая о прошлом? Шагать, попирая ночную бессонницу и искусственные розы вчерашнего дня? Взвить над головой и держать в руках, не страшась ожогов, пылающее знамя? Да, пожалуй… Сейчас это все трудней, даже если бы подобный порыв возникал сам собой (а так оно и есть).
Индейка, жареные каштаны, пирожки, отдых после обеда, свобода, но она не для тех, кто, будь то мужчина или женщина, упрямо хочет жить.
Каким пустым и безликим я себя чувствую в конце этого последнего месяца года! Именно пустым, но я слушаю или представляю в воображении голос моря, белого от ярости.
Мне рассказали о юной девушке, наивностью которой злоупотребляют старые люди. Ей платят пятьсот эскудо за шесть часов ежедневной работы без перерыва на обед. Да, иначе как обманом это не назовешь. Девушка печатает на машинке, пишет по трафарету, подходит к телефону, открывает входную дверь. Я говорил с ней: настороженная, как зверек, хорошенькая и изумленно-грустная. Хозяева надеялись использовать ее привлекательность и уговаривали ее стать книгоношей. Она испугалась, подумала, что ее хотят пустить по дурной дорожке… Нет, конечно, это было не совсем так… «Святый боже! — подумала девушка, которая хоть и верила в бога, но в ее воображении ангелы и ведьмы кружились в одном хороводе. — В каком мире я живу!»
Отзвуки событий доносятся и до меня. К примеру — весть о забастовке (грубое слово, не правда ли, шершавое?) на промышленном предприятии. Там работают мужчины и женщины. И говорят, что мужчины сдались первыми (за что купил, за то и продаю), соблазнившись обещанием скудной прибавки. Тогда женщины, воительницы семидесятых годов, — низко им кланяюсь, если они так и поступили, — сговорившись, преподнесли мужчинам символ позора (как много значит традиционная условность!) — юбку!..
На бледном небосводе тучи принимают форму стрелы. На сколько секунд?
Автобусы переполнены, такси не поймать, в метро — давка. Сырой резкий ветер. Смеркается. Проходят люди, понурые, нерешительные, расплывчатые бестелесные фигуры в мерцании умирающего дня… Но эти скорбные и унылые фигуры теперь уже потенциальные солдаты армии народа. Нужно только раздуть тлеющий уголек, разбудить их. В метро люди так тесно прижаты друг к другу, что руки не поднять. Долгий день мирного насилия на исходе, вот-вот взорвется.
В зеркале читаю слова: «наконец-то». Перечитываю, получается: «вот-вот, вот-вот, вот-вот…» Так когда же? Неужели для меня никогда?
Министр общественных работ и связи объявил о предстоящем повышении цен на почтово-телеграфные услуги, а также абонементной платы за телефон.
Цена упаковки стирального порошка увеличилась в результате однократного повышения с 58 до 85 эскудо (46 %).
Цена на треску достигла 85 эскудо за килограмм и теперь на 83 % больше, чем было установлено прейскурантом. Бензин подорожал с 12 до 20 эскудо (66 %). Около двух месяцев он был «дефицитным» товаром.
Бутыль вина выросла в цене с 61 до 70 эскудо; литр вина, таким образом, стоит теперь 14 эскудо.
Цены на ткани и швейные изделия повышались за последнее время с головокружительной быстротой. Однако объявлено о предстоящем повышении на 30 % цен на изделия текстильной промышленности.
Стоят холодные дни. Твои нежные пальцы тоже холодные. Ты взмываешь в дневное небо к бледному серпу полумесяца. А я стою, опустив руки, смотрю на тебя, на тучи, на португальскую осень, что протянется до рождественского фейерверка.
День исполнен мягкой грусти, тоски по тебе, которую я узнал еще до того, как тебя встретил. Это была тоска но тебе-предчувствию, по тебе-надежде, а теперь, когда день нашей встречи оброс мхом, я тоскую по тебе-радости, заполнившей мою грудь.
Тут, неподалеку — длинные «хвосты» у бензоколонок. Смешной город: легко уязвимый, пульсирующий, такой несобранный, всегда покорный обстоятельствам.
В один прекрасный день торговцы бензином обнаружили, что их чтут не меньше кардиналов. Им такой почет и во сне не снился. А что вы скажете о новой профессии «выручателя», перепродающего бензин? Золотое дно…
Куда идешь ты, крематорий надежд, глупая и себялюбивая царица лузитанской пустыни?!
А тебя я вижу везде, моя разлука, моя любовь, вижу тебя нагую среди знамен, лозунгов, призывов в длинном коридоре, на стенах которого было написано начальными буквами, а потом стерто что-то вроде «жить по-другому»; вижу тебя в мираже северного сияния, ты стоишь, выпрямив спину и подбоченясь, будто позируешь; вижу твои распущенные волосы, маленькие груди, крепкие ягодицы, плоские ступни; вижу тебя как бы сквозь прозрачное стекло перед тем как заснуть, ты — на карте мира, составленной полушариями моего мозга, в печали моего неверящего взгляда, в моем упреке самому себе в эгоизме, ты и в моем опасении, не «загубил» ли я свою жизнь.
Еду поездом по ветке, что идет на Синтру, как будто случайно, но я-то знаю, почему оказался в вагоне. «Совесть у вас есть? Не толкайтесь так, пожалуйста, просто сил никаких нет! Нельзя же так!»
Человек, на лице которого следы угля и жара, тяжкого труда и отчаяния, отвечает: «Я здесь не первый год езжу, и меня каждый день толкают, а теперь еще и вы сюда кинулись вагоны забивать. Нечего вам тут делать, ваше место — в „хвосте“ за бензином!..»
У меня душевный кризис. Время воспоминаний, самообвинений: что тебе еще нужно, кроме того, что есть на земле? Поразмысли хорошенько! К твоему сведению, ты слишком много думаешь о том, чтобы стать чем-то абсолютным и окончательным, как, например, танк, родник, прилив надежды. Борись, но ежеминутно поглядывай в зеркало твоего внутреннего убеждения, не сползи в желтый поток собственного красноречия, который, кроме тебя самого, никого не сразит. Не забудь, тебе уже за сорок, так неужели ты собираешься зачеркнуть свои годы, покинуть зал ожидания, где толкутся те, кто откладывает жизнь на завтра, и стать в строй, ободрав руки в кровь?
Ты говоришь, отступники не нужны? А сам ты кто? Ты — буржуа, который с тринадцати лет недоволен своей собственной шкурой, ты хочешь братства, всеобщего праздника бок о бок (в теории, а иногда даже и на практике, но это как-то между прочим) с теми самыми людьми, у которых морщины на лице, грубая речь без соблюдения грамматических правил, в чьих натруженных руках затаилась молчаливая ярость, с теми людьми, что едут в этом любвеобильном, страждущем и суматошном поезде, идущем в Синтру.
Ну а ты? Ты, что ищешь себя вместе со мной в грезах и в раздумьях, в ночных объятиях и в порывах самоотречения, ты, у кого в сумке волшебный опал и булыжник, флакон духов и книжка Альтюссера[132], у кого душистые волосы, а на устах слово «уничтожить».
Нет, ты тоже не двигаешься с места. Скоро сама это поймешь. Поезд останавливается на всех станциях, как всегда. Но пассажиры уже другие. И все это не имеет никакого отношения ни к твоему волшебному камню, ни к моей теоретически допустимой практике. Просто такое теперь время.
Голубое небо и яркое солнце нагоняют тоску, если с утра не знаешь, куда деваться от беспорядочных воспоминаний, от раздумий о своей жизни… Я совсем расклеился, распался на составные части… Что во мне осталось от моего прежнего «я»? Таков ли я, каким себя вижу? Как я ухитряюсь жить, не собрав себя воедино, да еще блуждать в тесной клетке повседневного быта, работать много, но без всякой системы и порядка, как мне вздумается, используя глину, предлагаемую мне жизнью от случая к случаю? Чего я ищу, если не говорить о некоторых определенных целях, к которым я уже не смею продвигаться каждый день?.. Я понял, что нельзя в любую отдельно взятую минуту быть одинаково чистым и стремиться к абсолютным идеалам, а я от себя как раз этого и требовал… И вот в голове не рассеивается туман, я сравниваю сегодняшнее солнце с солнцем былых времен, вспоминаю друга, который с оружием наперевес ступил на палубу корабля мечты, а потом получил в наследство три тысячи конто и… в конце концов… Он не один, кого что-нибудь увело в сторону: случай, материальный интерес, усталость или личные счеты. И я когда-то полз на животе по грязи во имя общего дела, а сегодня, нет, не сегодня, вчера, сегодня я уже на пути к возрождению, а вчера мечтал только о полном бензиновом баке. Думал увезти себя на машине от себя самого. Именно так. И остался дома.
Ты мне позвонила, моя бывшая подруга, моя бывшая любовь (из своей ванны, наполненной молоком и динамитом), ты мне сказала слово надежды или я сам его выдумал? Оно носится в воздухе. А я, куря сигарету за сигаретой (хотя это гибельно для меня), не сумел разбить стеклянный колпак, из-под которого и посматриваю в прошлое, воссоздаю солнце ушедших лет со всеми его кровавыми пятнами. Да нет, впрочем, то была не кровь, конечно же, нет, а всего-навсего болтовня о самоотречении некоторых господ после нелепого réveillon[133] в казино, в котором участвовали и те, кто утопал в ворохе ценных бумаг, кого прославляли хорошо оплачиваемые дикторы, и те, кто ушел от безработицы, пополнив ряды эмигрантов в Европе, кто жил в страхе за свое место.
Органы народного просвещения приняли решение привлечь к административной ответственности некоторых из 152-х учащихся средних учебных заведений, принявших участие в собрании на медицинском факультете Лиссабонского университета 16 декабря прошлого года.
Упомянутые выше ученики, в возрасте от 13-ти до 19-ти лет, были задержаны полицией по охране порядка и отправлены в Гражданское управление для опроса и установления личности.
Полицейские власти и органы народного просвещения квалифицировали собрание как незаконное согласно ст. 3 законодательного постановления № 450/72, которое гласит: «Лица, собравшиеся вопреки существующим законодательным установлениям либо производящие в общественных местах шум и смятение, применяющие насилие, угрозы и оскорбления, нарушающие общественный порядок или функционирование городских служб, подлежат наказанию как правонарушители». Обвинение по этой статье было предъявлено основной массе задержанных, причем большинство отказалось заплатить назначенный штраф. Остальные (37 человек в возрасте до 16-ти лет) по установлении личности были отпущены.
Восемь учащихся Высшего художественного училища в Лиссабоне, семи из которых было ранее запрещено посещение занятий, теперь получили официальное уведомление Юридической комиссии Министерства просвещения в том, что они обвиняются в серьезных дисциплинарных проступках. Действия, инкриминируемые обвиняемым, относятся к истекшему учебному году и сводятся к трем пунктам:
«а) неоднократное провоцирование беспорядков в учебном процессе самовольным уходом с практических занятий и лекций по дисциплине „Описательная геометрия и теория теней“ и самовольного появления в аудиториях, где в это время проводились с другими группами занятия по живописи и скульптуре;
б) нарушение дисциплины и порядка на заключительных экзаменах по вышеозначенным дисциплинам и явно выраженное неуважение к директору училища, а также к преподавателям: архитектору Карлосу да Силва Пиньейро и архитектору Эдуардо Паулино;
в) вывешивание на стенах записок, в высшей степени оскорбительных для некоторых преподавателей и противоречащих общепринятым нормам морали и традициям».
Обвиняются: Антонио Мария Фонсека де Сарайва Пинто, Томас Олаво Пинто д’Эса Леал, Мария-Кристина де Оливейра Морено, Мария да Паз Вентура Кампос Лима, Антонио Пауло де Андраде Дуран Фиальо, Энрике Даниэл Карвальо Шнек, Васко Мануэл Гоулан Камара Пестана и Жоан Мануэл Торга Миранда.
Обвиняемые доверили ведение дела своим адвокатам. Срок обжалования истекает в понедельник; окончательное решение будет принято Министерством просвещения в следующем месяце.
Ты слишком громко кричишь, чтобы заставить себя уважать. Излишняя резкость — признак не силы, а слабости. Я знаю, ночью ты в одиночестве изрыгаешь яростные проклятия. Злишься, что ты подурнела, с этим ничего не поделаешь, как ни отрабатывай пластику движений, сколько ни целуй по утрам холодные плиты алтаря местной церкви, сколько ни студи пальцы в воде, которой ты благочестиво обмываешь раны святых великомучеников.
Утром ты просыпаешься пригвожденная к столбу, распятая, с мольбой на устах: «Снимите меня, я задыхаюсь!»
На тебе лежит заклятье, вот что. Чего ты только не вытерпела! Сколько советов ты выслушала, реки, водопады благочестивых слов, ты перебирала их в памяти в бессоннице целомудренных ночей. На тебе заклятье, и нет волшебного коня, языка пламени, саламандры или, в конце концов, подвига во имя любви, которые это заклятье могли бы с тебя снять. Никогда такой день не настанет, не падет на тебя манна небесная, не расколется амфора в горячем сумраке ночных грез.
Ах, милая девушка из Сан-Жозе-де-Клуни, как ты была хороша и как ты теперь подурнела! Тебя терзает страх, он сковывает холодом твои руки, обремененные грузом чувств и ощущений, с которым ты пытаешься плыть против течения. Молись же пресвятой деве, тебе ведь говорили (помнишь?), что в Португалии нужно молиться, перебирая четки, и все у тебя будет хорошо.
А если у тебя когда-нибудь родится дочь, позаботься, чтобы ей не пришлось, как тебе, пережить ужас заточения на воле, быть вынужденной искать где-то на стороне (и при этом притворно улыбаться, играть и даже ругаться) инструмент, которым можно было бы перепилить решетку, запрятанную у тебя внутри.
Ветер свистит, охватывает тебя, опутывает, он — антагонист свободы, пути к которой ты ищешь на ощупь, но лопнувшие на деревьях почки пока что говорят тебе «нет».
От дирекции Института прикладной психологии получено для публикации следующее сообщение, подписанное профессором Жозе Шнеебергером де Атайде:
«В текущем учебном году возникли препятствия для продолжения занятий в Институте прикладной психологии.
В первом семестре имели место студенческие забастовки по разным поводам, в частности, из-за исключения из института на два года пятерых студентов за грубое нарушение дисциплины. Группа студентов решила бойкотировать второй ежегодный взнос платы за обучение, приняв принудительные меры к вовлечению в это мероприятие всех студентов института.
Деятельность института не имеет целью получение прибыли, но, естественно, не может осуществляться при отсутствии материальных средств. Дирекция тогда приняла решение прекратить занятия в надежде, что большинство студентов изменит свою позицию в данном вопросе, и многие студенты действительно согласились сделать взнос, обеспечив себе, таким образом, право на учебу. Дирекция сделает все, чтобы дать им возможность осуществить это право.
Дирекция заявляет, что не потерпит нарушений дисциплины, и те, кто не сделал взноса и не сделает его до 15 февраля и не внесет пени, установленные уставом института, потеряют право на посещение занятий в текущем учебном году, а также право сдачи экстерном соответствующего учебного материала.
Группа студентов довела до сведения всех учащихся, что займет лекционные залы и будет проводить занятия своими силами. Были объявлены даже темы занятий и названия учебных фильмов, намеченных к демонстрации. Эти необычные занятия уже начались. Дирекция не может согласиться с таким положением дел и объявляет о временном закрытии института, намереваясь открыть его для тех студентов, которые сохранили полное право на обучение, с тем чтобы обеспечить проведение занятий в условиях порядка и полного соблюдения устава института».
Через несколько месяцев после падения демократии в Чили друзья доставили нам диск с записью голоса Сальвадора Альенде и песен радости и надежды того народа, который задавлен, утоплен в крови на заре своей недолговечной свободы. И вот теперь, во времена Пиночетов, бордаберри, гаррастазу, во времена насилия и страха, перед нами восстают в музыке мертвые в саване из красного знамени своей мечты об освобождении (ну, сколько можно его ждать?!). Слушая их голоса, горячие и простые слова песен, я представляю себе чудовищный стадион, страну, превращенную в огромный концентрационный лагерь, пытки патриотов. По щекам моим катятся слезы гнева и боли, и в них я возрождаюсь, вновь обретаю цельность и завершенность своего «я». С какой искренностью и силой звучит песня Народного единства:
Потом звучит голос Сальвадора Альенде, слова, обращенные ко мне, к нам, с той стороны его смертного рубежа: «Человек, представитель индустриальных держав, ступил на Луну потому, что сумел покорить природу. Теперь задача заключается в том, чтобы крупные державы, покорившие космос, сумели бы, образно выражаясь, приложить руки к Земле. Им не мешало бы помнить, что тысячи и тысячи людей на нашей планете голодают, страдают от безработицы, лишены возможности приобщиться к культуре. Вот почему я считаю, что человек двадцать первого века будет иметь о собственном бытии иное, чем теперь, представление; этот человек не будет исключительно или по преимуществу заботиться о деньгах, он произведет переоценку ценностей, и гуманное отношение к людям станет главным стимулом его творческого труда. Этим я хочу сказать, что верю в человека, но в человека гуманного, который другому человеку — брат, а не эксплуататор, живущий чужим трудом».
Волнуются металлурги, электрики, конторские служащие, сельскохозяйственные рабочие — все, для кого предстоящее или уже осуществленное повышение цен на хлеб, сахар, треску и мясо является главным событием дня. А февральскому солнцу все нипочем, и оно ослепительно сияет себе в синем небе над городом, вспыхивая на изразцах старых зданий, на окнах, забранных решетками, пожаром высвечивает дворцы времен маркиза Помбала[134], мирно дремлющие в три часа дня. Старые дома в моде, продаются по триста конто. Еле дышат, но все еще красивы, в Белене они обращены к Тежу, а фасад у них хоть куда! Карнизы, мансарды, дряхлые водостоки, фрамуги, заглатывающие туман…
А бензин? Кому он теперь по карману? Похоже, приходит конец автомобильному веку. Но так или иначе, главные проблемы — те, что касаются товаров массового потребления и квартирной платы. Что теперь делать молодежи, которая готова спать под открытым небом и путешествовать с надувным матрасом, но в автомобиле? В микромире четырехколесного эгоизма, с которым мы так свыклись, не создашь в мгновение ока систему общественного транспорта. Инженеры, не связанные непосредственно с этой проблемой, высказывают разные предположения — среди них есть даже весьма остроумные, — но практически не делается ничего, вагоновожатый крутит ручку регулятора, а кто обеспечит ремонт? Кто отменит банкротство компаний? Кто спасет от гибели белый город и его пешеходов, белых и черных; белых, сидящих в кабинетах за письменным столом, черных, работающих на заводах (они черные от сажи, конечно)?
Я читаю Иветт К. Сентено. Как мне нравятся безрассудства! Жизнь и так слишком серьезна, чтобы еще и нам без конца серьезничать… Вот:
Возвращаюсь к «Безрассудствам», которые, как качели, то кидают меня вглубь, то выносят наверх. Вот здесь:
Или дальше:
Ректорат Лиссабонского университета опубликовал через Государственное управление информации и туризма следующее сообщение:
«Руководству университета стало известно, что на множительном аппарате, принадлежащем фармацевтическому факультету и предназначенном для размножения лекций, печатались брошюры подрывного характера, которые затем распространялись среди студентов и населения города.
Руководство факультета неоднократно уведомляло студентов, подозреваемых в этих действиях, что подтверждение подозрений такого рода повлечет за собой соответствующие санкции, поскольку упомянутый выше аппарат стал использоваться не по назначению.
В субботу, 9 февраля с. г., в 9 часов 30 минут ПСП, явившаяся с обыском на факультет, обнаружила в копировальном помещении матрицы и брошюры подрывного содержания, что подтвердило справедливость подозрений. При обыске были изъяты: машина для офсетной печати, электронное устройство для ксерокопирования, а также все обнаруженные материалы. Агенты ПСП ограничились тем, что допросили трех студентов, находившихся в копировальной, не арестовав никого. Для выяснения обстоятельств дела назначено расследование.
Ректорат решительно осуждает поведение незначительного числа студентов, которые, злоупотребив доверием коллег, нуждающихся в литографированных копиях лекций и ксерокопиях, использовали множительные аппараты в целях, не имеющих ничего общего с обучением и грозящих беспорядками в университете.
Руководство факультета впредь будет непосредственно заниматься вопросами размножения учебной литературы и позаботится о том, чтобы множительная техника использовалась только на благо студентам».
В легком дуновении бриза — гогеновские розовые кони, вереница просветленных лиц. В каждом искрометном луче солнца — созвучные друг другу души, зерна желаний. Розовые кони, коралловые автомобили, обнаженные женские ноги, всем известные дремлющие прописные истины, обернувшиеся в прозрачной тишине светом и надеждой, праздник лопающихся почек! Все, что шевелится, — живое. Как пахнет весной! Несмотря ни на что, она пришла-таки… Иду не спеша по проспекту Свободы. Ощущая вольготную радость воли, которую я сам для себя выдумал и которая, как всякая другая иллюзия, в любую минуту может угаснуть.
Вижу молодого мужчину, который лежит на скамье, положив голову на колени нежной супруги. Их сын, повернувшись в другую сторону, дует в невидимую трубу, поднявшись на пуанты, словно танцовщик. Рано пришла весна… Меня обнимает какой-то седой человек с детским лицом. Я его не узнаю. Иду дальше. Вот огромные, как мамонты, любители пива и сосисок, они уже с апреля, тараща на все глаза, бегут из холодной Европы к нам. Жить! Четверть часа безделья — это здорово! Ничем не приметный субботний день. Каждый пьет солнце из любой подвернувшейся под руку кружки. Храпит, сидя на скамье, любитель поспать. Местные подростки разглядывают в витрине шикарные костюмы, которые никогда не придется им носить; у них длинные вьющиеся волосы, впереди субботний вечер, их ждут девичьи улыбки, мотоциклетные шлемы, а кого и фуражки разносчиков телеграмм…
В эту субботу на всем — свежие краски. Даже черные лебеди на пруду стали еще черней, стали черными до блеска. Как славно терять время даром. Сколько у меня еще? Десять минут? Что ж, я надышусь ими в полное удовольствие. Но тут я встречаю больного друга, в сорок лет потухшего, как залитый водой огонь, с темно-желтым, как перезрелый финик, лицом. Он распространяет вокруг себя запах смерти. Я беру его под руку (нам по пути), и мы начинаем болтать о том о сем. Я говорю: «Помнишь, как-то весной мы приходили сюда на бал в Дом Алентежо? Ты был в ударе, ни одной не пропускал! Ого-го, ты был парень что надо, ну, я хочу оказать, какой ты и сейчас: искренний, верный себе…»
«Да, в те времена я был, а теперь со мной покончено».
Моя суббота тотчас потускнела. Туман надвигающейся смерти вязким кошмаром опустился на улицу, по которой мы шли. Солнце, висевшее еще высоко в небе, закуталось в радужную голубизну.
Сыплет бесконечный дождь. Набрасывает траурную вуаль на кладбищенскую тоску дня, тучами мелких брызг обрушивает яростный протест на веховые столбы нищеты, торчащие по ту сторону виадука, за незримой безмолвной стеной, на запах отхожего места в утреннем безветрии, на карликовые, но упрямо лезущие вверх колосья отчаяния квартала Кинта-да-Курралейра, на лужи по всей улице, на струйку крови, бьющую из фонаря, на черные одежды богомолок, благолепной поступью возвращающихся с мессы. Нарядившись, как на праздник, мы пойдем на ярмарку наших мечтаний. И бесстрастный мегафон прогремит: «Собираться в группы более трех человек запрещено, прошу разойтись!»
В глазах красно от газа, мы глядим на мир сквозь кровавую пелену, а в кулаке зажимаем битое стекло.
Ну что ж, господа, садитесь в ваши роскошные машины, ведь у кого есть бензин, тому все нипочем: холод, страх, голая правда, капризы судьбы. Впрочем, нет. Есть еще битое стекло страданий и стонов…
Я продолжаю путь, мы все продолжаем путь, и кто знает, сколько еще осталось пройти!
Перед нами — Реболейра, пропахшая потом, не стряхнувшая зимнего оцепенения. Безобразные коробки домов — не город, не деревня, тут весне и делать-то нечего. Такие кварталы — бутафория, жалкая пародия на жизнь, как их ни приукрашивай, они все равно останутся грубой подделкой. Страховой агент притаился в засаде, дожидается ухода хозяина дома, чтобы войти самому с букетом слов и купюрами обещаний (надо же заработать на глоток вина). Он должен управиться, пока не придет, как в анекдотах, дюжий молодец, этакий верзила, а шевелюра у него — красная смола, которая липнет к атласной коже на лице женщины, к геометрическим фигурам предметов меблировки, принадлежащих тому, другому, одному из тайных владетелей Реболейры, важному и велеречивому, чей «мерседес» уносит его от дождя, докучающего простым смертным, в сухой уют домашнего очага, окропляемый разве что золотым дождем.
В гранитном городе, где-то на севере Португалии, в назначенном для явки квартале увидел я на берегу неторопливой реки столько белья, развешанного между небом и землей, что казалось, будто я попал в прачечную. Целые площади, целые пляжи, сплошь увешанные бельем. Невзрачные домишки, светловолосые дети, тучи мух, водопроводные желобы и краны, источающие воду (надо полагать, пригодную для питья), и на всем — печать какой-то тайны, мерцание внутреннего света, еще не набравшего силу, но необъяснимо вольного и тревожного, как барабанная дробь.
Здешние жители, как мне рассказали, шесть месяцев в году, а то и больше проводят у берегов Новой Земли или на европейском шельфе у побережья Франции, Голландии, Англии, Дании… Это крепкие мужчины, речь которых понимаешь не сразу, у некоторых из них жесткие, отливающие вороненой сталью лица и руки, способные в клочья разорвать уготованную им судьбу.
Я вдыхаю острый запах реки, передо мной вдруг возникает лестница, я приставляю ее к сараю, лезу в небо, к побледневшей в дневном свете луне, и тотчас падаю в гнилую шелуху той жизни, которая все еще упрямо бьется во мне.
«Если хотите, забирайте себе эту девчонку». Это в шутку или всерьез? Зеленоглазой девчушке («Это божья кара!» — говорит мать) лет пять-шесть.
Тут не знают, что такое фрукты. Мясо и треску тоже видят не часто. Странно, откуда у них, пусть даже не у всех, прямая спина и широкие плечи. Набережные расцвечены яркими рубашками, платьями, пеленками, юбками, что полощутся на ветру, как паруса, так что автомобиль здесь, даже если он не подает нетерпеливых сигналов, кажется орудием вторжения.
Плачет в податливой тени подворотни сопливый карапуз, татуированный въевшейся грязью. Плачет в моих воспоминаниях ночное видение, длинное женское тело, белое и нагое, словно бы стилизованное под Клуэ[135]. Теперь оно для меня — мраморное изваяние, ведь столько времени утекло! Так пусть круги, что плывут у меня перед глазами, впитают, втянут в себя все остальное!
Цифры, обозначающие степень моей ностальгии, неунятой тревоги, я снимаю промокашкой (скепсис против сепсиса), этим средством пользуются многие, кому за сорок. А вот другие цифры, статистику этого квартала, который называется, по-моему, Афурада, который красив, беден, жесток и весел, буен и покорен — продукт нашего времени, — как аннулировать эти цифры?
Да, сегодня вечером встреча. Завтра будет бой, это все понимают, но он пока что представляется отвлеченно, без почерневших ран, без женских рыданий, однако и без лишних слов, без согретого общей заботой рукопожатия, такого крепкого, как будто жизнь рыбака и моя жизнь слились в одну. План действий… Но на какой день?
Говорю пароль, вижу знакомые лица. Вхожу. Еще одно тайное собрание, обставленное всевозможными предосторожностями против грозящей со всех сторон опасности. До каких пор?!
Тру глаза, красные от бессонницы после тридцати шести часов беспрерывного возбуждения и беготни. Мысли мечутся между новой обстановкой, еще до конца не ясной, почти неправдоподобной, и живой картиной прежних ужасов, в памяти всплывают летучие мыши, огонь, искаженные лица, мутный поток фарисейского красноречия, извергаемый любителями пустой болтовни.
А теперь я снова слышу треск автоматных очередей, вижу озаренные надеждой и яростью лица юношей и девушек в толпе, стекающейся к площади Камоэнса, иду за отрядом солдат из Эстремоса[136], взволнованных, но решительных, до меня доносится мощный гул площади Кармо, многотысячный хор, скандирующий слова «свобода», «демократия», «мир», «справедливость», среди которых прорываются возгласы «Долой колониальную войну!». С неописуемым волнением мы ждем с минуты на минуту приказа об освобождении политических заключенных. Улица обнимает офицеров, жмет их энергичные дружеские руки.
Что ожидает нас завтра? Первое обращение к народу жунты национального освобождения возвещает предоставление основных свобод, отмену цензуры, право наций на самоопределение без унизительной опеки в ближайшем будущем. Это уже немало. Разве не эти требования выдвигали левые силы Португалии как программу-минимум? Теперь, по крайней мере, нам дано честное слово теми, кто, надо думать, обеспечит нам свободу слова, свободу объединения в организации, право легально вступить в общественную жизнь.
Уверенность в победе, подобно улыбке, освещает лица многих тысяч собравшихся, бегут, забиваются в щели зловещие нетопыри угнетения и террора, палачи, которых мы столько лет терпели: 25-го числа апреля месяца года 1974 фашизм в Португалии пал.
Отныне и впредь мы, как полноправные граждане, сами будем вершить свою судьбу.
Поздним вечером у тюрьмы Кашиас — грохот прибоя, чернота листвы, свет автомобильных фар: мы упрямо ждем. В крепости еще живет страх, но теперь это страх дрожащих за свою шкуру палачей. Камеры угрожают им смертью. Ветер шуршит по стенам черного царства пыток, у истязателей дыбом встают волосы. Близок наш час!
Наутро крепость заняли солдаты Вооруженных сил. Под серым небом мы по-прежнему ждем у ворот тюрьмы. У одних на лице — розовая надежда, ликование, у других — на щеках застыли слезы.
Мы ждем. В ожидании тянется весь день, полный треволнений мы не ели, не отдыхали, мы ждем. Кричим: «Всех! Всех! Всех!» И выйдут действительно все. Одного агента ПИДЕ линчевали. Нет, этого не будет, этого мы не допустим. Мы требуем правосудия, нам чужды жестокость и месть. Правосудие должно быть твердо, как алмаз, иначе это не правосудие. Перед ним равны все.
Тлеющий костер нашей физической усталости время от времени вспыхивает возгласами и песнями. Костер, сложенный из многих лет молчания, едва занявшись, начинает полыхать буйным красным пламенем песен, и даже солдаты, стоящие среди нас, подхватывают: «Грандола, город родной мой… кто б ни был ты, все мы равны!» Солдаты поднимают сжатый кулак[137] — значит, с каждой минутой мы ближе и ближе к заветному горизонту.
Стоит кому-нибудь чиркнуть спичкой и зажечь синее пламя надежды, и ноги уже не чувствуют ни грязи, ни усталости. Вот-вот выйдут на свободу узники. Эта минута освобождения не забудется во веки веков.
Открылись решетки и массивные ворота тюрьмы Кашиас. Заключенные выходят группами, несут в чемоданах и узелках веру в победу, которой они жили. Они верили, что во имя жизни на земле лучше умереть в борьбе, хотя бы даже и сгнить заживо в тюрьме, чем получить ядовито-зеленый иудин поцелуй, сдаться, осушить слезу золотой пылью, опустить руки и публично отречься…
Они идут по двое, по трое по узкой дорожке, как прошли многие километры узкими тропками во исполнение своих необъятных надежд.
Теплой кровью стучит в висках радость. Наши машины пройдут по улицам, сигналами возвещая наше торжество Лиссабону, который еще позавчера был полумертвым, склоненным перед пурпурным галстуком, перед массивным золотым кольцом, перед собором — банком-министерством наших бывших господ, погрязших в преступлениях…
Первого мая — новый взрыв надежды на улицах Лиссабона. Освобожденному народу, собравшемуся на стадионе, была объявлена программа дальнейшей борьбы. Путь демократии открыт. Ветер разнес во все концы слова Алваро Куньяла, Марио Соареша, Нуно Теутонио, Перейры де Моура: свобода, народ, любовь к родине, единство, социалистическая демократия. Над реющими знаменами, над горящими глазами, впитывающими величие момента, над пальцами буквой V, над безымянной песней дня, принадлежащего всем, — над стадионом носилось в воздухе рождающееся единство левых сил.
А конкретные указания были даны руководителям профсоюзов. Они были выполнены, выполняются сейчас и будут действительны в ближайшие дни и недели, пока страна не возродится из пепла фашизма очищенной и твердой духом. Рабочие взяли в свои руки цеха, помещения профсоюзных комитетов, семейные общежития, принадлежащие им по праву, но находившиеся в распоряжении прихлебателей, продажных шкур, хозяйских лакеев, польстившихся кто на заигрывания, кто на дешевую подачку, кто уступил просто так, по привычке. На улицах уже повсюду ростки новой Португалии. Разве не заметно, что Лиссабон уже не тот? Даже губы подмастерьев вроде бы уже не такие потрескавшиеся, даже самые распоследние бедняки говорят нам, как они привыкли: «Помоги вам бог!» Они нам благодарны не столько за то, что уже сделано, сколько за то, чего они еще ждут. А ждут они малого и в то же время необъятного: нормальной человеческой жизни, которой у них не было и сейчас еще нет, но мы поклялись завоевать ее для них.
Опасение, что все кончится катастрофой, не подтвердилось. 25 апреля стал днем огня, днем битвы, так давайте же теперь принесем присягу служить миру, без которого нельзя начинать ничего. Пройдут дни, быть может, недели. Но мы своего добьемся: покончить с войной — главная задача текущего момента. Май, праздник красных цветов, мы тебя не забудем никогда.
На штыках солдаты несли гвоздики. Недосягаемое стало реальностью. Солдаты, они ведь тоже народ, но только сейчас они почувствовали себя народом — свободным народом. Впереди еще ждут наводнения, водопады, ураганы, бури, разочарования, — все это будет. Но нашу солнечную страну, открывшуюся нам в день Первого мая, никто уже не отнимет у тех, кто прошел ее из конца в конец в бесконечном порыве, в поту, почти в бреду.
Красные флаги развевались над толпой от Аламеды до стадиона Свободы. Серп и молот вышли наконец на улицу, и страшны они только тем, кто боится трудового люда.
Еще совсем недавно глаза мои были словно забиты песком, а теперь они пылают страстной надеждой увидеть все, ничего не пропустив. В этот незабываемый день увидеть кого-нибудь — значит полюбить. Мы обнимаемся, встретившись или столкнувшись в толпе, наши руки и сердца изголодались по братской дружбе. Я говорю «изголодались», потому что жажда и голод — осязаемые вещи.
Объятья так крепки, что ребра трещат. Так ты такой-то… Да, я такой же, как и ты, я из наших. Мы незнакомы? Пустое, в такой час незнакомых нет. Мы знаем друг друга по подземному ходу надежды. Только там, с трудом удерживая равновесие в темноте среди опасностей, мы не разглядывали лица товарищей. Имена? Да кому до них дело!
Хорошенькие девушки-подростки в мини-юбках забрались на боевые машины. Сегодня это разрешается. Сердце патриота, не успокаивайся на том, что ты выстояло и продолжаешь биться! Тебе предстоит еще более важная борьба. В многоцветной радуге этой толпы, где кого только нет (люди целуются от счастья, жмут друг другу руки), найдутся, конечно, и противники, и просто зеваки, и те, что всегда за букву V — победу.
В лучах весны клубится будущее, которое складывается каждую минуту из твоих, моих, ваших, наших действий, верных или ошибочных. Я вижу это будущее, вернее, намечаю его формы, изобретаю, строю его в этот вечер, богатый новостями и песнями мужества. Часы жизни никогда не останавливаются.
Бледная и хрупкая девушка разражается слезами: «Не забудьте о нас, пожалуйста! Если бы вы только знали, что у нас за жизнь! Вечный стыд: не замужние и не разведенные, по крайней мере, для большинства, для злых языков… И мы не можем иметь законных детей, пока не будет отменен проклятый конкордат!»
Я — невелика фигура и сделать не могу почти ничего. Но я запечатлеваю в памяти все жалобы, все крики и все ласковые речи этого дня. Похвал не принимаю, они ставят меня в неловкое положение. Столько раз ускользал я из когтей ненависти, и теперь мне улыбаются, я улыбаюсь в ответ. Улыбка — это радость! Нет, примером себя считать не могу (да и кто может?), просто я стою, верю, что стою за справедливость, возможную, трудную, ту, что должна, как я надеюсь, окончательно (но окончательного ничего не бывает) освободить трудовой народ от его цепей, видимых и невидимых, от желтой плесени, пьющей его соки.
Чтобы достичь этой цели, нам, возможно, еще раз придется пройти через узкую дверь. Что ж, надо будет — пройдем.
Не всегда ночь — предвестница смерти. Например, эта, такая ясная, над кварталом, опустошенным праздником Первого мая, вызывает во мне прекрасный мирный образ того, что я люблю больше всего на свете: детей, журчанье фонтана, дрожь влюбленных, первый ропот желто-зеленых весенних листьев.
Да, действительно, в каждом человеке я вижу друга, и так будет не только сегодня.
Будильник, стоявший на тумбочке, зазвонил со слепой яростью, и сеньор Ретрос[138] сунул ноги в обалдевшие шлепанцы. Затем он проследовал в ванную, и там, в ее лабораторной белизне, распорол себе грудь хирургическим ножом из несуществующего металла и вставил вместо сердца будильник. Перед этим он хорошенько выверил свой будильник, чтобы его резкий звонок каждые полчаса напоминал Ретросу о том, что он существует.
Убедиться в том, что он существует, было главной, хотя и бессознательной заботой сеньора Ретроса, какой-то магической потребностью, неизвестно зачем ему навязанной. Никогда не забывать о том, что он существует. Хотя бы с помощью будильника, который своим тиканьем заменял биение сердца и, таким образом, вознаграждал его за тот прискорбный факт, что зовут его Ретрос.
А в левой вмятине супружеского ложа спала дона Ретрос, выводя носом рулады в размягчающем сне, который она прерывала крайне редко и притом ровно на столько времени, сколько требовалось для того, чтобы похлебать супу (она старалась производить при этом как можно больше шуму, чтобы доказать себе, что она живет), смахнуть пыль с мебели и раздвинуть ноги в ненасытной, механической любви без любви.
Когда по утрам сеньор Ретрос не видел слишком рано вставшую жену, когда он получал возможность насладиться кажущейся близостью с самим собой и на свободе, без зрителей, пофланировать по комнатам, он смаковал неповторимое наслаждение, которое он получал от каждого движения только что проснувшегося тела. А возвращаясь в спальню неслышными войлочными шагами, уже побрившись и насухо вытерев лицо, он никогда не забывал поглядеть на улицу Людей-Без-Теней, на которой он жил — дом № 3, по правой стороне, — всю жизнь, сколько бы ни менял улиц и мест жительства.
Там, сквозь клубы густого осеннего тумана, он неизменно, словно по расписанию, видел одну и ту же картину.
Напротив, по тротуару, девушки с волосами, которые струились золотыми потоками жидкого солнца, бежали, стараясь поспеть вовремя на службу (минута опоздания могла бы приблизить конец света). На мостовой дворничиха с неожиданным пучком фиалок, украшавшим один из двух бачков, стоявших у нее на тачке, вяло разметала отбросы, свалившиеся с грузовика-мусоровоза, на котором стояли двое мужчин в клеенчатых комбинезонах, стремившихся, казалось, только к одной цели — опоганить город похабными телодвижениями.
Но дворничиха в своей узкой желтой спецовке, скрывавшей уцелевшие женские тайны, не очень-то интересовала сеньора Ретроса. Он не спускал глаз с этих фиалок, которые — он сам не знал почему — вызывали в нем тот непонятный ужас, который он испытывал в ранней юности, когда при виде ребенка, просящего милостыню, он вздрагивал от жалости.
Сеньор Ретрос пожал плечами. Нужна ему эта старуха, сметающая и стелющийся туман, и фиалки, и пыль! Подметай, подметай, покойница, ты мертва, хотя глаза твои и залиты блестящим потом! В конечном счете истинное назначение сеньора Ретроса — не получить красной отметки об опоздании на площадке возле лифта, где находится пропускной пункт и контрольные часы канцелярии, которые с добросовестностью сторожевого пса охраняет Коста.
На Боковой улице, подпрыгивая на ходу, спешили к автобусам другие женщины.
Все в брюках — это он заметил впервые. Все, начиная с уборщиц, выжимавших губки и тянувшихся вверх за витринами магазинов, и кончая школьницами, легко раздвигавшими туман ловкими движениями прозрачного тела.
— Все ясно: женские брюки прочно вошли в моду, — отметил сеньор Ретрос, смутно чувствуя какое-то унижение, и, глянув для утешения в ручное зеркальце, почувствовал себя счастливым от того, что некий гений изобрел галстуки (пока что — предмет исключительного мужского туалета).
Во всяком случае, сегодня ему казался непревзойденным узел его собственного галстука; начальник канцелярии всенепременно сфотографирует этот узел, дабы приобщить фотографию к материалам, выявляющим степень компетентности служащих.
Он положил зеркало в ящик комода, разбудил жену — он не мог без злости смотреть, что она спит с таким возмутительным упорством: «Вставай-ка! Пора прибрать в доме, милая моя!» — и, почистив пальто и раскрыв зонтик, чтобы защититься от непогоды, обещанной сводкой радио, — единственно возможная форма нарушения однообразия дней, — сеньор Ретрос с головой окунулся в уличный шум.
Но не успел он влезть в автобус, как услышал разговор о победившей моде, и только о ней, — брюки, брюки, брюки, — а сам смотрел в это время на бегущие мимо зябкие деревья — голые скелеты, возникающие в тумане.
«Почему бы не надеть брюки на деревья?» — неожиданно спросил кто-то, живущий в неизведанных глубинах его существа, спросил тем проклятым вкрадчивым голосом, который неотступно преследовал его с детства.
Но тут зазвонил скрытый в нем будильник, и он стал слушать разговор двух женщин, сидевших на скамье справа, — из тех, что заполняют дни гниющим временем, и разговор этот тотчас перенес его на планету сеньора Косты — Распорядителя-Контрольных-Часов-На-Пропускной-Площадке.
Та, что сидела ближе к нему, была ростом от силы в полтора метра, мертвенно-бледная кожа обтягивала костлявую шею, которая в сочетании с непристойно огромной грудью производила страшноватое впечатление.
Другая — кубышка в очках со сломанными дужками, кое-как подвязанными шнурками, — все хохотала и хохотала, и в ее хохоте был капризный цинизм, не вязавшийся с озабоченностью съежившейся дамочки с грудью, не знающей ласки.
— При таком маленьком росте я не рискую надевать брюки. Не хочу выглядеть смешной.
— Ну, это меня не волнует! — взорвалась толстуха с язвительным оттенком в голосе, присущим некрасивым женщинам. — Пускай мужики потерпят и не смотрят на меня! Хватит с них смазливых цыпочек на улицах! Зато ноги в тепле, так что я не простужаюсь.
В эту минуту в канцелярии раздался голос Марии Пинто, которая хихикала с этой скотиной — со счетоводом Карнейро. «Женщины, особливо хрупкие, наслаждаются близостью с этими жеребцами», — думал сеньор Ретрос, мысли коего путались при виде виляющей бедрами машинистки, которую Карнейро, подмигивая, называл Марией с Пинтой.
— Это я-то мужеподобная, сеньор Карнейро? Будет вам! В брюках я даже чувствую себя более женственной.
И, покачивая округлыми бедрами, пошла на зов трех яростных звонков сеньора Ретроса, который тотчас тупо взялся за свое дело: он диктовал в диктофон вечный коммерческий документ всех канцелярий вселенной.
«Подтверждаю получение от Вашей милости (вы слушаете, да? Пишите не „Ваше превосходительство“, а „Ваша милость“. Не ошибитесь), пришедшее такого-то февраля с возмещением почтовых расходов…»
Позже, за кофе, завершающим завтрак в молочной на углу, сеньор Коста-Контрольные-Часы орал кассиру с глазами апельсинового цвета и с каталептической улыбкой — улыбкой человека, который ни разу в жизни не заметил, что он живет и дышит:
— Эта мода непристойна, понимаете? И мы на этом не остановимся, вот увидите! Докатились же мы до того, что отказались от визиток! От визиток — вы только подумайте! И от редингота тоже, а вот при короле мой патрон надевал редингот каждое воскресенье и ехал ко двору в экипаже с выездным лакеем — приветствовать их величеств.
Тут все посетители, потерявшие аппетит от придворного бреда сеньора Косты, шумно зевали, широко раскрывая рты, из которых дурно пахло, но продолжали покорно слушать этот словесный понос:
— Что за чудесное было время! Все мужчины ходили в визитках, даже нищие. (Ну, у этих-то визитки были, само собой, в прорехах, иначе дело у них не пошло бы.) Я много лет служил в доме графа Гнилая-Душонка. И всегда был во фраке — это входило в мою обязанность. Во фраке и с красным бантом. Это чтобы отличаться от господ (у них, ясное дело, банты были белые) и от прислуги (черные банты). Хорошие были времена!
Но девушки, которым было чуждо это нелепое прошлое, чтобы хоть чем-то рассеять долгую скуку короткой жизни, упорно демонстрировали свои брюки — синие, зеленые, полосатые, шерстяные, бархатные, шелковые, нейлоновые, шевиотовые, атласные, какие угодно, — и были довольны тем, что нимало не похожи на портреты своих бабушек.
Снова задребезжал будильник, и теперь сеньор Ретрос уже стоял в очереди на трамвай и топал ногами, замерзшими за эти минуты-века ожидания; в них слегка внесла некоторое разнообразие грубость какого-то парня, который кричал какой-то даме, переходившей улицу, — она хромала, и на брюках у нее была прореха:
— Ваша милость! Попросите мужа, чтобы он вам свою ширинку вставил! (И такая шутка сойдет, чтобы сегодняшний день показался короче.)
Стоявшие в очереди принялись хохотать, чтобы дать работу своим ртам, вечно разинутым и вечно готовым жрать, кусать, плевать, блевать.
Ну ладно. Завечерело. Господин Будильник очистил за ужином яблоко на закуску и, желая избавиться от супруги, плотно закутался в пальто, чтобы никто, даже он сам, не вспоминал о его постыдной наготе с отвратительными волосами, и вышел на улицу.
Он спустился по лестнице в метро, потом ступил на усыпанный опилками пол кафе, вечерами посещаемого любителями национальной игры — зевать друг другу в лицо, — они тщетно старались придать скуке какой-то смысл.
Он боялся сквозняков и потому устроился в своем любимом уголке около столика, за которым, как правило, сидели двое сумасбродов, которые каждую ночь разлагались здесь, точно трупы, в убийственно тоскливых разговорах. Один, постарше, весь в черном, с глазами в глубоком трауре, разговаривал с монотонной унылостью человека, приносящего соболезнования. Его товарищ, с узкой грудью чахоточного, не расставался с папироской, осыпавшей пеплом слова, вылетавшие изо рта и колебавшие мертвый дым…
Человек в черном костюме был донельзя однообразен:
— Давненько же ты не появлялся! Бьюсь об заклад, что это с тех пор, как женился. Сидишь вечерами дома, а? Мадам не пускает, что ли?
И он грязно усмехнулся.
— Это я-то сижу по вечерам дома? — затрещал его собеседник. — Я? Сижу вечерами дома? Жена мне не разрешает? Этого еще недоставало! Уж конечно, не сижу! Ухожу каждый вечер! — Он ударил кулаком по столу и повторил со злобой: — Каждый вечер! Каждый вечер! КАЖДЫЙ ВЕЧЕР! — И, едва гнев его поутих при слове «дерьмо», пояснил: — Когда я берусь за шляпу и сажусь на велосипед, она пикнуть не смеет. Этого только недоставало! Еще чего! Да я в отместку, вместо того чтобы вернуться домой, как всегда, в двенадцать ночи, пришел бы только на рассвете. Мужья, которые дают женам объяснения, — просто-напросто педики!
— Еще бы! Я сам так же считаю! — одобрительно заметил мрачный господин.
— Ну а брюки? Ты думаешь, я хоть когда-нибудь соглашусь, чтобы моя жена, МОЯ жена надела брюки? Брюки ношу я, понимаешь? К счастью, она не из таких. Очень женственна, очень скромна. Ложится с курами. Ты не можешь себе представить, чего мне стоит заставить ее пойти летом на пляж!
Он замолчал, растроганный самим собой и своей мужской добротой, благодаря которой иногда по утрам он снисходил до того, что возглавлял семейный кортеж, — руки в карманах, новый костюм, глаза сияют радостью выходного дня, — в то время как позади покорно ковыляла жена, таща сумки и корзины, — вьючное животное, предназначенное для всех трудов и всех супружеских развлечений.
В это время сеньор Ретрос услыхал будильник (ровно в полночь) и сделал знак официанту, что желает заплатить за кофе. Но тут до слуха его донеслись слова похоронно мрачного типа, одобрившего мужественную теорию своего дружка:
— Так уж заведено. Мужчина — петух!
— Ясное дело! Мужчина — петух! — согласился тщедушный, высоко поднимая голову и хвастливо встряхивая воображаемым гребешком.
Тут-то и произошло необычайное событие. В то время как другой клиент, безобразно толстый и дряблый, расположился сразу на двух стульях подле двери и потягивался, разбросав руки чуть ли не от стены до стены, сеньор Ретрос не смог противиться какой-то странной силе, которая полыхала внутри него и с которой он не всегда мог совладать (возможно, она и не повиновалась ему. В нем словно сидел кто-то). Он встал, направился к двум хилякам и, комкая галстук в руках, очень громко, с неожиданной и трепещущей ненавистью, перепугавшей присутствовавших, громко пропел:
— КУ-КА-РЕ-КУ!
И, погружаясь в бездну сновидений, вернулся домой, вытащил из груди будильник, поставил его на тумбочку, повесил пиджак, брюки, рубашку и трусы на стул рядом с комодом и, чтобы не нарушить сон доны Ретрос, осторожно нырнул в постель.
И так он и заснул с ощущением, что просыпается.
Как всегда, на рассвете, в курятнике, находившемся во внутреннем дворе, раздался простуженный горн охрипшего петуха:
— КУ-КА-РЕ-КУ!
И человек почти автоматически откинул простыни, сбросил пижаму и, совершенно голый, вскочил на подоконник и спрыгнул на улицу Теней-Без-Людей, с уверенностью того, кому открывалось удивительное свойство своих рук, — они вполне могли поддержать в воздухе тяжелое тело, которое с эластичной медлительностью опустилось на камни, растворявшиеся в рассеивавшемся тумане.
Который теперь может быть час? (Про будильник он позабыл.) Ночью по улицам не разгуливает столько людей. Или же — кто знает? — быть может, он спустился в другом городе, где и солнце и мрак иные.
Как будто бы так, потому что все проходят мимо, не обращая внимания на его наготу — наготу поверженного бога. Многие совершенно спокойно перешагивают через него, словно он — пустое место.
Его не видят. И это не удивительно — ведь у жителей этого города, окутанного туманом, нет глаз. (Жестокий закон повелел им выколоть себе глаза.)
Кое у кого на лицах еще видны следы свежей крови. И на каждом шагу — ив потайных, укромных уголках, и во всех дворах, пахнущих мочой, — всюду пешеходы наталкиваются на кучи глаз разного цвета и по-разному испуганных. Голубые, черные, растерянные, осторожные…
А этот рот? Кому принадлежат эти кричащие губы — их раздирающий душу крик прорывается сквозь пропитанный болью туман?
— Мой сын умер и я хочу оплакать его!
Иди, голый человек, иди, пока не встретишься с черным огоньком этих молящих криков. Погладь ладонями, мягко, словно ветерок, волосы старухи, которая сидит там, подле сточной канавы, и роется в куче глаз — она ищет свои глаза, чтобы выплакать слезы, замурованные в камне, в котором нет трещин.
— Мой сын умер и я хочу оплакать его!
Но где глаза твои, старая женщина? Кто их спрятал? О, я знаю: они были сухи, жестки, они были из металла и заржавели от бесконечных слез. А эти, которые ты потихоньку перебираешь сейчас пальцами, эти слишком мягкие и потому мнутся. Скользкие шарики. Комочки жухлого сала — они не для твоих орбит. Твои, наверное, в следующей кучке. Иди дальше! Не отчаивайся, ищи! Не эти! Сразу видно, что они тебе не подходят. Они улыбаются пустоте, невинные, словно детские, глаза, глаза, в которых образы мира остаются всегда живыми.
Мало-помалу крик слабеет, переходит в непрекращающийся стон, отзвуки которого, постепенно затихая, мечутся тягучим кошмаром, в лабиринте улиц.
— Мой сын умер и я хочу его оплакать! Отдайте мне мои глаза! Мои глаза!
С деревьев, которыми обсажен проспект, свисают скелеты облаков — они пляшут, и кости их отчетливо постукивают в такт, и ветер-призрак раскачивает их своим дыханьем.
Но это зловещее зрелище слепых, зрелище танцующих мертвецов, не останавливает шествие голого человека. Только обильный пот прошибает его от отвращения. От чудовищного отвращения, не покидавшего его тысячелетиями, с тех пор как он себя помнит — в галстуке или без галстука. Отвращения, усиливающегося от мелкого града, который колет его своими острыми ледышками.
Нет, нет, он не заблудился в лабиринте сна. Он позабыл про будильник — вот и все. Он уже не нуждается ни в нем, ни в часах, точно указывающих время. Быть может, ему нужна девушка, которая идет сюда. Тоже нагая. Как и он. Чтобы благоговейно выстрадать свое одиночество зрячих среди слепых.
— Наконец-то я тебя встретила! — воскликнула девушка, но все еще прячущаяся улыбка так и не расцвела, так и не появилась у нее на губах. — Я тебя искала. Ты знаешь об этом? Сегодня первый раз я прыгнула с балкона на улицу. И я чувствовала себя такой одинокой среди всех этих безглазых трупов! У тебя, по крайней мере, есть глаза!
— У нас обоих есть глаза. И я уверен, что ты умеешь летать. Как и я.
— Может быть, и умею. С помощью ветра. Но я еще не пробовала. Есть еще много тайн, что скрыты от меня.
— Я все эти тайны знаю, — похвастался молодой человек. — Летим к моему дому.
— Это далеко отсюда?
— Я живу на улице Теней-Без-Людей, номер ноль. В дом входят через крышу.
— Как странно! Я живу на той же улице, только с другим названием — на улице Людей-Без-Теней.
— Тогда обними меня за шею, и полетим — нам поможет этот порыв ветра. Летим!
Два тела сплелись друг с другом, слились, как струи дождя, пахнущего потом, и воспарили над черным туманом города, в котором колыхались здания без фундаментов.
— Как хорошо жить на свете, не правда ли? — прошептала девушка, и ей показалось, что она превратилась в благоухающий лоскут шелка.
— Нет, это не так, — почти машинально отозвался ее спутник, — он ведь ни за что не поддался бы искушению поверить в личное счастье, — это было бы гнетущей его изменой Другой Великой Мечте.
И быстро — так быстро билось его сердце — прибавил:
— Людям так скучно жить, когда они ни во что не верят! («Какая пошлость», — подумал он, хотя в глубине души знал, что повторяет прописную истину.)
Девушка, чье дыхание смешивалось с ветром (теперь она казалась еще более обнаженной), в свою очередь, сказала — это было совершенно случайно, но естественно и логично:
— Необходимо найти смысл всего этого.
И оба стрелой спустились на дом номер ноль. Ей казалось, что в волосах у нее крылья. Он пытался найти отверстие в крыше, сквозь которое они спустились бы, а потом, узкими коридорами, попали бы в комнату, выкопанную в загадочном и тайном мире.
Они расположились около единственной дымовой трубы, которая дымила в квартале (в этот час кто-нибудь всегда сжигал опасные документы, боясь полиции).
Бесшумно ступая, они принялись поднимать черепицу в поисках букв неведомого алфавита, обозначающих начало лестницы, которая должна была привести их туда, в желанное жилье — в убежище в густой мгле, куда наконец они и попали и легли на пол, мягкий от устилавших его черных туч. И они лежали там, обнявшись и слившись в едином дыхании теплых уст. (Но что означал этот отдаленный гул? Он был похож на храп, и они прислушивались к нему с тревогой, как будто он возвещал им какую-то иную реальность.)
Тут юноша вспомнил свою миссию на планете.
— Надо спасать мир, — прошептал он, уверенный в том, что и во мраке светит какой-то скрытый свет.
Голос девушки зазвучал в этом колодце:
— Но как спасать мир! И от чего?
Они слились устами, чтобы не поддаваться разочарованию.
— Должен же быть какой-то способ, — продолжала она, приходя в отчаяние: она напоминала, что вместе с надеждой растет и ее скептицизм.
И она позволила, чтобы юноша трепетными руками совлек с нее невидимые покровы, прикрывавшие ее наготу, и она стала чище, она была готова принять первые животворящие слова Тайны.
Тогда нагой юноша почти шепотом спросил ее:
— Хочешь, чтобы тебя посвятили в наше Дело?
— В какое Дело?
— У него есть каббалистическое наименование для каждого из нас. И никто не должен произносить его громко.
— Это что же — религиозная секта?
Она задержала дыхание.
— В каком-то смысле — да, хотя никто из нас не верит ни в бога, ни в вечную жизнь. Да, по правде говоря, и в преходящую тоже. Ни в будущее. Потому что будущее, грядущие века — они всегда, всегда для других. Не для нас. Хочешь, чтобы тебя посвятили?
— А что я получу взамен?
— Ничего. Быть может, крохи мимолетной любви. И преследования, пытки, голод, холод, смерть, ужас, когда, пройдя испытания сном, водой и огнем, ты достигнешь последней ступени — станешь настоящим бойцом в мире слепых. Хочешь идти со мной?
— Ладно, — согласилась девушка чуть разочарованно: она предпочла бы, чтобы тело ее, отдаваясь, изошло благоуханием, струящимся без цели, или чтобы ее зацеловали…
Они поднялись, спутник девушки, посвятивший ее в тайну, обнял ее за талию, и они стали наблюдать за Улицей Качающихся Домов.
От портала фантасмагорического Храма, от площади, раскинувшейся перед их глазами, двигался кортеж фиолетовых автомобилей, на которых высились кучи глаз.
— Именно здесь палачи в галстуках лишают глаз одетых жителей города. Это для того, чтобы они не видели настоящей действительности, которая их окружает.
Она потянулась, безразличная к жизни и смерти.
— А этот проклятый мелкий дождик все идет! Лучше подождем, пока он прекратится, ладно? Нет такой тайны и такого посвящения, которые выдержали бы этот моросящий дождь.
Она зевнула.
Они зевнули.
Потом, раздосадованные, они стали нерешительно ходить взад-вперед по комнате без стен.
— Не похоже, что дождь прекратится.
Они опять потянулись. Нетерпеливо. Безразличные друг к другу.
Тогда он, чтобы успокоить ее, предложил:
— А что, если мы сыграем партию в крапо?[139] Когда я один, я обычно раскладываю пасьянсы. Хочешь?
В знак согласия она махнула рукой. И ощупью, молча (а дождь упрямо забрызгивал стекла) позволила взять себя за руку и подвести к ломберному столику, а там ее партнер вытащил из ящика две колоды необычных, фосфоресцирующих карт, и эти карты осветили фантастические руки.
— УЖАСНО ЖДАТЬ! — раздался внезапно резкий голос, исходивший из землистого цвета губ и шедший от окна.
Испуганная девушка прервала игру и при вспышке света одной из карт спросила:
— Это опять ты? Ты всегда рядом со мной во мгле? Ты никогда не оставляешь меня в покое?
Страшный голос снова взревел:
— УЖАСНО ЖДАТЬ!
Тут девушка нерешительно подошла к окну, выглянула на улицу и в страхе сказала:
— Стрелки часов Храма Выколотых Глаз двигаются в обратном направлении. Что-то странное творится в мире.
В полночь, как только всякое движение на улицах города растворялось в далеком мерцании нагих звезд, высокая старуха с вытаращенными глазами на открытом лице подходила к окну, из которого до самого утра высовывалась в ожидании дочери.
Когда она различала какой-то — силуэт (она жила на улице Людей-Без-Теней) в единоборстве тьмы и света, лившегося из фонаря, она надевала очки и вытягивала шею, снедаемая горячим желанием услышать шаги дочери. Она? (Господи! Сегодня она задерживается куда дольше, чем вчера!) Нет. Она хорошо знала, что это не дочь. Дочь никогда не шла пешком, она приезжала в автомобиле, который притормаживал, прежде чем завернуть за угол, чтобы мать не увидела сопровождающих…
«И где это она проводит ночи?» — вздыхала порой старуха, когда на смену ее глубокой тоске не приходили обычные утешительные мысли. Такая добрая девочка, такая ласковая, такая хорошенькая! Вот только характер у нее независимый и большой недостаток — презирает злые языки и ни в грош не ставит соседок, которые сейчас тоже подсматривают в щели ставен, умышленно плохо прикрытых. Старуха была не глупа и хорошо знала, что за занавесками, то и дело колышущимися под дыханием сплетниц, скрывается тысяча недреманных глаз. А столько губ шепчет вслух о том, что дочь, ее дочь (такая добрая, такая ласковая, такая хорошенькая!), пьет и курит в барах с мужчинами!
— Лгуньи! Идиотки!
И старуха, упав духом, порой пряталась в плесени своего негостеприимного нижнего этажа и ложилась на постель; сердце ее разрывалось от стыда, который она частенько изливала в неудержимых слезах. Но ей удавалось быстро побороть себя, и она возвращалась к стулу у подоконника и упиралась локтями в безответную подушку; этот стул стоит здесь уже годы, чтобы, когда пройдет усталость от стирки белья и мытья пустых ночных горшков сеньора Ретроса, она могла насладиться своим единственным удовольствием в жизни. Другими словами — удовольствием смотреть на прохожих и притворяться живой на улице Людей-Без-Теней.
Но однажды ночью она поняла, что просто-напросто ждет свою дочь. И хотя утром решила не повторять больше этой пытки, все же, быть может, из бессознательного желания кому-то отомстить, она никогда больше не ложилась до приезда полупьяной скандалистки, которая в бешенстве набрасывалась на нее:
— Почему это вы еще не в постели? Разве я не говорила вам, чтобы вы ложились? Мать у меня глупеет не по дням, а по часам!
— Я не ложилась, чтобы согреть тебе постель, дочка.
И эта негодяйка начинала неистово вопить:
— Да когда же вы от меня отстанете? Я не ребенок, слышали? И хватит с меня, хватит, хватит! Сыта по горло!
Но старушка все-таки ждала дочь, и лицо у нее было убитое, а еще больше искажала его зима: за окнами оно казалось изборожденным морщинами, появившимися от слез, которые текли на стекла из безумных глаз ветра.
Впрочем, как только разъяснивалось хотя бы на несколько минут, мать снова начинала следить за улицей, особенно внимательно прислушиваясь к шуму мотора, который приближался медленно, как надежда.
Нет. Это опять не она. Надо ждать ее до ужасного, мертвенно-бледного часа рассвета.
Тогда она закрывала окно и оставалась стоять там, выпрямившись, прислонившись к спинке стула, в кофте, всегда выбивавшейся из-под залатанной юбки. Однажды, в жутком мертвенном свете раннего утра, дочь так и застала ее в этой позе, неподвижную, выпрямившуюся, молчаливую, страшную.
— Матушка, — робко сказала дочь, — вы спите? Вы не согреете мне постель?
Но старуха не ответила. Она стояла как-то странно — непреклонная, неподвижная, мертвая, — стояла и ждала.
— УЖАСНО ЖДАТЬ!
— Матушка, согрейте мне постель! — снова попросила дочь, а потом вдруг закричала, и первый крик подлинной скорби прокатился по охваченной ужасом улице. А в это время ветер из страшного сна начал шевелить занавески, и из них посыпались сотни глаз, растворившихся в мертвенной бледности рассвета, в котором парил вечный крик:
— УЖАСНО ЖДАТЬ!
Они снова принялись играть, и девушка, чтобы не чувствовать себя совсем одинокой, спросила своего партнера:
— Как тебя зовут?
Руки двух призраков раскладывали на столе фосфоресцирующие карты. Дождь, ласкавший стекла, помогал тишине заснуть.
— Меня зовут Мы-я. Это мое мистическое имя. Я узнал его на Празднестве Посвящения. Только тогда нам открывают наше настоящее имя, которое мы носим с момента появления на свет.
— А меня? А как зовут меня?
Он колебался, потом осторожно выговорил:
— Кажется, Ты-никто.
— Ты-никто. Я-никто. Да. Это мое имя, которое я получила при рождении, — вздохнула она, сама недовольная тем, что ей пришлось с ним согласиться.
Она положила на стол последнюю светящуюся семерку. И выиграла.
— С чего начинается посвящение?
Мы-я испытывал наслаждение от того, что притворялся, будто слово за словом импровизирует ответ (на самом деле он знал все наизусть).
— Сначала раскрывают тайну, которая приведет нас в Царство Мглы — на нашу настоящую родину, — и одновременно обучают нас путешествовать во мгле.
Изумленный возглас:
— Как?!
— Да, во мгле, в которой живем мы и в которой пребывает все сущее, пока мы не увидим таинственный свет, который осветит нам мир. Тебе страшно?
— Нет.
— Тебе придется долго ждать. А ждать — это ужасно.
— Я терпеливая. Как моя мать.
Руки двигались все медленнее, складывая карты в колоду. И капли дождя уже не были похожи на глаза, искаженные заплаканными стеклами.
— Дождь перестал. Идем со мной.
И Мы-я обхватил девушку (как легки мечты!), и они начали путешествие в темноте, а изумленная Ты-никто не понимала, как эта загадочная комната могла оказаться совершенно необъятной. У нее не было границ. Она была больше километра в длину. Может, даже больше двух. Она была огромна. Возможно ли это? Каким чудом Мы-я проникал сквозь стены комнат и домов, всегда во мгле, которая все разрушала, как бы создавая в то же время и новое пространство с несуществующими границами? Близко и далеко от всего. Под землей, в небесных подземельях, сквозь камни, сквозь горы, сквозь огромные города, сквозь пятна на солнце и черную лаву вулканов…
Вдруг Мы-я зашептал на ухо Ты-никто, отяжелевшей от зарождающегося сна:
— Теперь ты останешься здесь, в этой пещере, и будешь ждать. Быть может, долго. Даже если услышишь будильник, не шевелись и не старайся проснуться. Не поддавайся и крепче закрывай глаза. Прощай.
И уложил ее в уголке, на бархатистый пол, в который она погрузилась словно в матрас из пуха ламы.
Другая реальность порой наплывала в словах:
— А кто согреет мне постель? Ждать — это ужасно.
Но скоро сон сморил ее.
— Куда ты?
Мы-я не ответил и, как человек, для которого плавание во мгле вошло как бы в привычку, нырнул в нее и отправился в путь, уверенно плывя саженками, по-видимому, хорошо зная все дороги, перекрещивающиеся во тьме, которая затопляет мир, превращая его в единое море, у которого нет берегов.
К концу долгого плавания он попал в зону менее густой мглы, которую осторожно прорезало что-то вроде щели дупла мшистого дерева. Здесь он заскользил по стволу и, немного спустя, уже шел по нежно-травянистому пятну городского Парка Приятного Времяпрепровождения.
Странное дело: по-прежнему стояла ночь. Но множество детей резвилось повсюду, их фигурки виднелись в глазах у взрослых и на аллеях парка, посыпанных золотистым песком; они играли и водили хороводы, и, казалось, сейчас было уже действительно солнечное утро какого-то ясного осеннего дня.
При этом никто и внимания не обращал на наготу Мы-я, и тот шел себе, время от времени останавливаясь, чтобы вдохнуть запах утренней свежести, исходивший от волос матерей и нянюшек, сидевших у пруда и глаз не спускавших с мальчиков и девочек, которые прыгали через веревочку и кричали: «Ну, давай!»
Тут Мы-я наклонился и принялся с той тщательностью, какой требовал ритуал, искать в траве и во всех клумбах некий чудесный знак, ведомый ему одному.
Наконец он нашел его. То был цветок. Тот самый. В форме звезды. Сотканный из черного света. И со священным трепетом он срезал его серебряным серпом, висевшим на ближайшем деревце.
Потом, прямо перед носом у садового сторожа, который его не видел, он пополз, приложив ухо к земле, уверенный в том, что очень скоро найдет то место, где бьется некое сердце (и его стук сливается с отдаленным тиканьем будильника в другом измерении).
— Это здесь.
Далее Мы-я отмерил добрую пядь и с помощью невидимой, особой мотыги начал раскапывать клумбу с величайшими предосторожностями, словно опасался повредить главный жизнетворный корень.
Внезапно он отложил в сторону волшебную лопату и стал потихоньку раскапывать землю руками, пока не увидел светлое, солнечное лицо Ты-никто; теперь оно было прекраснее, чем тогда, когда она осталась взаперти в пещере, громадной, как вся вселенная, в пещере, где царила мгла.
Он гладил ей голову, веки, нос, подбородок, высвобождая ее из ужаса подземелья.
— Это ты?
— Да, я. Я стала чище и лучше, — ответила Ты-никто со смутным неудовольствием человека, произносящего наскоро заученную фразу из учебника. — А ведь я видела много грязи, нищеты, несчастий, смерти, пота.
— Ты научилась путешествовать во мгле… — в тон ей заключил Мы-я таким голосом, будто служил литургию, словесную оболочку которой давно забыл.
Ты-никто улыбнулась с беспокойством — она не была уверена в том, что следующая ее фраза будет правильной, — фраза была очень длинная, и выучить ее наизусть было трудно:
— Быть может, когда-нибудь я приду в Царство Мглы — к источнику, из которого широкой волной разливается мгла, и она окутывает все, чтобы потушить свет.
Все верно. Уф! Она было с облегчением вздохнула, но внезапно услышала продолжение священной формулы из уст Мы-я, и вот эту формулу он уже произнес с искренним чувством:
— Мы должны прийти туда вместе. Дай я помогу тебе выйти из-под земли. Ты похожа на растение с длинным стеблем. С сегодняшнего дня ты будешь моим товарищем. Только от меня ты будешь получать — не приказы, потому что мы никому приказов не даем, — но напоминания о миссии, порученной тебе во время Окончательного Посвящения.
На языке у Ты-никто вертелись заученные слова, и она тотчас проговорила их, не замечая их загадочности:
— Надеюсь, что мне не велят украсть красоту у Прозерпины («Что за дикий вздор!» — осмелилась подумать она про себя, будучи в глубине души счастлива, что приспосабливается к этому разговору.)
— Ты и есть наша новая Прозерпина, — уверенно объявил Мы-я. — Я собираюсь вырвать тебя из земли, чтобы ты озарила ад, в котором живут люди. И указала им путь.
Оба они не выдержали и весело расхохотались, потому что в конце концов оба наизусть знали эту ненужную последовательность фраз неизменного обряда Посвящения, взятого из великой Книги Магии Живой Мглы.
— Указала им путь? А куда?
Мы-я замолк: он уже летел вместе с Ты-никто. И, уста к устам, сливаясь, сплетаясь телами, они любили друг друга в красном, огненном облаке, стоявшем над миром, который изо дня в день созидали живые мертвецы.
— Замечай тех людей, которым ты должна указывать путь, — сказал Мы-я.
— Я их не вижу.
— Я научу тебя видеть их. Во-первых, выбрось свой правый глаз.
Ты-никто послушалась его. Она подняла веко и ловким движением своих волшебных пальцев вытряхнула из орбиты правый глаз, который с головокружительной быстротой полетел к земле, держась на одной лишь нити густого тумана. И на бескрайней снежной равнине, где росли молчаливые сосны, где часы не желали показывать время, она увидела сани; их тянул скелет лошади, заблудившейся в вечной белой ночи без путей и дорог.
Потом Ты-никто выбросила левый глаз и разглядела деревенскую дубовую повозку, колеса которой грохотали так, что камни — и те бы проснулись.
На дне телеги спали два старика, по горло сытые скукой жизни; у одного из них была деревянная нога. Между ними лежал поэт, который бодрствовал, ибо он был поэт и не мог забыть своих обязанностей по отношению к звездам: «Привет вам, среброокие девчушки!» Но к середине молчаливой ночи начало клонить в сон и его. И тихонько, чтобы не задеть своих спутников, которые, похрапывая, упивались размеренным оцепенением, прообразом смерти, уготованным им судьбой, поэт опустился на колени, пристраиваясь на тюфяке, лежавшем на дне повозки, и похлопал по плечу возницу, желая ободрить его и поддержать; возница, не обращая внимания на беспорядочный скрежет гальки, сидел на облучке безмолвно и прямо, словно привинченный.
Но — люди добрые! — возница тоже спал! Спал и правил, крепко держа вожжи в безвольных руках, которые подрагивали в такт угрюмой поступи сонной лошади, помахивавшей хвостом.
По левую сторону от дороги был крутой обрыв двадцатиметровой высоты. Бездна, ощерившаяся черными зубами. Она ждала.
И все эти существа с закрытыми глазами спали. Лошадь, кучер, старики и даже внезапно погасшие звезды.
И тут потихоньку, соблюдая все предосторожности, чтобы не потревожить неподвижные тела своих спутников, Бодрствующий растянулся на тюфяке и, в свой черед, заснул в слепой телеге, трясущейся в слепой ночи.
Теперь нагие Мы-я и Ты-никто, держась за руки, шли по городу, затерявшись в толпе слепых, которые брели ощупью и которые, однако, благодаря несуществующим разноцветным приспособлениям были уверены, что глаза у них есть и что они видят действительность такою, какою им надлежит ее видеть.
— Возможно ли, чтобы я вот так вот расхаживала нагишом! — внезапно воскликнула Ты-никто в тот момент, когда ее дыхание коснулось какого-то молодого человека, который вдруг замер в таком восторге, словно дотронулся до тела женщины.
— Знаешь, кто это? — улыбнулся повеселевший Мы-я. — Это боец Тайной Армии — самое высокое звание в нашем Обществе.
— И он нас не видел?
— Нет. Он ослепил себя, чтобы ничем не отличаться от несчастных, живущих на земле, и претерпеть безымянное страдание человечества. Он хочет испытать это страдание на себе, а не в воображении.
— Так кто же мы такие — мы с тобой? Боги? — насмешливо и грустно спросила Ты-никто.
— О нет! Скорее мы священные стражи Надежды и Любви. Особой любви, любви, состоящей из братства и стремления к самопожертвованию, — с ее помощью мы врачуем раны Бойцов и утоляем химерами голод временно побежденных (окончательного поражения мы не знаем никогда). Быть может, на самом деле нас и не существует. Мы лишь не даем погибнуть мечте окружающих нас людей, принадлежащих иной реальности. Куда более трагической, чем наша, уверяю тебя.
Ты-никто не смогла подавить вздох:
— Поверишь ли: я тоскую по этой реальности.
— По тем временам, когда и ты была слепа, Прозерпина? — сурово, почти осуждающе спросил Мы-я.
— Да. Я тоскую по тому времени, когда я не хотела ни сама кого-то спасать, ни чтобы меня спасали.
Но лукавица тотчас переменила тему разговора:
— Как зовут того молодого человека, с которым я столкнулась?
— Это Эрминио-Велосипедист, Гермес, как его звали в то время, когда он был на предпоследней ступени Организации; это наш. Лусио назначил в этом месте Эрминио встречу. Бедняга Лусио! Перед самой встречей его схватили ищейки Силведо, а Эрминио не знает об этом. Кстати: не забывай, что это твое первое задание: ты должна посетить Лусио. Уже неделю он сидит в ужасном склепе Алжубе. Его снедает лихорадка в сырой тьме тюремной камеры, в которой два метра в длину и полтора в ширину. Он совсем один. Без часов, без календаря, в аду крысиного визга. А между тем за стенами камеры люди, которые считают себя нормальными, дышат, танцуют, смеются так, словно солнце обязано рисовать для них цветы, а ночи, когда светит полная луна, обязаны завораживать их губы, чтобы они могли целоваться вволю, словно отделившись от лица. Лусио ждет тебя в клетках Алжубе. Скорее, Прозерпина! Скорее, Госпожа Мечта. Ты не имеешь права терять время!
— Вперед! Вперед!
И они мчались… летели.
Ветерок, внезапно повеявший из туннеля метро, растрепал волосы Эрминио-Велосипедиста.
«У меня возникла нелепая мысль, что моих волос коснулось дыхание какого-то невидимого существа. Подумать только, какая чушь! Должно быть, я устал. Уже больше часа я поджидаю Лусио. Не будь поручение таким срочным, я бы уж давно улетел. Хоть бы он не задерживался! Не хочется мне заходить в дом и вызывать у Лусио почти патологическую ревность. Он и так не доверяет нам с Леокадией. Это невероятно! Не доверять Леокадии, которую все мы зовем товарищ Верность! Остается только ждать. (Ужасно ждать!) И снова наплывает на меня чувство одиночества, которое постепенно — и с каким трудом! — мне удалось смягчить, превратить его в братство — очень может быть, что в конце концов это и есть истинная причина того, что я примкнул к Организации-Название-Которой-Не-Произносится-Вслух. Но в такие мгновения, как это, ко мне опять возвращается мое прежнее одиночество — одиночество эгоиста, более острое и властное, нежели когда бы то ни было, передающееся, как и электрический ток, от одной одинокой тени другой одинокой тени, — эти тени скрещиваются на площадях и узких улочках».
Быть может, это и была та сила, которая заставила одну девушку подойти к Эрминио — ей хотелось услышать свой голос и увериться в том, что она существует. (Какая-нибудь полицейская осведомительница. Кто знает? Не доверять. Никому никогда не доверять. Силведо соткал сеть, затягивающуюся вокруг мира!)
— Вы не скажете, который час?
«Так как я не ношу часов, я стал припоминать. Или, вернее, я решил вычислить: когда я вышел на Россио, на колокольне Монастыря Кармо пробило десять. Потом, на станции метро Реставраторов, часы показывали четверть одиннадцатого. А совсем недавно, в парикмахерской, было без десяти одиннадцать. Отлично».
— Должно быть, часов одиннадцать. Что-то около того.
— Спасибо, — поблагодарила девушка, с улыбкой проверяя свои часы одиночества.
И пошла своей дорогой.
Эрминио сделал было несколько шагов в другую сторону, но повернулся и пошел за девушкой, чтобы проследить за ней. Он увидел, что она снова остановилась, — вне всякого сомнения, затем чтобы задать все тот же вопрос (ей хотелось поговорить! ей хотелось поговорить!) старичку с неуклюжей походкой, в ярком галстуке, с крашенными в белокурый цвет седыми волосами.
Старик взглянул на голое запястье и из деликатности выдумал какой-то час. Тем временем Эрминио, желая скрыть, что он шпионит за девушкой, любовался выставленной в витрине ювелирного магазина «Золотые стрелки» умопомрачительной коллекцией часов; все они показывали одно время разной горечи.
Неожиданно старичок с головкой белокурого ребенка волшебным прыжком подлетел к Эрминио и спросил, с восторгом чувствуя, как от слов согревается его рот:
— У вас нет зажигалки?
И показал кончик потухшей сигареты.
Кто не замечал, что иногда хочется услышать только звук своего голоса — только звук и больше ничего?
— Простите, не курю. (Может, он из полиции?) А теперь моя очередь, — сказал себе Эрминио, проследив за всеми зигзагами старика с потухшей сигаретой, который просил у встречного и поперечного огня, чтобы согреться.
Просто необходимо было передать кому-нибудь свое одиночество. Поделиться им с кем-то. Не рвать ту нить, которая связывала людей друг с другом — связывала на всей Земле.
Но кому передать его? Быть может, вот этой женщине, которая только что завернула за угол (она так похожа на Леокадию)? Высокая, худощавая, молчаливая, стройная, под черной вуалью, бахромой ниспадавшей с волос, — она скрывала и в то же время подчеркивала кости лица, обтянутые кожей, осыпанной рисовой пудрой. И он решил спросить ее, где находится несуществующая улица какого-то строящегося квартала.
— Будьте любезны, скажите, на какой автобус я должен сесть, чтобы попасть на улицу Госпожи Смерти?
Женщина даже не соизволила ответить: «Не знаю» (она вся целиком ушла в себя и даже не услышала вопроса), — и скрылась в толпе, оставив благоухание фиалок и сухих хризантем.
И нить порвалась…
Все это, конечно, абсурдно, но не так абсурдно, как Путешествие Мы-я и Ты-никто через подземелья тьмы к Центру Абсолютной Мглы, где они отдыхали несколько минут перед тем, как выполнить поручение, в котором видели свою миссию.
— Как странно! — изумилась Ты-никто. — Ведь Мгла растворяет все — стены комнат и стены домов, деревья, свет, солнце — и создает новое пространство, которое объединяет невидимую Мглу с обыденной действительностью, с иной действительностью, которую раньше мы считали единственной!
— Это происходит благодаря некоему открытию в области новой физики, которое я изучил и которое позабыл так же быстро, как позабыл элементарные сведения, которые мне пытались вдолбить в школе, — признался Мы-я.
Однако он все же попытался объяснить это явление.
— К несчастью, я самое антинаучное существо в мире. Все, что я помню, — это несколько фраз из научно-популярных брошюр — этими фразами меня снабдили, когда я перешел в другую ступень нашей Организации, — и я произнес эти фразы наизусть, не понимая их смысла: «Мгла — это не только отсутствие света, но и позитивный элемент, что соответственно подтверждается законом дифференциации и одновременно интеграции атомов мглы в их противоположностях; вследствие этого возникает вибрация, разрушающая материю и превращающая ее в параллельный черный свет, который существовал до недавней реконструкции предшествующей материи». Или что-то в этом роде. Возможно, противоположность противоположности…
— Я ничего не понимаю, — засмеялась Ты-никто.
Главное — это идти, прижавшись к Мы-я, вдыхать запах его кожи, слушать его, отыскивать убежища среди самых бездонных пропастей в коридорах Тьмы.
— Что я должна делать?
— Проникнуть в сны несчастного Лусио, который, должно быть, измучен допросами и физически, и морально. Мы не можем терять время.
Они почти летели; она волновалась, слушая наставления Мы-я, который подытожил их одной игривой фразой: «Нет такой женщины, которая не сумела бы инстинктивно проникнуть в сон мужчины».
— Внимание! — предупредил он ее. — Мы уже вошли в страшную тюремную зону: это «клетки». Посмотри на человека у твоих ног.
Взволнованная его словами, Ты-никто опустила голову и увидела узника, распростертого на убогом тюфяке, кишащем клопами; он спал беспокойным сном, заснув впервые после того, как в течение многих дней и ночей не мог даже во сне забыть об этом кошмаре. Он бредил, и слова, слетавшие с его губ, походили на удары хлыста:
— Я терпел! Молчал! Не сказал ни слова! Я терпел! Терпел, несмотря на измену Леокадии. Ведь это она позвонила Силведо и сказала ему, где я прячусь, чтобы побыть наедине с любовником. Проклятая шлюха! Но я молчал! Я не выдал своих товарищей!
Ты-никто, растроганная, высокая, опустилась на тюфяк рядом с Лусио и ласкала его тело нежащим, ободряющим лучом света. Потом овеяла благоуханием жимолости его пылающие щеки. И легко коснулась его глаз.
— Эта дрянь выдала меня. Но я молчал! Не сказал ничего! Вытерпел десять дней и десять ночей!
Здесь мгла была совсем особенной. Тяжелой. Гнетущей. Из черного камня. Яростной. Несокрушимой, как гигантское здание.
Мало-помалу, однако, возбуждение Лусио спадало. Веки утратили свинцовую тяжесть. Ты-никто проникла в его сон, нежная, как кожица спелого плода. Пойдем, пойдем, друг мой. Дай я поцелую твои руки — и они у меня на глазах превратятся в крылья. Идем, идем со мной…
Они пробуравили крышу тюрьмы. Облака… Постель с простынями из влажных испарений…
— А теперь нам надо спускаться…
И они стремительно понеслись вниз, в вихре, среди нескончаемой мглы, в аромате росы и благоуханных волнах цветов и зеленых слез.
А в это самое мгновенье Леокадия не находила себе места от гнева и ярости. Как мог Лусио поверить, что она предала его! Нет, никогда! Никогда она ему не изменяла. Ты слышишь?
И она распахнула окно настежь, чтобы крикнуть на всю улицу:
— Нет! Никогда! Никогда, низкий ты человек!
И, вне себя от любви и верности, бросилась вниз с третьего этажа.
Мы-я летел быстро, но не успел подхватить ее. На земле распростерлось красное знамя…
«Нет на свете большего одиночества, чем одиночество поверженного красного знамени», — подумал Эрминио-Велосипедист, который поджидал Лусио на углу.
И пошел прочь, объятый тревогой, ибо ощущал боль и должен был терпеть ее.
«Лусио исчез. Сюда не замедлит явиться полиция, и, если меня обнаружат, меня тотчас впутают в эту трагедию».
— Такси!
Кампо Гранде. Он расплатился, вышел из машины и с вящей предосторожностью конспиратора, привыкшего скрываться от преследователей, идущих по пятам, уселся недалеко от пруда на свою любимую уединенную скамейку (именно на эту), скрытую в зарослях цветов. Он наслаждался этим местом — оно должно было напоминать людям лесную чащу, — и, однако, шум автомобилей, несущихся по близлежащим улицам, почти не давал спать здешним деревьям.
И тут, ослепленный кровавым пятном, которое все время стояло у него перед глазами, а быть может, и ненавистью к самому себе, он стал вспоминать Леокадию и безуспешно пытался избавиться от холодной горькой тяжести на сердце — от камня, который не давал ему оплакать настоящими слезами свою давнюю подругу. Он хотел страдать! Хотел страдать! Но вместо искренних слез у него благодаря его прискорбно-хорошему воспитанию вырывались формальные изъявления сочувствия, взятые из траурных телеграмм: «Ее смерть причинила мне большое горе!», «Она была таким хорошим товарищем!» и т. п.
Но нет. Она была больше чем хорошим товарищем в сокровенных тайниках его существа — туда он никогда никого не пускал, порою даже самого себя.
Они были посвящены в один день именно с Лусио. И тогда Эрминио (до этого его подпольная кличка была Гермес) взял на себя опасную миссию связного, чтобы не отдаляться от Леокадии. Ради нее, почти исключительно ради нее он целые дни проводил в дороге, и на душе у него было так тяжело, что он едва дышал, он ходил из дома в дом, из гостиницы в гостиницу и передавал листовки, возил чемоданы с манифестами и газетами, с помощью которых Организация сплетала сеть, медленно охватывавшую мир людей без сновидений.
Бедная Леокадия! Верная, стойкая, преданная, неизменная в своей страсти к Лусио — надо сказать, баловню женщин. Сказать по правде, ему нелегко было понять, каким образом распространился гнусный слух об измене Леокадии. Об этом постарались враги: они играли на безрассудной ревности Лусио, чтобы его погубить. В понимании Эрминио основная ошибка заключалась главным образом в том, что бойцам было разрешено вступать в брачный союз (один сумасшедший, по недоразумению принятый в Тайное Братство, в один прекрасный день предложил ввести в обычай священную церемонию оскопления, чтобы не допускать неуместных страстей, из-за которых отсрочивалось спасение мира). Эрминио надеялся, что никогда не совершит такой глупости, хотя время от времени одиночество одевало его сердце в траур. И он не отрицал того, что в такие мгновения его охватывало желание видеть подле себя сострадательное лицо подруги, чувствовать ее ласкающую руку. Быть может, руку Леокадии.
Скорбная улыбка тронула его губы. Ее необычное появление на его лице — лице ребенка, одетого в маскарадный костюм — в костюм крестьянина, — оживило его, наполнив его душу горькой нежностью. Он пошел напрямик через район Карнавала и вдруг вспомнил тот бал, что принадлежал прошлому, принадлежал иной, несуществующей реальности, когда он еще не посвятил себя делу преобразования мира. («Быть может, преобразования в худшую сторону», — порою думал он, тоскуя по мечте, рассыпавшейся в прах.) Прийти на карнавальный вечер его убедил брат — он говорил почти телеграфным стилем («роскошная публика», «прекрасный ужин», «в десять часов», «жду тебя у первого фонаря на улице Страдания»), — и он поспешил спрятаться от самого себя в смокинге, взятом у кого-то напрокат, и в назначенный час они встретились у здания, осаждаемого толпой ряженых; некоторые из них казались возбуждающе чувственными (возбуждение это больше всего вызывали ароматы женских домино).
«По счастью, я никого здесь не знал. Впрочем, весь смак был именно в том, что никто никого не знал. Нам было достаточно того, что нас связывает общий идеал: страстное желание празднества смерти на каком-то кладбище умерших чувств — чувств приглашенных-неприглашенных на встречу незнакомых-знакомых-которых-не-познакомили».
Он присоединился к одной из групп и, притворяясь человеком-каких-много, выпалил несколько благоглупостей из числа тех, что заставляют людей смеяться и зевать одновременно. И в половине одиннадцатого началась бескровная атака в целях завоевания третьего этажа.
В авангарде шли кавалеры в полумасках и сладкоголосые кастраты. За ними тащились дамы, опекавшие девиц, за которыми по пятам следовали молодые люди с жадными руками (Эрминио был последним, смущенный тем, что придется танцевать).
На бешеной скорости они одолели несколько пролетов и наконец остановились в нерешительности перед дверью третьего этажа, на вид неприступной и запертой на сто засовов. И когда Эрминио предположил, что толпа разъяренных, взбесившихся масок не задумается разбить на куски тысячу запоров и ворваться в таинственную крепость, которую защищали невидимые призраки, жонглировавшие котлами с кипящим маслом, дверь спокойно и бесшумно отворилась, и на пороге показалась сорокалетняя женщина, обнаженная или же почти обнаженная — до пояса, — с гримасой скуки, какая появляется у того, кому уже осточертело в течение получаса с лишним выдерживать нашествие гостей и твердить: «Ах, какой приятный сюрприз! Входите же, входите!»
И все эти домино и пьеро, приученные к дисциплине и методичности, принялись по приказу хозяйки вытирать ноги о циновки, бормоча извинения за то, что нанесли грязи с улицы, — ночь такая дождливая…
Затем они разбрелись по коридорам и гостиным, истекая грустью такого одиночества, которое можно познать лишь на необитаемом острове; их постепенно оковывала тоска потерпевших кораблекрушение в открытом море — морем здесь были стулья, выстроившиеся в ожидании бдительных мамаш, а еще здесь были свернутые ковры и проигрыватель, готовый изрыгать рулады лихорадочно похабной танцевальной музыки. Бархатистая полнота хозяйки дома, казалось, располагала гостей к утехам.
И тут, как на любом карнавале, без помех и без запретов, начались вялые безумства. Швыряли горсти семян лупинов друг другу в глаза, бросали бумажки в рот дамам, одолеваемым иными желаниями под звуки музыки без музыки среди калейдоскопа танцующих, а время отмечалось на неуловимых часах — капли из зевающего, неплотно закрытого крана.
Внезапно дверь распахнулась настежь, и появился молодой человек с рыжими усиками; голосом, звук которого напоминал потрескивание горящего мха, он захныкал сентиментальную песенку о любви, которая до сегодняшнего дня была еще никому не ведома, а хозяйка дома изгибала руки, словно то были две лебединые шеи, и клювы лебедей чудом превратились в пальцы, двигающиеся в ритме самбо. В три часа, когда все блуждали, как лунатики, вспотев и сожалея, что в них еще теплится жизнь, когда они почти уже вступили на мост, ведущий в царство сна, Владелица Замка сделала знак двум гитаристам, которые вошли в салон на цыпочках. А в половине четвертого началось воркующее фадо с целью усилить обморочное состояние неприглашенных, со смертельной завистью глядевших в двери. Но только в четыре часа, когда слезы плывущих звуков высохли под пальцами гитаристов, Гений Захваченного Пришельцами Домашнего Очага, одним спокойным взглядом окутавший, словно саваном, эту еще шевелящуюся груду мертвых тел в париках, старых одеждах, красных передниках — груду, лежавшую на некоем подобии плота, сколоченного из остатков кораблей, потерпевших крушение, решил распорядиться, чтобы раскрылись стеклянные двери трапезной, куда и устремились гости, охваченные голодным безумием.
А потом, когда случаи антропофагии, хотя и умеренной, подтвердились (по крайней мере, выяснилось, что одна почтенного возраста дама осталась с обглоданными пальцами, а другая, помоложе, — без одной ягодицы), все возвратились в зал, чтобы сделать последние веселые пируэты с удовлетворенными желудками. И когда все уже собирались покинуть этот дом, которого никто не знал, дом, стоявший на улице, местонахождение которой никому не было известно, дом, принадлежавший семье, имя которой никому не было знакомо, дом, набитый людьми, которых никто не имел удовольствия знать, из уст в уста стали переходить слова надежды ненадеявшихся:
— Дадут шоколад! Дадут шоколад!
И тут эти несчастные, покорные судьбе неприглашенные-против-своей-воли-жить-на-планете, снова прислонились к стенам. Под их глазами, горящими нетерпением, были темные круги, на шее скрученный серпантин; они подстерегали тусклый свет раннего утра, который вырисовывал изможденные лица, видневшиеся через покрытые росой оконные стекла. Но как раз у выхода — было уже столько-то часов утра — произошло главное чудо этого вечера. Внезапно одна девушка, которую Эрминио до сего момента не замечал в людском водовороте, вынудила его остановиться на лестничной площадке и многозначительным движением сняла черную маску.
«И передо мной возникло то, что с тех пор я всегда называл Лицом, потому что никогда больше мне не пришлось увидеть подобной красоты — красоты шелка и меда».
Они смотрели друг на друга так, словно оскверняли запретную тайну, они улыбались, и Эрминио совсем просто сказал ей:
— Пойдем, Смеральдина.
(Почему Смеральдина? Потому что ему вспомнилось слово «смерть»?)
Но она, которую, быть может, звали совсем не так, смешалась с толпой, скачками спускавшейся по лестнице, и исчезла на улице, чтобы избежать неизвестно чего.
— Это поразительно! — глубоко вздохнул Эрминио-Велосипедист. — Поразительно, что любовь так часто кончается, не успев начаться. Впрочем, — не очень убежденно продолжал он, разбираясь в своих чувствах на скамейке в Кампо Гранде, — я мог увидеть ее еще, по крайней мере, два раза. И всякий раз на карнавале. В маске. Рядом.
С виду как будто чуждый проблемам, которые, однако, в конце концов все же привели его к Посвящению в члены Ордена, Эрминио неизменно пользовался трехдневной вседозволенностью, суматохой карнавала, чтобы расширить свои познания о поверхностной стороне жизни. В эти дни прирожденная людская агрессивность приобретала приятный и ритуальный смысл, ибо ее разукрашивали разноцветные ленты и звезды из серебряной фольги в пакляных кудрях карнавальных фей.
В эти дни по проспекту Свободы проезжали карнавальные фургоны, и между участниками шествия и зрителями, стоявшими на балконах, завязывались ожесточенные бои, в коих самым невинным оружием служили пульверизаторы с застоявшейся водой, которой поливались декольтированные спины, флакончики с вонючей жидкостью, перец, который сыпали друг другу в глаза, и ручные гранаты, которые, взорвавшись, осыпали противника колючими зернышками или режущими полосками бумаги блеклых оттенков.
Вспомнив все это, Эрминио рассмеялся: теперь его окружили призраки друзей его юности, и к их былой веселой резвости примешивалась ярость той ночи, когда они пытались убить скуку, избрав орудием шкуру все той же серой волчьей скуки.
— Идем в театр Аполлона!
(Тоже несуществующий, тоже превратившийся в призрак. Идем в театр Аполлона! Идем в театр бога Солнца!)
Мы пошли. Все пошли. И, собравшись гурьбой в ложе второго яруса, принялись расстреливать актеров, играющих на сцене, бумажными шариками и фасолью вперемешку с камнями, причем все это летело целыми пригоршнями. Но что это? Кто смеет с такой неистовой яростью ломиться в тонкие двери ложи? Это отважная группа враждебных призраков, которая осыпает нас градом насмешек в то время, как из партера летит град очищенных каштанов. (Мы погибли! Мы попали в окружение! Что делать?)
Тут один из нас — в его властном голосе прозвучала явная надежда — отдал приказ:
— За шлангом, ребята! За шлангом! Тащите шланг!
И тотчас самый решительный призрак из нашей когорты ударами кулака проложил себе дорогу и обнаружил шланг в коридоре, — там, где его держали пожарники на случай пожаров, установленных регламентом, но случавшихся всегда вопреки бюрократическим расписаниям. И, орудуя концом шланга, словно копьем, — он напоминал какой-то гигантский пульверизатор, — наш герой затопил сперва нападающих, которые надвигались размеренным шагом, а потом зрителей, сидящих в партере; жалкие, побежденные без всякой надежды на реванш, они стали складывать оружие.
Между тем в соседней ложе два или три пришельца из прошлого, одетые в костюмы Пьеро, вцепились в некую Коломбину (это была «она» — женщина с восхитительно красивым лицом, которую звали Жулия) и осыпали ее пудрой и мукой, а в это время некто, скрытый красным домино, упивался, медленно поливая ее всю с головы до ног.
Наконец неожиданно появилась черная маска — это был не то Арлекин, не то Пират — в шляпе с украшениями; на ней белел классический череп с двумя берцовыми костями.
Он был театрален, он размахивал руками с полубезумным видом, потом остановился в центре ложи и властно приказал, указывая на потную, измазанную мукой, оглушенную криками и взрывами хохота девушку:
— Поджарьте ее! Поджарьте ее!
«Протекло больше двух солнечных лет, пищеварений, зевоты, и я снова увидел ее на карнавале, — на сей раз в некоем подпольном клубе, куда меня привел на какой-то ночной кутеж один из моих друзей, любитель тайных пирушек, ныне превратившийся в суровейшего судью.
— Согласно статье номер две тысячи пятьсот десять Уложения о наказаниях, я приговариваю имярек к ста тысячам годам тюрьмы.
На третьем этаже старинного дома в квартале — из тех, что были построены после землетрясения маркизом де Помбалом, куда нас впустили в ответ на размеренный масонский стук, как было условлено, — нас встретили пятнадцать марионеток из плоти и крови (иные из них носили высокие кучерские шапки); они плясали, обезумев от восторга, пота и крепчайшего вина».
— Это свадебное торжество, — объяснил Эрминио его друг, бывший в то время, как и он сам, студентом юридического факультета.
— Свадебное торжество на карнавале в три часа ночи? А где же новобрачные?
— Вот они, — указал его друг.
Тут Эрминио увидел юношу лет двадцати с небольшим, высокого, стройного, в маске и в черном рединготе, в шляпе с высокой тульей — такие шляпы носили служащие похоронных бюро; он вальсировал с невестой (то была «она» — Смеральдина, Коломбина, Лицо, Жулия), очень бледной, с холодным восковым лицом, с белокурыми волосами, на которых вместо белой фаты, обычной для новобрачной, красовался бант из черных кружев, траурная дымка.
— Вы не скажете, как пройти на улицу Госпожи Смерти?
При этом воспоминании в глазах у Эрминио появилась горестная тоска и боль, которые тотчас, незаметно, обратились к образу мертвой Леокадии.
И, счастливый тем, что в конце концов он скорбит о товарище — о Леокадии, которую столько лет любил втайне от самого себя, он поднялся со скамейки и решил пойти навестить Фракию, которая в некоем тайном убежище Синтры гостеприимно предоставляла свое тело проезжим бойцам, и те с наслаждением утоляли жажду; так утоляют жажду родники, бьющие из земли.
Во влажной путанице слез и волос Ты-никто, все еще во власти ужаса от одиночества Лусио, — это одиночество струилось на ее похолодевшую кожу, — ничком повалилась на землю: она была изгнана из снов заключенного неумолимо суровым окриком конвойного:
— Вставай и следуй за мной! Опять пойдешь на допрос!
Лусио повиновался, шатаясь, как пьяный.
«Мне нечего сказать! Нечего сказать! Нечего сказать!»
Разочарованная Ты-никто, которая изредка тщетно пыталась взлететь и поплыть во мгле, почти бессознательно вернулась в свое убежище, оставив позади десятки километров подземелий; но взгляд ее был прикован к лучику плавящегося черного серебра. Где она? Откуда ей знать? Быть может, в глубине какой-нибудь каменно-угольной пещеры в центре земли. А что она здесь делает? Она, такая хрупкая и боязливая, тоскующая по реальной действительности, которую она утратила так же, как и свое, теперь уже ставшее далеким, потное тело. Что на самом деле происходит между нею и миром, дыхание которого она чувствует так далеко и так близко от себя? Что она здесь делает? Здесь, в этой комнате без стен и без углов, в которых можно спрятаться и жить в молчании живых и даже, быть может, в нетерпении мертвых? И она медленно тронулась в путь.
Через два-три метра почва стала более твердой, и запах земли стал более острым. Но, хотя она ждала, что в любой момент может наткнуться на внезапно выросшую перед ней стену, ничто — и это была сущая истина — не мешало ей идти дальше. В первый раз за то время, что она жила под землей, ей страстно захотелось найти какое-то отверстие, какой-то пролом, какое-то окно, какую-то дыру, подле которой она могла бы ждать возвращения Мы-я. Ждать на ногах. Как та старуха, прислонившаяся к бесконечности ночи. Прислонившаяся в нескончаемом ожидании утра, которое не могло родиться.
— Так вы не согреете мне постель, матушка?
Она заткнула уши пальцами, чтобы не слышать крика, звучавшего у нее в сердце, и распростерлась на земле, чтобы как можно ближе приникнуть к ее недрам, притвориться мертвой, чтобы не ощущать этой удручающей тоски существования. Но ей казалось, что земля обретает нежную гибкость подстилки из мха, на которую она устало опустилась, жалобно шепча:
— Мы-я!
Из мглы вырвалась открытая ладонь с шелковистыми пальцами (их было не пять, как у людей, а десять или пятнадцать), и эта рука принялась гладить ее. Гладить волосы, грудь, живот, бедра, ноги, спину, такую прямую и гладкую.
— Мы-я, Мы-я! — Ей казалось, что она стонет, и боялась, что он услышит ее. — Я в таком отчаянии, я так одинока, я так далеко, я совсем никто! И что я здесь делаю? Тоскую неизвестно о чем. Быть может, о себе самой.
Ласкающие пальцы растворились в темноте, и она услышала доносившийся откуда-то храп.
И невыспавшийся сеньор Ретрос проснулся и вознамерился притвориться разъяренным: очень уж громко храпела спавшая рядом с ним женщина, и это его взбесило. Но у него не было времени. Кто-то ушел из его памяти и внезапно вцепился ему в горло, сдавил его, сдавил клещами бессонницы и сдавливал тем сильнее, чем больше он отбивался, желая освободиться от прошлого. Я не хочу вспоминать! Я не хочу вспоминать!
— Кто ты? — спросила его девочка, глядясь в реку, растворявшуюся в росших по берегам цветах.
— Раздевайся.
Девочка хотела убежать. Но в камнях поблескивали лезвия, которые не позволяли ей пошевельнуться. (И в кусок мрамора ты должна превратиться.)
— Мне страшно. Ты мне не нравишься!
— Раздевайся, тебе говорят! А не то я тебя убью! Ты разве никогда не слыхала, что на свете есть хищные звери вроде меня? Что они убивают женщин, когда те им противятся? Раздевайся!
— Но ведь я еще не женщина! — кротко и вкрадчиво возразила она.
— Раздевайся!
Малютка увидела огромный зловонный рот, полный кровавой слюны: он приближался к ее лицу из зарослей дрока, чтобы ее укусить.
— Здесь? — указала она на скромные цветочки.
— Да. За этой живой изгородью никто нас не увидит («Даже меня», — тихо прозвучало в его внутреннем слухе).
Затем он злобно прорычал:
— Говорят тебе, раздевайся!
И, охваченный неудержимым желанием зарождения новой жизни, он разорвал на ней платье, чтобы увидеть, как засверкает на фоне валунов и зарослей куманики продолговатый, светящийся плод.
Девочка заметила, что бури иногда спускаются с небес на землю для того, чтобы жадные тучи впитали в себя то, что от нее осталось. А она оплакивала утрату своей печальной свободы.
Растерзанной и сладостной.
— А теперь? — смиренно и с ужасом спросила она, униженная своей тяжкой участью, которая, возможно, не была ее участью.
— А теперь я ухожу, — разочаровал ее насильник, сожалея, что он такой.
— Ты меня больше не любишь? Возьми меня с собой!
— Нет. Любовь мне надоела. И женщины мне надоели. — Он отшвырнул камень ногой. — И камни мне надоели. И деревья мне надоели. И я брожу, ища сам не знаю чего. А ты?
Малышка («Как тебя зовут?» — «Меня зовут Мария-Роза») погрузилась в реку, чтобы забыться; ей было стыдно своей наготы. И неожиданно в памяти ее возникла школьная учительница дона Жулия, тщетно старавшаяся объяснить ей спряжения глаголов. «Я иду, ты идешь… Я люблю, ты любишь… Он любит». Но это было бесполезно. Она была еще крошкой, когда язык ее отказывался выговаривать некоторые слова. Она родилась с ощущением того, что и она тоже выкупалась в грязи: она знала, что мать ее жила дурной жизнью и шлялась по Лиссабону, — в один прекрасный день ей рассказала про это их мерзавка-соседка. А учительница дона Жулия обращалась с ней ласково. Но нет таких поцелуев, нет такой нежности, которые освободили бы подобных ей принцев и принцесс, спрятанных в безобразии скелетов.
— А если бы я придушил ее? — спрашивал себя мужчина, в ужасе и в восторге от мысли, которая помогала ему бежать от угрызений совести.
Сквозь дымовую завесу последующих лет, когда глаза его уже стали цвета штемпелеванной бумаги, а руки — цвета печати, когда его отформовали, как и других мужчин, каждому из которых потом указывали его место в жизни с помощью приличных галстуков, зафиксированных в глазах шефов отделов, врачи прописали ему месячный курс лечения минеральными водами на курорте — на Горе-Убежище-Летающих-Клопов, где само солнце спало в тени скелетов деревьев.
В поселке, отдаленном во времени и в пространстве, всего-то и была одна-единственная улица с навесами над окнами, на которой, перед двумя-тремя небольшими пансионами, украшенными кадками с мумиями пальм, на плетеных стульях сидели в каком-то оцепенении разнообразные экземпляры каких-то существ, похожих на мужчин и выставлявших напоказ свои накрахмаленные воротнички и вышедшие из моды шляпы, — существа эти двигались с помощью каких-то механизмов; сидело великое множество дам с обширными бюстами; женщин они напоминали только одним характерным, исполненным ярости жестом — они били бумажными веерами мух, присосавшихся к их бесформенно толстым ногам. Вокруг них на прогулочной площадке — дюжина обалдевших ребятишек, которые учились искусству превращения в ревматиков у своих родителей, дедушек и бабушек. На земле расстилался ковер из дохлых мух, склеенных нитями слизи слизняков. И все было оплетено паутиной, словно планета в этом месте покрылась льдом специально для того, чтобы эти старички еще пожили такой изъеденной червями жизнью.
Обойдя весь поселок на цыпочках, чтобы не нарушить покоя мертвецов, сеньор Ретрос решил расположиться в самой древней гостинице поселка, фундамент которой был заложен еще при римлянах («Вот место, которое мне подходит»).
Он вошел.
В темном вестибюле, привыкшем к появлению привидений, какой-то седовласый господин восседал за бюро с наигранным достоинством и слушал шуршанье жучков-древоточцев. Рядом с ним стоял и поглаживал телефон другой старичок, вертлявый и сопящий; он смеялся, обнажая при этом зубы призрака.
— Есть у вас свободная комната?
— Да, сеньор. Номер двенадцатый, второй этаж, рядом с туалетом.
Сопящий старикашка игриво пояснил:
— Чтобы далеко не ходить.
Конец своей фразы он с завыванием прохихикал, и это заставило поморщиться хозяина гостиницы, достоинство которого было уязвлено.
— Вы уж простите его, пожалуйста! Это пенсионер, очень добродушный и симпатичный, но сами понимаете…
Он понизил голос и дал научное пояснение:
— Видите ли, у него церебральный атеросклероз. Но помогает он мне много.
И, желая продемонстрировать сообразительность выдрессированного старичка, он задал ему несколько вопросов, вначале показавшихся сеньору Ретросу какой-то каббалистикой:
— Ну, сеньор Годес, сколько сегодня?
— Пока всего пять.
— Да? А вы их уже зарегистрировали?
Годес насмешливо открыл беззубый рот:
— Ну конечно! Я всегда приношу написанное за день.
И засопел, привычно дернув головой: он то и дело шутовски встряхивал ею.
Тут хозяин гостиницы пояснил своим слащавым, извиняющимся голосом:
— С тех пор как я взял этот дом в аренду, сеньор Годес никогда не отходит отсюда, от бюро, — он даже обедает здесь — настолько снисходительна к нему дирекция. И знаете для чего? Только не удивляйтесь! Для того, чтобы записывать все телефонные звонки и время, потраченное на разговоры.
— Зачем это? — равнодушно спросил сеньор Ретрос, в сознании которого, не давая ему покоя ни днем ни ночью, остался этот испуг, застывший в искажающем все дыму: «И, кроме всего прочего, малышка с берега реки была горбунья».
— Я пополняю имеющиеся у меня сведения, — радостно сообщил пенсионер, довольный тем, что занимает какое-то место в мире людей с тенями.
— Расскажите, расскажите, сколько нам звонили с тех пор, как открылась наша гостиница «Августовские купанья», — отеческим тоном настаивал владелец (сидящие в глубине комнаты не разговаривали, а выталкивали изо рта гниющие слова вместе с зевками).
Веселый старичок вытащил из кармана записную книжку и начал медленно произносить чудовищно длинное число:
— А, время, израсходованное на эти телефонные разговоры? Ну, говорите, говорите! В вашей книжечке в клеенчатой обложке записано все, так ведь?
— Так, так.
Он перелистал ее со снисходительностью коллекционера никому не нужных безделушек, которые, однако, — как знать? — могут зачем-то пригодиться.
— Столько-то часов… Столько-то минут… Столько-то секунд…
Сеньор Ретрос, который ужасно завидовал этому необычному «смыслу жизни», тотчас занялся тем же — ему хотелось позабыть кое о каких липких пятнах, лежащих на его прошлом. И весь август он проскучал в поисках абсурдных статистических данных. Так, например, хорошо было бы подсчитать все зевки в этом древнем курортном поселке, основанном римским претором Каем Вителлином. Или же всех клопов, пойманных любителями этого вида охоты в старых постелях, принадлежащих двум последним поколениям.
Эта мания достигла апогея в одно историческое утро, когда он познакомился с этой толстухой — Марианной Жирной, на которой и женился (несмотря на то что его всегда отталкивал дурной запах, исходивший из ее рта, — он почувствовал этот запах сразу же, в первое же мгновение идиллии), — и задал ей нижеследующий галантный вопрос:
— Сколько метров улыбок вы отпустили за свою жизнь, барышня?
Громада мяса с пышными, округлыми формами, лежавшая сейчас на кровати слева от него, тогда не поняла тонкого смысла этих слов, но торжествующе оскалила сверкающие зубы в некоем подобии улыбки. Это было ее единственное средство обольщения, которое она мастерски использовала в перерывах между бранью по адресу соседок и нескончаемым вязанием петель шерстяной фуфайки, которую она начала вязать для своего Ретроса со дня их свадьбы, — таким образом, становилась зримой связь однообразно текущих часов.
И в первую же зиму их супружеской жизни сеньор Ретрос вошел во вкус омерзительного одиночества куколки, которая, однако, никогда не сумеет превратиться в бабочку. А много позже, много-много позже, в ночь, когда его мучили кошмары, он проснулся с чувством, будто у него выросли крылья, которые отяжелели от отвращения и от печали и у которых нет сил, чтобы взлететь. А привалившаяся к нему гора мяса воняла салом. (Хорошо еще, что он изнасиловал ту маленькую голую горбунью. То же удовольствие он доставил когда-то этой омерзительной туше, которая была непорочной только из-за своего уродства. Она была так безобразна, что у него одного достало мужества продырявить ее, кровоточащую и счастливую.)
Он повернулся к жене и почувствовал тошнотворный вкус во рту.
— Что ты здесь делаешь, образина ты этакая?
— Дышу, муженек.
— Потеешь ты, вот что. Отодвинься-ка малость, дубина ты этакая. От тебя плохо пахнет. Что это с тобой? Воняешь на весь мир. От тебя несет, как из загаженного свинарника.
Жена, привыкшая к тому, что она — жена, униженно и жалко съежилась.
— Возможно. Но ведь и ты тоже, дружочек. Оба мы смердим мочой и кислым потом. Я едва держусь на ногах: я вся разъедена кислотой. Я чувствую, что сгнила до самых колен.
Сеньор Ретрос насмешливо заскрипел:
— Я гнилой, жена? Что это ты тут плетешь? Это я-то! Я хожу прямо и не хромаю. И горб у меня пока еще не вырос. (Он даже осчастливил бедную маленькую горбунью!) И я еще могу поплясать. Хочешь посмотреть?
И он начал ломаться перед нею, вихляя животом; движения его были извращенными и неуклюжими. Но неожиданно он стал очень серьезен: ему показалось, будто пальцы его попадали на пол. Что это такое? Что это такое?
Он распахнул окно, и звездная ночь предстала перед его широко раскрытыми глазами. Одиночество его стало невыносимым, и он, сморщившись от неудержимой ненависти, стоя перед этой пустыней, залитой каким-то странным, мерцающим, пугающим светом миллиардов факелов, — розовое дуновение рассвета быстро потушило их, — разразился криками, и крики его вместе с эхом летели с улицы на улицу, из угла в угол, со звезды на звезду.
— Слушайте, светила! Слушайте, миры! Слушайте, солнца! Заткните уши и слушайте! Мне осточертело все на свете! Я сыт! Сыт по горло! Сыт небом и землей! Тем, что знаю, и тем, чего не знаю! Этим вонючим хлевом! Он всегда один и тот же, один и тот же, один и тот же! Зажмите уши и слушайте! Все мы сыты по горло. Моя жена (он помедлил, обдумывая, должен ли он называть ее «супругой»), горбунья, казавшаяся изуродованным, нагим плодом, я, ты, он, мы, вы, они, сама земля, все человечество!
И тут, уступая давнему искушению, он с трудом вскарабкался на подоконник, заслоняемый женой (которая бессознательно шептала своей тени: «А что, если мой Ретрос возьмет да и покончит с собой?»). Она дрожала, обуреваемая жаждой угрызений совести. Вдовье покрывало. Слезы для зрителей: «Ах, никогда больше я не увижу моего Ретроса!» Дезинфекция. Письма в траурных конвертах. Ночное бдение около покойника. Анекдоты. Скрытая чувственность в объятиях, смоченных слезами. Тела тихонько соприкасаются — это месть жизни.
— Сейчас я брошусь вниз, — размышлял тем временем сеньор Ретрос.
Об этом прыжке он думал еще в то ужасное утро, когда изнасиловал девочку и понял, что ему надо покончить с этим миром.
— Осточертело мне все! — заорал он. — Осточертело!
И мало-помалу ночь в городе с шумом пробудилась, проснулась на верандах, на балконах дворцов, за жалюзи вестибюлей, за железными решетками окон, в покрытых плесенью подземельях. Медленно — то тут, то там — начали вспыхивать светильники, свечи, тусклые огни, керосиновые лампы, и стало выползать множество вспотевших во сне уродов, отвратительных уродов, — некоторые из них были совсем голые, другие — в подштанниках, — замелькали, как во сне, женские руки, поднимавшие занавески, отдергивающие шторы, с грохотом открывавшие входные двери, а в это время тысячи глоток — вначале робко — хором орали то, в чем должны были признаться на Страшном суде.
Иные признания были сдержанны, достойны, куртуазны. Другие были заурядны, непристойны, ничтожны.
— Мне все опротивело!
— Дохну со скуки!
— Плевать мне на все!
— Ох, что за тоска!
— Ах, какой сплин!
— Сказать по совести, дерьмо это, а не жизнь!
Сосед, живущий в доме напротив, — в его голосе слышались отзвуки республиканских митингов 1909 года, — вопил из своего окна, открывающегося, как окно в поезде (трибуны Первой Республики — вот кто были настоящими мужчинами):
— Долой меня самого!
Какая-то дама в халате с золотистыми кобрами на груди испускала истерические вопли:
— Мой муж уже не может подняться с постели! Он гниет от пояса до пяток!
И только сеньор Ретрос, стоя в окне, — Мы, я, все, — выражался категорически, сурово, искренне, употребляя справедливые слова, грубые слова людей, любящих точность:
— Осточертело мне все! ОСТОЧЕРТЕЛО!! ОСТОЧЕРТЕЛО!!!
Одобрительный шепот дрожащих губ понесся к холодной дали небес.
Но восторги длились недолго. Стрелки часов медленно описывали свой круг, отсчитывая минуты, эти часы, как наручники, сжимали запястья людей, принуждая их к почти механическому темпу существования; окна, одно за другим, начали гаснуть. Все возвратилось во тьму; запах керосина — от дымящихся фитилей… Скрип туго открывающихся и закрывающихся дверей… Женщины, снова покорившиеся своим старым мужьям… Грязное полотенце, висящее на веревке для сушки белья на третьем этаже углового дома… Черно-зеленый запах земли и гниющего неба окутывал омерзительный, чудовищный город, на улицы которого падали части тел живых людей — руки, глаза, ноги, головы, изъеденные червоточиной, — а крысы с ленивой прожорливостью поджидали их в канавах.
Один сеньор Ретрос (Мы, я, Мы, я, Мы-я) по-прежнему стоял на подоконнике почти в невменяемом состоянии и становился все более низкорослым и толстобрюхим, все более чистым и невинным.
В это время по улице проходил какой-то пьяный поэт; посмотрев на сеньора Ретроса, он с изумлением воскликнул:
— Гляди-ка! Бабочка хочет вылететь из кокона!
А тем временем Эрминио ехал по направлению к Приюту в Сентре, и кожу его ласкало дыхание воображаемой Фракии, которая вела его по ночной дороге, залитой ароматом сосен.
Хорошо бы в такой час не было никакого важного собрания и ему бы не дали какого-нибудь особого поручения! Он жаждал будоражащего, почти материнского благоухания Фракии — в нем порою угадывалась извращенная жестокость женщины, которая душила голубок.
Его велосипед быстро скользил, подгоняемый ветром. Как хорошо ехать вот так, одному, когда тебя никто не преследует, когда с тобой только воспоминание о человеческом тепле. Фракии, которая, как только он приезжал в Приют, тотчас, весело напевая, шла с ним танцевать!
Чтобы продлить наслаждение, Эрминио называл ее то своим «островком, затерявшимся в ледяном океане» (он декламировал этот стих некоего модного поэта, чтобы щегольнуть эрудицией и приукрасить свои убеждения красивыми словами), то «пристанью, и тихой, и удобной для потерпевших кораблекрушенье» (цитата из того же источника). И оба, взявшись за руки, трясясь от хохота, неизменно воскрешали в памяти обстоятельства, заставившие их предаться сладострастию, чтобы забыть страх, — и это после стольких лет чистых товарищеских отношений, когда шла жестокая борьба за Дело, когда даже Настоящая Любовь порою обретала привкус предательства!
Как-то раз он поднялся на третий этаж дома на улице Теней-Без-Людей (местожительство Лусио, которого в ту пору уже по пятам, днем и ночью, преследовал Силведо), но тут неожиданно появилась Леокадия и предупредила его:
— Дом окружен полицией. Тебе не выйти отсюда.
— Я должен срочно передать одно письмо. И нет ли какой-нибудь возможности удрать через черный ход? — спросил он.
Наступила минута молчания, все трое искали выход из положения. Но каждый из них прекрасно знал, что существует только одно решение проблемы. Это решение возникло в смелых, зеленых глазах Леокадии:
— Есть. Подождите минутку.
Она скрылась в кладовке, где после лихорадочных поисков отыскала веревку с крепким крюком на конце:
— Надо прикрепить эту веревку к водосточной трубе, и, быть может, тогда тебе удастся вылезти на крышу.
— Только сделать это надо очень осторожно. Так, чтобы не свалиться во двор и не перебудить соседей (часы на первом этаже пробили три часа ночи), — посоветовал Лусио.
— Надо попытаться; другого выхода нет.
И на балконе черного хода начались приготовления; Эрминио применил метод, которому его обучили в школе, где бойцы проходили тренировку.
Правило первое: изучить обстановку.
Все благоприятствовало Эрминио. Глиняная труба с большими выпуклостями на стыках ее отрезков и возможность зацепить крюк за балконную решетку верхнего этажа облегчали подъем. И еще, к счастью, этой ночью светила полная луна — нечто вроде белого, необычайно ясного солнца, — так что было светло, как днем.
Сейчас, когда Эрминио, ежась от холодного ветра, ехал на велосипеде по дороге, ведущей в Синтру, он не мог припомнить подробности того, каким образом удалось ему совершить это опасное путешествие по трубе. Он вспомнил хлопанье крыльев внезапно вспорхнувших, ошеломленных голубок, сидевших в клетке, и это каким-то чудом помешало ему упасть во двор, на помойку, где каждое утро соседка из подвального этажа выпускала кур, которые кудахтали, лакомясь червями.
Сделав последнее усилие, он подтянул свое гибкое тело, обеими руками вцепился в цементный водосточный желоб, огибавший здание, и вскарабкался на крышу, а там растянулся во весь рост, наслаждаясь счастьем дышать. И счастьем погрузиться в светящийся воздух.
А что дальше?
Прежде всего надо спрятаться за этой дымовой трубой — тогда ни один человек не разглядит его с улицы. Потом — добраться до окна ближайшей мансарды и, за неимением лучшего решения (как обычно говорится в учебниках), разбить его и с пистолетом в руке смело ворваться в ошарашенную квартиру.
Не теряя времени…
Но он ждет. Не тот ли это дом, рядом с которым жила товарищ Фракия, — она жила в мансарде, еще не известной преследователям? (Не говоря о прочем, это и прекрасное убежище, и узел связи.) Ему захотелось плясать от радости. И он пополз на четвереньках, пополз потихоньку, осторожно, чтобы не поскользнуться на черепице.
Это была одна из тех ночей, залитых лунным светом, словно каким-то странным жидким металлом, когда темные углы неожиданно наводят страх. Не тот тоскливый страх, который не покидал его ни на минуту. А, например, страх тюрьмы, где ему не давали бы спать ни днем ни ночью постоянные допросы и жуткие галлюцинации[140].
Смог ли бы он выдержать такое испытание? В этом он не был уверен. Особенно после клятвы, которую дал один из товарищей по борьбе: в конце одного конспиративного собрания на квартире у некоего бедного студента он неожиданно чиркнул спичкой, зажег свечку, стоявшую на ночном столике, обжег себе палец ее пламенем и нелепо, театрально заявил:
— Я не скажу в полиции ни слова, хотя бы меня жгли живьем, видите?
Но когда его поставили к белой стене и приказали ему: «Говори!», он тут же все выложил, ненавидя самого себя.
— Жалкий трус, вообразивший себя героем! — бормотал Эрминио, ползя по крыше с осторожностью человека, который на чужих ошибках учится искусству обретать равновесие в жизни. Остановился он с бьющимся сердцем лишь тогда, когда ему почудился отдаленный, пронзительный женский голос; женщина умоляюще звала:
— О Артур! О Артур!
Кто бы это мог быть? Кто-то, кто выслеживал его с полицейской хитростью? Ну и ну! Что это за навязчивая идея — приплетать полицию ко всем своим страхам и повседневным заботам? Быть может, это просто какая-то безумная женщина (голос был явно женский). Ибо только сумасшедшая могла бы бродить в такой час по скользким черепицам, взывая к какому-то Артуру.
— Надеюсь, это не король Артур из романов о рыцарях Круглого Стола, — пошутил он про себя, чтобы отогнать страх. Да и слышал ли он имя Артур или все это ему только показалось?
Однако призыв превращался в мольбу, явственно различимую, настойчивую мольбу:
— О Артур! О Артур!
И Эрминио, который теперь убедился в том, что Артур действительно существует, принялся размышлять, ибо его окружал непроницаемый туман. Артур? Кто этот Артур? Легкомысленный мальчик, который шутки ради сбежал на крышу и которого теперь ищет бессонною ночью несчастная, перепуганная мать? Или муж, преследуемый нежными мольбами вероломной жены, застигнутой в щекотливом положении? Тем не менее, кем бы он ни оказался, совершенно необходимо избежать встречи с матерью, женой или молящей любовницей. Однако, судя по тому, что голос женщины все приближался и приближался, столкновение было неизбежно. Он прозвучал совсем рядом, и вскоре Эрминио увидел эту женщину прямо перед собой; она в изумлении завопила:
— Кто вы такой, сеньор? Что вы здесь делаете?
— Я разыскиваю моего котеночка, — солгал он, брякнув первое, что пришло в голову.
— А я — ручного воробушка, он вылетел из окна. Моего Артуриньо, — пояснила эта странная девица. И тут же забыла о существовании незнакомца и снова принялась настойчиво, с удвоенной силой кричать в белую мглу: — О Артур! О Артур!
Бедняжка Артур! Эрминио полз еще несколько минут, после чего обнаружил Артура, наполовину съеденного здоровенным котом с зелеными, горящими глазами и с окровавленным перышком в зубах. А тем временем хозяйка Артура упорно старалась издалека подозвать его ласковыми окриками, смягченными лунным светом:
— О Артур! О Артур!
— И натерпелся же я страху! — бормотал велосипедист, поднимаясь в гору по дороге на Синтру как раз в том месте, где запах зловонных вод речонки напомнил ему о самом трудном в этом приключении, — вонючая клоака всегда вызывала у него в памяти эту минуту: переправу с дома, в котором жила Леокадия, на соседнее здание, — он сделал опасный прыжок с параллельной стены на трубу мусоропровода, продырявленную неукротимыми ливнями. И все это время его преследовали нечистые искушения. Хоть бы полиция не схватила Лусио! (Он яростно подавлял в себе желание увидеть его арестованным.) Нет, несчастный, нет! Он хотел, чтобы Лусио был на свободе, на полной свободе. Он даже лучше сумеет скрыть от себя и от других любовь, которая уже давно привязывала его к Леокадии, — этот хрупкий мостик, по которому ни один из них не отваживался пройти.
— О Артур! О Артур!
И тут, осаждаемый чувствами и мыслями, которые путались от предрассветного холода, он чуть было не съехал по черепице вниз на улицу Теней-Без-Людей. Его спасло от смерти то, что он инстинктивно уцепился за ветку какого-то ползучего растения с крепкими корнями. Впрочем, больше всего огорчило его то, что он не узнал окна Фракии, — это трудно было угадать, так как все мансарды казались ему одинаковыми. В конце концов он заметил освещенное окошечко — явление не слишком заурядное в три часа ночи. «То самое», — радостно решил он. Решил не только потому, что увидел свет, но и потому, что увидел нечто вроде садика на карнизе, который он прекрасно узнал. Два горшка с геранью и один с мятой, которую постоянно жевала Фракия («Чтобы поцелуи хорошо пахли», — говорила она с улыбкой, алой, как огонь). А в середине, надо всем возвышаясь, красовался неизбежный ящик с металлическими листьями дикого кизила.
Он подобрался поближе к окну, чувствуя, что на сердце у него теплеет при мысли о товарищах и друзьях, которых было так много в его безумном мире, где на каждом шагу подстерегают ловушки и засады. Осторожно, очень осторожно, с напряженным вниманием выбирал он место, куда поставить ногу так, чтобы не, слышно было скрипа подметок. Он вздохнул глубоко только тогда, когда в окне увидел женскую фигуру.
Женщина, настоящая женщина. Полуголая, она сидела на корточках в цинковом тазу и не спеша смывала губкой пену, стекавшую с ее шеи, плеч и груди. Здесь, вдали от всех, одна-одинешенька, эта женщина принимала ванну под лупой, вдыхая запах мяты и холодный воздух нарождающегося утра, в то время как на крыше от трубы к трубе, от черепицы к черепице перелетал отчаянный крик безумной, одетой в белое:
— О Артур! О Артур!
Сновидения и кошмары в Синтре проникали сквозь стены лестничных клеток, чтобы уйти вместе с непроницаемой ночною мглой, в которой растворились последние призраки. Сонный и уставший от бесконечной езды на велосипеде сквозь почти автоматически возникающую печаль, Эрминио остановился около приюта Фракии. И, как обычно, не желая будить соседей, он не позвонил в колокольчик, а проник в сад через разрушившуюся и легко доступную часть стены. Кроме того, он хотел застать Фракию врасплох. А между тем самолюбие не мешало ему понимать, что он может увидеть ее с другим в невыносимой для него, недвусмысленной ситуации, и это, без сомнения, оскорбило бы его, как бы ни клялся он самому себе, что не будет страдать от ревности и тому подобных чувств (женщины не являются частной собственностью мужчины; это такие же свободные существа, как и его товарищи по борьбе за Высшую Мечту. Тем более что между ним и Фракией не существовало никакого договора о верности друг другу).
Он на цыпочках прошел по саду, поднялся по трем ступенькам и удостоверился, что дверь дома, как всегда, заперта только на задвижку.
— Это чтобы не доставлять полиции хлопот ломать ее, — поясняла обычно Фракия со своим легким, звонким смехом.
Эрминио вошел в прихожую и улыбнулся, услышав звук льющейся воды.
— Где ты?
— Я принимаю ванну. А кто там?
— Эрминио.
Голос, как вспыхнувшая бертолетовая соль, осветил дурно пахнущую плесенью полутьму прихожей.
— Заходи, заходи. Есть какие-нибудь новости?
— Есть. Только сперва я пойду взгляну на свой велосипед, который я оставил на улице.
— Ну что ж, иди. Садовая калитка открыта.
Эрминио сбегал на улицу и возвратился в дом, тяжело дыша.
Фракия, уже в халате, с распущенными волосами, наполнила комнату ароматом тела голой женщины и подставила Эрминио губы для поцелуя. Но Эрминио — может быть, потому, что не хотел изменить некоему призраку, — лишь по-товарищески, по-братски коснулся губами ее лба, и это одновременно и уязвило ее, и польстило ей. На самом же деле молодой человек, быть может, для того чтобы сделать их интимную близость еще более тесной, лишь развлекался, пытаясь вспомнить имя, которое она носила до Дня Посвящения.
— Как тебя зовут?
— Меня зовут Фракией, и ты это прекрасно знаешь.
— Да нет, я спрашиваю не о твоем настоящем имени, а о том, которое зарегистрировано в записи актов гражданского состояния. Уже забыла?
— Ты прекрасно знаешь, что это запрещено; Но тебе я скажу: меня звали Мария-Роза.
Она замолчала, с неудовольствием заглянув в себя, самую глубину своей души, где вечно жил непогребенный крик. И сказала с какой-то зловещей суровостью:
— У меня было несчастливое детство. Однажды, когда я пошла купаться на речку у нас в деревне, пришел какой-то мужчина и изнасиловал меня. И с тех пор для меня уже не существует такой воды, которая отмыла бы мою душу.
— Какой-нибудь гнусный обыватель, да? — воскликнул Эрминио с той простотой, которая порою смущала его самого.
«Она была горбунья, — бессознательно обезобразил ее сеньор Ретрос, чтобы считать себя ни в чем не виноватым. — Да я еще облагодетельствовал ее! Никто бы на такую не польстился! Все мужчины брезговали ею. Горбунья — подумать только! Она не может вызвать ничего, кроме отвращения!»
Голос Фракии зазвучал спокойнее:
— Моя бабушка («Ты вся в мать — та была такая же шлюха!») выгнала меня из дому, а соседи издевались надо мной. Я плакала, не зная, куда спрятаться от себя самой. Вот тогда я решила уйти и отдаться первому нищему, которого встречу на дороге. Решила наслаждаться несправедливостью. Перемазаться грязью с самого дна кровавых, пакостных луж. Так я и сделала. Позволила вывозить себя в грязи сточных канав. И так было до тех пор, пока меня не встретил Лусио и не протянул мне руку. О дальнейшем ты уже знаешь. Он приобщил меня к свету учения. К познанию хаоса, в котором мечта смешивается с действительностью. А действительность кажется мечтой. Слиянием солнца и мглы.
«Наше учение пустило корни в самой глубине ее сердца», — изумился Эрминио и спросил с внезапно пробудившимся любопытством:
— Кто дал тебе имя Фракия? Лусио?.. И что оно означает?
— Фракия — это волшебный камень, который горит от воды. Чтобы мы очистились…
Оба замолчали.
И тут неожиданно у Эрминио вырвался вопль, от которого погасла утренняя звезда, видневшаяся сквозь узкую щель открытой двери:
— Леокадия покончила с собой!
Тут словно рухнул мир. Рухнул навсегда. Рухнул напрасно. Как если бы он превратился в груду развалин, среди которых мужчина никогда больше не осмелится поцеловать женщину, чтобы продолжалась жизнь. Сама Фракия спрятала лицо в ладонях, чтобы скрыть какое-то странное, торжествующее выражение глаз и фальшивыми, приглушенными рыданиями изобразить скорбь, которую выразила в резких, горьких словах; она была почти счастлива и любила теперь Лусио, как никогда, — теперь, когда она узнала, что он свободен от любви Леокадии.
— Выходит, так оно и было! Выходит, Жулия изменяла ему с другим, с Силведо? Предательница! Негодяйка!
— Замолчи! — властно приказал Эрминио: он был в отчаянии. — Когда наконец мы перестанем грязнить смерть для того, чтобы презирать ее и не бояться? Почему никто из нас не умирает той смертью, какую он заслуживает? Почему?
И с отвращением, как бы нанося оскорбление, он разорвал ее халат и вцепился в ее грудь. Тело девушки — волшебный камень, еще пылающий от воды, — выгнулось, прекрасное и дикое, как сверкающий плод.
Через слуховое окно долетал голос, приглушенный, словно эхо ущербной луны:
— О Артур! О Артур!
Огромный кот пожирал последние перья.
Какое-то время, в плотно обступившей ее мгле, Ты-никто позволяла, чтобы ее ласкали нежные руки Мы-я. Она ощущала его дыхание. Или же это тишина расправила около губ морщины, проведенные сыростью?
— Это ты, Мы-я?
Быть может, он спал, как бог, посетивший Душу в Черном Дворце Голоса-Без-Губ. Или же как чудовище-ящер из пугавших ее в детстве бабушкиных сказок, которые та рассказывала ей у камина почти каждый вечер, и вот сегодня он напомнил ей отвратительное однообразие детства.
— Жил-был однажды отец, и было у него три дочки. Как-то раз самая младшая из них шалила в саду и вдруг влезла в какую-то очень узкую норку около валуна. Ползла она на четвереньках по длинному коридору до тех пор, пока не попала в какую-то комнату, просторную и совершенно темную, и не услышала звук некоего зачарованного Голоса, который приказал ей:
— Ложись спать и жди своего принца.
Так она и сделала, и вдруг спустя какое-то время почувствовала, что ее сжимают две руки, мокрые от пота. Девушка, эта скорбная девственница, жалобно простонала; поцелуи отдавали золотистым запахом, они пожирали ее огромными зубами из сновидения. В то же время она слышала крики: «Отныне ты моя, слышишь, Принцесса-Ящерица? Теперь ты будешь жить в моем дворце из золота и мглы, с постелями из темных алмазов и с простынями, вытканными из нитей черной луны, которую духи схоронили в моем королевстве под землей».
Ее сестры, которым летучие мыши принесли весть об этой таинственной свадьбе, побежали к ней в гости. «Ну и каков же из себя твой муж?» (В этом месте рассказа бабушка начинала говорить завистливо-надменным тоном, и это позволяло ей обходиться без всяких объяснений и отступлений.) — «Я не видела его ни разу. Здесь, в этой норке-дворце, вечно сверкает ночь. Видеть же можно только с помощью волшебных глаз, а хранятся они в тайном подземелье с хрустальными сводами». — «Так ты своего мужа и в глаза не видала?» (Та же интонация злобного подзуживания). — «А вдруг это какое-то чудовище, вампир, гигантский муравей, который хочет высосать твою кровь, съесть тебя, уничтожить?» — «Ах нет, нет!» — «Знаешь что? (И тут голос бабушки как бы смазывал ее губы медом лицемерия и убедительности.) Завтра мы принесем тебе масляный светильник. („В нем горело только масло, добытое из оливок урожая семилетней давности“, — поясняла бабушка — великий знаток этих второстепенных, но важных тайн.) Этот светильник ты зажжешь среди ночи, когда он будет крепко спать; тогда ты узнаешь, каков твой принц».
Принцессу убедили коварные доводы сестры («Бабушка, а бабушка! Почему эта злая женщина так поступила?» — «От зависти, внученька. Чтобы показать сестре, что люди могут быть счастливы только с теми, кто им ровня», — отвечала та с проницательностью старой крестьянки: в часы одиночества, на которое ее обрекала глухота и которое она проводила, бормоча молитвы и заклинания, она познала многое).
Перекрестившись, — слава тебе, господи, — она продолжала:
— И вот в ту ночь, когда они насладились любовью, сестра — Принцесса-Ящерица со страхом зажгла светильник, и кого же она увидела рядом с собой? Самого прекрасного юношу в мире, с прекрасным лицом, с миндалевидного разреза глазами, с волосами цвета яичного желтка и стройного, как изваяние. Словом, он был точно такой, каким должен быть принц. Как ты сама можешь догадаться, супруга повелителя мглы пришла в восторг и полюбила его, а ревнивая сестра преисполнилась зависти больше, чем когда бы то ни было. (Тон снова стал презрительным.) И вот тут-то произошло непредвиденное событие. Рука, державшая светильник, задрожала, и три капли (три — слышишь? Очень важно, что их было именно три), — так вот, три капли кипящего масла упали на лоб юноши, который тотчас проснулся с криком: «Проклятье! Ты снова наложила на меня чары!»
И принц на глазах у трех сестер — глазах, округлившихся от ужаса, — превратился в страшного ящера.
«Он, наверно, принял свое истинное обличье, которое на мгновенье преобразила любовь», — подумала тут Ты-никто, чувствуя Мы-я подле себя, на фантастическом ложе из мглы, которое их соединяло. Она поцеловала его, высветляя нежным сиянием черты его лица. Она не то где-то слышала, не то когда-то прочитала эти библейские стихи, — то было очень давно, в мире каминов и священных книг: «Губы возлюбленного моего — лилии — источают текучую мирру». У пугала таких губ не бывает. И таких черт лица. Таких правильных и холодных, словно выходивших у нее из-под пальцев, словно она вылепила их сама. Впрочем, она уже не помнила, каким был Мы-я. Без сомнения, он был прекрасен. И уж конечно, он был высок, строен и двигался, как атлетического сложения танцор. «Как бы хотелось увидеть его, а не только почувствовать». Но как это сделать? Где взять масляный светильник — светильник греков и римлян? Или жестяную коптилку — такую лампу зажигают в португальских деревнях? Или свечи, которыми пользовались Психеи XIX века? Или хотя бы электрическую лампу века XX?
— Тебе нетрудно будет увидеть меня тем способом, которым будут пользоваться Психеи двадцать первого века, — послышался мужественный голос Мы-я.
— Как? Ты проснулся?
— Я снова засну, не беспокойся: так бывает во всех историях об Амуре и Психее. И, как только ты почувствуешь, что я заснул, крепко закрой глаза, сосредоточься на самом сновидении, запылай изнутри, подними веки, и зрачки вспыхнут, как электрические лампы, изнутри питающиеся электричеством, и это будут два световых потока, которые окружат меня голубым сиянием. Тогда ты сможешь рассматривать меня, сколько тебе будет угодно, не боясь, что на меня упадут три злосчастные капли («три» — это очень важное число, как утверждала твоя деревенская бабушка), которые всегда расстраивали планы Амуров всех видов и во все времена. Ты прекрасно знаешь, что огонь любви порою всех нас делает уродливыми и отвратительными.
Они снова стали целоваться так пылко, что взлетели в неведомые небеса и замерли там в паренье, и вскоре Мы-я снова заснул, заснул счастливый, доверчиво и беззаботно наслаждаясь изумительным вкусом мглы. «Настало время применить метод двадцать первого века и превратить глаза в светильники», — решила тут Ты-никто. И она сжала веки тем же усилием воли, благодаря которому она научилась плавать в обезумевшей мгле — во мгле, растворявшей стены комнат, стены домов, кирпичи, камни, землю, воду, самый свет, — Ты-никто сомкнула веки. Узкий язычок пламени прожег ее изнутри от пят до макушки, она медленно подняла веки и со жгучей радостью увидела, что из глаз у нее бьют две струи зелено-голубого света, которые освещают прекрасное лицо Мы-я — ее товарища по убежищу, по мечте и борьбе. Какое божество могло бы сравниться с этим человеком, который был прекрасен обыкновенной земной красотой, — это верно, — но зато человеческой красотой во всем ее блеске, даже сверхчеловеческой красотой? Красотой, рожденной в опасностях нескончаемой битвы за то, чтобы из жалкой твари превратиться во властелина звезд и комет.
Она была его подругой, и какое ей было дело теперь до приступов неизбывного уныния, порождаемого искушением отказаться от борьбы и не раз одолевавшего ее прежде, когда она не понимала того, что происходит вокруг, не постигала глубоких причин, толкавших на борьбу ее же самое? «Но это совсем не бог, слышите?» — бросила вызов ночь, которая теперь уже не давила на нее своей тяжестью, подобно черной каменной плите. Нет, это человек-совершенство, без малейшего изъяна на теле, без какого бы то ни было недостатка, искажающего человеческую природу. И красота его отличалась таким царственным спокойствием, что ей захотелось плакать.
Но она старалась овладеть собою.
— Во время Посвящения я дала клятву никогда не плакать — ни из-за друзей, ни из-за врагов.
Но она не удержалась, и три слезинки — «именно три» — выкатились из ее глаз, поползли по щекам и упали (три роковые капли огненной воды) на лицо Мы-я, который пробудился и закричал спросонья:
— Ах, ты сняла с меня чары!
Чтобы не увидеть чудовища, Ты-никто немедленно погасила взгляд ледяными потоками, которые струились у нее в крови. И в это время она услышала другой голос — незнакомый, жирный, далекий и близкий:
— Отодвинься, жена! Разве ты не видишь, что гниешь все больше и больше? От тебя плохо пахнет!
И сеньор Ретрос проснулся, исходя отвращением и смертью, вставил в сердце будильник, чтобы ощущать какое-то биение в груди, и, неуклюже, с трудом поднявшись с постели, кое-как умылся и вышел, держась за мебель и за выщербленные стены.
С трудом он одолел лестницу с ее опасной крутизной и побрел по плитам тротуара, опираясь на трость, ибо ноги его, из которых высосал силу старик-время, отказывались двигаться, и тут он заметил, что стрелки на часах всех учреждений по-прежнему стоят, как им и положено. Куда же она уходила, эта восхитительная эпоха раз и навсегда утвержденного мира, в котором начальник отдела каждый день наклеивал на книгу записей прихода и ухода свою фотографию, где он всякий раз красовался в новом галстуке? И люди с непогрешимой точностью связывали часы, минуты и секунды, благодаря таинственной связи со звездами, луною и солнцем.
— Ваши часы не сверены (не сверены с чем?), — говаривал он с блистательной самоуверенностью.
С таким же успехом он мог бы поручиться, что в эту чудесную эру — эру галстуков — солнце вращается вокруг людей. В детстве ровно в час дня он ежедневно слышал выстрел из некоего научного орудия, раздававшийся близ обсерватории, расположенной в Ботаническом саду, и за истекшие сорок лет и до сего дня Транслирующие Радиостанции вызванивали сигналы, отмечающие точное, определенное раз и навсегда установленными психобюрократическими законами время.
Впрочем, когда наступило следующее двадцатилетие, начался период анархии. Каждое живое существо объявляло право на то, чтобы распоряжаться своим личным временем, совсем иным, чем время его соседа, и швейцарские промышленники, потеряв покой, занялись изобретением каких-то неслыханных механизмов.
Потекли незабываемые годы, когда царила мода на психологические и психоневрологические часы, сделанные по особой мерке, соответственно темпераменту, толщине волоса и цвету глаз заказчика, и часовые мастерские достигли своего расцвета в ту пору, когда одному инженеру удалось сделать пересадку человеческого сердца в Лондонский Большой Бен[142]. Известие об этом потрясло весь мир, и не было человека, который занимал бы высокое общественное положение и который не стремился бы получить эти какие-то почти живые часы, в чьих артериях неукоснительно и точно циркулировала кровь пунктуальных людей и чьи рты отчетливо выговаривали часы и получасы тембром голоса «дорогих умерших». Даже крошечные сердечки выкидышей и соловьев были тщательнейшим образом использованы для ручных часов. В конце концов разразилась мировая катастрофа, занесенная в анналы истории под названием «эры часовых самоубийств». Большинство часов сделало себе харакири с помощью стрелок, и колесики, оси и пружинки этих механизмов автоматически полезного времени затопили целые города потоками ржавого металлолома. И теперь люди жили в измерении «времени без часов», отчего сеньор Ретрос тут же стал стареть, ибо он навеки утратил возможность выбирать себе галстук, подобающий и подходящий настоящему пенсионеру.
И в этом-то царстве беспорядка, где одно лишь солнце бессмысленно совершало свой путь, словно золотые часы без стрелок, и передвигался теперь сеньор Ретрос — не то несколько минут, не то несколько веков, — передвигался, опираясь на свою трость, ибо он весь прогнил. И тут он неожиданно увидел, что на углу возникло некое подобие скелета, обтянутого морщинистой, мертвенно-бледной кожей и гнусавящего с театральной голодной дрожью в голосе:
— Подайте кусочек хлебца, ради Христа!
Кусочек хлебца? Что такое? Часы покончили с собой — чудеса, да и только, — а голод остался? Однако статистические данные гарантировали… Что гарантировали статистические данные? Кто его знает? Они всегда гарантируют шиворот-навыворот. И сеньору Ретросу так захотелось вернуться к ярости времен его молодости, когда мировая несправедливость возмущала его и даже повергала в уныние, когда он приходил в исступление от бесполезности всякого рода деятельности!
Да, сеньор Ретрос распространял витиеватые манифесты и изготовлял бомбы — он был полон ненависти к социальному устройству, в котором он жил и в котором представлялось необходимым существование человека, не имеющего куска хлеба, существование застарелой, омерзительной нищеты, которая оставляла на своем пути следы чудовищной несправедливости и несчастья.
— Должен я подавать милостыню или нет? — частенько спрашивал он себя с раздражением и неудовольствием. — Справедливо ли приглушать мятежный дух в этих людях?
Он наивно думал, что гнев живет в этих искалеченных существах, которые валялись вдоль дорог, словно половые тряпки, сотканные из стонов и слез.
— Нет и нет! — всякий раз делал он вывод, пылая негодованием при виде несправедливости.
И шел домой, где угрожал обществу своими революционными замыслами, которые растворяли все в сонливой стоячей воде.
Тогда для него много значили встречи с воинственным и в то же время благоразумным советчиком — с сеньором Ортой, который, по его собственному утверждению, принадлежал к одной анархистской группировке 1908 года, состоявшей из журналистов, писателей и поэтов.
«Однажды, — он пользовался каждым удобным случаем, чтобы рассказать свою историю, — однажды я проснулся, содрогаясь от ужаса при этой кощунственной мысли: что у меня общего с тиранией, угнетающей покорное человеческое стадо? Правда, я, как анархист, не могу не задуматься о проблеме свободы человека, которого угнетает другой человек или же целые общественные институты, изобретенные с этой целью, но только человека как конкретной личности. Что мне за дело до личности абстрактной, которую невозможно избавить от гнета другой абстракции, именуемой Государством? Но ведь единственной конкретной личностью, которую я хорошо знал и которую, пожалуй, мог бы освободить, оказался я сам. Но как освободить? Да очень просто! С помощью оружия, захваченного на поле битвы в стане капиталиста-врага. В моем случае — с помощью вот этой лавчонки».
И он указывал на свое место в зеленом ряду на площади Фигейры, где торговал также яйцами, табаком, спичками, ощипанными курами и голубями и другими птицами в ярком оперении — они кричали в своих клетках, и крик их сливался с хлопаньем крыльев и скрипом жердочек, дверок, дверц и дверочек из прогнувшейся проволоки.
Сеньор Орта был крайне худ и совершенно лыс, он постоянно носил алентежский плащ, который был слишком широк ему в плечах; темные глаза его поблескивали невольной иронией; в первый же день их знакомства в кафе «Италия» он ошарашил юнца парадоксальным толкованием явления Неопалимой Купины, личности Моисея и Десяти заповедей — в тот момент именно эти темы составляли главный предмет размышлений торговца птицей, весьма увлекавшегося чтением Ветхого завета. Пуская клубы дыма от обслюнявленной сигаретки, которая то и дело гасла, он, казалось, был доволен тем, что глаза необстрелянного революционера раскрываются все шире и шире.
— Я думаю, — взволнованно и убежденно утверждал сеньор Орта, — я думаю, что Моисей не видел бога в пустыне. Он услышал Голос (опять затяжка) и записал то, что Голос сказал ему (новая затяжка).
Вполне понятно, что сеньор Ретрос (чудесное время, когда тебе двадцать лет!) не замедлил рассказать ему о тех проблемах, которые так его волновали. Теперь они совсем как добрые друзья сидели в грязном трактире, и философ в алентежском плаще, не теряя времени даром, тотчас, тут же, изложил ему свой план спасения мира — спасения не с помощью революций — в них он не верил после оптовой торговли капустой, а также представителями семейства куриных, — а с помощью других методов, главным же образом (как он пояснил) с помощью «бомб, начиненных неосязаемым динамитом фантазии».
— Да, да. Существование бедняков — это жестокость, — соглашался проницательный и наделенный богатым воображением сеньор Орта, растроганный горькими жалобами молодого человека. — Но мы должны рассмотреть этот вопрос и под другим углом зрения. Мы должны рассматривать этих несчастных (преимущественно нищих) как термометры-измерители милостыни, как точнейшие измерительные приборы лихорадки милосердия, снедающей иные добрые души, которые только перед лицом бедствующей полуживой плоти могут обнаружить в самих себе восторженное чувство братской нежности. Таким образом, нам необходимо разрешить эту проблему в целом.
Тут он уселся и принялся размышлять, поглаживая головку одной из пленных птиц.
Вдруг он поднялся, беспокойные глаза его вспыхнули блеском невольной иронии, и он начал вдохновенную импровизацию:
— Первым долгом необходимо покончить с нищими — это ясно, — покончить для того, чтобы я мог спокойно спать, не испытывая угрызений совести. Следовательно, как я уже сказал, я желаю другим полного счастья из эгоизма… Затем…
— Затем?.. — торопливо ухватился юноша за последнее слово сеньора Орты.
— Затем все пойдет легче. Достаточно поставить воображение на службу человеку (эту фразу он почти всегда повторял, словно припев) и создать, например, множество кукол в лохмотьях, в жалком обличье нищих, и предусмотрительно расставить их в переулках и на каменных плитах церковных дворов с крошечными фонографами в груди, и пусть до бесконечности всем надоедает одна и та же пластинка: «Подайте милостыньку, ради Христа!.. Подайте милостыньку, ради Христа!..»
— А зачем это? — пролепетал сбитый с толку сеньор Ретрос.
— Зачем? Вот тебе раз! — возмутился анархист в простоте душевной и в разгаре фантазии. — Да затем, чтобы удовлетворить тех, кто достигает седьмого неба человеческой солидарности только тогда, когда видит хромые ноги, искалеченные пальцы, изуродованные проказой руки, распухшие ступни, опухоли, заразные болезни, черные повязки на выколотых глазах, воплощенное истощение с непокрытой головой… Так вот, благодаря этим нищим-автоматам, сделанным из латуни, свиной кожи, рычагов, диванных пружин и конских хвостов, все люди, страдающие от благотворительной истерии, по-прежнему будут, опустошая карманы, подавать по субботам милостыню, богатейшую милостыню, и подниматься на небо, на котором их ждут подушки из пышных облаков.
— Вы это серьезно? — по-мальчишески прервал его сеньор Ретрос, ощутивший какой-то смутный страх.
Но тот, в своем неизменном алентежском плаще, даже и не расслышал вопроса и принялся старательно открывать дверцу клетки, чтобы выпустить птицу, которая в конечном счете тоже была механизмом и которая, пока тянулась нить ее полета, вычерчивала несколько полных кругов возле места сеньора Орты в зеленом ряду. Но так как это была металлическая птица-автомат и только оперение на ее полой внутри голове было сделано из настоящих перьев, то где уж ей было стремиться узнать, что такое свобода!
И она добровольно вернулась в клетку.
Сейчас сеньор Ретрос, далекий от тех былых дней, часов и химер, тащился в свое кафе — кафе пенсионеров. Он улыбнулся. Славное было времечко, когда он думал только о спасении мира, когда он страдал за некий общественный грех, который сыновья не богов, а людей должны были искупить голодом, бедностью, борьбой, тюрьмой, безрадостной, постыдной жизнью.
На свое счастье, он нашел свое место в жизни. Перенял то равнодушное усердие, с которым составляются коммерческие документы.
«Разве вы не знаете, что к клиентам обращаются не „Ваше превосходительство“, а „Ваша милость“? Вы этого не знаете? Можете идти на все четыре стороны!» — с этими словами его уволил первый же начальник, указуя ему на дверь тем жестом, каким обрекают на вечные муки.
Подстегиваемый унижением, он повиновался и научился носить подобающие ему галстуки. Научился неторопливо снимать шляпу на каждодневных похоронных процессиях живых посредственностей. «Сообщаем Вашей милости, что цены на…» Он потолстел. Стал миролюбивым. Ручным. Обзавелся визитными карточками. Письмами с выражением соболезнования и поздравительными открытками на случай, когда подают жареную индейку с каштанами. Руки сложены на брюхе. Он прогнил. Обленился. Но в самых сокровенных тайниках его души по-прежнему тлел огонек, который ничто не могло погасить, даже пенсия, которую он ходил получать в конце каждого месяца с методической неукоснительностью; это животное было связано узами брака с горой мяса, которая кое-где поросла волосами и очертания которой смутно напоминали женщину, губы которой словно пожирали слова, и сеньор Ретрос — само собой, в глубине души, где таятся те желания, которые приходится обуздывать, — страстно мечтал, чтобы в один прекрасный день этот рот перестал дышать.
Любимым местопребыванием сеньора Ретроса было кафе Монтезол, — там проводил он томительные послеобеденные часы, устроившись в углу, где спалось наяву и где собиралась кучка посетителей, всегда одних и тех же, которые учились там искусству превращения в трупы в бесконечных разговорах, напоминавших пережевывание плесени. Нередко казалось, что они произносят слова, которые уже произнес невесть когда неизвестно кто и которые парили в бесконечных повторах, словно бесполезный дымок, словно в надежде опуститься на чьи-то губы, готовые принять их, оживить звуком и теплом слюны, чтобы слова эти снова притворились существующими.
В тот вечер один из членов этой группы — у этого члена были прекрасно подстриженные усики, напоминавшие мох, — говорил, покачиваясь на расшатанном стуле:
— Сегодня я прочитал в газете, что один английский палач покончил с собой: его преследовал призрак последнего казненного нм человека, и он этого не выдержал.
— Быть может, его замучили угрызения совести от того, что он повесил человека, возродившегося к новой жизни, — зевнул один из посетителей; то был для него счастливый миг, ибо он вдруг понял, что живые отличаются от мертвых способностью зевать.
Из кучки донесся еще один голос — такие голоса металлически изрекают общеизвестные истины:
— На самом деле наказание, подлинное наказание, состоит в том, что человека заставляют два-три месяца сидеть в одиночке, словно в чистилище, в ожидании неведомого дня гарротирования или расстрела.
Другой голос — безапелляционно:
— Поверьте, большинство людей, участвующих в этом жутком представлении, организующем смерть бюрократическими методами, возрождается к новой жизни.
Сеньор Ретрос клевал носом: ему смерть как хотелось спать. Который теперь может быть час? Он посмотрел на часы. Ах, да. Стоят.
Тут взял слово самый здоровенный малый из всей компании: он был совершенно уверен, что уж он-то пробудит кафе, город, мир. Как приятно слушать самого себя, как приятно видеть в зеркале, висящем напротив, слова, вылетающие из твоих губ!
— Хотите знать, что сделал бы я, будь я диктатором в какой-нибудь нецивилизованной стране, где существовала бы смертная казнь? — начал он. — Я издал бы шифрованный закон, в основу которого легло бы следующее положение: если суд решит, что преступник заслуживает высшей меры наказания, судья, вместо того чтобы торжественно произнести приговор, стоя между двумя солдатами, салютующими своими старыми, ржавыми саблями, наоборот, объявит, что подсудимый оправдан.
— Оправдан? — воскликнул один из слушателей, заранее ужасаясь предвкушаемой развязке.
— Ну конечно, все это для виду, — продолжал собеседник с довольной улыбкой человека, воображающего лучшую жизнь. — Все это чистая комедия! Ибо в тот момент, когда зачитывается приговор, — а закон-то у нас шифрованный, — судья вынужден будет подмигнуть публике. А публика, увидев это подмигивание достопочтенного судьи, мгновенно понимает все. И тут начнется давка: для того, чтобы еще больше накалить гуманную атмосферу в зале суда, все бросятся обнимать преступника и поздравлять его с тем, что тот избежал электрического стула, газовой камеры или гильотины. Понятно?
Дым и гомон кафе делали мир совершенно безнадежно алогичным и пустым.
— Понятно, понятно. Ну а дальше что?
— А дальше, перед тем как выйти на волю, ложно оправданный должен будет выполнить кое-какие формальности в кабинете судьи, который, согласно этому тайному закону, вынужден будет, легонько похлопав того по плечу, осведомиться о его здоровье: «Что это с вами? Вы так бледны! У вас голова разболелась? Ну, это вполне естественно». — «Да, голова у меня здорово разболелась. Но это пустяки. Это скоро пройдет». Судья, однако, будет настойчиво ласков, согласно статье номер семь, а сам в это время мысленно будет составлять акт и подбирать нужные печати для свидетельства о смерти. «Ну конечно, пройдет! Но на всякий случай надо бы вызвать врача, как вы думаете?» — «Думаю, что да». И вот сейчас же приходит пунктуальнейший врач (иначе говоря — палач) с изящным чемоданчиком — это чтобы сойти за врача. Он тщательно исследует оправданного, просит его показать язык, щупает ему пульс и наконец прописывает ему аспирин. «Смотрите-ка: по чистой случайности я захватил с собой таблеточку. Принесите мне стакан воды». Незадачливый «счастливчик», полностью возродившийся к новой жизни, в восторге от того, что живет среди ангелов в тогах, довольный тем, что вышел сухим из воды, схватит таблетку и, без колебаний, с улыбкой на устах, спокойно проглотит растворенный в подслащенной воде яд, с помощью коего приговор приводится в исполнение.
Поднялся общий хохот, а между тем тот, кто в этом кафе вел счет различным фантазиям, приходившим в голову его посетителям, потягивался и брюзжал:
— Ох, как скучно быть жестоким! Или добрым! Или злым! Или самым плохим! Какая скука!
А между тем за соседним столиком сеньор Ретрос уже целую вечность — вечность без времени — слышал звуки какой-то скрипки, сам не зная, откуда они доносятся, — эта скрипка будила мертвых детей. Одна из них была изнасилованная девочка — горбатенькая, чтобы сеньор Ретрос не так мучился.
После вскрытия тело Леокадии, или, вернее, Жулии да Силва, при жизни — учительницы начальной школы, передали родным, — так сообщали газеты. Тело отнесли в лачугу, где жила ее мать, бывшая поденщица, которая состарилась еще в молодости — как будто для того, чтобы дольше ждать утешения, приносимого смертью, и теперь жила милостыней и прокисшей едой, что уделяли ей семьи среднего достатка, на которых она работала в прежние годы, казалось, состоявшие из закопченных дочерна кастрюль, раковин, мусора и ночных горшков с нечистотами. Закутавшись в черное покрывало, ниспадавшее до самого пояса, она прижалась головой к сосновому гробу и время от времени гладила его сморщенными пальцами то нежно, то яростно. Она оплакивала свою несчастную судьбу:
— Бедная я, несчастная! Никогда уж мне не увидеть больше мою Жулию! Кровинушка моя, свет очей моих, горюшко мое! Никогда, никогда больше я тебя не увижу!
Соседи и соседки сидели на корточках на полу, изъеденном червоточиной. Некоторые из них зажгли свечи, вставленные в подсвечники из черной глины, и расставили их, согласно какому-то неизвестному ритуалу, вокруг гроба.
Одна старуха в шлепанцах и в черном платке жгла в большой глиняной миске волшебный розмарин и вслушивалась в шелестящий шепот молитв и псалмов, которые сгущали тишину, притаившуюся в гробу.
— Никогда больше не придешь ты к своей матери! Никогда ты меня не утешишь, не скажешь, что жизнь еще улыбнется мне, что меня поцелуют мои внуки. А я уже такая старенькая, что не видать мне иной судьбы. Старая рухлядь — вот кто я такая! И судьбой этой я сыта по горло. И работой сыта по горло. Отчего ты умерла, доченька? Тебя убили? Ответь мне: убили тебя? Убили?
Но ничей голос не донесся сквозь сосновые доски, обитые мрачной фиолетовой материей.
— Ответь мне, доченька! Тебя убили?
Внезапно дверь заскрипела, и в каморку со спертым воздухом, пропитанную слезами призрачных плакальщиц, лившимися из глаз на стены, вошла высокая женщина в черной блузе, с гребнем в форме ущербной луны в волосах, и страшно, пронзительно закричала так, словно настал конец света:
— Здесь забыли бога!
Некоторые старушки, охваченные ужасом, опустились на колени. Заученные слова молитв, которые читаются хором, выделялись четко и яростно:
— Отче наш, иже еси на небесех…
— Богородице, Дево, радуйся…
— С нами бог…
— Пресвятая Богородица, спаси нас!
— Здесь забыли бога! — снова надрывно закричала старуха, гневными глазами которой глядела мертвая религия. — И эта женщина отправится в ад!
Она показала на гроб. Вокруг гроба подавленные соседки растворялись в дыму стонущего ужаса.
— Богородице, Дево, радуйся…
— …Иже еси на небесех…
— Хлеб наш насущный даждь нам днесь…
И старушки были довольны, что повторяют волшебные слова, что жгут розмарин, — мертвая латынь, траурные огни, — и ныли их колени, натертые на ступенях дворцовых лестниц, которые мыли они, поденщицы, сметающие паутину с небесных звезд.
Одна только мать Леокадии, казалось, не испугалась голоса подбоченившейся Обвинительницы. И глаза ее, покрасневшие от слез, которыми она оплакивала свою дочь — поверженное знамя, — все ласкала гроб, и она все говорила с дочерью, и в словах ее смешивались пот, глиняная пыль и гордость тех, кто создал планету своими руками, иссохшими, как у скелетов, и соприкасавшимися в глубинах рудников.
— В аду ты жила, доченька. В аду и твой муж. В аду я жила всю жизнь, Жулия. Жила и живу. В том аду, где пламя, что жжет наши грешные души, — это слезы.
Тем временем Эрминио, выполнив свое ежедневное задание — он распространял подпольные газеты, — не смог воспротивиться желанию взглянуть на дом, где лежало тело Жулии. Издали, на углу (место, за которым должна была быть установлена слежка), он различил коленопреклоненную фигурку, подсматривающую в окошко каморки, в котором вместо одного из стекол была вставлена картонка, шуршащая на ветру.
— ЗДЕСЬ ЗАБЫЛИ БОГА!
— Это он! Убийца, сволочь! — разъярился Эрминио; сердце его было источено скорбью и ненавистью. — Это Силведо!
И он осторожно (почему он не убежал? — ведь он обязан был убежать) подошел к шпиону и неожиданно положил ему руку на плечо:
— Ты мой пленник.
Испуганный Силведо обернулся, но, как только он увидел Эрминио, ему захотелось ухмыльнуться: он был переполнен той желчью, которой люди, считающие себя сильными, оплевывают жизнь, когда чувствуют себя униженными.
— Привет, Жозе, — поздоровался он, делая вид, что обрадовался, как велит устав Организации. — Не знаю, помнишь ли ты еще это имя, которое я всегда произносил так: Жозе — напирая на «о». Мы с тобой были друзьями.
Он мило улыбнулся. Но скоро к нему вернулась его агрессивность, взращенная за долгие годы неистово свирепствовавшей бюрократии:
— И ты раньше называл меня не Силведо, а Жоаном.
— Да, в детстве. Мы были соседи. Ты помнишь? Среди ночи ты разыскал меня и неожиданно сказал: «Я пошел в полицию. Они угрожали мне, приставали с ножом к горлу, и я не устоял. Я рассказал им все, что знал. Донес на всех, кроме тебя. Я надеялся, что ты захочешь быть моим другом по-прежнему».
— Я помню. Чтобы выуживать у меня сведения…
Тут Силведо решил разыграть комедию, достойную его.
— Как? — слащаво заговорил он. — Я никогда не смогу прийти к тебе? Никогда не смогу поговорить с тобой? Но ведь я так люблю и тебя, и твою мать тоже. Особенно твою мать…
Но эта медоточивость не обманула Эрминио, не покидавшего оборонительных позиций.
— Это невозможно. Неужели ты не понимаешь, что это невозможно?
— Я приду повидаться с тобой тайком, так, что об этом никто и не узнает. Ни твои друзья, ни мои. Ночью. Ты не говори старушке правды. И разреши мне время от времени прийти поцеловать ее. У меня ведь нет матери. Позволяешь?
Тут Силведо тихонько захихикал в темноте и вроде как всхлипнул. Почти счастливый. Счастливый от того, что вспомнил мать Эрминио, о которой, по правде говоря, давно уже не вспоминал, — он, этот лицемер до мозга костей.
Эрминио, со своей стороны, изменился в лице, разгневанный, напуганный тем, что в словах Силведо была какая-то ненужная искренность, — в этих словах, в которых Эрминио хотел чувствовать только ложь, цинизм, фальшь, издевку и всякую пакость…
Он понизил голос, чтобы тот зазвучал по-иному, жестко:
— Что ты здесь делаешь, Силведо? Подсматриваешь? Это ты убил ее? Признавайся!
— Нет, нет и нет! Я хотел только в последний раз ее увидеть и помолиться за нее.
— Ты стал католиком?
— Мне приходится так много притворяться, что я уже сам не знаю, кто я такой.
— Пойдем со мной!
— ЗДЕСЬ ЗАБЫЛИ БОГА!
Эрминио потащил Силведо в таверну, тускло освещенную вонючей, плохо горящей керосиновой лампой, — это непременное место действия в драме, разыгрывающейся в нищенском квартале.
Они уселись за столик, накрытый неизбежной рваной клеенкой, и заказали себе водки, а Силведо тем временем все говорил, говорил и говорил, чтобы избавиться от гнетущего молчания, которое в конце концов украдкой стало проникать в слова.
— Сказать по совести, я остался атеистом. Это ты стал христианином, способным на любые жертвы, и не для того, чтобы после смерти попасть в мистический рай, а чтобы создать рай на земле для будущих поколений. Но прибережем этот разговор для твоей бессонницы. Для того времени, когда тебя арестуют. А я-то, разумеется, никогда не забуду, что мы были друзьями.
(Актерство было у него в крови.)
— Это ты убил ее, признавайся, — повторил Эрминио, по-прежнему не меняя тона. — Я хорошо тебя знаю. У тебя на совести немало преступлений такого рода.
Удар кулаком по столу (с горечью): замолчи!
И тотчас же лицемерным тоном, словно он скомкал гербовую бумагу:
— Если бы ты не был другом моего детства, я подал бы на тебя в суд за клевету и за необоснованное обвинение. (Законность прежде всего!)
И с яростью, словно желая убедить самого себя:
— Я не убивал ее! Клянусь тебе! Я знал ее еще ребенком. На пляже Каркавелос, где так часто мы играли втроем. Ты помнишь? В полицейских и разбойников.
— Помню. Ты всегда был разбойником. А я — полицейским, — отозвался Эрминио.
— А потом я никогда больше не общался с ней. До того дня, когда мне поручили следить за ней. И я стал за ней наблюдать. Недели, месяцы, годы. Неотступно. Мы стали чем-то вроде друзей-врагов. И как можешь ты ждать, чтобы я отказался от слежки? Я ведь не соломенная или тряпичная кукла. И шкура у меня не железная. Я состою из плоти и крови, как и все люди на свете. Ты это знаешь лучше кого-либо другого, потому что в молодости мы были товарищами. И твоя мать относилась ко мне как к родному сыну. (Мы были соседями.) И что, собственно, удивительного в том, что я увлекся Жулией? Не как женщиной, понимаешь? Я чувствовал, что она не такая, как другие бабы. Меня ничто в ней не пугало, даже ее полеты. Впрочем, все мои подчиненные были влюблены в нее. В этом никто не признавался, но не было в бригаде такого человека, который не увлекся бы Жулией. И никто не осмеливался арестовать ее.
— Однако ты убил ее, — не сдавался Эрминио с нескрываемой, подлинной ненавистью. Но тут же, забеспокоившись, направил разговор по другому руслу:
— Ты годами, днем и ночью, выслеживал ее. Стало быть, тебе известны все перипетии нашего заговора?
— Знаю все это как свои пять пальцев, Эрминио. Но, может быть, ты хочешь, чтобы я называл тебя Гермесом?
— Зови меня Жозе. Даже Жóзе, если тебе так больше нравится. Мне все равно. Я попал к тебе в лапы.
Они снова выпили. Заказали еще графин, самый большой. Каждый из них ощущал необходимость найти свое молчание.
— Порой Жулия, — снова начал Силведо свою комедию щемящей нежности, — порой Жулия напоминала мне твою мать. Только она была красивее, разумеется. Иногда по утрам, как только я ее видел, в голову мне приходила такая нелепая мысль: «Должно быть, она пахнет началом мира». Но с тех пор, как она связалась с Лусио, я возненавидел ее так же, как и ваше Дело, которое отнимало у нас эту женщину, и нас самих, которых вы считаете дьяволами, хотя, быть может, мы просто-напросто несчастные люди. Возможно, мы и жестоки, потому что от Сновидений мы ждем лишь кошмара реальной действительности, низменной и тягостной. А вы — я это прекрасно знаю — пренебрегаете преходящим во имя прекрасного, которое не существует и не будет существовать никогда.
— Ты ошибаешься. Когда-нибудь все женщины станут такими, как Леокадия, — заявил Эрминио уверенно и горячо. И глухо произнес низким от ненависти голосом — А все-таки это ты убил ее.
(ЗДЕСЬ ЗАБЫЛИ БОГА!)
— Нет. Когда арестовали Лусио (это не я, клянусь тебе), я поддался какому-то непреодолимому искушению. Не для того, чтобы использовать хрупкое одиночество покинутой женщины, как ты предполагаешь, а для того, чтобы поддержать ее… пригреть, хотя все мы — насекомые…
И доносчик сделал обезболивание, чтобы умерить внутренний ужас перед неким острым железным шприцем:
— Даже ты, мой заурядный божок!
— Я?
— Да, ты. Я шпионил за тобой. Мне осточертело читать доклады о тебе. Ты пользовался любым предлогом, чтобы прийти к ней домой.
— Это ложь. Я не знал, что Лусио арестован. И я не мог бы заставить Леокадию страдать.
(Эта мысль причиняла ему сильную боль. Быть может, он лгал.)
Он успокоился и приумолк.
— Пожалуй, ты прав, — продолжал Силведо. — Ты любил ее по-иному. Некоторым людям, когда они выпьют, нравятся звуки далекой гитары. А кроме того, ты прекрасно знал, что я стерегу ее, как цепной пес. Но вот чувства твоих товарищей не шли в сравнение с твоими чувствами в смысле их дурацкой чистоты. Иные из твоих друзей даже верили слухам, порочащим Жулию, — слухам, которые мы распускали повсюду, чтобы вас деморализовать. Таковы люди, знаешь ли ты это? Хотя вы и носите мифологические имена. Но даже имена богов не позволят вам избежать судьбы общего разложения и омерзительных желаний нашего земного шарика из грязи и нечистот.
И вдруг Эрминио, заблудившийся в этой сумятице страстей, понял, что ведь это он допрашивает Силведо. Пытает его. Что он — добросовестный палач, который вонзает в его барабанные перепонки длинную раскаленную иглу.
— Но ты посмел прийти в дом к Жулии, когда она была в отчаянии и в одиночестве. И у тебя не было приказа арестовать ее.
— Нет. Был только приказ следить за ней. Но в ту ночь, когда закончился допрос Лусио, я бродил по улицам. Потом зашел в какой-то бар, а рано утром очутился перед домом Леокадии.
— Это было до семи утра?
— Да. До семи. Я постучался в дверь. И знаешь зачем? Чтобы принести ей известия о Лусио. Честное слово! Чтобы она знала, что он не сказал ничего! Что он чувствует себя хорошо.
— Все ясно: ты хотел заманить ее в ловушку добрых чувств. Прием известный, но слишком примитивный для тебя, Силведо.
В ответе Силведо почувствовалось, что он сам не знает, насколько он искренен.
— Возможно. Очень может быть. Но когда Жулия отворила дверь с той вечно жившей в ней тревогой, которую ты в ней хорошо знал, — с тревогой того, кто никогда не спит, — она посмотрела на меня молча, без страха. Казалось, она не видит ничего противоестественного в моем приходе. Она сказала только одно слово: «Заходи». Я зашел. «Что тебе надо? Произвести в доме обыск?» — «Да», — отвечал я, стараясь держаться как можно менее агрессивно в благодарность за то, что она дала мне предлог, позволявший мне приблизиться к ней, не нанося ей оскорбления.
— И ты тотчас же предложил ей устроить Лусио побег или что-нибудь в этом роде… Я все твои приемчики знаю как свои пять пальцев…
— Нет. Я только слушал ее. Но она, должно быть, заметила то пламя, которое сжигало меня… Потому что она разразилась безумными, полными отвращения криками — так кричит тот, кто хочет убежать от какой-то страшной мысли, прогнать чей-то призрак: «Нет! Никогда!» А я, в изумлении увидев, что она, как сумасшедшая, метнулась к окну, пытался выбросить из головы эту нелепую мысль: «Бьюсь об заклад, что она умеет летать! Бьюсь об заклад, что она умеет летать!»
Этого она не умела.
Смущенные, они молча выпили еще водки. Эрминио — чтобы обрести мужество и не отказать себе в удовольствии, от которого у него сжимались руки, а губы раскрывались в ледяной и жгучей улыбке: «Надо убить его, чтобы отомстить за Леокадию». (Эта последняя формулировка заменяла собой другую, более честную: «Чтобы образ Леокадии ушел из моей памяти, тогда я стану свободен».)
В то же мгновение Силведо — уже полупьяный, уже плохо соображавший, пришел к такому выводу: «Я приведу его на самый край каменоломни, которая находится неподалеку от дома, где живет мать Жозе, чтобы он столкнул меня туда. Это единственный способ, с помощью которого я могу избавиться от призрака Леокадии».
Они вышли из таверны и прошли мимо хибарки, в которой по-прежнему лежало тело Леокадии, охраняемое черным патрулем соседок — «Здесь забыли бога!».
А Силведо не замедлил разыграть комедию до конца. А вдруг тот клюнет.
— Я очень хочу видеть твою мать. Можно, я пойду с тобой?
Эрминио заколебался, не сказать ли ему правду: «Нет. Моя мать тебя презирает». Но со второго захода сдался:
— Ну, ладно… За лачугой, в которой она живет, не установлена слежка?
— Нет.
— Тогда пошли.
И Эрминио с какими-то радостными угрызениями совести и будущими сожалениями вспомнил о высоком каменистом береге, об устричных раковинах, налипших на стены пропасти, — неподалеку оттуда стояла лачуга, а в этой лачуге жила его мать, бедная старушка, руки и ноги которой были изуродованы долгими годами одинокой жизни в сырости и которая вечно ждала, чтобы ее навестил сын, ушедший в подполье.
— А все-таки — хоть бы он не пришел! Хоть бы он не пришел никогда — ведь иначе его арестуют!
Чего еще ждал от жизни этот скорчившийся от боли и ушибов комок лохмотьев, кишащих насекомыми, комок, живущий подаяниями старьевщицы, которая прозябала в соседней лачуге?
— На вот, покушай супчику, тетушка Ана.
И старуха, глотая вместе со слезами и вздохами воду, в которой плавала капуста, выращенная в верхней части каменоломни, — там, где еще была земля, — одновременно пережевывала вечную проблему:
— Эти негодяи все еще следят за моей лачугой, правда? Они хотят поймать моего Жозе. Но они ошибаются. Он не придет.
И истерически вопила:
— Не приходи, Жозе! Не приходи! Не приходи!
В эту ночь одна старуха, держащаяся очень прямо, с гребешком в виде полумесяца в волосах, зашла к ней в хибарку и начала проповедовать:
— Здесь забыли бога!
Тетка Ана, вцепившись в жалкое соломенное ложе, приподнялась на покрывавшем его тряпье и выгнала ее, накричавшись до кровавой пены:
— Убирайся отсюда! Я знаю, что не увижу больше моего сына! Никогда не увижу! Даже на небе — ведь для бедняков небо существует только пока они живут на земле. Но мне все равно. Не приходи, Жозе! Слышишь? А ты убирайся, убирайся отсюда, дрянь!
Дождь меланхолически капал на редких прохожих, шлепавших по лужам на грязных дорогах, пролегающих по скользкому, высокому берегу.
— ЗДЕСЬ ЗАБЫЛИ БОГА!
На следующий день, в Синтре, Фракия спустилась в сад за сложенной вчетверо газетой, которую каждое утро почтальон бросал через стену.
Испытывая чувственное утреннее удовольствие — наслаждаясь хрустом хлеба, поджариваемого к завтраку, — «лиссабонский хлеб самый вкусный», — она развернула «Ежедневные новости» и с ужасом прочитала последнюю новость:
«…найден на дне водомоины труп мужчины. Была установлена личность Жозе да Силвы, с давних пор известного в подрывных кругах под именем Эрминио-Велосипедиста. По всем признакам, он шел навестить мать, которая жила в близлежащей лачуге. Таким образом, приходится говорить о несчастном случае, поскольку ночь была темной, а место — очень скользким из-за продолжительного дождя. Полиция ведет расследование».
Взгляд Фракии стал холодным. «Это из-за Леокадии», — подумала она с тупой черствостью женщины, давно разучившейся плакать. «Глаза лучше видят сквозь слезы» — кто это написал? Быть может, Ленин. А может, Карл Маркс. Она покачала головой. Что за чушь! Ленин никогда не плакал о себе. Не плакал Гевара. И Фидель тоже. Плакать можно только о народе. А сейчас и плакать не о чем. Долой слезы, пролитые зря! Они реакционны. И она все глубже и глубже погружалась в мертвый сон, в котором струилась грязная река ее детства. «Раздевайся. Сейчас я мог бы убить тебя, если бы мне захотелось».
В воде, наполнявшей таз, что стоял в мансарде у Фракии, плавал лунный блик, а в нем — лицо Эрминио, и пот, что смывала она со своего поруганного тела, превращался в невинную воду.
Мы-я проснулся от рыданий Ты-никто, обнимавшей его так, как земля облегает мертвых — мертвые чувствуют это. Тишина раздвигала тьму, и нельзя было понять, где кончается тело.
— Ты-никто! Учись не плакать! Что с тобой?
— Я чувствую себя беззащитной, ненужной. Не знаю, как тебе это объяснить. Я как незрячий корень, которому валун мешает проникнуть в землю и не дает вырасти живым цветам, что он несет в себе… — Но тут она, успокоившись, мысленно сделала вывод: «Все это только сон. Как хорошо!»
Мы-я попытался мягко подбодрить ее:
— Быть может, ты скоро услышишь — и это проникнет в самую глубь твоего существа — великое откровение, которое придет из Царства Мглы, чтобы предшествовать Революции-Которая-Не-Лжет. Последней Революции, в которой труд покажется бездельем, а смерть — пустым сном.
— Но каким образом? Мне так скучно!
— Это одно из самых сильных наших средств борьбы: скука, отвращение, тоска (которую один из наших философов назвал космической), ненависть к тому, что мы живем так, как живем, — с поездами, которые всегда приходят по расписанию, и со звездами, которые строго следуют установленному порядку, чтобы не натолкнуться друг на друга. Если эту скуку использовать правильно, она покончит со старым миром, и на его месте вырастет новый, совсем другой, героический и бурлящий.
— Я не верю в преображение человека. И это меня мучает, — призналась Ты-никто. — У меня не хватает терпения, чтобы надеяться…
— Терпение равноценно Любви, — напомнил ей Мы-я. — И еще не забывай об одном из самых важных правил из наших десяти заповедей: «Не пожелай абсолюта».
Ты-никто немедленно заработала языком: «Не плачь; не бойся Смерти; не предавай; не питай ненависти к врагу, чтобы обрести возможность полюбить его в будущем, не испытывая угрызений совести; убивай только в том случае, если сможешь воскресить свою жертву…»
Мы-я прервал ее одобрительным смехом:
— Наши истины уже у тебя в крови — можно подумать, что ты сама сотворила их.
— И все-таки мне чего-то недостает. Мне нужно видеть конечную цель всего, что ускользнуло от меня и что всегда ускользало от людей сквозь времена. Ах, если бы мы могли отыскать ее!
Несколько минут Мы-я раздумывал. А потом мягко, но решительно заговорил, нащупывая камни преткновения, о которые спотыкалась Ты-никто; он хотел рассеять ее сомнения:
— Ну, что до меня… Ладно, так и быть… Больше всего удручает меня неспособность человечества добиться освобождения планеты от голода, от клеветы, от лжи, от злобы, от физических недугов, от страданий детей, от лицемерия…
— От нищеты. Но существует ли еще нищета, которая может так тебя огорчать?
— Существует ли! Сразу видно, что ты не читаешь статистических справочников и что мир для тебя ограничивается несколькими километрами в ту и в другую сторону в Европе, где нищета приматов с вертикальным кровообращением не бросается в глаза. Но стоит посмотреть чуть более внимательно — и ты обнаруживаешь чудовищные вещи, происходящие от расширения границ Мглы, находящейся внутри каждого… Хочешь произвести опыт? Пойдем со мной… Вести из Царства Мглы все еще заставляют себя ждать…
— А каких вестей из Царства Мглы ты ожидаешь?
— Быть может, откровения о конечной цели жизни нашей планеты — откровения, которого ты ждешь с таким нетерпением, а мы все знаем, каково оно в конечном счете… Но мы хотим услышать его от звезд. И мы должны услышать его — и ты, и я, — услышать, крепко обнявшись, — мужчина-женщина, начало и конец в самих себе… Но сначала пойдем со мной и научимся ходить по земле, которая принадлежит нам… Идем…
Они взялись за руки и уверенно зашагали в темноте, — теперь воцарилась полнейшая идиллия. О том, что место действия менялось, они узнавали только по тому, как менялась поверхность, по которой они ступали. Ковры, мрамор (внезапно зазвучала месса Баха си-минор), скрипучие полы, нагретый асфальт шоссе, болота, колющий ноги чертополох, мелкий песок, скользкие откосы, земля, посыпанная щебнем, по которому больно идти…
— Приготовься: ты увидишь небо и звезды, — предупредил девушку Мы-я. — На несколько мгновений мы теперь будем возвращаться в мир из реального не-мира. Но другие люди по-прежнему не будут нас видеть…
«Все это сон, — упорствовала в своем бреду Ты-никто. — Я слишком много выпила, а мать, как всегда, стоит у окна, напряженная, мертвая, и ждет Меня-никто… Действительность бывает только одна».
Звезды засияли между верхушками сосен, стоявших вдоль дороги, ведущей к Соломенной Хижине.
— Это одно из убежищ наших людей — тех, кого преследуют. Иди за мной.
Оба проникли сквозь пропахшие селитрой стены и пошли по утоптанному земляному полу деревенской кухни, где из года в год одно за другим голодные поколения крестьян ели похлебку из овощей с кукурузным хлебом. В закопченном очаге горел огонь страстей, заключенных в крови дров, а ветер, дующий в щели, шевелил ничем не прикрытые, растрепанные языки пламени.
Две почти прозрачные женские руки, пронизанные светом, чистили черный глиняный горшок.
— Это Констанса, — прохрипел Мы-я вместе с ветром с крыши.
— Она состоит в Организации?
— Да. Это женщина, которая ждет, ждет всегда (порой ждет того, кто никогда не придет), при виде ее лица стынет сама Смерть.
В дверь постучали.
— Должно быть, это Эрминио. Мне надо подогреть ему молоко, которое он так любит. «Когда я пью молоко здесь, в деревне, мне даже хочется заново родиться», — при каждом глотке повторяет он — в эту минуту он счастлив.
И Констанса бросилась поднимать засовы. Но на пороге показалась устрашающе высокая женщина; кожа ее была изборождена морщинами, на голове была черная косынка, в глазах — холодная скорбь, а в руках — окровавленный, гниющий сверток.
— Что ты принесла сюда, женщина?
— Это мой сын. Он заболел, я отнесла его в больницу, а когда я пришла навестить его, мне сказали: «Он умер. Забери его и похорони». Но у меня нет и пяти рейсов, чтобы купить клочок земли на кладбище… Вот я и пошла просить милостыню на похороны. Моему сыночку было пять лет.
— А где его отец?
Она пожала плечами, чуждая этим мелким житейским делам.
— Таким женщинам, как я, детей приносят слезы и голод… А мужчин нам не надо… Со вчерашнего дня я прошу на похороны сыночка…
— Я ничего не могу тебе дать, кроме своего голоса. Идем со мной в деревню, — предложила женщине Констанса, подавляя отвращение к этому свертку с костями, который нищенка прижимала к груди.
И Констанса закуталась в шаль, встала перед матерью умершего мальчика и приказала ей (наконец-то она перестанет ждать!):
— Иди за мной.
Поселок начинался недалеко от ее дома; он представлял собой нагромождение домишек из дикого камня, отапливаемых кизяком; здесь спали под шлепанье дождя пастухи, пасущие овец, — от них пахло овчиной.
— Кричи, женщина! Проси милостыню на похороны сына! — подбодрила ее Констанса.
И побежала будить звонаря, чтобы он ударил в колокол. Затем она влезла на колокольню и завопила во всю мочь, чтобы ее услышали полусонные сельчане в страшном кошмаре этой ночи, полнящейся истерическим завыванием ветра:
— Долой частную собственность на могилы!
А нищенка кричала свое:
— Проснитесь, жители села! И подайте милостыню матери, которая несет на руках мертвого сына и у которой нет двух пядей земли, чтобы укрыть его от собак!
Колокола зазвонили. И — одно тотчас, другое чуть позже — с медлительностью неверных лучей света начали нерешительно зажигаться окна. Зе Мельничный-Жернов, слепой упрямец, спустился по выбитым в скале ступеням, нащупывая дорогу палкой, и, ведомый подпаском, волосы у которого слиплись от безысходной нищеты, подошел к женщинам.
— Что стряслось? Пожар?
— Нет. Я прошу милостыню на погребение моего сыночка, у которого не было земли при жизни, нет и после смерти.
Какая-то девушка, в белой юбке, с длинными косами, настежь распахнула дверь одного из домишек, сложенных из необоженного кирпича, и проворковала опечаленно:
— Надо отпеть христианскую душеньку! Позовите священника!
И в то время как колокола неистовствовали в набатной тревоге, мрачный кортеж в дождливой ночи становился все длиннее и длиннее.
— Подайте милостыньку на похороны сыночка, — уже без слез плакала мать, а следом за ней шла озлобленная деревня — шли высохшие старухи в черных косынках, концы которых временами разлетались и становились похожими на тяжелые крылья летучих мышей, шли девушки, горящие жаждой земных радостей, шли бродяги с чертополохом в волосах, и даже Гулящая, которая спихнула с тюфяка очередного прохожего и радовалась сейчас тому, что наконец-то поняла, почему она отдает свое убогое тело всем и каждому в порыве любви, жесткой как дрок.
— Это наше знамя! — подумала Констанса, с торжеством взирая на сверток с окровавленными костями, который Мать поднимала, с гордостью бросая вызов призракам. — Сейчас мы пойдем с горы на гору, из долины в долину, мы покажем его всему миру, чтобы побудить его к восстанию и спасти не знаю от чего.
В эту самую минуту морщинистый и вшивый простофиля, которого в деревне прозвали Старой Ведьмой, присоединился к кортежу с фонарем в руках и закричал:
— Мы похороним его на кладбище и без священника! Все равно бог видит нас — он глядит на нас с небес миллионами звездных очей!
Мы-я и Ты-никто, обнаженные и невидимые, пожирали глазами это шествие покойников, которые через равнины и дубовые рощи слали проклятия Ночи, горя желанием, чтобы кто-нибудь помог им воскресить мальчика, чьи кости уже сгнили. Затем оба вошли в первую же пещеру, попавшуюся им на горной дороге, и растворились во мгле, чтобы в тишине скользить по скалам, — скользить так, словно они были созданы из текучей плоти. Затем, обнявшись, они, как обычно, полетели во мгле, в которую превращалась планета.
— Куда мы направляемся? В Царство Мглы?
— Что за вопрос? Разве ты не просила меня показать тебе чудовищную нищету мира, в котором мы живем?
— Просила. Но нищета, которую я испытала, снова и снова убеждает меня в бессмысленности жизни. Как хорошо было бы существовать, но не жить!
Они еще разговаривали? Или они стали понимать мысли друг друга, а слова и звуки уже были им не нужны?
Мы-я вздохнул:
— Не может быть, чтобы кто-нибудь чувствовал себя более несчастным, чем я!
— Это из-за той матери, которая ходила по дорогам и просила подать ей на похороны сына?
Мы-я и Ты-никто пошли по садовой лужайке, потом, по-прежнему держась за руки, зашагали по аллее, заросшей жимолостью.
— Нет… из-за того, что я дал умереть Леокадии и Эрминио. Я не подстраховал их вовремя с воздуха, как следовало, а сделай я это, смерть для них стала бы прыжком в сон, от которого они пробудились бы через несколько мгновений.
— Кто убил Эрминио?
— Полиция утверждает, будто он покончил с собой. Но «самоубийство некоторых людей» — это специальность ловкача Силведо, который тем не менее ручается, что Эрминио погиб в результате несчастного случая. Случая, заранее подготовленного, — тут сомневаться не приходится. Самое во всем этом странное, — продолжал Мы-я после минутного, горького молчания, — самое во всем этом странное то, что после гибели Жулии и Эрминио Силведо вскоре покончил с собой. В какие-то мгновения смерть идет по цепной реакции.
Ты-никто обняла его, словно желая защититься от опасности жить.
— Смерть… Вечная смерть… Как это ужасно!
— Все там будем, — ласково, хотя и не к месту сказал Мы-я.
И они замолчали. Лишь несколько минут спустя Ты-никто заговорила снова, счастливая тем, что еще дышит:
— Куда ты ведешь меня?
Не отвечая, Мы-я заставил ее подняться по большой холодной лестнице. Оба почувствовали этот холод в ногах, стынувших, как мрамор. И тотчас же очутились в теплых гостиных, устланных мягкими коврами из дорогой шерсти. Уже одним дуновением Мы-я предупредил Ты-никто:
— Сейчас мы прорежем мглу и увидим действительность, в которой живут другие люди… Но мы по-прежнему останемся невидимками.
В одно мгновение завеса разорвалась, и они тотчас увидели, что находятся во дворце, где яркий свет умерялся фиолетовыми кружевами. В приемной было много народу Высшего Церемониального Качества. Здесь были трясущиеся старики, с плеч которых уже ниспадали роскошные саваны и которые готовились перед зеркалами к тому, чтобы сорвать кожу с черепов; здесь были плоскогрудые дамы, соломенные куклы в треуголках, послы со шпагами черного золота, здесь стоял аромат шелестящего розмарина, а оркестр скелетов играл под сурдинку марш погребальной бюрократии. И с торжественной медлительностью опираясь на серебряный жезл, увитый крепом, элегантный дворецкий во фраке с серебряными черепами, вышитыми на отворотах, благоговейно объявил согнувшимся в поклоне присутствующим:
— Его сиятельство граф Гнилая-Душонка принял Последнее Причастие из рук Его Преосвященства, Епископа Закрой-Глаза-Навеки.
Спины подобострастно согнулись.
— Он идет. Он будет присутствовать при смерти бедняги.
И оба, тонкие, как призрачные клинки, прошли сквозь стену и в спальне графа стали у изголовья кровати, на которой умирающий дворянин дышал уже с трудом, в то время как Епископ с ободряющей мягкостью, требуемой кодексом святых, шептал ему:
— Смиритесь, сын мой. В скором времени вы будете на небесах.
— На небесах? — усомнился граф, выражая отчаяние так, как подобает хорошо воспитанному человеку, и внимательно следя за появлением малейшей складочки на простыне, чтобы ее разгладить. — Дорого бы я дал, чтобы уверовать в небеса, Ваше Преосвященство. И представить себе ничего этого не могу! Да и что я сделал такого, чтобы заслужить небесное блаженство? Я почти всю ночь глаз не сомкнул: я опять и опять возвращался мысленно в прошлое — я пытался вспомнить, какое добро я сделал в своей жизни. Ничего я не сделал, Ваше Преосвященство! Ни Добра, ни Зла. Только разные пустяки.
И он заплакал, задыхаясь в приступе малодушия:
— Ваше Преосвященство не знает магического слова, которое зачеркнуло бы то, что я ничего не сделал… или же выдумало бы то, чего я не сделал. А я страдаю от угрызений совести. Ах, если бы можно было начать жизнь сначала!.. Чтобы творить только Зло… А сейчас я смог бы покаяться!
Епископ решил перейти к обычным утешительным формулам.
— Милосердие божие безгранично.
— Сколько бы я ни напрягал свою память, я вспоминаю только равнодушных женщин с голыми ножками, мелкое — мошенничество, воровство сигар в гостиных друзей. Неужели я никого не убил? Не изнасиловал ни одну девочку? Не запятнал кровавым преступлением ни одно весеннее утро? Нет, ничего этого не было. Пусть мне принесут таз с грязной водой: я хочу запачкать руки! И покаяться хоть в каком-нибудь преступлении!
Опечаленный Мы-я («Разве она в самом деле была горбатенькая?») на цыпочках вышел из комнаты в ту самую минуту, когда Епископ снова воззвал к умирающему с ложной многозначительностью:
— Бог в своей безграничной мудрости («Мудрости или милосердии? Кажется, я ошибся…» — с неудовольствием подумал он — подумал о том, что уже не отличается той уверенностью, какой отличался в былые времена).
А там, за стенами спальни, собравшиеся рассказывали анекдоты. Но все шушукавшиеся разом умолкли, когда вошел дворецкий, лицо которого выражало глубокую скорбь:
— Сеньоры! Его сиятельство граф Гнилая-Душонка испустил последний вздох.
И чтобы выделить графа среди других смертных, не обладающих гербами, добавил:
— Усоп.
Вслед за ним в дверях показался Епископ Закрой-Глаза-Навеки, величественно воздев руки и сияя от сознания того, что он жив, что, быть может, не умрет никогда.
— Всевышний принял в свое лоно благородную душу графа Гнилая-Душонка. Это была поучительная кончина. Оплачем же его и попросим для него милосердия у Господа. (У бога множество глаз и ушей!)
Все придворные согнулись, чтобы спрятать сухие глаза, не желавшие увлажняться слезами. Не притворялась одна лишь графиня — она даже не скрывала выстраданной радости сознания того, что она свободна. Но чтобы скрыть чувства, которые могли бы шокировать остальных, она принялась громко молиться:
— Пресвятая Богородице… Отче наш, иже…
А в это время Мы-я и Ты-никто возвращались во мглу при свете истины, уравнивающем все, сущее на небе, на земле и в аду.
Тревожные известия стали поступать в Центральный Орган по предотвращению всевозможных покушений на Всемирную Тоску, каковая на Общепланетном Конгрессе была объявлена истинной и опаснейшей угрозой, нависшей над современной Цивилизацией. Вначале люди не шли дальше мелких акций, на вид совсем незначительных, но удостоившихся, однако, шести газетных строчек. Например: «Однажды ночью дряхлый старичок пенсионер, пятьдесят лет игравший с женой в крапо, сделал кровожадный пируэт („Мне осточертело проигрывать! Хватит!“), взял жену за горло и задушил ее».
Казалось бы, речь идет о маньяке, который носил в кармане семь карточных колод. Когда в полиции ему задали вопрос, для какой цели предназначалось это столь безобидное подпольное оружие, картежник цинично ответил: «Для того, чтобы научить товарищей по застенку раскладывать пасьянсы, а затем убивать их с приятным ощущением, что освобождаешь их от смертельной скуки».
Здесь, пожалуй, придется прервать повествование и внести некоторые краткие разъяснения по поводу ряда важнейших эпизодов, которые и по сей день смущают и заинтриговывают историков, занимающихся трудно объяснимой эпохой Социального Беспорядка и даже Метафизикой и доверяющих различным сообщениям, — некоторые из них явно преувеличены, — речь идет об эпохе, предшествовавшей последним преобразованиям планеты перед установлением в мире Всеобщего Братства и перед восхождением к Царству Мглы.
Тайное Общество, к которому принадлежали Лусио, Жулия, Мы-я, Ты-никто, Фракия и Эрминио, несомненно, было участником Восстания, в особенности же — тех акций, которые мы можем назвать положительными, благодаря их человечности и отказу от применения жестоких средств.
Однако наряду с такого рода действиями имели место — это было заразительно — и другие, более эксцентричные, экзистенциалистские и неопределенные, — их проводили вредоносные, злобные секты, и поныне еще недостаточно изученные; с помощью не слишком благородных методов они стремились поддерживать несправедливость и тем самым вынуждали Революцию во многих случаях идти неверными путями.
Так как наше повествование не претендует на то, чтобы раскрыть логику исторической суровости, мы ограничимся тем, что будем излагать факты так, как их ежедневно узнавали люди по радио, из газет и, наконец, из сообщений, передаваемых из уст в уста в опечаленных городах, вместе с вымышленными происшествиями, как это бывает всегда.
Истина же заключается в том, что волна террора мало-помалу затопила ужасом весь мир. Люди, подстрекаемые манифестами, написанными кровью и распространяемыми группами, действия которых наводили страх и которые назывались «Пожирателями Мглы», пользовались самыми разными предлогами для того, чтобы превращать в кучи золы все телевизоры и все радиоприемники, какие только им попадались, поливая их керосином и поджигая среди хоровода пожарных. Таким образом, десятки тысяч телевизоров и волшебных шкатулок, предназначенных для аналогичных целей, исчезли с лица земли под бешеные рукоплескания пироманьяков, в то время как специальные «рычаги управления» с раскаленными пальцами взрывали динамитом фабрики и магазины с этими адскими усыпляющими аппаратами. По тем же причинам в телеграммах, прибывших с четырех концов Планеты, объявлялось о насильственной смерти любителей анекдотов, лекторов, церковных проповедников, исполнителей фадо, родителей, которые без устали твердили своим детям бесполезные правила морали, дрессировщиков ласковых собачек в странствующих цирках, игроков в бридж и постоянных посетителей симпозиумов и конгрессов. Все они стали жертвами нападения радиослушателей и телезрителей и были уничтожены с неслыханной жестокостью. Одного преподавателя математики, например, учащиеся заставили проглотить изрядную дозу мела и кончили тем, что задушили его с помощью огнетушителя (журналист, который описывал эту сцену, в конце концов заявил, обнаружив при этом достойный сожаления литературный вкус: «Его взгляд медленно угасал на необычно белой грифельной доске лица»). Одному забавнику с поезда — из тех, кто по воскресеньям, во время веселого возвращения с пляжей, привыкли изображать обаятельных дурачков, ни малейшим обаянием при этом не отличаясь, — удалили голосовые связки, из которых сфабриковали нечто вроде небольшой четырехструнной гитары, — эта гитара предназначалась для того, чтобы оживлять на танцевальных вечерах наводящие зевоту контрдансы.
В течение недели происходили различные темные истории в том же духе; все это, без сомнения, было подготовлено заранее. Было принято недвусмысленное решение — упразднить — хотя и неизвестно, с какой целью, — эти самые факторы Скуки. В то же время ходили экстравагантные слухи и рассказы, и притом, казалось, весьма сомнительные, хотя ныне подтвержденные с помощью неопровержимых документов. Таков, например, следующий случай, который, по слухам, произошел с неким банкиром, весьма известным своей чувственной склонностью к хорошим блюдам. Говорили, что в начале какого-то ужина, устроенного в честь одного Епископа, глаза вместе с жидкостью, обычно выделяемой слезной железой, заскользили по лицу этого банкира и попадали в суп. И эти самые глаза он, не долго думая, сожрал, долго и сладострастно их обсасывая. Когда он покончил с супом, который выхлебал вместе с кровью, хлеставшей у него из пустых глазниц, он не отказал себе в удовольствии произнести речь, в которой звучало удовлетворение и счастье:
— Передайте повару мои поздравления. Увеличьте ему жалованье. Ему наконец-то удалось изобрести суп, не похожий ни на какой другой, — от всех от них меня уже тошнило, даже во время однообразия бессонных ночей, когда всю ночь слышится неумолимое тиканье часов, отмечающих секунды нашей жизни — жизни мертвецов.
Перед лицом столь серьезных происшествий ООН приняла решение созвать Чрезвычайную ассамблею, чтобы обсудить назревшую проблему, и, сделав окончательное заключение после тщательного исследования получивших известность случаев, принять ноту, которая должна была объявить о существовании разветвленной сети заговора, созданного с целью уничтожить оздоровляющую идею — идею Скуки как фундамента планеты.
Борьба с Отвращением и Тоской рассматривалась как подрывная деятельность, недостойная цивилизованных народов, которые превыше всего ставят духовные ценности. И тотчас разные государства приняли множество серьезных решений, чтобы защитить эти священные устои, уничтожение которых могло бы привести лишь к разрухе и к чудовищной катастрофе мирового масштаба. С этой целью решено было ввести в программы обучения — начиная с детских садов — курсы карточной игры, а также организовать Олимпиады Зевков (рекорд в этой области — рекорд, и поныне еще никем не превзойденный, побил некий португалец, зевок которого продолжался тридцать семь минут, семьдесят секунд и шесть децим). А когда стали лениво потягиваться, то тут всех оставил за флагом какой-то бразилец: его время — два часа, пятьдесят пять минут и тридцать две секунды.
А между тем мятеж, проявлявшийся уже открыто, в конце концов принял формы каннибализма, и «учителя Революции» окрестили это явление «социальным каннибализмом».
После неуверенных попыток запугать людей первое серьезное проявление каннибализма в описываемый период произошло в почтовом отделении, в одном из бедных кварталов Лиссабона. Хотя в этом отделении было шесть окошечек, за которыми служащие поджидали клиентов, открыто было только одно, и там работала одна девушка, которую словно придавила свинцовая тяжесть, и огромная пятиметровая змея, — тихие, молчаливые люди стояли в ожидании своей очереди, чтобы купить марки, получить переводы, отправить заказные письма или бандероли, послать телеграммы и т. д.
В течение первых шести часов компоненты этой змеи выдерживали испытание, безропотно переминаясь с ноги на ногу каждые полчаса. Но потом эти страстотерпцы сократили время до двадцати минут, затем до десяти. А змея между тем росла, и росла она непрерывно, поскольку, хотя служащие безотказно сменяли друг друга, они все-таки не могли с необходимой быстротой выполнять просьбы клиентов, жаждущих облизать свои марки.
И тут внезапно разыгралась престранная сцена, которая повергла весь мир в неслыханное изумление. Какой-то старичок, весь трясущийся, с фальшивым, визгливым бабьим голосом, театральным жестом вытащил из кармана складной нож, разрезал лезвием лицо и, брызгая кровью из раны, хрипло заорал, — казалось, что заскрипели ржавые петли:
— Довольно! Осточертело мне все это!
Змея немедленно ответила на этот вопль (а быть может, и сигнал) кровожадным ревом:
— И нам! И нам тоже! Хватит с нас, хватит, хватит, хватит!
И человеческие кольца огромного пресмыкающегося, до сих пор тихого и покорного, начали планомерно разрушать почтовое отделение; глаза их горели. Среди этого безумия, этого маниакального кошмара, девушка, которая стояла перед единственным открытым окошком, заломила руки с пальцами, словно из тонкой проволоки, вонзила их в шею служащей, продававшей марки, и сжимала ее до тех пор, пока служащая не перестала дышать. Примеру этой девушки тотчас последовали ее товарищи, которые размеренно, словно роботы, устремились вперед короткими шажками и с помощью самых неожиданных инструментов и режущих предметов принялись ломать, разрушать и рубить доску за доской, камень за камнем, пакет за пакетом — все предметы и всю мебель в помещении. Наконец они, словно хищники, сожрали служащих обоего пола, а в это время одна католичка высоким, пронзительным голосом призывала людей доброй воли:
— Читайте «Богородицу» и «Отче наш» в память бедных усопших! Спасайте их души!
В несколько минут от почтового отделения не осталось камня на камне. А несколько десятков человек, забрызганных жиром и кровью, в панике разбежались по городу. Одновременно, в тот же самый час, бесчисленные очереди в разных частях света подняли такие же мятежи, без сомнения, тщательно подготовленные в ходе страшных предшествующих им заговоров.
Все нападали и действовали одинаково. Сначала какой-то старик выступал с речью против плесени, которой покрываешься, когда живешь и умираешь в течение бесконечных лет (а в чистилище — порою и веков), и немедленно остальные недовольные рьяно брались за дело и принимались усердно разрушать, кусать, жевать, резать одно стекло за другим, одно лепное украшение за другим, одни весы за другими, — все, что казалось им местом или же орудием скуки. Ничто не могло ускользнуть от методической ярости тех, кто уже целые недели, целые месяцы, целые десятилетия стоял, стоял до боли в ногах за билетом на метро или в театр, за половинкой листочка голубой бумаги для письменного прошения, за печатью нотариуса.
Правительства обменивались нотами, обвиняя соседние народы в бестактном вмешательстве в дела чужих стран, призывая к беспорядкам. «А что же полиция?» — спрашивали себя немногочисленные холоднокровные животные, сохранявшие спокойствие в самом разгаре этой жуткой, буйной сарабанды. «Чем занимается полиция?» Она никогда не появлялась вовремя, чтобы успеть помешать очередям глотать кондукторов автобусов и почтовых чиновников, которые после апофеоза оргии были публично сожжены на кострах, подобно тому как в средние века на вольном воздухе жарили домашних быков под звуки флейт, сопровождавших лихорадочную ходьбу взад-вперед Дона Педро Жестокого[143].
И в самом деле: можно было подумать, что полиция не появлялась вообще (в минуты опасности телефоны переставали работать), даже в тех случаях, когда жертвы принадлежали к высшим кругам. Другими словами: вместо нападений на явных марионеток, на жалких, ни в чем не повинных бедняг, ненависть к которым возникала только как следствие ежедневного общения с населением, начались прямые нападения на подлинных столпов Скуки и Угнетения мира: на банкиров, собственников, спекулянтов, крупных землевладельцев и т. д.
Но что же в самом деле происходило на планете? И если заглянуть вглубь, то на что была ответом эта вакханалия вспоротых животов и каннибализма — престранного каннибализма, который распространялся даже на те вещи и предметы, которых касались только тени людей? Мы уж не будем говорить о том, что воцарилась чудовищная распущенность, когда даже самые целомудренные люди потеряли последние остатки стыдливости. Люди сходились открыто, у всех на глазах. Действия, прежде считавшиеся жестокими, теперь никого уже не волновали, как если бы человечество не замедлило покончить с моралью и на небе огненными письменами появилось нижеследующее объявление, где разрешалось все: «Нет ни неба, ни ада, ни Страшного суда. Нет ни бога, ни дьявола. Будь свободен и откажись от того, чтобы священники ходатайствовали за нас в коленопреклонных молитвах, напечатанных на бумаге. Все прошения считаются удовлетворенными без печатей и штемпелей». Зачинщики мятежа (если таковые имелись) уже не властвовали безраздельно. Представители другой, стихийно возникшей, секты — секты «реконструкторов былой Мглы», повинуясь принципам, более могучим, нежели те, что прививают в институтах, охваченные светом пламени убийства, грабили города, насиловали женщин, устраивали чудовищные дебоши.
Однажды днем — дата не установлена — сотни тысяч волков с горящими шкурами появились среди воплей ужаса последних борцов, которые боязливо подсматривали из окон за этой вакханалией разврата, — волки зажигали черный огонь в уцелевших зданиях. Они проникали в школы, в приюты, в монастыри и держали страшное слово, данное Никем, — слово навести порядок: они поджигали волосы у всех людей, главным образом у женщин, которые бегали по улицам и по дорогам, словно живые факелы гнева, а в это время из подземелий и туннелей выскакивали фаланги сумасшедших гигантов, которые поливали бензином из чудовищной величины шлангов дороги, быстро превращавшиеся в реки пляшущего огня.
Земля озаряла вселенную светом нетерпения. Правительства одно за другим начали подавать в отставку, предварительно опубликовав невообразимые революционные законы, как, например, законы об уничтожении библиотек, музеев и бесполезных пыльных архивов и об упразднении расписаний (Коста, состоявший при Контрольных Часах на пропускном пункте, был посажен на кол на площади Террейро-де-Пасо[144]); эти же законы по всей строгости наказывали тех, кто являлся на службу вовремя. Одновременно некоторые почтенные, укоренившиеся обычаи исчезли по непонятным историку причинам. В качестве примера приведем то презрение, с каким в Англии стали относиться к котелкам и к сложенным зонтикам. А также то отвращение, которое стали обнаруживать немцы к пиву — они пренебрежительно называли его мочой кобыл Валькирий.
В конечном счете: были чудеса и необычайные явления, которые, быть может, предвещали конец света и за которыми Ты-никто и Мы-я в волнении следили из своего убежища — из «иной мглы», — особенно когда животные и растения, движимые диковинными, недавно открытыми силами земли, тоже вышли на арену Нетерпеливой Революции сквозь абсурдную тревогу Мечты.
Случались чудовищные происшествия. Так, например, в последних газетах, выпущенных последними мужественными журналистами, можно было прочитать, что ряды деревьев в аллеях и парках добровольно нарушали порядок, выходили из строя, бесцеремонно прорастали в домах, разрушали крыши и губили людей своими листьями, превращавшимися в металл и приобретавшими форму мечей.
Кроме того, утверждали газеты, целые эскадроны слизняков, увеличенных с помощью линз, помещенных благодаря премудрой науке в хорошо найденные стратегические пункты, захватывали города и села, поднимались по лестницам, пожирали двери, деревянные полы, потолки…
Все, что до сих пор отличалось терпением, теперь щеголяло своим неистовством, торопливостью, разнузданностью.
Вместе с тем не было недостатка и в подлинно оптимистических и благоприятных известиях, таких, как, например, известие о разгроме счетно-вычислительных машин благодаря действиям некоторых отважных ученых, которые сумели окончательно утвердить власть человека над техникой, уничтожая атомные бомбы, бомбардировщики, ракетные снаряды и спутники, обнаруженные специалистами с тонким чутьем — этим универсальным оружием, — не считая автоматического уничтожения множества роботов, которые, вместо того чтобы помогать людям, готовились к тому, чтобы их заменить.
Разумеется, и контрреволюционные силы не отказывались от борьбы, используя при этом с тем рвением, которое неизбежно возникает, когда люди начинают все разрушать, некоторые чувства, укоренившиеся в человеческой душе за несколько веков гнета; больше всего использовали они те доктрины и формулы, которые призывали покорно переносить страдания и нищету как единственное средство всеобщего спасения и разрешения серьезных проблем на Планете.
«Скука — это то, что делает блеск звезд еще более ярким. Упразднить скуку — значит уничтожить небо!» — вопиял некий знаменитый писатель, лауреат Нобелевской премии, и эти лозунги немедленно были приняты в тех странах, которые сохранили верность Диктатуре Однообразия как главнейшему условию существования. Но даже в этих странах, где состоялись грандиозные массовые демонстрации, во время которых хором вызевывали священный slogan[145] «БЕЗ СКУКИ НЕТ НЕБЕС», — даже в этих странах восторжествовал Необходимый порядок. Другими словами: в беспорядок пришло все, и, таким образом, наступила первая фаза Революции-Которая-Не-Лжет, революции, прямо противоположной обыкновенному плюгавому, гнусному мятежу, с его обманчивыми переменами, цель которых — раз навсегда отнять у людей Иное Воображение, предназначенное для того, чтобы облагородить и возвысить все низменные чувства и все ничтожные Вещи на Земле.
— А что теперь? — спросила растерявшаяся Ты-никто, как можно теснее прижимаясь к Мы-я, чтобы ей было слышно, как бьется его чистое, пылающее сердце.
Оба переговаривались в темноте вполголоса: они боялись, что слова, произнесенные громче, утратят свою таинственность.
— А теперь мы опять увидим Обновление.
Вопросительный и нерешительный возглас:
— А эти Обновления уже бывали раньше?
— Такая гипотеза не исключается, — неуверенно сказал Мы-я, двинувшись вперед. — Земля — это шар, знавший немало кораблекрушений, и мне нетрудно предположить, что на нашей планете погребены остатки мертвых цивилизаций, в которых Человек совершенствовался в беспредельном времени посредством ужасающих катастроф… Может, мы вступаем в последние фазы, и как раз самые страшные и трудные. В фазы создания Справедливого Общества, где будут царить Братство и Справедливость, последние и незапятнанные в нашей миссии на этом малюсеньком и бесконечном клочке звезд и туманов, который принадлежит нам по праву борьбы «высших приматов».
— Но ведь это утопия!
— Может быть. Но…
Произнеся это «но», он остановился, боясь сказать нечто напыщенное, чего ему никогда не удавалось избежать именно в те мгновения, когда он больше всего стремился к естественности.
А тут еще Ты-никто недовольно тряхнула головой:
— Послушай! Я хочу сказать тебе, что мы одиноки, Мы-я. Одиноки и молоды.
И тут девушка в первый раз заметила, что тело ее товарища медленно стынет и мало-помалу становится похожим на крупную, чистую слезу, и эта слеза словно усиливала страшный холод, которым веяло от фразы Мы-я; эту фразу он произнес сурово, как приказ:
— С этих пор любовь между нами нежелательна. Она становится временно контрреволюционной.
Ты-никто тихонько заплакала.
— Я чувствую себя такой несчастной! Зажги любое солнце в этой мгле, Мы-я! Или зажги луну! Нет, не хватает у меня мужества для того, чтобы продолжать сражение с Никем. И к тому же я так и не научилась любить абстрактно. Абстрактно ненавидеть — да, могу. А чтобы любить, необходимо чувствовать рядом чье-то тело. Горячее тело. Не такое, как твое: сейчас от него веет холодом и отвращением. Послушай: почему ты не позволяешь мне вернуться к обыкновенной жизни, какой живут все? По правде говоря, у меня никогда не было желания спасать мир. Верни меня в жизнь заурядных людей. К подлинному товариществу и братству, а это и есть любовь к ненависти других. Разреши мне агонизировать с низшими, но теплыми существами — агонизировать тяжело, ежедневно…
— Это невозможно! — желчно ответил ей Мы-я. — Хочешь ты или нет, но должна следовать за мной. Потому что мы любим друг друга. И охлаждение в иные мгновенья тоже становится частью любви. Согрей ее. Очисти ее. Заставь людей отбрасывать длинные тени на снегу…
Ты-никто закрыла глаза, чтобы мгла представилась ей чем-то добровольным и чтобы она могла смаковать ее с обновленным чувством свободы и чистоты.
Потом она покорилась.
— Ты прав, — тихо сказала она. — Веди меня за собой. Но, по крайней мере, ответь мне хотя бы на этот вопрос: куда?
И тут Мы-я произнес эти ужасные слова:
— Разве я знаю? И разве все это не просто сон?
Ты-никто чувствовала, что его обнаженное тело становится все более и более холодным и скользким. И она закрыла глаза, чтобы легче было ползти, двигаться во мгле. Легче ползти. Эти слова в самом деле хорошо соответствовали ритму движений, с помощью которых они передвигались в темноте, а темнота неправдоподобно расползалась через потолок, через крышу, через стены…
— Мы уже летим в пространстве? — тихонько спросила Ты-никто, боясь услышать собственный голос.
— Думаю, что да.
— В Царство Мглы? Кто-нибудь живет в Царстве Мглы?
— Этого не знает никто. В общем, прими гипотезу, что некий человеческий мозг свободно развивался в недрах одного вулкана гораздо более интенсивно, нежели обыкновенный мозг жителей Земли, о чем у нас имеются лишь скудные сведения.
— Это бог?
— Да нет! Речь идет о таком же мозге, как у любого из нас, таком же ограниченном, как у всех людей, только без принижающих нас страстей. Говорят, что в начале Всего Сущего в Царстве Мглы существовали мозги точно такие же, как у тебя или у меня, только, вопреки законам природы, они находились в недрах вулканов, холмов и гор. И как гласит очень распространенная легенда, один из этих мозгов сошел с ума и объявил себя богом, что сбило нашу планету с пути истинного на целые века.
Но вот в один прекрасный день он умер. Совершенно очевидно, что он был убит своим соперником, возможно, ныне здравствующим космическим мозгом, который будет общаться с нами с помощью огромного рта — расселины в Центральной Горе Царства Мглы.
— А покуда мы ждем этого, поцелуй меня, Мы-я. Ужасно ждать. Не дай мне упасть… поскользнуться… Держи меня крепко… Ты такой холодный… Совсем ледяной… Ты меня пугаешь…
— Не смешивай страх с любовью, дорогая.
И они, соединенные друг с другом холодом любви, отправились по пути к небесам вместе с тысячами тысяч призраков на густом облаке с расплывчатыми очертаниями, и тут Мы-я время от времени узнавал то там, то сям старых товарищей по борьбе — по дороге они нашептывали известия о небывалых победах.
— Мы все время побеждаем на всех фронтах. Сегодня ожидается конституция, созданная первым Правительством Земного Шара, наконец-то освободившегося от Фальшивого Света.
Одна лишь Ты-никто, казалось, не разделяла радости всеобщего восхождения: она словно оцепенела — она устала существовать, и от этого тело ее тяжелело, хотя она продолжала воодушевлять своего товарища:
— Еще выше! Еще выше! Не отпускай меня! Не дай мне упасть! Ведь так легко потерять друг друга в этой неразберихе!..
— Ничего не бойся! — возражал Мы-я. — Никто из нас не может дезертировать. Нас все время притягивает к себе Гигантский Магнит…
Но Ты-никто чувствовала, что постепенно теряет силы и долго не продержится. Вскоре руки ее заскользили по этому телу, такому холодному и такому чуждому ее женскому естеству («Любить — значит быть контрреволюционером», — с огорчением повторяла она).
— Мужайся, Ты-никто, — ободрял ее Мы-я.
И как раз в этот самый момент на небесах прозвучал наконец долгожданный Голос — прозвучал на всех языках мира, слившихся в единый поток, и люди, поднимаясь во Мглу, легко выражали каждый на своем языке то, что было у них на сердце, и было для них самым сокровенным.
Некоторые с трудом скрывали охватившее их разочарование: ведь они надеялись, что Голос раскроет им Последнюю Тайну — Тайну, которая, как это было известно всем, недоступна человеческому роду.
И наконец, Голос не спускался с Высоты, как все еще пытались убедить нас уцелевшие в нас какие-то пережитки прошлого. Он поднялся из земной тьмы для того, чтобы возвратиться с некоего острова, созданного во мгле, и, таким образом, своими громозвучными и о многом говорящими раскатами придать видимость истины тому, что состарилось на Земле, передаваясь из уст в уста. Тому, с чем мы в одиночестве сталкивались во вселенной, уменьшенной до наших размеров с помощью спутников и космических ракет. Не было, не было у нас товарищей на ближайших планетах. Быть может, мы нашли бы их там, вдали, на расстоянии иных галактик. Но здесь, сейчас ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ УМЫ УПРАВЛЯЛИ ЭТОЙ МАЛЮСЕНЬКОЙ ВСЕЛЕННОЙ, В КОТОРОЙ МЫ ЖИВЕМ, И ТРЕБОВАЛИ ОТ НАС ВПРЕДЬ БОЛЬШЕЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА СЕБЯ САМИХ.
Нам разрешено все, кроме преступления и кроме отказа от участия в созидании Небес и Земли, — от нашего, быть может, единственного человеческого долга.
«Священная банальность, которую, наверно, придется повторять миллионы раз, чтобы она стала плотью и кровью жизни», — размышлял Мы-я, воскрешая в памяти Мировой Террор и представляя себе способ, каким можно, не превращаясь в пламя, выращивать крылья в этом аду…
И тут неожиданно, с яростью ощутив свою неполноценность, он заметил, что Ты-никто нет. И закричал:
— Где ты, Ты-никто? У тебя не хватило мужества идти за нами? Или это я позволил тебе соскользнуть и упасть, не поймав тебя на лету, как должен был сделать? Так же я не уследил за Жулией. И за Эрминио. К чему ты стремилась, Ты-никто? И как тебе удалось избежать Гигантского Магнита?
И в то время как продолжалось восхождение во Мглу, которая понемногу приобретала другой вкус — вкус Света, а Свет этот был ярче солнечного, — Мы-я взывал, не переставая:
— Вернись, Ты-никто! Мужайся! Не позволяй себе снова упасть в ад бессмысленной любви. Мужайся! Вернись, Ты-никто! Уже приближается новая Земля! И новая Мгла!
…Там Мы-я и Мы-все ожидаем космическую пыльцу твоей любви — этот единственный, вечно юный свет в устах людей. Единственный пот, который струится по нашим телам и делает вселенную человечной с помощью звезд из плоти и крови и пухлых губ — звезд, которых не погасит никакой холод.
Имеется в виду революция, происшедшая в Португалии 24 апреля 1974 года.
Руа-да-Бранка — улица Лиссабона, славящаяся своими публичными домами.
Легуа — путевая мера длины, равная 5 км.
Добрый день!
Что такое, приятель?
Конечно
Город Брага является предметом некоторых забавных народных поговорок. Здесь: остаться с носом.
Здесь: продувная бестия.
Букв. — по обету
Изыде, владычице — Марк Октавий свободнорожденный Теофил
«Из Конфирмацинных актов архиепископа Гусмана Контадора явствует, что на 1778 г. в Гафейре было столько же душ, сколько в окружном городе […], в то время как, согласно последней переписи, число жителей не превышает 1044 как мужеска, так и женска пола, что явно свидетельствует об упадке, коему обречен сей край». —
«Только в прошлом году отсюда выехало девятнадцать семейств в полном составе, вот и подсчитайте, ваша милость». — Деревенский староста в частном разговоре.
Свят, свят, свят
Здесь: пример
Не препятствует, не является препятствием
Авторское право
Португальские древности
Для дофина
Винный погреб, погребок
Текстуально, как явствует из моих заметок. Томас Мануэл отстаивал «принцип исключительности», который делает человека счастливым в социальном смысле. «Всякое продвижение вверх по иерархии вызвано стремлением к исключительности», — утверждал он, хотя и в других выражениях.
Что мною написано, то написано
Джон М. да Кунья, бакалейная торговля и мясопродукты, Ньюарк, штат Нью-Джерси
Смилуйся надо мною
Букв.: хвала твоей матушке! — уличный комплимент, которым приветствуют хорошенькую девушку
Согласен? Здесь: ясно
Истинная поэзия рогоносцев
В пять часов пополудни
На средства его величества Джонни Уокера
Грубое ругательство
Не злись
«Политика и преступление», изд. Галлимар
Неточное обозначение, применимое только по отношению к крестьянину, который, живя в сельской местности в стадии индустриализации, приобрел ряд черт промышленного рабочего, но не может быть отождествлен с таковым. Поскольку житель Гафейры землей не располагает, он прирабатывает на одной из окрестных фабрик в качестве неквалифицированной рабочей силы. Его поведению, которое определяется двумя факторами: отсутствием надежных перспектив в промышленности и постепенным отвыканием от крестьянского труда, свойственна нерешительность, и потому, за неимением лучшего, воспользуемся термином «крестьянин-рабочий».
«Жилища»
Моя вина
Здоровья и детей мужеска пола
Породистая
Се — человек
В романе «Ангел на якоре». Лиссабон, 1958 г.
Фирма «Ла Пресьоса» — оптовая торговля мануфактурой и галантереей
Веселого рождества
Звенят колокольчики, звенят колокольчики
Да здравствует Гойя, брат!
Образ жизни дофинов
Прощай, моя голубка
Октябрьский вздох
«Мой октябрьский вздох, мой дражайший и глупый октябрьский вздох»
Дерьмо
Давай-давай
Пожалуйста
Смерть после соития
Французский иллюстрированный журнал для женщин.
Тест-гороскоп, тест-юность
Ладно
А следом — народный вариант: «Кто напасть на хозяина не решается, тот на собаке его отыграется».
Обычная перепелка
Сигара
Здесь и дельфинообразный человек, и человек из породы дофинов
Я — сноб, я — сноб
Я — сноб, и, когда я умру, я хочу саван от Диора…
Ты мертв?
В пометке к одному разговору с падре Ново я нахожу
Как угодно, дорогой Шерлок
Посетите Гафейру
Добро пожаловать!
Пошли им, господи, вечный покой…
К случаю, кстати
Обаяние, привлекательность
Лавка
Кафе
Безделушка
Пуфы
Софы
Существующий порядок вещей
Здесь намек на фиолетовый цвет мантии папы римского.
Колбаса
Телячья отбивная
Кувшинчик красного вина
Для распродажи
Няня, присматривающая за грудными детьми
Новогодний ужин, встреча Нового года
Поднятый сжатый кулак — символ единения трудящихся, принятый у португальских коммунистов.
Намек на то, что при пытке бессонницей, широко применявшейся в фашистской Португалии, заключенных преследовали кошмары наяву.
Перевод Ю. Корнеева.
Лозунг