В пьесе «Торговцы», которая является театральной притчей, устное повествование рассказчицы сопровождается чередой немых сцен. Своеобразие пьесы — в оригинальном соединении этих двух измерений, образующих единое целое только во время показа спектакля. Сцены проходят перед глазами зрителей параллельно повествованию рассказчицы, но не иллюстрируют его, а дополняют или даже ставят его под сомнение. Слова, произносимые героиней, не носят объективный характер: они могут решительно опровергаться событиями, происходящими в это время на сцене. За достоверность повествования ручаться невозможно.
Читатель сам должен будет представить эту, еще неясную, сторону спектакля, и, благодаря своему воображению, дополнить или даже промечтать смысл притчи.
1.0 — создание файла
: Les marchands (2006)
Голос, который вы сейчас слышите,
это мой голос.
Где я нахожусь в эту минуту, когда говорю с вами, не имеет никакого значения,
поверьте мне.
Это вы видите меня,
вон там, это встаю я,
это буду говорить я…
Ну вот, это говорю я…
Я была ее подругой,
вы ее видите, она сидит рядом со мной.
Ее подругой.
Я знаю, смысл этого слова неясен,
но я была ее подругой.
Она думала, и я думала вместе с ней,
что было вполне естественным
поддерживать отношения
с
теми,
кто
умер…
Только мертвые, говорила она, существуют по-настоящему,
живут настоящей жизнью.
Для нее только мертвые жили.
Стало быть, мы разговаривали с мертвыми.
Мы разговаривали с мертвыми
и даже довольно часто.
Если вспомнить в какой, действительно, жуткой
ситуации она находилась тогда.
Никому бы не захотелось пережить подобное.
Особенно с тех пор,
как ее отец, который поддерживал ее изо всех сил,
скончался.
Квартира,
в которой она жила,
была,
вы не можете себе представить,
настоящим воплощением материальной пустоты, страшнее которой не было,
потому что это была пустота…
Когда вы входили,
вам становилось почти стыдно
и грустно
представить, что кто-то мог жить в подобных условиях.
Да,
потому что это, действительно, была пустота…
которая пугала.
Уже одно то, что ей хватило безумия купить эту квартиру,
говорило само за себя и не укладывалось в привычные рамки.
Она была словно придавлена нехваткой денег.
На ее долги
можно было бы уже купить спортивную машину, например.
Ей только этого и не хватало.
Она ведь нуждалась в самом необходимом для жизни…
да у нее и прав-то водительских не было…
Ее многоэтажка
была одной из самых приятных в районе,
она была совсем непохожа на некоторые старые здания в округе,
от которых веяло нищетой.
Она поэтому и выбрала эту многоэтажку, потому что там было чуть получше чем в других местах,
и в ней проживали такие же владельцы квартир как и она.
Она жила на двадцать первом этаже,
оттуда ей было видно далеко вокруг,
и лифт в доме
был из самых современных какие только бывают.
Но кроме этого
у нее,
у нее не было ничего,
ничего кроме долгов.
Это было как нищета в старые времена,
но в сегодняшней, современной обстановке.
Да, это удивляло.
Чего ей нехватало больше всего,
так это работы,
и она знала об этом.
Если человек не работает,
он не чувстует, что живет по-настоящему,
он больше никто
в его собственных глазах.
Не говоря уже
о невозможности сводить концы с концами.
Время,
изо дня в день,
говорила она мне,
тянется медленно.
Как мучение,
страдание,
ежедневное страдание…
Я прекрасно отдавала себе отчет в том, как мне повезло,
что у меня есть работа,
особенно когда я думала о моей подруге.
Насколько тяжело было оказаться в ее ситуации:
не получать признания за все то, что можешь делать полезного в жизни,
и это вдобавок к финансовым затруднениям, которые она испытывала.
Я была очень счастлива тому, что у меня есть
работа, которая поддерживала меня,
которая помогала мне выстоять
и уважать себя.
Я, действительно, прекрасно отдавала себе отчет в том, как мне повезло.
С детства,
никто не мог сказать почему именно,
мне всегда везло чуть больше, чем другим.
Конечно, поэтому,
потому что мне так повезло
с работой,
я иногда чувствовала себя неловко по отношению к моей подруге,
мне хотелось ее пожалеть,
ее, у которой не было моего везения,
и которой поэтому
приходилось бороться с неописуемыми трудностями.
Трудностями, непреодолимыми для одного человека как она,
человека, который чувствовал себя отвергнутым,
бесполезным
и неспособным.
Иногда по утрам,
когда я вставала
чтобы идти на работу,
а на дворе была еще ночь,
она тоже вставала и приходила ко мне домой,
чтобы побыть со мной вместе.
Ты ненормальная, говорила я ей,
ведь ты могла бы поспать, пользуясь случаем.
Тот миг
тот момент,
когда я должна была уйти и оставить ее,
был действительно самым тяжелым,
очень тяжелым,
самым тяжелым.
Я оставляла ее,
прекрасно зная, чем будет заполнен ее день,
то есть, в действительности, ничем особенным,
тогда как у меня,
у меня будет обычный день.
Да,
это было очень тяжело.
Иногда она приглашала свою семью в гости,
просто так, без причины.
Чувствовалось, что им не особенно нравилось приходить к ней.
Моя подруга должна была придумывать какие-то новые предлоги,
все более и более заманчивые.
Сказать по правде, ее квартира,
такая пустая,
такая унылая
и печальная,
как усеянная камнями пустыня,
не располагала к веселью.
Лишь один телевизор вносил хоть какую-то жизнь.
Но больше всего смущало то,
что моя подруга не могла удержаться,
чтобы в самый подходящий, как ей казалось, момент вечера,
она не могла удержаться,
чтобы снова не побеспокоить сестру
и не попросить у нее в энный раз денег взаймы,
наиболее незаметным, как казалось ей, способом…
В ее сестре ощущалось постоянное чувство неловкости,
и в итоге,
вопреки состраданию, на которое она, несомненно, была способна,
ее сестра оставалась
совершенно безучастной.
Разумеется, она не могла отвечать на все просьбы моей подруги…
Да,
это, безусловно, были, минуты, которые я выносила с трудом.
И я даже немного осуждала свою подругу за то, что она заставляла присутствовать при этом нас,
меня,
да и
других тоже.
Однажды вечером, по исключительному поводу, она пригласила всю семью к себе,
потому что ее сыну исполнялось девять лет.
Ее сестра и ее дядя не смогли
и на этот раз
отклонить приглашение,
потому что,
разумеется,
день рождение ребенка — это святое.
Вся семья была в сборе, и она уже собралась идти за сыном, который ждал в своей комнате,
когда
то, что должно было случиться уже несколько дней назад,
неминуемо
случилось…
темнота…
Сначала все подумали об общем отключении электричества в районе.
Но довольно быстро сообразили, что это было, скорее, частным случаем,
и все, разумеется,
сразу же догадались
о причинах…
Какой удар для моей подруги,
ведь она так хотела превратить этот вечер во что-то исключительное.
Вся убогость ее материального и финансового положения
предстала еще раз на всеобщее обозрение.
Потому что электричество отключили
именно ей.
И весь день рождения,
этот праздник для ребенка,
был загублен.
Ее дядя страшно рассердился.
У тебя, действительно, нет никакого представления о реальной жизни, сказал он ей,
это никуда не годится,
и он был прав,
ей стало еще более стыдно.
Однажды дядя моей подруги и сестра моей подруги решили пожениться
друг на друге.
Со стороны этот союз мог бы показаться не совсем обычным,
даже странным,
но дядя моей подруги был всего лишь сводным братом отца моей подруги и ее сестры.
Этот брак, следовательно, был приемлемым,
и самое главное,
это был настоящий брак по любви.
На протяжении вот уже нескольких лет,
помимо счастья иметь постоянную работу на предприятии,
где работали почти все жители нашего региона,
мне тем не менее приходилось постоянно сталкиваться с одной небольшой проблемой.
Эта небольшая проблема касалась моего здоровья
и была, безусловно, связана
с моей профессиональной деятельностью.
Как только я возвращалась домой
после работы,
какая-то странная боль
в спине
начинала давать о себе знать,
и я, признаюсь, выла бы от этой боли,
если бы не чудо- лекарства, которые мне предписал врач,
и которые действовали все же немного успокаивающе.
Мне кажется, что без моей подруги,
без ее поддержки,
я бы, конечно, не смогла
все это вынести,
это уж точно.
Я бы осталась лежать дома,
и мое рабочее место было бы потеряно,
потому что такова жизнь…
Мне больше ничего бы не оставалось делать, как считать мух на окне,
в то время как для остальных на предприятии продолжалась бы жизнь, но без меня.
Вот
то самое ужасное,
о чем я думала.
Однажды, когда ее денежные проблемы приняли
совершенно головокружительные
размеры,
я посоветовала ей встретиться с одной особой, которая жила несколькими этажами выше,
в том же доме, на двадцать девятом этаже.
Эта особа, по всей видимости,
не работала,
но у нее тоже была своя собственная квартира,
и она купила очень красивую новую машину.
Поговаривали, что много мужчин входило и выходило от нее в течение дня.
Сказать по правде, я не верила.
Мы решили занять у нее сумму, равную месячному взносу выплаты кредита
за квартиру моей подруги.
Но именно в этот момент
моя подруга дала мне понять, что хочет поговорить со мной.
Ей показалось, сказала она, что эта женщина
была похожа
на ее сестру…
Я заставила ее дважды повторить эти слова.
Мне не казалось, что две женщины были похожи.
Эти истории со сходством были, в некотором роде, навязчивой идеей моей подруги, и еще раз убеждали меня в том, что она не всегда имела представление о реальной жизни.
Хуже всего
было то, что потом ей захотелось уйти.
Она сказала мне, что испугалась,
испугалась этой особы,
которая, по ее словам, была похожа
на ее сестру.
Однажды ей даже почудилось,
что
в том же цехе где работала я,
кто-то, какая-то женщина была похожа на нее в точности,
почти как одна капля воды.
Она заметила ее как-то вечером, когда ждала меня на выходе по окончанию смены.
Разумеется, потом, на следующий день, напрасно я искала ее повсюду, пристально вглядываясь в лица окружающих меня девушек, я ничего не заметила.
Потому что, разумеется, никто на работе не был похож на нее.
Она все же часто ошибалась в восприятии подобных вещей
и людей.
Нет, у нее не всегда было вполне четкое представление о реальной жизни.
Но трудне всего ей было понять,
почему ее не брали на работу на Норсилор, туда, где работали почти все из нашего региона.
В тот день никто так и не смог объяснить каким образом она, чужой предприятию человек, смогла проникнуть внутрь.
Все входы-выходы были под строгой охраной.
Моя подруга была в полном отчаянии,
на грани срыва.
Она просто хотела понять, говорила она,
что отличало ее от других работников предприятия.
Каждый раз когда она пыталась устроиться сюда на работу, каждый раз когда она проходила собеседование, чтобы ее взяли на свободное рабочее место, ее ждал провал, ее не могли оставить на предприятии.
Я-то знала, что работа, которую мы выполняли, была не такой уж простой,
она требовала точности
и регулярности.
Качеств, которые были присущи моей подруге как раз в меньшей степени.
В то утро
пришлось вызвать ее сестру, которая работала в администрации, и ее дядю, начальника небольшого цеха, чтобы хоть как-то успокоить ее и убедить покинуть территорию предприятия.
Надо сказать, что этот инцидент не выставил ее в лучшем свете в глазах у руководства.
А затем наступил день, когда новое событие произошло в ее жизни.
Событие до такой степени удивительное,
что оно казалось тем более невероятным.
Однажды моя подруга
представила нам
мужчину, молодого,
которого мы не знали.
Больше всего нас смутили ее заверения, что это был ее сын.
Она рассказала, что родила его давным давно, при весьма странных и таинственных обстоятельствах.
И вот теперь этот мужчина нашел ее, и ей тоже захотелось возобновить с ним отношения…
Она предложила нам с этого дня отнестись к нему как к ее сыну…
Последовало долгое молчание,
характерное.
Раздался кашель, как в фильмах при неловкой ситуации.
К сожалению, репутация моей подруги как человека легкомысленного, считай безответственного, а уж тем более непоследовательного, только усугубилась происшедшим: этим странным появлением на свет нового ребенка в баре.
Я не думаю, чтобы моя подруга когда-нибудь врала из хитрости или злого умысла.
К тому же она сама считала, что за всю жизнь никогда никому не соврала, даже мне.
Некоторые утверждали, что этот сын был бывшим заключенным.
Этого, разумеется, проверить никто не мог.
В конце концов, каждый в жизни имеет право начать все сначала.
Но было ясно одно: этот, еще довольно молодой, мужчина был все же слишком стар, чтобы претендовать на появление на свет из чрева моей подруги.
Прошло время, и одна скромная молодая женщина предложила моей подруге встретиться в единственном в нашем районе баре.
Моя подруга была с ней незнакома.
Стеснительность молодой женщины впечатляла.
Она сказала, что ей было известно в каком положении находится моя подруга.
Она предлагала моей подруге финансовую помощь по мере своих возможностей…
Моя подруга была потрясена.
Она не сразу поняла, что ответить.
Моя подруга сказала, что ей необходимо какое-то время на размышление.
Больше всего ей хотелось спросить, почему эта молодая особа так порывалась ей помочь,
но они расстались, и молодая женщина предложила встретиться на следующий же день.
Уходя,
моя подруга сказала мне, что ей почудилось сходство,
одно из этих своих пресловутых сходств, которые были ей так дороги,
сходство между молодой девушкой и своей матерью,
которая умерла давным-давно.
Никогда
моя подруга не оставляла надежду на то, что ее сестра придет ей на помощь и даст взаймы хотя бы самую ничтожную сумму денег.
Сестра моей подруги упрекала мою подругу
в беспечности,
особенно, что касалось возвращения бесконечных долгов.
Она решила никогда больше не уступать ее просьбам.
И оставалась непреклонной в своем решении.
В один из дней
моя подруга впервые увидела свою мать, с тех пор как та умерла.
За стойкой бара.
Ее руки были полны цветов,
она как будто взлетала ввысь.
Ее мать смотрела на нее и поддерживала изо всех сил.
Честно говоря, я уже толком не помню, действительно ли все это происходило со мной, с нами.
Теперь эти воспоминания кажутся странными.
Как если бы это могло и не произойти так, как это помню я.
Так, как в это верю я.
Честно говоря, все это
невероятно,
и как же мы смеялись.
Потому что,
и в этом нужно признаться,
в этом также нужно признаться,
мы смеялись от души.
Сама я жила напротив, в одном из домов похуже,
гораздо менее чистых той многоэтажки, в которой жила она.
Чтобы добраться до ее квартиры, я должна была перейти улицу
и подняться на лифте до двадцать первого этажа.
Обычно приходила к ней я, но случалось также, что и она спускалась вниз, ко мне.
Как-то вечером
моя подруга поделилась со мной
своими сокровенными мыслями.
Она считала окружающий нас мир ненастоящим.
Мы только полагали, что живем в этом мире, не отдавая себе отчет в том, что мы и не живем в нем вовсе…
Я впервые в жизни услышала подобное.
Смерть, по ее словам, была настоящим миром.
Мысли о смерти меня не пугают, говорила она,
потому что только
тогда
мы начинаем жить по-настоящему…
В другой раз, вечером,
она впервые предложила мне проэкспериментировать и выйти на связь с миром смерти, то есть с настоящим миром.
До истины добраться нелегко,
моя подруга предупредила меня о препятствиях, которые мы рискуем встретить на пути.
И даже если мир смерти был всем чем угодно кроме мира, которого мы должны были остерегаться, нам, тем не менее, предстояло преодолеть некоторое сопротивление разума.
Что-то наподобие твоей работы,
когда все твое тело сопротивляется
движениям, которые должны быть
выполнены как можно быстрее…
Часто,
как и в тот вечер,
после страшных вступлений,
мертвые появлялись
в экране телевизора…
И в тот вечер
нам повезло,
нам дал знать о себе некто совершенно необычный — умерший отец моей подруги.
Моя подруга просто обезумела от счастья.
Мы смотрели на него,
и могли общаться с ним через экран моего телевизора…
Случалось также
что мертвые,
как например, отец моей подруги,
присоединялись
прямо
к нам…
Увидеть отца моей подруги, которого не было в живых,
здесь,
среди нас,
в моей квартире,
это было для меня чем-то необычным…
Пару лет назад, во время случившейся на Норсилоре аварии, произошел взрыв, отец моей подруги погиб, не дожив всего несколько месяцев до своей пенсии.
Это невезение сильно подействовала на нас.
Этот человек так любил свою работу.
И было хоть каким-то утешением думать, что он закончил свои дни там, где лучше всего жил, то есть на своем предприятии.
Но в тот вечер я услышала как моя подруга сказала своему отцу нечто,
что
смутило меня еще больше.
Я услышала, как моя подруга рассказывает отцу
о своем так называемом положении на Норсилоре.
Которое, говорила она, улучшалось с каждым днем.
Ее должность на предприятии, говорила она.
И тут я поняла, что моя подруга не говорила отцу правду о настоящем положении дел.
Моя подруга врала своему отцу.
Чтобы он думал, что она работает на Норсилоре.
Но зачем?
Так чем же отличался для моей подруги настоящий мир от поддельного?
Теперь я уже не знаю, что и думать
о тех временах.
Единственное воспоминание, в котором я еще уверена, да и то не очень, это внешнее сходство отца моей подруги и его брата, дяди моей подруги, которое, между прочим, никогда не переставало интриговать меня, потому что как же это объяснить?!
Эти двое мужчин не были одной крови.
Эти два брата не были братьями по крови.
В тот вечер моя подруга допоздна разговаривала со своим отцом, глядя на экран моего телевизора.
Назавтра
моя подруга попросила меня зайти к ней,
чтобы
я могла полюбоваться
ее новой покупкой.
А именно — новым
и чудесным телевизором.
К чему такие траты?
Когда ей самой грозили выселением.
И когда кровать, на которой спал ее ребенок, нельзя было даже назвать кроватью.
Размышляя обо всем этом,
я повернулась,
и увидела,
да, это я могу сказать точно,
я увидела отца моей подруги,
и я знаю, что моя подруга тоже его увидела.
Заметив вошедшую сестру, моя подруга поняла свою ошибку.
Разочарование было огромным.
Мы в который раз были одурачены внешним сходством.
Моя подруга должна была своему дяде большую сумму денег.
А в то утро она легкомысленно похвасталась
приобретением нового телевизора
перед сестрой, которая, вообщем-то, не была человеком злым.
Иногда слова все же бывают
лишними.
Моя подруга, была ли она не совсем в себе?
Именно это и утверждал ее дядя с глазу на глаз.
Эта мысль причиняла мне большие страдания.
Умерший отец моей подруги и дядя моей подруги внешне, действительно, были очень похожи. В этом, и только в этом, подчеркиваю, я была совершенно согласна с моей подругой.
Она недоумевала: как такое возможно, чтобы два человека, которые были настолько похожи, были бы такими разными.
Один — такой хороший, другой — такой плохой.
Она из-за этого плакала.
Часто случалось, что на своем рабочем месте
я вспоминала
все те события, которыми жила вне работы.
Вспоминались наши с подругой разговоры об этой жизни,
которой, мы думали, мы живем, и которая оказалась бы ненастоящей,
и о смерти, которая одна, была бы настоящей и более того, была бы самой жизнью…
Я, несомненно, уставала все сильнее и сильнее
и эта боль
в спине
почти не отпускала меня.
Иногда она поднималась вверх
до самого затылка,
и мне нужно было терпеть целыми днями,
целыми месяцами,
чтобы не закричать…
Конечно, чтобы как-то подбодрить себя, мне достаточно было вспомнить о всех тех,
кто
был без работы,
и кому не повезло так как мне…
Я думала о них,
и это
мне помогало…
Но
было тяжело,
да,
тяжело,
иногда,
несмотря ни на что…
Настоящая жизнь или нет.
Моя боль в спине достигла такой степени,
что я не могла никуда выходить после работы.
Самое досадное, что я больше не могла обойтись без постороннего присутствия.
Когда со мной случались приступы боли, все мое тело вытягивалось и деревенело, я могла оказаться, например, на полу моей кухни.
К счастью, подобные приступы случались со мной только дома.
Моя подруга была мне настоящей опорой.
Вечера проходили один за другим.
Тем не менее однажды вечером моя подруга была вынуждена поручить меня тому, кого она по-прежнему называла своим взрослым сыном, так никого и не убедив в этом.
Меня это слегка удивило.
Я по-прежнему знала его недостаточно. Он тоже работал на Норсилоре, но нас там работало около двадцати тысяч.
О его прошлой жизни ходили страшные слухи,
в том числе о тюрьме,
а некоторые даже называли причины его возможной судимости: убийства,
женщин…
Это — не пустяки.
Конечно, мы не могли проверить,
но все это не вызывало моих симпатий.
Благодаря вечерам, проведенным вместе, я обнаружила,
признаюсь,
человека,
гораздо чувствительнее в среднем половины мужчин, работавших со мной напредприятии.
Однажды вечером впервые произошло то, чего я не могла объяснить себе полностью,
но затем все вернулось на свои места.
И к лучшему, так как со мной в его присутствии случилось
несколько приступов боли
невероятной силы.
И все же именно этот день я считаю началом того пути по наклонной,
который привел нас к катастрофе,
которая наделала столько бед,
и даже повлекла за собой окончательный разрыв с моей подругой.
Я охотно признаюсь, что политика меня не интересует,
но однажды проходили небольшие выборы,
и человек, которого мы немного знали как дальнего родственника семьи моей подруги, выдвинул свою кандидатуру.
Он приходил к людям домой,
чтобы представить им то, что он называл
своей программой действий
на случай, если он будет избран.
Нам это льстило,
ведь впервые у нас могла появиться возможность познакомиться с политическим деятелем.
Он, действительно, был человеком исключительным,
огромного таланта, и у нас уже было много случаев убедиться в этом.
Он обладал замечательными организаторскими способностями
и был, по-настоящему, одержим.
Все, что происходило вокруг, наполняло мои вечера
очарованием
и даже жизнью.
Под конец одного из таких вечеров та молодая женщина, чья стеснительность заставляла всех вокруг стесняться еще больше,
попросила меня помочь ей снова встретиться с моей подругой.
Почему этой молодой особе
так хотелось что-то дать?
Отдать?
Я спросила ее, она не знала, что мне ответить.
Тем не менее мы считали это немного странным.
На следующий день,
когда я вновь была наедине с так называемым сыном моей подруги,
еще раз произошло то,
что я не смогла толком объяснить самой себе,
но это все же был далеко не пустяк.
Я не знала
подходящих слов, чтобы описать происшедшее,
не будучи полностью уверена в том, что что-то, действительно, произошло.
И я не смогла
найти слов,
чтобы поговорить с моей подругой,
даже если и чувствовала, что это необходимо.
Это неспособность
выразиться вслух
показалась мне ужасной.
На следующий день, впервые за всю мою трудовую жизнь на Норсилоре,
я не смогла выйти на работу.
Этот день был первым днем в моей жизни, когда я не смогла пойти работать.
Меня словно парализовало.
Я застыла, без движения, на лестничной клетке своего дома,
и прошло много времени,
пока меня не обнаружила моя подруга.
У меня что-то зажало в спине в тот момент, когда я закрывала дверь на ключ.
Мое уныние было сильнее физической боли.
В то утро меня отвезли в госпиталь,
и мысль о том что я могу до конца жизни
стать бесполезной
не покидала меня всю дорогу.
Но
в тот день произошла еще большая катастрофа.
Вечером моя подруга и ее сестра сидели в баре.
Они обе услышали
что-то наподобие взрыва
в голове.
Они не обратили внимание,
решив, что им просто показалось, как рассказывали они мне позже.
Но на Норсилоре действительно
произошел взрыв.
Большой цех,
находящийся по соседству с цехом, в котором я, кстати говоря, должна была
работать
в то утро,
взорвался
по неизвестным еще причинам.
Взрослый сын моей подруги, конечно, видел погибших, много погибших.
Какой ужас!
Именно в тот день, когда я впервые не смогла
пойти на работу.
Это был день, когда
меня выписали из больницы,
где еще продолжали находиться несколько десятков людей, пострадавших от взрыва.
Я чувствовала себя очень виноватой.
Как объяснить, почему я не смогла прийти на работу в то утро?
После случившейся катастрофы мы все чувствовали себя подавлено,
и, разумеется, оказались не у дел.
С нами была та женщина
которая, по словам моей подруги, внешне напоминала ее сестру.
Та самая женщина, которая не работала и которая жила в очень красивой квартире.
Я повторяю, лично мне эта сходство не бросалось в глаза.
Родственник семьи моей подруги, победивший на выборах,
предложил нам собраться, чтобы рассказать нам новости о ситуации на предприятии, которые он раздобыл в высших сферах.
Родственник моей подруги имел крайне озадаченный вид.
Ему с трудом давались слова,
ему, обычно такому разговорчивому.
Он объяснил нам,
что за происшедшей катастрофой
может последовать еще большая.
Он не был уверен, сказал он, что наше предприятие сможет вновь открыться
когда-нибудь,
нет,
не уверен.
Случилось так, что некоторые вышестоящие персоны,
не знающие толком жизни,
постановили,
что наше предприятие стало опасным…
Так случилось, что другие индивидуумы, настроенные еще более сурово,
обвинили это предприятие
в том, что оно изготавливает подозрительные вещества,
как например
вещества, используемые для производства
жестокого
и радикального оружия.
Извините, конечно, но
это такая ложь!
Не мы же в конце концов придумали войну,
жестокость, зло.
Мы же не несли ответственность за то, как использовался наш материал.
(Наша продукция опасна, это правда.
Она может убить, это правда,
да к тому же еще и самым жутким образом,
но не надо, однако, забывать, что именно она позволяла нам зарабатывать себе на жизнь.
Сегодня она убила восемьдесят человек,
но и накормила двадцать тысяч.
Вот что говорил родственник моей подруги.)
Мы были потрясены.
Мы никогда не представляли себе, что наше предприятие может окончательно закрыться.
Родственник моей подруги
сказал, что он будет бороться.
Он призвал нас собрать все силы.
Это была борьба за жизнь.
Чтобы спасти нашу жизнь,
спасти нашу работу.
В какой-то момент я сказала, что никогда не смогу представить себе жизнь без работы
и расплакалась.
Родственник моей подруги утешил меня.
Он сказал, что работа нужна всем,
всем людям нужна работа
как воздух, чтобы дышать.
Потому что если отнять у человека работу, это то же самое, что лишить его воздуха.
Для чего нам наше время, сказал он, если оно не занято главным образом работой?
Наше время без работы — ничто, оно нам вообще не к чему.
Мы это хорошо понимаем тогда, когда перестаем работать.
Мы начинаем грустить.
Нам становиться скучно.
И мы заболеваем.
Да.
Работа — это право, но это еще и
потребность
всех людей.
Это то
чем мы торгуем,
все мы.
Потому что этим мы живем.
Мы подобны продавцам,
торговцам.
Мы продаем нашу работу.
Мы продаем наше время.
Самое ценное, что у нас есть.
Время нашей жизни. Нашей жизни.
Мы — торговцы нашей жизнью.
Вот что прекрасно,
благородно и заслуживает уважения,
это и позволяет нам
смотреть на себя в зеркало
с гордостью…
Снова на лицах появились улыбки.
Тогда
женщина, о роде деятельности которой мы не знали,
встала,
и объявила, что очень рассчитывает присоединиться к нам.
Она, конечно, не работала на Норсилоре,
но чувствовала глубокую солидарность с нами, сказала она.
У нее тоже
была работа,
и поэтому
она чувствовала себя близкой к нам по духу.
Нам всем очень хотелось спросить у нее, что именно она называла своей работой.
Последние восемь лет она занималась проституцией, сказала она нам.
Она временно продавала части своего тела в обмен на деньги и, разумеется, считала, сказала она, этот род деятельности самой что ни есть обыкновенной работой.
Она не продавала свою душу, уверяла она нас, она всего лищь сдавала напрокат отдельные части своего тела.
Она рассмеялась
Это была самая обыкновенная торговля.
Она временно обменивала части своего тела на зарплату.
Она, разумеется, не чувствовала себя более порочной или какой-то одержимой сексом
по сравнению с остальными людьми в среднем,
нет,
она чувствовала себя по-настоящему нормальным человеком, который выполнял самую обыкновенную работу,
вот и все.
Ей, действительно, стало легче оттого, что она смогла обсудить с нами эти вопросы
и теперь может жить со своей обыкновенной работой, ничего не скрывая.
Кто-то сказал:
Как Вы смеете говорить подобное?
В каком смысле? — спросила она.
Эта женщина хотела спровоцировать нас или же насмеяться
над теми людьми, которые погибли при взрыве.
Как могла она сравнивать?
Взрослый сын моей подруги
наконец смог найти слова чтобы выразить то, что чувствовали все вокруг,
и сказал ей,
что ей здесь, действительно, не место.
Почему? — спросила женщина.
Потому, — ответил ей так называемый взрослый сын моей подруги.
Женщина не хотела уходить.
Она не понимала, почему ей,
наравне с остальными,
не найдется места
здесь,
среди нас,
на этом собрании…
К счастью,
в конце концов она все-таки сдалась.
Но собрание все-таки закончилось на немного необычной ноте.
С того дня, как мы узнали о вероятности полного закрытия нашего предприятия,
мы
погрузились
в глубокое отчаяние.
Но, на удивление,
моя подруга
переживала
больше всех.
Изредка, когда она соглашалась высказаться,
она говорила, что не может вынести саму мысль о закрытии нашего предприятия.
Ее страдание было невыносимым,
несмотря на участие
окружающих.
Нам, разумеется, ее реакция казалась тем более странной, ведь она не работала на Норсилоре.
На протяжении всего этого длительного периода
моя подруга напрочь забыла о тех реальностях жизни, которые ее окружали, и которые, тем не менее, касались ее гораздо больше, чем эта катастрофа.
В скором времени ее должны были выселить из квартиры.
Молодая женщина, которую все считали стеснительной, принялась навещать ее
все чаще и чаще.
Она говорила, что более чем когда-либо хочет ей помочь,
дать ей что-нибудь.
Но моя подруга отказывалась,
так как она говорила, что не понимала, с какой стати этой молодой женщине так хотелось ей помочь.
Мы, между прочим, тоже спрашивали у этой женщины, почему ей так хотелось помочь моей подруге.
Но она не могла этого объяснить, говорила она.
Действительно,
она не знала что нам ответить.
Квартира моей подруги было по-прежнему пуста, и молодая женщина предложила ей буфет, который когда-то принадлежал ее родителям.
С трудом молодая женщина дотащила этот буфет до квартиры моей подруги.
Пытаясь как-то усложнить задачу тем, кто собирался выселить мою подругу.
В тот же вечер моя подруга рассказала, что увидела своего умершего отца на буфете,
и впервые в ее жизни отец появился сам, без того чтобы она его вызывала.
Позже ночью
произошло событие еще более невероятное.
Ее мать пришла и ласково погладила мою подругу по лицу.
Через пару дней была установлена верхняя часть буфета, который принадлежал этой молодой женщине.
Назавтра моя подруга
увидела свою мать
на буфете,
который дала ей молодая женщина.
Все это время я продолжала неподвижно лежать дома.
Мы с моей подругой больше не общались напрямую.
Иногда до меня доходили новости через ее так называемого взрослого сына.
Сначала я попросила его больше не появляться из-за того странного ощущения, которое возникло у меня при общении с ним до катастрофы.
Но ему необходимо было поговорить,
говорить,
и, конечно, чтобы с ним тоже говорили.
Признаюсь,
я не очень-то уверена
в себе,
и на этот раз,
но
возможно,
что-то,
что я не совсем прочувствовала как нечто, прожитое на самом деле,
произошло
между нами
тогда,
в один из тех вечеров.
Позже,
когда мне стало получше,
я попросила мою подругу спуститься вместе со мной в подвал моего дома.
Чтобы она вышла из своей квартиры,
я притворилась, что потеряла дорогую моему сердцу вещицу.
В коридоре, который вел к моему подвалу,
моя подруга увидела своих родителей,
мне тоже показалось, что я их увидела.
Насколько я могу ручаться,
затем мне показалось, как
ее мать наклонилась к моей подруге и шепнула ей что-то на ушко.
Моя подруга повернулась ко мне с улыбкой, но ее мать приложила палец к губам, дав ей понять ничего не говорить мне.
Что же это такое было, чего я не должна была знать?
Касающаяся нас ситуация развивалась совсем неблагоприятно.
Прошли недели,
и силы,
выступающие в пользу полного закрытия нашего предприятия получали все больше поддержки.
В тот день политический деятель заявил нам, что, к сожалению,
если мы ничего не предпримем,
ничего другого,
ничего, кроме того, что мы делали до сегодняшнего дня,
то было почти решено,
что предприятие никогда не откроет своих дверей.
(Он сам почти плакал.)
Нужно что-то делать, добавил он.
Нас собирались просто отправить в мусорный ящик.
Так было решено
где-то там,
в высших сферах,
и мы не знали где.
Наши палачи
обвиняли нас
в разрушении мира
и в распространении насилия и варварства.
В тот вечер все медлили и не могли разойтись по домам.
Было поздно, но никто не решался уйти.
Рядом со мной моя подруга
плакала
от отчаяния,
но мне кажется, ее утешала ее мать.
На следующий день после взволновавшего всех собрания,
младший сын моей подруги,
которому исполнилось девять лет,
упал с высоты двадцать первого этажа
Он выпал,
безусловно случайно,
из окна квартиры, где он жил со своей матерью.
Но невероятнее
всего
было то,
что он поднялся с тротуара как ни в чем не бывало.
Как будто его падение притормозил
ветер,
или как кошка.
Стеснительная молодая женщина, которая стала свидетельницей падения,
утверждала, что ветви деревьев, растущие внизу, приостановили его падение
и таким образом спасли ему жизнь.
Что касается моей подруги,
то она отнеслась к этому
странно,
ее реакция, действительно, была странной.
Мы все это заметили,
и нам стало немного не по себе.
Мы чувствовали что-то, что не могли точно сформулировать, и вместо того чтобы порадоваться такому
чудесному исходу,
мы все были
странным образом удручены.
Неужели она не увидела как ее ребенок навис над пустотой?
Неужели же она действительно ничего не увидела?
Стеснительная молодая женщина утешала мою подругу как могла, поскольку моя подруга с трудом находила слова.
Молодая женщина даже попросила оставить ее сейчас в покое.
Оставьте же ее в покое, — сказала она.
В эту минуту моя побледневшая подруга поднялась,
и в гробовой тишине
произнесла слова, которые я бы предпочла не слышать,
никогда не слышать из ее уст.
Она просто спокойно заявила, что сама столкнула своего ребенка вниз.
Она сама,
да.
Она
жалела
о том,
что он остался цел и невредим,
так как,
сказала она,
это было
не то,
чего она добивалась,
нет.
Это было не то,
что она хотела сделать.
Она любила своего ребенка,
да,
но она сделала это.
Она сделала это.
Она столкнула своего ребенка
вниз, в пустоту,
с высоты двадцать первого этажа…
Мы, разумеется, не могли в тот вечер разойтись.
Мы
не могли оставить мою подругу
наедине
со ее ребенком.
Нужно ли было заявить на нее в полицию?
Мы не могли прийти к обоюдному и немедленному решению.
Кто-то спросил, может ли она объяснить причины своего поступка…
Она не могла…
Она сказала, что просто знала, что это нужно было сделать, вот и все…
Мать не пытается убить своего ребенка без причин, сказал кто-то…
Она думала, что ее ребенок станет гораздо счастливее, умерев…
Я, несомненно, была единственной, кто хоть немного понял, что она имела ввиду.
Она сказала, что сделала это для того, чтобы помешать
закрытию нашего предприятия.
Ей сказали это сделать,
она это сделала.
Ей было хорошо известно, сказала она, что мир, в котором мы сейчас находимся — ненастоящий.
Но она не могла согласиться с тем, чтобы ничего не делать.
(Она сказала: Да, я знаю, мое желание сделать что-то в подобных условиях может показаться странным,
но на сегодняшний день
ситуация слишком тяжелая.
И снова
я, очевидно, была единственной, кто хоть приблизительно понял мою подругу,
я говорю — приблизительно.)
Но каким образом убийство собственного ребенка позволило бы
помешать закрытию предприятия?
Она знала, сказала она, что это был единственный выход из положения, потому что ей сказали об этом.
Кто ей об этом сказал?
Ее родители…
Ее умершие родители теперь постоянно разговаривали с ней,
особенно ее мать…
Ее сестра была потрясена.
И что же
они ей сказали?
Они сказали ей, что единственный способ помешать
закрытию предприятия,
это было сделать то,
что попыталась сделать она.
Ее сестра встала и вышла из комнаты.
Кто-то сказал, что не понимает, почему ее родители должны обладать какими-то особыми знаниями.
Просто потому, что они находятся в мире истины, ведь они умерли, сказала моя подруга.
И поэтому, разумеется, они говорят правду.
Так значит, если тебя попросят выбросить собственного ребенка из окна, ты сделаешь это, не требуя никаких объяснений?
Да, сказала моя подруга,
так как то, что говорят мне мои родители — несомненная правда.
Она также рассказала как являлись ей мертвые.
В этот момент она взглянула на меня,
я покраснела,
мне даже показалось, что она слегка подмигнула мне,
а затем продолжила свои объяснения.
(Присутствие духа моей подруги было невероятным.
Она была очень спокойна,
почти безмятежна.
Я завидовала ей,
ее способности быть такой уверенной в себе по жизни.
А затем) Наступило долгое
молчание.
Постепенно
люди начали вставать,
так как, мне кажется, почувствовали необходимость немного
размять
затекшие ноги,
да и уши тоже.
Мы ведь сидели уже несколько часов подряд.
Одни требовали заявить на нее в полицию,
другие говорили, что сначала нужно забрать у нее ребенка.
Мы все очень устали
и были потрясены до глубины души.
Признаюсь, что нам хотелось разойтись,
разойтись по домам.
Сестра моей подруги в последний раз попыталась убедить ребенка уйти вместе с ней, но он плакал.
Да моя подруга и не отпускала его.
Так называемый сын моей подруги предложил присмотреть за ребенком.
Не беспокойтесь, — сказал он.
Мне кажется, это немного успокоило всех собравшихся.
Перед тем как окончательно разойтись, мы все же набрались смелости задать моей подруге последний вопрос,
чтобы решиться оставить ей ребенка на ночь,
а после увидим.
Ей нужно было хорошенько подумать.
Действительно ли она верила в то,
что убив своего ребенка,
она могла бы помешать закрытию Норсилора,
а тем более, намеревалась ли она повторить свой поступок?
Вот.
Нам было важно, что она скажет напоследок,
во всяком случае, по этим двум пунктам.
Сначала
она долго молчала.
А затем сказала:
(Не беспокойтесь,
это больше не повториться,
вы можете разойтись по домам.)
Это больше не повториться,
не беспокойтесь.
Вы можете разойтись по домам.
И ты признаешь также,
что все сказанное тобой
сегодня вечером
было глупым,
что это было неправдоподобным,
бессмысленным,
ты это признаешь?
Да.
Ты признаешь это?
Да, я признаю.
И тогда все
решили, что, наверное, пришло время
разойтись по домам.
В ту же ночью
мне приснилось, что я снова работаю,
и что предприятие открылось вновь.
Работая, я продолжала думать
о том, что сделала моя подруга,
о ее поступке,
который, к сожалению, не был сном.
Я была растеряна.
Родители моей подруги,
ведь я же сама с ними поздоровалась?
ведь я сама прикоснулась к той реальности, о которой только что говорила моя подруга?
В ту ночь мне приснилось, что я погрузилась в работу еще глубже чем прежде, лишь бы не думать, постараться не думать обо всем этом.
А затем наступил день,
когда по выражению лица нашего политика
мы поняли, что случилось что-то
непоправимое.
Он сказал,
все кончено,
друзья мои, все кончено,
все,
сожалею.
Решение о закрытии Норсилора принято
окончательно и бесповоротно.
Я увидела, как моя подруга, которая была вместе с нами, вышла,
торопливыми шагами
вышла
из бара.
Мне, конечно же, нужно было заподозрить что-то неладное, глядя не нее.
Через полчаса,
после того как мы услышали крики на улице,
дядя моей подруги вошел в свою очередь в бар,
и сказал нам просто:
она убила своего ребенка.
На этот раз
ей это удалось.
Я ведь предупреждал.
Быстро вызвали полицию.
Потрясенные,
мы тем не менее решили
самим подняться за моей подругой,
которая все еще была в своей квартире.
Нет, это было непросто.
И (даже) длилось бесконечно,
пока мы не убедили ее следовать за нами.
Сразу же по всей стране
заговорили только об одном:
о моей подруге.
Об этой женщине, которая убила своего ребенка,
потому что она говорила, что страдала от невозможности сделать что-нибудь,
что помешало бы
трагедии закрытия предприятия,
предприятия Норсилор,
закрытие которого лишило бы тысячи человек работы.
Именно это и запомнилось людям.
Все были потрясены.
Взволнованы.
Взволнованы поступком моей подруги.
Матери, убившей своего ребенка.
Но теперь люди смогли осознать
и другую трагедию,
ту, которая спровоцировала такой поступок:
закрытие Норсилора.
Надо сказать, что до сих пор, кроме жителей нашего региона, никого особенно не волновал факт закрытия нашего предприятия,
но,
после отчаянного, как они называли его, поступка моей подруги,
люди были взволнованы,
и даже очень взволнованы.
Приходили снимать квартиру моей подруги,
особенно окно,
окно, из которого она вытолкнула собственного ребенка.
Снимали пустоту
с высоты двадцать первого этажа.
Снимали также снизу, с тротуара.
Снимали окно, вид снизу.
Снимали машину, на которую упал ребенок.
Снимали следы его падения, отпечаток, оставшийся от падения ребенка.
Снимали нас.
Снимали нас, смотревших на окно.
Снимали нас, смотревших на это окно из окон наших квартир.
Под конец, нас уже снимали дома за ужином, в то время как в мыслях мы были у окна, из которого моя подруга вытолкнула своего ребенка.
После всего этого,
среди населения и в журналах
стали говорить, что они почти понимают подобного рода
отчаянные поступки,
когда человек доведен до предела.
И тогда
по всей стране
вновь заговорили о том, что могло послужить причиной закрытия
нашего предприятия (Норсилора).
В стране говорили об этом без конца.
Люди говорили, что хотят точно понять, что же произошло на самом деле.
И никто уже толком не понимал, почему оно закрылось,
и все
выражали свое крайнее неодобрение.
Эта история действительно наделала много шума.
В последующие дни
военные самолеты региона начали выполнять
испытательные полеты
прямо у нас над головами
по нескольку часов подряд.
Это происходило и в тот день, когда я пришла посмотреть на вынос вещей из квартиры моей подруги,
квартиры, которую описали и продали, чтобы возместить ее огромные долги.
Все это
длилось ровно десять дней.
Ровно десять дней человеческой жизни потребовалось для того, чтобы вновь поставить под вопрос решение о закрытии нашего предприятия.
Спустя десять дней после поступка моей подруги, и незадолго до
объявления о мобилизации нашей армии,
мы узнали,
что эмоции, вызванные этим поступком,
эта огромный всплеск эмоций,
заставил различные органы власти задуматься
и вернуться к их первоначальному решению.
Нам объявили,
что через какой-то и даже
самый кратчайший, по-возможности, срок,
предприятие Норсилор
возобновит свою деятельность.
В тот день мы допустили мысль о том, что поступок моей подруги,
этот жуткий поступок, который потряс нас до глубины души: убийство собственного ребенка, принес свои плоды.
Благодаря ему, как и утверждала она с невероятной уверенностью, был разрешен кризис и наши рабочие места были спасены.
Как же не радоваться этому?
В тот день, по случайности судьбы,
мы узнали из выпуска новостей
еще об одном событии:
Голос по телевизору: «Этой ночью, в 4.38 утра, девятнадцать «Миражей» нашей армии отправились с военной базы Вербон-сюр-Конь. В 4.49 наши «Миражи» совершили облет объектов и в 4.51 на них были сброшены первые бомбы, повлекшие первые разрушения… На месте уже насчитывают первые жертвы…»
Не успев заметить
как пролетело время,
мы собрались
все вместе,
чтобы отпраздновать
открытие Норсилора.
Политический деятель,
которому пришлось побороться,
тоже
присутствовал.
Это был чудесный,
и все же,
одновременно,
немного странный вечер.
Мы все думали о моей подруге.
Тот, кого мы по-прежнему звали ее так называемым сыном, объявил, что он не вернется на Норсилор.
Он собирался уйти добровольцем в Армию.
Он сказал:
я собираюсь пойти в Армию.
Следующий день
напоминал праздник.
Когда я вошла на предприятие,
мне действительно захотелось расплакаться.
Ко мне возвращались все знакомые ощущения.
Я чувствовала словно вернулась
домой.
Здесь все было восстановлено.
От катастрофы не осталось и следа.
Можно было подумать, что ничего и не произошло.
Мы вернулись как прежде.
Но в тот момент, когда я принялась за работу,
я почувствовала в себе что-то очень необычное.
Во мне как будто все остановилось.
У меня не было больше энергии.
У меня не было больше сил.
Я почувствовала такую слабость,
что была вынуждена присесть.
Это было, действительно, ужасно.
Я не понимала, что происходит у меня внутри.
Мне пришлось пойти в медпункт.
Меня отправили на анализы.
Через несколько дней
выяснилось, что я жду ребенка
вот уже несколько месяцев.
Ребенка?!
Я?!
Как же это случилось?
Что же произошло?
Что же я сделала, чтобы оказаться в таком положении?
Какой ужас!
Но хуже всего, разумеется,
было то, что я не была по-настоящему уверена,
я уже не была полностью уверена в том,
что действительно
сделала
то, что должна
прожить женщина,
чтобы оказаться
в таком положении.
Нет.
Даже сегодня
я не могу
сказать,
сказать об этом со всей уверенностью,
и это, несомненно,
страшно.
Мою подругу
поместили
в закрытое учреждение,
очень далеко от того места, где мы жили.
Однажды
кто-то решил,
что было бы, все же,
неплохо
поехать всем вместе и повидать ее,
навестить ее.
В коридоре
мы столкнулись
с тем, кого мы звали
все эти месяцы ее так называемым взрослым сыном,
или ее сыном в кавычках,
он приехал попрощаться с ней,
потому что он уезжал, сказал он нам.
И все же наше свидание было приятным,
моя подруга, казалось,
была счастлива нас повидать.
Я, разумеется, не говорила ей о моем положении.
Уходя, она сказала мне, что
была счастлива
сделать то, что сделала,
счастлива, что прислушалась к себе.
Она сказала мне, что получает большое количество писем
со словами поддержки
и даже выражениями благодарности.
Но она сказала мне, что не нуждается в признательности,
ей и так было хорошо.
После нашего ухода,
стеснительная молодая женщина
которая нас сопровождала,
ненадолго осталась с ней наедине.
О чем они говорили вдвоем нам неизвестно,
что хотела ей сказать
эта молодая женщина,
что нужно было ей сказать,
что хотела она сказать моей подруге.
Но через несколько дней
молодая женщина,
которая пребывала
в отчаянии после свидания с моей подругой,
попыталась покончить с собой.
К счастью, ей это не удалось.
На следующий день, несомненно
все так же от отчаяния,
она явилась в комиссариат полиции, чтобы сознаться в серии
женских убийств, которые произошли в нашем регионе
немногим ранее,
и которые наделали много шума.
Я не знаю почему,
но ей поверили.
Я лично думаю, что она была похоже на кого угодно, только не на убийцу.
Ну а я,
сегодня я вернулась к обычной жизни,
я работаю.
Я счастлива.
Моя боль в спине совершенно успокоилась.
Я часто думаю о моей подруге.
(Она мне пишет.)
Я подружилась именно с той женщиной,
в которой моя подруга,
так часто придумывающая истории сходства между людьми,
увидела женщину похожую на себя.
Эта женщина пришла работать в тот же цех, что и я,
на рабочее место рядом с моим,
и мы, действительно,
прекрасно понимаем друг друга.
Неужели это работа, которая связывает нас так крепко?
Я не знаю…