— Здравствуйте, Андрей Васильевич. С приездом в Исламабад.

Высокий черноволосый человек, улыбаясь, протянул руку:

— Позвольте представиться — Анвар Назарович Икрамов. Посол просил меня встретить вас и оказать необходимое содействие. Как долетели?

— Спасибо, нормально. В Карачи, правда, жарковато было, а так ничего. Познакомьтесь, это моя жена Вера, а это Ира и Леня. Поздоровайтесь, дети.

Заспанные с дороги дети послушно кивнули.

— Ничего, ребятки, сейчас багаж получим, домой приедете и отдохнете, — ободрил их Анвар Назарович. — У меня тоже сын и дочка, вот и приятели вам будут.

Анвар Назарович взглянул на неподвижно застывшую ленту багажного транспортера, достал из кармана пиджака сложенную вчетверо газету и протянул ее Андрею Васильевичу.

— Возьмите почитайте, пока багаж выгружают. Я отойду на несколько минут, подгоню машину поближе к выходу.

Андрей Васильевич стал рассеянно просматривать газетные полосы, пока не наткнулся на сообщение под заголовком «Президент Зия-уль-Хак принял посла США». Так! Принял… состоялся заинтересованный обмен мнениями… обсуждались вопросы международной политики и положение в регионе. А вот это интересно: «Его Превосходительство Президент и господин посол выразили надежду, что советская сторона выполнит свои обязательства по Женевским соглашениям и через месяц, то есть в мае этого года, начнет вывод своих войск из Афганистана в соответствии с согласованным графиком».

— Андрюш! Наши коробки пошли, — окликнула Андрея Васильевича жена.

На улице семейство Андрея Васильевича встретило еще не жаркое утреннее солнце, гомон толпы, суета носильщиков и густая смесь запахов. Пахло жасмином, потом, пряностями, кизячным дымком, жареными орехами, какими-то дешевыми духами и кокосовым маслом. Во все это вплеталась тяжелая струя аромата из ближайшей сточной канавы.

— Фу, какая вонь! — сморщила нос Вера.

— Да ладно тебе! Будто ты в Индии пять лет не жила. Отвыкла? Ничего, привыкай заново. Садись поскорее в машину и окна закрой, если ты такая нежная.

— А Исламабад большой город? — поинтересовалась Вера у Анвара, когда машина выехала из аэропорта.

— Нет, так тысяч на триста всего, как Подольск. Здесь в основном только бюрократы и дипломаты живут, словно в заповеднике. Его всего-то двадцать лет назад строить начали, когда прежний президент Айюб Хан надумал сюда столицу из соседнего Равалпинди перенести. Мы Равалпинди сейчас по касательной проедем — он раз в пять больше, чем Исламабад. Сам Исламабад построен очень просто — по квадратно-гнездовому принципу, то есть разбит на большие квадраты, а каждый из них, в свою очередь, — еще на четыре квадратика. Город в разных направлениях пересекают несколько центральных авенид — вот и все. Ориентироваться в нем, даже поначалу, очень легко, а если все же заблудился, то помни: горы Маргалла слева — в посольство едешь, а если справа — то от посольства.

— А почему это у них название такое — Маргалла? — спросила любознательная Вера.

— По преданию, от глагола «мар гилана», что означает — «резать, убивать». Здесь раньше частенько разбойники шалили, особенно в горном проходе, через который проходит дорога на Пешавар, — караваны грабили, а потом, как в те времена промеж туземцев было заведено, купцов в неволю брали ради выкупа, а остальных бедных и бесполезных путешественников на месте резали. Но это давно было…

— Б-р-р. Ужас какой! — содрогнулась Вера. — А теперь-то как… безопасно? И вообще: пакистанцы — что за люди? Нас небось не любят?

— Я думаю, что сейчас скорее в Москве какие-нибудь молодцы-рэкетиры или кооператоры прирежут, чем здесь. А народ пакистанцы хороший — аккуратный и трудолюбивый и еще — вежливый и приветливый, что мне первое время после Москвы казалось чем-то странным. Ничего, постепенно привык. К нам они относятся в целом неплохо, хотя любить им нас не за что, особенно если вспомнить, как мы ввалились в Афганистан, к ним по соседству.

Машина свернула на длинную улицу, вдоль которой слева тянулись заросли деревьев и подлеска, а справа — длинная гряда подстриженных кустов с желтыми цветами.

— Вот мы и в дипломатическом квартале! — сообщил Анвар. — Наше посольство в самом конце этой улицы, на окраине города. Получите местные водительские права, Андрей Васильевич, начнете сами ездить — будьте здесь особенно осторожны. Дорога прямая, и пакистанцы гоняют по ней нещадно, причем, как я заметил, в критических ситуациях забывают, что надо на тормоза нажать. Слева к тому же несколько деревень, и крупный и мелкий рогатый скот оттуда через дорогу так и шастает. Про крестьян я уж и не говорю — те по этой улице так же хладнокровно снуют, как по родному огороду. С другой стороны, вот прямо за этими зарослями желтого жасмина — лес, где тоже зверья полно — кабаны, шакалы, дикобразы там всякие. Пакистанцы поэтому справа вдоль дороги широченную канаву вырыли, чтобы из лесу через дорогу никто не бегал, да толку мало. Несколько дней назад ехал здесь советник Сидоров, как вдруг из-за этих кустов громадный верблюд вымахнул — взял в прыжке и канаву, и кусты вдоль канавы, а приземлился неважно — прямо Сидорову на крышу, помял ее, и капот тоже, лобовое стекло разбил, да еще и машину со страху обгадил. Хорошо, что Сидоров не пострадал, не считая испуга.

— Бедное животное! — сказала сердобольная дочь Андрея Васильевича Ира и тут же уточнила: — Я верблюда имею в виду, конечно. Как он-то?

— Да ничего, контузией отделался. Полежал немного на асфальте, поревел, а потом пришли пакистанцы из деревни, взяли его, можно сказать, под руки и увели домой.

— Компенсацию с них за разбитую машину потребовали? — спросила Вера, считавшая себя, — и совершенно безосновательно, по мнению ее супруга, — большим специалистом в финансовых вопросах.

— Какая там компенсация! — вместо Анвара раздраженно ответил Андрей Васильевич, которому начала надоедать болтовня жены. — Во-первых, пора бы тебе знать, что машины в посольствах обычно застрахованы, а во-вторых — народ здесь такой бедный, что ничего ты с них не получишь. Вот тебе пример — сопровождал я как-то раз нашего посла в поездке по Индии. Посол с женой мчался впереди на огромном австралийском «членовозе» — «Холдене», а мы с шофером Васей шли сзади в резервной машине. От нечего делать о разной ерунде говорили, и Вася начал рассказывать мне о своем приятеле в Москве, который умел из коровьего рога всякие поделки точить — брелки, пуговицы и прочее. Рассказывал Вася долго-долго, все талдычил «рог, рог!», так что мне даже надоел. Отвернулся я от Васи, посмотрел вперед и вижу — о ужас! — буйвол выскакивает на дорогу, «Холден» бьет буйвола, у буйвола от страшного удара отлетает этот самый рог, о котором мне Вася с таким увлечением толковал, и шлепается на дорогу прямо перед нашим носом. Буйвол — всмятку, у «Холдена» передок — тоже, послиха в истерике, на водителя кричит и кидается, а посол того защищает. Шум, гам, пыль! Страсть! Дело, впрочем, не в этом — мадам мы все же угомонили, посадили вместе с послом в нашу машину и отправили дальше по маршруту, а сами с Васей остались у разбитого «Холдена», который признаков жизни не подавал и, словно кит, только пар из-под капота пускал. Решили — без помощи не обойтись, и двинулись в деревню за людьми, но их и след простыл. Ни души не встретили, поскольку они всю эту сценку с буйволом видели и тут же задали деру, решив, как потом выяснилось, что мы с них потребуем денег за «Холден», за который им всей деревней и за сто лет бы не расплатиться. А ты говоришь — компенсация!

Прибыв в посольство и разгрузив багаж, Андрей Васильевич огляделся вокруг, и его охватило чувство легкой тоски. «Опять то же самое, прямо как в Дели — четыре белые бетонные стены, посольство, жилые домики, советский коллектив, какая-то неопрятная мадам в халате и тапках на босу ногу через весь двор ведро с мусором на помойку тащит. Все это я уже видел».

— Андрей Васильевич! Вы как, отдохнете с дороги, а потом пойдем послу представляться? — спросил Анвар Назарович.

— Да нет, я не очень устал. Давайте сразу к послу, отдохну потом. Вер! Ты коробки потихоньку начинай разбирать. Я приду помогу. А ребят покорми, и пусть спать ложатся.

— Ладно, ступай, без тебя как-нибудь разберусь, — ответила жена, сосредоточенно копаясь в сумке с продуктами.

Посол, Виктор Иванович, оказался немолодым, но стройным, подтянутым человеком со светлыми глазами и окаймляющими щеки длинными бачками. Он был в самом добром расположении духа — встал и двинулся навстречу вошедшим в кабинет Андрею Васильевичу и Анвару Назаровичу, тепло улыбнулся, пожал руки и пригласил сесть.

— Рады, рады вас видеть! Слышали о вас самые добрые отзывы. Нам хорошие люди нужны.

Поговорив немного о том о сем, рассказав о порядках в посольстве и обсудив с живым интересом последние московские новости и мидовские сплетни, посол решил закругляться.

— Думаю использовать вас на самом ответственном участке — Афганистан и военнопленные. Наш уважаемый Анвар Назарович этими вопросами уже давно и успешно занимается, но работы там и на двоих с избытком хватит. Не возражаете? Прекрасно, тогда Анвар Назарович введет вас в курс дела. Анвар! Покажите нашему новому коллеге его рабочее место.

Зайдя вместе с Андреем Васильевичем в одну из комнат на третьем этаже, Анвар Назарович показал на стол у окна.

— Вот, я здесь сижу, а вы садитесь сюда, напротив. Знаете что, давайте сразу на «ты» перейдем.

— Конечно. Вы… то есть ты, Анвар, сам-то давно здесь?

— С год всего. До того работал в Кабуле, а теперь вот сюда перебрался. Насчет работы — у нас с тобой две основные задачи. Первая — следить за ситуацией в Афганистане с пакистанского, так сказать, угла и знать, что паки там делают. Вторая и, может быть, главная — заниматься освобождением наших пленных, а для этого тебе надо будет в первую очередь познакомиться с представителями всех партий афганских моджахедов, которые сидят здесь, в Исламабаде, и Пешаваре — центре Северо-Западной пограничной провинции. В Индии ты сколько лет провел? Пять? Ого! Значит, с Востоком знаком? А об афганцах хотя бы в общих чертах знаешь? Да? Хорошо. Я тебе сейчас о них поподробнее расскажу.

Анвар подвел Андрея Васильевича к своему столу, на котором под стеклянным листом были разложены несколько фотографий.

— Вот здесь у меня все афганские вожди. Я их было на стенку повесил, да зашел Виктор Иванович и дал мне нагоняй: «Это что за иконостас вы здесь устроили?! Убрать их немедленно!»

— Чего он их так невзлюбил? — спросил Андрей Васильевич.

— А за что их любить-то? Вот этот, — Анвар ткнул пальцем в фотографию средних лет афганца со злыми прищуренными глазами. — Хекматияр, главный их бандюга. Он еще задолго до того, как коммунисты в 1978 году сели в Кабуле, стал за власть бороться. Ему, видите ли, исламский Афганистан создать приспичило. Сколько он с тех пор народу положил, одному Аллаху известно.

Анвар выдержал паузу.

— Насчет исламского государства у него пока ничего не выходит, да и не больно-то оно ему на самом деле нужно. Для него не это главное, а власть и деньги. Слышал я от надежных афганцев, что его личное состояние перевалило за миллиард долларов.

— Неужели? — удивился Андрей Васильевич. — И как он столько нахапал?

— Очень просто. Наркотики, торговля оружием, контрабанда кое-какая, просто награбил. Арабы и другие исламские друзья ему все время деньжат на джихад подбрасывают, да он их не все, конечно, на это «святое дело» пускает. Знаешь, Андрей, поговорку: «Кому война, а кому мать родна»? Это про него сказано. Он ведь кем был до 1972 года, когда вместе с товарищами восстание против тогдашнего короля Захир Шаха поднял? Так, инженер-недоучка из Кабульского университета. А теперь — вождь, богатый человек, кумир мировой прессы и нашей в особенности. Уж она-то ему фимиам воскурила — бедный, но честный борец за правое народное дело, заслуженный антикоммунист, чуть ли не в одиночку Советский Союз одолел и прочее. Вранье все это. Хотя ему следует отдать должное — воевал против нас, наверное, активнее всех остальных, да и пленных набрал больше других лидеров.

— А это что за приятный дедушка? — показал Андрей Васильевич на другую фотографию.

— Раббани, — ответил Анвар. — Он совсем не такой пожилой, как старается выглядеть для пущей важности. Ему всего сорок шесть лет. Теолог, богослов, Каирский университет Аль-Азхар закончил. Говорят, что он шесть языков знает. Короче, такой интеллектуал, что дальше некуда. Одно только я не могу забыть — он лично руководил операцией по уничтожению наших ребят, которые в 1985 году пытались вырваться на волю из лагеря в Бадабере, где их его люди держали. Это совсем недалеко от Пешавара. Нам там много раз побывать придется. — Анвар помолчал. — Кстати, этот приятный дедушка, как ты его назвал, входит в руководство международной организации «Братья мусульмане», за которой по всему земному шарику немало кровавых следов тянется. Или вот еще один. Это Моджаддеди, лидер Национального фронта спасения Афганистана. Ничего в общем дядька, не такой оголтелый, как те. У нас с ним отношения довольно спокойные. Пленных у него вовсе нет, потому что силенок у него маловато и воюет он слабо. Денег тоже кот наплакал — ему в прошлом году американцы всего-то три процента от своей общей помощи афганцам подкинули, а Хеку или Раббани аж по двадцать. Правильно, работа у них сдельная, а американцы — люди практичные. На сколько навоевал, столько и получи.

— Послушай, Анвар, я вот что в толк никак взять не могу. Американцы на каждом углу твердят, как они исламского экстремизма боятся, а ведь эти же их друзья — Раббани и Хекматияр — самые что ни на есть отчаянные исламские фанатики…

— Не совсем так, — перебил Анвар. — Никакие они не фанатики. Для них главное — власть, и ради нее они будут бороться с кем угодно — хоть с Наджибом, хоть друг с другом. Я вообще так считаю: чем человек ближе к кормилу власти, тем у него меньше времени и желания задумываться о Боге — у него есть куда более весомые земные интересы. Свою голову за Аллаха складывают те, кто попроще и поглупее. Помяни мое слово — если эти ребята Наджиба все же когда-нибудь скинут, то между ними такая резня начнется, которой в Афганистане никогда еще не было. Друзья наши моджахеды и всякие там их племенные вожди и сейчас друг друга по всей стране резать не стесняются — из-за оружия, наркотиков, продовольствия, контроля над территорией и так далее, а когда у них и общего врага не станет, вот тогда держись. Американцы вроде должны это понимать, но, по-моему, им на Афганистан по большому счету наплевать. Главное — с нами за Вьетнам рассчитаться, из Афганистана выгнать и с Наджибом поскорее покончить, если получится, а там будь что будет. Исламской угрозы никакой они не боятся, а используют ее как жупел, по мере необходимости, против тех, кто им неугоден. Поэтому у них и получается, что имам Хомейни, который их в свое время из Ирана выкинул, — бешеный исламский фанатик, а точно такой же фанатик Раббани — лапочка и душа человек, а все потому, что на них работает.

— Можно подумать… — начал Андрей Васильевич, однако попытки думать были прерваны мощным глухим рокотом, шедшим, казалось, из самой глубины земли. Здание посольства содрогнулось крупной дрожью, стул под Андреем Васильевичем тошнотно приподнялся и опустился. Задребезжали стекла в книжном шкафу, на полках которого красовались тома никогда и никем не читанной Большой Советской Энциклопедии. Одно из стекол выпало из пазов, перевернулось, падая, в воздухе и, шлепнувшись на ковер, разлетелось на несколько кусков.

— Землетрясение! — вскочил на ноги Андрей Васильевич. Его память тут же услужливо и совершенно некстати подсунула эпизод из только что прочитанной книги с леденящим душу описанием землетрясения, которое в 1935 году разрушило до основания большой пакистанский город Кветту. — Анвар, пойдем скорее наружу, пока не придавило!

Выскочив во двор посольства, Андрей Васильевич и Анвар обнаружили, что кое у кого чувство опасности сработало еще быстрее. Прямо под массивным бетонным козырьком крыши посольства расположилась группка нарядно приодетых женщин из бухгалтерии и машбюро, которые взволнованно и радостно щебетали о том, как удачно им удалось уйти от казавшейся неминуемой беды.

— Вы где встали? Вы хоть немного соображаете? — Анвар показал на козырек. — Если эта штука свалится, от вас и мокрого места не останется. Давайте-ка отсюда куда-нибудь на открытое место и детей туда же выводите.

Дамы дружно ахнули и потрусили в жилой городок.

В воздухе вновь раздался мощный раскат, и следом за ним пошел такой треск, словно кто-то огромный и невидимый стал рвать на части синее полотно пакистанского неба. Вдалеке, из-за деревьев леса, за которым находился Равалпинди, вверх неторопливо всплыло громадное, напоминающее своей формой шляпку гриба облако черного дыма.

— Какой ужас! — воскликнул Андрей Васильевич. — Неужели индийцы атомную бомбу сбросили?

— Не думаю, — озабоченно сказал Анвар. — Они паков ненавидят, но это было бы уж слишком. Хотя кто их знает? Пойдем на крышу, оттуда виднее.

На крыше Анвар показал Андрею Васильевичу в сторону Равалпинди, небо над которым было перекрещено десятками дымных трасс.

— Видишь? Слава Богу, не бомба!

— А что же это такое?

— Да склад это, склад боеприпасов в лагере Оджри взорвался! Эти дурни пакистанские другого места ему не нашли, как на окраине большого города. Вон трассы-то, смотри — это небось ракеты и снаряды во все стороны полетели.

— А до нас не достанет?

— Это смотря какие ракеты, бывает, что и на десять-двенадцать километров летят, — ответил Анвар.

Андрей Васильевич напряженно вперил взгляд в горизонт. «Мерещится мне со страху или нет? Что это?» Высоко в воздухе неожиданно появились две черточки, которые, как показалось Андрею Васильевичу, мчались прямо на него.

— Ложись! — услыхал он свой крик. — Ракеты!

Андрей Васильевич шлепнулся на живот и закрыл голову руками.

— Вставай, чего разлегся? — похлопал его по плечу Анвар. — Они же мимо прошли.

— А если бы в нас? — Андрей Васильевич поднялся на ноги и проводил взглядом страшные полоски, которые через пару секунд исчезли вдали на темном фоне мрачной громады гор Маргалла.

— Если бы в нас, то мы и пикнуть бы не успели. Ладно, пошли. Хватит геройствовать, не ровен час… Ой, гляди, еще одна!

Всего лишь в сотне-другой метров над крышей с негромким шелестом пронеслась третья ракета. Внезапно она рыскнула из стороны в сторону и, стремительно теряя высоту, скрылась среди домов ближайшей деревни. Андрей Васильевич сжался, ожидая услышать грохот разрыва и истошные крики людей.

Из деревни не донеслось ни звука.

— Китайская, — спокойно заметил Анвар.

— Откуда ты знаешь? — поразился Андрей Васильевич.

— Мне ли не знать, — отозвался Анвар. — Я, пока в Кабуле работал, на эту страсть вдоволь насмотрелся. Не взорвалась, потому и китайская. У китайцев ракеты-то хреновые. А может, она вообще без детонатора.

— Пойдем вниз, ради Христа, Анвар! — взмолился Андрей Васильевич. — Сейчас прилетит какая-нибудь не китайская и так жахнет, что будут нас потом по всей окрестности собирать, если шакалы раньше не подоспеют. Пошли!

— Вы куда забрались, мать вашу!.. Вам кто позволил? — Внизу, в узком колодце двора, метался немолодой лысый человек. Яростно тряся кулаками, он вновь завопил: — Живо слезайте! Я сейчас послу скажу, он вам мигом головы поотрывает!

— Кто это, Анвар?

— Это офицер по безопасности, Жора Галкин. Сейчас он тебе объяснит в доходчивых выражениях, как мы были не правы. Заодно и познакомишься.

— Ничего себе у меня первый денек в Исламабаде получился, — пробормотал Андрей Васильевич, пропихиваясь сквозь узкое отверстие люка. — Сначала чуть не убили, а теперь еще посол голову оторвет.

— Да брось ты, Андрей! Жора мужик хороший и ничего послу не скажет, да и тому сейчас не до нас.

Неприметный человек средних лет вышел из скромной белой виллы в ночную мглу, сгустившуюся в тесном дворике. Откуда-то из-за горного хребта Маргалла доносилось ворчание грома, и вспышки далеких молний то и дело озаряли на мгновение черные тучи и зубцы гор, у подножия которых мерцали огни минаретов мечети Файсала.

«Наверное, гроза сейчас над Абботабадом, значит, сюда дойдет минут через сорок. Успеем добраться», — прикинул человек. Закурив сигарету, он подошел поближе к воротам, чтобы лучше видеть переулок, по которому должен был подъехать автомобиль шефа. «Интересно, о чем будет говорить президент? И на что мне следует в первую очередь обратить его внимание? Шеф сказал, что он хочет узнать, как идет работа с моджахедами и какие задачи предстоит решать в ближайшие месяцы, но ведь ему об этом чуть ли не каждый день докладывают. Зачем же ему так внезапно понадобилось видеть меня?»

В переулке мигнули, погасли и вновь вспыхнули фары медленно приближающегося автомобиля. Человек легким щелчком послал окурок в куст белевших в темноте бегоний, вышел за ворота и сел в машину на заднее сиденье рядом с военным, плечи которого украшали погоны генерал-лейтенанта.

— Здравствуйте, господин Алтаф!

— Добрый вечер, Манзур! Поехали, — приказал генерал водителю.

Через несколько минут автомобиль оставил позади Исламабад и выскочил на прямую как стрела дорогу к Равалпинди. Генерал, молчавший все это время, повернулся к Манзуру и спросил:

— Вы, видимо, ломаете себе голову, зачем вы понадобились президенту в такой час? Хочу вас сразу успокоить — ничего особенного, все нормально. Дело в том, что он завтра рано утром летит в Бахавальпур вместе с американским послом и военным атташе на демонстрацию танка М-1 «Абрамс», который американцы надеются нам продать. По-моему, ему не очень-то хотелось ехать, и только сегодня вечером он принял их настойчивое приглашение. Он собирается, пользуясь случаем, поставить перед ними ряд вопросов о наших совместных действиях в Афганистане. В общем, он хочет знать, что по этому поводу думаете вы как директор афганского бюро разведки. Только вчера я представил ему подробный отчет о развитии ситуации в Афганистане на основе ваших сводок. Подчеркиваю — ему нужны не столько данные, сколько соображения о плане действий после вывода советских войск из Афганистана. Мы это неоднократно обсуждали с вами, так что ничего сложного для вас тут нет. Кроме того, я буду рядом. Впрочем, это не единственная причина, почему вас лично хочет видеть президент. Вас ждет приятный сюрприз, господин бригадир. Пока еще бригадир… — загадочно улыбнулся генерал.

Машина миновала высокий забор, глянув на который Манзур поморщился от неприятных воспоминаний. Всего четыре месяца назад здесь, в лагере Оджри, могучий взрыв уничтожил скопившиеся за зиму тысячи тонн оружия и боеприпасов, которые нельзя было доставить в Афганистан из-за снега, покрывшего горные перевалы и дороги. Сколько трудов, сил и денег было потрачено, чтобы собрать все необходимое для летней военной кампании, и все это в одно мгновение взлетело на воздух! Мало того — ракеты, мины и снаряды, градом посыпавшиеся на город, убили около ста и ранили более тысячи человек. Какой же крик поднял премьер-министр Джунеджо — немедленное расследование, отдать под суд и примерно наказать тех, кто разместил склад боеприпасов в черте города! Будто он не знал об этом лагере и сам не бывал в нем! Знал, конечно, но решил не упускать такую возможность попробовать подорвать позиции армии, а заодно — и самого президента. Однако крепко просчитался. Генерал Зия-уль-Хак не дал в обиду своих военных, и в отставку пришлось уйти не им, а премьер-министру вместе со всем правительством. Теперь все вернулось на круги своя, президент опять полностью взял власть в свои руки, и слава Богу, потому что без этих штатских политиканов работать гораздо легче.

Генерал Зия-уль-Хак, по своему обыкновению, встретил посетителей в дверях кабинета, вежливо приветствовал их и пригласил сесть. С его лица не сходила приятная мягкая улыбка. Несмотря на подчеркнуто теплый прием, Манзура не покидало внутреннее напряжение. Он хорошо знал, что за обходительными манерами генерала скрывались железная воля, наблюдательный и цепкий ум, твердый характер человека, который, несмотря на множество врагов и шесть попыток покушения на него, продолжал уверенно держать в своих руках все рычаги власти. Когда надо, генерал Зия мог быть и жесток — в 1979 году, невзирая на просьбы лидеров многих стран мира о помиловании, он без колебаний велел повесить премьер-министра Зульфикара Али Бхутто, своего бывшего патрона, который, на свою беду, тремя годами ранее сам назначил Зия на высший пост начальника штаба армии в обход нескольких более заслуженных генералов.

Не отводя глаз от прямого пробора, разделявшего смазанные бриллиантином и зачесанные назад волосы президента, Манзур начал свой доклад. Он напомнил генералу, что в соответствии с его указаниями за последние несколько лет афганское бюро подготовило в своих лагерях около восьмидесяти пяти тысяч моджахедов, спланировало и осуществило десятки боевых операций в Афганистане и несколько успешных акций на советской территории. Несмотря на колоссальные трудности, возникавшие при доставке грузов по афганскому бездорожью, и опасность уничтожения конвоев из засад или с воздуха, бюро смогло обеспечить практически бесперебойное снабжение оружием и боеприпасами многих афганских полевых командиров, отдавая предпочтение тем, кто проявил себя наиболее способными и активными борцами с противником. Все это позволило придать новые силы священному джихаду и создать повсеместно постоянное и мощное давление на советские и афганские правительственные войска, которым пришлось заплатить непосильную цену в этой войне.

Дождавшись паузы в рассказе Манзура, генерал произнес:

— Мне было бы особенно интересно узнать, как складываются ваши взаимоотношения с американцами. Я имею в виду следующее — как вы оцениваете искренность их намерений продолжать наше общее дело?

Манзур слегка замялся, соображая, как приступить к такому деликатному вопросу, а затем осторожно начал:

— Видите ли, ваше превосходительство, я, простой солдат, затрудняюсь уверенно разбираться в вопросах политики. Совершенно определенно могу сказать, что без материального вклада наших американских партнеров — поставками сотен тысяч тонн оружия и миллиардами долларов — нам не удалось бы заставить Москву принять решение о выводе своих войск. Мы самым тесным образом продолжаем сотрудничать с американцами и теперь, однако в последнее время…

— Говорите, говорите, господин бригадир, не скрывайте от меня ничего, — поощрил Зия замолчавшего Манзура. — Вам следует быть со мной абсолютно откровенным.

— Если позволите, ваше превосходительство… — вступил в разговор Алтаф. — Господин бригадир и я с тревогой отмечаем некоторые вещи. Взрыв в Оджри нанес страшный удар, подорвав наши возможности снабжать моджахедов на решающем, заключительном этапе войны, когда мы смогли бы покончить с режимом Наджибуллы, остающимся через несколько месяцев без поддержки советской армии. В этой связи хочу отметить, что, во-первых, пока американцы явно не спешат, несмотря на все просьбы, пополнить наши запасы оружия. Во-вторых, они все более настойчиво оговаривают эти поставки получением ими доступа к распределению оружия среди полевых командиров, чего мы, памятуя о вашем распоряжении, никогда раньше не допускали. Даже мне, директору объединенного разведуправления, становится все сложнее сдерживать этот их порыв.

— Это вполне естественно, — заметил Зия. — Американцы хотят знать, как расходуются их деньги, они хотят контролировать ситуацию, однако мы сознательно не допускали этого, чтобы избежать ненужной международной огласки и понимая, какой воцарится хаос, если позволить им самим распределять оружие непосредственно среди нескольких сот полевых командиров.

— Вот именно хаос, господин президент, — сказал Алтаф. — Не этого ли они и добиваются? В-третьих — и это главное, — американцы в последнее время весьма активно выходят на лидеров умеренных афганских партий. Все это наводит нас на мысль о том, что они затевают какую-то игру, нацеленную, видимо, на то, чтобы не дать наиболее последовательным борцам джихада, в первую очередь Хекматияру, а значит, и нам, сказать последнее слово в этой войне. Мне кажется, что ради этого они будут готовы даже свести Наджибуллу и умеренное крыло моджахедов в каком-то коалиционном образовании. В частности, у посла США Рэйфела именно такая точка зрения. Утешать нас может только то, что у госдепа и Пентагона нет пока полного единства в этом вопросе.

— А что думаете вы? — обратился президент к Манзуру.

— Нам стоило поистине гигантских трудов добиться хотя бы частичного единства моджахедов и заставить их на время забыть о своих личных амбициях. Надо признать, что и это у нас далеко не всегда получалось, — разногласия и даже прямые вооруженные столкновения между партиями и полевыми командирами постоянно имели место. Теперь же, когда у них вскоре не станет общего врага, все их старые обиды, зависть и взаимная ревность всплывут на поверхность, как пятно нефти. Если американцы действительно вознамерятся использовать это, то все наши усилия привести к власти в Кабуле подлинно исламское правительство моджахедов пойдут прахом.

— Боюсь, как бы вы не оказались правы, — сказал Зия после некоторого раздумья. — Придется серьезно поговорить с американцами. Финал войны должен пройти на наших, а не на их условиях, и тогда джихад восторжествует. Джихад для нас — не пустой звук, не лозунг. Его победа необходима прежде всего для нас самих. Мы переживаем нелегкие времена, находясь в клещах между Индией и Советским Союзом. Нам непозволительно думать, что наша страна — это дар Божий и что только Аллах спасет ее. Я хочу еще раз напомнить, что Бог помогает только тому, кто сам помогает себе. Но я спокоен, — обратился президент к Манзуру, — пока есть такие люди, как вы. Мы очень ценим ваши заслуги, генерал…

— Бригадир, ваше превосходительство, — осмелился поправить Манзур.

— Нет, генерал, господин Манзур. Сегодня я отдал распоряжение приготовить приказ о досрочном присвоении вам звания генерал-майора. Не благодарите, а позвольте мне выразить свою признательность за то, что вы так успешно справились с ролью диспетчера афганского сопротивления. Зная ваш опыт, хочу задать вам еще один вопрос. Как вы полагаете, какой тактики нам следует придерживаться после ухода советских?

— Прежней, господин президент, — не колеблясь, ответил Манзур. — Даже после вывода советских войск для нас и моджахедов было бы слишком рискованно начинать действовать как регулярная армия. Уверен, что моджахедам может оказаться не по силам и штурм Кабула. Я за продолжение партизанской войны, которая была бы нацелена прежде всего на столицу и линии коммуникаций, ведущие к ней. Помимо обстрела Кабула, мы могли бы взять его в кольцо опорных баз моджахедов и, осуществляя постоянные нападения вдоль дорог, ведущих с севера, отрезать гарнизон от подвоза боеприпасов и продовольствия из СССР. Действуя из района горного массива Кох-и-Сафи, мы в состоянии ракетными обстрелами вывести из строя кабульский и баграмский аэродромы. Если мы будем сочетать такую тактику медленного удушения с активным сдерживанием других гарнизонов правительственных войск, то Кабул долго не продержится, а падение Кабула будет означать конец войны. Особое внимание надо будет обратить на тоннель Саланг как самое уязвимое место на дороге от афгано-советской границы до Кабула. Как вам докладывали, в свое время мы разрабатывали операцию против Саланга. Имелось в виду организовать серию взрывов в самой середине этого пятикилометрового тоннеля, однако, к сожалению, никто из моджахедов не нашел в себе мужества сделать это и стать мучеником, погибшим за веру, — шахидом.

— Да, весьма досадно, — заметил Зия. — Напомните-ка мне, как было дело.

— Слушаюсь. Тоннель Саланг всегда был для нас самой привлекательной целью. Уничтожь мы его или хотя бы выведи из строя, то смогли бы надолго оставить Кабул без подвоза необходимых грузов с севера. Было ли это в принципе достижимо? Да, но для этого нам предстояло спланировать и осуществить сложнейшую операцию. По нашей просьбе, эксперты из ЦРУ подсчитали, сколько потребуется тонн взрывчатки, чтобы вызвать серьезные повреждения в тоннеле. Такое количество взрывчатки можно было доставить минимум на трех грузовиках. Оказавшись внутри тоннеля, водители этих грузовиков должны были остановить машины в заранее указанных им местах под предлогом технических неполадок, привести в действие часовые механизмы взрывных устройств и выбраться наружу.

— Последнее, впрочем, им едва бы удалось сделать, — заметил Зия.

— Возможно, — согласился Манзур. — Война есть война. Так вот — обычные грузовики нас никак не устраивали, поскольку тоннель охранялся самым тщательным образом с обоих концов, все транспортные средства, вызывавшие малейшие подозрения, подвергались внимательному досмотру, и взрывчатка наверняка была бы обнаружена. Поэтому мы решили использовать грузовики-танкеры и спрятать взрывные устройства на дне цистерн, залив их горючим. Мы приобрели для пробы один такой грузовик, переоборудовали его и остались довольны результатом. Затем возникла иная проблема — грузовики с топливом шли в тоннель, естественно, с севера, со стороны советской границы. Значит, нам надо было подогнать наши машины севернее тоннеля, доставить туда и установить взрывные устройства и залить топливо в цистерны. Как вы понимаете, задача не из самых простых, но мы бы справились и с ней. Дело оставалось только за моджахедами, которые должны были предоставить водителей. Я вступил в переговоры с несколькими командирами, те вначале охотно дали согласие, но через несколько месяцев, когда мы были уже почти готовы к операции, сообщили, что так и не смогли найти добровольцев. Впрочем, мы не отказываемся от этой цели…

— Не сейчас, — сказал Зия. — Пусть советские уходят спокойно. Может быть, потом… Ну, что же. То, что вы высказали относительно наших будущих действий в Афганистане, звучит весьма толково. Прошу вас изложить все это письменно и представить в недельный срок со всеми необходимыми данными и выкладками. А теперь самое последнее — вы упомянули только что о некоторых акциях на советской территории, которые осуществило афганское бюро. Мне, естественно, докладывали о них, но я не могу отказать себе в удовольствии услышать это еще раз, тем более из уст их автора, так сказать. Расскажите вкратце хотя бы об одной из них, но самой яркой.

— Пожалуй, наиболее удачной операцией был обстрел заводского комплекса, расположенного немного к северу от города Ворошиловабад. Один из самых лучших командиров, Вали Бег, с несколькими моджахедами переправился в апреле прошлого, восемьдесят седьмого года через Аму и укрылся в доме нашего доброжелателя — а таких там немало, на той стороне. Ночью они вышли на заранее подготовленную позицию в горах, откуда хорошо просматривался завод и окружавшие его строения. Их вооружение составляли две пусковые установки и двадцать зажигательных ракет, которые они несли на себе все двадцать километров от границы. С Божьей помощью они пустили эти ракеты, и удачно! Переполох у советских был страшный — еще никогда ракеты не были задействованы так глубоко на их собственной территории! Они подняли в воздух десятки вертолетов и самолетов, которые несколько дней в бессильной ярости крошили остатки уже уничтоженных кишлаков на афганской стороне реки.

Зия засмеялся.

— Я помню, как свирепствовал потом советский посол на приеме у нашего министра иностранных дел! Не понравилось им! Да, а как дела у этого Вали Бега?

— Плохо, господин президент. Возвращаясь с операции, он наступил на советскую мину-«бабочку», сброшенную с вертолета, и ему оторвало ступню. Он живет сейчас в Пакистане, в лагере беженцев.

— Позаботьтесь о нем, — сказал Зия. — Я услышал от вас, что по ту сторону Амударьи у нас есть друзья. Это очень важно! Важнее, чем многое другое! Скоро следы русских впервые за последние двести лет потянутся не на юг, а обратно, на север. Мы не должны упустить этот исторический шанс. С нами Иран и Афганистан, а там, как знать… как знать! Если за нами пойдет и советская Средняя Азия, то мы сможем создать мощный блок, который будет в состоянии ответить на любой вызов, будь то со стороны Индии, Советского Союза или США. Пока же не станем забывать, что американцы все еще наши союзники. Кстати, господин Манзур, дайте понять своим афганским подопечным, и особенно Хекматияру, чтобы они перестали ворчать — мы-де за американцев бьем Советы, поэтому им за их помощь ничем не обязаны. Хоть оно и так, но говорить такие вещи вслух глупо. Посоветуйте им попридержать языки. Это вы умеете. Пожалуй, у меня все. Благодарю вас, господин Манзур, вы можете быть свободны.

Генерал Зия-уль-Хак снял фуражку, отдал ее адъютанту и, ступив несколько шагов вперед, опустился на колени.

Свита сделала ладони лодочкой, повторяя за ним слова молитвы, а американцы, толковавшие о чем-то между собой, почтительно умолкли.

— С Богом, — молвил Зия, закончив молитву и поднявшись на ноги. — Господин посол, господин атташе, прошу в самолет.

Поднимаясь по трапу огромного, выкрашенного в камуфляжные цвета президентского Си-130, измученный жарой посол с тяжелым чувством представил себе, как, прилетев в Исламабад, ему придется немедленно готовить депешу в Вашингтон. Занятие предстоит нерадостное — мало того, что после пробега по пустыне у хваленого «Абрамса» заклинило двигатель из-за этой проклятой пыли, так еще и экипаж показательные стрельбы провел из рук вон плохо — промах за промахом. После испытаний Зия и слова не сказал, однако и без того совершенно ясно, что многомиллионной сделке не состояться.

Устраиваясь поудобнее в кресле, посол с неприязнью посмотрел на военного атташе, который был одним из авторов идеи во что бы то ни стало уговорить президента присутствовать на испытаниях танка, чтобы еще раз подчеркнуть особый характер пакистано-американских отношений. Теперь же как ни в чем не бывало Вассом занимал президента рассказом о своей недавней охоте на дроф в Синде. Зия, сам страстный охотник, положив на столик маленький томик Корана в зеленом переплете, стал неторопливо объяснять атташе, что лучший способ охоты на этих птиц, ради которой в Пакистан каждый год съезжаются десятки шейхов из стран Персидского залива, — это ловить их соколами.

— Каждый такой сокол стоит не менее ста тысяч долларов, а то и больше, но наши арабские друзья — люди богатые и не привыкли отказывать себе в маленьких удовольствиях, — улыбнулся Зия.

Глубоко равнодушный в душе к этому занятию, Рэйфел, однако, дипломатично высказал пару замечаний об охоте. Воспользовавшись тем, что в разговор опять ввязался атташе, посол вернулся к одолевавшим его тяжелым раздумьям. Он, конечно, не виноват, что эти дурни военные все дело завалили, но все равно неприятно. Как ни крути, а накладка получилась капитальная, и уж его недруги в госдепе не преминут напомнить об этом кому надо. Будто и так в последнее время с пакистанцами было мало проблем! Зия словно удила закусил — на все осторожные заходы и расспросы о том, как теперь сообща действовать в Афганистане, твердит только: «Надо доводить джихад до конца» — или просто отмалчивается. Вот и сегодня тоже. Что он имеет в виду — джихад до победного конца? Хорошо, Наджибуллу свергнем после ухода советских, а потом что? Кто будет следующий правитель в Кабуле — Хекматияр, любимец Зия? Президент, похоже, к этому дело и ведет. Раньше в Вашингтоне особенно не задумывались — фундаменталисты Зия с Хекматияром или нет. Главное, что хорошо советских бьют. А теперь-то все идет к концу. Что же лучше — красный Афганистан или зеленый, исламский, да еще в компании с Ираном и Пакистаном? Куда потом эта зеленая плесень поползет и чем для нас самих обернется? Крепко ведь получили в свое время от Хомейни, а что станем делать, когда здесь в каждой стране такой же имам заведется? Не в имамах, впрочем, дело, а в наших интересах. Ведь если отношения у нас с этой публикой — афганцами и пакистанцами — не сложатся, то общую платформу против нас им долго искать не придется. Она и так есть — солидарность мусульман против иностранного вмешательства. Этот тезис Хомейни уже очень хорошо отработал, причем на нашей шкуре. Обозвал нас «большим шайтаном» и команду дал — «марг барг» его — бей то есть. Интересно, кстати, что имел в виду и сам Зия, когда недавно толковал в кругу своих приближенных о создании в будущем «стратегической глубины» для Пакистана в этом регионе?

Взревев двигателями, Си-130 тронулся с места и, добежав почти до самого конца короткой взлетной полосы, взмыл в раскаленное летним зноем небо над Бахавальпуром. Командир экипажа Машхуд Хассан, сообщив военно-воздушной базе Чаклала расчетное время прибытия пилотируемого им президентского ПАК-1 и переговорив по радио с пилотом резервного самолета ПАК-2, поднимавшегося в те же секунды с аэродрома в Саргодхе, взял курс на Исламабад.

«Всего семьдесят минут полета, — подумал Машхуд, — потом рапорт начальству в Чаклале, проследить за наземной командой обслуживания и можно ехать домой. Как-то там мои дети?»

Машхуд, как и большинство пакистанцев, очень любил детей, однако, дисциплинированно подавив в себе мысли о доме и семье, он весь сосредоточился на управлении самолетом, отдавая экипажу краткие и четкие команды. Как это бывало каждый раз на взлете, Машхуд испытал мимолетное чувство гордости за то, что сам президент оказал ему великую честь, лично выбрав его своим пилотом среди многих пакистанских асов. Что из того, что патрульная «Чессна», облетевшая окрестности аэродрома перед взлетом ПАК-1, доложила об отсутствии чего-либо подозрительного? Надо быть готовым ко всему! Если бы не воля Аллаха и его, Машхуда, искусство, то президентский самолет не миновал бы гибели, когда шесть лет тому назад по нему пустили с земли зенитную ракету.

— Якуб! — строго сказал командир второму пилоту. — Доложите мне…

Повернувшийся к командиру Якуб вместо ответа вдруг безумно вытаращил глаза, широко оскалился, схватился руками за грудь, судорожно дернулся несколько раз и, захрипев, вытянулся в кресле. Почти в ту же секунду сам Машхуд, изумленно уставившийся на Якуба, с ужасом понял, что не может вдохнуть. Его сердце отчаянно прыгнуло несколько раз и замерло. Командир попытался схватить кислородную маску, но скорчился от дикой боли в груди, навалился на штурвал и… больше не было ничего.

Военный атташе, которому ужасно не хотелось, чтобы президент завел неприятный разговор об испытаниях танка, продолжал говорить без умолку. Исчерпав тему охоты, он решил блеснуть эрудицией и своим знанием Пакистана и стал рассуждать о происхождении названия провинции Пенджаб, над которой летел самолет.

— Пенджаб означает «Пятиречье». «Пандж» — это «пять», а «аб» — это значит «вода» или «река», — важно и громко, так, чтобы слышал президент, объявил атташе послу Рэйфелу. — Мы сейчас как раз пройдем над одной из этих рек — Сатледжем. Еще здесь текут Джелам и Биас, а также… а также… как их там? Вот ведь, забыл!

— А также Чинаб и Рави, господин бригадир, — любезно помог президент оконфузившемуся Вассому. — Чинаб останется у нас по левому борту, а Рави будет прямо по курсу, минут, думаю, через двадцать — тридцать. Наджиб! — обратился Зия к своему секретарю. — Будьте добры, зайдите к Машхуду и попросите его дать нам знать, когда будем подходить к Рави, чтобы наш американский друг не пропустил этого прекрасного вида.

Четко ответив: «Есть!» — Наджиб направился к кабине пилота, отделенной от пассажирского салона маленькой дверцей, к которой вели три высокие металлические ступени. Наджиб ступил на первую из них, занес ногу над второй, но она вдруг неожиданно и резко ушла из-под ног, а дверца, будто внезапно ожив, метнулась вперед и со всего маху хватила его по лицу. Несмотря на сильный удар, Наджиб не потерял сознания. До его слуха донеслись крики ужаса из салона, тут же заглушенные визгливым воем двигателей самолета, свалившегося в крутое пике. Потрясенный Наджиб с огромным трудом встал на четвереньки и вцепился в дверную ручку. Дверь поддалась, и Наджиб, отчаянно распахнув ее, покатился вниз, прямо под кресло пилота. Упираясь изо всех сил в приборную панель, Наджиб спихнул в сторону тяжелое тело Машхуда и отжал штурвал назад, удерживая его обеими руками. Медленно, очень медленно, как бы нехотя, Си-130 начал выравниваться и наконец тяжело пошел вверх. Оторвав одну руку от штурвала, Наджиб вытер кровь, лившуюся из рассеченного лба, и быстро осмотрелся по сторонам. «Все мертвые! Почему?» — только и успел подумать он, как грудь его сжало будто стальным обручем. Наджиб отпустил штурвал и рухнул на пол рядом с Машхудом. Штурвал, словно раздумывая, замер на несколько секунд на месте, а потом плавно двинулся вперед. Огромный самолет прекратил набор высоты, опустил нос вниз и вновь устремился к земле, чтобы через несколько секунд превратиться в гигантский клуб оранжевого пламени.

Серая посольская «Тойота» миновала узкий проход меж гор Маргалла и выскочила на простор широкой долины. «Пешавар — 160 км», — прочитал Андрей Васильевич на верстовом столбике.

— Сколько же это будет по времени? — спросил он у Анвара.

— В обычный день тащились бы часа три, а сегодня, поскольку выходной и движение потише, можем и за два уложиться. Приедем вечером, заночуем в «Гринс» — паршивенькая такая гостиница, но как раз по нашим командировочным, — а с утра в субботу за работу. Побываем в штаб-квартире моджахедов, встретимся там с тремя пленными узбеками. Отдать их нам, конечно, не отдадут, но мы попробуем уговорить моджахедов разрешить им встречу с родителями или чтобы позволили хотя бы письма родным послать. Для нас главное — постараться узнать, хотят ли они домой. Потом к Мартину в Красный Крест заедем, скажем спасибо за организацию встречи с узбеками и поспрашиваем, нет ли у него чего-нибудь нового о других пленных.

— Понятно, — сказал Андрей Васильевич. — Ты думаешь, что эти узбекские ребята могут не захотеть домой ехать. Почему?

— Разные могут быть причины. Если бы мы могли с ними с глазу на глаз поговорить, то это было бы совсем другое дело. Сам понимаешь, этого нам не разрешат, а в присутствии моджахедов их подлинные настроения выяснить будет совсем не просто. Попробуй только кто-нибудь сказать: «Домой хочу!» Живо обратно в Афганистан отправят и уж так запрячут, что никакой Красный Крест никогда не найдет. Ну ладно, хватит о делах. Тут вдоль дороги масса любопытного. Давай здесь остановочку сделаем. Покажу тебе кое-что интересное.

Анвар направил машину к одинокой деревянной лавке на обочине, за прилавком которой со скучающим видом стоял высоченный афганец в плоской читральской шапочке.

— Ассалям алейкум! — поздоровался Анвар.

— Валейкум ассалям, Анвар-сааб! — приветливо ответил афганец. — Как ваши дела, все ли в порядке, здоровы ли вы? Вы снова в Пешавар?

— Да, как видите, но на этот раз с приятелем. Он совсем недавно из Москвы.

— Андрей, — представился Андрей Васильевич.

— Махмуд, — отозвался афганец и крепко, но бережно сжал могучими руками протянутую ладонь. — Рад видеть вас в наших краях.

Вслед за этим Махмуд начал неторопливый и обстоятельный расспрос — когда приехали, как здоровье, женат ли, сколько детей, как понравился Пакистан, а в Афганистане бывать не приходилось?

— Махмуд! — пришел на выручку Анвар. — Покажите нашему другу ваш товар.

— Пожалуйста. Вот он, весь здесь. — Афганец с сожалением отпустил руку Андрея Васильевича и показал на стены лавки, сверху донизу заставленные открытыми шкафами с оружием. — Смотрите!

На полках красовались несколько автоматов Калашникова, пистолеты, карабины, винтовки, был даже старенький ППШ. В самом углу, небрежно полуприкрытый брезентом, стоял ручной пулемет неизвестной Андрею Васильевичу конструкции.

— И все это можно купить? — изумился Андрей Васильевич. — Интересно, цены на это добро какие?

Махмуд снял со стены черный «Калашников» и положил его на прилавок.

— Вот этот, пакистанский, совсем дешевый, всего две с половиной тысячи рупий за него прошу.

«Меньше ста долларов», — быстро сосчитал в уме Андрей Васильевич.

— А эти почем?

— Эти подороже — по четыре-пять тысяч.

— Почему такая разница? Они ведь вроде одинаковые.

— Качество разное. Эти — из Китая и Египта — получше, а тот, — Махмуд небрежно ткнул пальцем в черный автомат, — пакистанский. Сталь никудышная, ствол после нескольких выстрелов так накаляется, что пули летят куда попало. Самые дорогие — ваши. Вот, например, хоть и старый совсем, а меньше чем за семь тысяч рупий я его не отдам.

Андрей Васильевич повертел в руках обшарпанный АК-47.

— Тысяча девятьсот сорок девятый, — с уважением прочитал он год выпуска, выбитый на автомате. — Вот это дедушка! Ну а как вообще торговля у вас идет?

— Да плохо! — с досадой сказал Махмуд. — Раньше хороший автомат двенадцать — пятнадцать тысяч стоил, а сейчас, из-за этой войны, из Афганистана столько всякого оружия понавезли, что цены совсем сбили. Его тут всегда хватало, а теперь чуть ли не в каждом доме завелось. Стреляют друг в друга как ненормальные.

— Вот вы оружием торгуете, а сами жалуетесь, что народ друг друга стреляет. Что-то я вас не понимаю, — сказал Андрей Васильевич.

— Очень даже понятно, почему жалуюсь. Живу я здесь, вот почему, и вся моя родня тоже. Мы, пуштуны, всегда с оружием ходили и будем ходить. Оно для нас то же, что для вас, европейцев, штаны. — Махмуд с легким презрением окинул взглядом Андрея Васильевича. — Не в нем дело. Раньше тоже стреляли, но редко, а теперь с этой войной люди совсем дикие стали. Чуть что — поссорились, не поделили чего-нибудь или просто на базаре подрались — сразу за «Калашников»! Человека убить им ничего не стоит. По всему Пакистану такая пальба идет, что житья никакого не стало. Раньше так не было. А все война, которую вы, шурави, затеяли. — Махмуд помрачнел.

Анвар сообразил, что лучше попрощаться, и сказал:

— Спасибо, Махмуд, и до свидания, нам пора.

— Помогай вам Аллах! — буркнул Махмуд.

— Ты полегче с вопросами-то, Андрей! — заметил Анвар, когда машина вновь влилась в поток движения на дороге. — Ты бы еще ему сказал, что они сами в этой стрельбе виноваты.

— А что, разве не так? Пакистанцы в Афганистан сами влезли, вот теперь у себя дома и расхлебывают.

— Так-то оно так, только он тебя вряд ли поймет. Он одно твердо знает — раньше, до войны, которую действительно начали мы, жизнь и впрямь была спокойная, хотя бы по их стандартам. Ну, а что нас касается, то, может быть, ты слышал афганскую поговорку: «Если тебе ночью приснился танк, значит, жди в гости друга». Неплохо сказано.

Помолчав немного в задумчивости, Андрей Васильевич сказал:

— Анвар! Я вот еще о чем хотел тебя спросить. Как же это власти такое безобразие допускают, что у народа здесь на руках столько оружия?

— А что могут власти поделать? — пожал плечами Анвар. — Торговля оружием — дело прибыльное, полиция коррумпирована до полного безобразия, поскольку имеет от этого бизнеса хороший бакшиш. К тому же в этих местах, вдоль пакистано-афганской границы, где живут пуштунские племена, центральная власть никакого авторитета не имеет и ситуацию вовсе не контролирует, что сама честно признает. Стоит заехать в какой-нибудь из пуштунских районов, обязательно увидишь плакатик с предупреждением — если сойдете с дороги, то федеральная администрация за вашу безопасность никакой ответственности не несет. На дороге, впрочем, тоже. Кстати, тут неподалеку есть город Дарра, население которого испокон веку занимается только изготовлением оружия и его продажей. Все сами делают, своими руками. Склепают тебе что угодно, любое оружие, а если после нескольких десятков выстрелов оно на куски разлетится — то это твоя проблема.

— И заставить их никак нельзя, чтобы это дело прекратили?

— Нет, — ответил Анвар. — Попробовал как-то раз премьер-министр по чьему-то неумному совету объявить грозный ультиматум, чтобы к назначенному им сроку все незаконно хранящееся оружие сдали бы, а не то… Куда там! Вся страна над ним смеялась, и оружия, за исключением нескольких старых стволов, к которым уже патронов не подобрать, конечно, никто не сдал. Да если бы только оружие! Взять наркотики, например. И здесь, и в соседнем Афганистане выращивают опийный мак, делают героин и продают за границу каждый год на сотни миллионов долларов. В США в основном. Американцы ничего поделать с этим не могут, так как опять же слишком многим это выгодно — и тем, кто зелье сажает, и местным феодалам, и полиции, и так далее, по цепочке. Пробовали американцы помогать местным земледельцам, чтобы те не мак сажали, а другие культуры, например табак, миллионы долларов под это выделили, да без толку. Кому охота возиться с табаком, коли можно за мак бешеные деньги получать. Ладно, хватит об этом. Смотри, какой грузовик забавный!

Впереди замаячил высокий старый «Бедфорд», выкрашенный в ядовито-зеленый цвет. Со всех сторон нижней части его кузова на длинных цепочках свисали вырезанные из жести сердечки, квадратики и другие фигурки, которые дружно и звонко звякали каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на неровностях дороги.

— Зачем эти висюльки, Анвар? Для красоты?

— Нет, чтобы шайтан не подлез. А вон, глянь, какая картина у него сзади на кабине намалевана. Это называется «шоферский рай».

Андрей Васильевич стал рассматривать произведение, явно принадлежавшее кисти какого-то местного живописца-самоучки. Художник изобразил снежные горы, зеленые лужайки, прохладное озеро, ресторан у дороги и на переднем плане толстую чернобровую красавицу с ярко-красными щеками. Над всем этим гордо парил орел, призванный, видимо, олицетворять самого хозяина транспортного средства.

Андрей Васильевич умилился — аляповато, грубо, но берет за душу простым человеческим желанием счастья — и перевел глаза на двух бедно одетых пакистанцев, стоявших враскорячку в глубине кузова. Оба они и руками, и ногами придерживали кое-как накиданную груду больших листов картона. Неожиданно один из пакистанцев поскользнулся, оступился, и из-под его ног за борт выскочил лист. По тому, как он тяжело и плавно взмыл в воздух, Андрей Васильевич успел сообразить, что лист вовсе не картонный, и отчаянно вскрикнул:

— Анвар, берегись!

Анвар резко вывернул руль вбок и ударил по тормозам. Лист с тяжелым металлическим грохотом рухнул на асфальт в полуметре от машины. «Бедфорд», так ничего и не заметив, скрылся вдали.

— Фу, слава Богу, мимо! — бледный Анвар вытер со лба пот. — Еще бы чуть-чуть, и крышка нам обоим! Жестяная! Приедем в Пешавар, выпьем за это дело.

— А чего пить-то? У нас всего одна поллитровка, которую посол для Мартина дал.

— Перебьется Мартин, у них там, в Красном Кресте, и так проблем со спиртным нет. Да, а чтобы нам самим выпить хватило, знаю я тут за Вахом одно местечко. Ты слышал, кстати, почему его так назвали? Говорят, что когда здесь проезжал один Великий Могол, Акбар, кажется, то эта местность ему так понравилась, что он от восхищения сказал: «Вах!»

Через полчаса за окном замелькали и исчезли аккуратные домики и казармы военного городка Ваха, отгороженные со стороны дороги противотанковыми бетонными надолбами. Анвар подрулил к придорожному ресторанчику, рядом с которым на лежаке-чарпаи спал человек.

— Андрей, ты посиди здесь. Дело деликатное, толпу не будем создавать. У тебя триста рупий будет? Дай-ка.

Анвар вылез из машины, подошел к человеку и потрепал его по плечу.

— Эй, уважаемый! Вставай, дело есть! — Анвар склонился над пакистанцем, что-то ему тихо сказал и сунул несколько купюр. Пакистанец мгновенно вскочил и, отвесив глубокий «салям», исчез за ресторанчиком. Вскоре он появился опять, осторожно поманил Анвара пальцем, вручил ему что-то в целлофановом пакете и, когда Анвар развернулся, чтобы уйти, вновь завалился на лежанку, набожно пробормотав: «Бисмиллях!»

— Во, видал! — Анвар сел в машину и гордо показал большую бутылку. — Вот тебе и сухой закон, и моральный кодекс исламиста! Учти, сейчас священный месяц рамазан, да еще и выходной день — пятница: Учись!

— Ловко! — порадовался Андрей Васильевич. — А что это за пойло?

— Маотай, водка китайская. Страшно воняет тухлыми яйцами, но пить можно. Главное — не принюхиваться. Вперед!

— Долго нам еще ехать? — спросил через некоторое время Андрей Васильевич.

— Сейчас Инд переедем, а там уже рукой подать. Да вот и он.

У Андрея Васильевича захватило дух от внезапно открывшегося вида. Его взору предстала широкая лента бурной реки, окаймленная слева невысокими горами, а справа — безбрежной равниной белого песка. Река была совершенно удивительного голубого цвета, перед которым блекли краски чистого и глубокого пакистанского неба.

— Прямо иранская бирюза какая-то, — выдохнул восхищенный Андрей Васильевич.

— Впечатляет, да? Кстати, именно здесь Александр Великий переходил со своими войсками через Инд, когда шел походом на Индию, — сказал Анвар, выехав на огромный, длиной с полкилометра, мост. — Не по этому мосту, конечно, но где-то рядом. А роман Яна «Чингизхан» читал? Помнишь, там описывалось, как монголы гнались за сыном хорезмшаха Джелал-эд-Дином и настигли его у берегов Инда? Вот в этом самом месте все и происходило. Сейчас переедем на другой берег, там есть беседочка, посидим и оттуда еще посмотрим.

С противоположного берега было видно, как немного выше по течению в Инд вливалась полоса воды густо-бурого цвета. Оба потока — голубой и бурый, — не смешиваясь, текли вместе двумя отдельными четкими полосами, пока не скрывались за далеким изгибом русла.

— Наше счастье, что ветер сегодня не с реки, — заметил Анвар. — Бурая вода — это река Кабул, которая течет через весь Афганистан. Она проходит через Кабул, Джелалабад и другие города, и там в нее столько всякой дряни спускают, что смердит бедняга немилосердно.

Стало смеркаться, когда Андрей Васильевич и Анвар подъехали к предместьям Пешавара. В воздухе отчетливо ощущался дымок кизяка, с помощью которого местные жители, готовя ужин, разводили огонь в очагах.

На разделительной полосе стали появляться щиты с мудрыми сентенциями и предупреждениями в адрес автомобилистов — «На Аллаха возложи упованье свое», «Ценой твоей поспешности может быть чужая жизнь», «Не гони!»

— «Единство, вера, дисциплина», — громко прочел Андрей Васильевич. — Раз такой плакатик повесили, значит, пешаварцам именно этих качеств и не хватает.

— Ага! Кстати, знаешь, что за забором, на котором ты эту надпись прочел? Историческое место — военно-воздушная база, с которой в 1960 году американский пилот Гарри Пауэрс на У-2 взлетал. Его наши где-то в районе Свердловска сбили, а потом поменяли на разведчика Рудольфа Абеля. Помнишь эту историю?

— А как же! — подтвердил Андрей Васильевич. — Такое вспомнить всегда приятно.

— А вот и «наружка», то есть наружное наблюдение. — Анвар кивнул в сторону белой легковушки, которая вывернулась из бокового проулка и пристроилась позади посольской «Тойоты». — Наши пакистанские друзья из разведбюро или армейской разведки. Будут теперь за нами по всему Пешавару мотаться, следить, куда поехали, с кем встречались. Однако мы — ребята честные, у нас все на виду, и с приклеенными бородами в потемках шастать не станем. Нам с таким эскортом даже спокойнее, защитят в случае чего, и дорогу покажут, если заблудимся.

Миновав крепость Бала Хиссар, мрачные круглые бастионы которой нависали почти над самой дорогой, машина подъехала к гостинице «Гринс», расположенной на одной из торговых улиц в центре города. Номер оказался маленьким и грязноватым, а телефон, по которому Анвар сразу же попробовал позвонить, чтобы договориться о встречах на завтра, упорно молчал.

— Понятное дело. «Жучка», видать, в аппарат запустить не успели, ну и отключили его от греха, чтобы мы без их ведома ни с кем не разговаривали. Ладно. Моджахедам и в Красный Крест завтра с утра позвоним, сейчас все равно уже поздно. На сегодня программа у нас, кажется, исчерпана. Может быть, прошвырнемся по городу? — предложил Анвар.

— А не опасно? Здесь вон сколько афганцев. Догадаются еще, что мы шурави, потом хлопот не оберемся. Темнеет к тому же.

— Да не бойся ты, я в Пешаваре сколько раз был, и ничего. Хоть по магазинам пройдемся.

— Боязно все же, Анвар. С другой стороны, город тоже хочется посмотреть. Знаешь что! — придумал Андрей Васильевич. — Давай какими-нибудь иностранцами прикинемся, итальянцами например. Сам подумай — ты высокий, стройный, черноволосый, нос с горбинкой — вылитый итальянец откуда-нибудь с юга или из Сицилии, а я, поскольку посветлей, буду из Турина или еще какого там северного города. Так и представимся, если спросят, кто мы такие. А главное, когда станем при афганцах разговаривать, чтобы ни слова по-русски.

— Ну хорошо, — поколебавшись, ответил Анвар. — Попробуем, хуже не будет.

Анвар и Андрей Васильевич вышли на залитую густыми серыми сумерками улицу, кое-где озаряемую желтым светом керосиновых фонарей из мелких магазинов и лавочек. Смотреть особо было нечего. Друзья поковырялись в грудах серебряных колец и браслетов, разложенных на лотках, выразили продавцам свое сомнение в подлинности богато украшавшего эти изделия синего лазурита, осведомились в двух магазинах о ценах на ковры, переговариваясь все время по-английски, и, купив зачем-то два килограмма потемневших от старости грецких орехов, которых и в Исламабаде было навалом, отправились обратно.

— А ведь неплохо получилось под итальянцев, да, Анвар? — заметил Андрей Васильевич, подходя ко входу в гостиницу. — Никто из этих афганских лопухов даже ухом не повел.

— Н-да! — задумчиво протянул Анвар. — Ты знаешь, что мне сейчас в голову пришло? Ослы мы с тобой, а не итальянцы, вот что. Скажи мне — с какой стати два итальянца стали бы между собой на английском разговаривать?

Андрей Васильевич на секунду опешил, а затем закатился веселым смехом.

— И впрямь два больших белых осла с приличным знанием английского! Ну, конспираторы! Слушай, дай-ка мне ключи от машины, я там сигареты оставил.

Андрей Васильевич открыл дверцу автомобиля, стоявшего тут же у гостиницы, достал две пачки сигарет, окинул на прощание хозяйским глазом верную «Тойоту» и вздрогнул от неожиданности, увидев на заднем запыленном стекле серп и молот, явственно изображенные чьим-то пальцем.

— Глянь-ка! — показал Андрей Васильевич на машину.

— Вычислили нас туземцы, чего уж тут сложного. Машина-то с дипломатическим номером. Спасибо, что хоть не гвоздем нацарапали. Надо загнать ее на всякий случай в гараж под гостиницей, там ее никто не тронет, — сказал Анвар.

Взяв ключ у администратора, Андрей Васильевич и Анвар двинулись по коридору к своему номеру. Когда до него оставалось несколько шагов, из-за угла, как черт из коробочки, выскочил оживленный пожилой пакистанец.

— Добрый вечер! — с энтузиазмом поздоровался он. — Какая приятная встреча! Вы английские дипломаты?

— Нет, наоборот, советские, — неприветливо ответил Анвар.

Пакистанец немного смешался.

— В самом деле? Вот уж кого не ожидал здесь увидеть. Все равно, очень, очень рад. Вы не откажетесь зайти к нам в номер? Мы тут с приятелем ужинаем, выпили немножко. Присоединяйтесь!

— Ага, водка небось у него кончилась, а тут кстати два иностранных гуся подвернулись, и за бутылкой бежать не надо. А что, неплохо — на харчах сэкономим и маотай на них испытаем, — посовещался Анвар с Андреем Васильевичем по-русски. — Большое спасибо, мы с удовольствием, — обратился он к пакистанцу. — Заглянем только к себе на минутку, возьмем кое-что, ну, вы понимаете.

— Конечно, конечно, понимаю, — радостно улыбнулся пакистанец. — Меня зовут Хашим, я из десятого номера. Буду вас там ждать.

— Послушай, Анвар, — сказал Андрей Васильевич, зайдя в свой номер и глядя, как, шурша целлофаном, Анвар вытаскивает из пакета бутылку маотая. — Сомнение меня берет — ведь мусульманам пить не положено, а мы что же — к греху их толкаем? Как-то нехорошо.

— Да брось ты! — сказал Анвар, похлопывая бутылку по боку. — Им пророк запрещал только виноградное вино пить, а насчет маотая в Коране ничего не сказано. Откуда было пророку знать, что китайцы такую дрянь изобретут? Так что совесть наша чиста. Пошли!

Приятель Хашима, пузатый немолодой человек с красноватыми, навыкате, глазами, таращился на блюдо с застывшей грудой плова и остатками курицы, стоявшее перед ним на низком столике. Завидев вошедших Анвара и Андрея Васильевича, он попытался подняться с дивана, на котором сидел, но, потерпев неудачу, грузно откинулся на сиденье.

— Это мой друг Хасан. По-моему, он немного не в форме, так сказать, — захихикал Хашим. — Вы, впрочем, не обращайте на него особого внимания, он все равно по-английски почти не понимает. Присаживайтесь.

Гости присели и начали вежливый разговор с Хашимом, в то время как Хасан, деликатно и негромко икая, рассматривал их, видимо, силясь понять, о чем идет речь. Памятуя о том, что он дипломат и к тому же в гостях, Андрей Васильевич первым делом восхвалил виденные им по дороге в Пешавар достопримечательности.

— Странно однако, у вас тут столько интересного, а туристов что-то совсем не видно. Ваше здоровье, и со знакомством! — Андрей Васильевич чокнулся с Хашимом.

— Да, вы правы. Посмотреть тут есть что — Таксила, Гандхара, буддистские храмы, Могольские сады и многое другое. Один Инд чего стоит. — Хашим недоверчиво понюхал стакан с маотаем, но выпил. Посидев немного с приоткрытым ртом и сердито посмотрев на стакан, он продолжил: — Видите ли, какое совпадение, я ведь сам хозяин туристической фирмы. Сколько раз пытался всерьез наладить дело с иностранцами, а толком ничего не получается. Почему, вы спрашиваете? Да потому, что власти, откровенно говоря, не очень-то хотят сюда чужих пускать. Народ-то у нас живет бедно и думает, что так и надо. А чужие люди — это чужие идеи, чужой образ жизни. Будьте здоровы! Хасан, ты бы не пил больше!

Хашим отхлебнул и задумался. Ужасная китайская водка прибавила свободы его языку.

— У нас тут много таких, которым хочется, чтобы ничего не менялось и чтобы люди не ведали, что можно жить по-другому. Вот я сегодня мимо мечети проходил и слышал, как мулла проповедь читает. Что же он такое несет! Чушь, дичь, громоздит слово на слово, только и знает громыхать: «Аллах велик, Аллах велик!» Коран вызубрил наизусть за десять лет в медресе, вот и все, а о чем там говорится — и сам не поймет! Вы не подумайте, я человек верующий, но Бога в душе ношу. А ведь этим бородачам нашим того мало — в политику лезут, народ заводят, царство небесное сулят, если будут их слушаться. Не их это дело — муллы должны в мечетях сидеть, а не народ на улицах будоражить.

— Ну, а простые люди-то им верят? Ведь муллы от имени Аллаха говорят? — осторожно спросил Андрей Васильевич.

— Какое там! Простым людям, которые с утра до вечера работают, — тем не до Аллаха, им бы день как-нибудь прожить. А вот вы когда сюда ехали, видали, сколько во всех этих городах вдоль дороги болтается всякого народу, который ничем не занят? Эти — да, они муллу слушают. Делать им все равно нечего, так, перебиваются у какого-нибудь хозяйчика — поднести, унести, подмести, подтащить, украсть, что плохо лежит. Этот сброд завести ничего не стоит, особенно если заварухой и поживой запахнет. Да еще по всей стране тысячи молодых бездельников в медресе сидят! Муллам эта публика очень кстати. Они ведь партий своих понасоздавали, воюют пока друг с другом за власть, а там, глядишь, и на Исламабад двинут. Наши правители муллам слово поперек сказать боятся, а надо бы! Я хоть и простой человек, но понимаю, чем это может кончиться.

— Вы не боитесь с нами так откровенно разговаривать, да еще при вашем друге?

— А, пускай, надоело все это! Хасан-то мне что? Я же сказал, он по-английски не говорит, да и набрался так, что все равно ничего бы не понял.

— Ак! Эк! — неожиданно и громко отозвался Хасан. — Агэк! — рыгнул он еще звонче. Исторгнув из себя последний звук, он покосился в сторону на своем сиденье и, пытаясь выправить корпус, уперся рукой в диван. Рука подломилась в локте, и Хасан, мягко завалившись на бок, тут же заснул.

— Готов! — подвел итог Анвар. — Как учил товарищ Мао: «Ветер с Востока преодолевает ветер с Запада». Не справился наш друг с китайским напитком, что тут поделаешь. Пойдем, что ли, Андрей. Советско-пакистанские отношения укрепили, повеселились, а теперь и спать пора. Спокойной ночи, господин Хашим, до свидания!

Андрей Васильевич встал рано утром невыспавшимся и помятым. В организме продолжал бродить выпитый накануне маотай. Кроме того, несколько раз за ночь его будили автоматные очереди и одиночные выстрелы.

— Думаешь, что сбываются слова твоего друга Махмуда из оружейной лавки? — ответил Анвар на жалобы своего коллеги. — Едва ли. Скорее всего, где-то свадьбу праздновали или еще что-нибудь в этом роде. Тут в порядке вещей в воздух на радостях палить. В пешаварские больницы каждый день по два-три человека с ранениями от шальных пуль доставляют, но это никою всерьез не заботит. Давай поскорее собираться. Я уже звонил афганцам, они нас ждут.

Штаб-квартира моджахедов — приземистое одноэтажное здание — была обнесена высоким глиняным дувалом с несколькими вышками, на которых стояли часовые. С ближайшей вышки на посольскую «Тойоту» неприветливо уставился пулемет. По широкому двору расхаживало человек двадцать моджахедов с «Калашниковыми». Заметив Анвара и Андрея Васильевича, которых встречавшие их люди повели ко входу в дом, они не спеша придвинулись поближе и стали с любопытством рассматривать шурави, обмениваясь между собой негромкими репликами. Сопровождавший Анвара и Андрея Васильевича моджахед провел их в тесную длинную комнату и ушел, попросив немного обождать.

— Вот мы и в логове. Ты заметил, как эта публика во дворе нас разглядывала? Чувствуешь себя, словно кролик в компании удава. Кстати, с кем мы сейчас будем говорить? — спросил Андрей Васильевич.

— С генералом Яхья Наврузом. Он в свое время, до коммунистов, был начальником штаба афганской армии, а теперь входит в объединенный военный комитет моджахедов. Интересный дяденька, одним словом. Учти, он много лет работал с нашими и знает нас как облупленных.

Бесшумно откинулась занавеска, и в комнату тихо вошел пожилой человек с седыми английскими усами. «Объект постоянно носит усы…» — мелькнула в голове Андрея Васильевича дурацкая фраза из читанного когда-то оперативного донесения об одном афганце.

— Генерал Навруз, — представился афганец. Сев напротив, он немного помолчал и сказал: — Давно я не видел вас, советских. А ведь было время, когда мы рука об руку работали. Я знал всех ваших послов, многих дипломатов в Кабуле, с вашим руководством — и министром обороны, и со службой безопасности, и со многими другими постоянно общался. Я тогда думал, что имею дело с друзьями. Вы нам действительно много помогали. А теперь? — Навруз досадливо поморщился. — Объясните вы мне, зачем вам понадобилось эту авантюру затевать? С чего вы решили, что ради наших коммунистов вам надо было в войну лезть? Они вам что, обещали социализм построить за одну пятилетку? Это в Афганистане-то? Мы уж сами как-нибудь промеж себя разобрались бы, что нам строить.

Навруз еще долго говорил об обидах, которые нанес афганцам Советский Союз, и завершил свой монолог словами:

— В общем, получилось, будто огромный человек ни с того ни с сего набросился на прохожего мальчишку и стал его избивать ногами. На его несчастье, мальчик-то с пистолетом оказался.

— Мы не будем с вами спорить, — сдержанно сказал Анвар. — Мы не за этим сюда приехали.

— Да я знаю, зачем вы здесь, — проворчал Навруз. — Я также помню, что наши люди говорили в прошлом году с вашим военным атташе в Исламабаде. Мы тогда сказали, что подумаем, как вопрос о пленных решать. Так вот, как вам уже сообщил Красный Крест, мы готовы показать трех пленных узбеков. Они тут, в соседней комнате. Можете поговорить с ними, но только в моем присутствии. Предупреждаю, что вы не должны уговаривать их вернуться домой, иначе встречу придется немедленно прервать. Кстати, даже если бы вы и попробовали, все равно у вас бы ничего не вышло. Обратно они не поедут, это точно, потому что сами не хотят.

— Мы не собираемся никого уговаривать. Узнаем просто, как они себя чувствуют, — покладисто сказал Анвар. — С другой стороны, дело не только в них. Есть еще и родители, которые ведь ни в чем не виноваты. Они, как только узнали, что их сыновья живы, чуть с ума от радости не сошли. Может быть, вы позволите им хотя бы краткую встречу с детьми, а там будь что будет? Если эти ребята домой не хотят, пусть они сами об этом своим отцам скажут.

— А вы хитрый! Думаете, что они отцов послушаются? Едва ли. Ну что же, пожалуйста, так даже нагляднее выйдет. Сейчас их приведут.

В комнату ввели троих молодых узбекских парней.

— Это Юсуф, это Карим, а это Фарид, — представил их Навруз. — Можете говорить.

Разговор не получился. Стройный, высокий Юсуф почти сразу перестал отвечать на вопросы Анвара, а начал с жаром говорить о том, что его и других заставили участвовать в ненужной им войне, убивать непонятно за что мирных людей, нести смерть и разрушение. Он никогда не вернется в страну, где правит КГБ, который велел ему убивать афганских братьев. Только здесь, у моджахедов, он смог стать настоящим мусульманином и посвятит теперь свою жизнь священному джихаду. Ему энергично поддакивал Карим, а Фарид, сидевший потупя глаза в пол, лишь иногда кивал головой в знак согласия, односложно повторяя: «Да, да! Так!» Юсуф наотрез отказался от встречи с отцом, резко ответив: «Нет, не надо, я не хочу! Зачем теперь?»

— Ну что, убедились? — сказал Навруз, проводив Андрея Васильевича и Анвара до машины. — А встречу с родителями, хочет того Юсуф или нет, мы все же проведем, чтобы внести окончательную ясность.

— Когда? — спросил Анвар.

— Мы вам сообщим. До свидания. — Навруз развернулся и ушел.

— Вот так-то, Андрюша, поговорили. Все же не будем вешать носа. Поедем в Красный Крест, там посоветуемся. Говорил мне Мартин, что они на днях переехали, новый адрес дал, а где это точно находится — убей Бог, не знаю. Вроде бы в районе университетского городка, а я там раньше никогда не бывал.

Анвар и Андрей Васильевич минут сорок петляли по улицам и закоулкам, пытаясь определиться по карте и расспрашивая прохожих, которые в лучшем случае честно признавались, что не знают, а в худшем начинали показывать в разные стороны. Иссякало терпение, миновало назначенное время встречи, да и «наружка», следовавшая по пятам, конечно, не могла не прийти в удивление и даже беспокойство по поводу этого загадочного кружения по городу.

— Все, потерялись! Что теперь делать? К тому же, не ровен час, эти, которые сзади, решат еще, что мы от них оторваться вздумали. Они тогда такой рапорт своему начальству накатают, что нас потом нипочем в Пешавар не пустят. Слушай, Андрей, подойди к ним, пусть они покажут, где этот треклятый Красный Крест находится.

Завидев приближающегося Андрея Васильевича, пакистанец в темных очках, до того мирно выпускавший сигаретный дым в окно автомобиля, начал нервно крутить ручку, торопясь поднять стекло. Андрей Васильевич постучал согнутым пальцем в затемненное окно, задал свой вопрос в приоткрывшуюся щель и стал ждать ответа, прислушиваясь к приглушенному, но энергичному обмену мнениями внутри машины.

— О’кей, следуйте за нами, — проговорил, высунувшись наружу, человек в темных очках.

Вскоре «наружка» и «Тойота» подъехали к небольшому дому, фасад которого украшала доска с надписью «Международный Красный Крест» и прикрепленная чуть ниже табличка: «Убедительная просьба к посетителям не входить на территорию миссии с оружием». «Наружка» тактично откатилась в сторону, откуда и продолжила наблюдение.

В помещении миссии Анвара и Андрея Васильевича встретил приветливый, безукоризненно одетый швейцарец Мартин, говоривший по-английски с чуть уловимым, но забавным акцентом. Он внимательно выслушал рассказ Анвара о встрече с узбеками, спокойно сказал: «Не стоит» — в ответ на благодарность Анвара за содействие и спросил, что собираются делать дальше советские друзья.

— Не думаю я, что из этой затеи с приездом родителей будет большой толк. Моджахеды ведь уверены, что все трое откажутся возвращаться. Потому-то Навруз так легко и согласился. Впрочем, попробовать можно. Что у меня нового? Есть кое-что. Недавно вернулась наша экспедиция из Бадахшана, так вот они видели там одного вашего.

— Пленный?

— Нет, — Мартин немного замялся. — Не пленный, а совсем даже наоборот. Он несколько лет назад бежал из своей части с оружием в руках, устроился у командира Масуда и служит теперь у него в личной охране. Афганцы прозвали его Исламуддин, а настоящее его имя Николай Николаевич… — Мартин назвал фамилию. — Он не очень-то разговорчивый, но нашим людям, пока они были у Масуда, удалось узнать у афганцев, что Исламуддин неоднократно принимал участие в боевых операциях против советских войск. О том, чтобы он вернулся, и речи быть не могло. Вот и все мои новости.

— С этим Николаем Николаевичем мне все ясно, — сказал Андрей Васильевич, попрощавшись с Мартином. — А вот узбеки? Как ты думаешь, хоть какая-то надежда есть?

— Аллах их знает! Юсуф точно не вернется — уж больно здорово они ему мозги промыли. Насчет Карима ничего не могу сказать. Может быть, разговор с отцом на него подействует. А вот Фарид… Ты обратил внимание, что он почти все время отмалчивался и Юсуфу не особенно поддакивал. Да и вид у него какой-то… грустный, что ли? Узнать бы, что у него на душе. Может быть, он и согласится. Посмотрим, в общем.

— Слушай, Анвар, ты можешь сказать по своему опыту, как моджахеды к нашим среднеазиатским пленным относятся? Наверное, все же не так, как к русским? Может быть, поэтому наши узбеки не так уж домой рвутся? Так?

— Не совсем так. Узбеку или таджику, вроде меня, действительно проще адаптироваться и найти общий язык с афганцами. Но дело-то не в этом. Пресловутый Николай Николаевич не узбек ведь, и начальник разведки Масуда, наш бывший подполковник, — тоже не таджик. Главное — какой человек. Вот тебе, пожалуйста, история одного таджика, как я ее слышал. Взяли его афганцы и, как водится, стали в свою веру обращать — в прямом и переносном смысле. Таджик оказался восприимчивый, Коран начал учить, во всем слушался, советскую власть ругал и так далее. В общем, вошел постепенно в доверие. Привезли его в Пешавар, пожил он там некоторое время, вел себя тихо-мирно, а потом в один прекрасный день, когда моджахеды зазевались, — шасть в автобус и в Исламабад! Поймал такси, попросил привезти в советское посольство, а пакистанец перепутал и доставил его прямо к МИДУ. К счастью, оттуда до посольства всего три километра, и парень успел на своих двоих добраться до нас, пока его моджахеды не хватились. Случилось это, если не ошибаюсь, в восемьдесят втором году. Да мало ли таких случаев было? Поэтому мы и будем работать до тех пор, пока есть пусть даже слабая надежда, что там, в Афганистане, остался хотя бы один наш человек, который хочет вернуться на родину. Ну что же, на сегодня у нас все. Сейчас заедем в китайский ресторан, пообедаем в счет представительского мероприятия, которое мы якобы устроили в честь Мартина, и покатим обратно в Исламабад.

Манзур нетерпеливо переминался с ноги на ногу на наблюдательном пункте в ожидании запланированной на раннее утро атаки на пост правительственных войск в нескольких километрах к востоку от Джелалабада. Командир Башир, отряд которого должен был участвовать в деле, несколько раз появлялся на посту, произносил пару ободряющих фраз — скоро-де начнем! — а затем исчезал в неизвестном направлении. Наконец-то, когда последние остатки утренней прохлады уже растаяли в густых зарослях вдоль арыков и все ощутимее стал накаляться зной жаркого июньского дня, к передовой позиции из ближайших кишлаков, где они провели ночь, начали подтягиваться бойцы Башира. Воины собирались неторопливо и не сразу, не спеша передвигаясь по узким каменистым тропкам небольшими группками — кто пешком, а кто и на велосипедах. Вслед за ними на побитой голубой «Волге», изрыгавшей из болтающейся выхлопной трубы клубы зловонного черного дыма и поднявшей тучу мелкой красноватой пыли на дороге, прибыл и сам Башир с несколькими помощниками, непонятно как поместившимися все вместе в автомобиле. Командир, произнеся краткую молитву за успех дела, стал лично руководить подготовкой к бою, разводя моджахедов по разные стороны почти пересохшего ирригационного канала, объясняя им задачу и энергично показывая рукой в сторону едва видного с наблюдательного поста укрепления, которое предстояло атаковать.

Манзур взглянул на часы. Несмотря на знание неспешных повадок своих подопечных и собственное воистину огромное терпение, столь помогавшее в общении с моджахедами, ему стало не по себе. Скоро полдень, а ни одного выстрела еще не сделано! Кто так воюет, ради Аллаха! А уж о какой скрытности и внезапности можно говорить! Еле идут, никакой маскировки, ни разведки, ничего! И зачем только понадобилось так спешить со штурмом Джелалабада и пытаться сделать из разрозненных недисциплинированных отрядов регулярную армию? Целых четыре месяца, с марта по июнь, топчутся на месте, боеприпасов перевели тонны, людей сколько потеряли, а толку — никакого! Нет, гораздо хуже! Под Джелалабадом потеряли главное — боевой дух и веру в близкую победу, до которой после ухода советских из Афганистана, казалось, было рукой подать. Был бы жив президент, все могло быть иначе. Взяли бы Кабул в кольцо блокады и сжимали его до тех пор, пока не придушили бы Наджибуллу. Нет ведь, невтерпеж стало лидерам моджахедов ждать — чем с Кабулом связываться, Джелалабадде по-быстрому возьмем, правительство на своей земле провозгласим и уж тогда все вместе навалимся на столицу. Где уж там «все вместе»! Такую склоку развели в своем переходном правительстве в Пешаваре, что про общего врага стали забывать. Ослы, истинные ослы! Прав был генерал Алтаф, трижды прав, когда говорил, что перессорятся они все, если займутся политикой, а не войной. Только президент и он могли держать моджахедов в узде, но, увы, нет теперь и Алтафа. Не пригласи его президент в последнюю минуту в эту злосчастную поездку в Бахавальпур… Э-хе-хе!

Манзур уже в который раз задал себе все тот же вопрос — что же все-таки случилось тогда с самолетом президента? Си-130 явно не был сбит с земли, ни взрыва, ни пожара на борту не было. Самолет вошел в пике со всеми четырьмя исправно работающими двигателями, причем до самой последней секунды команда так и не подала сигнала бедствия. Значит, весь экипаж, находившийся в кабине, был одновременно и почти мгновенно выведен из строя. Как? Видимо, газом, скорее всего — нервно-паралитическим, а поместить небольшой контейнер с газом в кабину не составляло особенного труда. Да, врагов у Зия-уль-Хака было хоть отбавляй — и советские, и индийцы, и спецслужбы Наджибуллы, и, главное, свои собственные генералы. Впрочем, кто бы они ни были, заговорщики явно не рассчитывали уничтожить вместе с президентом и генерала Алтафа, а заодно и американского посла с военным атташе, которых президент пригласил на борт своего самолета в самый последний момент перед вылетом в Исламабад. Судьба!

Манзур припомнил, как вели себя американцы сразу после сообщения о катастрофе, — похоже, они быстро сообразили, что если расследование укажет на причастность к гибели двух высокопоставленных американцев кого-либо из ближайшего окружения Зия, то не миновать тогда оглушительного скандала, а военную помощь Пакистану придется немедленно прекратить. Следовательно, все достигнутое ранее в Афганистане может пойти насмарку, поэтому американцы и сделали все, чтобы замять расследование. Теперь уже никогда не узнать, кто виновен в гибели Зия. Ну, а что до самого Зия, то его, кажется, американцы не очень-то оплакивали, поскольку чем ближе был конец войны, тем тягостнее становилась им его идея полного торжества джихада в Афганистане.

Манзур, глубоко погрузившийся в тяжкие раздумья, вздрогнул от неожиданного близкого хлопка миномета. Началось! Манзур поднял к глазам бинокль и стал внимательно следить за тем, как десятки маленьких фигурок двинулись вперед нестройной цепью вдоль берегов канала и по его дну, то и дело останавливаясь и перекликаясь между собой. Из-за ближайшего разбитого дувала гулко и торопливо заработал крупнокалиберный пулемет. Бойцы немного прибавили шагу, вскинули автоматы и начали поливать частыми и длинными очередями безнадежно далекую цель. Наступление продолжалось недолго — через пару минут на невысоком холме, находившемся в добром полукилометре в стороне от цепи, взметнулись столбы разрывов ответного артиллерийского огня, который открыл атакуемый пост. Моджахеды остановились, потоптались на месте и быстро, но спокойно двинулись обратно, то и дело оглядываясь на всякий случай назад через плечо.

Манзур с досады больно шлепнул себя по икре тонким офицерским стеком, забыв, что в ожидании жары надел с утра не свои обычные высокие сапоги, а легкие ботинки. Спектакль, просто спектакль, как для какого-нибудь заезжего американского дурака-репортера, решившего снять батальную сцену для своего фильма о героической борьбе афганцев с русским медведем! Хоть бы автомобильную покрышку или бочку с мазутом подожгли для усиления правдоподобия! А ведь это Башир, ловкий и отчаянный командир, с которым воевали столько лет рука об руку. Чего же ждать от других?

— И это что, все? — спросил Манзур у запыхавшегося Башира, который появился на посту.

— Что? — переспросил Башир, вытирая со лба пот. — А, да, хватит на сегодня. Сам видишь, какой огонь! Потом, думается мне, они за ночь там еще мин понаставили. К тому же сегодня не наша очередь.

— Как это понимать, «не наша очередь»? — изумился Манзур. — Война ведь! Вы и дорогу на Кабул так же блокируете — по очереди? Теперь мне ясно, почему из Кабула в Джелалабад грузовики с оружием и боеприпасами прорываются. Очередь! Да ведь Асмат сейчас твоей поддержки ждет — ему почти по ровному месту наступать приходится.

— Мы позавчера много воевали, — спокойно ответил Башир. — А Асмат пусть наступает — у него и людей, и патронов втрое больше моего, а мы уже нескольких наших похоронили. Кстати, боеприпасы когда подвезете?

— Когда будут, — хмуро сказал Манзур. — Американцы, говорил я тебе, уже почти ничего не дают, да и вы тоже стреляете как попало и куда попало. На вас не напасешься.

— А как же нам быть? — вскинулся Башир. — У этих, — махнул он рукой в сторону правительственного поста, — и артиллерия, и танки, и авиацию вызвать могут. Им шурави все оставили. Одни эти огромные ракеты, которыми они по нам из Кабула стреляют, чего стоят! Да и вообще, бросать все это надо — надоело, и толку никакого!

— Ладно, ладно, успокойся, я все сам вижу, — примирительно сказал Манзур, хорошо усвоивший на собственном опыте, что с афганским командиром, особенно в присутствии его моджахедов, спорить не только бесполезно, но и опасно. — Для тебя патронов добыть я постараюсь. А насчет этих ракет — вчера еще одна, четвертая по счету, в Пакистан залетела, знаешь?

— Нет. Четыре — это ерунда, а здесь они с неба десятками валятся. Не успеешь оглянуться, р-раз — и ты в раю, пьешь шербет вместе с прекрасными гуриями! — Башир засмеялся. — Это нам наш мулла такие прелести обещает на случай мученической кончины. Спасибо ему, доброму человеку, но я лучше еще по этой земле похожу.

— Ходи, ходи, только поосторожней, — посоветовал Манзур. — Проводи меня, я хочу тебе кое-что сказать.

Манзур и Башир спустились вдвоем с глинобитной площадки наблюдательного поста к зеленому джипу, притаившемуся за невысокой стеной разбитого дома.

— Не знаю, когда теперь тебя увижу. Сейчас заеду в штаб, а оттуда — в Исламабад. Дел будет много, так что сюда не скоро опять выберусь. Я вот что хотел сказать — это не твои люди неделю назад в Читрал героин отсюда везли? Тебе известно, что их наша пограничная стража взяла? — спросил Манзур. — Ты смотри, полегче с этим — власть у нас сменилась, и госпожа новый премьер-министр обещала крепко торговцами наркотиков заняться.

— Кто тебе сказал, что это мои люди были? — Башир изобразил удивление.

— Неважно кто. Я тебе доказывать ничего не собираюсь, сам все прекрасно знаешь. Подожди, не перебивай. Мы с тобой друзья, почти братья, вместе советских били, потому и предупреждаю. Я сам этим грязным делом не занимаюсь и тебе говорю — брось, пока не попался.

— Я не боюсь. Ты мне лучше скажи — ваши генералы в Исламабаде и Лахоре себе дворцы на какие деньги выстроили? На жалованье, да? У этих, которых в Читрале взяли, сколько героина нашли? Килограммов пять, не больше, а вот ваши военные его тоннами — на грузовиках и самолетах — гонят в Пакистан, а оттуда в Америку. Будто это никому не известно!

— Потише ты! Мне известно и то, чего ты не знаешь. Раньше, пока вы американцам нужны были, они на это ваше занятие глаза закрывали. Для войны деньги необходимы, а наркотики — это и есть деньги. Так оно и шло своим чередом. Теперь же война к концу идет — так или иначе, — и интерес к ней после ухода советских они потеряли, а вот наркотики эти у них у самих уже поперек глотки стоят. Жмут они, имей в виду, на нашего премьер-министра изо всех сил, чтобы она меры принимала, и я думаю, что угрозами на этот раз не закончится. Про нашего парламентария из Малаканда, Гафурзая, слыхал?

— Это как его за наркотики арестовать хотели, а он в своем замке заперся и все свое племя против полиции двинул? — ехидно ухмыльнулся Башир. — Говорят, что полиция от него так удирала, что от Малаканда до ее казарм в Пешаваре пыль столбом стояла.

— Чего ты радуешься? Ты-то не Гафурзай. Да и до него когда-нибудь все же доберутся.

— Я, конечно, человек маленький, — покорно согласился Башир и вдруг свирепо глянул в упор на Манзура, — однако связываться с моими моджахедами никому не советую. Да я один роты вашей полиции стою! Попробуйте-ка, возьмите! А жить мы, афганцы, будем так, как нам захочется. Ну ладно, Манзур, мне пора и тебе тоже. Бог даст, еще свидимся. Прощай!

В штабе Манзура ожидал сюрприз. За столом, склонившись над большой картой, сидел человек в лихо заломленной назад читральской шапочке, в котором Манзур узнал снискавшего себе мировую известность многолетним упорным сопротивлением советским войскам в долине Панджшер командира Ахмад Шах Масуда. Манзур был немало удивлен — все годы войны Масуд вел себя подчеркнуто независимо и демонстративно старался держаться особняком от пакистанцев. Вот и сейчас он с большой неохотой выделил лишь несколько небольших отрядов для осады Джелалабада. Зачем он приехал сюда сам, к тому же без всякого предупреждения?

Заслышав шаги, Масуд, показывавший что-то огрызком карандаша на карте сидевшему рядом с ним молодому моджахеду с аккуратной черной бородкой, поднял голову, изобразил подобие улыбки и, не вставая из-за стола, обменялся приветствиями с Манзуром. Заметив, что Манзур глянул на молодого афганца, Масуд сказал:

— Это мой личный телохранитель Исламуддин. Он русский. Ушел от своих и уже несколько лет вместе с нами хорошо бьет советских. Познакомьтесь.

Манзур, кадровый военный и порядочный человек, глубоко презирал перебежчиков и не доверял им. Несмотря на неоднократные предложения и возможности, он никогда не использовал их в своих тайных операциях, полагая, что человек, изменивший один раз, способен на это вновь и вновь. Сделав вид, что не расслышал предложения познакомиться с Исламуддином, Манзур буркнул что-то себе под нос и сказал:

— Рад неожиданной встрече с вами. Давно ли вы в этих краях?

— Я, в общем-то, сюда не собирался. Был просто неподалеку по своим делам, а когда узнал, что вы находитесь здесь с инспекцией, то решил заехать на пару минут поговорить кое о чем, — лениво и, как показалось Манзуру, неохотно проговорил Масуд.

— О чем же? Что привело к нам уважаемого господина Масуда? — спросил насторожившийся Манзур, понявший по тону Масуда, что ничего хорошего от этого разговора ожидать не приходится.

— Не что, а кто. Хекматияр, — отрезал Масуд. — Буду краток — если вы этого вашего любимчика не уймете, то так и знайте — я уведу своих людей отсюда. О чем я? Мой караван с оружием, который шел в Бадахшан, кто вчера перехватил? Он! Кто ему позволил со своими шайками ко мне на север лезть? Вы! Что ему там надо? Мы в прошлом году Талукан с боем взяли, а этот его командир — как его там? — Сайед Джамаль, сын греха, тут как тут. В город с другой стороны без единого выстрела вошел и начал голосить о доблестной победе Хекматияра. Это как называется?

Гневную тираду Масуда прервал писк заработавшей портативной радиостанции, лежавшей на столе. Исламуддин взял ее, щелкнул тумблером и стал напряженно вслушиваться в неразборчивый голос, что-то сбивчиво и нервно объяснявший сквозь шум и треск эфира.

— Что там? Откуда? Из Талукана? — спросил Масуд. — Дай-ка мне! Это я, Масуд, говори сначала, но спокойней. Что у вас случилось?

Выслушав сообщение, Масуд побагровел, вскочил на ноги, отбросив с грохотом стул и закричал в рацию:

— Поймать их всех, взять немедленно! Я сейчас же еду в Талукан, сам с ними разберусь!

Масуд в сердцах шваркнул дорогой аппарат об стол и круто повернулся к Манзуру.

— Все слышали? Я вам о чем говорил? Этот шакал, гадина эта Джамаль сегодня ночью засаду на моих людей устроил, там, в Тахаре. Тридцать шесть человек положили! Поймаю — повешу, а вам приглашение на казнь пришлю! А про моих бойцов здесь под Джелалабадом можете забыть. Они сейчас же вместе со мной в Талукан поедут, Джамаля ловить. Пусть вам Хекматияр Джелалабад берет!

— Ну что, Андрюш, договорились? Ты мне поможешь овощи купить, а потом оставишь меня на рынке, ладно? Мы с девочками немного по лавкам и тряпкам пройдемся, — деловито сказала Вера, довольная тем, что в сумочке лежат сэкономленные от небогатого семейного бюджета деньги, которые можно было потратить на обновки.

— Валяйте, — ответил Андрей Васильевич, — только часа два, не больше. Жарко уж очень, испечетесь вы с девушками, да и мне за вами в обед ехать не больно охота.

Андрей Васильевич свернул на широкую прямую улицу, над которой в воздухе, как легкий туман, нависали тысячи мелких сиреневых цветков джакаранда. Пока Андрей Васильевич вертел головой по сторонам в поисках удобного места для парковки, начался привычный ритуал, который повторялся каждый раз по приезде на пятничный рынок. Со всех сторон к машине, шлепая сандалиями по асфальту, стали сбегаться кули-носильщики с плоскими плетеными корзинами, наперебой предлагая мадам свои услуги. Последним, запыхавшись, подбежал седой сгорбленный старик.

— Возьми этого деда, — показал Андрей Васильевич на старика, оттертого в сторонку бодрыми молодыми конкурентами.

— Да он еле тащится, Андрей!

— Ничего, должны же мы проявить христианские чувства к старому мусульманину. Эти орлы без работы не останутся. Вон их пожива — автобус с китайцами едет. На, отец, держи! — Андрей Васильевич отдал старику свои сумки. — Пойдем.

Как всегда, рынок произвел на Андрея Васильевича бодряще-ошеломляющее впечатление. Первым делом его и жену обдали две волны запаха, слева, со стороны куриного загона — тяжелая и противная, справа — от рыбных рядов — более острая и пикантная. Зажав одной рукой нос, другой рукой Андрей Васильевич вынул из кармана заранее приготовленную бумажку в пять рупий и незаметно от жены, не одобрявшей подачек, сунул ее сидевшему тут же, у рыбного ряда, своему знакомому нищему, одноногому афганцу, подорвавшемуся на мине у себя дома в провинции Логар.

Широкий майдан, на котором раскинулся рынок, был до отказа забит множеством людей, с трудом протискивавшихся между разноцветными грудами овощей и фруктов, разложенных на лотках или прямо на земле. Невзирая на толчею, по рынку, отчаянно сигналя, пробирались маленькие грузовички со свежим товаром. Народ, пыхтя и потея, нес с рынка сумки с овощами, тащил тяжеленные зеленые арбузы, связки живых кур, которые, свисая вниз головами, обреченно и тупо таращились в пробегавшую под ними землю.

К Андрею Васильевичу подскочил шустрый афганский юнец с холщовым мешком в одной руке и с весами в другой.

— Сэр, миндаль! Бери, сэр!

— Почем?

— Двести рупий кило.

— Сколько? Ты что, с ума сошел?

— Нет! — мотнул головой парень и гордо ткнул себя пальцем в грудь. — Я афганский моджахед!

— Ах, моджахед? — ехидно переспросил Андрей Васильевич. — Тогда тем более иди отсюда. Ступай, ступай!

Парень не отставал. Вновь преградив дорогу двинувшемуся было Андрею Васильевичу, он опять сообщил ему о своем моджахедском звании.

— Слушай, приятель! — разозлился Андрей Васильевич. — Иди на фиг! Я у тебя и за двадцать, не то что за двести, не куплю.

— О, Аллах! — тихо просипел дед-носильщик, придавленный стоявшей у него на голове корзиной с покупками и стиснутый с обеих сторон азартными покупателями.

— Вот именно, Аллах. Дай-ка сюда, папаша, а то еще загнешься! — сказал Андрей Васильевич и, несмотря на слабые протесты пакистанца, забрал у него две самые тяжелые сумки и потащил их и машине мимо сидевших рядком на земле афганцев, которые бодро продавали западным туристам советские военные сувениры — ремни, фляги, офицерские часы, компасы и прочее. Очень хорошо шли штык-ножи и воинские знаки различия. Какой-то обалдевший от жары или просто глупый американец ожесточенно торговался из-за мастерской поделки афганских умельцев, которую Андрей Васильевич прозвал «шлемом Александра Македонского», — советской солдатской каски с приклеенными по бокам позолоченными коровьими рогами и пристроенным сверху оловянным орлом с распростертыми крыльями. По наблюдениям Андрея Васильевича, поток этих и других «древностей», склепанных в ближайшей лавке за углом, не иссякал никогда, заполняя каждую пятницу тротуары вдоль рынка, как не уменьшалось и число дураков-иностранцев, желавших их приобрести.

Особый азарт вызывали плоские неровные кружочки с выбитыми на них неведомыми письменами и непонятными фигурками, которые торговцы выдавали за серебряные монеты эпохи Сасанидов и Кушанской империи. Посмотрев на покупателей, мусоливших с видом знатоков грязные, позеленевшие монетки в своих пальцах, Андрей Васильевич снисходительно ухмыльнулся. Не так давно один знакомый фальшивомонетчик в обмен на бутылку водки и торжественное обещание Андрея Васильевича не разглашать производственной тайны показал, как создаются эти раритеты нумизматики. Делались они так: мастер-афганец пристроил на специальной наковальне кусочек расплавленного белого металла, шлепнул по нему штампом, закрепленным на тяжелой свинцовой рукояти, перевернул кружочек и припечатал его другим штампом.

— Вот, сэр, и все, — гордо сказал мастер. — Когда он остынет, я положу его вместе с другими монетами в землю на некоторое время для придания древнего вида, а затем продам американцам.

Разгрузившись, Андрей Васильевич достал пачку сигарет и предложил одну старику.

— Покури, передохнем немного. Как дела-то?

— Плохо, сэр, — печально ответил пакистанец. — Совсем я старый стал, тяжело мне. Может быть, тебе сторож или уборщик на твоей вилле нужен? Возьми меня к себе, я буду хорошо работать!

— Откуда у меня вилла! Видел бы ты, в каком я курятнике живу. Ладно, вот тебе еще десять рупий за ударную работу, и всего доброго.

Андрей Васильевич сел в машину. «Куда же мне деваться? — подумал он. — Дома дети еще спят, а здесь торчать два часа тоже нет ни малейшего желания. В посольство, что ли, отправиться? Как раз на какое-нибудь поручение от посла нарвусь. Нет уж! Заеду-ка я к Рахмату, вот что».

Уже через минуту, проехав в другой конец улицы, Андрей Васильевич входил во двор большой, порядком запущенной виллы, в которой жил его приятель — дипломат Рахматулла из афганского посольства.

На звонок неверной походкой вышел сам хозяин. Его смуглое лицо имело ядовитый желто-зеленый оттенок, под запавшими покрасневшими глазами проступали темные круги. Обдавая Андрея Васильевича густым запахом перегара, Рахмат жестом пригласил его в дом.

«Со страшного похмела, видать», — сообразил Андрей Васильевич и спросил:

— Ты что-то плоховато сегодня выглядишь, Рахмат. Заболел? Может, я не вовремя?

— Нет, — с трудом выговорил Рахматулла. — В самый раз. Я тут вчера на радостях… того… сам видишь. Слушай, Андрей, давай понемножку, а? Не отказывайся, очень тебя прошу! Если я сейчас не выпью, то просто умру.

Андрей Васильевич, не желавший внезапной кончины своего друга и источника ценной информации, нехотя, но согласился.

— Что у тебя за радость-то? — спросил он, отхлебнув немного разбавленного рома и нацелившись вилкой на блюдо с сосисками, которые принесла жена Рахмата.

— Очень большая, Андрей. Мне вчера сообщили, что мой племянник, который в апреле попался моджахедам под Джелалабадом, отпущен ими на волю в обмен на их людей. — Рахмат, порозовевший от порции рома, стал говорить поувереннее, но все еще немного путался в трудных оборотах русской речи. — Этот мальчик, он мне все равно как сын. Я его… как это… воспитывал, да? Он рос сиротой, потому что его отец, то есть мой брат, умер в раннем детстве. Совсем молодой парень.

— Да, бедняга, — задумчиво сказал Андрей Васильевич, так и не понявший, кто же все-таки умер и о чьем раннем детстве идет речь. — А как он в плен-то попал?

— Он, понимаешь, сидел с отрядом в укрепленном посту, близко от города. Сначала все хорошо было. С местными моджахедами наши жили мирно, друг друга не трогали, торговали даже…

— Вот те раз! А как же война?

— А чему ты удивляешься, Андрей? — спросил Рахмат. — Жить надо, кушать надо и тем, и другим. Ведь так? Пост-то у самой границы с Пакистаном был — моджахеды оттуда и везли им рис, хлеб, керосин, даже цемент, из которого наши на посту бункер построили.

— Ну и ну! Век живи, век учись. Чем же ваши с ними расплачивались? Деньгами?

— И деньгами тоже, но в основном оружием и патронами, — пояснил Рахмат. — Короче, все были довольны, пока не прибыл командир от Хекматияра с целым отрядом головорезов и не велел на пост напасть. Что же делать? Послушались, куда денешься. Да, напали моджахеды на пост — наши стреляли, стреляли, а дело все хуже и хуже было. Они тогда из миномета несколько раз в сторону штаба своей дивизии выстрелили, чтобы дать знать о нападении…

— Здорово! — поразился Андрей Васильевич. — Ну и что, поняли их?

— Нет, — горестно сказал Рахматулла. — Пришлось им сдаться.

— Не расстраивайся. Слава Богу, что все хорошо кончилось, — утешил его Андрей Васильевич. — Говорят, что под Джелалабадом полная победа?

— Да, хорошенько же мы им дали, — приосанился Рахмат. — Моджахеды там тысяч двенадцать своих убитыми оставили.

— Неужели? — переспросил Андрей Васильевич, слышавший, что потери моджахедов не превышали трех тысяч.

— А чего этих собак жалеть? — махнул рукой Рахмат. — Они только и знают, что из засады нападать или ракетами издалека стрелять, а воевать, как солдаты, не умеют. Нам же заранее было известно, что они на штурм пойдут. Мы одиннадцатую дивизию в Джелалабаде укрепили, вокруг города кольцо обороны с минными полями сделали — милости просим к нам! У нас танки, у нас пушки, у нас авиация, да и за ракеты эти — СКАД — спасибо вам большое! А огнеметы ваши «Шмель»? Как же они их боялись! Фук-фук-фук, ш-ш-шт, — изобразил Рахмат огнемет, — и кебаб из моджахеда готов!

— Они ведь вроде сначала неплохо пошли, даже аэропорт взяли?

— Да, был неприятный момент, — неохотно признал Рахматулла. — Но недолго. Мы их оттуда быстро вышибли, а потом они и на метр вперед продвинуться не смогли. Стояли, топтались у города, только и делали, что между собой ссорились.

— Это ваших здорово выручило, по-моему. Да вы и сами показали им, что вас и без наших войск голыми руками не возьмешь, молодцы, — заметил Андрей Васильевич. — Пока они между собой не договорятся, вам бояться особенно нечего. Кстати, как в Кабуле дела? Все спокойно?

— А что такое? — спросил сразу насторожившийся Рахмат. — Ты что-нибудь слышал?

— Нет, нет, ничего нового. Ты ведь мне сам на днях говорил, что у вас с «халькистами» не все ладно, — поторопился сказать Андрей Васильевич, поняв, что вступил на скользкую почву чужих склок.

— А, это! — успокоился Рахмат. — Верно, говорил, и еще тебе скажу. — Рахмат понизил голос почти до шепота! — Их главарь, он же наш министр обороны Танай, что-то подозрительное затевает. Да, да! Нам кажется, что он с Хекматияром снюхался. Наджиб поэтому некоторые армейские части из Кабула убрал и собственную гвардию создает, понял?

«Ага, это он мне в доверительном порядке для передачи в Москву сообщает. Ату, дескать, этих нехороших „халькистов“, пиль! — смекнул Андрей Васильевич, хорошо осведомленный о тихой, но ожесточенной борьбе между двумя фракциями правящей партии — „халькистами“ и их противниками „парчамистами“, к которым принадлежал Наджиб и сам Рахматулла. — Ладно, передадим, но с собственными комментариями».

— Ясно, — кратко сказал Андрей Васильевич, решив оставить при себе свои сомнения о полезности междоусобицы перед лицом наступающего врага, однако не удержался, чтобы не заметить: — С Джелалабадом у вас хорошо вышло, а ведь Талукан, Ханабад и даже Кундуз, пусть и на короткое время, вы все же потеряли. В Нангархаре моджахеды тоже почти все улусы взяли.

— Ну и что? — спокойно ответил Рахмат. — Война, она и есть война — где-то выигрываешь, где-то проигрываешь. Главное, Кабула им не видать, как своих ушей, — грызутся они между собой без передыху, так что время на нас работает. Придется им с нами договариваться, никуда они не денутся. Вон уже сколько полевых командиров готовы с нами сотрудничать!

Андрей Васильевич неплохо знал истинную цену соглашений правительства с местными командирами, на которые последние шли главным образом ради получения оружия, продовольствия и денег, а вовсе не по идейным соображениям. Такие соглашения могли быть расторгнуты и действительно расторгались так же быстро, как и заключались. Но не спорить же об этом с Рахматом, который обязательно пошлет в Кабул депешу об этом разговоре, а как там воспримут такие рассуждения советского друга? Могут и Москву запросить на сей счет, потом хлопот не оберешься.

— Дай Бог, если так, — Андрей Васильевич сделал вид, что согласился. — Скажи мне, чего это Масуд с Хекматияром там на севере так друг с другом сцепились? Я слышал, что Масуд недавно поймал какого-то Хекматиярова командира, Джамаля, что ли, который его людей убил, да и повесил в городском парке в Талукане.

— Правильно ты слышал. Масуд его долго ловил, пока не назначил премию в один миллион афгани за его голову. После этого, конечно, Джамаля сразу сцапали вместе с родным братом и еще одним командиром, ну и повесили. А вопрос ты мне задал хороший. Он вас теперь напрямую касаться будет! — рассмеялся захмелевший Рахмат. — Где Северный Афганистан, там, считай, и ваша Средняя Азия, Таджикистан например. Этим крокодилам интересно первыми к вашей границе прорваться и качать оттуда топливо, еду и, может быть, оружие, а туда гнать… знаешь что?

— Что? — спросил Андрей Васильевич.

— Наркотики, Андрей, наркотики! Эта штука, как и деньги, границ не признает. А что нужно, чтобы такая торговля без помех шла? Надо, чтобы порядка и вашей власти там не было. Ради этого можно и у вас войну затеять, все под тем же соусом — даешь джихад, бей неверных! Вот так-то!

«Дело говорит, но что-то уж больно разошелся. Намекает, что зря мы из Афганистана ушли. Пора его немного по носу щелкнуть», — решил Андрей Васильевич и спросил:

— Рахмат, это правда, что у вас в войсках с личным составом какие-то проблемы? Я об этом недавно в пакистанских газетах читал. Недобор вроде?

— Да, есть немного, — признал Рахмат. — Но мы принимаем жесткие меры. Кроме того, недавно решили, что повысим призывной возраст до сорока пяти лет.

— Это как же? — переспросил озадаченный Андрей Васильевич. — Ведь у вас средняя продолжительность жизни всего сорок лет.

— А, ерунда, разберемся как-нибудь! Ты мне рассказал бы, как съездил в Пешавар. Как там ваши пленные узбеки?

Андрей Васильевич рассказал и сообщил, что через некоторое время в Исламабад приедет депутат советского парламента с делегацией и проведет с моджахедами переговоры о пленных.

Андрей Васильевич взглянул на часы.

— Ох, засиделся я у тебя, а меня ведь жена на рынке ждет. Пока, Рахмат, до встречи.

— Приехал депутат, Анвар? — спросил Андрей Васильевич у Анвара, который только что вернулся в посольство из аэропорта, где встречал делегацию Верховного Совета и родителей трех пленных узбеков.

— Да, он сейчас вместе с другим депутатом — узбеком Ниязовым — и муфтием у посла сидит. Кстати, через полчаса поедем на переговоры в МИД, и ты тоже, так что никуда не уходи. Пойдем лучше в наш кабинет, там подождем.

— Что-то вид у тебя невеселый, Анвар? — спросил Андрей Васильевич. — Что-нибудь с делегацией неладно?

— Да как тебе сказать, Андрей, — ответил Анвар, усаживаясь за свой стол. — Хорошо, конечно, что они приехали. Муфтия я неплохо знаю — он из Пакистана почти не вылезает и помимо своих духовных дел постоянно за пленных хлопочет. Молодец он, и не чета нашим попам, которым все эти пленные-мленные не очень-то, кажется, интересны. Во всяком случае, что-то я их братию здесь не видел. Заметь, он хоть и узбек, а не только за узбекских пленных просит, но за всех, невзирая на национальность.

— А Ниязов что за деятель?

— Я и с ним раньше встречался. Честный и порядочный человек, только горяч бывает не в меру. Надо за ним присматривать и помогать. А вот глава делегации — Ананий Ананиевич Дронов — тут несколько иная история. То, что он, как, впрочем, и многие другие депутаты, писатели и так далее, работает на освобождение пленных, — это прекрасно. Честь ему и им за это и хвала! Другой вопрос — как он это делает и как себя ведет. Самое неприятное, что он, вместо того, чтобы пленными заниматься, постоянно в политику лезет и считает, что он может, должен и умеет определять наши действия в Афганистане. Это не его дело, и никто ему политические вопросы вести никогда не поручал. Но он, видишь ли, народный дипломат! А раз «народный», то можно смело лезть туда, где не смыслишь ни уха ни рыла. Попробовал бы он стать народным физиком или, скажем, хотя бы электриком. Дипломатия ведь, как медицина или погода, — дело темное, и всяк в ней отлично разбирается. Впрочем, Ананий-то очень хорошо знает, что делает… Мне иногда кажется, что от него вреда больше, чем пользы. У него любимый мотив какой? Дескать, все ему палки в колеса ставят — особенно КГБ и МИД, а он, герой, чуть ли не в одиночку с моджахедами за пленных сражается. А ведь, между прочим, стоит нам только на какого-нибудь пленного выйти и начать тихую работу, как он обязательно об этом узнает и мчится сюда во все лопатки, чтобы без его участия, не дай Бог, не освободили. Кстати, хотел бы я знать, кто у нас в МИДе ему эту информацию передает? Ведь мы ее секретными телеграммами шлем, и, будь ты хоть архидепутат, просто так, без разрешения, показывать ее нельзя. Впрочем, есть у меня некоторые догадки, но об этом в свое время.

— Так ведь это сейчас в порядке вещей, — пожал плечами Андрей Васильевич. — Как нашу прессу ни откроешь, пожалуйста, ссылка на настоящую мидовскую телеграмму или секретный документ. Даже номера указывают. Или еще почище — какой-нибудь наш брат дипломат, допущенный ко всем тайнам, возьмет и перейдет к американцам на работу, и ничего — новое политическое мышление, как выражается Михаил Сергеевич.

— Раз не запрещается, значит — можно! Погоди, то ли еще будет, — сказал Анвар. — Ладно, слушай дальше. Ананий еще и хвастун непомерный, до забвения совести. Приедет, распустит хвост, как самец-павлин во время брачного сезона, и голосит: «Я-я-я! Я-я-я!» Тьфу, с души воротит его слушать! На вот, взгляни.

Анвар протянул пару газетных вырезок и спросил:

— Ты в Пешаваре уже сколько раз был? Пять? А я и того больше. Ездить туда не очень-то приятно, но ведь мы с тобой этим не бахвалимся, правда? Надо — значит, надо! А этот деятель что пишет? Он, видите ли, был как-то раз в Пешаваре, добыл телефон некоей штаб-квартиры моджахедов и позвонил туда, на встречу напросился. Ему вкрадчивый голос и говорит в ответ: «Ты должен быть один и без оружия». Очень он их напугал! «Без оружия» — подумать только! Впрочем, если он действительно такой самодеятельностью занимается, в обход официальных каналов посольства, и по своему почину выходит на моджахедов, то они его и впрямь за тайного агента примут. Пленным от этого лучше не станет. Читай, читай дальше!

— «В назначенное время в гостинице появились вооруженные люди, — прочитал Андрей Васильевич. — Потом они долго мчались на бешеной скорости, петляя по улицам. Наступили ранние сумерки, казавшиеся зловещими». Ох, страсть какая, Анвар! Я бы в штаны от страху наклал, а он вон какой орел! Отважился-таки, хотя перед этим, наверное, мучительно выбирал, рисковать или лучше покушать да и лечь спать. Ну и бред! Почему люди-то вооруженные? Чтобы было чем его мочить в случае чего? А зачем на «бешеной скорости» мчались, от кого, от нас, что ли?

— Очень смешно! — отреагировал мрачный Анвар на веселый смех Андрея Васильевича. — Это он ведь неспроста так свои подвиги расписывает. Цену себе набивает и на чужой беде спекулирует, причем весьма удачно — в парламент его благодарные, но простодушные избиратели выбрали за то, что он так за пленных радеет. Он радеет, заметь, а не МИД или, упаси Бог, КГБ. С Комитетом ему вообще все ясно — я тебе его по памяти цитирую — главное препятствие для освобождения наших пленных, видите ли, не в Кабуле или Пешаваре, а в Москве. И конкретно — это Комитет госбезопасности. Вот так! Я никак в толк взять не могу, на кой ляд Комитету надо мешать ему пленных освобождать? Нас он тоже не забывает лягнуть — мы, понимаешь, благодаря афганскому синдрому, как утверждает Ананий, до сих пор шагаем через ступеньку к званиям.

— Ага! — охотно согласился Андрей Васильевич. — Мы ведь все известные карьеристы — честно заработанная грыжа и пинок под зад на нищенскую пенсию нам гарантированы. Эх, посадить бы Анания Ананиевича за руль старой «Волги» без кондиционера и заставить его несколько часов кряду покататься по летнему Дели, по сорока-пятидесятиградусной жаре, как мне и другим приходилось, до полного обалдения! И чтоб так хоть несколько дней! Ладно, не будем скулить. А чего он на КГБ так ополчился?

— Модно, выгодно, удобно и совершенно безопасно, по крайней мере пока, — сказал Анвар. — Раньше-то все эти Анании ЦК КПСС «нашей партии» и ее «щиту и мечу» осанну хорошо пели. Теперь же у нас на дворе 90-й год, ветер в стране подул в другую сторону и надо успеть поподличать. Впрочем, справедливости ради и Ананию следует отдать должное — он иногда дельные вещи говорит. Например, почему в Женевских соглашениях о выводе наших войск из Афганистана, которые пакистанцы и афганцы подписали, а мы с американцами гарантировали, нет ни слова о выдаче наших пленных.

— Почему? — спросил Андрей Васильевич.

— Причины две. Первая — нашему главе, то есть Михаилу Сергеевичу, и блистательному дипломату Эдуарду Амвросиевичу, главное, надо было на весь белый свет прокукарекать о выводе войск, чтобы их западники за новое политическое мышление по лысине погладили и под это дело кредитов дать пообещали. Пленные же при таком раскладе — материя несущественная, вот и немудрено, что забыли про них впопыхах. Это, если угодно, величина временная, а вот тебе и вторая, постоянная — у нас вообще так всегда к простым людям относились, относятся и впредь тоже, уверяю тебя, будут действовать по принципу: «Помер Максим, ну и хрен с ним!» Пленный — это еще полбеды, у него хоть какая-то надежда есть. А ты лучше представь себе какого-нибудь парнишку лет двадцати, который воевал до конца, в плен не сдавался, домой из Афгана без рук-ног вернулся, а от него власти морду воротят. Вот ему-то что при таких наших порядках делать? Слушай, а ведь нам пора! Дуем в МИД!

Делегация рассаживалась за столом в длинном узком помещении библиотеки пакистанского МИДа. Пакистанцы усадили Анания Ананиевича, посла и муфтия в центре стола, а Ниязов и Андрей Васильевич были приглашены сесть с дальнего конца. Напротив главы советской делегации восседал заместитель Раббани, Абдур Рахим, ладный, плотный афганец, с красиво окаймленной сединой черной бородой. Ананий Ананиевич обвел взором зал и, увидев Андрея Васильевича, недоуменно поднял брови, как бы вопрошая: «А этот молокосос что здесь делает?» После приглашения начать переговоры депутат первым делом спросил у Абдур Рахима, не возражает ли он против присутствия представителей советского посольства?

— Нет, мы не возражаем, пусть сидят, — важно разрешил Абдур Рахим.

Ананий Ананиевич начал с того, что лично он, как это хорошо известно моджахедам, давно и упорно работает над освобождением советских пленных и рад возможности вновь проводить переговоры в Исламабаде, на этот раз вместе с уважаемым муфтием — депутат кивнул головой в сторону муфтия — и коллегой Ниязовым — депутат ткнул пальцем в дальний угол стола, где восседал мрачный узбек. Освобождение пленных, продолжил он, стало бы важной гуманитарной акцией, которая в корне изменила бы в России отношение к моджахедам. Он хорошо понимает их позиции в отношении того, что Советскому Союзу необходимо как можно скорее прекратить оказание помощи Наджибулле. Ведь американцы, как он слышал, свою помощь моджахедам уже заметно сократили. И с помощью Кабулу надо кончать немедленно, что откроет путь к свободе для всех пленных. В этом заключено главное требование моджахедов, и оно разумно! Но все же, все же! Может быть, что-то можно сделать для освобождения наших пленных уже сейчас?

Депутат перешел на страдания солдатских матерей и в жалостном тоне развивал эту тему добрых полчаса.

«Ты бы еще у него в ногах повалялся, — подумал Андрей Васильевич. — Этих волков соплями и слезами не проймешь, они только силу и свою выгоду понимают».

Абдур Рахим спокойно и снисходительно слушал стенания депутата и, когда тот закончил, заметил:

— Мы с вами разве спорим? Конечно, освобождение пленных — гуманитарный вопрос! Мы их не держим как заложников, вовсе нет! Просто у этого вопроса, как у медали, две стороны — есть матери ваши, а есть и наши — и их гораздо больше. По нашим сведениям, в ваших тюрьмах томятся сорок тысяч наших соотечественников и их надо освободить в первую очередь. Но, согласитесь, есть ведь и другое обстоятельство — помощь Москвы Наджибулле, из-за которой продолжают гибнуть и попадать в плен афганцы. Прекратите ее, и мы отдадим всех пленных. Разве это чрезмерная плата за жизнь ваших людей? А пока? Пока не только Москва, но и кое-кто еще, Узбекистан например, продолжает помогать Наджибулле. — Абдур Рахим искоса взглянул на Ниязова, который во время всех этих дебатов все более темнел лицом и мрачно посапывал.

— Позвольте-ка мне сказать! — внезапно вступил в разговор рассвирепевший узбек. — С чего вы взяли, что узбекское руководство самостоятельно поставляет оружие в Афганистан или кого-то там поддерживает? Это неправда, где факты? Потом — откуда вы взяли эту цифру сорок тысяч афганских пленных? Зачем они нам? Если же вы на своих словах настаиваете, то почему до сих пор их список нам не дали? Кроме того, хочу напомнить, что мы приехали сюда не политику обсуждать, а решать вопрос о пленных. Гуманитарный вопрос, как вы сами признаете! Пусть все имеют в виду, что мы не правительственная делегация, и нам никто не давал полномочий говорить с вами о ваших политических требованиях и претензиях к Советскому Союзу или решать судьбу Наджиба. — При этих словах Ниязов метнул яростный взгляд в сторону внезапно увядшего Анания Ананиевича. — Вот, я все сказал!

Абдур Рахим, не ожидавший такого отпора, тем более со стороны узбека, опешил на несколько мгновений, а затем скорчил злобную гримасу, оскалив белые, как у волка, зубы, набрал полную грудь воздуха и зашипел:

— В таком случае, раз вы считаете…

«Ну, держись, сейчас все сорвется, конец! — мелькнуло в голове у Андрея Васильевича. — Зачем же узбек так резко попер!»

— Прошу вашего внимания! — разнесся по залу зычный голос муфтия. — Нам, мусульманам, не подобает так разговаривать друг с другом. Вы, — обратился он к Абдур Рахиму, — дали нам слово, что позволите приехать сюда и говорить с вами о пленных. Так? Так! Мы с вниманием выслушали то, что вы сказали о Наджибулле. Как вы будете решать вопрос с ним — это ваше дело! Я хочу сказать о другом — разве эти молодые люди виноваты, что их послали на войну? Разве виноваты в этом их родители, которые приехали с нами и там, за дверьми, с волнением ждут исхода наших переговоров? Если вы хотите говорить о пленных, если ради этого вы согласились принять нас здесь, то давайте же говорить! От того, что мы скажем сегодня друг другу, зависит судьба живых людей — не забывайте об этом! И еще — надеюсь, вы помните, что наша встреча проходит не только с одобрения вашего и пакистанского руководства, но и влиятельных духовных лидеров, с которыми я неоднократно говорил на эту тему и которые обещали мне свою поддержку.

«Молодец, молодец муфтий, спас, кажется, ситуацию. Ему надо было поручить переговоры вести, а не этому…» — с облегчением перевел дух Андрей Васильевич.

Абдур Рахим помолчал некоторое время, видимо, давя в себе раздражение и злобу.

— Хорошо, — спокойно сказал он наконец. — Действительно, мы не станем ссориться с нашими узбекскими братьями. Мы готовы проявить великодушие и разрешить, как и обещали, встречу пленных с их отцами. Поступим следующим образом — пусть они сегодня весь день и завтра утром будут вместе. Они даже могут ночевать в одном номере. Завтра же, в полдень, состоится пресс-конференция, на которую мы пригласим иностранных журналистов. Если пленные к тому времени решат, что они хотят вернуться домой, они могут объявить об этом во всеуслышание, и мы их отпустим. Согласны?

Вечером в МИДе состоялся обед в честь делегации. Депутат Дронов, как и на переговорах, был помещен в центре стола, а Ниязов опять усажен с торца. Рассеянно попробовав того, сего, поковыряв вилкой кусок рыбы, Ниязов отодвинул тарелку в сторону, вытер губы салфеткой, сердито кинул ее на стол и обратился к сидевшему напротив Андрею Васильевичу.

— Я никак в себя не могу прийти от поведения этого деятеля, — мотнул он головой в сторону Анания Ананиевича, беседовавшего с умным видом с пакистанским министром, от имени которого был дан обед. — Почему он лезет не в свое дело? Кто ему позволил вести политические переговоры? А как он из себя самого главного здесь строит! Я ведь такой же депутат, как и он, ничуть не меньше! Меня на переговорах черт знает куда усадили, а он хоть бы слово сказал! Сейчас вот тоже… Мы, кстати, когда сюда летели, посадку в Ташкенте делали — я уж постарался, чтобы его там честь честью встретили. А он? Ну, пусть он у нас когда-нибудь еще появится! — Ниязов закипал все больше. — Как можно такому ишаку серьезное дело доверять?

— Да, вы правы, я от него тоже не в восторге, мягко говоря, — ответил Андрей Васильевич. — Нам, к сожалению, еще и не такое терпеть приходится. Я тут, знаете, не так давно сопровождал в Лахор на экскурсию одного депутата, известного борца за неукоснительную социальную справедливость. Показал ему Красный форт, объяснил, кто его построил, когда, что там есть, какая у него история и так далее. Вы ведь в Лахоре не бывали? Нет?

— Я был и форт видел, — сказал муфтий, с интересом прислушивавшийся к разговору между своими соседями по столу. — Он как раз напротив мечети Бадшахи, самой большой в Индостане. Потрясающее и великолепное сооружение.

— Конечно, — подхватил обрадованный Андрей Васильевич. — Я тому депутату так и рассказывал. Он же меня послушал, послушал, да и говорит: — «Это подумать страшно, сколько пролилось людского пота и слез, чтобы построить эдакую махину!» — Ну и понес дальше про народные страдания! Мне бы, дураку, промолчать, но зло меня взяло, я возьми да и ляпни: «Мне выделений желез трудового народа тоже жаль, но тогда на это дело иначе смотрели, ничего не попишешь! Будь в те времена в Индии социализм, то на этом месте, может быть, для низших каст Черемушки бы построили. А ведь этому самодуру Акбару, Моголу Великому, не прикажешь — взял да и отгрохал Красный форт, которым уже несколько столетий люди восхищаются». Ох, что тут было! Целую лекцию мне прочитали — как надо народ любить, за справедливость бороться, да еще и намекнули, что я, дипломат-дармоед, который здесь сидит и зря проедает народные денежки, лучше бы помалкивал в тряпочку.

— Да, — вздохнул муфтий. Повертев в руках четки, он задумчиво сказал: — Я, кстати, потомок Бабура, основателя династии Великих Моголов.

Муфтий как бы невзначай глянул на сидевших около него пакистанцев-мидовцев, которые уже давно перестали обращать внимание на гостей, забыли о них и оживленно и со смаком обсуждали между собой последние назначения и перемены в их ведомстве. Андрей Васильевич догадался, чего хочется муфтию, и громко и внятно сказал на английском, повернувшись к пакистанцам:

— Уважаемый господин муфтий говорит, что он потомок Бабура!

Самый ближний из пакистанцев с усилием оторвался от обсуждения сплетен, взглянул на муфтия и Андрея Васильевича затуманенным взором, проговорил:

— В самом деле? Как интересно! — И тут же опять погрузился в разговор со своими приятелями.

Муфтий пошел багровыми пятнами. «Вот ведь деревенщина пакистанская!» — обиделся Андрей Васильевич за так понравившегося ему муфтия и свирепо рявкнул в сторону пакистанцев:

— Муфтий говорит, что он потомок самого Бабура!

Пакистанцы разом вздрогнули от гневного возгласа, стряхнули с себя оцепенение и наперебой стали выражать свой восторг и восхищение тем, что волею судьбы оказались за одним столом с таким замечательным человеком и выдающимся столпом ислама, как муфтий.

Ужин вскоре завершился. Андрей Васильевич проводил муфтия и мрачного, насупленного Ниязова наверх, в их номера, и спустился вниз, чтобы ехать домой. «Ах я растяпа! — ругнул он себя, уже подойдя к выходу. — Программки-то на завтра я им отдать забыл».

Андрей Васильевич вошел в лифт, опять поднялся наверх и первым делом направился к комнате, в которой разместился глава делегации. Андрей Васильевич взялся за дверную ручку, повернул ее вниз и вознамерился было войти, однако остановился, услышав из-за двери яростный голос Ниязова, глушивший испуганные восклицания Анания Ананиевича, и отборные ругательства узбека, самым приличным из которых было «козел вонючий».

— Ты!.. Да я тебя!.. Как ты смеешь?! Кто ты такой?! Ты кого из себя корчишь?! А! Что? Молчать!..

«Здорово! — позавидовал Андрей Васильевич узбеку. — Как бы мне хотелось быть на его месте! Дай ему еще, дай! Ой, как хорошо сказал! Что же мне с программками-то делать, однако? Им сейчас явно не до них. Ладно, отдам завтра пораньше утром, а сейчас лучше сваливать отсюда к Аллаху!»

Ананий Ананиевич давал интервью. Склонив голову немножко набочок, он с легким надрывом и хорошо отрепетированной дрожью в голосе повествовал обступившим его советским и западным репортерам о судьбе военнопленных. Он, конечно, не забыл упомянуть и о своей личной исключительной заслуге в их грядущем освобождении, однако был на этот раз довольно сдержан — видимо, подействовало вчерашнее бурное объяснение с Ниязовым, стоявшим рядом в ожидании появления пленных и их родителей.

Завидев приближающихся узбеков, репортеры дружно отвели камеры от Анания Ананиевича и направили их на пленных. Не теряя ни секунды, депутат ловко и проворно забежал в фокус, энергично пожал некоторым из узбеков руки и с приятной взволнованной улыбкой обернулся лицом к объективам камер.

«Вот он я, мол, скромный их освободитель. Гвоздь программы!» — с отвращением заключил Андрей Васильевич и, вполуха прислушиваясь к оживленному бормотанию надоевшего депутата, стал наблюдать за несколькими проворными и неприметными, как мыши, молодыми подтянутыми пакистанцами, которые сновали по фойе и залу. Один помогал осанистому мулле тащить увесистую стопку свежеотпечатанных экземпляров Корана, предназначенных, видимо, для раздачи гостям, другой с озабоченным видом шлепал пальцем по микрофону, проверяя его исправность, третий тревожно оглядывал зал, пытаясь запомнить всех присутствующих для последующего доклада кому следует, четвертый… В общем, все они не покладая рук трудились над подготовкой предстоящего пропагандистского действа, общее руководство которым осуществлял вертевшийся здесь же знакомый Андрею Васильевичу бригадир Тарик из разведки — мужчина средних лет, с жесткими, топорщащимися, как у крысы, усами и длинным, загнутым книзу крючковатым носом.

Все те несколько минут, пока не стихла суета и гомон рассаживающихся участников церемонии, три пожилых узбека беспрерывно продолжали втолковывать что-то своим сыновьям, говоря все оживленнее и быстрее по мере того, как приближалось начало пресс-конференции, торопясь успеть сказать детям самое главное, может быть, в последний раз. Особенно упорно и даже, как показалось Андрею Васильевичу, сердито говорил отец Юсуфа, а сам Юсуф, потупив глаза в пол, отрицательно мотал головой. Все три узбека, одетые в одинаковые грубые пиджаки и дешевые брюки, заправленные в длинные сапоги, уже неоднократно встречались Андрею Васильевичу в МИДе и гостинице, где их разместили пакистанцы вместе с сыновьями. Андрей Васильевич не заметил на их лицах той гаммы эмоций, которую демонстрировал Ананий Ананиевич, однако они не отходили от своих детей ни на шаг и все время спокойно, тихо, но очень настойчиво говорили с ними.

— Йок! — услышал Андрей Васильевич решительный голос Юсуфа.

«Все ясно, не поедет», — понял Андрей Васильевич и украдкой взглянул на отца Юсуфа, который откинулся на спинку сиденья, потер покрасневшие глаза рукавом пиджака и опять принялся уговаривать сына. «Что он ему говорит — о матери, о доме, о своей старости, о том, как им дальше жить без него?»

Пресс-конференция, как и следовало ожидать, оказалась самым дешевым балаганом провинциального пошиба. Сменявшие друг друга ораторы — моджахеды, муллы, пакистанцы — как заведенные в один голос битый час напористо и деловито, словно комсомольский вождь на съезде КПСС, твердили о злодеяниях, преступлениях и вине советской стороны и с безудержным бахвальством превозносили собственные милосердие и снисходительность к побежденным.

«Мы готовы, как видите, проявить братские чувства мусульман к нашим узбекским братьям… они ни в чем не повинны… они могут ехать домой, если захотят… Советский Союз — тюрьма народов… ничто не остановит ислам… народы Средней Азии… недалек тот день, когда… КГБ… славная победа моджахедов… репарации…» — доносились до слуха Андрея Васильевича обрывки фраз и возгласов выступающих.

Депутат, бодро восседавший в президиуме, делал вид, что все сказанное к нему, конечно, не относится, и, казалось, вот-вот закивает головой в знак согласия. Рядом с Андреем Васильевичем с окаменевшим лицом сидел посол. «Я человек служивый. Мне родина велит голой ж… на ежа сесть, я и сяду», — вспомнил Андрей Васильевич слова посла, часто повторявшиеся им в подобных ситуациях, и со злостью подумал: «Какая, к черту, родина, Виктор Иванович! Одни загнали людей в Афганистан, разорили страну, другие, вроде Анания Ананиевича и пакистанских и моджахедских лидеров, норовят теперь нажить себе капиталец на чужом горе. Прикрываются все этой „родиной“ или „народом“, кому не лень, а ты по долгу службы копайся в чужом дерьме и не забывай делать вид, что ничего против этого не имеешь».

Всему на свете приходит конец — даже пресс-конференциям, как бы удачно они ни получались у организаторов. Абдур Рахим пригласил молодых узбеков подойти к президиуму и нарочито ровным голосом задал всем им один и тот же вопрос — хотят ли они ехать домой?

Первым ответил Юсуф:

— Йок, нет! Я не хочу возвращаться туда, где правит КГБ, где безбожники учат, что человек произошел от обезьяны! Я выбрал для себя ислам, я выбрал для себя джихад и никогда не сверну с этого пути!

Разгорячившись, Юсуф начал выкрикивать исламские лозунги, крутясь вокруг себя на длинных стройных ногах и выбрасывая вперед правую руку.

Карим повел себя гораздо спокойнее и заявил, что он тоже не вернется, поскольку хочет продолжить учебу в медресе и посвятить всю свою дальнейшую жизнь служению Аллаху и проповедованию учения пророка его Мохаммада.

Абдур Рахим, как ни старался, не мог скрыть удовлетворения, которое проступило на его лице. Поворотившись к Фариду с видом аукциониста, готового хлопнуть молотком по столу и провозгласить: «Продано!» — он проговорил:

— Ты слышал, что выбрали сейчас твои друзья? Что же ты скажешь нам, брат мой?

«Ну же, давай, Фарид, решайся!» — Андрей Васильевич обернулся и бросил быстрый взгляд на отца Фарида, который неподвижно замер в кресле, устремив свой взор на сына.

— Я поеду домой. Да, — наконец-то еле слышно выговорил Фарид, не глядя на Абдур Рахима. Тот, сделав вид, что не понял, повторил вопрос.

— Да, да, я поеду домой, поеду! — громко и отчетливо произнес Фарид.

По залу прошел легкий гул — ответ услышали все.

— Хорошо, — сказал Абдур Рахим после краткого замешательства. — Раз ты так решил, то пусть так и будет.

Бледный и взволнованный, Ниязов метался по фойе гостиницы.

— Куда они их увели, а? — спрашивал он у Андрея Васильевича. — Где Фарид? Они нам его отдадут или нет? Почему ребят сразу после пресс-конференции разлучили с отцами? Они что, боятся, что родители и двух других тоже уговорят? Или они хотят заставить Фарида отказаться от своих слов? Надо немедленно найти Абдур Рахима и поговорить с ним! Куда он подевался? Я пакистанцев спрашивал: «Где он?» — а они только плечами пожимают — скоро-де приедет. Жулики!

— Ищем мы его, ищем, — успокаивал Ниязова Андрей Васильевич. — Никуда он теперь не денется. Фарида они все же нам отдадут, иначе вселенский скандал будет. Его ответ ведь все слышали, в том числе и иностранные журналисты. А почему он время тянет — тоже понятно. Это у афганцев вообще такая манера подлая, да и обидно Абдур Рахиму, что эдакий прокол вышел. Все, казалось, предусмотрели, мозги ребятам как надо промыли, такой хороший балаган устроили, а тут на тебе — Фарид взял да и подвел при всем честном народе. Сейчас небось у себя в штаб-квартире Исламского общества собрались и друг с другом отношения выясняют — кого, дескать, козлом отпущения за этот провал делать будем? Ничего, появится Абдур Рахим, не беспокойтесь.

Через несколько часов, уже во второй половине дня, объявился долгожданный Абдур Рахим вместе с Фаридом и его отцом. Сохраняя постное выражение на бородатой физиономии, Абдур Рахим передал узбеков делегации вместе с подарком на дорожку — скатанным в рулон ковром и парой экземпляров Корана в придачу. Кисло посмотрев, как собравшиеся поздравляют Фарида, он хитро прищурился и обратился к Ниязову:

— Вы ведь прямо сейчас в аэропорт едете, да? У нас к вам есть предложение — если хотите, мы могли бы подвезти туда Юсуфа и Карима попрощаться с отцами. Как знать, может быть, они в последний момент передумают и домой захотят, э?

— Ну уж нет, хватит с нас! Переведи ему, пожалуйста, Андрей. Вы, моджахеды, люди несерьезные. Обещали ребят отдать, а сами что устроили? Вам что, хочется отцов еще помучить? Или в аэропорту другую пресс-конференцию устроить? Не надо! Если Юсуф или Карим когда-нибудь решат на родину вернуться, то сообщите об этом советскому послу, как положено, а он сообщит нам, а пока — салям алейкум!

В аэропорту Андрей Васильевич подсел к ожидавшему посадки Фариду и расспросил его о том, что было после пресс-конференции.

— Плохо мне было, — сказал Фарид. — Заперли меня пакистанцы в гостинице в моем номере, а потом Абдур Рахим вместе с самим Раббани пришли.

— Ругались? Грозили? — спросил Андрей Васильевич.

— Нет, но очень долго меня упрекали: «Мы тебе поверили, ты нам был как брат, ты нам обещал, что откажешься домой ехать, а сам взял и обманул!» Спрашивали — может, я передумаю? Я им, хоть и страшно было очень, все же еще раз сказал — нет, я уже решил, еду домой.

— Да уж, крепко ты их обидел. Так им и надо! Ну ничего, теперь у тебя все позади, постарайся об этом забыть. Прощай, и всего доброго!

Огромный голубой автобус стремительно мчался на машину. Андрей Васильевич лихорадочно переключил скорость с четвертой на третью, вжал педаль газа до самого пола, чтобы уйти от столкновения и… не успел. Голубое чудовище налетело сбоку на автомобиль, но не ударило, не смяло, а плавно, словно сквозь масло, прошло через него…

…Судорожно дернувшись всем телом, Андрей Васильевич проснулся. «Слава Богу, это только сон», — с облегчением подумал он, встал и начал собираться, чтобы поехать вместе с посольским водителем, пакистанцем Хуссейном, именуемым еще просто Хуся, в Равалпинди. Хуссейн, проработавший в посольстве двадцать пять лет и хорошо знавший не только все окрестности, но и круг интересов своих советских хозяев, предложил на днях свозить Андрея Васильевича в магазин инструментов и дачных принадлежностей, намекнув, что хотел бы получить в качестве гонорара за свои добрые услуги несколько бутылок пива, которое ему посоветовали-де пить как лекарство.

Кошмарный сон, разбудивший Андрея Васильевича, имел под собой реальные основания. С началом американской военной операции против иракского президента Саддама «Буря в пустыне» по Пакистану прокатилась мощная волна антиамериканских демонстраций. Власти не допустили никаких шествий в самой столице, однако некоторые ее жители нашли иные формы выражения протеста. Например, водители грузовиков и голубых городских автобусов, ходивших от университета имени «основателя нации» Мохаммеда Али Джинны в город через дипломатический квартал, устроили форменную охоту на автомобили с бледнолицыми пассажирами, не очень-то разбирая при этом, американцы они или нет. До прямых наездов дело, правда, не доходило, однако было отмечено немало случаев, когда пакистанские водители норовили вытолкнуть легковушку с дипломатическим номером на обочину или как бы невзначай зацепить ее кузовом.

Американцы, а вместе с ними и европейцы благоразумно попрятались по домам, решив переждать опасность. Так же стоило бы поступить и Андрею Васильевичу, однако русский «авось» перевесил доводы здравого смысла, да к тому же что прикажете делать весь выходной день за стенами опостылевшего посольского городка?

Испытывая прилив утренней бодрости и легкое волнение от предстоящей в это тревожное время поездки в густонаселенные простым народом районы Равалпинди, Андрей Васильевич отправился в гараж, где его поджидал Хуссейн. Через полчаса езды Андрей Васильевич уже бродил по просторному крытому рынку, состоявшему из нескольких десятков мелких лавчонок, дивясь обилию и никогда не виданному им ранее богатому выбору советской бытовой техники. Здесь предлагали несколько моделей телевизоров «Юность» и «Шилялис», в том числе цветных и в деревянном корпусе, стиральные машины «Вятка», холодильники «Зил» и «Бирюса», утюги, кондиционеры бакинского завода и даже обыкновенные ученические тетрадки в линеечку, по две копейки, с вложенными в них трогательными розовыми промокашками. Все это добро было контрабандой вывезено из России в Пакистан через Среднеазиатские республики Союза и воюющий Афганистан. В той самой лавке, о которой говорил Хуссейн, среди элегантных и легких японских электрических лобзиков, пил и дрелей выделялась своей незатейливостью и простотой исполнения солидно возлежавшая на полке отечественная бензопила «Дружба», вызвавшая у Андрея Васильевича краткий приступ патриотизма и ностальгии по родине.

Не обнаружив искомого инструмента, Андрей Васильевич и Хуссейн вышли на улицу. Хуссейн, сообщивший, что ему срочно нужно отойти кое-куда по совершенно неотложному делу, скрылся за углом, оставив Андрея Васильевича созерцать в одиночестве вывески многочисленных лавочек и магазинов, густо облепившие стены домов по обе стороны пыльной и изрядно засоренной целлофановыми пакетами, обрывками газет и прочим мусором улицы. Торговцы не страдали излишней скромностью — на глаза Андрею Васильевичу сразу попались несколько вывесок над крошечными магазинчиками с горделивыми названиями — «Дворец народных промыслов», «Центральный центр ковров и паласов», «Большой ювелирный салон» и так далее в том же духе. Единственно, на что не хватило фантазии, а может быть, и смелости предпринимателей, так это объявить себя поставщиками двора его императорского величества. Тут же ютились три крохотные клиники. «Доктор капитан Юсуф» — прочитал Андрей Васильевич надпись над одной из них. «Доктор хирург подполковник Ахмад», «Клиническая служба доктора майора Хамида» — гласили вывески на дверях двух других. Доктора, бывшие, видимо, в недавнем прошлом военными эскулапами, проявили истинно армейскую заботу о чистоте и дисциплине, добившись от городской администрации установки рядом с их заведениями небольшого фанерного щита на двух металлических ножках, на котором было начертано суровое обращение к жителям Равалпинди с требованием не позволять себе мочиться в этом месте улицы.

«И куда это Хуся запропастился?» — подумал Андрей Васильевич. Он посмотрел в один конец улицы — нет, не видать его, затем лениво взглянул в другую сторону и… обмер от страха, забыв выкинуть короткий окурок, который уже начинал больно прижигать пальцы. Прямиком к Андрею Васильевичу, расталкивая прохожих, направлялась небольшая — человек эдак с двадцать — толпа людей с мрачными насупленными лицами. Кое-кто из них, как успел заметить Андрей Васильевич, многозначительно похлопывали себя по ладони длинными бамбуковыми палками, вроде тех полицейских «латхи», которыми в Индии и Пакистане умиротворяют участников уличных беспорядков. Вспомнив о полицейском, который только что вертелся рядом, собираясь, видимо, с духом, чтобы попросить у иностранца хорошую сигарету, Андрей Васильевич отчаянно завертел головой во все стороны. Полицейский, однако, завидев толпу, быстро сообразил, к чему идет дело, и молниеносно исчез, как сквозь землю провалился.

Обступив тесным полукольцом прижавшегося задом к борту машины Андрея Васильевича, толпа сосредоточенно помолчала, а затем стала требовать от него немедленно прекратить разбой против иракцев, причем с каждой минутой все громче и решительней. Попытки Андрея Васильевича, от волнения почти утратившего способность объясняться на урду и издававшего поэтому какие-то хриплые нечленораздельные звуки, доказать, что он вовсе не американец, потонули в гуле голосов все более расходившейся толпы и выкриках: «Да здравствует Саддам!» «Долой Америку!» «Смерть Бушу!» Наконец раздался и вопль, от которого у Андрея Васильевича похолодело внутри: «Бей неверных!»

«Ну все, влип! Ой, мама!» — сжался Андрей Васильевич и закрыл глаза в ожидании расправы.

— Эй, остановитесь, что вы делаете! — услышал он в следующее мгновение отчаянный крик Хуссейна, энергично распихивавшего пакистанцев в разные стороны.

— Буш? — свирепо спросил один из главарей у Хуссейна, тыча концом палки в сторону Андрея Васильевича.

— Нет, нет, Горбачев! Он не американец, нет! Его не надо бить! — затараторил маленький щуплый Хуссейн, размахивая тощими руками и втолковывая угрюмым слушателям современное международное положение, злокозненность Буша и дальновидность Горбачева в иракском вопросе.

Главарь задумался, что-то сердито пробормотал себе под нос и, повернувшись к толпе, нехотя скомандовал отбой.

— Давай, мистер, давай скорее машина, пока они опять не передумал! — частил Хуссейн по-русски, запихивая еще не пришедшего в себя Андрея Васильевича на сиденье. — Мы ехать надо отсюда очень быстро!

— Вот спасибо тебе, Хуссейн! — проговорил через пару минут Андрей Васильевич. — Еще немного, меня бы и конная полиция у этих гадов не отбила!

— Вам спасибо, сэр! — скромно ответил взволнованный и гордый Хуссейн. — Хорошо, что вы не американец. Наши люди их мало любить, и вас бы они крепко побил, я думать.

Резко распахнув дверь, Андрей Васильевич влетел в свой кабинет, где сидел Анвар и мирно решал газетный кроссворд.

— Ты чего такой взъерошенный, словно фокстерьер? Случилось что-нибудь? — спросил Анвар.

— Черт бы побрал всех американцев! — провозгласил Андрей Васильевич. — Я из-за них в такую переделку попал!

Выслушав рассказ Андрея Васильевича, Анвар тяжело вздохнул и назидательно изрек:

— Удивляюсь я тебе, Андрей. Вроде бы благоразумный ты человек, в Индии и Пакистане несколько лет прожил и должен знать, что такое попасть в разъяренную толпу. Куда тебя понесло? Зачем наступать на грабли, коли видишь, что они у тебя под ногами валяются? Твое счастье, что пакистанцы тебе какие-то идейные попались, которым только американца подавай. А ведь могли устроить тебе «руки прочь от Саддама!» — так дали бы, что мало не показалось бы!

— Это еще кто кого! — дал выход уязвленному самолюбию Андрей Васильевич. — Их там всего двадцать тощих пакистанцев было! Что это за толпа? Подумаешь!

— Ах ты, лев! Гроза Равалпинди! — изобразил восхищение Анвар. — Что же ты их не раскидал? Что тебя остановило — солидарность с угнетенными трудящимися Востока, да? А насчет толпы — это еще неизвестно, что хуже, когда она большая или маленькая. Один мой знакомый непальский коммунист — а он это тонко понимает, поскольку его в родной деревне не раз маоисты били, — утверждает, что хорошо, когда тебя двести, а не двадцать человек лупят. В большой толпе ведь не протолкнешься, давка, не разберешь, кого бить надо, а вот когда человек двадцать-тридцать всего — тогда худо дело! Ты как на ладони, и пока несколько человек над тобой работают, другие могут отдохнуть, попить водички, а потом сменить уставших товарищей. Да, если бы не наш Хуссейн… Будь у нас учреждена медаль «За спасение дурака-дипломата», то он смело мог бы на нее претендовать. Представляю, медаль, а к ней наградная грамота за подписью престарелого секретаря Президиума — какого-нибудь товарища Твердокакиса или Натужникова.

— Знаешь что, Анвар?! Иди ты… куда подальше! — обозлился Андрей Васильевич. — Если ты такой знаток, то взял бы и составил какую-нибудь глупую инструкцию о правилах поведения в толпе. Корчит тут из себя самого умного!

— Ладно, ладно, Васильич, брек, успокойся! — примирительно сказал Анвар. — Я тоже по молодости и по собственной глупости как-то раз в похожую ситуацию попал. Еду — смотрю, народ дорогу перекрыл, никого не пропускает в знак протеста против чего-то, а я решил — ерунда! — и напрямую через них рванул. Проскочить-то я проскочил, но они мою машину так дубиной огрели, что потом пришлось дверь выправлять. Будь они немного расторопнее, могли и остановить, из машины вынуть и так далее, по уже знакомому тебе сценарию. Все же молодец Хуссейн! Ты бы ему хоть ящик пива поставил!

— Да поставлю уж, пусть вместе со всем своим аулом лечится, — пробурчал успокоившийся Андрей Васильевич. — Он, пока мы ехали обратно, мне целую лекцию прочитал, как здесь американцев не любят и какое мое везение, что я не один из них.

— Это верно он сказал, — заметил Анвар. — Американцев не только паки, но и многие другие азиаты, которым они даже помощь оказывают, терпеть не могут за их беспардонность и наглость. Кстати, эта их помощь никогда бескорыстной не бывает. Европейцы, впрочем, их тоже не обожают. Вылезет какой-нибудь эдакий Джек из Айовы в друзья президента — ну там помощь на выборах ему оказывал, подписи за него собирал, а тот его за это в госдеп или сразу послом! Вот и будет он учить жизни европейцев, которым он по образованию, опыту и просто общей культуре в подметки не годится.

— Да, — согласился Андрей Васильевич. — Меня вот еще что поражает — как это они ухитряются, со всеми их деньгами и возможностями, допускать такие идиотские промахи? То их лучшие друзья иранцы за порог вышвыривают, то они от вьетнамцев по зубам получают. Да мало ли еще таких примеров? Сейчас вот тоже — чего им приспичило Саддама добивать? Из Кувейта его заставили уйти, и слава Богу.

— Чего приспичило? — переспросил Анвар. — Я, знаешь ли, недавно ходил на международный семинар по безопасности в Индийском океане, слушал выступление господина адмирала Каца, командующего Центральным командованием США. Долго-долго адмирал распинался о защите американским флотом либеральных режимов в регионе, о защите прав человека и вообще — городил такой вздор, что его самого под конец, кажется, тошнить стало. Тут его кто-то из публики и спросил: «А что все-таки заставляет вас держать столько лет боевые корабли в Персидском заливе?» Господин Кац, человек военный, и ответил, не долго думая: «Ойл!» — нефть то есть. Вот и весь сказ — «ойл!». А трогательная забота американцев о всяких там правах человека — в это только наши дефективные политологи верят или прикидываются, что верят, — за приличную мзду от американцев, понятное дело. Хороша забота — взяли да и запустили «Томагавком» по бомбоубежищу в Багдаде, где тысячи мирных людей прятались. Американцы хоть и любят другим, нам в особенности, мораль читать, сами аморальны до мозга костей. Сила и личная выгода — вот и все их настоящие принципы. А поскольку психология у них носорожья, то собственный горький опыт их ничему не учит, и на эти самые грабли, о которых мы тут с тобой беседовали, они еще где-нибудь крепко наступят, вот увидишь.

— Что-то ты на них сегодня распыхтелся, Анвар, — отметил Андрей Васильевич. — Ты все же не совсем прав. Пленных-то, к примеру, они нам сейчас разыскивать помогают.

— Вот именно, сейчас, — сказал сердито Анвар. — А раньше, между прочим, всех их уговаривали ехать на Запад и многих действительно туда вывезли, да еще и подбивали всякие гадости о своей стране заявлять. Теперь — другое дело, у нас с ними дружба, так сказать, и пленные им больше не нужны. Вот они и демонстрируют снисходительность к поверженному противнику, то есть к нам. Ладно, пес с ними! Ты вот что, Андрей, не говори больше никому о своей поездке в Равалпинди, а то Жора Галкин с перепугу нам всякий выезд в город закроет. Договорились? Вот и хорошо!

Сидя в фойе гостиницы в ожидании человека из ЦРУ, который должен был приехать за ним, Манзур листал купленную только что газету «Московские новости» на английском. «Ага, это должно быть любопытно», — подумал Манзур, наткнувшись на статью о том, как ОГПУ ликвидировало в 1930 году генерала Кутепова, и углубился в чтение.

«Однако!» — удивился Манзур, прочитав, что агент ОГПУ для проведения операции стянул в Париж завербованных ранее в Пакистане боевиков из бывших белогвардейцев. «Пакистан-то ведь только в 1947 году был создан. Да, похоже, что их журналистская братия ничем не лучше, чем наша. Тот же уровень. Впрочем, это неважно. Плохо то, что теперь, из-за наших афганских дел, каждый их борзописец будет на нас все мыслимые грехи сваливать, как, впрочем, и его американские собратья, которые любой промах в Афганистане на нас валят, а все достижения только ЦРУ приписывают».

Манзур с легкой усмешкой вспомнил о только что завершившейся встрече с конгрессменом Коллинзом. Коллинз — багроволицый, седовласый старик, как всегда, был энергичен и не в меру бодр. Обрадовавшись приезду Манзура в Вашингтон, он ударился в воспоминания о своей поездке в Афганистан в 1985 году, которую заслужил как упорный сторонник моджахедов и яростный противник Советов. «Эти выродки нам еще за все заплатят!» — приговаривал сенатор каждый раз, стоило только зайти разговору о русских.

Манзур, сам организовавший сенатору эту памятную поездку, слушал старика, едва удерживаясь от смеха. Конгрессмен побывал тогда в тренировочном лагере в пяти километрах от пакистанской границы — пускать его дальше запретил лично Зия-уль-Хак — и уж отвел там свою душу. Прибыв в лагерь, Коллинз первым делом попросил пострелять из захваченного советского танка, а когда ему отказали — пушка-де не очень надежная, ваше превосходительство! — тут же влез вместе с толпой довольно улыбающихся моджахедов на советский же бронетранспортер, где и был запечатлен местным фотографом. Покончив с БТР, грузноватый сенатор, весь обвешанный пулеметными лентами, взгромоздился на крякнувшую от тяжести маленькую белую лошадку и всласть погарцевал по лагерю. Хозяева решили удовлетворить и последнюю, самую настойчивую просьбу законодателя — сбить в его присутствии зенитной ракетой хоть какой-нибудь советский самолет или вертолет — однако, как назло, в тот день ни один из них не появился даже в отдалении.

Слегка огорченный сенатор вернулся в американское посольство в Исламабаде, где ему окончательно испортили настроение. Какой-то «проклятый сукин сын», как выразился господин сенатор, в гневе метавшийся по второму этажу посольства, сделал ему обратный билет в Вашингтон через Москву. «Это же надо! А такси на Лубянку вы мне случайно не заказали?!» — орал он, тряся своим авиабилетом перед лицом сконфуженного политического советника. Сенатор наотрез отказался лететь этим рейсом, а советник, передав полученный им от старика нагоняй своим подчиненным приблизительно в тех же выражениях, лично помчался в город менять билет.

Манзур закрыл «Москоу ньюс», брезгливо кинул ее на столик и с нелегким чувством, которое посещало его каждый раз перед общением с американцами, задумался о предстоящей беседе со своим старым знакомым по афганским делам Джоном. Это чувство впервые возникло у Манзура еще несколько лет назад, когда ему, только что назначенному директором афганского бюро разведки, пришлось начать работать с американцами, снабжая моджахедов оружием. Манзур, бывший прежде весьма высокого мнения о ЦРУ, поразился тогда дремучему невежеству большинства американских специалистов в вопросах тактики и их полному нежеланию учитывать условия, в которых приходилось вести афганскую войну. Позже к этому прибавилось смутное, но устойчивое подозрение, что некоторые из американских коллег к тому же не всегда чисты на руку.

Рядом с Манзуром по фойе проколыхался тучный араб с увесистым пузом. «Совсем как тот „Эрликон“!» — решил Манзур. Да, сколько же было возни с этими зенитными установками, которые так упорно навязывали американцы. Тяжелые — по пятьсот килограммов каждая, громоздкие и совершенно неподъемные по афганскому бездорожью. Никуда они не годились, однако американские военные спецы, которым словно доллары глаза застили, вместе с представителем фирмы-производителя жали, жали и добились-таки своего. Ну и что толку? Так эти «Эрликоны» и простояли всю войну в нескольких лагерях вдоль границы с Пакистаном, не дав, кажется, ни одной очереди по боевой цели. Такая же история произошла и с английскими зенитными ракетами «Блоупайп», которые закупило ЦРУ, не спросив мнения своих пакистанских коллег. На испытательных стрельбах в Пакистане инструктор с большим трудом исхитрился поразить лишь несколько тепловых шашек, медленно спускавшихся на парашютах. Как же пользоваться ими в скоротечных боевых условиях? — интересовался Манзур у американцев. Ответив что-то невразумительное, те еще плотнее насели на самого президента и убедили его согласиться. Итог — ни одной воздушной цели эти «Блоупайп» так и не сбили, зато попали в руки советских, которые подняли страшный шум о вмешательстве Запада в Афганистане.

Американцы и ухом не повели, а почти сразу после этого провернули еще одно хорошенькое дельце — взяли да и купили у местного прохвоста-бизнесмена тридцать миллионов винтовочных патронов, изготовленных в Пакистане, — по пятьдесят центов за штучку, загрузили ими корабль в Карачи, подержали его для вида несколько дней в море, а затем вернули обратно в порт. Тридцать миллионов по пятьдесят центов — это же пятнадцать миллионов долларов! Видать, всем хватило, а вот пакистанскую маркировку с этих патронов пришлось потом три года выводить.

Вспомнив о патронах, Манзур даже закряхтел от досады. Конечно, без помощи американцев войны не выиграть, но все же! Если бы они только ею и ограничились, то можно было бы и потерпеть, так ведь нет! Лезли во все дырки, как тараканы, учили уму-разуму, всякие дурацкие советы давали — а специалистов и экспертов на все случаи жизни у них больше чем достаточно. Один такой умник долго и горячо убеждал, что моджахедам надо бы побольше электроэнергией пользоваться. Как, интересно? Или — советские устроили засаду и сегодня ночью будут громить конвой в Бадахшане. Что будете делать, господин Манзур? А что тут сделаешь — телепатический импульс полевому командиру за тысячу миль послать, что ли? Потом развернули целую агентурную сеть среди моджахедов, под ногами путались. Стоило только Исламабаду отказаться от какой-нибудь очередной американской затеи, например закупки ненужной системы оружия, так тут же тот или иной афганский командир, раньше и слыхом не слыхавший о такой системе, начинает стонать, что ему без нее воевать никак невозможно. Самое же противное, что позволяли себе американцы, — это намеки на коррупцию в пакистанской разведке. Вот уж неправда! За собой бы лучше последили!

Да, вот сейчас состоится встреча с Джоном. О чем тот будет говорить, кажется, вполне ясно — пыль станет хвостом заметать, зная, какое впечатление произвела на Исламабад «поправка Пресслера» и прекращение военной и экономической помощи. Ядерная бомба, видите ли, их очень беспокоить стала. Что-то они раньше об этой бомбе помалкивали. Так, для приличия выражали иногда озабоченность, и только. Теперь же, по мере минования надобности в наших услугах в Афганистане, решили проявить принципиальность. Иначе говоря — использовали и выбросили. А кто нас толкал затевать всю эту историю с поддержкой моджахедов? Да, повоевали! Советские из Афганистана уже два года как ушли и, кажется, об этой войне уже успели забыть, а нам чем утешаться? Афганистан в руинах, у нас два миллиона афганских беженцев, наркотики, «Калашников» чуть ли не в каждом доме, муллы совсем осмелели и вместе с афганскими и арабскими боевиками, что у нас осели, по всей стране друг с другом и с правительством счеты сводят. Помощи американской, к которой правительство так привыкло, теперь нет — выкручивайся, как знаешь. Ладно, хватит! Попридержим пока эти мысли при себе, а там посмотрим, да, посмотрим!

— Господин Манзур? — услышал он негромкий голос, поднял глаза и встретился взглядом с молодым, спортивного вида человеком. — Здравствуйте, я за вами.

Манзур просидел в кабинете Джона в Лэнгли уже более часа. Разговор шел туго, хотя Джон упорно делал вид, что все по-старому, и бодро излагал свои мысли. Манзур, умевший скрывать свои чувства, говорил все же неохотно и вяло. После длительного обсуждения обстановки в Афганистане Джон наконец решил приступить к главному.

— Я понимаю, о чем вы сейчас думаете, Манзур, — сказал он. — Поверьте, я и сам не в восторге от этой поправки. Уверяю вас, что мы в ЦРУ вовсе не хотели этого. Президент просто был вынужден пойти на ее введение из-за неумной шумихи, которую подняли сенатор Пресслер и его сторонники в конгрессе вокруг вашей ядерной программы. Я уверен, что мы сможем вскоре добиться ее отмены. Для нас и Пентагона вы остаетесь все тем же ценным стратегическим партнером, что и раньше. Более того, Афганистан Афганистаном, но у нас теперь появляются новые общие задачи.

— Какие же? — сухо спросил Манзур.

— Грандиозные, я бы даже сказал — исторические!

— Вот как? Из одной истории — афганской, в другую, да, Джон? — иронично заметил Манзур.

— Афганистан — это еще не все! — объявил Джон. — Есть вещи и поважнее, правда, с Афганистаном они связаны самым тесным образом. Мне кажется, что если мы наладим сотрудничество в вопросе, о котором я сейчас скажу, то мы сможем еще быстрее преодолеть нынешние проблемы наших отношений. Вот что я имею в виду — Советский Союз, как мы полагаем, протянет еще от силы два-три года. Его конец практически предрешен, а нам надо уже сейчас смотреть вперед. Что будет? Ясно — на карте появятся несколько новых среднеазиатских государств. Ну вот — пока Россия будет приходить в себя, мы должны успеть и повести вместе с вами дело так, чтобы навсегда положить там конец вековому засилию Москвы. Это выгодно и вам, и нам.

— Постойте-ка, Джон! — перебил Манзур. — У них ведь недавно, в марте, был референдум, и, насколько мне известно, чуть ли не девяносто процентов, особенно в Средней Азии, высказались за сохранение Союза.

— Ну и что? Когда Москва прислушивалась к голосу своего народа? Никогда! Если влиятельные люди там решат, что развалить Союз — в их интересах, то они так и поступят. Большая страна — большие проблемы. У нас, я имею в виду, а станет она поменьше, и проблем столько с ней не будет! — засмеялся довольный Джон.

— А с руководством этих самых Среднеазиатских республик вы что делать будете? По-моему, они не очень-то к независимости рвутся. Потом — как все они смогут игнорировать тысячи нитей, которые связывают их с Москвой? Ведь это реальность!

— Ерунда! — махнул рукой Джон. — Этих вождей никто спрашивать не станет, чего им хочется. А что касается всяких нитей да связей, то есть штука и посильнее — власть, деньги и шкурные интересы политиков. Никакие нити с этим не справятся — порвут их, и делу конец. Это потом они начнут думать, что, может быть, стоит их опять связать, но к этому моменту мы и должны быть готовы и все подобные поползновения предупреждать! Если же кто-нибудь из среднеазиатских лидеров, в Таджикистане скажем, станет проявлять излишнее рвение, тогда ведь в его стране и другие силы всегда найдутся, не так ли? Вот мы и станем им помогать, в том числе через нашу агентуру. Мостик туда — через дружественный нам Афганистан — у нас скоро будет. Мы с прошлого года ведем переговоры с Москвой об одновременном прекращении поставок оружия в Афганистан, и, как только договоримся, — Наджибулле конец! Ему-то оружия, кроме как в России, взять негде, а моджахедам все равно, поскольку вы у них остаетесь под боком. Продолжим и с окружением Наджиба работать. В прошлом году у нас с выступлением министра обороны Таная не получилось — не беда, в другой раз получится. Кстати, как ваш премьер-министр к этим идеям отнесется?

— Нынешний может и согласиться, хотя наверняка не знаю. А что касается лидера оппозиции, то она, по-моему, думает несколько иначе. У нас ведь скоро выборы, и она может опять прийти к власти. В общем, пока ничего определенного сказать не могу. Потом, откровенно говоря, вся эта история с прекращением вашей помощи вызвала у всех наших лидеров большое раздражение, да и ваши действия в Ираке вам популярности у нас не прибавили, нет! Впрочем, я, конечно, обо всем этом в Исламабаде самым подробным и благожелательным образом доложу. «И от себя еще кое-что добавлю, только это тебя не обрадовало бы, братец Джон», — мысленно пообещал себе Манзур. — Мне уже пора ехать, у меня сегодня еще две встречи.

— Вот и прекрасно! — заключил обрадованный Джон. — Спасибо, Манзур! Пойдемте, я вас провожу.

Андрей Васильевич просунул голову в приоткрытую дверь кабинета посла:

— Разрешите, Виктор Иванович? Я по срочному делу.

— Заходите. — Посол хмуро взглянул на Андрея Васильевича. — Битый час, как сижу над телеграммами. Вроде грамотные все люди, а пишут кое-как, ленятся. Да и вы меня сегодня тоже не порадовали. Вот, пожалуйста, ну что это такое вы написали: «Командир Файзулла происходит из низших слоев бедной сельской интеллигенции…» Это в афганской деревне-то интеллигенция? Вы бы еще написали — «из самых нищих слоев». — Виктор Иванович повеселел от собственной шутки. — Ладно, бывает, не расстраивайтесь. Что там у вас?

Андрей Васильевич протянул конверт.

— Это мне только что Мартин из Красного Креста дал, всего лишь на один день, с настоятельной просьбой завтра ему вернуть. Я вам уже говорил, что ему удалось выйти на пленного таджика — Шарифов по фамилии, — который сидит под Пешаваром в лагере Исламского общества Афганистана. Мартин уговорил моджахедов разрешить ему послать письмо родным.

Посол, взглянув на письмо, набрал номер телефона.

— Анвар Назарович, будьте добры, загляните.

Когда Анвар пришел, посол отдал ему письмо и попросил:

— Здесь на таджикском написано, переведите-ка нам.

Анвар положил письмо перед собой и, сосредоточенно нахмурив брови, стал читать его про себя.

— Что в письме-то? — не сдержал нетерпения посол.

— Сейчас, Виктор Иванович, почерк не очень разборчивый. Значит, так. Он передает привет всем родным и близким, понятное дело. У него все-де хорошо, здоров. Говорит, что стал настоящим мусульманином… афганцы относятся к нему, как к своему. А вот и главное — на родину он не вернется. Боится, видите ли, что его дома арестуют… КГБ дальше ругает… о советской власти нехорошо отзывается. Вот, собственно, и все. Странное какое-то письмо.

— Чего в нем особенного-то, Анвар? Ясное дело, что афганцы его, как водится, крепко обработали. «Хочу ислам, хочу джихад, не хочу обратно туда, где учат, что человек произошел от обезьяны». Старая погудка, как говорил еще Владимир Ильич Ленин. Мы такие заявления не в первый раз слышим, да по-другому они ему и написать бы не разрешили.

— Все верно, Андрей, однако письмо действительно чудное. Вот, смотри, в нем в двух местах вместо «рахмат», то есть «спасибо», сказано «ташаккур». Наши таджики так не говорят, а афганские — да! Или вот тебе еще пример, и вот… — Анвар ткнул пальцем в письмо. — Это все не по-нашему написано.

— Может быть, он, пока у них сидел, на их лад переучился говорить?

— Возможно, но не до такой же степени. У нас, в советском, так сказать, таджикском, полно русских слов и корней, а у него нет ни одного. Вот что странно-то.

Не найдя что на это ответить, Андрей Васильевич вздохнул и протянул руку к конверту, лежавшему на столе.

— Как бы то ни было, завтра мне это письмо надо отдать. Копию себе, конечно, снимем и в Москву пошлем, а письмо вложим в этот самый конвертик и отдадим Мартину. Он его доставит по назначению, как положено. — Андрей Васильевич повертел в руках захватанный белый конверт, взглянул на него и вздрогнул. — Это еще что такое?

— Что вы там усмотрели, Андрей? — поинтересовался посол. — Новую почтовую марку правительства афганских моджахедов?

— Посмотрите сами. Я своим глазам не верю. — От волнения Андрей Васильевич ткнул конверт почти в нос послу.

Неотрывно глядя на конверт, Виктор Иванович зашарил рукой по столу в поисках очков.

— Ну что тут? Адрес по-русски написан? Ничего особенного я в этом… — Посол, не закончив фразы, приоткрыл рот от изумления. — Вот это да! «Афганский враг рядом!» Вот же, между адресом и фамилией получателя написано: «Афганский враг рядом»! Что это значит — сигнал нам? Точно, что же еще! Вы, Анвар Назарович, правы — Шарифов не просто под диктовку, а из-под палки писал. Молодец! И как он не побоялся привлечь наше внимание таким образом?! Враг, понимаете, афганский враг! Теперь все ясно. — Посол задумался. — Вот что, Андрей Васильевич, напишите телеграмму. Коротко и толково изложите суть дела. Добавьте следующее — если Центр не возражает, то предложим моджахедам обменять Шарифова на их пленных, которые сидят в тюрьме в Кабуле и в других местах. Мы ведь такой вариант уже неоднократно обсуждали. Если наши дадут добро, то я насяду на пакистанцев. Попрошусь на прием к министру иностранных дел, поговорю с ним о пленных, и, как только он заведет свою любимую песню, что их, мол, в Пакистане никогда не было и нет, я ему — р-раз! — и выдам: «Ошибаетесь, ваше превосходительство, еще как есть-то!» Он у меня повертится! Вы же, друзья, обкатайте эту идею с афганцами, причем в нажимном плане. Еще надо будет хорошенько пошуметь в дипкорпусе, чтобы они на нас поработали, особенно наши нынешние друзья американцы. У них-то влияния на пакистанцев побольше, чем у нас, вот пусть и порадеют за свои любимые принципы гуманизма и права человека. Все понятно? Тогда расходимся.

Андрей Васильевич устало опустился в кресло в зале гостиницы «Холидей Инн», где должна была состояться церемония передачи Шарифова. Позади остались три изнурительных недели, наполненных бесконечными звонками и телеграммами в Москву и обратно, добрым десятком встреч с моджахедами. Москва сразу дала согласие, но моджахеды и слышать не хотели ни о каком обмене. Потом передумали и потребовали сразу пятьдесят своих пленных за одного нашего. Тогда уперся Кабул — слишком много, дескать, запросили. Долго торговались, пока не сошлись на двадцати пяти. Тут-то и началось — этого моджахеда ни в кабульской, ни в какой другой тюрьме нет, о другом — вообще никаких сведений, а третьего выпустить никак нельзя, потому что он бандит отпетый и требуется его обязательно в расход пустить. Теперь-то, слава Богу, все позади, осталось только сегодня последнее унижение вытерпеть.

В зале замерцали вспышки фотокамер. Переваливаясь с ноги на ногу, вошел грузный пожилой пакистанец — секретарь МИДа Икрам Захид. За ним, бдительно стреляя глазами по сторонам, шествовала группа бородатых молодцов-моджахедов, щеголевато одетых в новенькие маскировочные куртки и высокие горные ботинки. Среди них маячила тщедушная фигурка представителя Раббани, который поддерживал за локти Шарифова и его отца, приехавшего за ним в Исламабад. Дойдя до микрофона, шествие организованно развернулось, сбилось в кучку и постояло так некоторое время, дав репортерам возможность всласть пофотографировать.

Икрам Захид, как и ожидал Андрей Васильевич, не стал скромничать и битых полчаса расхваливал руководство Пакистана и лично господина премьер-министра за их вклад в освобождение советского пленного. При этом, правда, он тактично не заострял внимания на том досадном факте, что Шарифов целый год просидел именно в Пакистане.

Андрей Васильевич неприязненно разглядывал Икрама, который, закончив говорить, встал в сторонке и чинно сложил руки на толстом брюхе. Ему вспомнилось, как во время своей недавней поездки в Союз, попав на экскурсию в монастырь в Загорске и не подозревая, что сопровождавший его русский понимает урду, Захид вместе со своим помощником издевался над ликами русских святых, объясняя их изможденный вид болезненным пристрастием к водке.

Следующим слово взял Ахмад Саид, один из главных исламских вождей страны, который заговорил так, будто читал пятничную проповедь в соборной мечети. Возводя очи, задирая руки и козлиную бороду к потолку, Ахмад страстно, временами срываясь на крик, убеждал собравшихся, что победа над нечистыми русскими завоевателями в Афганистане объединяет в едином порыве к джихаду мусульман всего мира.

Едва удерживаясь от смеха, Андрей Васильевич толкнул локтем Анвара.

— Погоди, сейчас старый хрыч чего-нибудь отмочит.

— Да уж, у него не заржавеет, — кивнул Анвар.

Ахмад и впрямь не подкачал. Обведя публику мутным от религиозного пыла взором, он закончил свою речь словами:

— Верьте мне — недалек тот день, когда зеленое знамя ислама, знамя нашего пророка — да пребудет его душа в мире — вознесется над стенами мирового оплота безбожия, над русским Кремлем!

— Пути Аллаховы неисповедимы, посмотрим еще, что и где вознесется, — проворчал Андрей Васильевич. — Пленного-то будете отдавать или нет?

Пакистанцы и сами сообразили, что действо слишком затянулось. К Шарифову и его отцу подошел представитель Раббани, пожал им руки, похлопал по плечу и преподнес в подарок — на добрую память о моджахедах — по маленькому молитвенному коврику.

Церемония завершилась. Виктор Иванович встал и направился к таджикам.

— Поздравляю вас, теперь все это для вас позади. Уже завтра будете дома. Знаете что — поедемте сейчас в посольство, попьем чайку, поговорим. Согласны? Ну вот и прекрасно, поехали.

Посол пригласил таджиков за круглый столик, стоявший у стены, которую украшал огромный бурый гобелен с эмблемами русских городов и неразборчивыми голубыми надписями. Андрей Васильевич, Анвар и советник Сидоров, также принимавший участие в освобождении Шарифова, уселись за другой.

— Расскажите нам, что вам пришлось испытать в Афганистане? — попросил посол. — Как вы попали в плен, где вас афганцы держали и так далее.

Шарифов поставил чашку с чаем на стол и стал неторопливо рассказывать.

— Как в плен попал? Совсем быстро, даже понять ничего не успел. Выехали мы из Торгунди, ребят на блокпосту сменить. Я на броне БТР сидел. Только от города отъехали, как нас из минометов стали обстреливать. Я от взрыва упал на дорогу, потом вскочил и за скалу бросился, чтобы укрыться. А тут опять взрыв. Мина рядом упала, и меня прямо в голову камнем ударило. Вот сюда. — Шарифов показал на глубокий шрам на голове и вывороченный из орбиты правый глаз. — Дальше я ничего не помню, очнулся уже у афганцев.

— Ну и как они с вами обращались?

— Да ничего, нормально. Кормили, правда, очень плохо, но у них у самих еда не всегда бывает. Перевозили меня несколько раз из одного места в другое, а в прошлом году привезли в Пешавар и Раббани продали.

— Так тебя не его люди взяли? — спросил Анвар.

— Нет. Есть там такой командир из местных — Азиз, он никому не подчиняется. Он тогда у Торгунди действовал, его моджахеды меня и взяли.

— А потом что было?

— Потом я рядом с Пешаваром сидел, в лагере афганских беженцев. Ко мне некоторые афганцы совсем хорошо относились, и я от них узнал, что до Исламабада всего сто шестьдесят километров.

— Сто семьдесят четыре, — поправил Анвар.

— Да, до посольства очень близко, а как туда попасть? Я об этом все время думал и никак не мог решиться. Если бы они меня поймали… Потом этот Мартин меня разыскал, предложил письмо домой послать. Я тогда и сообразил на конверте про афганского врага написать. Остальное вы сами знаете.

Посол и Анвар продолжали задавать вопросы, а Андрей Васильевич молча слушал, искренне сопереживая рассказу Шарифова.

Сквозь речь таджика до слуха Андрея Васильевича донеслось тихое, но настойчивое почавкивание. Он скосил глаза на сидевшего рядом Сидорова, который торопливо жевал, то и дело простирая руки к выставленному на столе угощению. Сидоров смел несколько бутербродов с икрой, похрустел орехами, попробовал винограду, быстро освободил от кожуры и затолкал в рот банан, потом еще, съел одну конфету, другую, зашуршал фантиком третьей… Кадык его ходил вверх-вниз, вверх-вниз, аккуратные губки вкусно причмокивали, очечки поблескивали.

«Дорвался! — подумал Андрей Васильевич. — Жрет так, будто только что из голодной губернии. Хоть бы таджиков постеснялся. Ну, жадный ты, дома деньги на еде экономишь, стоимость трехлитровой кастрюли борща до последнего цента рассчитал, на все посольство этим прославился, но совесть-то надо иметь».

— Андрей! — оторвался от еды Сидоров. — Надо бы угощение обновить, правда? Позвали бы официантку, она, наверное, на кухне.

— С меня хватит, — сухо ответил Андрей Васильевич.

— Ну что, что вы, конечно, надо обновить. Вы как насчет чайку, кофейку, еще покушать чего-нибудь? — обратился Сидоров к таджикам.

— Спасибо, не нада болше, — отозвался отец Шарифова. — Болшое спасибо, мы вам очень за все благодарны.

— Как же не надо? Галя! — окликнул Сидоров появившуюся в дверях официантку. — Будьте добры, принесите еще бутербродов, кофе и так далее, ну, сами знаете…

Через несколько минут Галя застучала донышками тарелок по стеклянной крышке стола. Сидоров, выждав, пока гости возьмут чашки с чаем, опять набросился на еду. Андрей Васильевич тихо, но яростно выматерился.

— Что это вы такое сказали? — испуганно вытаращился Сидоров.

— Да зуб, будь от неладен! Ныл всю неделю, ныл, а я им сейчас карамельку разгрыз. Болит, собака, — изобразив гримасу боли, Андрей Васильевич ухватился рукой за щеку.

— Что же, будем прощаться? — спросил посол у таджиков. — Представляю, как вы устали. Отвезем вас сейчас в гостиницу, отдохнете, а завтра утром мы вас отправим домой.

Проводив Шарифовых, Андрей Васильевич завернул в посольство.

— Андрей! Тебя Сузуки из японского посольства спрашивает. Будешь с ним говорить? — дежурный протянул трубку.

— Нет, хватит с меня на сегодня. А чего ему надо?

— Он хочет завтра к тебе приехать.

— Шустрый, уже успел все пронюхать. Саш, скажи ему, что я занят и, если хочет, пусть приезжает завтра утром часикам к девяти.

Андрей Васильевич с облегчением отправился домой. «Отдых я сегодня заслужил, это уж точно. И ребятишками надо бы заняться, Верку в город свозить. Чего это она сегодня утром на меня смотрела с укоризной и молчала, словно немая? Чем я опять провинился? С Анваром тут на днях не в меру виски хватили, но это когда было… Ах ты, забыл совсем, сегодня же восемнадцатое августа! Годовщина свадьбы, а я ее не поздравил. То-то она куксилась. Надо отправляться за цветами, а вечером свожу-ка я ее в ресторан».

Андрей Васильевич спустился в приемную посольства, где его ждал приехавший с визитом толстый молодой японский дипломат.

— Здравствуйте, Сузуки-сан! Присаживайтесь. Как ваши дела?

— Спасибо, у меня все в порядке. А у вас как? — ответил на ломаном английском японец. — Я слышал, что вам вчера удалось освободить одного пленного. Очень бы хотелось узнать, как обстояло дело, и заодно поговорить об Афганистане.

Андрей Васильевич стал отвечать на вопросы, однако говорил неохотно и вяло. Из головы его не лезло утреннее сообщение радио о создании в Москве ГКЧП и отстранении от власти Горбачева. У телевизора надо бы сидеть, вести слушать, а тут изволь с ним беседу вести — Раббани, Гилани, Моджаддеди разные… Не до них сейчас.

Японец быстро заметил рассеянность Андрея Васильевича.

— Что-то вы сегодня не в своей тарелке, Андрей. Случилось что-нибудь? Плохие вести из дому?

— Да как вам сказать. Ничего особенного, если не считать, что Горбачева свергли, — с напускным спокойствием отозвался Андрей Васильевич.

— Шутите?! — широко улыбнулся японец.

«Сейчас ты у меня улыбаться перестанешь, саламандра-сан», — злорадно подумал Андрей Васильевич. — Да какие уж тут шутки. Би-Би-Си об этом все утро передает, с новыми подробностями через каждые пять минут. Неужели вы не слышали?

— Нет. Подумать только… Вы знаете, мне пора ехать, — заерзал на диване японец. — Я совсем забыл, у нас через десять минут совещание.

«Эка его проняло. Сейчас помчится своему послу сообщать», — Андрей Васильевич сделал понимающую мину.

— Конечно, конечно, поезжайте, раз надо. Мы с вами ведь еще увидимся сегодня, на вашем приеме.

— Да, да, в семь часов вечера. Приходите обязательно.

Вечером Андрей Васильевич потел в костюме и галстуке на лужайке в садике японского посольства, где проходил прием. Было жарко и душно, как обычно бывает в пору летнего муссона. Андрей Васильевич с отвращением смотрел на толстую, пупырчатую жабу, вылезшую из ночного мрака поближе к свету с явным намерением поужинать бабочками, которые трепетной стайкой вились вокруг фонаря. По его спине, животу, ногам неторопливыми, липкими струйками стекал пот. Во рту было противно от двух пачек сигарет, выкуренных за день от волнения из-за событий в Москве, хотелось пить.

Андрей Васильевич только что отбоярился от очередного знакомого пакистанца, подошедшего поздравить его с долгожданной отставкой Горбачева. Андрей Васильевич, человек в общем-то довольно осторожный, в ответ на бурные излияния темпераментных пакистанцев отделывался краткими репликами, кивал головой и в основном задумчиво мычал, так что у собеседников возникало впечатление о его полном с ними согласии. «Что-то еще завтра из Москвы сообщат?» — мрачновато размышлял Андрей Васильевич, зато стоявший рядом с ним на затоптанном и загаженном окурками газоне советник Сидоров разливался соловьем, торопясь согласиться с радостными предположениями окруживших его пакистанцев и афганцев, что Советский Союз наконец-то встанет на ноги и, как прежде, будет давать достойный отпор американскому империализму.

«Да, спасибо на теплом слове, — подумал Андрей Васильевич. — Вроде бы искренне говорят, за нас радуются, а ведь небось при этом кое-кто из них про себя прикидывает — вы американцам дадите отпор, а они — вам, причем опять вместе с пакистанскими друзьями, как встарь, да не бесплатно, разумеется. Зря это он так надрывается, поосторожней бы надо. Впрочем, он уже большой мальчик и должен знать, что и где можно говорить».

— Аре, яр, иддар а… (Эй, друг, пойди, сюда) — подозвал он официанта-пакистанца с подносом, заставленным запотевшими стаканами с разноцветными напитками.

— Пепси, сэр? Плиз…

— Спасибо, парень. Ступай дальше… — ответил по-русски Андрей Васильевич и жадно выпил, о чем немедленно пожалел, поскольку пот покатился уже градом.

— Привет, Андрей! Что за дрянь ты пьешь? — окликнул его молодой верзила-американец.

— Что дают, то и пью, Рон. Ты же знаешь — японцы спиртного не наливают, чтобы мусульманские чувства пакистанцев уважить.

— Ага! Кстати, насчет выпивки. За ГКЧП-то вы небось сегодня в посольстве выпьете?

«Начинается. Сейчас он из меня душу своими шпионскими вопросиками выматывать будет. Осторожнее! — мысленно одернул себя Андрей Васильевич. — Как бы ему соврать половчее?»

— Да с чего тут пить-то, Рон? Ты же знаешь, как я и все мои коллеги в нашем посольстве к Горбачеву относимся. Если бы не он, мы бы до сих пор в маразме коммунистического болота барахтались. По правде сказать, меня это все так расстроило, что я даже подумываю, не уйти ли мне из МИДа. — «Это я что-то загнул. Не поверит еще… А, ладно!» — решил Андрей Васильевич и стал с умным видом излагать Рону последние информационные сводки радио, которые американец отлично знал, однако внимательно слушал, заинтересованно кивая лысой головой.

— Да, верно ты говоришь, события очень драматические. Все же ты особенно не переживай, Андрей. Мало ли что бывает. Демократия у вас совсем молодая. Мы свою уже двести лет строим, но и у нас без ошибок и просчетов не обходится, — пожалел Андрея Васильевича Рон и стал нудно и покровительственно толковать об успехах американского образа жизни.

«Вот морда арахисовая, учит меня, как какого-нибудь негра. Ну, погоди, счас я тебя…» — обиделся Андрей Васильевич.

— Слушай, Рон, насчет ошибок-то. Давно хотел тебя спросить… Мне тут одну историю рассказали, да не знаю, правда это или нет. Помнишь, за что в семьдесят девятом году пакистанцы ваше посольство в Исламабаде громили? Помнишь? Хорошо. Так вот, слышал я, что в тот самый день один ваш дипломат — высокий такой, рыжий парень — опоздал с похмела на работу и не знал, что у вас происходит. Двинул он в посольство и с больной головы прямо в толпу пакистанцев заехал, которая у ворот посольства бушевала. Те его из машины, конечно, вытащили и перед тем, как начать бить, спросили на всякий случай: — «Американ?» Тот, хоть и был в помраченном сознании, сообразил и начал вопить: «Нет, нет, я не американец, я китаец, китаец я!» Пакистанцы, говорят, самым искренним образом извинились и тут же его отпустили. Было такое?

Рон засмеялся.

— Нет, что-то я такого не слышал. Кто это тебе наплел? Ну ладно, мне пора. Пока.

«Слава Богу, от этого я отделался. Фу ты, черт, еще один!»

С другого конца лужайки Андрею Васильевичу приветливо делал ручкой знакомый англичанин, у которого была такая заковыристая двойная фамилия — то ли Уэсли-Вилси, то ли Уэллеси-Вэлси, — что Андрей Васильевич звал его про себя просто Висли-Висли.

«Сейчас у меня опять лояльность демократии проверять станут. Будь он американец, то можно было бы вот хоть за этим иранцем спрятаться — он бы тогда не подошел. А этот и за иранцем меня достанет. Надо сматываться». — Андрей Васильевич стал перемещаться по газону к выходу, подходя то к одному знакомому, то к другому и стараясь держаться подальше от Висли-Висли. Маневр не удался — он скоро был зажат в углу опытным англичанином и должным образом допрошен — кто и что в посольстве об этом ГКЧП думает?

Только через полчаса измученный и мокрый Андрей Васильевич смог добраться до своей машины. — «Ну, работают англосаксы на своего друга Горбачева! Прямо как тральщики акваторию пропахивают. И зачем только я на этот прием поперся? С такими разговорчиками и до беды недалеко. Все, на ближайшие дни ложусь на дно, пусть хоть обзвонятся», — решил он и тронулся домой.

Делая вид, что читает газету, Андрей Васильевич наблюдал за детьми. Дочка Ира, чуть выгнув спинку, сидела на диване и снисходительно поглядывала на маленького братца Леню. Леня, сунув в рот палец, сосредоточенно таращился на экран телевизора. Показывали какой-то фильм про африканские заповедники. На экране мелькали слоны, бегемоты, жирафы и другая живность.

«Ах ты, красавица моя хорошая», — подумал Андрей Васильевич про дочку и строго сказал: — Леня! Сейчас же вынь палец изо рта!

— Ладно, пап! — послушался сын и мечтательно произнес: — Пап! Как же мне в Африку хочется!

— Вот еще! — фыркнула Ира. — В одной заднице Вселенной родился, в другой сидишь, а теперь в третью собрался?

— Ира! — ужаснулся Андрей Васильевич. — Что за слова такие?! И потом — Ленечка не там родился, где ты говоришь, а в Индии.

— Какая разница? — пожала плечами дочь. — Люди в Европу ездят, в Штаты, а мы только и знаем — Индия — Пакистан, Пакистан — Индия…

— Знаешь что! — оборвал ее начавший свирепеть Андрей Васильевич. — У меня работа такая. А ты, когда приедешь в Москву, выходи замуж за какого-нибудь богатого рэкетира, пусть он тебя и везет куда захочешь. Мне же это, извини, не по карману. И вообще — ты чего тут сидишь? Ступай уроки делай. Я тебя знаю — все ленишься, а за два дня до экзамена в колледже опять притащишь мне какой-нибудь учебник по биологии на английском языке и начнешь просить: «Папочка, миленький, помоги быстренько перевести, тут всего-то восемьдесят страниц осталось». С какой стати я на старости лет опять должен изучать устройство разных митохондрий, да еще на английском! Давай иди!

— Оставь ребенка в покое! — донесся раздраженный голос жены, стоявшей у раскаленной плиты в полной солнца кухне. — Она устала! К тому же, по сути дела, она права…

Последовал ожесточенный обмен мнениями, из которого Андрей Васильевич победителем не вышел. Ему припомнили все — маленькую зарплату, крошечную квартиру, убогую обстановку, молодость, загубленную в тропиках, и многое другое. Несвоевременная попытка доказать, что и в тропиках жилось не так-то уж плохо, и особенно его бестактное замечание от том, что все преходяще, в том числе и молодость, довели размолвку до полного накала. Потеряв всякое терпение, Андрей Васильевич выскочил из квартиры, с грохотом захлопнул за собой дверь и отправился в соседний дом к Анвару.

— Заходи, заходи, — приветствовал его Анвар, который, вольготно раскинувшись в кресле, смотрел телевизор.

— И ты тоже этот дурацкий ящик смотришь? — спросил Андрей Васильевич.

— Да, а что еще делать? Читать не читается, семью я уже в Москву отправил, вот и смотрю. Муть, правда, страшная. Попробовал было наше телевидение включить — что-то невозможное! По одной программе японские самураи друг из друга пятками дух вышибают, по другой депутаты опять шумно выясняют, кто из них на баррикадах у Белого дома стоял, а кто нет, и по поводу демократии собачатся, да так, что с души прет. Бараний базар какой-то! Вот я и смотрю пакистанский фильм про нашествие Александра Македонского на Индию.

— Ну и как?

— Очень даже приятно, особенно когда знаешь, что это все было так давно и не у нас. Вон, глянь, — сейчас греки начнут воинство царя Пора в лапшу рубить. Правда, вооружены они почему-то не мечами, а рапирами, ну да ладно. Жаль, что пакистанцы ни одного хотя бы завалящего слоненка не сняли, а ведь у Пора сотни боевых слонов были…

— Счас будет тебе слон, — посулил Андрей Васильевич и щелкнул тумблером телевизора. На экране замерцало чем-то смахивающее на сушеную ставриду депутатское лицо — длинный нос, впалые щеки и беспокойные глаза, смотревшие с таким выражением, какое бывает у услужливого алкаша — и хочется сбегать в гастроном за сырком «Дружба», чтобы ребятам-собутыльникам было чем закусить, и боязно, что без него все выпьют. Депутат тоненько откашлялся, сделал значительную мину и зашевелил губами.

— Стоп! — крикнул Анвар. — Выключи ты его к чертовой матери, этого экс-преподавателя научного коммунизма. Сейчас опять что-нибудь сказанет, вроде «а тех, кто против демократии, тех надо сажать и расстреливать…».

— Да, этот идеолух вполне может, — согласился Андрей Васильевич и быстро выключил телевизор. — Это не он ли на днях что-то там такое про «либеральную дубину» бормотал?

— Он, родненький, — кивнул Анвар. — Его со товарищи наслушаешься, потом всю ночь вертеться в постели будешь и страдать — почему это, например, мы у себя до сих пор такое же благополучное общество не построим, как в Швеции? Думаешь, я шучу? Нет — вчера один коллега этого деятеля точь-в-точь такой вопрос задавал, с этой же трибуны.

— Воровать надо меньше, вот почему, — угрюмо буркнул Андрей Васильевич. — В Швеции к тому же народ, а у нас так — народонаселение… Всем на всех наплевать. Какая там Швеция! Скоро Индии будем завидовать, не то что Швеции. Да, кстати об Индии…

Андрей Васильевич, чтобы облегчить душу, пожаловался Анвару на только что состоявшуюся семейную заваруху.

— Бывает, — сказал Анвар. — Наших женщин тоже понять можно — всю жизнь за нами мотаются. Ты хоть целый день на работе, а ей что? Дом, дети, кухня, забор вокруг жилого городка. Веселого действительно немного. Да, я вот своих отправил, а через месяц и сам в Москву. Посол меня отпустил, так что завтра поеду билет себе заказывать.

— Ну, и какие у тебя в Москве планы?

— Пока не знаю, но в МИД я не вернусь — на мою зарплату в Москве нам просто не прожить. Уйду куда-нибудь, как многие мои мидовские знакомые. «Сникерсами» торговать или еще чем. Ты тоже здесь особенно не задерживайся.

— Посмотрим. Работу бросить жалко будет, привык, да, похоже, не очень-то она сейчас кому-то нужна. Не тот исторический момент. Так что через годик-полтора и я к тебе присоединюсь — будем вместе строить справедливое капиталистическое общество. Не очень, правда, интересно, зато гораздо выгодней. В общем, не пропадем — не мы первые в такой ситуации оказываемся, не мы последние.

— Да, чуть не забыл тебя спросить, — улыбнулся Анвар. — Ты по этому срочному запросу из Москвы — «о реакции в стране пребывания» — отписался?

— Отмычался, можно сказать, — ответил Андрей Васильевич. — Слава Богу, ума хватило не передавать открытым текстом то, что народ здесь о Горбачеве говорил, а не то дали бы нам прикурить из Москвы через пару дней.

— Как же ты вывернулся?

— Э, сочинил чего-то там такое — «с одной стороны… но и, с другой стороны, тоже… хотя и впрочем…» и так далее. Напустил дыму. В общем, получилось как в той сказке — «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Посол, когда эту мою стряпню прочитал, кажется, пришел в изумление и тихо прошептал: «Ну вы, Андрей Васильевич, талант. И ответили вроде бы по сути дела, и понять ничего нельзя. Далеко пойдете!»

— Талант! — согласился Анвар. — А как же ваши принципы, молодой человек? Помните, у Тургенева, — если, конечно, читали, — старший Кирсанов у Базарова интересовался, как это тот может жить без принципов?

— Так то — Тургенев! — огрызнулся задетый за живое Андрей Васильевич. — У него усадьба, а у меня что? Зарплата! Вякнешь невпопад, вот тебе единственный крантик и перекроют. И потом — совесть моя чиста, я свое дело делаю, работаю, а не за власть грызусь. Я как только эту телевизионную пресс-конференцию с испуганными гэкачэпистами увидел, так у меня будто что-то внутри оборвалось. Пошли они все!.. Вот продам вместе с тобой в Москве партию «Сникерсов» или еще какой дряни, тогда и поговорим о принципах!

— Да хватит тебе, Андрей! Вот завелся! Я и сам не хуже тебя знаю, что нам и за бесчестье платят. Кстати, ты о Сидорове слышал? — спросил Анвар.

— Что именно? — нехотя поинтересовался Андрей Васильевич. — Опять что-нибудь, мудрая голова, умудрил?

— Угу! Ему кто-то сказал, что на том самом японском приеме, где он за ГКЧП речь держал, рядом с ним якобы стоял один западный корреспондент и исподтишка его на видеопленку записывал. Сидоров чуть со страху не помер, когда об этом узнал, — ходил серый и от каждого шороха шарахался. На его счастье, я корреспондентика того хорошо знаю — завернул к нему домой, напоил до потери сознания, вожделенную кассету отобрал, привез домой и устроил Сидорову бесплатный просмотр. Там, как выяснилось, ни единого сидоровского изречения и не было. Ожил человек!

— Головой-то не только кушать, но и соображать надо, — кисло заметил Андрей Васильевич. — Ведь я ему сколько раз говорил, что мы не депутаты, а дипломаты и за свои слова должны отвечать. Нет, не внял. Теперь будет знать! Да, а насчет «Сникерсов» я вполне серьезно — подыщи мне какое-нибудь место в Москве. У тебя ведь полно друзей-коммерсантов. Может быть, сгожусь на что-нибудь еще, кроме «реакции страны пребывания». Ладно, я обратно в семью пошел. Надо же первичную ячейку советского общества восстанавливать!

Иджаз терпеть не мог Мангала. Полевой командир Мангал, в недавнем прошлом обычный сельский староста, пробегав несколько лет по горам с «Калашниковым», был замечен самим Хекматияром за толковость и лихость в боях с «шурави», приближен, а затем назначен им на место политического советника, однако по своим повадкам и разговору так и остался заскорузлым деревенским мужланом. Мангал сам болезненно ощущал, что явно проигрывает советнику Раббани Иджазу в образовании, манерах и опыте ведения политических интриг, и сейчас, сидя напротив него, стеснялся своего грубого и хриплого голоса, злился и поэтому говорил все громче и сбивчивее, не давая Иджазу вставить ни слова.

Иджаз, в доме которого и происходил этот разговор, с приятной полуулыбкой на устах терпеливо выслушивал рассуждения Мангала о предстоящем приезде в Исламабад представителя российского правительства, генерала Ручкина. Время от времени Иджаз согласно кивал головой в белой молитвенной шапочке, плотно облегавшей его обритое темя, и довольно щурил слегка вытаращенные злые глазки, словно маленький котик, только что удачно закусивший вкусной мышкой. Иджаз, который уже несколько лет трудился на политической ниве, выполняя доверительные поручения Раббани, изрядно поднаторел в искусстве ведения тонкого разговора и деликатного обращения и сейчас презрительно, но умело, не подавая вида, наблюдал за простоватым Мангалом.

«Скотина!» — с отвращением подумал Иджаз, когда Мангал в пылу разговора, напрочь забыв о застольном этикете, к которому он сам с таким трудом и упорством приучал себя с тех пор, как переехал из Афганистана в Исламабад, стал сладострастно скрести шершавыми пальцами босую и не вполне чистую ступню левой ноги. — «Хорош политик! С утра, надо полагать, на себя целый флакон французских духов вылил, а ноги-то! О, Аллах! С кем только мне приходится иметь дело! А говорит — как будто погонщик ослов на базаре».

Улыбнувшись еще слаще в ответ на очередную бурную тираду Мангала, Иджаз поманил пальцем выжидательно устремившего корпус вперед слугу, велел налить зеленого чаю с кардамоном, а сам плавным жестом показал Мангалу на блюдо с печеньем и сладостями, пригласив:

— Берите, берите, пожалуйста. Кушайте!

Пробурчав слова благодарности, Мангал, плохо поевший с утра, охотно подцепил с подноса несколько печений, быстро прожевал, глотнул и открыл рот, собираясь сказать еще что-то, но Иджаз ловко подсунул ему здоровый кусок вязкой халвы, который надолго прервал словесные излияния энергично задвигавшего челюстями Мангала.

Воспользовавшись долгожданной паузой, Иджаз решил держать ответную речь и для вдохновения покосился на висевший на стене большой фотографический портрет своего патрона Раббани в роскошной позолоченной рамке. Еще несколько таких же портретов, предназначенных для вручения почетным гостям, лежали аккуратной стопкой на полу рядом со шкафом с богословскими книжками, которые набожный и тщеславный Иджаз выставил напоказ в знак своей учености. Вождь на портрете пытался придать своему лицу степенную глубокомысленность и отеческую доброту умудренного годами и измученного праведным образом жизни престарелого исламского патриарха, однако быстрые хитрые глаза и бесстыдно румяные щеки порядком портили всю картину. Иджаз невольно вздохнул, вспомнив, что сегодня вечером ему придется докладывать о беседе с Мангалом своему хозяину, который был вовсе не так добр, как изображал это на портрете, но по временам просто свиреп, и начал говорить чуть слышным шепотом. Эту манеру разговора Иджаз усвоил, побывав на днях с делегацией моджахедов в Москве и понаблюдав за министром иностранных дел России Козыревым. Поначалу от отчаянных усилий разобрать хоть слово министра, который еле шелестел губами, у Иджаза что-то затрещало в голове и даже, как ему показалось, зашевелились уши. Затем, однако, освоившись с пришептыванием российского государственного мужа, Иджаз нашел, что такой способ доносить свои мысли весьма удобен. В самом деле, крупный политик может быть уверен, что его всегда услышат, и, более того, даже если ты городишь любой вздор, но очень тихо, то и тогда тебя будут вынуждены слушать с особым вниманием. Легко усвоив полезный опыт, Иджаз решил испробовать его на Мангале и заодно показать этой дубине, что уважающему себя человеку не пристало орать при деловом разговоре, будто подавая через горное ущелье команду отряду своих моджахедов, и раскачиваться при этом в экстазе на мебели, на которой сидишь. Иджаз, однако, перестарался и не учел грубого характера собеседника — Мангал удивленно воззрился на зашелестевшего хозяина, вытер липкую от халвы правую руку о край дивана, озадаченно поковырял пальцем в лохматом ухе и громко спросил, что это сегодня у уважаемого Иджаза случилось с голосом? Не переел ли он холодного мороженого или, спаси Аллах, не распух ли у него язык по причине какой-нибудь болезни? Мангал с трудом изобразил на своем бородатом лице тревогу и, цокая языком, озабоченно покачал головой.

Огорченный Иджаз немного покашлял, хлебнул чаю и соврал своим обычным голосом, что вчера-де слишком долго говорил со знакомым муллой на божественные темы, из-за чего сейчас у него побаливает горло.

— Впрочем, — добавил он, — это не помешает нашему разговору. Действительно, вы правы — мы должны в полной мере и к наибольшей выгоде для нас использовать приезд сюда русского генерала. Что для нас самое важное? Заставить Москву отказаться от поддержки Наджиба, вот что. Это будет не так просто сделать — Советского Союза больше нет, верно, но осталась инерция, которая будет побуждать руководство новой России следовать прежней политике, хотя бы какое-то время. Вы не понимаете, что такое инерция? Хорошо, сейчас объясню… — Иджаз с чувством собственного превосходства растолковал смысл красивого английского слова, которое он вставил в Тевою речь, чтобы лишний раз произвести особое впечатление своей ученостью на неграмотною Мангала. — Необходимо, чтобы период этой инерции был как можно короче. Нам надо чем-то поманить генерала, и наш мудрый лидер Раббани хотел бы предложить своему брату Хекматияру подумать о следующем — и у вас, и у нас есть немало русских пленных…

— Э, ну и что же? — нетерпеливо перебил Мангал. — Не думаете ли вы, что эти пленные для русских такая ценность, ради которой они бросят Наджиба?

— Нет, конечно. Сами по себе они для Москвы ничто. Дело в другом — их освобождение добавило бы Ручкину немало популярности у него дома. Это для генерала весьма важно — он рвется к власти, мнит себя будущим президентом России, а популярность в народе и в парламенте для этого вещь совершенно необходимая. Представьте, как на него будет смотреть общественность — заслуженный боевой генерал, воевал в Афганистане и, благородный человек, не забыл о русских парнях, которые томятся у нас в плену. Мы, когда были в Москве, это очень хорошо заметили, как и то, что генерал мнит себя тонким знатоком международной политики и афганских дел в том числе. Прекрасно! Пусть продолжает так и считать, а мы должны его в этом мнении укрепить. Он ведь говорил нам в Москве, что моджахеды — это афганский народ? Говорил! Ну, раз так, то пускай осудит Наджибуллу как узурпатора и коммунистического изверга, нас поддержит, а мы ему за это пленных пообещаем отдать.

— То есть поманим его, как осла морковкой? Неплохо, неплохо! — сообразил Мангал и с оживлением поинтересовался:

— А как насчет денег?

— Вы имеете в виду репарации за войну в Афганистане? И об этом скажем! Между прочим, доверительно сообщаю вам, — понизил голос Иджаз. — Наши пакистанские друзья хотят предложить русским — во время визита генерала или позже, как получится — отдать им пленных в обмен на большую партию оружия — где-то на миллиард долларов. Этим оружием они поделятся с нами, а мы пообещаем снять наше требование о репарациях. Пусть себе думают, а пленные посидят у нас, сколько нам будет надо.

— Что-то сомнительно! — заворчал Мангал. — Неужели он такой…

— Да, да, именно такой, — поспешил сказать Иджаз, чьему уху было бы неприятно грубое слово, которое явно собирался произнести Мангал. — Если все же этот вариант у нас с генералом почему-то не пройдет, то надо его заставить хотя бы еще раз заявить, что власть в Кабуле должна принадлежать нам. Этого будет пока достаточно. Отталкиваясь от этого, мы шаг за шагом будем наращивать давление на Москву, пока не добьемся своего. Главное, чтобы в это дело не влез бы их МИД или КГБ. Впрочем, к счастью для нас, генерал настолько уверен в своей мудрости, что слушать их все равно вряд ли станет.

— Очень хорошо! — обрадовался Мангал. — А пленные? Отдадим все же их или нет?

«Вот ведь тупица!» — подосадовал Иджаз и спросил:

— Зачем? Я ведь уже вам говорил — нам-то торопиться не к чему, а если и будем отдавать, то, конечно, не всех сразу, а по одному-два, чтобы постоянно разжигать у русских аппетит. А можем и вообще никого не отдать — нас ведь наши обещания ни к чему не обязывают, поскольку неверного обмануть не грех, и мы останемся чисты перед лицом Аллаха и пророка нашего Мохаммада, да пребудет его душа в мире.

На столе у Андрея Васильевича зазвонил телефон.

— Зайдите ко мне быстренько, — услышал он в трубке голос посла.

— Ну вот, — встретил посол Андрея Васильевича в дверях своего кабинета, — дождались наконец. Я только что из МИДа. Пакистанцы говорят, что генерал Ручкин приезжает завтра вечером в Лахор из Тегерана. С ним целых тридцать три человека, но, кажется, ни одного нашего мидовца нет. Впрочем, это понятно — Союз только на днях развалился, а с ним и МИД тоже… Все равно, могли бы нам как-нибудь сообщить, что делегация прибывает. Ведь это нешуточное дело — полномочный представитель правительства России едет, а мы об этом узнаем только за сутки, да и то от пакистанцев.

— Надо отправляться в Лахор, Виктор Иванович.

— Конечно, причем как можно раньше. Кстати, как вы думаете, под каким флагом его ехать встречать — советским или российским?

— Под российским, я полагаю, — сказал Андрей Васильевич. — Ведь Союза-то больше нет, а Ручкин — представитель России.

— А я посол чего? Послом России-то меня еще никто не назначал! Ладно, это детали. Встречаемся завтра в пять утра, у моей квартиры. Остальных я сейчас предупрежу, чтобы гостиницу нам заказали, а сами немедленно ехали бы в Лахор визит готовить.

Из предрассветной мглы донесся азан муэдзина, многократно усиленный мегафоном: «Аллаху акбар!»

— Воистину акбар, — пробормотал спросонья Андрей Васильевич. — Но зачем об этом так громко кричать?

Быстро собравшись, Андрей Васильевич через несколько минут был у квартиры посла, который уже нетерпеливо прохаживался у своего «Мерседеса».

Всю дорогу до Лахора Андрея Васильевича одолевали черные мысли. «Жили себе, работали и вдруг на тебе — Союз развалился, и генерал Ручкин тут же едет… Человек военный, наверное, суровый, да и вопрос-то, ради которого он едет, уж больно деликатный и на слуху общественности — пленные. Вот решит он, что мы, мидовские бюрократы, ничего здесь путного не делали, или просто ему не понравимся, то-то лихо нам будет. Ведь мы кто — осколок разбитого Союза, так что на снисхождение в случае чего рассчитывать не приходится. Что-то нас ждет?»

Вечером в лахорском аэропорту собрался весь посольский люд, приехавший встречать генерала. Народ явно нервничал — кто-то чересчур громко пытался острить, другие с побледневшими лицами держались в сторонке, не находя в себе тяги к общению.

— Вон, вот он, на посадку пошел! — замахал рукой в сторону взлетной полосы шофер посла Иван Иваныч.

Через несколько минут, оглушительно свистя турбинами, к зданию аэропорта подкатил огромный лайнер. По трапу вниз потянулась длинная вереница людей. Один из них, румяный молодец в очках, спустившись на землю, подошел к Андрею Васильевичу и, вместо приветствия, протянул ему здоровенную сумку.

— Возьмите-ка! Пусть ее доставят в штабной номер в гостинице.

«Раз с багажом таскается, значит, завхоз», — решил Андрей Васильевич и спросил:

— С кем имею честь? Вы завхоз?

— Я? Нет, я летописец. Вот, видите, — малый хлопнул рукой по видеокамере, которую держал на плече. — Визит буду снимать, понятно?

— Понятно. — Андрей Васильевич не смог скрыть своего удивления. — И летописец уже имеется? Вот что, возьмите вашу сумочку и отнесите ее вон туда — видите? — к автобусу, где багаж грузят.

Андрей Васильевич вместе с остальными двинулся к кавалькаде черных «Мерседесов», чтобы ехать в резиденцию.

— Андрей! Вы где ходите? — окликнул посол. — Вот это наш сотрудник, Андрей Васильевич, который будет с вами все время, как переводчик и так далее… — представил его Виктор Иванович генералу. — Я поеду на своем «Мерседесе», а вы садитесь вместе с нашим гостем и губернатором в головную машину — будете по дороге переводить.

Андрей Васильевич ринулся на переднее сиденье машины, в которую уже садились Ручкин и пакистанец, однако налетел на могучий корпус начальника охраны.

— Вы куда?

— Я? Да сюда, переводить…

— Сюда нельзя, это место для охраны.

— Ладно… — Андрей Васильевич отодвинулся в сторону. — Разговор с пакистанцем вы переводить будете?

— Эй, Игорь! — раздался баритонистый, с начальственной хрипотцой голос генерала. — Пусти его, а сам давай в другую машину.

Всю дорогу до дворца, повернувшись вполоборота к сидящим сзади, Андрей Васильевич переводил и рассматривал генерала.

«Хорош! — решил он. — Какой голос, осанка! А костюм с отливом! А усы до чего роскошные! Не зря во власть сходил — боярин, да и только».

Ручкин рассыпался перед губернатором в комплиментах.

— Ты переведи ему, переведи, что Пакистан — страна-сказка! — настаивал генерал.

«Насчет сказки — это явный перебор», — подумал Андрей Васильевич, но добросовестно перевел, пообещав себе, что завтра попробует рассказать генералу о Пакистане поподробнее.

В резиденции, после того как генерал отправился на покой, Андрей Васильевич зашел в столовую перекусить. В зале, увешанном портретами Великих Моголов, которые неодобрительно косились на засыпанный очистками от мандаринов стол, неторопливо ужинали все пять невысоких мрачноватых крепышей-охранников генерала.

— Приятного аппетита, — пожелал Андрей Васильевич. — Скажите, в аэропорту кто-нибудь остался самолет охранять?

— А чего нам там делать? — нехотя отозвался один из крепышей, лениво чистя очередной мандарин. — Там ведь и так пакистанцы охраняют…

Андрей Васильевич не стал спорить, а позвал начальника охраны, который после длительного препирательства заставил одного из своих подчиненных отправиться в аэропорт.

«Видел бы это начальник охраны Брежнева или хотя бы Горбачева. Его бы точно кондрашка хватила…» — подумал Андрей Васильевич и, решив больше ни с кем из делегации не связываться, отправился ночевать в гостиницу.

Наутро кортеж генерала Ручкина двинулся ко дворцу губернатора по центральному проспекту Лахора — широкому, ухоженному, обсаженному деревьями Мэллу. Генерал озирался по сторонам.

— Ты только посмотри, какая кругом красота! Не то что у нас. А это что за пушка там стоит? Зам-зама? Странное название. Кто, ты говоришь, о ней писал? Как? Киплинг? — Ручкин задумался. — Да, здоровая, однако наша Царь-пушка побольше будет. Вообще, Пакистан — это страна-сказка. А почему? Да потому, что у них порядок, а у нас бардак! Вот ты мне скажи, — обратился генерал к Андрею Васильевичу. — Что у них по исламу полагается за преступления — воровство, например?

«С какой стати он мне все время тыкает?» — подумал Андрей Васильевич и ответил:

— За воровство, согласно шариату, могут отрубить правую руку, а если не поможет, то левую ступню, а потом и голову. Впрочем, такие свирепые меры приняты только у пуштунских племен, но и там применяются крайне редко. А так-то пакистанцы живут по обычным нормам гражданского и уголовного права…

Последние слова генерал пропустил мимо ушей.

— Вот видишь, — обратился он к своему охраннику. — Потому-то у них и порядок! И нам так же надо. Чуть что — секир башка, и все тут! Вон, гляди, как у них здорово — красиво, чисто, каждый своим делом занят.

— Вообще-то этот район Лахора не показатель, — встрял Андрей Васильевич. — Здесь только богатые живут да правительственные учреждения размещаются, потому и чисто. Пакистан, надо сказать, страна очень бедная, да и в самом Лахоре такая грязь попадается, какой у нас отродясь не бывало. Народ здесь, особенно в бедных кварталах, живет в страшной нищете…

Генерал неодобрительно молчал. Отвернувшись от Андрея Васильевича, он ткнул пальцем в окно:

— Смотри, вон на дереве попугаи, точно как у меня, только поменьше.

Андрей Васильевич осекся. «Ну куда ты лезешь со своими рассуждениями, умник! — упрекнул он себя. — Сказано же тебе, что Пакистан — страна-сказка, а ты тут про грязь рассказываешь. Начальнику-то ведь лучше знать».

— Да, — продолжал генерал. — Я вообще очень люблю животных. Вот в Афганистане у меня была обезьяна. Так я скажу — такая одна на миллион попадается. Все с полуслова понимала, ну прямо как человек.

«Ага, совсем как твой телохранитель — очень умная и лично преданная, — неприязненно подумал Андрей Васильевич. — И чего только он в ней нашел? Небось обыкновенная макака, которых здесь что кошек в Марьиной роще».

Автомобили вкатились в посыпанную толченым красным кирпичом аллею губернаторского дворца. Огромный пуштун в алом сюртуке и тюрбане, из которого бодро торчал вверх высоченный плюмаж, почтительно распахнул дверцу автомобиля. Радостно улыбаясь, со ступенек дворца по красной дорожке сбежали несколько бравых пакистанцев.

В здании делегацию уже ожидали лидеры моджахедов, собравшиеся вокруг Раббани небольшим кружком. Маленький, розовощекий Раббани в плоской полосатой чалме что-то негромко, но энергично втолковывал худощавому, длинноносому Моджаддеди. Рядом с ними важно возвышался Хекматияр, облаченный в черный, до земли, бурнус, и неторопливо перебирал ухоженными толстыми пальцами бусины деревянных четок. В воздухе висел запах дорогих духов.

«А ведь Хекматияр здорово похож на того гордого верблюда, который один знал сотое имя Аллахово, — решил Андрей Васильевич. — А это что за старикан с лохматыми бровями и носом, как баклажан? Мохаммади? Да, кажется, он».

Моджахеды разом повернулись к подошедшему к ним Ручкину — начались вежливые, но сдержанные приветствия. Через несколько минут собравшиеся были приглашены в небольшой зал, в центре которого стоял длинный стол. Рассевшись по разные его стороны, афганцы и российские представители тихо переговаривались между собой.

Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! — начал Раббани. — Мы рады приветствовать ваше превосходительство и в вашем лице руководство новой России. Поскольку сегодня вы наш гость, то первому предоставляем слово вам.

— Спасибо, господин Раббани. Я солдат, поэтому позвольте мне говорить с вами откровенно, по-солдатски, и сразу перейти к сути дела…

— О, мы знаем, что вы солдат и даже воевали в Афганистане. Вы ведь были боевым пилотом, на штурмовике летали, да? — Раббани приятно улыбнулся, как улыбается радушный хозяин в ответ на неловкую шутку уважаемого гостя.

— Что было, то было. Действительно, об афганской войне я знаю не понаслышке. Так вот, я считаю, что теперь, после ухода советских войск из Афганистана, пора привести к власти в Кабуле истинных представителей афганского народа, то есть вас, моджахедов. Этого будет непросто добиться, но я уверен, что Россия и другие государства, которые нас поддерживают — США, Иран и другие, — смогут уговорить Наджиба сесть за стол переговоров с вами и решить вопрос о власти мирным путем. Вы знаете, это как с дверью, которую можно либо вышибить гранатой, либо открыть ключом. Этот ключ в ваших руках…

Моджахеды поощрительно закивали головами. Седой, красивый, словно сошедший с иранской миниатюры старик Мохсени не удержался и торопливо заговорил:

— Конечно, конечно, наши мысли совпадают с вашими… — однако осекся, перехватив косой взгляд Хекматияра.

«Не по чину дед вылез, поперек своего хозяина», отметил про себя Андрей Васильевич.

— Что здесь особенно важно, по моему мнению, продолжил ободренный моджахедами генерал, — так это поменять в вашу пользу настроение российского парламента и общественности, которых очень беспокоит судьба пленных. Было бы весьма кстати, чтобы именно сейчас я привез с собой в Москву хотя бы одного-двух пленных, желательно русских или хотя бы украинцев. Славян, в общем. Ради этого я и приехал в Пакистан. До того я был в Иране, но там мне пленных почему-то не отдали… Вы же — люди разумные и понимаете, конечно, что вернуть пленных — это прежде всего в ваших интересах…

Ручкин еще добрых полчаса продолжал объяснять про общественное мнение, парламент, пленных, постоянно заверяя моджахедов в своем глубоком к ним уважении и взывая к их здравому смыслу.

Раббани, пощипывая седеющую бородку, внимательно, не перебивая, слушал длинную речь генерала. Когда Ручкин закончил говорить, Раббани сказал:

— Мы обрадованы вашими словами. Они вселяют в нас надежду на взаимопонимание, однако в их искренность нам до конца поверить трудно. Москва, как и раньше, продолжает поддерживать безбожный коммунистический режим Наджибуллы. Нам совершенно точно известно, что он по-прежнему получает от вас оружие и деньги. Ваши представители в ООН на днях распространили заявление о поддержке Наджибуллы. Чье посольство до сих пор находится в Москве? Его, а не наше. — Сокрушенно помолчав, Раббани добавил: — Да, вы действительно ушли из Афганистана, но следует помнить, что этого добился сам афганский народ своей героической борьбой, которая и привела к развалу Советской империи. Мы не можем забыть тех страданий, которые перенесли афганцы из-за вашей агрессии. Кто возместит нам наши потери? Кстати, пленные, которых вы просите отпустить, тоже проливали кровь афганцев, но мы простили их. Мы сможем поверить вам только тогда, когда вы публично осудите Наджибуллу, откажете ему в поддержке, а нам дадите официальное признание. Как только это произойдет, вопрос о ваших пленных будет решен немедленно.

— Что же мне тогда говорить в парламенте? Я бы привез пленных, они бы выступили, например, по телевидению, рассказали бы об ужасах афганской войны. Они поддержали бы вас! А так что мне показывать дома — фигуру из трех пальцев? — стал распаляться Ручкин.

— Да вы не огорчайтесь! Лично вам мы верим, — утешил его Хекматияр. — Более того, поскольку вы уже неоднократно пользовались афганским гостеприимством, после того как вас сбивали над нашей страной, то хотим просить вас быть нашим послом в Москве. — Хекматияр от смеха затряс головой в огромной черной чалме. — Насчет посла — это шутка, конечно, ха-ха-ха!

«Еще бы тебе не было смешно, — подумал Андрей Васильевич. — Знаешь ведь, что кое-кто у нас готов превратить пленных в товар, под который можно получить политический капитал — известность, карьеру, новый срок в парламенте… Товар этот у тебя в руках, вот ты и будешь торговаться до последнего, как настоящий афганский торгаш, пока мы не принесем тебе на блюде голову Наджибуллы и ключи от Кабула. Хорошо, что на это у нас кишка тонка».

— Впрочем, чтобы вы не думали, будто мы совсем не хотим пойти вам навстречу, — продолжал Хекматияр, — то, пожалуйста, спустимся вниз. Мы привезли одного пленного специально, чтобы вы встретились с ним. Если вы его уговорите — он ваш. Как его звать? — обратился Хекматияр к своему помощнику. — Иродов? Так что же, пойдем?

Внизу, в фойе первого этажа, на диване в окружении моджахедов сидел долговязый парень в афганской одежде. На его сером лице застыло выражение робости и испуга.

— Пожалуйста, — пригласил Хекматияр. — Садитесь. Можете говорить с ним.

Генерал сел на диван рядом с Иродовым и стал долго и убежденно разъяснять ему, как его будут рады видеть, что его заждались дома родные и близкие, что близок час освобождения и возвращения домой. Иродов молча слушал, изредка осторожно поглядывая на Хекматияра, который смотрел на генерала с таким выражением, с каким ребенок в цирке ждет объявленного выхода клоуна.

— Ну так что же? — Ручкин положил руку на колено Иродову. — Едем?

— Нет, — чуть слышно сказал Иродов, — я не поеду.

— Почему? Может, ты боишься, что тебя дома из-за плена ждут неприятности? Повторяю — парламент дал амнистию всем нашим пленным в Афганистане. В конце концов, я даю свою личную гарантию, что никаких проблем у тебя не будет!

— Нет, нет, — прошептал Иродов. — Я не поеду. Я здесь привык, мне тут хорошо, меня никто не обижает. Я останусь.

— Видите? — довольно улыбнулся Хекматияр. — Он не хочет. Если бы захотел, мы бы его сразу отпустили. Зачем ему ехать? Мы ему стали как братья, он у нас и дом родной, и истинную веру обрел.

«Вот дрянь! — мелькнуло в голове у Андрея Васильевича. — Стоило бы парню согласиться, так они его увезли бы в Афганистан под любым предлогом и содрали бы шкуру».

Вокруг генерала и Иродова сомкнулась азартная толпа репортеров. Андрей Васильевич отошел в сторону.

— Ну как дела, Андрей? — окликнул его посол.

— Сами видите, Виктор Иванович.

— Ну, — задумчиво протянул посол, — это еще что. А вот послушайте-ка, что я тут по секрету от знакомого пакистанца узнал. Оказывается, пакистанцы хотят предложить нам вот такой вариантик — мы бесплатно даем им оружия на один миллиард долларов, они делятся им с афганцами, а те взамен отказываются от репараций за ущерб, нанесенный нами Афганистану, и отпускают всех пленных. Каково?

— Ловко! Такого я даже от хитрых паков не ожидал. Значит, они за здорово живешь получат от нас оружие, а нам никаких гарантий, что пленных освободят и от репараций откажутся. Представляю, какое теплое спасибо сказал бы нам и Наджибулла. Я уж не говорю про индийцев, которые с нами из-за этого оружия напрочь поссорятся. Хорошенький сценарий, ничего не скажешь. Впрочем, в нашем революционном кавардаке запросто может пройти.

— Может, — согласился посол. — Чего тут мудреного? Раньше-то и визиты, и позиция наша тщательно готовились, знающие люди писали толковые поговорки, которые с успехом мог зачитать самый тупой вождь. А сейчас? То нас при Горбачеве какой-то жульнической «народной дипломатией» душили, то теперь любой, кому не лень, норовит проявить личную инициативу и смекалку. Результат мы только что видели…

— Неужели пакистанцы не понимают, Виктор Иванович, что мы потом с этим оружием все равно опомнились бы?

— Все они прекрасно понимают! Им ведь главное своим былым союзникам-американцам в глаза ткнуть — вы-де отношения с нами из-за дурацкой «поправки Пресслера» заморозили, а великая Россия — глядите-ка! — нас за равных признает и оружием вот-вот завалит. Я, впрочем, уже дал понять пакистанцам, что нам все известно и что этот номер у них не пройдет.

— Все, хватит, поехали отсюда! — разнесся по фойе голос генерала. — Мы тут с ними ни до чего не договоримся.

По приезде в резиденцию Андрей Васильевич поднялся на второй этаж, где его встретил молодой сотрудник посольства Антон.

— Андрей Васильевич! — сказал Антон. — Тут гонец от Моджаддеди дожидается, вон в углу сидит.

— А зачем он приехал?

— Говорит, что у него важное дело к нашему генералу.

— Интересно какое? Ладно, сейчас спросим.

Андрей Васильевич и Антон подошли к молодому моджахеду, который при их приближении поднялся со стула. Вежливо поздоровавшись, афганец объяснил, что Моджаддеди просил передать генералу свои сожаления в связи с тем, что Хекматияр и другие лидеры не откликнулись на его просьбу отпустить пленных. Сам он их экстремистский подход к России не разделяет и будь у него пленные, то давно бы их отдал. Впрочем, как ему только что сообщили, такой пленный у одного из его полевых командиров все же отыскался. Он, правда, не славянин, а туркмен, но если генерал согласится его взять, то за ним завтра утром можно было бы отправить вертолет в Афганистан и привезти в Лахор прямо к отлету самолета.

— Так что мне передать Моджаддеди? — заключил афганец.

— Подождите здесь, я сейчас переговорю с господином Ручкиным, — ответил Андрей Васильевич.

Генерал воспринял сообщение с немалой радостью.

— Хоть одного, пусть не русского, а туркмена, но привезем. Передай Моджаддеди, что самолет будет ждать, пока туркмена не доставят.

Проводив афганца к выходу и передав ему слова генерала, Андрей Васильевич снова поднялся наверх. Его внимание привлек какой-то невнятный шум и злые, раздраженные голоса, доносившиеся из боковой комнаты.

— Антон! Ты не знаешь, что там происходит?

— Да ничего особенного. Там, видите ли, пакистанцы сложили подарки на всю делегацию, а на каждый сверточек этикетку приклеили, чтобы не перепутать, кому какой подарок. Начальнику охраны показалось, что у него сверточек слишком маленький, так он свою этикеточку снял и на сверток побольше, который летописцу адресован, и переклеил, а его этикеточку, напротив, на свой подарок хотел поместить, да летописец застукал его за этим делом. Вот они и разбираются.

— Ну и свора! — передернуло Андрея Васильевича. — Скорей бы уж они ехали отсюда.

Андрей Васильевич маялся на аэродроме в томительном ожидании, с тоской думая о том, когда же все это кончится и генерал наконец-то улетит в Москву. Сколько еще ждать, пока туркмена привезут? Час-два, а то и больше? Пока вертолет сгоняют в Афганистан, пока прилетят обратно… Может быть, моджахеды еще захотят прощальную пресс-конференцию устроить для вящего эффекта?

Размышления Андрея Васильевича были прерваны топотом подбежавшего водителя посла.

— Эй, давай скорее в зал! Тебя посол зовет!

В зале ожидания на скамеечке рядом с послом сидел генерал. Посмотрев с досадой на подошедшего Андрея Васильевича, он раздраженно сказал:

— Объясни ты мне наконец, с кем из этих моджахедов можно дело иметь? Кто из них нормальный, а не экстремист, ну и так далее. Я здесь даром два дня потерял, а с кем из них говорить можно как с человеком, непонятно. С Моджаддеди, что ли?

«Здорово! — мелькнуло в голове у Андрея Васильевича. — Мы ведь ему перед визитом целый набор документов посылали об Афганистане и моджахедах, для его личного ознакомления. Не читал, значит».

— Так! Лидеров моджахедов и их партии можно условно поделить на…

— Нет, погоди, не торопись, мне же записать надо, — перебил Ручкин и стал сосредоточенно рыться в своем «дипломате». — Вот ведь, ни клочка чистого бумаги нет. И где только моего помощника черти носят? Ладно, и это сойдет. — Генерал достал старый почтовый конверт, положил его чистой обратной стороной вверх на крышку «дипломата» и уставился на Андрея Васильевича.

— Давай рассказывай, а я запишу.

Рассказывал Андрей Васильевич недолго. В зале вдруг усилился гул голосов и в дверях показались несколько оживленных моджахедов.

— Ну что, привезли туркмена?

— Привезли, привезли, он там снаружи в машине дожидается.

Пленный туркмен оказался маленьким, невзрачным человечком, который испуганно взирал на собравшуюся вокруг него небольшую толпу русских и моджахедов. Выслушав с непонимающим видом поздравления генерала с предстоящим возвращением на родину, он стал тихо и быстро объяснять что-то одному из моджахедов.

— Что он говорит? — поинтересовался Ручкин.

— Говорит, что возвращаться не хочет, — перевел Андрей Васильевич.

— Как так? Это почему?

— Да он говорит, что он не пленный никакой, а простой афганский туркмен и в армии у шурави никогда не служил. Его, дескать, взяли моджахеды прямо из родной деревни и привезли сюда. Он просит отвезти его обратно.

— Вот как запугали парня, — молвил генерал. — Ничего, это он со страху на себя наговаривает. Приедет домой, успокоится. В общем, сообщи экипажу, что сейчас улетаем. Хватит тут канитель разводить, в Москве разберемся.

Через три дня посол вызвал Андрея Васильевича к себе. Пригласив его сесть, посол положил на стол две газетные вырезки.

— Видели их?

— Позвольте, взгляну. Да, Виктор Иванович, видел.

— Замечательно, правда? — Посол взял вырезки и стал меланхолично читать вслух: — «Представитель генерала Ручкина, находившегося на днях с визитом в Пакистане, заявил в Москве, что переданный российской делегации под видом военнопленного туркмен таковым вовсе не является». Ну, и так далее… А вот что здесь пишут: «Лидер афганских моджахедов Моджаддеди решительно отвергает обвинение российского представителя по поводу подлинности туркменского пленного. Он считает, что такие заявления спровоцированы агентами КГБ, одним из которых, без сомнения, является и названный представитель генерала Ручкина. Цель этого выпада — не что иное, как стремление бросить тень на желание некоторых афганских партий проявить добрую волю в отношении руководства новой России». Что вы об этом думаете, Андрей?

— Н-да, дела. Вообще-то я ожидал чего-нибудь в этом роде. В Иране Ручкину пленных не дали, здесь тоже Хекматияр дешевый балаган со своим пленным затеял. Список своих военнопленных, как в Москве обещали, моджахеды генералу также не представили. Это понятно — они, во-первых, прекрасно знают, что никаких пленных у нас нет. Почему не указали имена тех своих, кто у Наджиба сидит, — тоже ясно. Им не для размена пленных комиссия нужна, а для того, чтобы втянуть нас в разговоры о судьбе Наджиба и нашей поддержке ему. Именно так они эту комиссию и замышляли. Это, во-первых. Генерал, конечно, огорчился. Ну вот Моджаддеди и прочувствовал момент и решил, так сказать, подсуетиться… Своих-то пленных у него никогда не было, он и приволок этого несчастного туркмена и Ручкину сдал в залог будущих добрых отношений. Так и вижу картинку — спит себе мирно туркменский человек под каким-нибудь урюком, как вдруг на него налетает банда орлов-моджахедов, сообщает, что он, оказывается, советский пленный и, невзирая на крики протеста, запихивает его в вертолет и везет сюда. Бедняга! Что теперь делать, я не знаю.

— А ничего не надо делать. Сами его освободили, пусть теперь сами с ним и разбираются. Да, кстати, я сегодня получил с оказией письмо из Кабула от своего знакомого в нашем посольстве. Знаете, что Ручкин сказал Наджибулле, когда он сразу после Исламабада прилетел в Кабул? «Сидел я против этих моджахедов, а сам думал: „Эх, сесть бы сейчас вместе с тобой в самолет и шарахнуть по ним!“»

И кому только он это рассказывал? Можно подумать, что Наджибу тут же не стало известно, как он моджахедам обещал власть в Кабуле отдать.

— Да еще и пел им, что они истинные представители афганского народа. С чего он это взял? Может быть, он решил, что бандит Хекматияр, который еще студентом в Кабульском университете плескал кислотой в лицо девушкам, если они появлялись не в исламской одежде, — это афганский народ? Да и вообще, кто его уполномочил давать авансы моджахедам?

— Никто. Он сам себя уполномочил — такие сейчас времена. И вообще, Андрей Васильевич, не кипятитесь. Скажите спасибо, что нас не разогнали на все четыре стороны. Хотя кто их знает? Что один из наших новых мидовских хозяев уже изрек, слышали? «Я всю эту шушеру из МИДа вон вымету!»

— Кто это — шушера? — не понял Андрей Васильевич.

Виктор Иванович как-то странно посмотрел на молодого коллегу, пожевал немного губами и сказал:

— Вы, Андрей Васильевич, и есть шушера, надо полагать. И Анвар Назарович, и Сидоров, и иже с нами все наши коллеги из советского МИДа. Почему все-таки шушера, вы спрашиваете? Ну как же — в КПСС состояли? Состояли! На агрессивный советский империализм работали? Работали! Вот и получайте. Ах, вы не ради этого трудились, а на благо Родины? Очень красиво! Вы еще покайтесь в чем-нибудь, это сейчас модно. Может, и примут во внимание… Да вы не расстраивайтесь — я сам-то, по новой терминологии, вообще настоящая крыса Чучундра, поскольку гораздо старше вас всех, в МИДе больше тридцати лет работаю, да и застарелый член партии к тому же. Да… Не думал я, что когда-нибудь за свою службу получу эдакую благодарность.

— Сволочь, — безадресно сказал Андрей Васильевич. — Вы думаете, что он так и сделает?

— А вы у него спросите, — нелюбезно ответил посол. — Я же за слова всякого дурака не отвечаю. Впрочем, не думаю, нет — покуражатся и успокоятся. Работать кому-то надо, так? Вот мы и будем работать с пленными, как и раньше, — без ненужного шума и рекламы.

— Андрей! Приезжай ко мне поскорее. Если можешь, то прямо сейчас, очень тебя прошу, — услышал Андрей Васильевич тихий голос Рахмата.

— Я… — начал было Андрей Васильевич, желая задать какой-то вопрос, но Рахмат перебил его, сказав:

— Жду! — и повесил трубку.

Андрею Васильевичу, немедленно отправившемуся к Рахмату, не приходилось особенно гадать, зачем он так срочно понадобился своему афганскому другу. Только что из Кабула пришло сообщение о задержании Наджиба в кабульском аэропорту, откуда он пытался вместе с семьей вылететь в Индию. Многочисленные депеши, посыпавшиеся из российского посольства в Кабуле вдогонку за первой, передавали много красочных подробностей о занятии афганской столицы моджахедами, но Андрею Васильевичу сейчас особенно четко вспомнилось мрачное обещание некоторых их лидеров расправиться со всеми «прихвостнями» прежнего кабульского режима, которые попадутся им в руки. Не стоило поэтому томить себя догадками и о том, что ждет Рахмата, если его схватит пакистанская охранка, которая вполне могла, хорошенько прокачав его на предмет ценной информации, сдать потом на расправу соотечественникам.

В доме Рахмата было непривычно тихо — не было слышно звонких голосов ребятишек, оживленная атмосфера большой и дружной афганской семьи сменилась ощутимым присутствием страха и паники. Бледная, заплаканная жена Рахмата заглянула в гостиную, спросила о здоровье Веры и тут же, повинуясь нетерпеливому жесту мужа, ушла на кухню. Сам Рахмат, посеревший от волнения, говоря с Андреем Васильевичем, то и дело непроизвольно откидывал голову назад и направо в нервном тике, который он заработал еще несколько лет тому назад в Кабуле, оказавшись невольным свидетелем взрыва пассажирского автобуса.

— Андрей! Спасибо, что сразу приехал. Ты слышал новости? — спросил Рахмат. — Слышал? Все знаешь? Тогда скажи, что мне делать? Что будет с моей семьей и со мной, если мы не скроемся отсюда? Вы можете помочь нам уехать в Москву? Как там в Кабуле? Выпить хочешь? Что делать, а? Охрану с моей виллы уже сняли! Бедные мои дети!

Вопросы и восклицания Рахмата сыпались градом и невпопад. Андрей Васильевич остановил его.

— Сейчас нельзя терять ни минуты! Разговаривать потом станем и выпьем тоже потом, Бог даст. Сиди дома, не высовывайся и на работу или еще куда-нибудь ни в коем случае не езди! Понял? Я еду обратно и доложу послу. Думаю, что сможем помочь.

В кабинете Виктора Ивановича уже сидел военный атташе, который взволнованно докладывал о том, что его афганского коллегу Гуль Аку с утра успели схватить пакистанцы у ворот собственного дома и увезти в неизвестном направлении.

— Его жена мне названивает каждые полчаса, Виктор Иванович, — сказал атташе. — Она осталась одна с малыми детьми и ждет, что ее саму возьмут с минуты на минуту. Что с ними будет? Надо действовать немедленно — я обзвоню сейчас всех военных атташе и уговорю их предпринять коллективный демарш перед пакистанцами, чтобы его отпустили.

— Толку-то? — буркнул посол и спросил у Андрея Васильевича: — Что у вас? У Рахмата были? Рассказывайте!

Андрей Васильевич рассказал, упирая на то, что надо немедленно запрашивать разрешение у Москвы и вывозить Рахмата вместе с семьей, вечером или хотя бы на следующий день, пока до него еще не добрались пакистанцы. Дождавшись, пока Андрей Васильевич не начал увлеченно, но довольно сумбурно излагать возможные способы незаметного вывоза Рахмата, посол поднял руку и сказал:

— Хватит, хватит, погодите минутку, не мечите зря икру… Лучше меня послушайте. Хорошо, что вы оба здесь вместе, так что два раза повторять мне не придется. Запрос я, друзья мои, уже послал.

— Ну и что, что? — в один голос воскликнули атташе и Андрей Васильевич.

— Что, что? Чего вы раскудахтались, словно яйцо снесли? Дайте мне досказать. Да, послал, и, представьте, Москва с непривычной резвостью сразу же ответила. — Виктор Иванович сделал эффектную паузу и продолжил: — Ответила она следующее, — я вам не дословно, а по сути сообщаю: «Знать ничего не знаем и ко всем этим разборкам больше никакого отношения иметь не желаем. Пусть афганцы выбираются сами, как хотят». Вот так! Награда нашла героев! — Виктор Иванович длинно и нехорошо выругался.

Терпеливо послушав еще пару минут теплые замечания обоих присутствующих в адрес московского начальства, посол подвел итог:

— Словами горю не поможешь, а слезам Москва не верит, как гласит народная мудрость. Вашему другу атташе мы уже ничем помочь не сможем — поздно! Как быть с Рахматом, вы спрашиваете? Ясное дело, что лично мы теперь повязаны по рукам и ногам последними инструкциями — сидеть и не рыпаться! Но все же ничто нам не мешает попробовать вот такой вариантик — съезжу-ка я к послу… или к послу… — Виктор Иванович назвал фамилии послов одной азиатской и одной европейской стран. — Поговорю с ними — у них ведь отношения с Кабулом были неплохие, и Рахмата вашего они привечали. Может быть, они его вывезут. Это единственное, что мы можем для него сделать. А вы, товарищ атташе, не торопите меня — я сам знаю, что его «моджахеды повесят», если мы не успеем. Да, повесят, но не сразу, потому что сначала будут долго пытать, Андрей Васильевич! Соедините меня с обоими послами и сразу условимся с ними о встрече. И последнее, коллеги, — если у нас получится его спасти, то ни сейчас, и никогда потом не рассказывайте никому, как было дело. Ясно? Соединяйте!

«Куда ему столько воды?» — удивлялся Манзур, глядя на адъютанта премьер-министра, лейтенанта Махмуда, который уже в третий раз с озабоченным видом трусил по залу кабульского аэропорта в сторону туалета, держа — в руках несколько больших пластиковых бутылок с минеральной водой.

Выждав, пока адъютант поравняется с ним, Манзур, будто случайно, сделал шаг вперед, преградив дорогу Махмуду.

— Извините, господин генерал, — пробормотал адъютант, останавливаясь в своем разбеге.

— Что это вы, Махмуд? — спросил Манзур, показав подбородком на бутылки.

Слегка покраснев, Махмуд сконфуженно кашлянул и, быстро осмотревшись по сторонам, сообщил:

— Небольшой несчастный случай, можно сказать, господин генерал. Видите ли, там, в туалете, уважаемый мулла Ахмед Саид… Он немного перенервничал, когда во время посадки нашего самолета по аэродрому попали эти ракеты, и у него схватило живот. Водопровод и место для омовения не работают, вот я и бегаю с бутылками по личному указанию премьер-министра.

«Тьфу!» — мысленно сплюнул Манзур и заметил с участливым видом:

— Понятно. Такое может случиться и с закаленными бойцами. Продолжайте, господин Махмуд, но все же попробуйте деликатно поторопить его святость — премьер-министр вот-вот закончит интервью с журналистами и нам надо будет немедленно выезжать.

Через некоторое время, утирая платком потный лоб, из туалета показался насупленный, бледный Ахмад Саид. Сухо ответив на приветствие Манзура, Ахмад Саид поправил съехавшую на бок коричневую смушковую шапочку и, строго уставив на Манзура седую бороду, требовательно спросил:

— Как это могло случиться?

— Что, ваша святость? — не понял Манзур.

— Как это могло случиться, господин генерал, что какое-то безбожное, подлое шайтаново отродье обстреляло наш самолет? Вы ведь гарантировали нам полную безопасность в Кабуле! Кто стрелял, вы это хоть знаете?

— Мои люди уже выясняют это. Когда они найдут виновных, тем придется горько раскаиваться, уверяю вас, ваша…

— Одним раскаянием они не отделаются! — нетерпеливо перебил Ахмад Саид. — С них с живых шкуру спустить — и то мало будет!

«Вот ведь как лют!» — с досадой подумал Манзур, готовясь выслушать немало свирепых предложений и замечаний почтенного старца, разъяренного от только что пережитого им унизительного страха. К большому облегчению Манзура, в этот самый момент небольшая группка одетых в военную форму и штатскую одежду людей, обступивших премьер-министра, зашевелилась, негромко зашумела и двинулась к выходу. Впереди неторопливо вышагивал сам премьер-министр, прибывший в Кабул вместе со своей свитой, чтобы отслужить в главной мечети города благодарственный молебен по случаю взятия моджахедами афганской столицы. Извинившись, Манзур почтительно взял под локоть умолкнувшего старца и, направив его к выходу, сам поспешно выскочил на улицу, где прибывших уже поджидала кавалькада автомобилей.

— Приветствую вас в освобожденном Кабуле, господин премьер-министр, — ловко козырнул Манзур и приоткрыл дверь массивного черного «Мерседеса». — Прошу в автомобиль — нас с нетерпением и радостью ждут в мечети наши афганские друзья.

— Спасибо, — кивнул премьер и грузно опустился на сиденье. С другой стороны к нему подсел министр иностранных дел, а Манзур, аккуратно прихлопнув дверь, устроился рядом с водителем.

— Кстати, господин генерал, где вы были все это время? — угрюмо заметил премьер. — Нам пришлось пережить при посадке несколько тревожных минут, и я ожидал услышать от вас немедленный доклад об этом обстреле.

— Я задержался именно потому, что поторопился отдать необходимые распоряжения своим офицерам найти и жестоко наказать преступников. Это заняло у меня некоторое время, ваше превосходительство.

— Ну, ладно! — немного смягчился премьер. — Досадно, конечно, но хорошо, что обошлось без потерь. Главное — подумать только! — мы наконец-то в Кабуле. Сбылась моя мечта!

— Да, ваше превосходительство! — поспешил подтвердить министр иностранных дел. — Мы все отлично помним, как еще в самый разгар войны вы торжественно поклялись войти в Кабул победителем и принять участие в благодарственном богослужении. Все получилось, как и было предначертано Аллахом и нами, простыми смертными.

— Вот именно, нами, — сделал ударение на последнем слове премьер-министр. — Кто только не пытался давать нам советов, как и куда вести дело после ухода русских. Всякие там Женевские соглашения, ООН, генеральный секретарь ООН, специальный посланник генсекретаря ООН, план мирного урегулирования генсекретаря ООН. Уф! «Не пытайтесь срезать угол, прислушивайтесь к ООН, договаривайтесь с Наджибом о коалиционном правительстве!» Ха! — передразнил кого-то премьер. — Очень надо! Политическая воля, дипломатическая гибкость и хитрость, военный натиск — и вот мы здесь, а наши афганские союзники у власти.

— Совершенно верно, ваше превосходительство! — улыбнулся Манзур, почувствовав благоприятную перемену в настроении премьера, и, чтобы еще более укрепить ее, добавил: — Между прочим, «Мерседес», в котором мы сейчас едем, принадлежал самому Наджибу. Он заказал несколько таких бронированных машин в Германии и катался на них со своими соратниками — до недавнего времени.

— В самом деле?! — радостно оживился премьер. — Как это у вас, у генералов, называется — военный трофей, да? Очень хорошо!

Окончательно придя в доброе расположение духа, лидер начал подробно развивать тему о долгом пути моджахедов к победе. Подавая краткие одобрительные реплики, Манзур при этом думал про себя: «Если б ты только знал, чего мне стоило уговорить твоих моджахедов не перерезать друг другу глотки уже здесь, в Кабуле».

Перед мысленным взором Манзура мелькнула сцена — рассевшиеся в креслах вокруг небольшого стола вожди джихада с насупленными бородатыми лицами, торопливый говор Раббани, горячо доказывавшего, что именно его моджахедам принадлежит главная заслуга во взятии Кабула, все более свирепый тон представителя Хекматияра, начавшего намекать на возмездие, если его партия не окажется у власти, бледное, искривленное судорогой лицо Моджаддеди… Перед самым приездом премьера в Кабул Манзур и еще несколько пакистанских генералов участвовали в последнем совещании, на котором предстояло окончательно решить, кто же станет президентом Афганистана. Начавшись довольно спокойно, совещание вскоре переросло в ожесточенную перепалку, а затем и в яростную свару. Манзуру пришлось вмешаться самым решительным образом — не хватало еще, чтобы они сцепились друг с другом перед самым визитом премьера, ведь тогда все насмарку. Не сразу, не без споров и возражений, но вожди джихада все же приняли наконец предложенную им формулу — первые два месяца президентом будет Моджаддеди, потом Раббани, а за ним по очереди и лидеры остальных партий, пока в стране не будут проведены всеобщие выборы или не состоится общенациональное собрание народных представителей — лойя джирга, которое назначит президента, — это уж как пожелают наши афганские братья, заключил тогда Манзур свою речь.

«Все могло бы окончиться хорошо, не начни Масуд после этого совещания вновь вытеснять Хекматияра из южных кварталов Кабула, который в отместку открыл огонь по столице. Вот вам и ответ на ваш вопрос, господин Ахмад Саид, — кто стрелял по аэропорту? — и искать никого не надо. Наш лучший друг и боевой соратник по священному джихаду — Хекматияр, вот кто. Впрочем, вам и премьер-министру сообщим об этом чуть позже, чтобы окончательно не испортить праздничного настроения», — думал Манзур, рассеянно поглядывая в окно.

— О чем вы задумались, господин генерал? — спросил премьер-министр, чутко заметивший, что Манзур почему-то перестал издавать одобрительные междометия в ответ на рассуждения своего начальства.

— Я думаю о том, сколько работы еще предстоит сделать, чтобы установить здесь желанный нам порядок, — ответил Манзур. — Наши люди уже взяли под контроль все афганские министерства и городскую администрацию, но дело пока идет туговато. Поверите ли, в первые дни здесь пришлось даже выставить усиленные наряды регулировщиков на улицах, поскольку местные жители привыкли при Наджибулле ездить на советский манер, по правой стороне дороги, а моджахеды и наши водители — по левой, как в Пакистане.

— Пустяки, — махнул рукой премьер. — Пускай переучиваются на наш лад — прежние времена прошли. Никто и не ожидает, господин генерал, что порядок удастся навести быстро и повсеместно — слишком много проблем, а вот то, что нас обстреляли по прибытии в Кабул, — это совсем другое.

Манзуру опять пришлось заверять премьер-министра в том, что подобные случаи более не повторятся. Желая отвлечь внимание вновь начавшего мрачнеть лидера, Манзур показал на здание, мимо которого как раз проезжала кавалькада.

— А вот здесь, в этой гостинице, буквально на днях наши моджахеды произвели суровую расправу над одним из самых уродливых порождений прежнего режима.

— Это что же? Прямо здесь, в центре города? — озабоченно встрепенулся премьер-министр. — Надеюсь, что они не допустили ничего такого, о чем могли бы узнать… кому не следует. Мы все ненавидим приспешников Наджиба, но нам не надо, чтобы нас обвиняли в нарушении прав человека.

— Нет, что вы, я совсем другое имел в виду. В подвалах этой гостиницы были уничтожены все кабульские запасы водки — сорок тысяч бутылок отборной русской водки, вот и все!

— Ах, какая потеря! — невольно вырвалось у министра иностранных цел, известного любителя спиртного, в том числе и хорошей водки. Поймав на себе удивленные взгляды премьер-министра и Манзура, он, впрочем, тут же поправился: — Да, я и говорю — сколько потерь понесли наши афганские братья. Мало того, что русские уничтожали их огнем и мечом, так еще и травили этим омерзительным зельем.

— Хватит вам! — досадливо поморщился премьер-министр, которого не обманула увертка министра. — Не о том вы думаете. Нам надо помыслить, как сейчас мы будем все вместе возносить Аллаху нашу сердечную благодарность. Кстати, вот мы, кажется, и прибыли.

Через пару минут премьер-министр, окруженный небольшой толпой афганских вождей, мулл и собственных генералов, входил в мечеть, ступая вместе со всеми через ее порог левой ногой, как и подобает доброму мусульманину.

— Здравствуйте, господин посол! Как ваши дела, как настроение? — приветствовал Виктора Ивановича в своем кабинете заместитель министра иностранных дел Пакистана Юнус-хан. — Чем могу быть вам полезен?

— Спасибо, дела-то лично у меня нормальные, а вот настроение отвратительное, — начал без лишних церемоний посол.

— А что такое? — спросил с невинным видом пакистанец, который, конечно, не мог не догадываться, зачем с утра пораньше к нему пожаловал посол.

— Имею поручение обратиться к вам за содействием по следующему крайне важному для нас вопросу. Москва убедительно просит вас оказать самое решительное воздействие на Хекматияра, который, несмотря на все наши демарши, продолжает ожесточенный обстрел Кабула и российского посольства в частности. Мы пытаемся сейчас эвакуировать наших людей, но это практически невозможно сделать, поскольку в первую очередь под прицелом находится аэропорт…

Виктор Иванович начал длинный монолог, а Андрей Васильевич, слушая посла, вспомнил, как совсем недавно сопровождал его в МИД по другому, но тоже очень неприятному поводу. Повод был такой — один из главных руководителей России, приехав с визитом в Дели, не стал утруждать себя чтением подготовленных для него мидовских документов и проговорок, а сказал простыми словами о Пакистане то, что ему пришло в голову под влиянием радушного приема индийцев или было подсказано одним из его советников на все случаи жизни. «Кашмир был, есть и будет индийским!» — отважно изрек он, свирепо глядя с трибуны в зал, где проходила его встреча с индийской общественностью, и для пущей убедительности мотнул кулаком, словно тряся зажатой в нем погремушкой. Сказано это было невзирая на то, что официальная позиция Москвы всегда предполагала мирное решение спорного вопроса о территориальной принадлежности Кашмира, из-за которого Индия и Пакистан неоднократно воевали друг с другом. Какой он к черту спорный, видимо, решил вождь, раз Индия — наш друг! Еще больший восторг у индийцев — недругов Пакистана — вызвало обещание ни при каких обстоятельствах не оказывать пакистанцам помощь оружием, хотя последние его никогда о помощи не просили, а пытались лишь договориться об обычных коммерческих поставках вооружений.

Понятно, что эта речь уже на следующий день появилась в пакистанских газетах под аршинными заголовками и с самыми злыми комментариями. Узнав о том, что наговорил большой руководитель в Дели, Виктор Иванович велел отвечать на все звонки пакистанцев, которые действительно начались один за одним, что его нет ни дома, ни на работе, и сам весь день не высовывал носа за ворота посольства. «Нету меня, и все тут! Говорите, что я на дачу в Марри уехал и что телефон там сломался», — распорядился он. Выждав сутки, чтобы хоть немного охладить пакистанские страсти, Виктор Иванович был наконец вынужден «объявиться» в посольстве и проследовать в МИД по вызову рассвирепевших пакистанских властей, которые ему теперь приходилось просить о помощи. Всю дорогу до МИДа посол уверял тогда Андрея Васильевича, а скорее, самого себя, что ничего страшного, мол, не произойдет, однако у самых ворот министерства не удержался и спросил молодого коллегу: «Что сейчас, по вашему мнению, все же будет?» «Я думаю, Виктор Иванович, — честно, но бестактно признался Андрей Васильевич, — что вам сейчас будет „по самые помидоры“». Так — и получилось — Юнус-хан, обычно весьма вежливый, обходительный и хорошо расположенный к России человек, на этот раз с трудом сдерживал одолевавшие его чувства и, яростно поглядывая на посла, настойчиво вопрошал: «Почему, ваше превосходительство? Не будете ли вы добры объяснить, чем вызваны слова вашего лидера, который не так давно заявлял, что станет строить отношения с нами и с Индией на равной основе? Что такое случилось, я не понимаю?» Виктор Иванович тоже не постигал, с какой стати этот лидер обрушился на Пакистан, но, конечно, признаться в этом не мог, а отделывался заверениями, что это-де все индийская пресса врет и приписывает нашему руководителю свои собственные злобные измышления.

«И чего он теперь так негодует? — удивлялся Андрей Васильевич гневным тирадам посла, требовавшего от Юнус-хана немедленной помощи в эвакуации российского посольства из Кабула. — Сами себя ставим в идиотские ситуации, а потом нам всем миром должны помогать из них героически выпутываться. Ведь писали мы в Москву, что замирения в Афганистане не видать, Кабул будут обстреливать и что в первую очередь несдобровать нашему посольству. Нет, не вняли, а вместо того чтобы заранее подумать о возможной эвакуации, сразу после свержения Наджиба взяли да и прислали в Кабул лично господина министра иностранных дел России, который пощеголял в моджахедской шапочке да и поставил задачу поскорее наладить контакт с новой властью, чтобы восстановить наш уничтоженный престиж. Кто же после этого посмел бы даже заикнуться об эвакуации? Ну и чего в итоге добились? По посольству хекматияровцы каждый день ракетами садят, все дороги из Кабула перекрыты, ооновцы и другие, кто поумнее, уже удрали. Как, хотелось бы знать, могут нам помочь пакистанцы, и зачем им вообще это надо, раз мы сами с ними никакого дела иметь не желаем. Будем опять упирать на полюбившийся нам со времен Горбачева гуманитарный аспект? Подайте, дескать, бывшей великой державе…»

Терпеливо выслушав Виктора Ивановича, клокотавшего по приказу родины справедливым гневом на Хекматияра и всех, не желающих нам помочь в эту трудную минуту, Юнус-хан поспешил заверить, что сделает все возможное, и добавил:

— Поймите, ваше превосходительство, что Хекматияр, который, как вы утверждаете, обстреливает ваше посольство, нам не подчиняется. Он готов прислушиваться к нам только тогда, когда это ему выгодно. По Кабулу он стрелять не перестанет, что бы мы ему ни говорили, пока там будут сидеть его враги, Раббани и Масуд. Ракеты неуправляемые, огонь ведется издалека, по площадям, и попадает не только по вашему посольству, но и по другим тоже. Война есть война, господин посол, и я очень сожалею, что посольство России оказалось в эпицентре роковых событий, хотя этого можно было избежать. Сейчас главное, на мой взгляд, как можно скорее определить наилучший возможный вариант эвакуации — либо по воздуху, либо по суше, как сюда добрались ооновцы. Думаю, что вам не помешало бы с ними поговорить.

— Поговорим! — пообещал Виктор Иванович и опять вскипел: — Ооновцы эти уверяли нас, что помогут в случае непредвиденных обстоятельств, а сами первые и сбежали, не поставив нас в известность. Впрочем, мой сотрудник к ним сейчас же и съездит. Андрей Васильевич! Вы слышали?

«Опять двадцать пять! — подумал Андрей Васильевич. — Ну кто нам сказал, что ооновцы или кто-нибудь еще станет спасать нашу шкуру, если она у них у самих одна-единственная. Задали орлы-ооновцы драпа, понятное дело. Не с нами же им было ехать, до первого моджахедского поста, где бы их вместе со всей посольской публикой и шлепнули бы под горячую руку. Все равно, интересно, как они оправдываться будут?»

Через час Андрей Васильевич уже беседовал с военным советником ООН полковником Николсом, который только что благополучно вернулся из Кабула и поэтому испытывал явное смущение в обществе российского коллеги, сто семьдесят соотечественников которого так и остались сидеть под обстрелом в афганской столице. Он объяснил ситуацию:

— В общем-то совсем недалеко, всего около пятидесяти километров, но вдоль дороги между Баграмом и Кабулом идут ожесточенные бои, и проехать туда сейчас просто нельзя. Все же, поскольку аэропорт Кабула подвергается частым и неожиданным обстрелам и эвакуация оттуда в силу этого весьма рискованна, можно было бы подумать над тем, чтобы перебросить ваше посольство вертолетами в Баграм. Здесь тоже никаких абсолютных гарантий безопасности нет, но по баграмскому аэропорту, по крайней мере, пока не стреляют, так что можно было бы попробовать посадить самолеты там и вывезти людей.

— А как вы сами выбрались? — спросил Андрей Васильевич.

— По суше, через Джелалабад, а оттуда в Пакистан. Надо сказать, доехали с большим трудом. Дорога разбита настолько, что по ней могут пройти лишь машины с большим дорожным просветом.

— У вас с просветом, я полагаю, все в порядке было? — кольнул Андрей Васильевич полковника.

Тот пропустил мимо ушей иронию и продолжал:

— К счастью, да. Самое же неприятное, что нас не один десяток раз остановили — почти на каждом посту, несмотря на то что мы шли под ооновским флагом. Остановят, в машины залезут и спрашивают: «Шурави аст?» — то есть: «Русского везете?» Вы это обязательно имейте в виду, поскольку спрашивали они нас не из праздного любопытства. Колонна машин у нас получилась довольно длинная, и двигались мы очень медленно, а один раз попали даже под обстрел. Представьте — пост, моджахед подает сигнал «стой!» и первые несколько автомобилей, которые его видели, встали как вкопанные, последующие тоже остановились, но не сразу, а те, что шли в самом хвосте колонны, так и продолжали катить дальше, догоняя нас. Вот с поста и ударили по ним очередью из автомата, но, слава Богу, ни в кого не попали, и, разобравшись, отпустили. Ясно, что этот маршрут вам никак не годится.

— Что же нам все-таки делать? Как вы думаете? — спросил Андрей Васильевич.

— Трудно сказать. Наверное, лучше через Баграм, но только делать это надо очень быстро, пока еще есть хоть какой-то шанс, — сказал Николс и стал в мельчайших деталях показывать по карте, кто и по кому стреляет в Кабуле и его окрестностях.

Смеркалось, когда Андрей Васильевич приехал на званый ужин к знакомому корреспонденту одной из ведущих индийских газет. Индиец, носивший звучное имя Рамалингамсвами, и без того чересчур подвижный и немного нервный человек, был в тот вечер явно не в себе. Рассаживая гостей по местам по мере прибытия и угощая их орехами, чипсами и прочим мелким лакомством, он тут же устремлялся к входной двери и плотно запирал ее. Впустив последнего гостя, он с видимым облегчением щелкнул язычком замка и задвинул засов, а потом оживленно начал приличный случаю разговор, озираясь, однако, через плечо на дверь и окна и вздрагивая при малейшем шорохе с улицы. Андрей Васильевич поддерживал тухловатую беседу с другим индийцем — ооновским представителем в Кабуле по вопросам водоснабжения и канализации, который счел за благо убраться от греха подальше из афганской столицы в тихий Исламабад и уже год мирно коптил там небо за приличную ооновскую зарплату.

Специалист по кабульской канализации являл собой достойного представителя мощного и влиятельного племени международных чиновников из различных организаций, действовавших под эгидой ООН. Все вместе они составляли единую бюрократическую машину, занятую выколачиванием миллионов долларов из стран-доноров на свои программы помощи Афганистану — здравоохранение, образование, борьба с наркотиками и прочее. С обострением войны в Афганистане почти вся эта публика перебралась в Исламабад, где и жила весьма безбедно, тратя полученные средства на собственные нужды — большие зарплаты, командировки в Европу и США, составление громоздких отчетов, проведение семинаров и совещаний. Эта идиллия продолжалась довольно долго, пока даже у самых терпеливых доноров не стал возникать вопрос — чем же эти господа все-таки заняты? Денег просят много, но сами и носа не кажут в Афганистане, мирному населению которого делается все хуже и хуже. Из некоторых западных столиц стали раздаваться предложения — а не сократить ли их совсем, раз толку от них все равно никакого?

Всполошенный открывшейся перспективой потерять хорошо насиженное место, представитель генсекретаря ООН в Афганистане и Пакистане, хитрый и изворотливый грек, решил предпринять энергичные шаги и стал упрашивать послов ряда западных стран непременно съездить вместе с ним в Кабул и там, на месте, лично убедиться в том, что президент Раббани контролирует ситуацию в стране, а значит, сможет эффективно распорядиться международной помощью в интересах страдающих мирных жителей. Раз так, то ни помощь, ни международные организации сокращать вовсе не надо, а наоборот, не мешало бы их даже увеличить!

Сказав что-то о том, что это еще, мол, неизвестно, отдаст ли Раббани помощь мирным жителям или своим боевикам, или просто продаст ее на сторону, послы неохотно, но вняли уговорам ловкого грека и выехали небольшой группкой в Кабул, где были приняты для беседы афганским вождем. Раббани был в ударе, говорил горячо и так убедительно, что послы даже начали кивать головами: правильно говорите, ваше превосходительство, мы обязательно сообщим в наши столицы о необходимости увеличить вам помощь. В общем, все шло очень хорошо, пока собеседники не переместились на лужайку перед президентским дворцом, чтобы попрощаться. Церемония проводов, к сожалению, надолго не затянулась — не успел Раббани пережать все дипломатические руки и еще раз выразить надежду на взаимопонимание, как в сотне метров от дворца, громко ахнув, в воздух взметнулся черный султан ракетного разрыва. В воздухе противно заныли и зашелестели осколки, потом грохнул еще взрыв, другой… и пошло-поехало! Охрана судорожно сомкнулась вокруг президента и поспешно утащила его в недра дворца, в бомбоубежище, а их превосходительства во главе с представителем генсекретаря ООН испуганной стайкой шарахнулись в сторону своих автомобилей и тут же умчались прочь из Кабула, не желая более представлять собой мишень для хекматияровских молодцов.

Как ни странно, неудачный визит в Кабул не возымел для грека никаких неприятных последствий. Он по-прежнему остался сидеть в Исламабаде и вместе с десятками других ооновских чиновников продолжал украшать своей особой многочисленные дипломатические рауты в пакистанской столице, охотно обсуждая последние газетные сплетни о положении в охваченном пламенем войны Афганистане.

Андрей Васильевич с сочувствием наблюдал за дергавшимся хозяином, который все более напоминал ему киплинговского мангуста Рикки-Тикки-Тави, ожидавшего, что в любой момент из зарослей сада на него набросится кобра Нагайна или ее муж Наг. Рамалингамсвами можно было понять — для любого индийца, а особенно журналиста пребывание в Пакистане, с которым Индия воевала трижды за последние сорок пять лет, было сопряжено с реальной опасностью. Не проходило и полгода, чтобы в Исламабаде или Дели не ловили какого-нибудь представителя противоположной стороны — дипломата, журналиста или даже посольского повара — по обвинению в шпионаже и подрывной деятельности. Каждая поимка — за дело или просто так, — невзирая на всякие международные конвенции о неприкосновенности дипломатических и прочих лиц, сопровождалась немалыми неприятностями — избиением упомянутых лиц, допросами, протестами, обвинениями и контробвинениями по схеме «сам дурак!», общим обострением отношений и так далее. В конце концов доведенные до полного исступления всеми этими скандалами, которые стали всерьез угрожать полным разрывом дипломатических связей, а там, не дай Бог, и войной, обе стороны в торжественной обстановке подписали «кодекс поведения» в отношении дипломатов. Суть этого исторического документа, если не обращать внимания на маловразумительную преамбулу, в которой выражалось взаимное деланное изумление по поводу сложившейся ситуации, и словесную шелуху, рассыпанную ровным слоем по всему тексту соглашения, сводилась к более-менее внятному обещанию никогда и ни при каких обстоятельствах впредь не допускать членовредительства пойманных дипломатов, а просто, ласково пожурив их вербальной нотой, высылать на родину.

Как следует из векового опыта человечества, теплые заверения подобного рода обычно являются верными предвестниками очередных крепких побоев. Пакистанцы и индийцы также не составляли исключения из этого универсального правила — не успел упомянутый документ, как выражаются бюрократы, «дать сок», то есть полежать хоть немного в пыльной темноте архива, как пакистанская контрразведка перехватила индийского советника прямо у ворот собственного дома и изрядно прошлась по его физиономии и ребрам. На следующее утро Андрей Васильевич с любопытством и содроганием, представляя себя на месте индийца, просматривал фотографии в пакистанской прессе, показывавшие в различных ракурсах разукрашенного синяками советника, который лежал на какой-то грязной кушетке, приоткрыв рот и выпучив глаза, словно только что вынутый из воды карась. Именно об этом печальном эпизоде и повествовал сочувственно охавшему Андрею Васильевичу подсевший к нему Рамалингамсвами, отхлебывая при этом на нервной почве из стакана крепчайший виски так часто, что косел прямо на глазах. Рамалингамсвами доверительно сообщил, что не далее как сегодня индийцы прищучили двоих «настоящих, видите ли, Андрей, настоящих» пакистанских шпионов и поступили с ними согласно обычаю. «Ну да, — подумал Андрей Васильевич. — То-то ты и дергаешься весь вечер. Не хочешь небось, чтобы пакистанцы в свою очередь набили из тебя чучело индийского шпиона для практических занятий в своей разведшколе». Памятуя о том, что дом Рамалингамсвами наверняка был напичкан сверху донизу подслушивающими устройствами, при помощи которых пакистанцы с интересом прислушивались к каждому слову, Андрей Васильевич в знак солидарности с хозяином очень тихо обругал власти страны пребывания и задумался, что бы еще сказать такого ободряющего.

«А, вот это ему понравится!» — решил он и сказал:

— Знаете, господин Рамалингамсвами, я тут на днях ходил с нашим советником Сидоровым в МИД по совершенно пустяковому поводу — просили поддержать российского кандидата на выборах в какую-то ооновскую организацию. Всего разговору получилось на пару минут, встать и сразу уйти как-то невежливо, а что еще сказать, господин Сидоров никак не мог придумать. У пакистанца тоже как заклинило — сидят оба грустные, упорно молчат и чай пьют. Сидоров все же нашел наконец подходящую тему и говорит: «А я недавно в Лахор ездил!» Пакистанец, которому дальше молчать тоже неловко было, обрадовался и спрашивает: «Прекрасно! Ну, и как вам Лахор понравился?» «Очень на Дели похож! — изрек Сидоров. — Я бы сказал больше — типичный индийский город». Представляете? Пакистанец даже затрясся от огорчения и долго с обидой выспрашивал у Сидорова, с какой стати он решил, что жемчужина Пакистана Лахор стал вдруг индийским городом? Господин Сидоров, по-моему, хотел сквозь землю провалиться.

Индиец довольно засмеялся.

— Еще бы, ведь он ему на любимую мозоль наступил! Это все равно как если бы Саддам Хуссейн сказал эмиру Кувейта, что его столица — типичный Багдад! Или, например…

Рамалингамсвами вздрогнул одновременно с внезапно грянувшим звонком в дверь.

— Кто бы это мог быть? — встревоженно спросил он у Андрея Васильевича и тут же, хлопнув себя ладонью по лбу, с облегчением сказал: — Совсем забыл! Ко мне ведь еще один гость должен приехать. Минутку!

Индиец открыл дверь. На пороге появился улыбающийся усатый человек, при виде которого у Андрея Васильевича немедленно испортилось настроение. Человек, увидев Андрея Васильевича, тоже стер с лица улыбку. «Тебя только здесь не хватало. На кой черт глупый Рамалингамсвами нас обоих пригласил?» — подумал Андрей Васильевич и приподнялся, чтобы приветствовать новоприбывшего, который был не кем иным, как афганским военным атташе Гуль Ака. В отличие от Рахмата, спасенного по просьбе Виктора Ивановича одним европейским посольством, Гуль Ака был взят пакистанцами, но, присягнув на верность им и новым афганским властям, остался работать в Исламабаде. Андрей Васильевич всеми силами избегал встреч с ним, испытывая немалое смущение из-за постыдного поведения московского руководства, бросившего своих афганских друзей в беде, хотя и знал, что сам ни в чем не виноват.

Деваться было некуда. Гуль Ака, поговорив немного с хозяином, подсел к Андрею Васильевичу и как ни в чем не бывало начал неторопливый разговор об афганских делах. Говорил он, впрочем, не по-русски, как прежде, а только по-английски и называл Андрея Васильевича «мистером», а не «товарищем».

«Что ему от меня надо?» — гадал Андрей Васильевич, но вскоре сообразил, услышав заданный как бы невзначай вопрос:

— А куда девался Рахмат, вы не знаете?

— Не знаю! — соврал Андрей Васильевич. — Не имею ни малейшего представления.

— Ну да, конечно! — согласился афганец и спросил: — Я слышал, что когда ваше посольство эвакуировалось из Кабула, то попало под ракетный обстрел в аэропорту. Говорят, были жертвы?

— Да, — неохотно признал Андрей Васильевич.

— Так вам и надо! Иногда очень полезно побывать в чужой шкуре! — неожиданно грубо и резко сказал по-русски Гуль Ака, встал, злорадно ухмыльнулся и направился в столовую, куда хозяин уже созывал гостей.

— Что теперь с ним делать, просто не знаю, — жаловался посол Виктор Иванович сидевшим у него Андрею Васильевичу и офицеру по безопасности Жоре Галкину. — Казалось бы, такое везение — пленный к нам сам в посольство пришел. Это же редчайший случай, а что же в итоге получается? Ведь мы уже пакистанцам сообщили, что у нас пленный туркмен объявился, который день переговоры с ними ведем, торопим, чтобы они скорее бумаги на его отъезд оформляли, — и на тебе!

Виктор Иванович уже в третий раз стал с озабоченным видом перечитывать вслух телеграмму из Москвы — ответ на сообщение посольства о туркмене Аманове, который на днях внезапно объявился в посольстве и заявил, что он пленный, сбежавший от моджахедов. Обрадованный посол немедленно велел привести Аманова к себе, напоил его чаем и расспросил о том, где и когда он попал в плен и как ему удалось вырваться от афганцев. Аманов отвечал на вопросы Виктора Ивановича как-то глухо и сбивчиво, но посол, принявший это за проявление вполне понятной усталости и нервного потрясения, деликатно не стал вдаваться в детали, отправил туркмена отдыхать и дожидаться решения своей судьбы, а сам в тот же день послал донесение в Москву о случившемся, добавив, что сейчас же начнет прорабатывать с пакистанцами вопрос об отъезде Аманова на родину.

— Так вот, повторяю! — громко сказал Виктор Иванович. — Они пишут, что Аманов никогда в Советской Армии не служил и в Афганистане тем более не воевал. Более того, он, как установлено, наркоман — ну, это мы теперь и без них знаем.

— Да уж! — подтвердил Жора Галкин. — Его уже вторые сутки крутит и ломает. Мечется по квартире, грозит, что обратно уйдет, если ему хотя бы план не дадут…

— Какой еще ему план понадобился? — спросил у Жоры удивленный Андрей Васильевич. — ГОЭЛРО? — пошутил он.

— Нет, не в обычном смысле план, а план — наркотик, — пояснил раздраженный Жора. — При чем здесь ГОЭЛРО! Пора бы уж тебе знать, востоковед, что план — это так у нас в Средней Азии гашиш называется, а здесь — чарс, понял? Знаешь? Тогда нечего острить, будто нам одних этих угонщиков «Аэрофлота» не хватало — знай мотайся к ним в тюрьму — так тут еще и этот кадр на голову свалился! Еле-еле его утихомирили, успокоительного дали, а я двум пограничникам еще велел все время у него сидеть, разговоры с ним вести и без передыху в шахматы играть, чтобы отвлечь от черных мыслей. Вторую ночь уже с ним о жизни беседуют — ни отдохнуть им, ни поспать — а ведь их у меня всего четверо. Как службу нести? А он еще нахваливает: «Хорошо у вас тут! Чисто и еда вкусная. А женщины есть?»

— Просто ум за разум заходит! — с тяжелым вздохом признался посол. — Если бы он только наркоман был, так ведь он к тому же, как из Москвы сообщают, собственную мать в наркотическом припадке ярости зарезал и… исчез.

— Он, надо думать, потом из Туркмении через границу в Афганистан махнул, поблуждал там, а когда надоело, решил с нашей помощью домой вернуться и сюда поэтому притопал, — высказал предположение Андрей Васильевич. — Интересно, на что он рассчитывал? Думал, что мы все за чистую монету примем?

— Наверное, — сказал хмурый посол. — То-то он мне при разговоре в первый день нес какую-то маловразумительную околесицу о своих злоключениях в Афганистане. Я тогда еще его по списку пленных и пропавших без вести посмотрел — нет его там, но это ничего не значит, поскольку список-то, кажется, весьма приблизительный. А на что он рассчитывал, когда к нам пошел? Сие мне неведомо! Впрочем, хотел бы я знать, каким местом думали и те девять наших уголовников, что сюда в девяностом году на захваченном самолете прилетели? «Аллах акбар, Аллаху акбар!» — твердили, когда пакистанцам в аэропорту в Карачи сдавались. Видать, надеялись на то, что их за это мусульмане с распростертыми объятиями примут. Счас! Здесь не забалуешь — схлопотали по пятнадцать лет каждый и сидят теперь в кандалах в пакистанской тюрьме, после которой им наша курортом покажется. Что же все-таки будем делать, а, коллеги? Какие у вас мысли на этот счет?

В кабинете воцарилось тягостное молчание. Андрей Васильевич, дисциплинированно, но безуспешно попытавшийся собраться с мыслями «на этот счет», насторожился, услышав какие-то странные приглушенные звуки, доносившиеся снизу, из узкого колодца посольского двора, на который выходила окнами представительская квартира с поселенным в ней Амановым. Жора Галкин, извинившись, тут же исчез. Через пару минут звуки прекратились и снова стало тихо, так тихо, что можно было расслышать отдаленное нежное воркование голубя в посольском саду.

«Тишина, — подумал Андрей Васильевич. — Слава Богу, что пограничники и Жора — ребята опытные и знают, как с такой публикой обходиться. Что все-таки дальше? Ну же, думай! Какой бы этот Аманов ни был, но на родину мы его отправить обязаны, особенно раз он сам туда рвется. С другой стороны, если паки узнают, что он убийца, то нипочем его не выпустят, поскольку у нас с ними нет соглашения о выдаче уголовных преступников. Значит, об этом нам надо молчать. Да, но ведь он теперь не наш гражданин, а туркменский. Посольства у туркмен пока здесь нет. Как с этим быть? Будь он пленный, то никаких бы вопросов — наш, не наш, но тут ведь совсем другое дело… Может быть, в телеграмме есть какие-нибудь мудрые указания на этот счет? Сейчас спросим…»

Спросить Андрей Васильевич не успел. Снизу внезапно донесся звон бьющихся стекол и пронзительный, дикий вопль, сорвавшийся на визг и многократно отразившийся от стен здания. Не попросив разрешения у посла, Андрей Васильевич вскочил, слетел по лестнице вниз, выскочил во двор и помчался к двери представительской квартиры. Там уже никого не было, зато в дальнем углу посольского сада, примыкавшем вплотную к жилому городку, метались какие-то фигуры. Прохрустев подошвами ботинок по осколкам стекла, Андрей Васильевич устремился в сад, где моментально оказался в гуще событий, а точнее, жестокой схватки. Маленький, тщедушный Аманов с невероятной силой и ловкостью выворачивался из рук Жоры и двух крепких пограничников — Федора и Терентия, — бешено хрипя и закатываясь в крике: «Пусти, гад, пусти-и-и! Я на волю хочу! Убью! Бабу мне, бабу дайте! А-а-а!»

Выскочивший из-за кустов третий пограничник, Миша, оттолкнул растерявшегося Андрея Васильевича в сторону, подскочил к Аманову и со всему маху двинул его кулаком в челюсть. Аманов мотнул головой и обвис на руках тяжело дышавших пограничников, а подоспевший кстати врач быстро воткнул ему в руку шприц.

— Силен! — Терентий стер кровь, сочившуюся из порезов на лице, и нехорошо выругался. — Я еще когда в Киргизии служил, на таких вот вдоволь насмотрелся — если у них ломка, их и трактором не удержать. Ну что, Федь, потащили?

— Давай! — ответил мрачный Федор, ощупывая свободной рукой здоровенный синяк под глазом. — Вот по морде получил, и все за те же деньги. Ладно, поехали!

— Видал, Андрей? — спросил Жора, после того как бесчувственный Аманов был затащен в здание посольства. — В следующий раз, если еще такой же тип сюда заявится, сам с ним воевать будешь. Нас-то — то есть меня и моих пограничников — ваш министр в целях экономии со следующего года сокращает, и так во всех посольствах. Будете теперь вместе с вольнонаемными гражданскими, или там с поваром, или, скажем, с нашим сантехником — унитазных дел мастером — охрану нести, решать такие вот, с позволения сказать, внештатные ситуации и своих детишек в городке оборонять — ишь как бегают, и твой с ними тоже! Желаю успеха!

— Георгий Палыч! — воскликнул Андрей Васильевич. — Ну что вы, в самом деле! Я-то или мои мидовские коллеги чем виноваты? Будто мы не понимаем, как вы нужны! Мы ведь с вами общее дело делаем, на одну страну работаем! Разве можно на таких вещах экономить?

— Рад слышать, да что толку? — спросил Жора. — Главное, что ваш министр-«атлантист» насчет этого общего дела не понимает, или, точнее сказать, слишком хорошо понимает, потому так и поступает. Экономия здесь ни при чем.

Через несколько часов у посла состоялся финальный консилиум по поводу Аманова, пришедшего в себя и требовавшего его отпустить. Было решено — держать его против воли, да еще в таком состоянии, далее нельзя, да и просто невозможно. Пусть идет! Жора, Андрей Васильевич и пограничники проводили Аманова во двор и молча показали ему на открытые ворота. Аманов вышел вялой походкой наружу, перешел через дорогу и в изнеможении лег на чарпаи, на котором обычно отдыхали полицейские. Через минуту к нему подошли два пакистанца в простой одежде, взяли под руки, посадили в автомобиль с темными стеклами и увезли.

— Занавес! — сказал Жора и подал рукой знак дежурному на посту.

Вздрогнув, автоматическая железная дверь ворот покатилась по роликам и с лязгом захлопнулась.

Вечером того же дня Андрей Васильевич отправился в «Рэдио сити» — центр проката видеокассет, чтобы взять какой-нибудь фильм полегче, мирно посмотреть его дома в кругу семьи и успокоиться после бурного эпизода с Амановым. Жена Вера заказала фильм о любви, однако, пошарив по полкам с кассетами, Андрей Васильевич так и не решил, что брать, поскольку сам киноискусством не интересовался, а похожие друг на друга названия многочисленных западных любовных мелодрам ни о чем ему не говорили.

— Послушайте, господин Рашид! — обратился он к хозяину заведения, стоявшему, приятно улыбаясь, за стойкой. — Не могли бы вы порекомендовать мне какой-нибудь фильм про любовь? Только настоящий, не как в прошлый раз…

— Конечно, конечно, сэр! — поспешно ответил услужливый пакистанец, все еще немного сконфуженный тем, что в минувший четверг не совсем правильно понял просьбу клиента и вместо запрошенной лирической любовной повести дал посмотреть совершенно бесстыжий порнофильм. Андрею Васильевичу тогда крепко влетело от жены, которая, ничего не подозревая, уселась смотреть это скотство вместе с детьми, а Андрей Васильевич, в свою очередь, в довольно решительных выражениях высказал господину Рашиду свое неудовольствие, заодно упрекнув его за то, что и сама кассета была неважного качества.

— Самый что ни на есть о любви, сэр, не извольте сомневаться! И кассета хорошая, сэр, японская! — заверил Рашид и протянул кассету. Поблагодарив, Андрей Васильевич полез за деньгами, чтобы расплатиться, начал энергично шарить в кармане пиджака, как всегда забитого какой-то мелкой дрянью — бумажками, монетками, фантиками от жвачки, ключами и прочим — и случайно ткнул локтем в чей-то приблизившийся сзади мягкий живот.

— Извините! — сказал Андрей Васильевич и повернулся к обладателю живота. — Прошу прощения! А, это вы, Хамид! Как дела? Сто лет вас не видел! Где вы были?

— Сейчас, Андрей, расскажу, — пообещал Хамид. — Давайте только в сторонку отойдем.

Хамид, видный деятель партии Моджаддеди, в течение тех двух месяцев — с апреля по июнь, — что его патрон занимал пост президента после падения Наджибуллы, был заместителем министра иностранных дел Афганистана. После того как, сменив Моджаддеди, к власти в Кабуле пришел Раббани, Хамиду пришлось перебраться в Пакистан, где он и жил последние несколько месяцев — то в Пешаваре, то в Исламабаде — в ожидании дальнейшего развития событий в своей стране. Придерживаясь умеренных политических взглядов и подчеркивая важность для Афганистана восстановления в будущем добрых отношений с Россией, Хамид никогда не отказывал Андрею Васильевичу во встрече, зачастую рассказывал весьма любопытные вещи, однако не так давно внезапно и бесследно исчез из Исламабада.

— Я вам неоднократно звонил домой, — сказал Андрей Васильевич, — но безрезультатно. Вы куда-то уезжали? Наверное, в Кветту, к вашему отцу?

— Да, ездил, но не в Кветту, а в Кабул. Только позавчера вернулся, — пояснил Хамид.

— Ну и как там? — живо заинтересовался Андрей Васильевич.

— Сказать, что плохо, — это ничего не сказать! Хекматияр еще с августа такую пальбу по городу открыл, что просто ужас! Совсем рассвирепел, когда понял, что его от власти в Кабуле оттерли, причем, как он считает, не без помощи американцев. До того зол на них, что на днях где-то изрек: «Мы еще вспашем их свиными рылами священную землю Афганистана!» Он их и раньше-то особо не жаловал и даже отказался, как вы помните, встретиться с Рейганом на сессии ООН в Нью-Йорке в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Он хоть и получал от них помощь, но признаваться в этом считает неудобным, чтобы его, моджахеда, американским наемником не обзывали. Ну а теперь и подавно — до «свиных рыл» дошел. Так вот — каждый день десятки ракет по городу попадают, от большинства кварталов одни развалины остались, жители толпами в Пакистан бегут. Сейчас зима, холодно, голодно, а Хекматияр Кабул осадил — ни топлива, ни еды, или только за большие деньги их и можно достать. От вашего посольства, кстати, ничего не осталось, ограбили до нитки — одни голые стены да разбитый забор. Даже подземные цистерны для горючего, и те вырыли!

— Кто, хотелось бы знать?

— Поди разберись! Кто угодно! Я думаю, что скорее всего масудовские боевики из Бадахшана. Если бы вы знали, какие они дикари! Рассказывали мне — зашла как-то парочка таких молодцов в кабульский зоопарк, живого льва впервые в жизни увидели, обрадовались, и один из них, чтобы свою отвагу доказать, прямо в вольер к нему залез.

— Ничего себе! — удивился Андрей Васильевич. — Ну и что лев?

— Лев тоже обрадовался, потому что уже давно ничего, кроме пресных лепешек и обглоданных костей, не ел, и моджахеда тут же сожрал, конечно.

— Правильно сделал! — заметил Андрей Васильевич. — Нечего куда попало лазить.

— Вы думаете? Может быть. Да, товарищ съеденного поклялся отомстить и на следующий день пришел опять, но с двумя ручными гранатами. Закатил их в вольер прямо под нос льву, который от него в пещере пытался спрятаться. Всю морду ему разворотило и оба глаза выбило!

— Вот зверь! — в изумлении протянул Андрей Васильевич. — А Раббани что же? Как он собирается дальше действовать?

— Он и так вовсю действует! Воюет вместе с Масудом против Хекматияра и власть, которую ему совет вождей джихада после Моджаддеди всего на полгода дал, никому отдавать не собирается. Вот на днях организовал на скорую руку съезд делегатов-старейшин — шура халь-о-акд называется. Собрал только своих сторонников, понятное дело, чтобы они продлили ему срок президентских полномочий еще на полгода. До того дошел, что для верности велел затащить в зал под видом старейшин всяких там сторожей, уборщиков и водителей и заставил их за себя проголосовать.

— Да, я кое-что об этом мероприятии от ооновцев уже слышал, — сказал Андрей Васильевич. — Они говорят, что Раббани у них потребовал пятьсот тысяч долларов на организацию шуры — чай для делегатов, подарки там разные и прочие накладные расходы. На эти деньги можно было бы весь Кабул долго кормить.

— Так они ему и дали! Даже если бы захотели, то ничего бы не вышло — денег западные доноры на гуманитарную помощь после свержения Наджиба давать почти перестали, а она-то именно сейчас бедным жителям очень бы пригодилась, даже больше, чем при Наджибулле.

— Помощь-то у них еще та, Хамид, — заметил Андрей Васильевич. — Дело прошлое, но вы-то отлично знаете, кому и на какие цели она всегда в первую очередь шла, причем по линии ООН, что особенно интересно. Если медицинские услуги — то раненым бойцам-моджахедам, если помогали проводить операции по разминированию, то почему-то напротив позиций правительственных войск, если продовольствие и одежду — то тоже не кому попало, а самым упорным противникам Наджибуллы.

— Конечно, они свое дело знают и своих сторонников поддерживают, — пожал плечами Хамид и язвительно добавил: — А вот вы-то? Почему вы меня не спросите, как там ваш бывший союзник Наджибулла поживает?

— Я как раз хотел узнать!

— Так вот, он по-прежнему сидит в миссии ООН в Кабуле вместе с семьей. Трогать его не трогают, но и не отпускают. Я знаю, что кое-кто из дипломатов — не ваши, нет — интересовался у Раббани, позволят ли ему уехать. Раббани, хитрая лиса, ответил — ради Бога, хоть сегодня, только пусть это лидеры всех партий вместе решат, а я один на себя такую ответственность перед афганским народом взять не могу. Знает ведь, что их теперь даже и собрать-то всех вместе невозможно, куда уж там «решать». У Наджиба, между прочим, серьезные проблемы с почками, а помочь ему в Кабуле сейчас никто не сможет — ни врачей, ни лекарств нет. Вы что-нибудь по этому поводу делать собираетесь? Мне его хвалить не за что, а все же?

— Думаем, — соврал Андрей Васильевич и, издав какой-то неопределенный звук, отвел глаза в сторону. Не рассказывать же Хамиду, что не только Наджибулле, но и сотням его соратников, обращавшихся с настоятельными просьбами помочь им спастись и выехать в Россию, за редкими исключениями было отказано. Новая, демократическая Россия ко всем этим советским авантюрам, в том числе и в Афганистане, никакого отношения не имеет, так что ступайте — Бог подаст! Сколько раз сам Андрей Васильевич — по долгу службы — давал от ворот поворот таким людям, приходившим в посольство в надежде на помощь. Вспомнить стыдно!

Чтобы замять неприятную тему, Андрей Васильевич спросил первое, что пришло ему в голову:

— В Кабул опять скоро поедете?

— Думайте, думайте, — продолжил Хамид о Наджибулле. — Он до сих пор в стране немалой популярностью пользуется, особенно после того, как народ немного при Раббани и Хекматияре пожил. В Афганистане ведь все возможно, так что думайте. А в Кабул я больше ни ногой, нельзя! Пробыл я там всего несколько дней, как меня служба безопасности Раббани взяла и отвезла к себе. Я уже со своими родными мысленно попрощался, потому что охранке в лапы попасть — это верная смерть! Зашел в комнату, куда меня посадили, какой-то человек и стал допрашивать. Говорит: «До нас дошла точная информация, что вы вместе с группой предателей готовите заговор против президента Раббани, и вы сейчас скажете нам…» Тут что-то как ударит громче грома! Я сознание потерял, а когда очнулся, смотрю — лежу на полу, весь в обломках кирпича и осколках стекол, человека этого нет, и полдома тоже нет. Ракета попала, оказывается! Я спустился во двор — пусто, ворота настежь, я и вышел, остановил машину и, не заезжая домой, велел скорее гнать в Пакистан. Так что теперь мне дорога в Кабул надолго закрыта. Знаете что? Давайте как-нибудь на днях созвонимся и поподробнее у меня дома поговорим. Идет? Тогда до скорой встречи.

Укрывшись за скалой, Манзур разглядывал неподвижно застывший в отдалении бронетранспортер, от которого вверх валили клубы густого черного дыма.

— Гранатомет, — лаконично пояснил стоявший рядом офицер пограничной стражи Аманулла. — Хотели подойти поближе, чтобы отвлечь его внимание, а он машину с первого выстрела подбил.

— Экипаж? — спросил Манзур.

— Все там остались, никто не выбрался. Это не считая еще троих убитых и пятерых раненых, — вздохнул Аманулла. — Башира просто так не возьмешь. Мы, как только узнали, что он появился здесь, сразу же стянули сюда два взвода полиции, но… С ходу взять его не смогли — он нас заметил и несколько человек из «Калашникова» положил. Он, как всегда, до зубов вооружен, а к дому, где он сидит, не подойти — место совершенно открытое. Я решил подвести бронетранспортер вплотную к забору с правой стороны, а наш инструктор по борьбе с терроризмом должен был в это время с другого угла дома проникнуть внутрь. Это у него получилось, однако его Башир быстро с крыши снял, а потом и бронетранспортер поджег. Я же не знал, что у него и гранатомет есть.

— Что собираетесь делать дальше? — спросил Манзур. — Смеркается, скоро ночь.

— Я уже вызвал из Ваха артиллерийский расчет с орудием — больше нам ничего не остается. С минуты на минуту должны быть здесь. Да, кстати, вот и они. — Аманулла показал на приближающийся грузовик с орудием.

— Хорошо, — сказал Манзур. — Все же я попробую с ним поговорить.

— Попробуйте, только не высовывайтесь, — пожал плечами Аманулла. — Он вас хорошо знает, как вы говорите, только едва ли из этого выйдет какой-нибудь толк. На его счету десятки людей, так что пощады он от нас не ждет.

Манзур и сам прекрасно знал это. Башир, как, впрочем, и многие другие полевые командиры, уже давно свернул с пути джихада, порвал всякие связи с пакистанской разведкой и самим Манзуром, своим прежним боевым товарищем, и занялся откровенным разбоем. Помимо торговли наркотиками Башир организовал несколько удачных нападений на конвои с оружием, которые шли в Афганистан. С течением времени он осмелел настолько, что стал орудовать и в самом Пакистане, в приграничной зоне пуштунских племен, пользуясь практически полным отсутствием там центральной власти и открытой границей с Афганистаном. В конце концов пакистанское руководство, встревоженное сообщениями о его «подвигах» и мрачными предупреждениями в свой адрес со стороны местных пуштунских авторитетов, которым уже давно надоели пришлые афганские «братья», отдало жесткий приказ во что бы то ни стало покончить с Баширом. Полиция Северо-Западной провинции, где в основном действовал Башир, получила на днях через своего осведомителя информацию о его очередном рейде через границу с грузом наркотиков, устроила засаду и в ожесточенной перестрелке перебила весь отряд Башира. Сам он, легко раненный, сумел бежать и скрывался несколько дней в крохотной деревушке с пакистанской стороны границы, где его только сегодня обнаружила полиция.

Манзур набрал воздуха в легкие и громко крикнул:

— Башир! Это я, Манзур! Помнишь меня?

Со стороны дома, где затаился Башир не доносилось ни звука. Немного подождав, Манзур крикнул снова.

— Да, я тебя помню. — Наконец услышал он в ответ. — Зачем ты здесь? Приехал попрощаться?

— Нет, мне надо поговорить с тобой. У меня есть к тебе предложение.

Из-за дувала донесся приглушенный хриплый смех.

— Какое у тебя может быть предложение? Может быть, ты хочешь, чтобы я сложил оружие и вышел к вам под пулю? Я не такой дурак.

— Нет, Башир, нет! Если ты сдашься, то я гарантирую тебе неприкосновенность. Не стреляй, я подойду поближе, и мы с тобой поговорим.

— Ладно, выходи, я не буду стрелять.

— Господин генерал, не делайте этого! Он вас убьет, а мне начальство голову снимет, — сказал побледневший Аманулла. — Не верьте ему!

— Я не боюсь. В меня он стрелять не станет, а вы оставайтесь на своих местах, понятно? И не вздумайте даже пошевелиться.

Манзур вышел из-за скалы и медленно направился к Баширу. Не успел он пройти и несколько шагов, как один из полицейских, заметив какое-то движение во дворе осажденного дома, нервно вскинул автомат и, не целясь, застрочил по забору. Манзур кинулся в укрытие и вовремя, поскольку Башир немедленно ответил короткой и меткой очередью, которая взбила землю прямо у ног Манзура.

— Идиот! — выкрикнул взбешенный Манзур и отвесил увесистую пощечину стрелявшему полицейскому.

— Манзур! Эй, Манзур! — услышал он крик Башира. — Это и есть твое честное слово? Ну и собака же ты!

— Все, хватит! Командуйте, пусть открывают огонь! — приказал Манзур Аманулле.

— Слушаюсь! — Аманулла повернулся к орудию и махнул рукой.

Через несколько минут, после того как орудие всадило несколько снарядов в цель, а посланный на разведку полицейский, из-за которого чуть не погиб Манзур, доложил, что Башир мертв, Манзур и Аманулла вошли во дворик уничтоженного артиллерийским огнем дома.

— Вот он, — показал Аманулла на изуродованный труп Башира, заваленный обломком стены. — Доигрался, бандит!

— Он не всегда был таким, — сказал Манзур. — Было славное время, когда мы воевали с ним вместе, и как воевали! Да, теперь все в прошлом — и наша борьба, и наша слава, а от джихада осталась одна мерзость. Ладно, — произнес Манзур, заметивший на себе удивленный взгляд Амануллы. — Не обращайте внимания на мои слова. Распорядитесь, чтобы его здесь же и похоронили.

Жора Галкин остановил Андрея Васильевича, неторопливо проходившего по пустынному коридору посольства.

— Андрей, поди сюда, я тебе кое-что по секрету скажу, — посулил он и оттащил Андрея Васильевича в угол. — Я только что прелюбопытную депешу видел. Представь, пишут, что, по данным воздушной разведки, из афганской провинции Бадахшан в сторону таджикской границы выдвигаются три отряда боевиков. Во главе каждого командир-таджик. Здорово, правда?

— Ну и что? — не понял Андрей Васильевич. — Эка новость! Почему бы им не выдвинуться? Они ведь это чуть ли не каждую неделю проделывают. Получат от наших пограничников по шапке и обратно задвинутся. Что тут особенного?

— Как что? Меня ведь здесь некоторые за дурака держат, — зашептал Жора. — Но теперь-то я совершенно точно знаю, что самый глупый — это не я. Скажи мне, как это они с самолета умудрились заметить, что командиры — таджики, а?

— А-а-а! — махнул рукой Андрей Васильевич. — Я уже давно перестал удивляться тому, что у нас писали и пишут. То, бывало, ТАСС сообщит, что в таком-то уезде Афганистана моджахеды железнодорожный мост подорвали, — а там железных дорог и вовсе нет, то пишут, что «с особой жестокостью были уничтожены восемнадцать грузовых автомобилей», то доносят об агенте, который «с большим трудом, пешком на спине, пересек границу». Бред! Слава Богу, теперь, когда нас из Афганистана выперли, все это осталось позади. И очень хорошо, поскольку надоело до смерти.

— Не скажи, — заметил Жора. — А Таджикистан?

— Да, — неохотно согласился Андрей Васильевич. — То же самое, если не хуже, — война, резня, голод, беженцы, и все это теперь у нас прямо под боком. Мы, кстати, с послом сейчас на эту тему с Хекматияром очень мило побеседовали.

— Ну-ка, расскажи! — живо заинтересовался Жора. — Сами, что ли, к нему напросились?

— Нет. Позвонил нам вчера его помощник Мангал — знаешь ведь его? — и сказал, что Хекматияр-де хочет нас срочно видеть. Мы с послом обрадовались. Думали — наконец-то Хекматияр сообразил, что он может, пока Масуд через границу запускает в Таджикистан своих боевиков и поэтому стал у нас «враг номер один», попробовать наладить с нами отношения и пленных ради этого отдать. Увы, ничего подобного. Приехали мы к нему, сели, ждем. Пришел и он, уселся — ноги толстые, как у слона, морда надменная, кверху задрана, — уставил на посла свои глубокие ноздри, словно двустволку, и начал: «Вы это когда же кончите антинародный режим в Душанбе поддерживать? Что ваши войска на афгано-таджикской границе делают? Вам что, вашего афганского урока мало?»

— Ишь, учитель! — разозлился Жора. — Молчал бы — половину Афганистана в клочья разнес, пока с Раббани и Масудом сражался, а теперь хочет, чтобы с его помощью и на таджиков такая же благодать спустилась?

— Наверное. Впрочем, таджики и без его участия друг друга вовсю режут, уже не первый год. Вождь на вождя, клан на клан, регион на регион. Мы ему, конечно, сказали, как положено, — афганский урок очень-де хорошо усвоили, поэтому на таджикской границе стояли и будем стоять, а ты лучше к нам не лезь. Он опять: «Проваливайте к себе в Россию», мы ему снова про нерушимость границы. Перекидывались они с послом этой границей, как малые дети мячиком, а я все хекматияровским носом любовался.

— Дался тебе его нос! — удивился Жора. — Красивый очень, что ли?

— Да нет, я его с точки зрения глубокого морального удовлетворения рассматривал, — пояснил Андрей Васильевич. — Мне, знаете ли, страшно надоело, как мои иранские коллеги-дипломаты лапшу на уши вешают, когда про афганские дела рассказывают. В глаза при этом честно и чуточку эдак скорбно смотрят и журчат, и журчат… Вроде все правда, а проверишь — о Аллах! — это же надо так врать! Совесть-то при этом у них, как я полагаю, чиста, поскольку иранцу-шииту, неверному кяфиру, вроде меня, солгать совсем не грех. В общем, я хоть и не шиит, а в долгу тоже решил не оставаться. Пригласил в ресторан одного из них, самого бойкого по части вранья, и между прочим сказал ему, что, по сведениям, полученным из моих самых надежных афганских источников, врачи нашли у Хекматияра в носу раковую опухоль и что бедняга долго не протянет. «Ты заметил, — говорю, — какой он в последнее время гнусавый стал?» Хотя, по правде сказать, Хекматияр не более гундосый, чем обычно.

— Ну и что иранец? Поверил?

— Еще как! Чуть пловом от неожиданности не поперхнулся. Отдышался и говорит: «А ведь точно! Гнусавый совсем, как это я и сам не заметил?» Короче, заметались мои иранские друзья и задергались. Ведь Хекматияр-то для них не просто ключевая фигура, но еще и самый заклятый враг. По-моему, даже в Тегеран депешу по этому поводу загнать успели. Позднее же, когда выяснилось, что нос афганского вождя в полном порядке и благополучии, иранец тот самый ко мне в посольство напросился, о текущих делах поговорить, дескать. Долго что-то нес несвязное, а потом как взвизгнет: «Андрей, ты что же это мне такое про нос-то рассказал! Ведь это все неправда!» «Жаль! — говорю. — И меня тоже эти лживые афганцы провели. Ну что ты с них возьмешь, Мохаммад, раз они такие отпетые лгуны?» Мохаммад вытаращился на меня с изумлением, но ничего не сказал. Мы с ним потом еще не раз встречались — врать он не бросил, хотя стал делать это не так лихо.

— Да, изрядно ты его поддел, — заметил Жора. — Ну а насчет пленных Хекматияр хоть что-нибудь сказал?

— Сказал, когда мы его спросили. С радостью бы их всех отдал, говорит, но сейчас, видите ли, никак нельзя. Мы, дескать, опять выступаем в роли агрессора, бьем в Таджикистане мусульманских братьев афганского народа, поэтому его свои же не поймут, если он пойдет нам навстречу. В общем, по-прежнему из них заложников делает.

— Да, — задумчиво протянул Жора. — Короче говоря, все снова здорово?

— Так точно, Георгий Палыч, — согласился Андрей Васильевич. — Все опять по-прежнему — и война, и гибель наших ребят, и новые пленные, причем, похоже, очень надолго. Раз в Афганистане мира нет, то и в Таджикистане, да и во всей Средней Азии его не будет, а там — кто знает? — и Кавказ, может быть, на очереди. Будем опять кого-то поддерживать, нас другие станут за это бить, мы — их и так далее. Может, и прав Хекматияр насчет «урока»? Не знаю, но одно совершенно ясно — крови людской еще море прольется. Так что возвращается все на круги кровавые своя и конца-края этому не видать.

Мужчина перевернул распятие вниз головой, зажег в массивном напольном подсвечнике черную свечу, снял с себя всю одежду и бросил ее в пылающий камин. Оставшись нагишом, он начертил мелом возле камина круг, затем вписал в него квадрат, а в него еще один круг. Перед каждой стороной квадрата он нарисовал по пятиконечной звезде и несколько странных иероглифов. Закончив с этим, мужчина встал в медный таз и начал обливать себя из большой похожей на колбу бутыли зеленоватой, маслянистой жидкостью. Делал он это очень тщательно, стараясь не пропустить не одного участка тела, особенно энергично втирая ее ладонью в кожу в тех местах, где у него был наиболее густой волосяной покров. Закончив свою странную процедуру, мужчина снял с полки козлиную маску с огромными завивающимися рогами, одел ее и, вступив в центр начерченного мелом круга, рядом с раскрытой пастью камина, стал медленно поворачиваться, подставляя огню различные части своего тела.

По пустой, освещенной лишь свечой и пламенем камина зале, все стены которой были завешаны с пола до потолка черными портьерами, начал распространяться волнами дурманящий запах испаряющейся с кожи мужчины жидкости. Испарения были настолько сильны, что вызывали резь в глазах, и ему даже пришлось закрыть их, но он продолжал, находясь в каком‑то сомнамбулистическом состоянии, медленно перебирать ногами. Это было занятное зрелище, обнаженный человек, все одеяние которого состояло из маски с отвратительной козлиной мордой и закрученными рогами, кружащийся возле огня в каком‑то неведомом никому танце. Пляшущие языки пламени дополняли картину, отбрасывая на покрытое маслянистой жидкостью тело этого новоявленного сатира свои изломанные блики, отчего тот казался персонажем каких‑то забытых древних легенд или мифов.

Помещение все более и более затягивалось странным зеленоватым туманом, и из него все явственней проступали какие‑то бледные тени и образы. С каждым мгновением они становились все четче и четче. Как ужасны их лики. Кто они? Что им здесь надо? Зачем они заявились сюда? Может, они пришли к пляшущему возле огня человеку или по наши грешные души? Или это всего лишь загнанные глубоко — глубоко в недра подсознания и принявшие такие странные формы наши детские страхи, обиды и воспоминания? Кто нам скажет, кто ответит на эти вопросы, на которые, возможно, и нет ответа? Никому из смертных не дано проследить всю работу этого тонкого механизма, под названием человеческая психика. Как ничтожна грань между тем, что мы видим и тем, что существует лишь благодаря нашему воображению. Между вымыслом и правдой, реальностью и нашей фантазией, сумасшествием и гениальностью…

А между тем виденья все ближе и ближе обступают мужчину и мы уже лицезрим восседающего на троне самого Вельзевула^[2] и, кажется, слышим вылетающие из разверзнутых пастей десятков, сотен окружающих его страшилищ дикие вопли:

“Правь, правь сатана!”

Впрочем мужчина, в отличии от читателя и автора, далек в эти мгновения от всего того, что окружает его и рисует наше воображение. Он сам волен выбирать, что желает узреть. Не зря говорят, каждый видит лишь то, что хочет. И этим все сказано. Закроем вместе с ним глаза…

Малыш сковырнул ногтем прилипший к выскобленной до белизны столешнице желтый податливый кусочек и, размяв его между пальцами, спросил:

— Бабушка, а бабушка, а зачем тебе воск?

— Для вольтов^[3].

— А что это такое?

— Куколки эдакие. Вот, смотри, — бабушка сняла с полки небольшую вылепленную из воска фигурку в голубом платьице и проткнула ее спицей. — Ведаешь, что с тем, чьи волосы или ногти спрятаны в ней, творится?

— Не — а, — мальчик лет десяти отрицательно покрутил головой.

— Больно ей сейчас. Вот, так‑то, — с этими словами бабушка выдернула спицу и поставила восковую куклу в ряд с остальными наряженными в разноцветные одежды из лоскутков, вольтами.

Мальчик не сводил глаз с проколотой восковой фигурки. Она была вылеплена с таким тщанием и настолько правдоподобно, да и выражение у нее на лице было такое, что, кажется, она вот — вот заплачет. И, самое главное, фигурка и ее одежда очень кого‑то малышу напоминала. Он, наконец, оторвал взгляд от нее и показал пальцем на большую пыльную реторту с зеленой маслянистой жидкостью:

— А здесь что?

— Тут собрана вся животворная сила нашей земли. Это средство еще моя прабабушка, и ее прабабушка, пользовали для лечения всяких хвороб. А, ежели, кто натрется ею, то и летать сможет.

— Да ну, — покачал головой малыш. — И ты можешь? Как баба Яга?

— Ежели, на то нужда будет, но, — тяжело вздохнула бабушка, — стара я уже стала для этих веселий. — И, как бы вспомнив о чем‑то, добавила: — Иди домой, мать, поди, тебя обыскалась. Что ты, вечно, здесь торчишь.

— Как же, обыскалась. Опять, небось, по своим хахалям пошла. Не любит она меня совсем.

— Да, как тебе не стыдно такое о родной матери говорить? — Всплеснула руками старушка. — Кто ж это тебя научил таким словам?

— Никто, — надул губы мальчик.

— Ах, так! Ты смотри у меня, ну‑ка, негожий оголец, марш домой!

— Ладно, бабушка, я счас, только еще чуточку погляжу и пойду.

— Ты у меня ножа не брал? Намедни пропал куда‑то.

— Не — а, не трогал я твоего ножа. На кой ляд он мне сдался?

Малыш, уже в который раз, обошел небольшую горницу старушки. Чего только здесь не было: ларцы всех размеров, разнообразные колбы, горшки, бронзовые, деревянные и каменные ступки, сложенные стопками неподъемные, с обитыми железом обложками, старинные рукописные книги. Вдоль всех стен и, даже, на потолке висели в несколько рядов пучки всевозможных трав, кореньев и засушенных внутренностей животных. В печке стоял огромный медный чан, в котором все время что‑то булькало. Малыш дотронулся до него, но тут же отдернул руку. Несмотря на то, что под котлом не было огня, он был очень горячим. Малыш бросился в сени, сунул обоженные пальцы в кадку с водой и выскочил из низенькой, вросшей почти по самые окна в землю, избы. Вслед ему раздался беззлобный смех старушки.

Пройдя огородами, малыш пролез в небольшую дыру в заборе и оказался в окруженном с трех сторон одноэтажными бараками, со множеством выходивших сюда дверьми, грязном дворе. Посреди его стоял, завалившись на бок, полуобгоревший остов грузовика “ЗИС-5”, а, вокруг, на веревках, поддерживаемых подпорками с рогатинами на концах, развевались развешанные для просушки залатанные простыни, кальсоны и голубое женское белье.

Мальчик оглянулся по сторонам. Взрослых мальчишек, которые особенно досаждали ему, не было видно. Он осторожно вышел из‑за поленицы дров и направился к дверям своей квартиры. Не успел он сделать и трех шагов, как раздался оглушительный свист и улюлюканье. Мальчишки, на этот раз, поджидали его на крыше сарая. Малыш вжал голову в плечи и бросился мимо сидящих на лавке и лузгающих семечки старух к своей двери. Вслед ему полетели палки, комья грязи и выкрики:

— Мать твоя — шлюха! Мать твоя — шлюха!

Недалеко от заветной двери, путь малышу преградил вынырнувший из‑за развевающихся простыней огромный, лет четырнадцати, дылда. Он подбоченился и, стараясь говорить погромче и погрозней, прорычал недавно проклюнувшимся баском:

— Ну, сучкин сын, куда спешишь?

Сзади, с крыши сарая, вновь послышался свист и улюлюканье.

Малыш, понимая, что отступать некуда, бросился с кулаками на своего обидчика, который был старше его года на четыре и выше на две головы. Бой длился недолго, после двух хороших затрещин атакующий оказался на земле. На дылду со скамейки зашикали старушки и он скрылся за сараем.

Малыш поднялся, подошел к бочке с водой возле своих дверей и смыл с лица грязь, кровь и слезы. Вытеревшись кепкой, а затем подолом рубашки, он вошел в дом.

На кухне никого не было, но из комнаты доносилось пение матери, значит она опять собралась на гулянье. Мальчишка заглянул в дверь горницы.

— Это ты? — раздался материн голос из‑за занавески, отделявшей основную часть комнаты от "спальни".

— Да, — хлюпнув разбитым носом, сказал малыш.

— Опять с мальчишками подрался?

— Не дрался я, они сами ко мне пристают.

Откинув занавеску, мать вышла из “спальни” в своем светлом, выходном платье и подошла к трюмо. Покрутившись перед зеркалом, она взяла с комода тюбик с яркой помадой и подкрасила губы.

Мальчик смотрел и не мог насмотреться на нее. Мать его была настоящая красавица.

— Почему мальчишки называют тебя шлюхой?

Женщина спрятала помаду в сумочку, обернулась и потрепала сына за вихры.

— Завидуют тебе. Ни у кого нет такой симпатичной мамы. Ладно, мне надо на работу.

— Опять придешь пьяная и дядьку какого‑нибудь приведешь.

— Мал еще матери такое говорить, — она отпустила сыну подзатыльник и стремительно вышла из комнаты.

В окно было видно как она, высокая, стройная, шла через двор в своем развевающемся на ветру коротком, едва прикрывающем колени, платье. Сидевшие на скамейке старухи разом повернули ей вслед головы и о чем‑то оживленно зашептались.

Малыш снял с комода фотографию в рамке. Мать всем своим ухажерам говорила, что ее делали в Москве, там, где снимают кино. Здесь она была совсем молоденькая и еще более красивая, чем сейчас, но платье на ней было то же. Мальчик еще какое‑то время полюбовался фотографией, затем поставил ее обратно на комод, залез под кровать и вытащил оттуда небольшой завернутый в тряпку продолговатый предмет.

Развернув сверток, он вынул из него кинжал и поднял высоко над головой. Полированное лезвие вспыхнуло как огонь и, лишь, выгравированная на нем и залитая черной эмалью звезда, осталась совершенно безучастной к солнечным лучам. Полюбовавшись блеском стали этого, несомненно очень старинного оружия, мальчик вновь завернул его в тряпку, сунул в карман брюк и, напялив на самые глаза кепку, выскочил вслед за матерью из дома.

Мужчина открыл глаза и ощупал себя. Маслянистая жидкость высохла, оставив на коже зеленоватый слой, напоминавшую мелкую рыбью чешую. Он подкинул в почти погасший камин поленьев, бросил туда же несколько странной формы кореньев, после чего огонь вдруг вспыхнул с еще большей, чем прежде силой, затем подошел к столику, возле которого стоял напольный подсвечник и висело перевернутое распятье. Сняв со стола расшитое каббалистическими знаками покрывало, оказавшееся на самом деле плащом, он накинул его себе на плечи.

Черная свеча уже догорела, лишь только маленький кончик ее фитиля тлел в темноте красноватым огоньком.

Мужчина в козлиной маске перекрестился три раза левой рукой свое отражение в стоявшем на столике зеркале и зажег в напольном подсвечнике новую свечу. Затем он открыл стоявшие на столике четыре черных шкатулки, вынул из одной безголовое туловище восковой куклы, из другой ее голову, а из оставшихся, маленький, несколько раз перевязанный черной ниткой бумажный пакетик, из которого торчали несколько человеческих волосков, и два золотых перстня с красными камнями.

Воспользовавшись узким и длинным ножом мужчина вынул из колец рубины, вставил их в пустые глазницы восковой головы и нарисовал на теле куклы звезду. Точно такая же, лишь в круге, была выгравирована на лезвии его клинка. Сделав на ладони левой руки пять надрезов, тоже в виде пятиконечной звезды, и сложив ладошку лодочкой, мужчина обмазал выступившей из ранок кровью вынутый из шкатулки бумажный пакетик и вложил его, нашептывая какое‑то заклинание, в отверстие в верхней части куклы. Накапав туда же черного воска с горящей свечи, он слизнул остатки крови с ладони и прикрепил голову к туловищу куклы.

Вольт был готов, осталось лишь принарядить его и окрестить. Что и было сделано мужчиной по всем канонам сатанинской церкви и в сопровождении молитв и заклинаний на неведомом для непосвященных языке. Хотя, нет, последняя фраза все же была сказана по — русски:

— И нареченный именем моего заклятого врага, будешь ты слеп и покорен мне, — с этими словами мужчина осторожно вынул из глаз восковой куклы рубины и вставил их обратно в золотые кольца.

Завершив это странное действо, мужчина надел перстни на указательные пальцы правой и левой руки. Несмотря на кажущуюся внешнюю простоту всех только что проделанных манипуляций, похоже, они потребовали от мужчины огромных затрат нервной энергии. Особенно это было видно по тем струйкам пота, что текли у него из‑под маски и по всему телу. Но теперь, наконец‑то, он мог немного расслабиться и повеселиться.

Человек в маске козла повернул только что одетые кольца камнями внутрь и легонько щелкнул ногтем по одному из рубинов.

И, тут же, где‑то очень далеко от этого места, где пылал в темной комнате камин, мужчина, сидевший за рулем мчащегося во втором ряду скоростного шоссе автомобиля, вдруг ухватился рукой за левый глаз. Его машина, резко вильнув и выскочив на встречную полосу, едва не врезалась в бок грузовика.

— Ты чего? — испуганно спросил у водителя расположившийся со всеми удобствами на переднем сиденье пассажир.

— В глаз что‑то попало.

Мужчина в маске сжал пальцы в кулаки и, закрыв глаза, сделал кистями рук несколько движений, напоминающих вращение баранки автомобиля.

Мчавшаяся по шоссе иномарка вдруг заметалась по дороге. Водитель, крутя баранку, тщетно пытался хоть как‑то управлять ее движением.

— Что ты делаешь? — закричал ему пассажир.

— Машина управление потеряла.

— Сбрасывай скорость, прижимайся к обочине и тормози!

— Не могу!

Пассажир схватился одной рукой за руль, пытаясь выровнять автомобиль, а другой повернул ключ зажигания.

Машина проехала несколько сотен метров и, выехав на обочину, остановилась. Оба человека, сидевшие в ней, облегченно вздохнули.

— Бред какой‑то, — сказал, наконец, водитель.

— Это уже не бред. Хорошо, что машин на шоссе больше не было. За последние несколько месяцев ты здорово сдал. Тебе пора отдохнуть, — пассажир открыл дверцу машины. — Вылезай, я сяду за руль.

— У тебя права с собой?

— Я даже в кровати с ними не расстаюсь. Да, хоть бы и не было, я хочу до дома живым добраться.

Мужчина в темной зале довольно хмыкнул из‑под маски и вновь повернул кольца рубиновыми вставками наружу. Первый сеанс закончился, и он был доволен его результатами.

— Здесь? — Женщина вышла из машины и огляделась. — На скамейке, что ли? Может, ты извращенец? Ничего поудобней найти не мог? По мне, уж лучше тогда на заднем сиденье.

Действительно, этот заброшенный уголок парка, освещенный единственным, чудом сохранившимся фонарем, производил удручающее впечатление.

Мужчина тоже вышел из машины, взял женщину за плечо, подвел к скамье и сказал:

— Садись и слушай.

— Что еще? — недовольно передернула плечами представительница древнейшей профессии, но села.

— Слушай внимательно. Сейчас ты спокойно, снимешь с себя все золотые побрякушки и отдашь мне.

— Ты чего? Так я тебе и отдала, — вновь передернула плечами женщина и, поправив на шее пучок цепей, взглянула снизу вверх на своего спутника.

— Делай, что говорят.

Большие черные очки на лице мужчины мешали разглядеть глаза, но его поза и сжатые в кулаки руки в перчатках не оставляли никаких сомнений, что он не шутит.

Проститутка начала медленно снимать с себя толстые золотые цепи и перстни.

Грабитель вынул из кармана черной куртки целлофановый пакет и протянул ей:

— Складывай сюда.

— Это все, что у меня есть. Можно, я хоть, оставлю себе обручальное кольцо?

— Оно при твоей профессии не нужно. По крайней мере будешь знать, что все это пойдет на богоугодные цели.

— Это мамино, — всхлипнула женщина.

— Ладно, оставь, — мужчина выхватил из рук женщины пакет и направился к машине.

Женщина, рыдая, упала грудью на скамью и тут дала волю своим чувствам:

— Негодяй, скотина! Я ему поверила!.. Мало того, что свои грабят, продохнуть не дают, так еще этот!..

Хлопнула дверца и машина уехала.

Женщина, продолжая всхлипывать, села.

— Сволочь, какая сволочь!..

На скамью рядом с ней кто‑то опустился.

Женщина подняла глаза и, вытерев слезы, удивленно спросила:

— А ты что здесь делаешь? Ты видел, что он со мной сделал и не помог?

— Что сделал? — спросил присевший.

— Он ограбил меня! Взял все золото, скотина!

— Тебе же все говорили, что сейчас небезопасно работать одной.

— Да, а вы мне оставляете… Ой, — она вдруг вздрогнула всем телом и, откинувшись на спинку, начала медленно сползать со скамьи, — за что…

— Ты не поймешь, — ее собеседник наклонился и вытер о светлый женский плащ нож. Затем, оглядевшись по сторонам, взял со скамьи сумочку, схватил женщину за ноги и потащил в тень между кустами.

— Я так соскучилась по тебе.

— Я тоже. Что ты и в Париже сохраняла свою невинность? Там такие мужчины!

— Ты знаешь, как мне неприятны эти разговоры.

Лариса перевернулась на живот и провела рукой по груди своей подруги:

— Боже, какая у тебя нежная кожа. Неужели тебе никогда не хотелось переспать ни с одним мужчиной?

— Давай не будем. — Марина села на кровати. — Кстати, я привезла тебе небольшой подарок.

Она взяла с прикроватной тумбочки красиво упакованный сверток и протянула Ларисе.

— Что это?

— Разверни и узнаешь.

— Вот это да!.. Можно я сейчас примерю? Только не смотри пока. Я скажу когда, — Лариса вскочила с постели и, вместе с подарком, исчезла в ванной комнате.

Марина закинула руки за голову и закрыла глаза. На лице ее блуждала счастливая улыбка.

Через несколько минут Лариса появилась на пороге ванной комнаты. На ней было прекрасное женское белье.

— Теперь можно. Ну, как я тебе? — Она подбежала к зеркальной дверце шкафа и начала крутиться возле нее, разглядывая себя. — А я еще ничего.

— Тебе понравился мой подарок? — Продолжая улыбаться, спросила Марина. — Я выбрала его в одном из самых модных магазинов женского белья. И, вот еще, с твоими инициалами.

Она протянула своей подружке небольшую коробочку.

— Еще! — Лариса нажала на небольшую перламутровую кнопочку и ее взору предстала прекрасная золотая цепь с медальоном в виде сердечка.

— У меня такая же, — сказала Марина. — теперь мы будем как сестры.

— Класс! Но это стоит бешенных денег! — Лариса бросилась к лежащей на постели подруге и начала покрывать поцелуями ее лицо и груди. Марина, гладя золотистые волосы Ларисы, закрыла глаза, и из ее груди вырвался стон наслаждения.

— Боже, как я тебя люблю! — Маринина подруга продолжала ласкать ее тело.

За окном раздался трехкратно повторенный автомобильный гудок. Лариса вскочила, подошла к окну и отодвинула штору.

— Это за мной, — она застегнула у себя на шее цепочку с медальоном и начала быстро одеваться.

Марина нехотя встала и накинула на себя расшитый драконами красный халат. На глаза ей попалась лежащая на туалетном столике газета с крупным заголовком "Убийство еще одной проститутки. Джек — потрошитель поселился в Москве." Марина перевернула ее и обернулась к стоявшей возле зеркала и поправляющей свой “боевой раскрас” Ларисе.

— Скажи еще раз, что ты меня любишь.

Лариса одернула свою короткую кожаную юбочку, подошла к ней и, нежно поцеловав в губы, сказала:

— Дорогая, я обожаю тебя.

— Почему ты не бросишь свою работу? Ты, что не читаешь газет? Он убил еще одну девушку.

Лариса молча направилась к входной двери и, щелкнув замком, открыла ее.

— Почему? — Вновь спросила Марина.

Лариса вышла на лестничную клетку, вызвала лифт и обернулась:

— Чему быть, того не миновать. Давай не будем больше возвращаться к старому разговору. Все не так просто. Тем более, ты же знаешь, мужчины мне не страшны. Ладно, не стой на сквозняке — простудишься.

Двери лифта распахнулись.

— У меня новая программа. Ты не хочешь придти?

— Позвони мне. Если сегодня ночью не будет много работы, то может и выберусь, — криво улыбнулась Лариса и шагнула в лифт.

Выйдя из подъезда она подняла голову. На предпоследнем этаже, в освещенном окне, темным пятном выделялся силуэт Марины. Лариса махнула ей рукой и села в поджидавшую ее машину.

— Вечно ты задерживаешь всех. Небось, опять твоя подружка закатила семейный скандал, — недовольно пробурчал водитель, заводя мотор.

— Какое тебе дело? Завидно? — Лариса достала зеркальце и еще раз оглядела свой макияж.

— Еще бы, такой станок простаивает. В дело бы его пустить.

— Ишь, губу раскатал. Поехали, сам говорил, что опаздываем.

Марина отошла от окна и села на кровать. Каждый раз, когда Лариса, вот так, среди ночи уезжала, ей было не по себе. Особенно, в последнее время. Марине вновь попалась на глаза лежащая на туалетном столике газета с кричащими заголовками о неуловимом маньяке — убийце. Взяв ее, Марина еще раз пробежала глазами статью.

“Уже третий месяц Москва живет в страхе и напряжении. Третий месяц каждый из нас, открывая утром газету, первым делом просматривает рубрику происшествий, нет ли сообщения об очередном кровавом преступлении нового “Джека — потрошителя”. И хотя московские власти и соответствующие органы неоднократно призывали жителей и гостей столицы к повышению бдительности и осторожности, особенно в вечерние и ночные часы, пока это ни к чему не привело. Вчера в очередной раз на улице нашего города обнаружили изуродованный труп женщины, убитой неуловимым сексуальным маньяком. И, как всегда, это представительница одной из древнейших профессий. Общественные организации уже неоднократно обращались к мэру, чтобы были приняты незамедлительные меры к поимке убийцы, но “воз и нынче там”. Куда смотрит московская милиция, которая неоднократно заявляла, что у них все под контролем и поимка маньяка дело нескольких часов или дней. Нам предложили огромное количество версий, от действий организованной группы, до убийцы — умалишенного, сбежавшего из сумасшедшего дома, но, похоже, только для того, чтобы немного успокоить горожан и свою совесть. Кто будет следующей?”

Лежащий на покрытой простынью деревянной лежанке толстяк, похлопал себя по пояснице и сказал:

— Пониже, пониже возьми. Во, кайф! Дайте мне тоже выпить.

Лариса протянула ему бокал с шампанским и продолжила массаж. Рядом, на коленях у своих кавалеров, сидели еще две смеющиеся девицы с бокалами в руках. Все мужчины и дамы здесь, в сауне, были пьяны, и в чем мать родила. Исключение представлял лишь официант, он единственный был одет и даже в галстуке — бабочке.

— Ой, как же я люблю это дело, — покрякивая стонал толстяк под умелыми и ловкими руками делавшей массаж Ларисы.

В “кабинет” заглянул охранник в зеленой камуфлированной форме и, постучав пальцем по стеклу своих наручных часов, сказал:

— Девочки, пора закругляться. Время ваших клиентов истекло.

Толстяк вдруг резво вскочил с лежанки:

— Что, уже? Эй, человек, открой нам еще одну бутылку шампанского. На посошок.

Лариса первая вышла на крыльцо, следом за ней из бассейна вывалилась пьяная компания.

— Ну, ладно, я поехала.

— Тебя подкинуть? — спросил Ларису охранник, державший под ручки двух лезших к нему с поцелуями пьяных девиц.

— Сама доберусь, лучше займись этими двумя куклами.

— Опять на приработки Козлова? Сколько раз тебе шеф говорил, чтобы не ходила налево.

— Не суй нос в чужие дела, — отмахнулась от него Лариса. — Твое дело маленькое — крутить баранку и зыркать глазками, чтобы нас, пока мы с тобой, никто не обидел. Пока девочки.

Она прошла через скверик, перешла через дорогу и остановилась, голосуя. Несколько машин пронеслось мимо, обдав ее выхлопными газами, но, одна, уже проехав, затормозила и задом подкатила к ней. Медленно опустилось оборудованное электрическим подъемником стекло.

Лариса наклонилась и заглянула в салон. За рулем сидел представительный мужчина в темных очках. Он похлопал рукой в кожаной водительской перчатке по оплетенному в кожу, рулю и спросил:

— Покатаемся, красавица?

— Я дорого беру, — улыбнулась как можно любезней Лариса.

— Да? А ты знаешь, почему я такой высокий?

— Почему?

— Потому, что на бумажнике сижу. Ты же любишь упакованных клиентов?

— Кто же их не любит, — ухмыльнулась Лариса, открывая дверцу машины и садясь рядом с водителем. — Поехали ко мне, до утра еще время есть.

Сидевшая за туалетным столиком Марина положила телефонную трубку и поправила прическу. В дверях появился присланный за ней водитель и сложил в умоляющем жесте ладошки:

— Марина Васильевна, мы опоздаем. Меня уволят. Уже без двадцати.

— Сейчас Андрюша. Никак не могу до своей приятельницы дозвониться. Я обещала ее пригласить на новую программу, — Марина уже в который раз набрала номер телефона Ларисы.

Длинные гудки.

Так и не дождавшись, чтобы кто‑нибудь подошел к телефону, Марина положила трубку и встала из‑за стола.

— Ладно, поехали. Позвоню попозже.

— Посмотри, опять полез к американцу с поцелуями, — Сергей Николаев кивнул на висевший над стойкой бара телевизор и подтолкнул локтем своего соседа, следователя прокуратуры по особо важным делам Константина Григорьева. — До чего же наши политики любят это дело.

— Пошли они в задницу, со своей политикой, — отмахнулся следователь. — Мне это напоминает иудины поцелуи. Обнимаются, лобзают друг друга, а у каждого кирпич за пазухой.

— А ты знаешь, что во время поцелуя сжигается двенадцать калорий и передается партнерам около двухсот пятидесяти различных бактерий и вирусов? А, что каждое объятие вдвое ускоряет работу сердца и сокращает жизнь на три минуты?

— Ты им об этом расскажи, — Григорьев ткнул пальцем в сторону телевизора, — может, они поменьше баловались бы этим. Тот же самый Леонид Ильич, наверное, на одни поцелуи лет десять своей жизни сжег.

— Это точно, — рассмеялся Сергей, — надо бы предупредить наших демократов.

— Да как бы они себя не называли: демократами, монархистами или еще черт знает кем, они все равно останутся коммунистами. Ведь ничего не изменилось. Просто, партийные секретари обозвали себя губернаторами, мэрами или президентами, поделили, как воровские паханы, между собой бывшие республики Союза и единолично или сотоварищи властвуют в них, грабя свой народ. Прихватизировали дома, дачи, магазины, государственные предприятия, предварительно развалив их и скупив по дешевке за деньги, которые, в свою очередь, украли у нас, при помощи финансовых махинаций и псевдореформ. Они не брезгуют ничем, даже, последними сбережениями стариков и их пенсиями, — Григорьев допил кофе и отставил чашку в сторону.

— Что поделаешь, если демократия и капитализм у нас такие, с коммунистическим лицом, — усмехнулся Николаев. — Кстати, ведь ты, вроде как, находишься на службе у власть имущих и стоишь, прежде всего, на защите их интересов, а такое говоришь про своих хозяев.

— Я не их защищаю, я защищаю законность и правопорядок. Я защищаю, прежде всего, своих родных и близких, защищаю своих детей и свою старость. Представляешь, что будет лет через десять, если мы дадим разгуляться преступности в стране?

— Я‑то представляю, но одного не могу понять, почему такой крутой борец с российской преступностью никак не может выйти на “Джека — потрошителя”?

— Что ты ко мне пристал? Если бы в этом деле была хоть одна серьезная зацепка, я бы давно его взял.

— А может здесь дело в другом? — Сергей Николаев затушил окурок в пепельнице и достал новую сигарету, — Может, ты подспудно, сам того не осознавая, желаешь, чтобы он уничтожил всех женщин вольного поведения? Возможно, у тебя была связана с ними какая‑то своя, личная драма? Как тебе это нравится?

— Слышишь, Серега, ты пришел ко мне и сказал, что хочешь написать об этом деле статью, какого черта…

— Не статью, а детектив, — перебил следователя Николаев.

— Хорошо, пусть — детектив. Начальство тебе разрешило, оно сейчас заигрывает со всякими деятелями культуры. Мое дело маленькое. Только, пожалуйста, не лезь ко мне в душу со своим Фрейдом. Если бы ты сам когда‑то не работал в этой системе, я бы тебя давно послал куда подальше. Меня и без того все достали: начальство, родственники убитых, журналисты. Теперь ты ходишь за мной следом и… — Григорьев не договорил и махнул рукой. — А, что с тобой говорить.

— Еще по чашке кофе? — спросил Николаев. — За мой счет?

— Давай. Хоть какая‑то польза от тебя есть, кофеем бесплатно поишь.

— Девушка, — подозвал Сергей сновавшую за стойкой бара официантку, — дайте нам еще два кофе.

— Может, еще что закажете? Коньяк, водочку?

— Нет, кофе и только кофе.

— Кутим, значит, мальчики, — ехидно улыбнувшись, сказала барменша.

— Нет, пытаемся усилить свою мозговую деятельность. Черная магия утверждает, что ничто не оказывает такого возбуждающего действия на умственную работу, как кофе. Но, похоже, — Николаев подергал себя за волосы, — мне это не грозит.

— А тебе зачем это? — спросил Григорьев.

— Представляешь, Константин Александрович, если мне удастся раскрыть это дело в своей повести раньше, чем тебе?

— Ну — ну.

Прощающихся политиков на экране телевизора сменил диктор информационной программы и сообщил об очередном захвате самолета с заложниками. На этот раз ими оказались туристы из Западной Европы. Это уже был второй за последний месяц подобный террористический акт на территории России.

— Вот еще, чего я не могу понять, — покачал головой Сергей, — куда смотрят наши, да и зарубежные, спецслужбы? Неужели, так трудно, придумать что‑нибудь для борьбы с самолетными террористами?

— У тебя есть что предложить? — спросил Григорьев, размешивая сахар в только что принесенном официанткой кофе. — Только не забудь, что полет обычно происходит на высоте около десяти километров, и любое попадание пули в обшивку может привести не только к разгерметизации салона, но и к гибели самолета с пассажирами.

— Это я и без тебя знаю. Могу предложить самое простейшее средство. Все самолеты должны быть оборудованы специальной системой, которая, в случае захвата его террористами, срабатывает и наполняет салон усыпляющим газом. А у летчиков должны быть всегда под рукой кислородные маски. Самое главное, чтобы газ не задерживался противогазом, иначе преступники могут ими воспользоваться, а с кислородными баллонами попасть на борт и осуществить захват самолета, будет не так уж легко. Подумаешь, что после этого пассажиры очнутся с головной болью, зато будут живы. Кстати, этой же системой можно оборудовать и банки, а также, автобусы и другой транспорт, который любят просить террористы, после захвата заложников. Как тебе нравится?

На поясе у Григорьева запищал пейджер. Следователь взглянул на его экран и поднялся:

— Надо позвонить.

Через пару минут он вернулся, выпил залпом кофе и сказал:

— Вызов. Еще одну нашли.

— Я с тобой, — соскочил с высокого табурета Николаев. — Тем более, что у меня машина здесь рядом стоит.

— И это ты называешь машиной?

— У тебя и такой нет.

Они вышли из кафе и подошли к старенькому “жигуленку” Николаева.

— Никак не могу тебя понять, что ты шляешься все время за мной? — Покачал головой Константин. — Поехал бы лучше с девочками на дачу, отдохнул, пивка попил.

— Это в таком свете тебе представляется работа литератора? — усмехнулся Николаев, открывая машину. — Неплохо. А откуда, как ты думаешь, писатель берет свой материал? Приходиться иногда и в грязи покопаться. Помнишь, как у одного из наших поэтов было написано: “Да, если б знали, из какого сора…” Считай меня своим Жоржем Сименоном. Глядишь, когда‑нибудь, о тебе книжку напишу. Будешь вторым комиссаром Мэгре.

— Ну — ну, дождешься от тебя. А если что‑нибудь и напишешь, то потом всю жизнь отмываться придется.

Низкорослый человечек в очередной раз бросил взгляд на часы и схватился за голову.

— Ну, все! Без ножа зарезали! А я столько времени и сил отдал для организации этого представления!

Сидевшая в кресле перед зеркалом гримерша отложила в сторону газету и спокойно сказала:

— Да вы не волнуйтесь, Станислав Семенович, она сейчас будет.

— Нет, нет, Аннушка, ты меня не успокаивай, это конец, — мужчина запустил обе руки в остатки своей некогда роскошной шевелюры и начал ее терзать в разные стороны. — Все, больше ноги моей в этом шоу — бизнесе не будет!

Неизвестно чем бы это закончилось, но тут дверь гримерной открылась и вошла Марина, спасая тем самым Станислава Семеновича от полного облысения.

— Ну, что я говорила, — гримерша встала, уступая кресло Марине.

Мужчина, всплеснув руками, бросился к ней:

— Мариночка, ну так же нельзя! Вы меня до инфаркта доведете, я уже хотел переносить первое отделение.

— Станислав Семенович, выйдите, пожалуйста, мне нужно загримироваться и переодеться, — сказала Марина садясь в кресло.

— Да, да, — попятился тот задом к двери, — уж только вы меня не подведите.

Анна принялась за прическу Марины.

— Читали, — она кивнула на лежавшую на столике газету, — убили еще одну женщину. Там хоть и написано, что охотятся только за проститутками, но кто знает, что у этих психов в голове. Я уже боюсь одна по вечерам, после концертов, выходить на улицу.

— Дай‑ка мне телефон.

Анна взяла с соседнего столика аппарат и поставила перед Мариной. Та вновь набрала номер своей подруги. На этот раз телефон ответил короткими гудками. Марина с облегчением положила трубку. Раз занято, значит Лариса дома и, как всегда, лежа на своей шикарной постели и разглядывая себя в зеркальным потолке, беседует с одним из своих бесчисленных клиентов по телефону. Надо будет позвонить ей в перерыве между выступлениями.

— Ну, Володя, починили?

Молодой человек положил телефонную трубку на место и, повернувшись к старшему следователю прокуратуры по особо важным делам Григорьеву, сказал:

— Да, все нормально. Константин Александрович, они говорят, что нет транспорта. Обещали только через два часа.

— Ну, если они обещают через два, то приедут часа через четыре. Иди и еще раз опроси соседей и собачников. Преступление произошло где‑то около пяти — шести ночи, не может быть, чтобы кто‑нибудь чего‑нибудь не заметил. На углу есть магазин, ты заходил туда?

— Да, но он на сигнализации. Я попробую зайти в бойлерную через дорогу, может, там есть дежурный или ночной сторож.

— Хорошо, действуй.

Владимир Коровьев показал на горевшую, не смотря на то, что за окном было светло, настольную лампу:

— Может, выключить? Что электричество зря тратить.

— Пусть горит, над ней еще эксперты не поработали.

Милиционер вышел, а следователь Григорьев вновь вернулся к разговору с пожилой женщиной, теребящей свой носовой платок:

— Продолжайте.

— Я, это, еще утром, на работу шла и удивилась, что дверь приоткрыта. Днем, на обед пришла, а она так и стоит открытой. Ну, а вечером, возвращаясь с работы, решила позвонить в дверь и вошла. Мало быть, что, думаю. Зашла, а тут такое дело.

— Что вы можете рассказать о ней?

— Ну, что о нынешней молодежи можно сказать? Не по — божески они живут. Вечно бабы и мужики всякие, разряженные и на иностранных машинах, вокруг нее крутились. И сама она ходила, словно кукла, размалеванная. А, так, добрая была. Моему старику, он ей иногда помогал то кран отремонтировать, то шкафчик повесить, всегда, как встретит, на похмелку давала. Что еще про нее расскажешь, я к ней под юбку не лазила. Жили как обычные соседи на одной лестничной клетке: “здравствуйте и до свидания”.

— А сегодня ночью, вы не слышали у нее в квартире какого‑нибудь шума, звуков борьбы?

— Нет, ничего такого.

— М — да, — задумчиво произнес Григорьев, — никаких следов борьбы, похоже, она его знала и сама впустила его.

Сидевший рядом с ним Сергей Николаев, следователь строго настрого запретил ему расхаживать по квартире и к чему‑нибудь прикасаться, еще раз оглядел комнату в которой они сидели. Обставлена она была богато, но без всякого вкуса. На стене висела яркая картина в дорогой позолоченной раме, рядом с ней — африканские маски и большая фотография обнаженной натуры, похоже, самой хозяйки. Шикарная антикварная ваза соседствовала с огромными, явно “самопальными”, каминными часами в стиле “второго рококо”, тут же стояла современная аудио и видио аппаратура. Через открытую дверь спальни, где сейчас снимал со вспышкой фотограф, была видна огромная кровать, над которой нависал зеркальный потолок. Дополняли все это яркие, кричащие обои. Как здесь можно жить? Судя по всему, хозяйка квартиры была не совсем устойчивой в психическом плане личностью и хватала, как акула, все, что ей в данный момент приглянется, не особо заботясь подходит ли это к остальной обстановке.

К следователю подошел один из помощников.

— Константин Александрович, нашли два бокала с остатками вина.

— Отпечатки пальцев есть? — спросил следователь.

— Один, смазанный. Их кто‑то протер.

— Возьмите с собой, возможно эксперты обнаружат на их стенках следы слюны. По ней определим группу крови.

В квартире вдруг резко зазвонил молчавший до сих пор телефон. Находящиеся в комнате сотрудники милиции перестали рыться в шкафах и ящиках покойной и, как один, посмотрели на Григорьева.

— Олег, — кивнул старший следователь находившемуся ближе всех к двери сотруднику, — давай, быстро к соседям, узнай, откуда звонят.

— Есть, — кивнул тот и выскочил из комнаты.

Следователь осторожно поднял трубку.

— Алло.

— Позовите, пожалуйста, Ларису, — попросил женский голос в трубке.

— А кто ее спрашивает? — Поинтересовался Григорьев.

— Скажите, что это Марина.

— Вы ее подруга?

— Да.

— Подождите минутку, пожалуйста, — сказал Григорьев в трубку и приложил палец к губам.

Но это было лишнее, в комнате и без того была мертвая тишина, никто даже не делал попытки пошевелиться. На пороге вырос посланный к соседям сотрудник и поднял большой палец вверх.

— Алло, вы меня слушаете? Она не может подойти. Вы не могли бы назвать себя полностью?

— Пожалуйста, Федорова Марина Михайловна. Что‑нибудь случилось?

— Вы можете подъехать сюда?

— А кто со мной говорит?

— Моя фамилия Григорьев. Я сотрудник прокуратуры. Приезжайте, это очень важно.

Марина положила трубку, сняла с вешалки плащ и накинула его поверх платья, в котором выступала на сцене.

— Марина Михайловна, вы куда? — спросила Анна.

— Мне нужно срочно уйти, — обернулась уже возле дверей Марина.

— А как же второе отделение? Что мне сказать Смирнову?

— Придумай сама, — Марина открыла дверь и быстро вышла.

Анна удивленно посмотрела ей вслед и пожала плечами.

Через минуту дверь вновь распахнулась и в гримерную влетел Станислав Семенович.

— Куда это она? Пронеслась мимо меня, я даже не успел ее остановить.

— Не знаю, — пожала плечами Анна. — Сказала, что ей нужно срочно уйти.

— Нет, точно, эти артисты меня в гроб загонят! — вновь схватился за голову Станислав Семенович.

Владимир Коровьев обошел вокруг здания бойлерной и, наконец, нашел железную дверь с небольшим, забранным решеткой, стеклянным окошком. Владимир несколько раз нажал на кнопку звонка и стал ждать. Минуты через две окошко приоткрылось и грубый, прокуренный голос спросил:

— Чего надо?

— Здравствуйте, — Коровьев достал служебное удостоверение. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Дверь распахнулась и на пороге появился пожилой небритый мужчина в засаленной меховой безрукавке.

— Да, я вас слушаю.

— Вы не скажете, кто сегодня ночью у вас дежурил?

— Сегодня? — Мужчина перебросил из одной руки в другую большой разводной ключ. — Я. У нас дежурства — сутки через трое. Через два часа сменяюсь.

— Вы не заметили во время ночного дежурства чего‑нибудь подозрительного или странного?

— Не понял, — удивленно посмотрел на следователя мужчина.

— Дело в том, что сегодня ночью, в доме напротив, произошло преступление. Мы, в поисках свидетелей, опрашиваем жителей близлежащих домов и тех, кто мог что‑либо видеть.

— Понятно, — дежурный по бойлерной на мгновение задумался. — Да, вроде, ничего такого. Хотя…

— Ну, ну, — почувствовав след, “сделал стойку” Владимир, — продолжайте.

— Возможно, это никакого отношения к вашему делу и не имеет, — мужчина поскреб пятерней затылок. — Я люблю ночью покурить на свежем воздухе. Вот, и сегодня, стою возле дверей, курю, смотрю на звезды. Тут машина подъехала и остановилась, как раз напротив моей бойлерной. Из нее вышли мужчина и женщина, перешли через дорогу и направились ко второму подъезду. Не успели они скрыться в дверях, как, смотрю, вторая машина появляется. Метров за сто водитель ее выключил фары, медленно — медленно подъехал к первому подъезду и остановился, но из машины не вышел. Я еще подумал, что ревнивый муж нанял кого‑то за своей женушкой следить.

Коровьев вынул из кармана блокнот и спросил:

— Во сколько это было?

— Я не смотрел на часы. Темно еще было.

— А что дальше?

— У меня чайник на плитке засвистел, и я пошел кофе пить. Даже, как они уехали, не видел.

— Вы запомнили лица пассажиров первой машины?

— Откуда? Темно было.

— А во второй машине сколько сидело людей?

— Да я не рассматривал, но мне показалось, что на соседнем с водителем сиденье кто‑то зажег спичку или зажигалку. Может, показалось.

— А какой марки были машины?

— У меня нет своей, поэтому я в их не разбираюсь. Но, точно, это не “запорожцы” были. Этих я знаю.

— Может, номера запомнили?

— Отсюда их и днем не разглядишь, тем более ночью.

— Какой, хоть, цвет машин был?

— Какой там цвет, — усмехнувшись, махнул рукой мужчина, — ночью все кошки серые. Хотя, первая посветлей была, вторая — потемней.

— Ну, спасибо за информацию. Вы не скажете свою фамилию и адрес, возможно, нам придется еще разок вас побеспокоить.

Владимир записал данные свидетеля и направился к двум дамочкам, прогуливающих на пустыре перед домом своих собачек.

— Да это она, — кивнула головой Марина и отвернулась.

Григорьев накрыл окровавленной простынью лежащее на широкой кровати тело Ларисы, взял под руку Марину и вывел ее из спальни. Зеркало на потолке над кроватью повторило все его движения.

Они вышли в гостиную и следователь, показав рукой на кресло, предложил Марине:

— Садитесь. Мне еще нужно задать вам несколько вопросов.

Марина села и закрыла руками лицо. Она так и не сняла свой застегнутый на все пуговицы плащ. Ее, все еще находившуюся под впечатлением только что увиденного, всю трясло. Зрелище, даже для видавшего виды следователя, было не очень приятным, что же было говорить о женщине. Григорьев прошелся несколько раз по комнате, давая Марине время придти в себя, и, нажав на клавишу диктофона, продолжил допрос:

— У вас есть какие‑нибудь предположения по поводу случившегося?

— Нет, но я ей не раз говорила, что рано или поздно чем‑нибудь подобным это закончится.

— Что, это? — Григорьев резко повернулся к Марине.

— Не знаю.

— В каких отношениях вы состояли с покойной?

— Я уже сказала, мы были подругами.

— Вот что мы нашли у нее в кулаке, — следователь протянул ей небольшой прозрачный целлофановый пакетик, в котором лежал обрывок золотой цепочки с медальоном в виде сердечка. — Вы когда‑нибудь видели это у нее?

— Да, — кивнула Марина, — не далее, как вчера, я подарила ей эту цепочку с медальоном. У меня такая же, купила во время гастролей в Париже. Я могла бы забрать ее? На память.

— Пока нет, только после окончания следствия, — Григорьев вновь спрятал пакетик с медальоном в дипломат.

— Ясно, — кивнула Марина.

— Да, а что объединяло вас, на первый взгляд, таких разных людей? — Следователь достал из кармана пачку сигарет и, раскрыв ее, предложил Марине, но она отрицательно покачала головой. — Вы же, по — моему, лет на десять старше ее?

Марина пожала плечами и ответила вопросом на вопрос:

— Кто это сделал? Тот маньяк, о котором пишут в газетах?

— Похоже на его почерк, но пока мы точно не можем этого сказать.

— Для чего он это делает? Кто он?

— Единственное, что мы знаем, Марина Михайловна, что у него не все дома. Он отбирает у своих жертв ювелирные украшения, затем убивает и вступает с ними в половые отношения.

— Есть хоть какая‑нибудь закономерность в его действиях?

— Он работает в центре, где‑то между двенадцатью и пятью часами ночи, и его жертвами оказываются одинокие женщины легкого поведения. Увы, — Григорьев развел руками, — этой информации пока недостаточно, чтобы в многомиллионном городе обнаружить преступника. Не можем же мы к каждой проститутке приставить охранника.

Марина закусила губу, чтобы не разрыдаться, и, опустив голову, встала.

— Вы плохо себя чувствуете?

Женщина молча кивнула.

— Хорошо, Марина Михайловна, вы можете идти. Ваш адрес и телефон у нас есть, возможно, нам придется встретиться еще раз.

Она вновь кивнула и направилась к дверям.

Следователь проводил ее взглядом и, выключив диктофон, спросил у Николаева:

— Ну, что скажешь?

— Шикарная девочка.

— И прекрасная парочка. Одна — лесбияночка, а вторая — “двухстволочка”.

— Что ты сказал? — переспросил задумавшийся Николаев.

— Да это я так, про себя. Порченная девка, толку уже от нее никакого не будет, — Григорьев подошел к окну и отодвинул штору. — Боже мой, какой отсюда гнусный вид, прямо на помойку.

Сергей забросил руки за голову и, потянувшись, сказал:

— Я никак не могу понять, зачем ему надо было обрывать шнур у телефона после убийства?

— А, может, он сделал это до нападения на женщину?

— Нет, здесь что‑то не так, сам не могу понять что. Неувязочка какая‑то получается. Нелогично все это.

— А логично убивать этих женщин? — Усмехнулся Григорьев.

— М — да. Ясно одно, что жертва и преступник были знакомы между собой.

— Это совсем не обязательно Но, в любом случае, нам придется теперь перебрать всех ее знакомых.

Марина подкатила на красной "девятке" прямо к подъезду роскошного особняка, возле которого стояло несколько дорогих лимузинов и иномарок. В большинстве из них, в ожидании своих пассажиров, сидели амбалы — водители и, левые лацканы их пиджаков заметно оттопыривались. Левый лацкан всегда заметно оттопыривается, если у тебя за пазухой висит пистолет — автомат. Марина вышла из машины и направилась к дверям, возле которых на стене была прикреплена латунная табличка "Брачное агентство "Венера". Никогда и не подумаешь, что за этой скромной вывеской скрывается один из самых больших и лучших в городе, да и в стране, "домов терпимости".

Охранник бросил несколько слов в портативный радиопередатчик и с легким полупоклоном распахнул дверь перед Мариной. Она прошла длинным коридором и толкнула дверь с надписью на английском “Офис”.

Сидевшая в приемной высокая элегантная женщина поднялась ей навстречу и спросила:

— Чего изволите?

Марина, даже не взглянув на нее, направилась прямо к массивным, богато украшенным резьбой дверям.

Секретарша выскочила из‑за столика и бросилась ей наперерез:

— Господин Марков занят. У него совещание.

Марина молча отодвинула секретаршу, открыла дверь и вошла в кабинет.

Он представлял собой большую залу, суперсовременный интерьер которой был решен в основном в черных и розовых тонах. Огромное, во всю стену, окно выходило во двор особняка, в котором был устроен летний сад. Там, между пальмами и гигантскими кактусами, расхаживало несколько павлинов. В дальнем конце кабинета за массивным черного дерева столом восседал сам господин Марков, хозяин брачной конторы и, заодно, самый "крутой сутер” города. За спиной этого добродушного розовощекого толстячка висела большая картина с изображением лежащего в позе Венеры обнаженного юноши.

Увидев выросшую на пороге кабинета Марину, Марков всплеснул руками и, расплывшись в улыбке, воскликнул:

— Бог мой, какие люди!

— Валентин Александрович, она сама ворвалась, — начала оправдываться вбежавшая вслед за неожиданной посетительницей секретарша.

— П — шла вон, — прошипел ей Марков, и она мгновенно испарилась.

Марина приблизилась к столу и в упор посмотрела на хозяина офиса.

— Это ты ее убил!

Улыбка мгновенно исчезла с холеного лица Маркова. Он бросил взгляд на сидящего напротив собеседника. Тот, весь какой‑то сухонький и съеженный, быстро сложил в папку разложенные на столе бумаги и испуганно выскользнул из кабинета.

Марков подался вперед, навалившись грудью на край стола, и тихо сказал:

— Ты с ума сошла? Кому — кому, а мне она была выгодна живой. Это же такой станок был, живые деньги! Надеюсь, ты эту версию ментам не ляпнула? Двое уже приходили. Мне только из‑за вас, неприятностей не хватало.

— Кто же тогда ее убил? — спросила Марина, сев в кресло, которое только что занимал собеседник Маркова.

— Кто, кто, — задумчиво произнес хозяин кабинета, — не знаю. Знал бы, сам расправился с ним.

Откинувшись на спинку кресла, он положил свои коротенькие ручки на животик и начал крутить большими пальцами, единственными, которые не были украшены золотыми перстнями с бриллиантами.

Марина взяла оставленную собеседником Маркова пачку сигарет "Давыдофф" и начала постукивать ею по столу.

— Прекрати, — Марков вскочил и начал суетливо расхаживать перед своей любимой картиной взад и вперед. — Я ей сколько раз говорил, чтобы не лезла на сторону. У меня все чин — чинарем, солидные люди, охрана, а ей все мало денег было, все норовила с первым встречным перепихнуться. Вот и нарвалась. А мне расхлебывать. Что я теперь своим клиентам скажу?

Марина вытащила из пачки сигарету, взяла лежащую на столе золотую зажигалку, прикурила и повторила, слегка видоизменив, свой вопрос:

— Может, все же это ты? Она тебе отказала, а ты приказал своим молодчикам убить ее.

Толстяк вдруг остановился и с неподдельным выражением ужаса на лице посмотрел на Марину. Та, улыбнувшись, глубоко затянулась и выпустила в его сторону струю дыма.

— Ты понимаешь, что говоришь? Ты же знаешь, девушки не мой профиль. Понимаю, ты потеряла свою подругу, но причем здесь я?

— А кто тебя знает, — Марина потушила сигарету в пепельнице, — может, ты переквалифицировался?

Вновь неподдельное выражение появилось на лице у толстяка, на этот раз — брезгливости.

— Ладно, — Марина встала, — я пойду, а то на тебя противно смотреть.

— Кто бы говорил, — усмехнулся Марков, — с таким же успехом это могла быть и ты. Приревновала, что она спит с мужиками и убила.

Марина направилась к дверям. Марков бросил оценивающий взгляд на ее фигуру и крикнул вслед:

— А ты не хотела бы поработать на меня? У нас и заработки покруче, чем в твоем шоу — бизнесе, — последние слова он закончил уже тогда, когда за Мариной закрылась дверь.

Взглянув зачем‑то на глазок миниатюрной камеры, вмонтированной в огромную модерновую люстру, висевшую посреди кабинета, Валентин Александрович сел в свое кресло и сцепил ручки на животике. Всякое выражение сползло с его лица и, лишь, горящие за стеклами очков каким‑то странным огнем глаза, да два больших пальца, суетливо бегающих друг вокруг друга, говорили о том, что он был занят каким‑то сложным мыслительным процессом. Сейчас, господин Марков был особенно похож на Берию, об этом не раз ему говорили друзья, только у того стекла очков были в круглой оправе, а у него в виде узких прямоугольников.

— Валентин Александрович, — раздался из вмонтированного в толстую столешницу стола переговорного устройства голос секретарши, — вас спрашивают по второй линии.

Господин Марков нажал на одну из многочисленных, врезанных в торец стола кнопок и сказал:

— Соединяй, — после чего поднял трубку ближайшего к себе аппарата. — Я вас слушаю.

— Что ж ты, дрянь этакая, делаешь, — задрожала от негодования мембрана в телефонной трубке, — без ножа режешь? Ты же говорил, что этого больше не повториться!

— Она опять звонила? — выпрямился в кресле Валентин Александрович.

— Да, тупоголовый кретин!

— Вы могли бы не выражаться, нас могут услышать дети.

— Я тебе покажу детей! Я сегодня иду в театр, так что жду тебя у себя после одиннадцати. И чтобы без маскарадных шествий. Тихо. Понял?

— Может, вам лучше ко мне?

— Шутить изволишь?

— Причем здесь я? Вы же стольких перепробовали, что так мне можно совсем без материала остаться. Вот если бы вы предпочитали мальчиков, тогда у вас никаких проблем не было.

— Прекрати молоть чепуху. Жду, — в трубке послышались короткие гудки.

Марков положил трубку и вновь нажал кнопку переговорного устройства.

— С какого номера звонили?

— Без определения, — ответил на этот раз мужской голос, — судя по всему, с мобильного телефона.

— Грязный развратник! — Ругнулся Марков. — Ты видел дамочку, что вышла отсюда?

— Да.

— Знаешь ее?

— Да.

— Гоша еще не ушел?

— Нет.

— Пусть последит пару дней за ней. Отчет лично мне. Понял?

— Да.

— Работай, — Марков бросил трубку и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. И, как всегда, когда он пребывал в одиночестве, маска безразличия, точнее, равнодушного презрения ко всему окружающему миру, вновь опустилась на его лицо.

Малыш выскочил во двор и огляделся по сторонам. Мальчишек нигде не было видно. За воротами мелькнуло голубое платье матери. Малыш прошмыгнул между развешанными на просушку простынями, обогнул обгоревший остов “ЗИС-5” и вылез через дыру в заборе на улицу.

По мощенной булыжником мостовой с грохотом проехала телега. Увидев мать, малыш прижался к забору и, стараясь не попасться ей на глаза, пошел вслед за ней. Но женщина и не думала оглядываться, она шла высоко держа голову к центру городка, по своему обычному маршруту. Мать миновала ограду кладбища, затем район оставшихся еще со времен войны развалюх. Встречающиеся на пути прохожие реагировали на нее неоднозначно — женщины презрительно фыркали и отворачивались, мужчины оглядывались, некоторые даже качали головой и посмеивались. Она перешла через небольшую площадь и направилась к одноэтажному домику, на стене которого красовалась покосившаяся вывеска ресторана "Волна". Довольно громкое название для такой забегаловки. Женщина поднялась на невысокое крыльцо и скрылась за обшарпанной дверью питейного заведения.

Малыш со всеми предосторожностями обошел дом. Оказавшись на грязном хозяйственном дворе, мальчик влез на стоявший возле стены ящик и, прислонив ладошку к стеклу, заглянул в окно "ресторана". Судя по всему было похоже, что подобное юный сыщик проделывал уже не раз.

Буфетчица уже в который раз перевернула основательно заезженную пластинку с двумя шлягерами начала шестидесятых годов, запустила проигрыватель и скучающим взглядом обвела зал. Публика в зале собралась обычная. Большинство сидевших за застланными грязными скатертями столами завсегдатаев были одеты еще по моде пятидесятых годов, некоторые, что постарше, были в застиранных гимнастерках без погон. Между ними ползали, убирая со столов пустую посуду, две сонные официантки в засаленных фартуках.

Мать сидела с двумя мужчинами возле буфета. На их столе стояла бутылка вина и две бутылки водки. Один из ухажеров сопровождал каждый выпитый стакан сальным анекдотом, на что его собутыльники разражались идиотским хохотом. Второй мужчина не забывал все время подливать женщине вино, мешая его с водкой.

Допив водку, мужчины переглянусь между собой, встали и что‑то сказали матери. Она пьяно рассмеялась, покачиваясь поднялась и пошла вместе с ними к выходу.

Малыш, уже порядком уставший от ожидания, спрыгнул с ящика и, завернув за угол, спрятался за пустой бочкой. Мать с мужчинами пересекла площадь перед “рестораном” и направились вниз по улице в сторону старого кладбища. Мальчик, все так же сохраняя предосторожности, последовал за ними.

Веселая троица подошла к ограде кладбища и нырнула, один за другим, в дыру в заборе. Мальчик выждал немного и последовал за ними. Оказавшись на кладбище, он огляделся по сторонам. Его окружали лишь покосившиеся кресты и росшие на запущенных могилах заросли черемухи. Матери нигде не было видно. Малыш медленно пошел по петлявшей между могильными плитами тропинке. Он не успел сделать и десяти шагов, как увидел мелькнувшее среди листвы светлое платье матери. Мальчик сошел с тропинки, подобрался поближе и осторожно выглянул из‑за надгробного памятника.

Мать сидела на стволе поваленного прошлогодней бурей дерева и уже не смеялась. Один из ухажеров стоял перед нею сжав кулаки и что‑то со злостью говорил, второй стоял в отдалении, засунув руки в карманы брюк, и с равнодушным видом наблюдал за этой сценой. Мать молча покачала головой. Мужчина размахнулся и ударил ее по лицу. Один раз, затем второй. Женщина отшатнулась, попыталась прикрыть лицо рукой и упала на землю. Мужчина пнул ее носком ботинка в бок, повернулся и пошел прочь с кладбища. Второй сплюнул сквозь зубы и направился вслед за ним.

Малыш подождал пока они скроются из вида, вышел из кустов и подошел к матери. Она лежала уткнувшись лицом в руки, плечи ее вздрагивали.

— Мам, тебе больно?

Женщина подняла голову. Черная тушь на ее глазах расплылась, а размазанная губная помада смешалась с текущей изо рта кровь.

— Что тебе здесь надо? Следил за мной? — Грубо спросила она. — Ты, как свой папаша, слабак. Пожалеть меня пришел? Помоги лучше своей заблудшей мамаше подняться, — женщина протянула руку и губы ее скривились в отвратительной пьяной усмешке.

Малыш сделал шаг назад, сунул руку в карман и нащупал продолговатый сверток. Ручка клинка сама легла ему в ладошку.

— Ты же говорила, что он герой, летчик.

— Был летчик, да весь вышел, — еще шире разбитыми губами ухмыльнулась она. — Летчик — налетчик. Это я его таким сделала. А то он даже денег мне на новую шмотку заработать не мог.

— Но ты же… — Комок обиды в горле малыша мешал ему говорить. Он только еще сильней сжал рукоятку кинжала.

— Мало ли, что я с пьяну говорила, — мать сделала попытку самостоятельно подняться, но рука у нее подвернулась и она вновь уткнулась лицом в траву.

Малыш шагнул вперед и взмахнул рукой. Последнее, что увидела женщина в этой жизни — сверкнувшее на ее головой стальное лезвие с выгравированной на нем звездой.

С десяток человек, в основном женщины в черных платках, молча наблюдали как гроб медленно опустился в могилу.

Стоявшая рядом с малышом старуха прижала его к себе, погладила по волосам и сказала:

— Вот и все. Сиротинушка ты наш, сиротинушка. На кого же она тебя оставила?

— А ты бабушка? — поднял голову мальчик.

— Недолго мне осталось. Умру я скоро. В детдом тебя пошлют. Но ничего, и там люди живут.

В толпе, за спинами женщин мелькнуло лицо одного из мужчин, с кем в последний раз выпивала мать малыша. Последний заметил его и, показав на него пальцем, закричал:

— Это он! Это он убил мою маму!

Мужчина шарахнулся в сторону и, петляя между крестов и могил, бросился вон с кладбища. Малыш забился в истерике, пытаясь вырваться из объятий старухи, но она только сильнее прижала парнишку к своей юбке.

— Не надо. Боженька все равно всех за грехи накажет.

— Это он убил мою маму. Это он, — продолжал всхлипывать малыш. Он впервые, со времени свалившегося на него несчастья, заплакал.

— Правильно, — погладила его по волосам старуха, — поплачь, поплачь немного деточка и сразу станет легче. Видит Бог, я этого не хотела, только постращать ее немножко…

Марина выполнила напоследок еще несколько несложных переходов, затем, сделав отвлекающий маневр, нанесла резкий удар ногой в лицо воображаемого противника. Поклонившись своему отражению в зеркале, она направилась в ванную комнату. Скинув там свое, пропахшее потом кимоно прямо на пол, Марина залезла под душ. Ей всегда доставляло истинное наслаждение обливать себя после подобных тренировок вначале горячей, затем холодной водой. Она понимала, что для ее занятий это было слишком громкое название, но раньше, лет десять назад, Марина, действительно, много времени уделяла спорту, сейчас же это были лишь периодические тренинги, помогавшие ей снять стресс или собраться перед очередным, тяжелым выступлением на сцене.

Вытеревшись насухо, Марина надела свой халат с китайскими драконами и прошла в гостиную. Посреди ее лежала большая карта Москвы. Марина опустилась возле ее на ковер, взяла с журнального столика стопку газетных вырезок из старых газет и начала раскладывать их по числам. Среди страшных заголовков, особо выделялись такие, как "Убийство известной путаны", "Еще одно преступление московского “Джека — потрошителя", "Цепь преступлений продолжается”, “Почему бездействует милиция?” Марина уже потеряла счет, в который раз делала это. Она выписывала в записную книжку даты убийств, вычерчивала графики и рисовала на карте города предполагаемые маршруты убийцы, пытаясь найти хоть какую‑нибудь закономерность в его действиях, но пока ей это не удавалось. Все было бесполезно.

Марина встала, налила себе из стоящего на низком журнальном столике кофейного аппарата чашку кофе и подошла к открытому окну. Перед ней лежал спящий город, лишь в нескольких десятках окнах, таких же как она полуночников, горел свет. Изредка по улицам проезжали машины, выхватывая и ослепляя своими фарами припозднившихся прохожих. И над всем этим висела огромная полная луна.

А что если все дело здесь было в лунных циклах? О подобной зависимости некоторых преступников от них, не раз говорили психологи и упоминали в своих произведениях авторы детективов.

Марина поставила чашку с кофе на подоконник, сняла со стены большой календарь и вновь, усевшись на ковре, начала обводить кружочками даты убийств. Закончив свою работу, она надолго задумалась, затем отшвырнула календарь. Никакой закономерности. Но она должна быть! Одиннадцать убитых каждый месяц! Что‑то ведь заставляет маньяка выходить на улицу и рисовать ножом на телах погибших звезды. Ей не верилось, что это дело старых коммунистов, страдающих по старой символике. Может, это был какой‑то знак? Масонский или…

Марина вскочила, сняла с полки толстую книгу “Краткой истории сатанинской церкви”, приобретенную ею на блошином рынке во Франкфурте — на — Майне, в одну из первых гастрольных поездок в Германию. Марину подкупила тогда цена книги и множество репродукций старинных гравюр. И, хотя, она очень плохо читала по — немецки, но решила ее приобрести, тем более, что хозяин книги просил за такой толстенный, богато иллюстрированный том всего пять немецких марок, цену одной пачки сигарет. Марина перелистнула несколько страничек. Вот и она, пятиконечная звезда, точно такая, как ее обычно рисуют школьники, только на иллюстрации она была вписана в круг и внутри начерчены какие‑то иероглифы. Насколько Марина смогла разобрать текст под ней, это был один из символов древнейшей секты сатанистов или, даже, самого дьявола. Но при чем здесь сегодняшние убийства? Возможно, это какой‑то ритуал? В Москве появилась какая‑нибудь новая секта или приверженец ученья о сатане, решивший таким образом отметить право на свое существование? Нет, слишком много вопросов и ни одного ответа. Ее же интересовало одно — существует ли какая‑нибудь закономерность в смертях женщин? Что это такое, то несколько преступлений подряд, то перерыв на неделю. Как это объяснить?

Женщина поставила книгу на место, вновь бросила взгляд на валявшийся возле кресла календарь и, тут, ее осенило. Она схватила фломастер и начала соединять между собой только что очерченные кружочками дни убийств. Какая‑то абракадабра. Марина пошла на кухню, сняла со стены другой календарь, в нем дни недели были расположены по — другому, и, вернувшись в гостиную, повторила операцию.

Вот это да! Получилось! Обведенные кружочками и соединенные между собой дни убийств образовывали на календаре две полные шестерки. В третьей пока еще было только два соединенных между собой кружочка. Марина отметила крестиками недостающие дни предполагаемых убийств, соединила их линиями и, прислонив календарь к ножке столика, оглядела дело рук своих. В последней шестерке было девять крестиков, и необходимо было сделать все возможное, чтобы они не превратились в нолики. Ну, и какой это умник сказал, что крестики — нолики детская игра?

Марков вышел в сопровождении охранника из освещаемого двумя розоватого цвета фонарями бокового подъезда брачного агентства и направился к поджидавшей его огромной белой машине. Водитель предупредительно распахнул перед ним дверцу.

— Мамочка, а я? — спросил выбежавший вслед за главным “сутером” молодой мужчина с очень пластичными движениями.

— Ты в прошлый раз плохо вел себя, поэтому и остаешься дома.

— Фу, какой плохой. Я с тобой больше не играю. Я тебя брошу.

— Езжай‑ка лучше домой и приготовь нам ванну и постель. Только, не смей опять лазить в мой гардероб, — дал наказ своему фавориту Марков и захлопнул дверь.

— Фу, какой вульгарный, — передернул попкой долгий и протяжный молодой человек. — Подумаешь, очень мне надо. Если уж на то пошло, лучше, пойду похабалю на “плешку”. Может, кто и западет…

— Домандишься однажды, — усмехнулся один из оставшихся охранников. — Засечет кто‑нибудь, что ты там ошиваешься, и заложит шефу.

— Фу, очень я испугался, — вновь передернул, на этот раз плечиками, молодой человек. — Вели подогнать к парадному черный “Мерседес”. Через пять минут я уезжаю на “плешку”.

— “Как — кать” вам хочется. Мое дело предупредить, ваше дело отказаться, — сказал охранник, но фаворит Валентина Александровича уже скрылся в дверях брачного агентства.

— Соедини меня по “засовской” с восьмым абонентом, — сказал Марков сидевшему на переднее сиденье, рядом с водителем, охраннику.

Через несколько секунд тот обернулся и протянул “хозяину” трубку радиотелефона:

— Есть контакт.

После двух или трех гудков, на другом конце сняли трубку и раздался мужской голос:

— Мы вас внимательно слушаем.

— Нет, Валет, это я тебя слушаю. Сколько мы уже с тобой работаем?

— А, цо таке?

— Какого черта ты наехал на моего главбуха? Ты же знаешь, что старик занимается только официальными отчетами и больше ни во что не лезет.

— Толстяк, не обижайся, так и быть, я тебе как родному брату, скажу. Твой же шеф мне и приказал, что бы тебе жизнь медом не казалась.

— Он не мой шеф.

— Ну, “крыша” твоя. Обидел ты его чем‑то. А на меня зла не держи, я человек маленький. Тем более, ничего с твоим главбухом не произошло, подержали часа два и отпустили.

— Ну — ну, конечно, а он ко мне с горстью валидола и полными штанами завалился. Весь кабинет провонял.

На другом конце провода раздалось самодовольное хихиканье, затем вопрос:

— А как ты вычислил, что это работа моих ребят?

— Просто. Он же с цифрами работает, запомнил на лобовом стекле номер пропуска, дальше дело техники.

— Надо будет сказать своим парням, чтобы больше таких проколов не допускали. У тебя больше ничего ко мне нет? А то у меня народ собрался, поговорить с ним надо, — в трубке вновь раздалось хихиканье.

— Пока, — Марков бросил трубку и уставился в окошко на освещенные фонарями и рекламой ночные улицы города.

— Что он сказал? — спросил охранник.

— Урод, что он мне может сказать? Он начал действовать мне на нервы. Это же он нашего туза подначивает. Найдите мне Артиста и договоритесь, пусть он с ним разберется, пока этот козел совсем не оборзел и все мне не испортил.

— Артиста сейчас не так просто будет найти. Поговаривают, что это он того банкира ухайдокал. Да и услуги его хороших денег стоят.

— Плевать! Зато — чисто.

В этом элитном доме, в одном из переулков старого Арбата, Валентина Александровича хорошо знали, поэтому он без всяких проблем миновал двух огромных охранников на входе и оказался в застланном коврами вестибюле. Сидевшая за столиком пожилая женщина с холодным и цепким взглядом, прошедшая, наверное, свою выучку еще в НКВД, во времена Берии, расплылась в улыбке и, поздоровавшись с ним, как с родным, сказала:

— Они уже приехали из театра и ждут вас. Давненько к нам не заезжали.

Марков не удостоив консьержку даже взглядом, направился к лифту. Владимир Ильич или, так называемая “крыша” крупнейшего сутенера столицы, да и не только его, занимал в этом доме целый этаж, поэтому Валентину Александровичу пришлось воспользоваться вмонтированным в стенку кабины лифта видеодомофоном. Лишь после того, как на третьем этаже убедились, что это тот самый человек, которого ждет их хозяин, кабинка пришла в движение. Охрана здесь была выдрессирована на самом высоком мировом уровне. Это было понятно, человек, к которому направлялся Марков считался по неофициальным источникам, одним из богатейших людей в России, да еще совмещал депутатскую работу с членством во всевозможных государственных комиссиях, фирмах, партиях, международных и общественных фондах и прочих очень денежных предприятиях. Он так же числился неофициальным президентом нескольких международных корпораций и компаний. В общем, — крупная шишка.

Лифт остановился на третьем этаже и Марков тут же оказался в огромном холле отделанном деревянными панелями, вывезенными из какого‑то старинного английского замка, и заставленном шикарной мягкой мебелью и низенькими золочеными столиками в стиле Людовика XVI.

— Он ждет вас в голубой гостиной, в левом крыле, — сказал подошедший дворецкий и принял из рук Валентина Александровича белую шляпу и такого же цвета трость с золотым набалдашником работы одного из мастеров Карла Фаберже. Марков знал, в каком виде надо было заявляться к подобного типа людям. Взглянув в огромное зеркало, он поправил галстук — бабочку и направился через анфиладу комнат вслед за дворецким.

Хозяин квартиры сидел в темноте и гордом одиночестве в глубоком кожаном кресле перед огромным окном.

— Включить свет? — спросил Валентин Александрович, войдя в гостиную.

— Нет. Принес?

— Да, — Марков вынул из кармана и положил на низенький столик толстый пакет.

— Садись, — даже не повернувшись к вошедшему сказал мужчина. — Опять эта сучка закрылась в дальних комнатах. Совсем крыша у старой карги поехала. Сняла у меня со счета без спроса сто шестьдесят тысяч баксов, сделала себе подтяжку. Небось, опять машину для своего нового молоденького хахаля прикупила или квартирку для тайных свиданий. Не набесилась еще.

Марков с трудом подавил улыбку. Он то знал, что Владимир Ильич на своих “кошечек” тратит намного больше, чем его супруга, и совсем недавно приехал из какой‑то очень дорогой швейцарской клиники, где делал себе омоложение организма, для улучшения детородных функций. Он никак не мог зачать своей молодой любовнице ребенка.

— А может, вы свою женушку хотите приструнить? — Поинтересовался Валентин Александрович. — Вы уезжаете со своей приятельницей куда‑нибудь, а я тем временем все это очень качественно организую. Можем даже похоронить без вас, чтобы не травмировать нежную психику вашей новой подруги. По высшему классу, как в лучших домах Лондона, Нью — Йорка и Парижа!

Владимир Ильич повернулся к Маркову и очень внимательно посмотрел в его, казавшиеся за толстыми стеклами очков совсем маленькими глазки.

— Ты что это говоришь? Понимаешь, что и кому ты это говоришь? Она моя жена, мать моих дочек!

— Так, я как лучше хотел, — смущенно пожал плечиками “сутер”.

— Получше. Ничего святого нет. С кем только мне приходится работать. Кстати, ты не брал моей расчески? — Покрутил головой собеседник Маркова. — Я только что причесывался и сюда ее положил.

— Нет, конечно. На кой ляд она мне сдалась?

— Бред какой‑то. Вечно, с тобой свяжешься… В общем, с меня хватит! — вдруг взорвался Владимир Ильич. — Ты должен зарубить у себя на носу, что это я сделал из тебя человека, дал тебе “крышу”, всегда прикрывал, и не посмею, чтобы твои девки шантажировали меня!

— Я все понял.

— Если ты уверен, что это была она, ты должен немедленно проверить все ее связи и принять контрмеры.

— Я все понял, — еще раз, как можно мягче, повторил Марков, — и всегда говорил, что вся мерзость от женщин. Они и созданы как зло, как некоторая противоположность человеку, мужчине. Женщина вообще является воплощением всего самого плохого, мерзкого. Греха, лжи и вероломства. Лишь глупца может обмануть созданный поэтами образ этакой слабой, легко ранимой личности. Даже в библии, когда речь заходит о первородном грехе, кто там выступает в качестве искусителей? Дьявол, змий и женщина. Хотя, по моему, на двух первых зря бочку катят, там их и близко не было. Да и кого наказал Бог за этот грех, дьявола или змия? Нет — женщину, наградив ее грязными месячными. Да, вся мерзость на земле от них, достаточно только перелистать учебник истории.

— К чему ты клонишь, старый педераст? Хочешь, чтобы я переквалифицировался на твоих голубеньких мальчиков?

— Ну, зачем же так грубо, Владимир Ильич? Да, вы только попробуйте, возможно, вам понравиться.

— Все, хватит! У меня голова от тебя разболелась. Сначала в театре эти актеры несли какую‑то ахинею, а теперь ты тут! Проваливай!

Валентин Александрович улыбнулся кончиками губ, чтобы не дай Бог случайно не задеть своего слишком чувствительного хозяина, кивнул головой и направился к выходу.

— Постой, — вдруг остановил его Владимир Ильич.

“Сутер” обернулся.

— Я подумаю насчет твоего предложения с похоронами. А пока ты набросай для меня небольшой план, как ты это представляешь. Все, теперь можешь валить отсюда. Только быстрей!

Марков молча отвесил хозяину полупоклон и вышел.

— Вот, взрастил засранца, хлебом не корми, дай только кого‑нибудь кончить. Мать родную не пожалеет, — пробормотал, впрочем, довольно благодушно, Владимир Ильич, вновь оставшись наедине с собой в своей огромной голубой гостиной.

В машине Марков вынул из кармана завернутую в носовой платок костяную расческу с золотым ободком и зачем‑то посмотрел ее на свет.

— Ишь, раскомандовался, — сказал он вслух и, опустив окно, вышвырнул расческу вместе с носовым платком на дорогу.

Григорьев обвел кружочком еще одну дату, третью в этом месяце, и тупо уставился в вычерченный на листе ватмана календарь. Шестое июня тысяча девятьсот девяносто шестого года.

Глупо, все глупо. Они уже знали даже день и примерное время свершения каждого следующего преступления, но все еще никак не могли выйти на след убийцы. Нужны были другие версии, все предыдущие с треском развалились. Потрачено столько времени, проверено столько людей, компьютеры уже раскалились от того объема информации, который за последние два месяца им пришлось переработать, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Хотя, конечно, кое‑что они понадыбали, но все это были крохи. Не может быть, чтобы преступник не оставил еще хоть какого‑нибудь следа. Идеальных преступлений не бывает. Что‑то они упустили. Надо еще раз проверить всех друзей, знакомых и связи покойных. Необходимо собрать все записные книжки убитых, забить все записи в компьютер и проверить на наличие одинаковых адресов и номеров телефонов.

— Константин, тут, к тебе, из дружественной организации. Майор Кокарев Михаил Иванович.

Старший следователь поднял голову и посмотрел снизу вверх на подошедшего к его столу огромного, широкоплечего мужчину.

— Здравствуйте, — поздоровался тот и протянул Григорьеву несколько листков. — Вот ксерокопии рассказа, которые вы у нас просили.

Константин перелистал странички и сказал:

— Короткий.

— Да, но, возможно, дел натворил таких, что и толстовскому роману “Война и мир” не снилось.

— “Маршрут номер шестьсот шестьдесят шесть”, — прочел вслух название Григорьев и посмотрел на майора. — У вас есть время? Я бы хотел быстренько просмотреть его, вдруг по ходу чтения, могут возникнуть кой — какие вопросы.

Михаил Иванович взглянул на часы и кивнул головой:

— Есть минут двадцать. Уложитесь?

— Конечно, — утвердительно качнул головой Константин и приступил к чтению рассказа.

“Молодой человек в зеленой длиннополой куртке взял наполненный доверху белоснежной пеной бокал и, оглядевшись по сторонам, подошел к столику, за которым уже стоял, отхлебывая маленькими глотками пиво и внимательно изучая разложенную перед собой газету, мужчина в сером костюме.

“Разрешите? Я не помешаю?”

Мужчина кивнул головой, не соблаговолив даже на мгновение отвлечься от интересного чтива. Выдержав паузу, подошедший поинтересовался:

“Что это вы читаете? Гороскопы?”

Мужчина, наконец, оторвал глаза от газеты и, взглянув на своего соседа, ответил:

“Да, интересуюсь, что день грядущий мне готовит.”

“Ну и как?”

“У меня нынче на редкость удачный день. Здесь говорится, что все мои вложения и деловые операции дадут максимум дохода, а женщина, с которой я сегодня повстречаюсь, может принести счастье на всю оставшуюся жизнь.”

“Желаю, что бы все это у вас исполнилось.”

“Спасибо. А вы верите в гороскопы, мистику и предначертание судьбы?”

“Как бы вам сказать, — пожал плечами молодой человек, — и да, и нет.”

“Это как же? — Слегка склонив голову на правое плечо, спросил мужчина. — Кстати, меня зовут Владимиром, а вас как величают?”

“Меня — Ромой. Дело в том, что то, что печатают в наших газетах, является не более чем бредом какого‑нибудь подвыпившего журналиста, которому больше нечего делать во время ночного дежурства, как обливаясь слезами от смеха, писать подобную муть для своих доверчивых читателей.”

“Эка, — покачал головой Владимир, который был лет на десять старше своего собеседника, — как вы круто по ним прошлись. Но ответ неполный.”

“Я верю в черную магию. Только в настоящую, — глаза у Романа при этих словах вдруг огненно сверкнули. Вероятно данную шутку с ними сыграл яркий луч весеннего света, отразившийся от толстой полированной грани стеклянной кружки, но в тот момент его собеседнику вдруг стало как‑то не по себе. — Меня интересует лишь то, в существование чего, я могу сам воочию убедиться. Практическая магия мне это позволяет.”

“Никогда не подумал бы, что представители современной молодежи интересуется подобными вещами.”

Дальше, естественно, разговор пошел о каббале, оккультных науках, мистике, магии чисел и, как бы сам собой, перерос в разговор о литературе на эту тему, в том числе и о художественной.

“Как жаль, что сейчас у нас данный жанр литературы незаслуженно забыт, — сказал Роман, — а хотелось бы прочитать что‑нибудь на эту тему и, знаете, на нашем российском материале.”

“Это вы зря так говорите, батенька, — хитро улыбнулся Владимир. — На днях мне попался сборник рассказов и повестей одного писателя. Там было как раз несколько на мой взгляд интересных вещиц. Вот, например, мне запомнился рассказ о шестьсот шестьдесят шестом маршруте автобуса.”

“О шестьсот шестьдесят шестом?” — У молодого человека вдруг на лице появилось какое‑то отрешенное выражение, он медленно протянул руку к галстуку и слегка ослабил узел.

“Да, представляете, наверное, только у нас, в Москве, единственной столице мира, есть такой маршрут. Автор даже шутит, что этим городом, а, возможно, и всей страной, последние несколько десятилетилетий правили какие‑то сатанинские силы. Особенно это заметно по нашим дорогам и номерам маршрутов транспорта. Рассказ мне понравился, и я его неплохо запомнил. Если вы никуда не спешите, могу вам его пересказать.”

“Спасибо, с удовольствием послушаю. Только, знаете ли, давайте возьмем по бутылке пива и выйдем на свежий воздух в парк. Здесь становится душно, да и накурено сильно, а я не переношу табачный дым,” — молодой человек посильнее ослабил узел галстука и расстегнул пуговицу на воротничке рубашки.

“Да вы снимите куртку.”

“Лучше не стоит, а то я ее еще где‑нибудь забуду, а там у меня водительское удостоверение. Вы же знаете, как сейчас трудно получить новое.”

Владимир залпом допил остатки пива в кружке и сказал:

“Что ж, давайте, действительно, возьмем по бутылочке и сядем где‑нибудь на солнышке.”

“Не забудьте свою газету с гороскопом.”

“Хорошо, что напомнили. Я хотел дать почитать ее своему приятелю.”

Они взяли пиво и вышли из кафе в пустой, несмотря на яркий весенний день, парк. Лишь изредка на его аллеях мелькали пестрые детские коляски нянь и молодых мам.

“Давайте пройдем поглубже в парк, — предложил Роман. — Я знаю неплохое местечко, где и солнце всегда есть, и местная милиция нас не побеспокоит.”

Они прошли по узенькой аллее в дальний конец парка и уселись на свежеокрашенную, но уже успевшую высохнуть, белую скамью.

“Вы хотели рассказать историю о маршруте автобуса,” — отхлебнув из бутылки, напомнил Владимиру молодой человек.

“Да, я не забыл, просто стараюсь поподробней вспомнить сюжет. Рассказ, на первый взгляд, начинается банально: некий молодой человек приходит устраиваться на место бесследно исчезнувшего водителя автобуса. Его принимают и ставят на "шестьсот шестьдесят шестой маршрут". С самого начала старожилы водители косятся на него и сторонятся. По ночам молодого водителя преследует один и тот же кошмар, в котором он на конечной остановке зверски убивает заснувшего мужчину. Реки крови заливаю стекла и сиденья автобуса. Постепенно молодой человек начинает сходить с ума и в одну прекрасную ночь, в конце дежурства, убивает в автобусе человека, затем водой из шланга смывает забрызгавшую весь салон кровь. Сон как бы предвещает действительное событие. На этом водитель не останавливается. Дальше, больше. Он уже не ограничивается ночными убийствами и творит свои злодеяния при свете дня, используя для этого время обеденного перерыва. Пассажиры начинают жаловаться, что пол салона залит какой‑то липкой жидкостью, а водитель автобуса самовольно меняет маршрут и не останавливается на остановках. Но молодой человек и сам начинает замечать за собой различные странности. Причем все построено так, что не возможно понять, в чем дело, происходит это наяву или это его бред. Люди стараются не встречаться с ним взглядом, жена забирает ребенка и уходит. Это не трогает мужчину, хотя раньше он души не чаял в дочке. На груди у него появляется и начинает гореть огнем число "666". Он перестает ходить в баню, чтобы кто‑нибудь не заметил на его теле клеймо сатаны.”

Роман передернул плечами и посильней закутался в свою длиннополую куртку.

“Не надоел еще мой рассказ?” — поинтересовался Владимир.

“Нет, очень интересно, просто зябко немножко. Надо было надеть под рубашку майку, еще воздух по — настоящему не прогрелся, а то так и простудиться недолго, — он вытащил из кармана куртки перчатки и одел. — Продолжайте, я вас внимательно слушаю.”

Владимир смочил пивом пересохшее горло и продолжил свой рассказ:

“Еще молодой человек замечает, что после каждого убийства начинает беспричинно колесить по улицам города. Он берет карту и прослеживает на ней свои маршруты. Каждый раз это оказывается какая‑то странная пентаграмма, причем незаконченная, и она всегда упирается в церковь, стену монастыря или реку. Будто какая‑то сила не дает начертить на лике Москвы знак дьявола, возможно уже потирающего руки в надежде спровадить в ад души жителей этого достаточно грешного мегаполиса. По одному из древних преданий, подобная пентаграмма была начертана колесницей, ведомой каким‑то распутным возничим, то ли в Содоме, то ли Гоморре^[4], после чего "и пролил Господь с небес на эти города серу и огонь". Но молодого человека не страшит это. Более того, он вновь и вновь не оставляет попытки после очередного своего убийства написать пентаграмму дьявола, словно в данном акте и заключается его предначертанное кем‑то сверху назначение? Потерпев неудачу в старом городе, он рыщет по новым кварталам, но и там каждый раз то бывшие деревенские церквушки, то полуразрушенные часовни с покосившимися крестами, то река становятся на пути, не давая закончить его черное дело. Но хозяину сатанинского водителя мало приносимых в жертву ему, каждый божий день, людей, ему нужен весь город. И водитель, покупает все новые и новые карты, исчерчивая их всевозможными предполагаемыми маршрутами своего автобуса, убивает очередного человека и колесит, колесит по городу.”

Владимир замолчал и вновь приложился к бутылке с пивом.

“Это все?”

— спросил Роман.

“Да. Как, интересно?”

“Ничего. Но я бы в нем кое‑что изменил. Водитель обнаруживает на карте, что маршрут адского автобуса должен был бы заканчиваться, в идеале, прямо в московском Кремле. И водитель направляет свой автобус с пассажирами прямо на Спасские ворота. Вот тогда данная новелла приобрела большую глубину, а так это всего лишь жутковатый рассказец.”

“Ну, какова жизнь, таковы и произведения наших писателей. Сейчас же на улицу стало страшно выходить. Чего только не наслушаешься днем на работе и не насмотришься вечером по телевизору. Одни истории с клодефилином, который подливают грабители в водку или пиво своим клиентам, чего стоят. Теперь даже за одним столиком в пивбаре боязно с незнакомым человеком постоять, поговорить за жизнь.”

“Да, это точно,” — кивнул Роман.

“Надеюсь, вы не носите с собой глазных капель?” — Спросил Владимир и весело рассмеялся.

“Нет, у меня с глазами, да и с головой, наверное, все в порядке. Я и так могу заработать.”

“Ну и как вы зарабатываете в наше смутное время? Если не секрет.”

“У меня совместное предприятие с братом. Точнее, он глава фирмы, продающей по договорам машины с отсрочкой в получении, а я просто исполнитель,” — тут Роман залпом допил бутылку, встал и отнес ее к стоявшей в двух шагах от скамейки урне.

“Кстати, как раз сегодня я воспользовался услугами одной такой организации. Платишь пять тысяч и получаешь через пару месяцев новую машину. Это очень удобно, большая экономия денег.”

“Ну, у нас не совсем так, как вы думаете,” — возвратившись к скамейке, но не садясь, задумчиво произнес молодой человек.

“Не понял…”

“Как бы вам сказать… Я брат того человека, в фирму которого вы отнесли свои деньги. А он никому не собирается предоставлять машины, тем более, не любит отдавать долги. Просто, часть денег, которые вручают ему клиенты, идут киллеру. Клиенты как бы сами оплачивают приведение в исполнение своего смертного приговора. Для брата это очень выгодный бизнес, а для меня — хороший приработок к зарплате водителя.”

“Как это?” — Владимир, чуть не поперхнувшись пивом, отставил бутылку в сторону, и с удивлением посмотрел на молодого человека. Тот стоял против солнца, откидывая черную тень на своего собеседника, поэтому последний не сразу заметил огромный вороненый ствол револьвера направленный ему в грудь.

“Извините, но это моя работа. Очень приятно было познакомиться с умным, начитанным человеком и искренне жаль, что нам пришлось встретится в это ситуации, — с неподдельным сожалением в голосе произнес Роман и взвел курок. — Мой совет, на будущее: никогда и никому не доверяйте своих денег, это может стоить вам жизни.”

“Постойте, я хотел бы попросить об одном одолжении… А, ладно, — махнул рукой Владимир, — по правде говоря, я вас и так задержал своим пересказом истории о "шестьсот шестьдесят шестом маршруте".

“Пожалуйста, напомните мне еще раз фамилию автора. Я хотел бы сам прочитать его рассказ.”

Владимир откинулся на спинку скамейки и, широко улыбнувшись, как будто бы и не было направленного на него револьвера, назвал ее.

На сухой щелчок выстрела, немногочисленные посетители парка не обратили внимания, лишь несколько ворон взлетели с ветвей стоящих невдалеке деревьев и, лениво покружившись над пустынными аллеями, вновь уселись на свои места. Молодой человек забросил пистолет в кусты, поставил на место опрокинувшуюся было бутылку с недопитым пивом, поправил лежащую на коленях покойного газету и, не оглядываясь, спокойно направился к выходу из парка. Не доходя до ворот, он вдруг остановился как вкопанный. Рядом с давно не работающим фонтаном стоял мужчина, помахивающий зонтом — тростью. Но не это, по правде говоря, привлекло внимание Романа. Из‑за спины стоящего был хорошо виден подергивающийся вверх — вниз кончик черного хвоста. Мужчина, почувствовав на себе пронзительный взгляд, перестал махать зонтом, отошел от фонтана и направился к стоявшим поблизости скамейкам. На краю фонтана остался сидеть греющийся на солнышке черный кот, хвост его по — прежнему продолжал ходить то вверх, то вниз.

Роман облегченно вздохнул, вытер выступившую испарину со лба и продолжил свой путь. Пройдя богато украшенные “сталинской” лепниной каменные ворота, он подошел к стоявшему на автостоянке маршрутному автобусу, у которого за лобовым стеклом вместо номера маршрута торчала табличка “Перерыв на обед”. Открыв дверь, Роман сел на водительское кресло и повернул ключ зажигания.

“Как он там сказал, зовут автора рассказа? Надо будет обязательно его почитать,” — пробормотал он и несколько раз, пока прогревался двигатель, повторил про себя фамилию писателя.

Дождавшись наконец того, что мотор заработал ровней, Роман круто развернулся и, едва не зацепив бампером за парковую ограду, выехал со стоянки. Солнечный луч скользнул по заднему стеклу, и на табличке с номером маршрута зловещим огнем вспыхнули три шестерки. Автобус в последний раз выбросил из выхлопной трубы клубы черного, пахнущего серой дыма, вырулил на оживленную городскую улицу и скрылся в потоке машин”.

— Ну, как рассказ? — заметив, что Григорьев закончил читать, спросил сидевший на краю стола и наблюдавший за ним майор.

— М — да. А почему вы ухватились за него? — Ответил вопросом на вопрос следователь.

— Как, почему? У нас в календаре шестерки и в рассказе шестерки. И убийства там и здесь, на первый взгляд, совершенно беспричинные. Как тут не ухватиться?

— Там и про Кремль написано.

— Нужно будет, и его подключим к делу.

— М — да, — еще раз задумчиво произнес Константин и поинтересовался: — Как, говорите, фамилия у автора этого опуса? — Поинтересовался Константин.

— Герман Хара. Рассказ провалялся года два на редакционной полке и опубликован за полтора месяца по первого убийства.

— Вы проверили его, где живет, с кем общается?

— Конечно, первым делом. Сорок восемь лет, низенький, лысый, бородатый очкарик с огромным пузом. Живет, в основном, в Подмосковье, охраняет писательские дачи в Переделкино. Здорово поддает, восемнадцать приводов в медвытрезвитель, страшный бабник, картежник и матерщинник. Любит залезть под юбку или на трибуну, выступить с какой‑нибудь политической речью. Причем, по — моему, ему все равно кого ругать, демократов или коммунистов. Любит порассуждать о конце века и о том, что в России, а точнее — в Москве, вот — вот объявился какой‑то слуга Князя Тьмы, пытающийся низвергнуть всю страну в бездну. И что этот слуга может принять образ или воплотиться в любого из наших политиков. И так далее. Бред сумасшедшего. Часто посещает кафе ЦДЛ и “домжура”. Общается только с литераторами. Ни в чем другом, предрассудительном, не замешен. Вообщем, настоящий русский писатель.

— Я бы этих писателей, крапающих подобные страшилки, на Красной площади публично сек. Прочтет подобную дрянь какой‑нибудь впечатлительный псих, а у нас потом хлопот прибавляется.

— Мы сейчас отрабатываем версию с водителем общественного транспорта.

— Но, ведь, маршрут “666” проходит по юго — западному округу, а у нас все преступления в центральном.

— Мы проверяем всех водителей автобусов, трамваев, троллейбусов. Сверяем все маршруты и дни преступлений. Сейчас заканчиваем проверку таксистов. Все пропускаем через компьютер. Он уже выдал нам список почти в три тысячи человек.

— Кошмар, — схватился за голову Григорьев, — и плюс еще наши.

— Естественно, мы еще будем корректировать свой список. Полученные данные, мы передадим вам. А вы сравните с тем, что имеете. Надеемся, если и у вас появится что‑то новенькое, вы незамедлительно информируете нас.

— Да, конечно, — тяжело вздохнув, сказал Константин. — Ну и задали же нам, этот литератор и “Джек — потрошитель”, работки.

Марина переждала, пока проедут машины, перешла через улицу и поднялась по выложенным серыми мраморными плитами ступеням. Едва она протянула руку к ручке двери, как та распахнулась и двое милиционеров выволокли навстречу ей щуплого молодого человека в наручниках.

— Что вы его слушаете, не бил я его, не бил! — кричал он во всю глотку.

Здоровый милиционер, которому надоел упиравшийся и орущий нарушитель, схватил его своей громадной лапищей “за жабры” и, приподняв, швырнул прямо в стоявший с открытой дверцей, рядом с крыльцом, “черный воронок”.

Покачав головой, Марина вошла в отделение и остановила первого попавшегося милиционера.

— Вы не подскажите, где мне найти старшего следователя прокуратуры Григорьева. Мне сказали, что он здесь.

— Посмотрите в “дежурке”, — он показал пальцем на стеклянную перегородку, за которой беседовало несколько человек.

Марина постучала, открыла дверь и спросила:

— Здравствуйте, можно?

— Вы ко мне? — спросил капитан с большим значком дежурного по отделению на груди.

— Нет, я к Григорьеву, — показала на стоявшего спиной к ней старшего следователя, разговаривавшего в этот момент с Сергеем Николаевым. Лишь они вдвоем здесь были одеты по “гражданке”, остальные — в милицейской форме.

Григорьев обернулся и, нисколько не удивившись, что увидел здесь Марину, сказал:

— Здравствуйте. Слушаю вас.

— Константин Александрович, я звонила по вашему рабочему телефону и мне сказали, что вы здесь. Вы помните меня?

— Да, конечно, Федорова Марина Михайловна, — кивнул следователь. — Вы что‑нибудь вспомнили?

— Нет, я не совсем по этому поводу, — замялась Марина. — Мы не могли бы где‑нибудь поговорить.

— Говорите, здесь все свои.

— Я хотела бы вам сказать, что знаю, как поймать преступника.

— Вы имеете в виду убийцу вашей подруги? — спросил Григорьев.

— Да, — Марина вынула из сумочки сложенный в несколько раз настенный календарь и развернула его. — Дело в том, что я обнаружила в действиях этого убийцы или убийц, определенную закономерность.

Сидевшие на скамье напротив “дежурки” несколько бродяжек с помятыми лицами с большим интересом и раскрытыми ртами наблюдали через стекло за немой сценой, разыгравшейся перед ними. Симпатичная блондинка, стоявшая в окружении милиционеров, оживленно жестикулируя, объясняла что‑то коренастому чернявому мужчине. В ответ тот лишь широко улыбался и отрицательно качал головой. Женщина не оставляла надежды и, вновь указывая на красочный настенный календарь, пыталась ему что‑то втолковать. Это продолжалось минут десять. Наконец, следователь показал на часы и развел руками. Блондинка, явно раздосадованная, сунула в сумку календарь и вылетела как ошпаренная из “аквариума”.

— Самодовольный индюк! — бросила она в сердцах, хлопнув дверью дежурного помещения.

Пьянчужка в зимнем пальто, спортивных тапочках на голую ногу и с "фонарем" под глазом, сидевшая вместе с бродягами на скамейке, вдруг резко рассмеялась и, покрутив пальцем у виска, показала язык вслед Марине. Последняя, действительно, довольно странно смотрелась здесь, среди милиционеров и грязных бродяжек, в своем дорогом, прекрасно сидящем на ней ярко — красном английском костюме и, в тон ему, туфлях на высоком каблуке.

После того, как Федорова, хлопнув дверью, выскочила из дежурки, Николаев спросил у Григорьева:

— Почему ты, так несерьезно отнесся к ее словам, даже до конца не выслушал?

— Это вы в бирюльки играете, литературные кроссворды разгадываете, а мне некогда выслушивать все эти бредни. На мне окромя этого еще целая куча нераскрытых дел висит, — раздраженно сказал следователь.

— По — моему, она дело говорила. В ее версии что‑то есть.

— Занимайся своим делом и не лезь ко мне с советами. Я ухожу. Ты идешь или остаешься?

— Иду, иду, — Николаев подхватил свою сумку с диктофоном и записями и поспешил вслед за Григорьевым.

— Если хочешь, можешь подкинуть меня до “дом — жура”, — сказал Григорьев, выйдя из отделения милиции.

— Что там у тебя? — поинтересовался Сергей.

— Встреча с информатором, если тебя это очень интересует, — криво усмехнулся старший следователь. — Так подкинешь или нет?

— Конечно, о чем разговор. Заодно кофе выпью, а то у меня с утра макового зернышка во рту не было. Только заскочим по пути на почту. Такое подозрение, что соседи по коммуналке мне не только телефонные сообщения не передают, но и почту воруют. Поэтому я и снял тут неподалеку абонентный ящик. Давно не заезжал, надо обязательно посмотреть, письма из редакции и из Прибалтики должны быть.

Сергей свернул на небольшую улочку, остановился напротив почты и выскочил из машины. Через несколько минут он вернулся, неся увесистый пакет.

— Что, посылка пришла?

— Нет, — недовольно махнул рукой Николаев, — из редакции. Я всегда говорил, что на этот случай у них должны быть специальные бланки с заготовленным текстом ответа. Типа, такого: “Милый друг и настырный коллега, редакция нашего журнала еще раз вам напоминает, что присланные рукописи у нас не читаются, не рецензируются и не печатаются (а если и печатаются, то только главного редактора и его друзей, в список которых вы не входите). Просьба молодым авторам присылать рукописи аккуратно упакованными в пачки по двадцать килограмм (для успешного выполнения редакцией плана сдачи макулатуры), недостающий вес можно восполнить старыми газетами. С приветом, редакционный дворник, дядя Вася”.

— Ну, если ты все это знаешь, зачем посылаешь им свою писанину?

— Очень кушать хочется, да и не оставляю надежду, что когда‑нибудь натолкнусь на настоящего, читающего редактора, а не на пишущего неудачника.

— Ну, ладно, ты обещал меня подвезти к дому журналистов, а то я уже опаздываю.

Марина вышла из отделения милиции в совершенно взбешенном состоянии. Это надо же быть таким умственным уродом, как этот следователь, чтоб не понять, какую информацию она им принесла на блюдечке с голубой каемочкой.

Она вновь перешла через дорогу на ту сторону, где оставила машину. Садиться в таком состоянии за руль ей не хотелось, поэтому она повернула к небольшому скверику и опустилась там на первую попавшуюся пустую скамейку. Тут же рядом с ней плюхнулся какой‑то небритый южанин. Она даже не заметила откуда он появился. На голове у него красовалась кепка с огромным козырьком. Марина думала, что такие типажи теперь можно было увидеть только в старом грузинском кино.

— Э — й, красивий дэвушк, сколько стоит твой вниманиэ? — спросил, обращаясь к Марине, мужчина, которого она мысленно уже окрестила “грузином”, хотя, он, с таким же успехом, мог оказаться и турком, и чеченцем.

Последних, в связи с последними событиями в Чечне, все в Москве, даже проститутки, основательно побаивались. Везде ходили слухи о готовящихся больших террористических актах в столице, да и события в Первомайске и Буденовске, взрывы в метро, автобусах и троллейбусах были еще свежи в памяти людей.

— Э — й, дэвушк, ти ни смотри, что я такой, у минэ дэньги есть, — не унимался мужчина, хотя видел, что Марина демонстративно отвернулась от него в другую сторону. — Много дэнег.

Марина бросила на него недовольный взгляд, встала и пересела на другую скамейку. “Грузин” разочарованно махнул ей вслед рукой и тут же перевел свой взгляд на двух проходящих мимо размалеванных и затянутых в короткие кожаные юбки молодых шлюшек, явно приехавших из ближнего Подмосковья подработать на столичных панелях. Марина тоже проводила их глазами, затем резко встала и направилась к выходу из скверика. Теперь она знала, что делать, она нашла способ, как самой выйти на убийцу Ларисы. Сегодня, в ночь с четверга на пятницу, должно произойти очередное преступление и она возьмет этого негодяя во что бы то ни стало и без чьей‑либо помощи. Пусть потом этот надутый индюк — следователь треснет от злости.

— Эй, постой, дэвушк, — “грузин” взмахом руки попытался еще раз привлечь внимание Марины, но видя, что это бесполезно, с сожалением вздохнул, засунул ладони под мышки, и нахохлившись как филин, так и застыл, слегка раскачиваясь, на скамейке.

Эх, может, и не нужна ему была эта симпатичная белокурая женщина, а так, вскипела южная кровь, увидев такую красавицу, которую, хоть все селенья в родных местах на арабском скакуне объедь, никогда не встретишь. Да и просто приятное хотелось сделать ей. Ведь женщине всегда приятно, когда мужчины ее красоту замечают. Для чего же они тогда еще так красятся, причесываются и наряжаются, как не для того, чтобы понравиться заезжему джигиту.

“Эх, жаль, коня нет, я бы ей показал, что такое настоящий джигит и мужчина!”

Машину Марина оставила неподалеку от небольшой церквушки, каких огромное количество пооткрывалось в последнее время в столице. Какой‑то внутренний импульс, вдруг подтолкнул ее к открытым дверям храма. Сунув двум нищим на паперти несколько мелких бумажек, она вошла внутрь. Справа за конторкой стояла женщина в платке. Марина приблизилась к ней и, протянув десять тысяч, попросила две свечи.

— Срамница, хоть бы голову покрыла, — пробормотала женщина за конторкой.

— Зачем? — спросила Марина.

— Положено так.

— А почему мужчины снимают головные уборы, а нам обязательно нужно быть в платке?

— Евангелие читать надо, там все сказано.

— Тогда, если вы читали и знаете, объясните мне, почему так.

Женщина насупилась и, отвернувшись, начала копаться в каких‑то бумагах, стараясь делать вид, что чем‑то очень занята, но по всему ее виду даже со спины было понятно, что она сама огорошена тем, что не знает ответа на это вопрос.

К конторке подошел молоденький священнослужитель в длинной черной рясе.

— Извините, вы не подскажете мне, — обратилась Марина к нему, — почему в православной церкви женщина должна прикрывать голову?

Священнослужитель удивленно посмотрел на нее, затем нахмурил брови и, стараясь говорить басом, что ни как не вязалось с его совсем юным лицом и куцей порослью на лице, сказал:

— Принято так. У мусульман и евреев наоборот, женщина простоволосая, а мужчина хоть газеткой должен прикрыть голову. Но, вообще‑то, я человек здесь новенький, спросите у священника.

— Он занят и не скоро освободится, — пробурчала женщина за конторкой и положила перед Мариной сдачу, две свечи и платок. — На, покройся. Уходить будешь, не забудь отдать.

Марина молча повязала платок, взяла свечи и направилась к алтарю.

Голос священника проникал в самую душу, вызывая какое‑то странное, доселе не ведомое ей чувство необычайного смирения. А позолоченная резьба иконостаса, лепнина, образы святых, свисающие с потолков огромные люстры, начищенные до блеска подставки для свечей, горящие возле икон лампады, дополняло его и, все вместе, производило на каждого и, особенно на тех, кто впервые переступал порог храма, неизгладимое впечатление.

Седой, благообразный старичок, стоявший рядом и наблюдавший за Мариной, разглядывавшей позолоченные образа, тихо сказал:

— За мишурой не видно главного. Она отвлекает нас от общения с Создателем. Человек должен приходить сюда лишь для общения с богом. Насчет этого мне больше нравятся католические храмы. Они строже. И, вообще, Бога надо искать не в Храме, а в своем сердце. Он должен быть там всегда, пока оно бьется. Не зря говорят о покойном, что “испустил дух”. Отец, Сын и, — старичок сделал паузу, — Святой Дух. Вот, что нас связывает с Богом.

— Складно излагаете, — улыбнулась старичку Марина. — А, может, вы знаете, почему женщина должна быть в церкви с покрытой головой?

— В знак смирения и признания первенства мужчины, мужа. И, во вторых, в старые времена, простоволосая женщина была как бы символом блудницы и всего нехорошего, что с этим связано.

Марина протянула старичку две, только что купленные свечи и сказала:

— Поставьте, пожалуйста, за меня и покойную рабу Божью Ларису. Пусть покоится она с миром.

— Не слышу я, девушка, в вашем голосе ноток мира и смиренья. Оставьте все как есть, пусть будет Богу — божье, а Кесарю — кесарево. Простите всех, ибо большинство из них слепы и глухи и даже не ведают, что творят. Впрочем, как и все мы.

— Нет, не могу, — Марина обернулась и направилась к выходу. Возле конторки она остановилась, сдернула с головы косынку и, положив ее перед женщиной, вышла из церкви.

Старичок посмотрел ей вслед и, так ничего и не сказав, лишь покачал головой.

Николаев со следователем Григорьевым молча доехали до центрального дома журналистов, Сергей спустился в подвал, в кафе, а Григорьев остался в фойе, караулить своего “клиента”. Общение с информаторами довольно специфическое занятие и не терпит лишних глаз и ушей, поэтому Николаев даже не сделал попытки напроситься на эту встречу. Он взял в баре два бутерброда с чашкой кофе и сел дожидаться Константина, тот обещал спуститься вниз после своего “рандеву”.

— Ба, Николаев! Привет, — опустился на стул, напротив Сергея, один из его старых знакомых. Такого типа людей всегда можно встретить в различных творческих клубах и домах. Они всегда всех знают и со всеми на “ты”. Подсевший за столик как раз был из их числа. — Вот не чаял тебя встретить в наших краях. Я думал, что ты, в основном, в ЦДЛ обитаешь.

— Привет, Женя, — кивнул ему головой Николаев.

— Кофе пьешь? Мне не поставишь чашечку? — Тут же взял быка за рога Евгений. — А то моя родственница выгребла у меня все деньги из карманов, ни копейки не оставила. В горле пересохло, даже стакан воды себе не могу купить. Завтра отдам.

Женя был в своем репертуаре. Николаев прекрасно понимал, что до этого славного “завтра” ему никогда не дожить, но все же достал из кармана три тысячи и положил перед своим собеседником. Не успели деньги опуститься на стол, как Евгений подхватил их и, ткнув корявым и желтым от табака пальцем в свой потертый портфель, сказал:

— Покарауль, я сейчас.

Через несколько мгновений он вернулся с рюмкой водки.

— Ты же говорил, что хочешь кофе.

— Да ладно. Ты же сюда не рюмки за мной пришел считать, — беззлобно огрызнулся собеседник Николаева. — Лучше расскажи, что новенького у тебя. Написал чего‑нибудь, опубликовал?

— Пишу, — тяжело вздохнул Сергей, — а с публикациями сейчас, сам знаешь, как дела обстоят.

— Это точно. Я свою книгу уже четвертый год ни в одно издательство протолкнуть не могу. Эти поскребыши печатают всякую зарубежную дрянь, а на отечественную литературу им наплевать. Пусть гибнет! — Евгений залпом выпил рюмку водки и весь сморщился.

— Ты бы закусил чем‑нибудь, а то быстро в осадок выпадешь, — посоветовал ему Николаев.

— Вот, я твой бутерброд доем.

Сергей с сожалением проследил, как исчезли во рту Евгения остатки его завтрака, обеда, а, возможно, и ужина. Денег оставалось только на одну заправку машины, а в издательствах говорят, что денег нет и ближайшие два — три месяца ничего не предвидится. Надо экономить. Только вот что?

— Сволочи, ни хрена не хотят платить, — как бы угадав ход мыслей Николаева, сказал его собеседник. — Нет на этих гадов Зюганова, Жириновского или Лебедя. Они бы им показали!

Это тоже был любимый конек Евгения, после третьей или четвертой рюмки его несло в политику. Между шестой и седьмой он вспоминал Сталина, железный порядок и своего папу, расстрелянного покойным генералиссимусом, за растрату народных денег в особо крупных размерах. После девятой рюмки он, обычно, засыпал. Причем, все равно где, на столе, на стуле или под столом.

Так что, хорошо зная весь репертуар своего собеседника, тем более, что слушатели ему как таковые были и не нужны, Сергей Николаев мог расслабиться и спокойно подумать о своем. Ему не давала покоя выдвинутая Мариной Федоровой, подругой покойной Ларисы Козловой, версия о днях убийства. По ее предположению, сегодня ночью “Джек — потрошитель” должен будет совершить еще одно преступление. Если она права, то завтра днем газеты и телевидение разнесут об этом весть по всей стране. Бред какой‑то, сидеть и ждать, понимая, что ничего не можешь сделать для предотвращения этой страшной и кровавой бойни. Десятки переодетых сотрудниц милиции дежурят по ночам в ночных ресторанах, барах, дефилируют возле гостиниц и в особо оживленных точках торговли живым товаром. Сотни нарядов милиции зорко следят за каждым ночным прохожим и проверяют каждую попавшуюся в поле зрения машину с припозднившимися пассажирами. Все бесполезно. Никаких следов, кроме группы крови, определенной по сперме убийцы, предположения, что у него имеется автомобиль иностранного производства и очень смутного описания человека, которого видели с одной из жертв. Причем, насчет группы крови тоже могут быть сомнения, ведь был прецедент с маньяком Чикатилло, когда его группа крови не совпадала с группой спермы. Именно поэтому его так долго не могли найти. А, может, Григорьев что‑то не договаривает мне? Ведь, если бы мне пришлось вести это дело, я тоже не слишком распространялся о всех деталях следствия.

— У вас свободно, можно к вам подсесть, — спросил подошедший к столику мужчина.

— А, Лень, садись, — прервал свой монолог, о личных качествах современных российских политиков, Евгений, — только купи нам с Серегой по чашке кофе и сто грамм водочки, а то мы сегодня на мели.

— Обойдешься, ты всегда на мели, — мужчина поставил на столик бокал коньяка, затем чашку с кофе и сел.

— Лень, ты знаком с товарищем? — спросил Евгений, показывая на Николаева. — Это Сережа Никитин. Очень хороший журналист, литератор.

— Не Никитин, а Николаев, — поправил его Леонид. — Мы знакомы. Привет.

Сергей кивнул ему в ответ.

— Ах да! — хлопнул себя ладонью по лбу Евгений. — Это Борька у нас Никитин, а ты у нас, точно, — Николаев. Слышали, что Борьке месяца три назад два ребра сломали.

— И правильно сделали, — сделав маленький глоток коньяка, сказал Леонид. — Его давно предупреждали, а он не успокоился.

— Вы это про кого говорите, — поинтересовался Сергей, — про нашего поэта и сатирика, летописца жизни современных литераторов?

— Про него, — солидно качнул головой Леонид и повернулся к Николаеву. — Ну, а у тебя как дела? Все детективными историями балуешься? Много заработал на них?

— Так себе. Недавно повесть закончил, обещают в журнале семьсот штук заплатить.

— Ха, — ухмыльнулся Леонид, — да я на скрытой рекламе в одной статье или передаче на порядок больше получаю. Впрочем, мог бы и не говорить, по тебе и так видно, что не процветаешь.

— Зато ты у нас, как всегда, цветешь и пахнешь, — вставил Евгений.

— Это точно. Надо уметь приспосабливаться к обстоятельствам. При коммунистах я писал о первых секретарях, во время борьбы с пьянством о вреде виноградников, а сейчас о хороших демократах. Гибче надо, гибче. Не зря китайцы говорят, что когда камыш теряет гибкость, он ломается. Пришло время, и я первым партийный билет на стол положил, а, теперь за это крест за заслуги перед отечеством имею. Вовремя все надо делать.

— Все это не по мне, — покрутил головой Николаев.

— Ха, — ухмыльнулся Леонид, — с твоим подходом к жизни ты, хоть при коммунистах, хоть при демократах, всегда будешь сидеть без работы и денег. Что ты за свою сознательную жизнь со своей принципиальностью поимел? Развалюху машину и комнату в коммуналке? А я разъезжаю на новом “БМВ”, недавно получил четырехкомнатную квартиру. Пойми, ничего не изменилось, те же люди, что стояли у власти, так и остались у кормила, если не поднялись еще выше с хорошим куском бывшей госсобственности. Они поделили Россию как кусок сала и теперь правят каждый в своей вотчине как царьки. Возможно, если дальше так пойдет, то Россия скоро развалиться на удельные княжества, как в домонгольский период. Ты ничего не добьешься, если будешь переть против течения, только приобретешь кучу неприятностей.

— Нечто подобное я недавно слышал. Самое страшное, что ты это понимаешь и работаешь на них.

— Потому, что я разумный человек и понимаю, что в их руках власть и деньги. Ты думаешь, я их люблю? Нет, конечно, и как только они утратят под собой почву, как только придет кто‑нибудь сильнее их, я первый брошу в них камень.

Евгений вытащил из лежавшей на столе пачки Николаева сигарету, чиркнул зажигалкой Леонида и сказал:

— Позор фарцовщикам от литературы и журналистики. Вон из наших творческих союзов бездарных журналистов и спекулянтов скрытой рекламой.

— Ты все посмеиваешься, — повернулся к Евгению Леонид, — а ты посмотри, как я живу. Вот, видишь, — Леонид сдвинул манжет рубашки, — часы. Тысяча баксов стоят. Считай, пять миллионов рублей. Рубашечка — сто. Галстук столько же. Костюмчик и ботиночки со склада, где сам президент одевается. Вот, как надо жить.

— Да, что ты говоришь, — покачал головой Евгений. — А вот у меня, часы за тридцать пять тысяч рублей. Джинсы на распродаже купил за пять баксов. Туфли старые еще до развала Союза за пятьдесят рублей взял. Куртку и рубашку, бэ — у, поношенные, из Германии, ”секонд хенд” по ихнему называется, в фонде социальной помощи на вес за шесть тысяч приобрел. Трусы в обычном магазине за четыре тысячи поимел. И ты думаешь, что счастливей меня?

— Что ты понимаешь, жить надо красиво.

— Это как? Лизать всем задницу? Так я и раньше этим не грешил, что же мне, теперь, этим заниматься?

— Тебе бы говорить о старости. Это я старик, до пенсии, всего три года осталось. Мне уже переучиваться поздновато.

— Ты у нас не старик, а мамонт. Маститый журналист с огромным опытом работы в этой древнейшей продажной профессии. А насчет переучиваться, так это никогда не поздно. Еще твой некогда самый любимый классик поговаривал, что надо учиться, учиться и еще раз учиться.

— Что с вами, придурками, говорить, вы же ничего не понимаете в жизни. Один раз живем! И надо прожить ее так, чтобы не было потом мучительно больно за бесцельно прожитые годы. — Леонид допил коньяк и поднялся. — Ладно, я пошел, у меня через час съемка на телевидении. Пока, юродивые.

— Встретимся на баррикадах, — крикнул ему на вслед Евгений.

К столику подошел Григорьев.

— Ну, встретил “друга”, — спросил у него Сергей.

— Да.

— Узнал что‑нибудь интересненькое?

— Нет информации. Подбрось, если можешь, до конторы.

— А еще друг называется, — ехидно усмехнулся Сергей.

— Ладно, ты мне на жалость не дави. Тем более, мы с тобой, вроде, как конкуренты. Ты мне уже давно грозишься найти в своем литературном опусе преступника, а заодно и меня, на чистую воду вывести.

— Это вы о чем? — спросил Евгений.

— Так, — вставая из‑за стола, махнул рукой Николаев, — каждый о своем. Поехали. Только, заправиться бы надо, а то я так и до дома не дотяну.

Марина отложила в сторону уже в который раз перечитанные вырезки из газет, с публикациями о неуловимом убийце, и задумалась. Никакой реальной информации кроме неумного журналистского вранья и бреда из них нельзя было почерпнуть. По ним невозможно составить даже приблизительный портрет преступника, хотя бы его возраст, статус. Та же информация, что публиковалась в статьях из якобы анонимных источников, вообще не заслуживала никакого доверия и была, без всякого сомнения, вымыслом самих авторов, написанным в расчете побудоражить воображение доверчивых домохозяек и нервных студенток.

Оставалось одно — обратиться за помощью к “душке Эдуарду” или, как его все называли за глаза, — “Эдичке”. Марина пододвинула к себе телефонный аппарат и набрала по памяти его домашний номер. Как ни странно, но трубку подняли сразу же.

— Я слушаю.

— Привет Эдуард, это Марина Федорова.

— Привет красавица. Давно тебя не слышал и не видел.

— Ты же у нас затворник, телевизора у тебя нет, радио не держишь, так что тут нет ничего удивительного.

— Работа у меня такая. Да и дома я редко бываю. Ты меня случайно застала.

— Ты еще не бросил свое хобби.

— Какое именно?

— Составление психологических портретов.

— Балуюсь изредка.

— Ты слышал о появившемся в Москве новом “Джеке — потрошителе”?

— Ну, ты меня уже за совсем не информированного товарища держишь. У нас в лаборатории женщины только о нем и говорят. Заставили меня все статьи о нем прочесть.

— Значит, ты в курсе. Я бы хотела, чтобы ты нарисовал мне его психологический портрет.

— Зачем тебе это? Роман решила написать?

— Надо.

— Ну хорошо. Тебе обязательно в письменном виде или сойдет по телефону? Но, учти, за мной через двадцать три минуты должны заехать.

— Давай, по телефону. Только подожди, я сейчас магнитофон включу, — Марина перемотала пленку в автоответчике назад и нажала клавишу записи. — Все, можешь начинать.

— Начинать тут нечего, типичная клиника, полный набор для студента первого курса психиатрического отделения. Что можно сказать сразу? Что, так сказать, лежит на поверхности? Он мужчина, или считает себя таковым. Сама понимаешь, транссексуалов^[5] тоже нельзя сбрасывать со счетов, ибо нередки случаи, когда кто‑либо появляется на свет с психикой противоположного пола. Рос без отца и в раннем возрасте был свидетелем какого‑либо потрясшего его насилия. Об этом говорит и садизм, с которым совершаются преступления. Его психическое развитие, в результате испытанного им шока, могло остановиться, хотя, внешне, как бы используя аппарат мимикрирования, который у него должен быть неплохо развит, подтверждением этого является и то, что его до сих пор не поймали, убийца может ничем не отличаться от остальных людей. Может статься, что подобная приспосабливаемость даже помогает карьере нашего клиента и он занимает довольно высокую ступеньку в обществе. Второе. Все это, каким‑то образом связано с матерью. Об этом говорит и выбор жертвы. Возможно, он рос сиротой, но по ее вине. Есть вариант и такой, что у него были плохие отношения с ней, она его била, третировала. Это, конечно, приблизительный рисунок, можно сказать — эскиз, но я сомневаюсь, что он сильно отличается от оригинала. Извини за немного сбивчивый и непоследовательный анализ, но ты не дала мне даже времени на подготовку.

— Спасибо и на том. Ты просто душка, — сказала Марина и выключила магнитофон, — Значит, считаешь, что дело здесь в его конфликте с матерью?

— Несомненно. В принципе, как я уже сказал, возможны два варианта. Первый — она погибла страшной смертью у него на глазах и он, как бы по — детски, не осознавая, мстит всем остальным женщинам, за то, что она оставила его одного. Здесь очень сложная цепочка, ее так сразу не объяснишь по телефону. И второй вариант, но не главный — она жива и продолжает его третировать, и убийца всю злобу на нее переносит на свои жертвы. Возможно, он недееспособен с женщинами — импотент. Может статься, здесь сыграло свою роль все вместе. В любом случае, я бы, на месте милиции, первым делом искал преступника среди мужчин, росших без отца. Ибо в этом случае самодурство и неудовлетворенное либидо^[6] матерей — одиночек достигает критической отметки, они срывают злобу за свою несостоятельность на детях, что, в свою очередь, очень часто приводит у последних к частичной или полной психической деградации личности.

— А почему только у матерей — одиночек?

— Потому, что я еще ни разу не встречал подобных отклонений у детей, выросших в неполных семьях с одним отцом.

— Кстати, я тоже выросла в семье без отца, мать ушла от него, когда мне было три года.

— Ты же знаешь, я никогда не говорю о присутствующих. И ты у нас исключение, подтверждающее правило. Извини, за мной приехали. До свидания.

— Пока, — попрощалась Марина и положила трубку.

Как ни странно, но Эдуард был единственным мужчиной, которому она полностью доверяла, возможно потому, что он, как и она, принадлежал к сексуальному меньшинству, однако, в отличие от нее, никогда этого ни от кого не скрывал. Но, самое главное, практически все сто процентов его диагнозов, даже поставленных заочно, совпадали с клиническими исследованиями, проводившимися позже в самых известных медицинских центрах. К нему было целое паломничество. И если он заявил, что дело здесь в матери убийцы — садиста, то так оно и было. Нужно искать мужчину или транссексуала, выросшего без отца, а, возможно, и без матери, прекрасно адаптирующегося в любом обществе. Так, кажется, сказал Эдуард.

Интересно, кто же он? Где и под какой личиной скрывается этот выродок человеческого рода?

В спальне Марины царил настоящий кавардак. Все дверцы бельевого шкафа были распахнуты, а на постели высились горы платьев и женского белья. Хозяйка квартиры в одних трусиках металась между шкафом, зеркалом и кроватью, то примеряя, то вновь откидывая в сторону блузки, юбки и прочие вещи своего женского гардероба. Примерив таким образом все, что у нее висело в шкафу, она в изнеможении опустилась на край кровати. Руки ее безвольно повисли промеж расставленных ног. Все было, как сказала бы Лариса, “не в жилу”. По крайней мере, как показалось Марине, ничего из ее “прикида” для “ночной охоты” не годилось.

Она закрыла глаза и откинулась на широкую постель. Одна из ее ладошек, лежавшая в том месте, где сквозь полупрозрачную ткань просвечиваются черные волоски, вдруг скрылась в трусиках и пришла в движение, а вторая начала гладить и ласкать тело, живот, груди. Марина еще шире расставила ноги, ее рот приоткрылся в ожидании сладостных ощущений и приятные воспоминания, подобно бурному потоку, нахлынули на нее и понесли, кружа в водоворотах наслаждений, в древнюю и дивную страну эротических фантазий, где вымысел и правда переплетаются в единое целое.

Негромкая музыка, приглушенный свет торшера, тонкий аромат привезенных из Парижа ко дню рождения Ларисы духов и ее голос:

“Какое у тебя прекрасное тело, такие нежные руки и губы. О, как же я тебя люблю!”

“И ты больше не уйдешь от меня к своим клиентам?”

“Больше никогда. Я теперь навсегда останусь с тобой. Только ты и я,” — Лариса начинает покрывать поцелуями тело Марины, ласкает ее тело, груди.

“Да только мы с тобой, — шепчет Марина. — И так до конца наших дней. Я обожаю тебя. Еще, еще…”

Стоявший на тумбочке будильник вдруг заливается пронзительной трелью, и люстра над их головами ярко вспыхивает.

Марина открыла глаза и, все еще тяжело дыша, резко села на кровати. Половина одиннадцатого.

Она посмотрела на груду раскиданного белья, затем взяла лежавшее сверху платье, последнее из тех, что она примеряла, подняла валявшиеся на полу портновские ножницы и быстро, почти одним движение, укоротила его почти вдвое. Быстренько обметав обрезанный подол платья, Марина одела его и подошла к зеркалу.

Оглядев себя, она тяжело вздохнула, это был не лучший вариант, но за неимением другого, приходилось использовать то, что есть под рукой. Марина поправила плечики платья и направилась в ванную комнату. Через несколько минут она появилась "в полном боевом раскрасе". Яркая губная помада, густые тени под глазами, обильные румяна, да еще черные очки с рыжим париком, делали ее, казалось, совершенно неузнаваемой. Марина оглядела себя в зеркале, поправила челку, взяла со столика сумочку, положила в нее баллончик со слезоточивым газом, пачку презервативов и, бросив еще один критический взгляд на свое отражение, и вышла из дома.

Марина медленно ехала в своей машине и, бросая взгляды по сторонам, прикидывала откуда бы ей начать охоту за убийцей своей подруги. Сверкающая разноцветными огнями реклама иностранных фирм и ярко освещенные витрины дорогих магазинов отражались в стеклах очков и полированных деталях машины, бликуя и мешая получше разглядеть Марине ночное поле своей новой “деятельности”. Она медленно проехала мимо интуристовской гостиницы, свернула в темный переулок и остановилась. Закрыв машину на ключ, она вышла на освещенную улицу.

Перед дверьми в ночной ресторан и входом в гостиницу стояло с десяток девиц, наряд и макияж которых не оставлял сомнения о их профессии и принадлежности к “ночным бабочкам”. Рядом крутилось несколько крепких молодых парней и вышедших на пенсию проституток, энергично предлагающих своих подружек. К гостинице то и дело подкатывали “крутые тачки” с бритоголовыми молодыми людьми, и сутенерам с брандершами приходилось крутиться не покладая рук, наперебой нахваливая клиентам свой живой товар. Впрочем, последние не особо и торговались, вручали посредникам по двести баксов за “мочалку”, сажали девок на заднее сиденье и тут же с ревом срывались с места. Время — деньги, и надо было до конца ночи выжать из своих новых приобретений все, на что они были способны. И даже больше…

Только сейчас Марина поняла, какую практически невыполнимую задачу по поиску преступника взвалила на себя, но она клялась на фотографии Ларисы, что найдет его. Тем более, что он охотился только за одинокими проститутками.

Марина отошла в сторонку и остановилась рядом с фонарем. К ней тут же подкатил какой‑то мужчина лет пятидесяти, и почти на голову ниже ее. Окинув Марину оценивающим взглядом, он вынул из кармана разговорник и обратился к ней на смеси немецкого и ломаного русского:

— Энтшульдигунг фрау, ви не могли би провести эту ноч зо мной.

Марина отрицательно покачала головой и отвернулась. Мужчина отошел, но все же продолжал поглядывать на нее.

Из дверей гостиницы вывалились двое рослых молодых людей в расстегнутых до пупа белых рубашках с короткими рукавами. Они были явно навеселе. Смеясь и лопоча что‑то на своем языке, скорее всего на финском или шведском, молодые люди огляделись по сторонам и направились прямо к Марине. Один из них, обратился к ней на французском:

— Мадам, ву зэт либр?^[7]

— Экскюзэ муа, же сви окьюпэ,^[8]- ответила им на том же языке Марина. Ей не нужны были приехавшие в Россию на неделю иностранные туристы, она искала убийцу, а он уже третий месяц писал в календаре смертями проституток “число зверя”. И, скорей всего, искать его надо было среди тех, кто прекрасно говорит по — русски.

Молодые люди, пожав плечами, подошли к первой попавшейся группе женщин, тут же сняли двух проституток и скрылись вместе с ними в дверях гостиницы.

К Марине один за другим подошли еще два иностранца, но она и им отказала.

Одна из стоявших с парнями проституток показала пальцем на Марину. От группы отделился молодой человек и, поигрывая мышцами, подошел к Марине.

— Слышь, валила бы ты отсюда. А то мы можем и фейс попортить.

Марина взглянула на откормленную ряху “качка”, его огромную нижнюю челюсть и глубоко посаженные глазки, молча повернулась и пошла вдоль по улице.

— Эти хохлушки все цены сбили, — возвратившись к своим коллегам, сказал сутенер. — Когда нужно, никогда “ментов” под рукой нет. За что платим?

Стоявшие рядом с ним две проститутки дружно рассмеялись.

Из дверей ресторана, покачиваясь, вышел мужчина и остановился возле припозднившейся нищенки, сидевшей неподалеку от дверей. Он долго шелестел пачкой денег, наконец нашел самую мелкую бумажку в пятьдесят долларов, сунул ее нищенке и пошатывающей походкой побрел дальше, вдоль анфилады ярко освещенных витрин.

— Ишь подтолкнула проститутка свою подружку и кивнула на ободранную нищую, — эта за минуту больше зарабатывает, чем я за час.

— Вот, придурок какой, лучше бы меня снял.

“Сутер” тоже обернулся, взглянул на одетую в рванье нищенку и, оскалившись, сказал:

— Шикарный прикид у бабы. С вашими она много не заработала бы.

— Да я вообще голышом работаю.

— Интересно, — кивнула в сторону удаляющегося пьяного мужчины одна из проституток, — далеко ли он дойдет, с такой пачкой денег?

И, как бы в ответ на ее слова, из ресторана вылетела четверка молодых парней и озабоченно оглянулись по сторонам. Один из них, заметив удаляющуюся фигуру, показал на нее пальцем и кинулся к машине. Двое других быстрым шагом направились вслед за мужчиной. Четвертый, он был в костюме метрдотеля или официанта, бросив вороватый взгляд по сторонам, вновь скрылся за зеркальными дверьми.

— Эх, — с сожаление произнесла проститутка, — лучше б он меня снял, я бы его по первому классу обслужила.

— И обшмонала, — добавила вторая и начала гнусавым голосом читать какую‑то исковерканную заупокойную молитву: — Помянем раба грешного, пусть земля ему…

— Заткнись дура, — цыкнул на нее сутер, — если следом за ним не хочешь отправиться.

Проститутка скорчила недовольную рожу и отвернулась.

Марина шла не спеша, слегка помахивая сумочкой, мимо ярко освещенных витрин магазинов. Через каждые десять — пятнадцать шагов она останавливалась и разглядывала выставленные в них товары. Изредка ей навстречу попадались одинокие прохожие. Мужчины бросали на нее оценивающие взгляды, но никто не подходил. Вероятно, что‑то было не так в ее “прикиде” под проститутку. Недаром местные крали у гостиницы обозвали ее провинциальной дамочкой и хохлушкой. Надо было получше присмотреться к их нарядам, чтобы в следующий раз не допустить подобного прокола.

Из дверей ночного магазина вышел какой‑то пьяный мужчина с двумя бутылками водки и, остановившись возле Марины, стал в упор разглядывать ее.

— Чего тебе? — спросила она.

— Знаешь, ты очень похожа на одну певицу. Она мне жутко нравится.

— Ты, что, мужик, проспись, — намеренно изменив голос, с хрипотцой, сказала Марина. — Да если бы я была певичкой, стала бы я здесь торчать? Я нашла бы себе мужика с огромным лопатником, набитым баксами и на таком "мерсе", — она кивнула на стоящий напротив дверей в ночной магазин спортивный “Мерседес” с распахнутой дверцей.

— Кто его знает, — покачал головой пьяный, — неисповедимы пути господни. Вот, что я сейчас здесь делаю? У меня есть все: прекрасная жена, отличные дети, шикарная машина, хорошая работа, дача, деньги. Но нет чего‑то такого… Знаешь, в Афгане я счастливей был. А сейчас… Ничего не помогает. Надираюсь каждый день до чертиков и гоняю по ночным улицам. А, ладно, — он махнул рукой и пошатываясь направился к стоящему на тротуаре автомобилю.

— Ты бы не ездил в таком виде, — крикнула Марина ему вслед, но он ее не услышал или не захотел услышать.

Хлопнула дверца, и "Мерседес" с ревом сорвался с места. Марина проводила взглядом машину с водителем — самоубийцей и вновь продолжила свой “променад” вдоль сверкающих витрин, в ожидании своего единственного клиента.

Начал накрапывать дождь. Небо на востоке посветлело и окрасилось в красноватые тона. Марина бросила взгляд на часы. Пятнадцать минут пятого. Похоже, сегодня убийце Ларисы повезло. Первая “охотничья ночь” прошла для Марины на редкость неудачно, но кое‑что она все же вынесла из нее. Надо было более внимательно отнестись к своей экипировке и постараться сделать так, чтобы подобные узнавания на улице, как с этим пьяницей, не повторились.

Марина вынула из сумочки складной зонт, раскрыла его и направилась к своей машине, шлепая своими, мгновенно промокшими насквозь туфельками, по отражающейся в мокром асфальте неоновой рекламе магазинов.

Николаев раскрыл газету. Сегодня, седьмого июня, на первом месте в ней стояли сообщения о ходе предвыборной компании и очередной расправе над банкиром. К последним происшествиям народ уже настолько привык, что даже удивлялся, почему подобные эпизоды из нашей сегодняшней жизни все время претендуют на первые полосы газет, а не печатаются мелким шрифтом на последней странице, вместе со сводкой погоды на завтра.

“Ну вот, — усмехнулся Сергей, — теперь наши в конец зарвавшиеся банкиры пожинают кровавые плоды своих разглагольствований о первоначальном криминальном капитале. Вот дураки, вместо того, что бы взять хорошего писателя, заплатить ему соответствующую сумму и вымолить написать хорошую повесть о добром банкире зарабатывающем себе в поте лица на корочку черного хлеба, они начали распинаться на экранах телевизоров перед голодным народом о свих доходах и прелестях капиталистического строя. Во истину говорят, что в обмен на деньги сатана отбирает у людей не только душу, но и разум. Да при виде их холеных и лоснящихся от жира рож, рука любого россиянина тянется к топору, чтобы пусть даже таким способом разом покончить со всеми своими финансовыми проблемами и присоединиться с большой ложкой к уже сидящим возле огромного криминального котла едокам. Тем более, что подобный способ обогащения даже одобряется с молчаливого согласия правителей нашего новоиспеченного капиталистического рая. Итак, вперед к победе коммунизма! То бишь, извиняюсь, — российского криминального капитализма в отдельно взятой стране и во всем мире! Ура!”

Заметка “Еще одна жертва московского садиста” размещалась в “подвале” первой страницы, вместе с хроникой происшествий за последние сутки. Вероятно, кто‑то сверху очень хорошо надавил на редактора газеты. Подобные репортажи никак не вязались с все чаще появляющимися в периодической печати откровенно хвалебными и заведомо лживыми дифирамбами в адрес руководства страны за якобы повышающееся с каждым днем, по мере приближения к выборам, благосостояние россиян.

Николаев внимательно прочел заметку об убийстве проститутки. Да, Федорова была права, заявив вчера Григорьеву, что нашла схему, по которой происходят убийства. Интересно, что сегодня на это скажет Константин? Надо было бы позвонить ему и спросить.

Сергей сходил на общую кухню за аппаратом, принес в свою комнатенку и набрал номер рабочего телефона старшего следователя. Трубку подняли сразу же после первого гудка.

— Здравствуйте, можно Григорьева.

— Я у телефона.

— Это Николаев.

— Да, я слушаю, — устало произнес Константин.

— Ну, что ты теперь скажешь по поводу теории Федоровой? Она оказалась права, и ее предсказание сбылось.

— Тоже, что и в прошлый раз, мне некогда выслушивать весь ваш бред. Я и без того с головой загружен работой.

— Считаешь, это случайное совпадение?

— Ничего я не считаю. Извини, меня к начальству вызывают, — сказал Григорьев и положил трубку.

— Что‑нибудь новенькое, Константин Александрович? — спросил старшего следователя Владимир Коровьев, сидевший рядом с ним за столом.

— Нет, журналист звонил. Мне, в этой истории со звериными числами, только еще одного писателя не хватает.

— Надо бы этого автора рассказа о шестьсот шестьдесят шестом маршруте хорошенько проучить, какого черта, он такие ужастики пишет, да еще публикует в канун выборов. Нам и без того за старые нераскрытые преступления от всех кандидатов в президенты достается, а тут еще этот маньяк объявился. Раньше было хорошо, цензоры не пускали подобную белиберду на полосы газет. У половины народа и так от нашей сегодняшней жизни уже сдвиг по фазе, а, почитав такие рассказики, граждане, привыкшие за восемьдесят лет советской власти только к соцреализмовской прозе и дозированному изложению разных страшилок, могут, точно, что‑нибудь в этом роде сотворить.

— Плохо ты о своем народе думаешь, — нахмурив брови, постучал по столу Григорьев.

— Да, вы же сами, Константин Александрович, говорили, что…

— Мало быть, что я говорил, — перебил его старший следователь. — Задание получил, иди работай. Да, кстати, ты все записные книжки покойных собрал?

— Да, теперь всю информацию забивают в компьютер. У некоторых из этих потаскух, как у писателей, такой отвратительный почерк, что ничего не разобрать.

— Самое главное, номера телефонов. Не забудь сказать программисту, что у некоторых людей подобного типа есть привычка менять первые и последние числа в телефонных номерах или прибавлять какое‑нибудь число. Пусть проверит и этот вариант.

— Будет сделано, Константин Александрович. Но, думаю, он и без нас об этом знает.

— Иди, работай, думальщик! И, заруби у себя на носу, ты ко мне не выдвигать свои теории приставлен, а выполнять и прослеживать, чтобы мои распоряжения выполнялись точно и в срок. Все, проваливай! — Григорьев откинулся на спинку стула, закинул руки за голову и задумался.

Где‑то, что‑то они упустили. Может, надо было бы встретиться с этим автором рассказа о шестьсот шестьдесят шестом маршруте. Вполне возможно, что он где‑нибудь от кого‑нибудь услышал эту историю, и это выведет нас на новый след? Нет, все это чушь, скорее всего это работа какого‑нибудь сбежавшего из дурдома психа. Сейчас на территории бывшего Союза много сумасшедших домов и разных психиатрических клиник развалилось. Вот он и сбежал из одной из них. Приехал в Москву, а здесь его какая‑нибудь из шлюх обидела, вот он и пошел их без всякого разбора мочить, а мы ищем в его поступках какую‑то логику. Хотя, а как же тогда три шестерки и машина на которой он раскатывает? Нет, все это бред. Так можно и самому свихнуться.

Молчавший весь день телефон, наконец подал признаки жизни. Марина отложила в сторону книгу и подняла трубку.

Это был Станислав Семенович, он справлялся о ее здоровье и интересовался, сможет ли она быть на сегодняшнем представлении.

— Чувствую себя лучше… Нет, нет, больше такого не повторится… Хорошо, пусть заедет к шести… Да, как обычно.

Марина положила трубку и подошла к настенному календарю с отмеченными нулями и крестами датами совершенных и предполагаемых убийств, которые все вместе образовывали рисунок из трех шестерок. Рядом, в черной рамочке висела фотография Ларисы. Марина обвела пальцем сегодняшнее число. Нынче ночью после выступления ей предстояла еще одна охотничья ночка за этим монстром в человеческом обличье.

Кстати, а почему она думает, что он совершает свои убийства в человеческом обличье? Вдруг это какой‑нибудь волк — оборотень? Или падший дух, вошедший в тело обычного, похотливого бюргера? А, может, это сам сатана? Человек и не подозревая, что тот сидит в нем, снимает проститутку, заводит ее куда‑нибудь подальше от людей, и тут на сцену выступает сам сатана. Да, а почему она думает, что сатана сам не может снять женщину, не прибегая к помощи посредника? Ведь, в библии один из пророков говорит, что он божественно красив и чуть ли не самое любимое детище Бога?

Она подошла к дивану, взяла в руки книгу “Люди и Демоны”, которую сегодня усиленно штудировала, пытаясь понять разницу между ангелами и падшими духами, открыла ее на нужной странице и, уже в который раз за сегодня, прочла слова одного из пророков, творивших плачь о сатане:

“Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты. Ты находился в Эдеме, в саду Божием… Ты совершенен был в путях твоих, доколе не нашлось в тебе беззакония… От красоты твоей возгордилось сердце твое, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то я повергну тебя на землю”

В общем, Бог и сатана разошлись по политическим мотивам. Бог настаивал на коммунистическом пути развития общества, а сатана пошел по капиталистическому.

Марина захлопнула книжку. Надо было заканчивать с этими фантазиями. Насмотрелась заграничных фильмов ужасов, а теперь всякая дрянь в голову лезет. Но серебряный крестик она обязательно возьмет с собой. С кем черт не шутит.

Она положила книгу на столик, села, поджав под себя ноги, на диван и обняла себя за плечи. Ее сегодня с самого утра слегка знобило. Это напоминало Марине этакий “мандраж”, как в старые спортивные времена, перед ответственным стартом. Даже вчера, когда Федорова впервые вышла “в полном боевом раскрасе” на ночную “тропу войны”, она такого не испытывала. Нет, это был не страх, а злость. Такая злость и жажда мести, что Марине самой становилось страшно за себя.

Боже, что она с этим ублюдком сделает! Только бы он ей попался, она и милицию вызывать не будет. Прыснет этому уроду в лицо струю газа, вырвет с корнями его гениталии, засунет их ему в рот и оставит для тупоголовых сыщиков записку: “Получайте своего Джека — потрошителя”. А лучше так: “Теперь он больше никого не убьет”. Нет, тоже не то. Какой‑то звук мешал ей сосредоточиться. Только сейчас она поняла, что это был телефонный звонок.

Марина подняла трубку.

— Здравствуйте, меня зовут Сергей Николаев. Моя фамилия вам, наверное, ничего не говорит, но мы с вами встречались в квартире вашей подруги и в милиции. Я был со следователем Григорьевым. Вы говорили о трех шестерках в календаре. О них я и хотел бы с вами поговорить. Дело в том, что я писатель и журналист, собираю материал для своей повести, и ваш план поимки преступника меня очень заинтересовал.

— Что‑то я вас не припоминаю.

— Ну, я был еще тогда высоким, стройным, русоволосым мужчиной в темных очках и джинсовом смокинге.

— А сейчас вы какой?

— Сейчас? — Маринин собеседник на другом конце провода на несколько мгновений задумался. — Сейчас я очень маленький брюнет с огромной синей бородой, в матросской тельняшке и шотландской юбочке. Соглашайтесь быстрей, а то в меня все тычут пальцами, думая, что я игрушечный. Да и тяжело стоять в телефонной будке на картонном ящике и на цыпочках. Да еще эта чертова трубка, все норовит выскользнуть из моих крохотных ручек.

— Я вас вспомнила. Вы несколько раз пытались что‑то вставить, но следователь на вас так грозно посмотрел, что вы предпочли промолчать. Хорошо, у меня есть немного свободного времени. Вы знаете адрес?

— Да, я записал его на всякий случай, когда вы приходили опознать тело.

— Второй подъезд, восьмой этаж. Жду, — сказала Марина и положила трубку.

Николаев поднялся на лифте на восьмой этаж, еще раз заглянул в записную книжку и, удостоверившись, что ничего не напутал, нажал кнопку звонка. За дверью раздался мелодичный перезвон, затем шаги, щелкнул замок и на пороге появилась Марина. Она была в светло — голубых джинсах и в тон им клетчатой рубашке.

“Очень демократично,” — подумал Сергей, но у него перед глазами все еще стояла та женщина в отделении милиции, в шикарном и дорогом костюме.

— Ну вот, — улыбнулся Николаев, — сколько вас не предупреждают в газетах, что прежде, чем открывать дверь, надо хотя бы поинтересоваться, кто за ней стоит, никто к этому совету не прислушивается. А по улицам, между прочим, гуляет маньяк.

— Он гуляет по ночам, а газет я не читаю и чужих советов не слушаю. Проходите.

Сергей скинул в прихожей туфли и прошел вслед за хозяйкой в гостиную. На журнальном столике высилась целая кипа газет и вырезок. Николаев усмехнулся и сказал:

— По этой куче макулатуры не скажешь, что вы не интересуетесь желтой прессой.

— Только об этой маньяке. И вы знаете почему. Садитесь, — Марина показала на кресло, а сама, поджав ноги, примостилась на диване.

Николаев сел и окинул взглядом гостиную. Оформлением своим и обоями она мало отличалась от убранства квартиры погибшей Ларисы Козловой, но все вещи здесь были классом выше и подобраны с большим вкусом. Похоже покойная, при отсутствии всякого элементарного вкуса, просто пыталась подражать своей подруге.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить? — первой прервала молчание Марина.

— Извините, задумался. Я хотел бы спросить у вас, как вы пришли к тому, что маньяк убийствами пишет в календаре “число зверя”?

— Как? — Марина на мгновение задумалась. — Просто я, в отличие от вашего приятеля следователя, поняла, что всем этим убийствам и звездам на телах погибших преступник придает какой‑то магический смысл. Я пыталась найти разгадку, ключ, тропинку, можете называть это как хотите, которая бы привела меня к убийце, заставила понять мотивации его поступков. Я доходчиво объясняю?

— Да, вполне, — кивнул Сергей. — Продолжайте, мне очень интересен ход вашей мысли.

— Это все.

— Что, вы просто обвели даты кружочками, соединили линиями и получили три шестерки?

— Нет, конечно. Вначале, мне показалось, что дело в том, где их находят, затем подумала, что это как‑то связано с лунными циклами. Точнее, с полнолунием, когда некоторые психически ненормальные люди становятся особенно возбужденными. После нескольких неудач, мне удалось найти календарь, на котором читалось это число. Вот, в принципе, и все.

— Я бы никогда не догадался, хотя, по — своему, тоже ищу убийцу.

— Вы работаете над статьей?

— Нет, я сейчас больше литератор, чем журналист, и хочу написать на этом материале детективную повесть о работе правоохранительных органов. По — моему, в расследованиях подобного плана особенно хорошо видны все изъяны в работе государственных структур. У многих уже давно отпали всякие сомнения в том, что их действия малоэффективны при нынешнем развитии общества и требуют коренной перестройки всех органов.

— Так вы хотите написать не просто детектив, а критическую повесть о работе наших органов? И они после этого еще разрешают вам присутствовать при расследовании и совать всюду свой нос? Извините, но именно эти слова, по — моему, передают лучше всего смысл моего вопроса.

— Ничего, нам не привыкать. А насчет того, что они дают всюду совать свой нос, то это слишком преувеличено. Вы же сами видели. Мне приходится проявлять некую самодеятельность и нездоровое любопытство, как в данном случае. Я ведь пишу не обычную статью с критикой наших органов, а художественное произведение.

— Понятно. А чем вы еще занимаетесь, о чем пишете, кроме как об охоте за скальпом “Джека — потрошителя”?

— Ну, так я его не называю. А, вообще‑то, я сейчас “копаю” под Кремль.

— Это как?

— Пишу повесть об одной из самых страшных тайн Кремля. Действия ее развиваются на пространстве от России до Италии. Довольно занимательная и таинственная история. Она даже как‑то пересекается с нынешней историей о маньяке — убийце. По крайней мере там и здесь присутствует упоминание о “числе зверя”. Если вам интересно и у вас есть время, я могу вкратце рассказать ее сюжет.

— С удовольствием послушаю.

Сергей поудобней расположился в кресле и начал свой рассказ:

— Можно без преувеличения сказать, что началом для этой истории, точнее, сюжетом для моей новой повести, послужил рассказ красного латышского стрелка и одно мое странное приобретение. Впрочем, начнем все по порядку. Дело в том, что живя еще в Прибалтике… В Москве я оказался совершенно случайно, в результате обмена и того, что меня, как “русского оккупанта” выжили из Латвии, где я некогда имел неосторожность родиться. Так вот, там я имел возможность познакомиться с одним из латышей, служившим в Кремле, в личной охране Ульянова — Ленина. Странно, почему в Прибалтике так не любят Владимира Ильича? Разрушили все его монументы. А, ведь, только благодаря дедушке — Ленину и его “брестскому миру” Латвия, Литва и Эстония смогли после революции семнадцатого года обрести независимость. Какая черная неблагодарность! А вот в Финляндии, с большим удовольствием поставили памятник своему благодетелю, освободившему их от “русского рабства”. Ладно, это отдельная история, как и история красных латышских стрелков, уничтожившие после Октябрьской революции столько российской интеллигенции, что до сих пор у знающих людей волосы дыбом встают. Счет шел на миллионы. Моя бабушка до самой смерти, при упоминании фамилии неподкупного комиссара Берзиньша, самолично расстреливавшего в Питере офицеров и прочую “буржуазию”, включая и детей, хваталась за валидол. Кто же и кому должен выставлять счет, мы латышам или они нам?

— Как‑то зло вы о них отзываетесь.

— Ничего подобного, большинство моих знакомых и друзей были там как раз латышами. Только не секретарями парторганизаций, которые срочно перекрасились из интернационалистов в “крутых” национал — патриотов, а обычными работягами. И о них, как о людях и специалистах своего дела, я не могу сказать ничего, кроме хорошего. Просто мне не нравится, когда под прикрытием благородных лозунгов о независимости, и это не только в Латвии, одна нация пытается выжить за счет угнетения и лишения каких‑либо прав других групп населения.

— Возможно, вы правы и лучше меня разбираетесь в этом вопросе.

— Ладно, — махнул рукой Николаев, — чего я завелся? Я же хотел вам рассказать об одной, многие века усиленно скрывавшейся от народа, тайне московского Кремля. Дело в том…

В это момент в прихожей раздался звонок.

— Извините, — Марина встала с дивана и пошла открывать дверь.

— Здравствуйте, — раздался в прихожей голос Григорьева, и через секунду он собственной персоной вырос на пороге гостиной.

— Привет, — кивнул ему Сергей.

— Вот, проходил мимо, смотрю, твоя колымага стоит, дай, думаю, зайду. Может, ты чего‑нибудь новенькое раскопал. Я не помешал вашей беседе? — поинтересовался у хозяйки Григорьев, хотя, по всему было видно, что даже если бы ему и сказали, что помешал, он все равно не ушел.

— Нет, — Марина вновь уселась на диван. — Присаживайтесь. Ваш друг рассказывает мне сюжет своего нового произведения.

— Да? Очень интересно, — развалившись в кресле, сказал Григорьев. — У меня как раз есть полчасика свободных, с наслаждением послушаю.

Николаев недовольно покосился на него. Одно дело рассказывать какую‑либо историю красивой женщине, и совершенно другое — скептически настроенному сыщику. Но отступать уже было поздно, и он продолжил:

— Так вот, как я уже говорил, в своей повести мне хотелось бы рассказать об одной из утаивающейся многие века тайне московского Кремля. Мне о ней рассказал, это я тоже повторяю для вновь прибывших, — Сергей еще раз, и не очень приветливо, взглянул на Константина, но тот сделал вид, что рассматривает носки своих запыленных туфель, — бывший красный латышский стрелок. Эту историю, в свою очередь, поведал ему древний старик. Латыш совершенно случайно наткнулся на него в один из обходов Кремля. Как я понял из рассказа, старик был очень болен и жил в совершенно затерянной келье огромного лабиринта подземных помещений одного из кремлевских соборов. Он практически не выходил из своего жилища на божий свет, и единственными его собеседниками и друзьями были горы старинных книг, сваленных в полузатопленном коридоре, рядом с его жилищем. Их стаскали сюда и бросили на погибель по приказу какого‑то уж очень ретивого хозяйственника, которому было поручено срочно очистить помещения Кремля для приема нового правительства Советской Республики, переехавшего в марте тысяча девятьсот восемнадцатого года из Петербурга в Москву. Латышский стрелок не выгнал старика, как тогда было принято, а обошелся по — божески, даже стал подкармливать. В благодарность старик и рассказал ему эту историю.

— Вступление длинное, но многообещающее, — улыбнулась Марина и исподтишка бросила взгляд на стоявшие на столике часы.

— Эт — точно, — ехидно поддакнул Григорьев.

— Так вот, сия история начинается где‑то в глубокой древности, еще до возникновения российского государства, затем как бы получает новое развитие во второй половине пятнадцатого века, но свою актуальность не потеряла и в наше время. По древним преданиям, еще задолго до появления Москвы, на месте Кремля находился древний языческий храм или капище^[9]. Рядом было еще более древнее кладбище, где находили, а, может, как раз и не находили, свое успокоение тогдашние маги, колдуны и шаманы. Там же проходили все языческие праздники населявших некогда данную местность племен. Этакие сатанинские шабаши с человеческими жертвоприношениями языческим богам. Самое интересное, что, даже пришедшие на смену тем племенам и осевшие возле реки, называвшейся в те времена еще не Москвой — рекой, а Смородинкой, древние поселяне, продолжили традиции языческих жертвоприношений и сатанинских гуляний на Ведьминой горе. Этакие ежегодные праздники Ивана Купала. Так происходило на протяжении многих веков, а может и тысячелетий. Само место как бы провоцировало людей на подобные деяния. Представляете, сколько здесь накопилось отрицательной энергии? Можно даже предположить, что на месте языческого алтаря могла спокойно образоваться прямая дыра в ад. Поговаривали, что и бояре Кучковы, жившие здесь до прихода князя Юрия Долгорукого, тоже поклонялись на горе некому сатанинскому божеству. Тогда вокруг языческого алтаря были найдены дружинниками князя Долгорукого сотни сожженных трупов и насаженных на колья голов принесенных в жертву людей. Кстати, в рассказе старика говорится, что именно за то, что бояре Кучковы поклонялись антихристу, и был предан старший из них жестокой и мучительной смерти, но он успел на многие века наложить проклятье на свои бывшие владенья. И действительно, что бы не строили на месте его казни, оно через самое короткое время подвергалось огню и уничтожению. Да вы сами знаете, сколько раз в те века горела Москва и сколько раз был разрушен московский Кремль, так что волей — неволей поверишь в существование какого‑то дьявольского проклятья, тяготеющего над бывшей Ведьминой горой, получившей позднее название Боровицкого холма. Кстати, эту страшную картинку дополняет и, обнаруженный совсем недавно, проходящий как раз в этом месте тектонический разлом в земной коре. Так что в один прекрасный день Кремль, со всеми его обитателями, может спокойно провалиться прямо в преисподнюю.

— Страсти‑то какие, — вставил не скрывающий своего скептического настроя Константин, — ну чистый Нострадамус.

— Это как бы первая часть рассказа старика и начало моего повествования, — продолжил Николаев, делая вид, что не обращает на его реплики никакого внимания. — Затем мы перемещаемся в пятнадцатый век, в лета шесть тысяч девятьсот восьмидесятые, по старославянскому летоисчислению.

— А почему такая большая цифра? — спросила Марина.

— Дело в том, что старославянский или церковный календарь начинается не с Рождества Христова, а со дня сотворения мира и отличается от Григорианского календаря на пять тысяч пятьсот восемь лет. Понятно?

— Да, — кивнула Марина.

— Так вот, в тысяча четыреста семьдесят втором году, в Моско, так раньше иностранцы называли Москву, прибывает со своим двором племянница последнего византийского императора Софья Палеолог, сосватанная за великого князя Иоанна III. Немедленно играется свадьба и новобрачная, которая отличалась не только своей полнотой, но и слыла по тем временам довольно образованной женщиной, заявляет своему мужу, что негоже великому русскому царю жить, как варвару, в деревянных избах, а надобно ему, как и остальным европейским государям, иметь каменные палаты, соборы и крепость для защиты. Приглашенные русские мастера — каменщики не справляются с заданием царя выстроить в московском Кремле более величественный, чем во Владимире, каменный собор. Он разваливается, едва они возводят стены. В этом тоже можно узреть действие тяготеющего над Боровицким холмом проклятья. Делается попытка пригласить иностранных зодчих, но никто из них не соглашается ехать в такую глухомань. Тем более, они боятся быть задержанными литовцами, находившимися в постоянной конфронтации с московским княжеством. Единственный, кто соглашается на предложение великого русского князя и его посла в Италии Семена Толбузина, известный архитектор из Болоньи Аристотель ди Фиораванти. О нем поговаривают, что он не только знатный зодчий, инженер, строитель, фортификатор, механик и литейщик, но и связан с черной магией. Ходили слухи, что он и согласился ехать в Московию только потому, что хотел избежать преследования инквизиции. Кстати, этот Аристотель довольно интересная личность. О его жизни и о том, что он создал, еще до поездки в Россию, можно написать целую книгу. По своему он был не менее знаменит, чем Леонардо да Винчи. По некоторым сооружениям до сих пор идет спор у итальянских историков, кто же их построил, легендарный Леонардо или Аристотель из Болоньи.

— Смотри, — покачала головой Марина, — а я и не догадывалась, что такие именитые иностранные мастера принимали участие в строительстве Кремля. Нас приучили к тому, что паровоз, телефон, да и все остальное, создали какие‑то мало известные миру русские крепостные — выходцы из народа. Это только потом иностранцы присвоили их изобретения. Поэтому мы и не особо интересовались, кто построил Беломорканал, какой‑то собор или Днепрогэс. Все и так было ясно, правды никогда не узнать.

— Ну, не совсем так. Хотя, действительно, об Аристотеле Фиораванти не очень много распространялись ни советские, ни дореволюционные официальные историки, поэтому мне пришлось довольно хорошо порыться в архивах и фондах библиотек, чтобы по отрывочным сведениям из различных источников, собрать о его жизни как можно больше информации. Аристотель родился в тысяча четыреста шестнадцатом году в Болонье, в семье потомственных зодчих. Еще в молодости он овладел основами архитектуры, военно — инженерного искусства, фортификации, прикладной механики, литейного и чеканного дела. Поговаривали так же о том, что он много времени уделял изучению магии и алхимии, и во многом превзошел своих учителей. Одной из первых работ Аристотеля было литье и подъем на башню Аринго в Болонье городского колокола. До тысяча четыреста сорок седьмого года он работал с отцом в Миланском герцогстве, а после его смерти занялся строительством с дядей Бартоломео и начал приобретать известность. Люди, знавшие Аристотеля в те времена, описывают его как мужчину лет тридцати, среднего роста, малоразговорчивого, опрятного, отличающегося умелым обхождением с придворными. В начале пятидесятых годов в Риме, по поручению папы Николая V, он выкопал и перевез монолитные колонны античного храма Минервы. В тысяча четыреста пятьдесят третьем году Аристотель отлил в Болонье новый, большего размера колокол и устроил для его подъема особую лебедку, поразившую своим остроумным решением многих тогдашних мастеров — механиков. Там же, в тысяча четыреста пятьдесят пятом году Аристотель передвинул целую колокольню со всеми колоколами. В том же году, в городке Ченто, он выпрямил колокольню святого Власия. В Венеции Аристотель попытался повторить тоже самое, но башня через двое суток обрушилась, задавив несколько человек. Все это случилось из‑за плохого грунта в Венеции, но власти обвинили во всем Аристотеля и ему пришлось тайно бежать из города. В пятьдесят шестом году он вступил в общество масонов и за время пребывания в нем дважды исполнял должность старшины цеха каменщиков. Через год Аристотель был приглашен венгерским королем, для возведения оборонительных сооружений против турок на Дунае. Но поговаривали, что там он, в основном, занимался не строительством, а различными алхимическими опытами, в том числе и изготовлением золота. В тысяча четыреста семьдесят третьем году в Риме, куда он приезжает по приглашению папы Сикста VI, его арестовывают, выдвинув обвинение в сбыте фальшивых денег. У Аристотеля отбирают папское содержание и заставляют покинуть город. Он легко отделывается, возможно, у него имелись довольно могущественные покровители. Достоверно известно, что некоторое время он скрывался от папских чиновников инквизиции, прознавших об его увлечении колдовством и магией, у нового герцога Милана Галлеацуо — Мария. Последний был большим любителем алхимии, поощрявшим опыты по поиску различных снадобий удлинявших потенцию и человеческую жизнь. В семьдесят четвертом году Аристотель получает приглашение Магомета II, но отказывается из‑за слухов о жестокости турецкого султана. Примерно в это же время к нему и обращается посол великого московского князя Иоанна III Семен Толбузин, которому было поручено пригласить для постройки в Москве большого собора искусного “муроля”.

— Вы сказали “муроля”? — переспросила Марина.

— Да, так на Руси в пятнадцатом веке звали архитекторов. Аристотель показывает Семену Толбузину, уже наслышанному о его мастерстве как строителя и механика, несколько алхимических фокусов, чем совершенно пленяет русского посла. В это время Аристотелю было уже около шестидесяти лет, но выглядел он намного моложе, был полон физических сил, энергии и широких замыслов. Возвратившись в Москву, Семен Толбузин докладывает царю об Аристотеле из Болоньи, и в его наивных рассказах фигура последнего принимает облик великого мага. Иоанн III дает добро на все условия, выдвинутые итальянским мастером, и в тысяча четыреста семьдесят пятом году Аристотель, взяв своего сына Андрея и помощника Петра, выезжает с Толбузиным в Россию. Их путешествие длилось около трех месяцев и на самую Пасху двадцать шестого марта они въезжают в Москву. Аристотель осматривает развалившийся московский храм, затем едет во Владимир и снимает мерки с тамошнего собора, который решено было взять за основу. Вернувшись, он набрасывает план работ и уже в середине апреля начинает при помощи специальных машин, похожих на те, что используются при осаде крепостей, разбивать оставшиеся стены недостроенного храма. В начале июня, когда начали копать в основании церкви глубокие рвы и забивать туда дубовые сваи, рабочие натолкнулись на большое множество костей и каменных идолов, подобных тем, что еще встречались в те времена в глухих лесах, на жертвенниках языческих кладбищ и в капищах. При сооружении потайного хода Аристотель самолично принял участие в раскопке и подъеме, вероятно вспомнив свои археологические изыски в Италии, огромного каменного идола. Иоанн III, который постоянно следил за ходом строительства, прознал про это и приказал разбить языческого истукана на мелкие части, а затем утопить в Москве — реке. Мастеру же он строго — настрого запретил афишировать среди народа подобные находки.

— Да, а кто такой Иоанн — третий? Я чего‑то такого царя не знаю. И он так и сказал этому итальяшке: “не афишировать”? — ухмыльнулся Григорьев.

— Иоанн или Иван III, это дед Ивана Грозного, — повернулся к нему Николаев. — Кстати, если ты не хочешь слушать, можешь спокойно уйти. Я не обижусь. Так вот, параллельно со строительством собора, Аристотель льет в Москве пушки и колокола, рисует план нового Кремля с подземными ходами, тайниками и секретным книгохранилищем для бесценных рукописей, привезенных с собой деспиной^[10] Софьей из Рима. Позднее библиотеку, основой для которой послужили привезенные ею редчайшие книги, манускрипты и свитки из собраний императоров Византии, назовут либерией^[11] Ивана Грозного. Кстати, ее ищут в Кремле до сих пор и никак не могут найти. Похоже, что Аристотель был классным мастером своего дела, если сумел так ее запрятать.

— Я читала об этой библиотеке в какой‑то газете или журнале, — кивнув, сказала Марина, — довольно занимательная история.

— Моя не менее интересна. В Москве Аристотель Фиораванти не бросил своего увлечения алхимией, и по — прежнему занимался различными опытами и поиском философского камня.

— Он еще увлекался и философией? — удивилась хозяйка.

— Не совсем. Так называлось у алхимиков некое средство способное превращать любые металлы в золото.

— Я бы тоже от такого камушка не отказался, — хмыкнул из своего кресла Григорьев.

— Хотя все свои опыты Аристотель проводит за семью замками в специально оборудованной мастерской, скоро по Москве начинают поползти слухи о том, что он якшается с антихристом, на левой груди у него выжжены три шестерки, и от него пахнет серой. Царь вызывает мастера и устраивает ему допрос с пристрастием. Тот отвечает, что ищет новые составы зелья^[12] для пушек и греческого огня, применявшегося еще в древние времена для обороны и захвата крепостей. Царь дает добро на продолжение его изысков, лишь бы это не шло во вред основному делу — строительству собора. Для ускорения постройки Аристотель создает специальные подъемные механизмы, они поднимают кирпич и камень непосредственно на верхние ярусы храма, прямо в руки каменщикам. На четвертое лето славная постройка вчерне окончена и Аристотель сооружает в центральной главе церкви потаенную казну и “хранилище для опасных случаев”.

— А это еще что такое? — поинтересовался Григорьев.

— Так было написано в тексте. Вероятно это какое‑то секретное убежище и тайник для сокровищ князя или церкви. В тысяча четыреста семьдесят девятом году, на пятое лето, строительство собора было полностью завершено. Двенадцатого августа он был торжественно освящен митрополитом Геронтием и архиепископом Ростовским Виссарионом. Радость в тот день для Москвы была неописуемая. Великий князь повелел раздать милостыню на весь город. По окончанию строительства Аристотель, прознав, что ему на родине в Италии больше ничего не угрожает и получив тайное приглашение от литовского короля, просит царя отпустить его домой. Иоанн через своих доносчиков узнает об опытах итальянца по поиску философского камня и о предложении литовцев. Надо знать Русь того времени, везде доносы, пытки, недоверие, подозрительность, особенно к чужакам. Настоящая шпиономания, и не всегда безосновательная. Кстати, Аристотель тоже вел секретную переписку и снабжал сведениями своих послов и государей, передавая тайные письма через купцов. Об этом говорит и одно из сохранившихся его писем к герцогу Милана Галлеацуо — Мария. Иван III, под предлогом того, что никто в Москве не сможет по рисункам Аристотеля возвести новую сторожевую башню, отказывает ему в просьбе об отъезде, предлагая дождаться итальянских строителей и лично передать им чертежи. Царь прекрасно понимает, что едва Аристотель попадет к литовцам, как тут же раскроет им все секреты тайников и обороны московского Кремля. Иоанн III увеличивает мастеру жалование и пытается различными путями проникнуть в тайну изготовления философского камня. Русский царь фантастически жаден, ему мало тех богатств и золота, что скрыто в его подземельях, он жаждет еще, тем более, что бесконечные войны с соседями требуют огромных затрат на содержание армии и пограничных крепостей. В тысяча четыреста восемьдесят четвертом году Аристотель предпринимает попытку тайно уехать из Москвы. Она последовала после того, как царь приказал убить иностранного врача, не сумевшего вылечить татарского князя Каракучу. Лекарь был обвинен в отравительстве, долго и жестоко пытан, затем зарезан как овца на Москве — реке. Иоанн прознав, что мастер пытается бежать, “поймал его и, ограбив, запер в Онтоновом дворе, что за Лазорем святым”. Так описано это событие в хронике того времени.

— Да, нравы были не хуже, чем при социализме, — улыбнулась Марина.

— Правильно, на цепи всех этих иноземцев надо держать, — вновь “вставил словечко” Константин. — Чего они здесь, в России, забыли?

— Итальянские мастера, приехавшие к тому времени в Москву и заложившие по проекту Аристотеля первую из каменных башен Кремля, которую впоследствии назовут Тайницкой из‑за расположенных в ней секретных ходов и подземелий, начали роптать по поводу заточения их земляка и коллеги. Иоанн III освобождает Аристотеля Фиораванти, возвращает все его имущество и просит в последний раз, перед отъездом на родину, взять на себя руководство подготовкой артиллерии для похода на Тверь. Мастеру ничего не остается, как согласиться. Существует версия, что после похода на Тверь мастер заболел и умер, так и не сумев вернуться к себе на родину в Италию. Больше никаких упоминаний об итальянском архитекторе Аристотеле Фиораванти в официальных источниках нет.

— И это вся история? — саркастически произнес Григорьев.

— Не совсем. Это вторая часть рассказа старика, переданная мне бывшим латышским стрелком. Она почти полностью совпадает с тем, что можно найти в литературе об истории строительства Кремля. Дальше начинается третья, тайная и самая мистическая часть. Мы остановились на том, что царь выпустил Аристотеля из кутузки и попросил его помочь подготовить артиллерию к походу на Тверь. Успокоив таким образом иностранных мастеров, царь затем устраивает Аристотелю пышные проводы, щедро одаривает его и в сопровождении многочисленного конвоя отпускает с миром домой. Не успевает мастер отъехать и несколько километров от Москвы, как его хватают и заключают в острог. Через пару недель, мастера тайно перевозят в Кремль, поближе к царю, и заточают вместе с алхимической аппаратурой в одной из, им же самим построенных, подземных темниц. Царь требует от него тайну изготовления философского камня, но итальянец наотрез отказывается поведать ее и начинает призывать нечистую силу, проклинает царя, его детей, род и всех других правителей, что будут править Россией из Кремля. Взбешенный неповиновением царь приказывает замуровать его в темнице вместе с черными книгами и алхимическими приборами. По легенде, последние слова Иоанна III итальянскому мастеру были такие: “Выберешься сам, если ты такой великий маг”. В эту же ночь, сбывается одно из проклятий мастера, молния ударяет в маковку построенного им собора, и тот загорается. Его с трудом удается потушить. Дальше — хуже. Пожары и другие бедствия в Кремле следуют одни за другим. С царем начинает твориться что‑то неладное. Его мучают ужасные кошмары. И, буквально в каждом углу, он видит замурованного им мастера. Приглашенные ворожеи и знахари советуют вскрыть темницу, вырвать у мертвого Аристотеля сердце (в том, что он умер, ни у кого сомнений нет), проткнуть осиновым колом и сжечь, а то, что останется от заморского колдуна, захоронить с молитвами в землю, “паче от него покоя никогда не будет”. Царь приказывает размуровать темницу, но в ней не находят даже следов мастера. Он исчез. С тех пор, особенно перед каким‑нибудь важным событием или смертью очередного российского правителя, бродит по Кремлю и по подземным переходам, тайным ходам и казематам страшное привидение, наводя ужас на царей и прочих тиранов, грозя им и России страшной карой. И пока наши владыки будут жить в Кремле, не видать ни им ни нам покоя. Ни в одном государстве мира правители не отгораживаются такой стеной от своего народа. Они страшатся его и, только сидя за крепостным валом, чувствуют себя в безопасности, не понимая, что самая большая опасность для них таится рядом и исходит из самих стен Кремля. Кстати, об этой истории знал и Петр I, именно поэтому он и перевел столицу государства в Петербург. В принципе, в этом месте и заканчивается рассказ красного латышского стрелка.

Правда, он еще добавил, что точно знает, что и Ленин видел в конце своей жизни призрака, стрелок стоял как раз в ту ночь в карауле у его дверей. Именно поэтому у вождя мировой революции и приключился инсульт. Сугубо материалистический мозг Владимира Ильича, отвергавший существование потусторонней жизни, не выдержал подобного потрясения.

— Скорей всего этот призрак шепнул Ильичу, что его после смерти набьют соломой, положат под стекло и будут показывать детям, как чучело в музее Дарвина.

— Поговаривают, — продолжил Николаев, не обращая внимания на очередную “хохмочку” Константина, — что и перед Сталиным представал призрак Аристотеля из Болоньи. Он приходил перед началом Второй мировой войны и перед смертью генералисимуса. Не правда ли, забавная история?

— Да, точно, — задумчиво произнесла Марина. — Никогда не слышала ничего подобного, тем более о Кремле.

— Мне очень хотелось найти какое‑нибудь свидетельство, подтверждающее рассказ старика и, вот, недавно, роясь на одном из книжных развалов в Измайлово, я натыкаюсь на странную книжечку в кожаном переплете с двумя медными застежками. Едва я ее раскрыл, как дыхание мое перехватило. На первой же странице я увидел небольшую гравюру конца пятнадцатого — начала шестнадцатого века с изображением строящихся кремлевских стен. Часть ее и титульный лист были оторваны, но и без того было ясно, что книга посвящена истории Москвы и Кремля. С дрожью в голосе я спросил у молодого человека, хозяина книги, сколько она стоит. Тот окинул меня оценивающим взглядом и, скривившись, как от зубной боли, — в этом месте Николаев улыбнулся, — похоже, что по его мнению, я никак не походил на иностранца или солидного покупателя, буркнул: "Двадцать баксов". Я тут же поинтересовался, не смог бы он принять за нее рубли. Продавец пожал плечами и сказал, что по курсу, за это старье, он может взять хоть китайские юани. Я прикинул во сколько это мне обойдется и очень обрадовался, так как искомая сумма лежала у меня в кармане. Правда, я до конца месяца оставался без сигарет, но это можно было как‑то пережить. Для приличия поторговавшись, я купил книгу за названную сумму и, сунув ее под пиджак, боясь, как бы хозяин не передумал, тут же поехал домой. Расчистив от рукописей часть стола, я уселся за изучение своего приобретения. Достаточно было бегло пробежать всего несколько страниц старославянского текста, как я понял, что не ошибся. Эта книга не только почти слово в слово подтверждала историю, рассказанную латышским стрелком, но и дополняла ее. Кстати, вот это сокровище, — Сергей вынул из сумки красную папку, развязал тесемки и показал Григорьеву и Федоровой завернутую в целлофан небольшую старинную книгу. — Не зря в народе говорят, что кто ищет, тот всегда найдет. А один мой знакомый библиотекарь обязательно назвал бы это частным случаем, еще раз подтверждающим теорию существования “информационного лабиринта”.

Николаев вынул из целлофанового пакета книгу переплетенную в свиную тисненную кожу с двумя некогда позолоченными, застежками и протянул Федоровой.

— И такую ценность вы носите с собой, — удивилась Марина, раскрывая ее.

— Ценность? Да для большинства людей это только старая книжка. Лишь отдельные специалисты могут оценить настоящую стоимость содержащейся в ней информации.

— И что же в ней написано?

— Текст книги состоит из двух частей. Первая на латинском отпечатана типографским способом и содержит описание путешествия в Московию, а вторая часть с рукописным текстом на старославянском языке. По характеру начертания некоторых букв и стилистике изложения последний документ несомненно относится к первой четверти восемнадцатого века, хотя некоторые обороты, как потом мне сказали специалисты, наводят на мысль, что человек описывавший эту историю, получил образование во первой половине семнадцатого столетья. Возможно, дело здесь в том, что большая часть ее была переписана из более старой рукописи. Впрочем, что я вас потчую какими‑то предисловиями, давайте переходить к самому главному — содержанию, — и Сергей вытащил из папки несколько десятков страниц с машинописным текстом.

Григорьев посмотрел на них и заерзал в своем кресле. Он, явно, не собирался задерживаться на столь длительное время, но что‑то его удерживало. Теперь уже Николаев ехидно посмотрел на следователя и, представив, что будет с ним, если удастся растянуть рассказ еще часа на полтора, продолжил:

— Я перевел латинский текст на русский и, сверяясь со старыми хрониками, отредактировал его. К нынешнему времени я собрал довольно неплохую подборку книг и архивных материалов, по истории Кремля. Сейчас я работаю над старославянским текстом, стараясь сделать его более удобочитаемым, ибо для нашего читателя, избалованного произведениями современных авторов, слог его может показаться немного тяжеловесным. Иногда там встречаются довольно странные куски, которые я никак не могу до конца разобрать. Возможно, какой‑то шифр.

— Неужели вы это все сами, — рассматривая рукописный текст, удивилась Марина.

— С латинским мне помогли, а старославянский мне знаком с детства. У моей бабушки было много церковных книг, так что я на нем выучился читать раньше, чем на русском. Шучу. Итак, вы готовы слушать?

— Да, конечно, — кивнула Марина и исподтишка бросила взгляд на стоявшие на столике часы. Через два часа за ней должны были заехать, а ей еще надо было собраться.

— Начнем с латинского текста, — Николаев взял из стопки первый лист. — Большую часть описания природы и старинных русских обычаев я опускаю. Не стал я вставлять сюда и описания жизни других итальянских мастеров, работавших в конце пятнадцатого века в Москве, так как меня интересовало лишь то, что связанно с Аристотелем из Болоньи. Название сего старинного опуса соответствует своему времени: “Историческое повествование о путешествии в Московию, описание природы, расстояний, местоположения, религии, государственного устройства и товаров сей страны, а так же об иноземных мастерах, работавших в Моско, о могущественном государе и властителе московитском Иоанне III, сочиненное и продиктованные Контарини Амброджо, бывшим венецианским послом при дворе персидского шаха Узун — Гасана, перед своей кончиной в лета 1499”. — Сергей прервал чтение. — Здесь я выбросил кусок текста о приготовлении бывшего дипломата из Венеции к отъезду, с его рассуждениями и прочими изысками, они к моей истории никакого отношения не имеют. Перехожу сразу к главному.

Марина посмотрела на толстую стопку нечитанных страничек, лежащую перед Николаевым, и так ей эта сценка вдруг напомнила один из рассказов Чехова, о женщине читавшей свою пьесу драматургу, что она чуть не рассмеялась. Правда, здесь все было наоборот.

Сергей, как бы почувствовав настроение Марины, вдруг отложил взятый из стопки лист и сказал:

— Впрочем, что я потчую вас какими‑то чтениями вслух. Вы говорили по телефону, что у вас не так много свободного времени, а я уже сижу второй час. Так что свой лимит я исчерпал.

Из уст Григорьева вырвался нескрываемый вздох облегчения. Николаев бросил ехидный взгляд на него и продолжил:

— Я вам, Марина, лучше оставлю рукопись. Она у меня в двух экземплярах. И вы сможете прочитать ее на досуге. Потом расскажете, что о ней думаете. Старославянский перевод у меня не весь, остались кой — какие незначительные куски, которые я никак не могу расшифровать, но, думаю, я скоро с ними разберусь. Да они и не столь важны для моей повести. Правда, здесь еще сырой, первоначальный вариант, требующий доработки и переделки. Пока он больше похож на приложение к статье, объясняющей принцип работы писателя приключенца и поясняющей некоторые мотивы его творчества, но информация содержащаяся тут, особенно во второй части, воистину бесценна, и ее вы нигде больше не сможете найти, — Николаев сложил странички в стопку и протянул Марине.

Она взяла их, перелистала и, положив на столик, сказала:

— Спасибо. Не обещаю, что в ближайшие дни смогу ознакомиться с вашей рукописью, но я обязательно ее прочту и выскажу свои пожелания. Материал действительно интересный и, наконец, объясняющий, за что же выпала такая судьба России. Почему мы никак не можем построить нормальное государство, почему у нас постоянно возникают какие‑то проблемы. Оказывается, все дело в проклятьях боярина Кучки и обманутого итальянского строителя.

— Я принимаю вашу иронию, — рассмеялся Николаев.

— А что заставляет вас взяться за какой‑либо сюжет? Как вы чувствуете, что эта тема может быть интересна и таит какую‑то загадку?

— Трудно объяснить. Это очень похоже на блуждание в забитом нужной и ненужной информацией огромном черном лабиринте. Вы сами загоняете себя туда, а затем пытаетесь выбраться. Вдруг вы чувствуете дуновение ветерка или видите щелочку света и медленно — медленно, наощупь, пробираетесь к выходу. Здесь самое главное не свернуть в какой‑нибудь тупик, отделить то, что тебе нужно сейчас или может понадобиться в твоей работе. Словами трудно объяснить, но это подобно поиску воображаемой черной кошки в темной комнате. Самое удивительное во всем этом, когда, совершенно неожиданно для тебя самого, поиски вдруг увенчиваются успехом.

— Сергей, извини, — подал голос Григорьев, — но я так и не понял, в чем смысл твоей нового опуса? Что хочешь ты им доказать? Что нужно разрушить кремлевскую стену, срыть ее как Бастилию, чтобы уничтожить заклятье?

— Это один, но не из самых умных вариантов. Второй — найти и перезахоронить мастера.

— Ну — ну. Это как Ленина, что ли?

— Причем здесь он? — Пожал плечами Николаев. — Он сам, как Сталин, Иван Грозный и прочие наши правители, кто жил и работал в Кремле, стал жертвой проклятья.

— А как ты представляешь себе поиск этого алхимика, если сам говоришь, что ему не лежится, не сидится, и он постоянно шастает по тайным подземельям и лабиринтам?

— Я думаю надо отдать Кремль историкам. Создать огромный музей истории Москвы или России. А приведение мастера будет выполнять роль постоянно действующего музейного экспоната. Нашим же правителям стоит подыскать для себя более безопасное место или переехать обратно в Питер. Хотя, как я уже говорил, вряд ли они покинут Кремль, надеясь, что высокая кремлевская стена может защитить их при случае от народного гнева.

— Да куда они могут от нас спрятаться, — в своей ехидной манере вставил Константин, — достаточно каждому из наших недовольных нынешней жизнью граждан принести по хворостинке к Кремлю и поджечь эту огромадную кучу дров, которая раза в три будет выше любой самой высокой сторожевой башни, так там только пепел и каменные стены останутся. Ни одно правительство, ни один твой колдун — строитель не уцелеет. И гражданской войны не надо.

— Дай Бог, чтобы до этого не дошло, — сказал Сергей. — Хотя, теоретически, Кремль все равно обречен. Он рано или поздно провалится в преисподнюю, так как, я уже об этом говорил, находится как раз на месте разлома в земной коре. Возможно, он сам сыграл не малую роль в образовании этой трещины. Возможно, планета тоже принимает участие в очищении себя от подобных, заселенных нечистой силой новообразований. Вот такие дела. Кстати, само это место жутко влияет на психику людей, изменяя ее не в лучшую сторону. Жаль, что мы не имеем до сих пор никаких исследований психологов на эту тему. Хотя, говорят, кое‑кто еще при жизни Ленина и Сталина пытался высказаться по этому поводу, даже заявил о психической болезни последних, но быстро исчез.

— Итальянские мастера, черная магия, приведения — все это лишь литературные страшилки и выдумки, — махнул рукой Константин. — Они существуют только в больном воображении некоторых писателей.

— Владимир Ильич тоже так говорил… Хотя, может, ты и прав, но зато без них вам, читателям, было бы довольно скучно жить.

— Ты, случаем, не знаешь такого современного писателя, как Герман Хара? — Спросил Григорьев.

— Нет, — пожал плечами Николаев.

— Дело в том, что у него есть рассказик со схожим сюжетом.

— Тут ничего странного нет — конец века. Даже более того — тысячелетия. В такие периоды особенно часто подобные мистические настроения посещают общество.

— Нечто похожее и он говорит в своем опусе.

— О чем хоть рассказ?

— Как‑нибудь потом расскажу, — отмахнулся Константин. — Ты идешь?

— Да, сейчас, — Сергей положил старинную книгу обратно в сумку и подумал:

“С чего это вдруг Григорьев заинтересовался каким‑то современным писателем? Он ничего просто так не делает. Надо поспрашивать знакомых литераторов об этом Харе.”

— Может, кофе хотите? — Поинтересовалась Марина явно для того, чтобы соблюсти рамки приличия.

— Нет, спасибо. Мы и так отняли у вас уйму времени, — ответил сразу за двоих Константин.

Они вышли из дома Федоровой и Николаев спросил:

— О какой машине у подъезда ты трепался? Я сегодня ее и не брал.

Григорьев ответил ему вопросом на вопрос:

— Может, пройдемся по бульварному?

Николаев пожал плечами:

— Давай.

— Зачем ты начал рассказывать ей историю про Кремль? — Спросил Григорьев.

— Ну, во — первых, она тоже имеет отношение к мистике и тремя шестеркам. А во — вторых, у меня такое предчувствие или подозрение, называй это как хочешь, что это как‑то связано с твоим расследованием.

— Бред. Мое дело никакого отношения к Кремлю не имеет и не может иметь. Я понимаю, что у писателей буйная фантазия, но надо же и меру знать.

— Нет, что ни говори, а связь какая‑то прослеживается. Взять хотя бы звезды на башнях Кремля и те звезды, что маньяк вырезает на телах своих жертв. Интересно, где этот урод скрывается днем?

— Под личиной обычного добропорядочного гражданина, возможно, и журналиста, через черточку — писателя.

— Ну — ну, с такими‑то замашками? Не может быть, чтобы у него не было какой‑нибудь аномалии. Хоть чего‑нибудь бросающегося в глаза.

— Так только у вас, литераторов, в книжках бывает, — усмехнулся Константин.

— А с чего это ты заявился и сел? Весь кайф общения с красивой женщиной испортил.

— Кажется, ты забыл, что эта женщина проходит у меня как свидетель по делу об убийстве. Я бы попросил тебя впредь не предпринимать без моего согласия подобных экскурсий.

— Ладно, тебе, — отмахнулся от него Николаев, — подумаешь, зашел к бабе…

— Я тебе говорю это на полном серьезе. Кстати, действительно, когда ты работал в милиции, в тебя три раза стреляли?

— Стреляли больше, попали только три.

— И из‑за тебя погиб твой коллега?

Николаев резко остановился и, схватив Григорьева за лацкан пиджака, притянул его к себе:

— Ну и сука ты! Я не посмотрю, что ты при исполнении… Он мне жизнь спас. Под пули вместо меня пошел. И я, между прочим, после этого месяц не на Багамах провел, а в реанимации пролежал.

— Заметно, — вырвав полу пиджака, пробурчал Григорьев.

— Что с тобой говорить, — Сергей развернулся и пошел в обратную сторону.

— Сам же первый позвонишь, — крикнул ему в след Григорьев.

Сергей поднял голову. Ноги сами привели его к Центральному дому литераторов. Николаев толкнул дубовую дверь и вошел. В холле оживленно сновали какие‑то разодетые бабенки, они резко контрастировали с сонными, как мухи, писателями. Рабочий цикл последних ни при каких властях не совпадал с режимом жизни обычного обывателя. К Сергею подлетел один из завсегдатаев ЦДЛ и, сообщив, что все сидят в нижнем кафе, а его отправили за водкой, так как она у них уже на исходе, тут же исчез. Еще одной вечной проблемой, которая постоянно мучила русского писателя, был хронический дефицит водки и денег. Последнее стало особенно заметно после того, как коммерческие структуры выжили московских литераторов из их собственного профессионального клуба и, отобрав ресторан и “пестрый зал”, загнали в какой‑то душный подвал, в котором цены были раза в два выше чем в любом другом подобном заведении. Как шутил Николаев — пытаются и отсюда выжить. Но бывший “совок” везде находит выход, и вместо того, чтобы покупать выпивку в кафе, писатели набирали ее в соседних магазинах, которые на этом процветали, а литературное кафе все больше и больше хирело. Вместо того, что бы скинуть цены и дать творческой личности спокойно оттянуться в родной обстановке, администрация поднимала их не по дням, а по часам. Сергею было интересно наблюдать, долго ли будет продолжаться выкуривание литераторов из их родного дома, и чем закончится это противостояние.

Один из знакомых Николаева продавал в фойе ЦДЛ изданный за свой счет сборник юмористических рассказов. Сергей подошел к нему и, поздоровавшись, спросил:

— Что, на хлебушек не хватает?

— Не только на него, но и на Капри. Знаешь, уж очень хочется побродить по острову в обнимку с нашим классиком.

— Это с Лениным, что ли?

— Упаси Боже, — перекрестился писатель, пытавшийся совместить в одном лице автора, издателя и бизнесмена. — Мне бы с господином Максимом Горьким, человеком и пароходом.

— Хорошее дело. И я не отказался бы от участия в подобном мероприятии. Возьмешь меня бутербродом?

— Это как?

— Ты же всякие хохмочки пишешь, а такого анекдота не знаешь.

— В чем дело, расскажи.

— В следующий раз. Что здесь происходит, почему столько экзальтированных дамочек?

— Да какая‑то фирма проводит очередную рекламную компанию нового препарата для похудения. Смотри, сколько манекенщиц понагнали, хотят товар лицом показать.

— Ох уж эти “гербалайфы”, по — моему, они уже у всех в печенках сидит. Неужели кто‑то еще верит, что, купив пачку заграничного силоса, можно, не отходя от телевизора и не вылезая из мягкого кресла, стать такими стройными и протяжными как эти девочки?

— Как видишь, иначе бы они не разорялись и не платили директору ЦДЛ такие деньги за аренду большого зала.

— Ладно, — махнул рукой Николаев, — все при деле, один я шляюсь без толка. Пойду лучше выпью кофе.

Сергей спустился в кафе. Дым здесь стоял коромыслом. Вентиляция опять не справлялась со своей работой. Как ни странно, но все столики были заняты.

— Сергей, иди к нам, — махнул из дальнего угла зала Борис Никитин.

Николаев присел за столик и поздоровался за руку со всей многочисленной и пестрой литературной компанией, сидящей за столом.

— Выпьешь? — спросил Борис, разливая по стаканам водку.

— Чуть — чуть можно, — Сергей взял стакан с водкой, поддел на вилку из стоявшей на столе трехлитровой банки малосольный огурчик и, крякнув, выпил. — Хорошо пошла. Где брали, в магазине?

— У грузина в ларьке. У него дешевле.

— Потравитесь как‑нибудь.

— Эт — точно, — поддакнул сидевший рядом с Николаевым драматург и продолжил сопя выуживать двумя пальцами из банки огурец.

— Серега, ты обещал принести какой‑нибудь рассказик для моей “цэ — дэ — эловской вешалки”. Где он? — поинтересовался Никитин.

— Да я не из дома иду. Так, случайно зашел. Обязательно принесу.

У Бориса было увлечение собирать различные байки о покойных и ныне здравствующих писателях, а, так же различные скандальные истории, связанные с ЦДЛ.

К столику подошла молодая женщина с довольно вульгарным макияжем, да еще с претензией одетая.

— Можно, к вам, — спросила она и, не дожидаясь ответа, шлепнулась на свободный стул. — Этот дурак уже успел надраться и порядком мне надоесть. Еле языком ворочает.

— Правильно, так ему, — усмехнулся драматург. — Только я одного не понимаю, чего тебя его язык беспокоит? Тебе же не этого от него надо, а дармовая выпивка. Или у него уже бабки кончились?

— Па — ашел ты, — повернулась к нему женщина. — Сейчас твоей Клавке позвоню, что опять здесь торчишь, тогда узнаешь, кому дармовая выпивка нужна.

Драматург задавил зачем‑то, как окурок, недоеденный огурец в пепельнице и встал.

— Я с этой бабой не только разговаривать, но даже сидеть рядом не хочу, — сказал он, взял свою сумку и, слегка покачиваясь, направился к выходу.

— А я с подобными уродами, — бросила ему вслед дама, — которые даже правильно галстук к рубашке подобрать не могут, и не общаюсь. У меня другой круг знакомств. И ужинаю я каждый день в лучших салонах Москвы.

— Ладно успокойся. Сергей, знакомься, — Никитин кивнул в сторону женщины, — широко известная в узком кружке наших членов… — Здесь он сделал многозначительную паузу и закатил глаза. — Членов Союза писателей, — вновь пауза, — журналистка. Как тебя там?

— Ирина, — подсказал сосед Бориса за столиком.

— Ты чо, Никитин, забыл или прикидываешься? — Скривив накрашенный ярко — красной помадой губы, спросила женщина.

— Прикидываюсь. Выпьешь? — Боря достал из сумки спрятанную от зоркого взгляда директора ресторана початую бутылку водки.

— Можно, — как бы нехотя сказала она и деланно жеманным жестом вытащила пачку “Мальборо” из своей дешевой, прямо так и сверкающей сумки, которую Николаев тут же, про себя, окрестил длинным, но довольно точным названием — “я у мамы дурочка и мне все равно что носить, лишь бы побольше блестящих цацек висело”.

Сергей чиркнул спичкой, но дама, презрительно взглянув на нее, предпочла воспользоваться своей покрытой самоварной позолотой китайской подделкой под “Ролстон”. Все движения этой “сто долларовой” журналистки были намеренно жеманны. Она всеми силами подчеркивала, что случайно спустилась до уровня этих писателишек, на самом же деле она птица другого полета. И печатают ее чуть ли не каждую неделю, не то что этих, со своими романами, книгами, пьесами и стишками…

Пора было ставить эту тупую бабенку, щеголявшую перед всеми своей принадлежностью к журналистской богеме, на место. Николаев почувствовал, хоть и не был по природе злым человеком, что просто не может отказать себе в маленьком удовольствии осадить эту дешевку, только что оскорбившую двух его собратьев по перу. Хотя, по правде говоря, дело скорей было в той желчи, что осталась у него после ссоры с Григорьевым, и в том, что он сам несколько лет проработал в периодических изданиях и терпеть не мог “журналистов в юбках”. Большинство из этих самонадеянных девиц бралиь за темы, в которых не только не разбирались, но и о которых они, из‑за лености или тупости, даже не удосуживались что‑либо прочитать. Впрочем, бывали и довольно трудолюбивые создания, надеявшиеся не только на свои молоденькие зады и слой французской косметики в два пальца толщиной на смазливом личике, но они были исключением и лишь подтверждали правило.

— Я сразу заметил, что вы неординарная женщина, и в вас что‑то есть. Только одного я не пойму, почему такая элегантная дама, — начал “мягко стелить” Сергей, выбравший, не мудрствуя лукаво, как основу для своей “хохмочки”, какой‑то старый — престарый анекдот, — а курит пастушичьи сигареты? Или это у вас “имидж” такой?

— Что? — Журналисточка вынула сигарету изо рта и осмотрела ее со всех сторон. — Почему пастушичьи? Это американские.

— В Америке “Мальборо” курят только американские пастухи — ковбои. Люди из общества предпочитают курить что‑нибудь поприличней. “Мальборо” для них что‑то вроде нашей “Примы” и “Беломорканала”. Мне они почему‑то сразу видятся в зубах грубых, пропитанных потом и пылью мужчин, пасущих на огромных американских просторах коров. Запах лошадиного пота, перегара и коровьего помета. Однажды в детстве я был в деревне, — Николаев демонстративно зажал нос, — незабываемое ощущение. Хотя, кое — кому нравится запах конюшен.

— Да, я видела их рекламу на лошадях, — задумчиво произнесла дамочка и, еще раз, внимательно осмотрев сигарету, положила ее в пепельницу. Возможно, желтый фильтр напомнил ей цвет коровьей лепешки.

— Разрешите вам предложить сигареты, которыми не гнушалась, пока не бросила курить, и королева Англии, — Сергей апротянул женщине помятую пачку, только что купленных в каком‑то дрянном коммерческом ларьке дешевых сигарет. Отличало их от остальных лишь наличие на пачке короны, а так, дрянь дрянью.

Ирочка зыркнула шустрыми, сильно подведенными маленькими глазками по сторонам, быстро затушила свою сигарету в пепельнице, как будто боясь, что ее могут заподозрить в связях с грязными пастухами, затем выхватила из протянутой Сергеем пачки сигарету с золотым ободком, вновь чиркнула своей зажигалкой и жадно затянулась.

— Да, — скривила она рот в этакой покровительственной усмешке и, откинувшись на спинку стула, отставила руку с сигаретой в сторону, — неплохие, но, все же, не дотягивают до тех, что я курила на последнем приеме во французском посольстве.

Николаев с трудом подавил улыбку, заметив у нее под мышкой грубо и наскоро зашитый черной ниткой разошедшийся шов.

— Конечно, я понимаю, но куда нам до их дипломатов, — сказал Сергей, крутя в руке коробок спичек. Он решил окончательно добить эту наглую, пустую и никчемную бабенку. — Мы по грешной земле ходим, это вам приходится вращаться в высших кругах.

— Только там. С быдлом и “электроратом” мне не интересно, да и не по пути.

— А правду говорят, что сейчас в салонах столицы все женщины поголовно пользуются длинными мундштуками и курят пахитоски?

— Что курят? — Переспросила выпрямившись на стуле журналистка и, на всякий случай, бросила подозрительный взгляд на свою сигарету.

Николаев сделал вид, что не заметил подобной некомпетентности своей собеседницы и продолжил:

— Понимаю, у вас, людей элиты, это как бы возвращение к началу века, к модерну, — продолжал юродствовать Сергей. — Еще я слышал, что сейчас не модно говорить о литературе и новых авторах. Даже более того, модно подчеркивать, что никогда ничего не читал и даже писать не умеешь, только картинки в модных каталогах еще в силах рассматривать.

— Подумаешь, я тоже давно ничего не читала, — вставила “Ирочка — людоедка”, рассеянно бегая глазками по залу, выбирая для себя очередного “лоха”, а то от ее собеседника, похоже, ничего нельзя было поиметь, кроме пустых разговоров.

— А вы не расскажете мне, как писателю, не допущенному в ваши круги, свои впечатления о царящих среди элиты нравах? Мне все очень интересно. Знаете, я по крупицам собираю материал для своей книги о жизни и привычках новых русских в Москве. Вы, конечно же, вхожи во все их элитные салоны.

Бабенка при упоминании о новых русских и элитных салонах как‑то сникла и почему‑то заерзала на своем стуле, вероятно, у нее с ними были связаны какие‑то не совсем приятные воспоминания. Да и вообще от Николаевских расспросов ей стало как‑то неуютно за этим столиком.

— По правде сказать, — продолжал доставать Сергей ее, — мне очень хотелось бы узнать у вас о самом модном сейчас салоне мадам…

— Извините, мне некогда, надо переговорить с одним очень известным бизнесменом, — журналисточка вскочила, допила залпом из граненого стакана водку и зашарила своими подведенными глазками по столам. Как назло, никого из толстосумов, готовых поставить даме дармовую выпивку, не было. Ирочка было направилась к столу, где сидело несколько в довольно сильном подпитии посетителей, но тут заметила входившего в кафе известного поэта, портреты которого в последнее время изредка мелькали на обложках журналов. В литературных кругах ходила легенда, что он получил за недавно изданный за рубежом сборник своих эссе бешенный гонорар. К нему, как к спасательному кругу, и устремилась собеседница Николаева.

— Ой, как раз вас я и ищу. Я хотела бы написать о вашей новой книге стихов.

— Какой книге? — Поэт был с крутого похмелья и поэтому туго соображал.

— Той, что недавно вышла в Англии.

— В Англии? — писатель боком протиснулся к стойке и буфетчица, уже увидев боковым зрением застывшее на лице современного российского классика страдальческое выражение, быстренько плеснула в бокал “сотку” водки. Это была обычная порцию, с которой он начинал свой поздний рабочий день. Поэт схватил дрожащей рукой бокал с сорокоградусной и, зажмурившись, направил родненькую по месту назначения. Через несколько секунд он открыл глаза, которые уже приобрели осмысленное выражение, и сказал буфетчице:

— Повторите, пожалуйста. И стакан томатного сока.

— Так, как насчет интервью, — журналистка понимала, что его надо было брать тепленьким, пока он еще не отошел от стойки бара и был способен заказать для нее хотя бы бокал вина. — Вы могли бы выделить мне полчаса своего времени для интервью о недавно вышедшей в Англии книге ваших стихов?

— У меня вышла в Англии книга стихов? Странно, но я об этом ничего не знаю.

— Ну как же, вы еще выступали по поводу ее выхода по телевидению.

— Я выступал по телевидению? — Еще больше удивился поэт. — По поводу выхода моей книги стихов? Странно. Когда? Это ж надо было вчера так надраться.

— В прошлую субботу.

— В прошлую субботу? Ах, вы про эту. Так она вышла в Испании. И это сборник эссе, где нет ни одной поэтической строчки. Он так и называется: ”Ни грамма поэзии”, — сказал поэт расплачиваясь и даже не делая попытки заказать что‑либо “для дамы”.

Ирочка не отставала. Она присела вместе с писателем за ближайший к стойке столик и достала из сумочки блокнот с ручкой.

Черт! Сергей мог на что угодно поспорить, что это был его “паркер” с золотым пером, таких он больше никогда не встречал. Подарок Светки на его день рождения. “Паркер” у него исчез вместе с сумкой после новогоднего посещения “домжура”. Правда, они тогда с Игорем здорово поддали. Да и бабу он эту вспомнил, она вместе со своей подругой сидела за одним с ними столом и пила их коньяк. Все правильно, они с Игорешкой вернулись за стол, ни шикарной кожаной сумки, ни баб уже не было. Только поди докажи, что это их работа.

— Так где вы сказали, вышла ваша новая книжка? — переспросила дамочка.

Поэт молча ополовинил свою стопку и, запив ее томатным соком, посмотрел внимательно на журналистку.

— Это же ты у меня в прошлом году интервью для журнала брала. Меня до сих пор в краску бросает, когда я вспоминаю, что ты нам понаписала. Как же ты, дрянь такая, можешь браться за статью о поэзии, если не бельмеса в ней не смыслишь? Даже, правильно записать за мной не можешь! Это ж черт знает что, спутать “ямб” с “яром”, а Маковского с Маяковским. Пошла вон отсюда, чтоб духу твоего здесь не было! — Поэт показал ей рукой на дверь.

Баба встала и усмехнулась.

— Подумаешь, будущий нобелевский лауреат выискался. Я и не таких крутых видала. Да я тебя в следующем номере вообще с говном смешаю, — сказав это, она крутанула своим задом и направилась к пьяненькой компании, уже начавшей распевать песни.

“Да, — тяжело вздохнул Николаев, наблюдавший за этой сценой, — нахальство и тупость подобного рода людей спасает их не только от стыда, но и делает совершенно неуязвимыми для тонкого юмора и подколок каких‑то интеллигентов. Сегодняшнее время породило новый жизнестойкий и более приспособленный к жизни в нынешних условиях тип людей. Раньше бы сказали — моральных уродов. Хотя, скорей всего, уродами это они нас считают. Правильно сказал мудрец: мало знаешь — мало забываешь, а мало забываешь — много знаешь. Действительно, зачем учиться, годы проводить в библиотеках, пытаться найти новую звезду или объяснить смысл жизни, когда тебе на смену придут, блестя вставными золотыми или фарфоровыми зубами, вот такие людишки, которым ничего не надо? Более того, они даже представить себе не могут, что кого‑то интересуют нечто иное, чем их, — урвать, украсть, а то и убить, но только быть не хуже одетым той бабы или мужика в толстом заграничном журнале. Да, пошли они все в задницу, еще думать о таком дерьме.”

Николаев повернулся к Борису и спросил:

— Ты, случаем, не знаешь Германа Хара?

— Германа? Да, вот же он, — Никитин показал пальцем на сидевшего в уголке маленького, лет сорока пяти, совершенно лысого бородатого мужчину.

— Что он из себя представляет? — Поинтересовался Сергей.

— В каком смысле? Как писатель или как человек? — спросил Борис, разливая по граненным стаканам водку.

— И так, и так.

— Подойди к нему и узнай. Колоритная личность. Он у нас вроде юродивого, живет на дачах в Переделкино и вечно предсказывает всякие напасти. Да, а чего ты на эту потаскушку взъелся?

— Да и сам не знаю. Один дурак меня из себя вывел.

— Это Саныч, что ли?

— Да нет, не он, — Николаев встал, взял свой стакан и подошел к столику за которым сидел Герман Хара. — Можно?

— Садись, — махнул рукой писатель и тут же обратился к Сергею с вопросом: — Знаешь, почему русский народ пьет? Потому, что все бессмысленно, нет впереди никакого просвета. Массы хоть и темные, но сердцем чувствуют это. А русская интеллигенция почему пьет? Потому, что знает и понимает головой, что чем дальше, тем хуже. Самое страшное, что больше всех пьют именно те, кто отдает себе в этом отчет. Другие, кто еще не понял, дергаются, пытаются что‑то делать. А все напрасно: Россия обречена. Антихрист уже в Москве!

— По — моему, один из наших классиков высказал эту мысль немного по — другому, — сказал Николаев.

— Точно! — Герман поднял вверх указательный палец и погрозил кому‑то невидимому. — В 1874 году Достоевский сказал: “Они и не подозревают, что скоро конец всему, всем ихним прогрессам и болтовне! Им и не чудиться, что антихрист‑то уже народился и идет!”. Вот как он сказал! И он был тысячу раз прав, ведь и действительно Ульянов — Ленин тогда уже родился. Или его братик? Хотя, кто его знает. Ты не помнишь, когда появился на свет вождь мирового пролетариата?

— Нет, — отрицательно покрутил головой Николаев.

— Во, блин! времена настали, — вновь поднял указательный перст и погрозил кому‑то Герман Хара. — Никто уже не помнит, когда народился наш бывший политический бог и кормчий всей мировой голытьбы. Попробовал бы ты это мне лет шестьдесят назад заявить, я бы тебя самолично, как любой пионер страны, в НКВД сдал. Ну, времена настали!

— Жалеешь? — усмехнулся Сергей.

— Не фиг меня подначивать, я — писатель. Наблюдаю, констатирую факты и делаю выводы. Только литератору с его постоянной болью в душе дано знать, что происходит в этом мире. Всем остальным на это наплевать. Они живут одним днем, как бабочки однодневки. И я еще раз, вместо Достоевского, и, вместе с ним, повторяю, что антихрист уже в Москве! И горе всем, кто еще не одумался! — В этом месте вновь взлетел потолку к указующий перст Германа Хара.

— Кстати, Булгаков “Мастером и Маргаритой” тоже предсказывал появление сатаны в Москве.

— Нет, он только говорил о появлении одного из слуг и архангелов Князя Тьмы.

— Это кого? Сталина или Берии?

Собеседник Николаева заглянул один за другим в несколько стоявших на столе стаканов, но все они были пусты. Он поднял взгляд на Сергея и, уставившись ему куда‑то выше переносицы, произнес:

— Сатана, как и Бог, многолик и имеет множество имен, воплощений и слуг. Он везде. И, являясь к каждому, он предстает в том виде, в котором человек его желает видеть. Если отбросить понятие морали — он само совершенство.

Николаев усмехнулся и сказал:

— Я помню слова Иезеркиля, говорившего о сатане, что он был совершенен как никто другой.

— Да, это так. В каком бы отвратительном и примитивном виде не хотели представить нам его ограниченные церковники, как бы не описывали его преступления перед Богом, он действительно изумительно красив. Но он, как и Иуда из Искариота, ни в чем не виноват. Он всего лишь орудие в руках нашего Господа и по своему очищает Землю от скверны. — Взгляд у писателя вдруг сделался совершенно шальным, хотя речь оставалась ясной, как будто кто‑то другой говорил его устами. — В любом случае, если они не одумаются, земля разверзнется и весь этот погрязший в разврате и преступлениях город рухнет в преисподнюю. Он уже подобрался к президенту и его окружению. Я его чувствую! Он рядом! Вот он, я его вижу! — Герман вскочил и, осенив себя крестом, начал размахивать руками, как бы отгоняя от себя не видимый никому из присутствующих образ.

Через минуту в кафе ввалились вызванные кем‑то охранники и вывели предсказателя из зала. Сергей вернулся за столик к Никитину.

— Пошел отсыпаться, голубчик, — сказал Борис, вновь разливая по стаканам только что принесенную из соседнего магазина водку.

— Куда его поволокли?

— В соседний медвытрезвитель. Он для него как дом родной, проспится, а утром к себе в Переделкино поедет. Понравилось тебе его выступление? Как нажрется, вечно ему всякие черти видятся.

— Может, он прав? Пьяный человек легче проникает в существующий над планетой информационный слой. В последнее время я слишком часто с подобными разговорами о сатане сталкиваюсь.

— Будешь пить, как он, будешь каждый божий день с самим Мефистофелем встречаться. Давай лучше опрокинем по соточке, чтоб Герману покрепче спалось в вытрезвителе, да и кошмары ночью поменьше мучили.

Сидевшая в задумчивости на заднем сиденье “Волги” Марина вдруг наклонилась вперед, стукнула по плечу присланного за ней Станиславом Семеновичем водителя и сказала:

— Андрюш, притормози возле газетного киоска, мне газет надо купить.

— Сейчас сделаем, — он включил поворотник, резко крутанул руль вправо и, заехав прямо на тротуар, остановился возле газетного киоска.

— Сколько раз тебя штрафовали за подобную парковку, а ты опять за свое, — недовольно пробурчала Федорова, вылезая из машины.

— Спокуха, сейчас у гаишников пересменка.

Марина купила целую пачку московских газет и, возвратясь в машину, тут же раскрыла одну из них.

— Что новенького пишут? — поинтересовался Андрей, вновь нырнув прямо перед носом какой‑то иномарки в нескончаемый поток машин. — Ну, чего он рассигналился? Зевать не надо… У меня дома телевизор сломался, я даже не знаю, что в мире творится.

— Пока ничего интересного, — сказала Марина, бегло просматривая заголовки газет.

— Да, Марина Михайловна, а вы слышали о неуловимом убийце? О том, что за проститутками охотится?

— Мельком.

— Так вот мой сосед таксист говорит, а он всегда в курсе всех событий, что это менты сами их мочат.

— Что делают? — переспросила Федорова, откладывая одну газету и берясь за другую.

— Мочат. Убивают, значит.

— Это еще зачем?

— Расплодилось их, как собак нерезаных, не знают как с ними бороться, вот и мочат. А вместе с ним и их “котов”. Сутенеров, значит. Менты, для охоты и отстрела разных проституток и мафиози целую секретную бригаду создали. Все равно, они знают, что наше гуманное правосудие любого преступника за бабки оправдает или на поруки отпустит.

— Хватит молоть всякую чепуху, лучше за дорогой следи.

— Чего я там не видел. Вот опять в пробку попали. На метро давно бы уже на месте были.

— Ну, что я говорила, — вдруг вырвалось у Федоровой, — он еще одну убил!

Андрей обернулся и удивленно посмотрел на Марину:

— Это вы о ком?

— Сколько раз тебе повторять, что б смотрел на дорогу, — вдруг ни с того ни с сего вспылила она.

— Пожалуйста, — водитель пожал плечами и, сердито насупив брови, уставился в задний бампер стоявшей перед ним машины.

Придя домой и бросив пакеты с обновками прямо в прихожей, Марина прежде всего подошла к висевшему на стене в гостиной календарю и обвела фломастером еще одну дату убийства. Сегодня был пятница, седьмое. Это была уже четвертая жертва садиста в этом месяце и двадцать шестая в общей сложности. Оставалось еще семь убийств. Одно из них, судя по всему, должно произойти сегодня ночью. Необходимо было во что бы то ни стало сорвать планы этого чудовища. И сделать это предстояло ей самой.

Марина сняла платье, бросила его на диван и направилась в ванну. Сегодня ее ожидала тяжелая ночка и к ней следовало основательно подготовиться, чтобы действовать без осечки.

После душа Федорова перетащила пакеты с покупками в спальню и принялась за их содержимое. Чего только здесь не было. Все, для того, чтобы ничем не отличаться от тех девиц на ночных улицах. Надев черное кружевное нижнее белье и примерив коротенькую черную кожаную юбочку (примерно такая же, чуть шире офицерской портупеи, была когда‑то у ее подруги Ларисы), Марина накинула на себя застиранную почти до белизны джинсовую безрукавку. В разрезе, между полами выглядывало черное кружево бюстгальтера. Марина оглядела себя в зеркале. Это было то, что нужно. Вызывающе и слегка вульгарно. Марина одела длинные, обтягивающие ноги черные сапоги на высоких каблуках и прошлась по спальне, следя за своим отражением в зеркале. Нет, сапоги не годились. Тем более, если придется обороняться или бежать за убийцей, их не так‑то просто скинуть с ноги. Да и безрукавка смотрелась не очень. Марина принялась за примерку остальных покупок. Ее приготовление к новому выходу в качестве проститутки заняло почти два часа, зато теперь она уж точно ничем не выделялась среди “ночных бабочек”. Тем более, новый парик и макияж делал ее практически неузнаваемой.

Валентин Александрович Марков переоделся, вышел из машины, открыл багажник и кинул туда сумку с вещами. Затем он тщательно проверил, заперты ли все дверцы, и включил сигнализацию. На лобовом стекле “жигулей” зажглась хорошо видимая в темноте маленькая мигающая точка. Теперь в любой момент, если кто‑нибудь попытается проникнуть в машину, он тут же будет об этом знать. Дело в том, что в этих простеньких, даже местами ржавых “жигулях” был установлен довольно мощный передатчик, который мгновенно подаст сигнал тревоги и тут же из небольшого пульта в кармане Валентина Александровича раздастся звуковой сигнал предупреждающий, что здесь появляться небезопасно.

Марков взглянул на часы. Большая стрелка уже давно перевалила за полночь. Он не спеша перешел через небольшой освещенный фонарями скверик на другую сторону бульварного кольца и тут же рядом с ним, мигнув фарами, остановился шикарный лимузин. Валентин Александрович молча сел на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Куда? В офис? — спросил шофер.

— Да.

Машина плавно тронулась с места, проскочила несколько мигающих, работающих в режиме желтого света светофоров, свернула в какой‑то переулок и въехала прямо во двор особняка, который занимало брачное агентство “Венера”.

— Никуда не исчезай, сейчас опять поедем, — бросил Валентин Александрович шоферу и выскочил из машины.

Пройдя длинным коридором, он открыл своим ключом какую‑то небольшую дверцу и оказался у себя в кабинете. Первым делом он нажал вмонтированную в панель своего стола кнопку селекторной связи. Не смотря на столь поздний час секретарь была еще на месте, дожидаясь припозднившегося шефа.

— Да, я вас слушаю.

— Мне никто не звонил? — поинтересовался Марков.

— Звонили несколько раз, но не представились. Список номеров на столе. Вас с девяти дожидается Гоша. Говорит, что у него есть для вас интересная информация. Можно мне уйти, а то я на метро опоздаю.

— Хорошо, впустишь его минут через пять, закроешь все у себя и можешь идти.

Марков толкнул одну из закрывающих стену кабинета панелей и оказался в довольно просторной туалетной комнате. Вымыв руки и сменив пиджак, он вновь вернулся за стол и сел в кресло. Тут же парадная дверь в кабинет открылась, и вошел Гоша, которому Марков приказал после появления в офисе Федоровой с обвинениями в его адрес последить за ней пару дней.

— Как успехи? — спросил Марков.

— Есть довольно интересная информация, — сказал Гоша и положил на стол перед Валентином Александровичем толстую папку. — Были непредвиденные траты и сверхурочные работы. Пришлось задействовать еще двух человек.

— Сейчас посмотрим, — открыв папку, буркнул Марков и приступил к изучению отчета.

Работа Гошей, судя по обилию фотографий, стенограмм и перехваченных телефонных разговоров, действительно была проделана немалая. Здесь даже была краткая биография Марины с фотографиями школьных и институтских подруг. Последней в папке лежала фотография Ларисы Козловой.

— А эту зачем ты сюда всунул? — Скорчил недовольную гримасу Марков.

— Так, на всякий случай.

— А может ты, зная, что менты раскапывают все ее связи, меня подставить хочешь?

— Да вы что, Валентин Александрович. Как вам не стыдно? Мы же с вами не первый год работаем.

— Смотри у меня, — Марков взял фотографию Ларисы и, порвав на мелкие кусочки, швырнул в мусорную корзину. — Все бумаги в одном экземпляре. Негативы тоже должны лежать у меня в папке.

— Я так и делаю. Продолжить наблюдение или снять?

— Походи за ней еще. Чтоб она и пукнуть не могла без того, что б я об этом не знал. Ишь, красотка, сначала ко мне заявилась, а потом к ментам. Интересно, что она им обо мне наговорила.

— Да они ее выгнали. Ее и слушать никто не стал, только посмеялись.

— Мне нужна точная информация, а не твои догадки. Особенно по поводу ее ночных прогулок.

— Встрять, если что?

— Не надо. Пусть будет, что будет. Ее никто не заставлял влезать в это. Она сама захотела.

— Понятно, — кивнул Гоша.

— Все, иди, работай. — Валентин Александрович откинулся на спинку кресла и, сощурив за стеклами очков свои глазки, добавил: — Смотри, только не втюрься в нее. Я же тебя знаю, ты ни одной юбки пропустить не можешь. Что вы в этих бабах находите?

Возле Марины резко и со скрипом притормозил черный джип с затемненными стеклами. Из открытого окна высунулся юнец с тремя сотенными бумажками в руке.

— Эй, красавица, троим, по — быстрому, не отсосешь? А то мои кореша уже на стену лезут. Три сотни баксов плачу и фотографию с автографом на память.

Из машины раздался веселый мужской смех.

Марина отрицательно покачала головой.

— Да ты чего? — Удивился парень. — Три сотни баксов за полчаса работы! Тебе что мало? Да я сам столько не получаю.

В джипе вновь послышался смех.

— Эй, давайте я, — неизвестно откуда появившаяся шустрая девица, отпихнула Федорову в сторону, выхватила у парня сотенные бумажки, распахнула дверь и плюхнулась прямо на колени юнца на заднее сиденье.

Из салона машины донеслись радостно — возбужденные мужские крики:

— Давай, давай быстрей! Я уж больше не могу!..

Марина отошла от джипа и направилась в сторону Кремля, раздумывая о том, почему она так уверена, что убийца — садист действует в одиночку. Вполне возможно, что это действует целая группа преступников, или это борьба за раздел территорий в этом весьма прибыльном бизнесе. Две или несколько конкурирующих группировок борются между собой. Отсюда и такое количество трупов проституток. Нет, получается нестыковка, зачем им тогда рисовать шестерки на календаре? Может, они никакого отношения к сатанинским символам не имеют. Это просто их знак? “Шестерка” на воровском или блатном жаргоне означает что‑то вроде незначительного человека которого можно и не брать в расчет. Тогда сколько же они намерены рисовать этих шестерок в календаре? Три, пять, десять?

Навстречу Марине из подворотни вывалились четверо парней в одинаковых, похожих на немецкую эсэсовскую униформу, черных куртках и рубашках. Они были пьяны и сильно возбуждены. Энергично жестикулируя и перебивая друг друга молодые люди, судя по всему, вспоминали о какой‑то недавно прошедшей демонстрации:

— Да если бы не менты и ОМОН, эти сраные демократы у памятника Пушкина нас бы надолго запомнили!..

— Ты же первый слинял!..

— Кто слинял!? Меня менты повязали, я отбивался как мог…

Парни заметили Марину в "прикиде" проститутки и остановились. Один из парней, судя по всему главарь, который до этого времени шел молча, показал на нее пальцем и сказал:

— Вот, все из‑за таких продажных тварей! Это они променяли Россию за задрипанные зеленые бумажки! Надо показать этим сукам, что не все в России продается!

Двое чернорубашечников бросились к Марине, схватили ее за руки и отработанным движением вывернули их за спину. Она попыталась вырваться и закричать, но один из парней заткнул ей рукой в черной кожаной перчатке рот. Пока Марина обдумывала какой прием ей применить, подошедший главарь изо всей силы ударил ее в солнечное сплетение и она обвисла на руках своих мучителей. Несколько поздних прохожих, опасливо косясь на чернорубашечников, быстро перешли на другую сторону улицы.

Парни втащили все еще не отошедшую от удара Марину в помещение, все стены которого были увешаны знаменами, немецкими касками и плакатами со свастикой. Посреди комнаты стоял большой стол и несколько стульев, в дальнем углу на продавленном диване храпел какой‑то пьяный, возле стены была свалена груда пустых бутылок из‑под водки и пива.

Главарь рванул на груди у Марины платье и, толкнув, повалил на стол.

— Держите ее крепче, — сказал он своим парням.

— Пожалуйста, не надо! — Марина сделала попытку вырваться.

— Что я сказал? — Рявкнул главарь.

Двое парней вывернули ей руки и прижали к столешнице. Из уст Марины вырвался стон. Главарь ухмыльнулся, разорвал платье до конца, стянул трусики и обернулся к стоящему в стороне парню.

— Неплохая фигурка. Ты сегодня хорошо прошел крещение и наподдал этим вонючим евреям и демократам. Ты первый.

Парню явно было не по душе то, что здесь происходило. Он смущенно переступил с ноги на ногу. Взгляды его новых товарищей были направлены только на него.

Марина сделала еще одну попытку вырваться, но ее тут же пресекли двое парней. У нее не было сил даже кричать, слезы катились по щекам размывая тушь и макияж. Она только шептала:

— Отпустите, не надо.

— Давай! Ты не один! — Заорал на новенького главарь. — Народ ждет тебя!

Молодой человек расстегнул ширинку и шагнул к столу.

— Давай, Володька, покажи этой суке, — скаля гнилые зубы, загоготал один из неофашистов. — Пусть рассейских мужиков попробует, чтобы ее потом на пархатых жидов и вонючих негров не тянуло.

Парень вдруг застегнул ширинку и сказал:

— Да ну ее, пошла она в задницу. Еще заморский СПИД подхватишь.

Парни рассмеялись и отпустили Марину. Она медленно сползла со стола и, свернувшись клубочком возле ножки стола, заплакала:

— Что я вам сделала?

Никто из присутствующих не смотрел в ее сторону. Первый раж прошел, похоже, им сейчас было не по себе.

Главарь подошел к тумбочке у изголовья спящего, на которой стояла початая бутылка водки, налил себе полный стакан и выпил.

— За что, — всхлипнув, спросила Марина, — ведь я ничего вам не сделала?

— Ты еще здесь? — Не оборачиваясь, зло бросил он через плечо. — Понравилось?

— За что? — повторила женщина.

— Да уберите вы эту гниду отсюда, — взревел неофашист, — иначе я за себя не ручаюсь!

Владимир подошел к Марине, поднял ее, накинул ей на плечи свою черную длиннополую, украшенную черепами куртку и вывел из комнаты в полутемный двор огромного, еще дореволюционной постройки, дома.

— Извините меня, если сможете. Они вообще‑то хорошие ребята, даже не знаю, что с ними такое сегодня случилось. Все из‑за этой проклятой демонстрации. Не ходили бы вы ночью в таком виде по улицам.

Обшарпанная дверь, из которой они только что вышли, распахнулась и на фоне освещенного прямоугольника появился один из чернорубашечников, державший Марину за руки.

— Барахло пусть свое заберет, — сказал он и швырнул что‑то к ногам Марины.

Дверь захлопнулась. Молодой человек поднял сумочку и, протянув ее женщине, спросил:

— Вас проводить?

Марина отрицательно покачала головой, взяла сумочку и, кутаясь в куртку, пошла со двора. Завернув за угол, она достала из сумочки газовый баллончик, которым она так и не смогла воспользоваться. Сжимая его в руке, стараясь держаться темных переулков и шарахаясь от одиноких прохожих, Федорова добралась до своей машины. Только приехав домой, и забравшись в горячую ванну, она дала волю своим чувствам. До чего же паскудно была устроена жизнь, что за чертово невезение…

Встречу, в воскресенье девятого июня, Артист назначил на десять часов утра. Для Валентина Александровича это была ужасная рань, он не привык вставать раньше одиннадцати. Мало того что киллер, наотрез отказавшись говорить с помощником Маркова о деле, назначил такое время для встречи, так еще и настоял на встрече в помещении какого‑то полуразрушенного склада. Все это здорово раздражало не выспавшегося Маркова, но ничего не поделаешь, с причудами Артиста (никто не знал его настоящего имени) приходилось считаться. Он стоил того.

— Он уже здесь, — влетел в помещение склада запыхавшийся помощник и условным жестом показал, что гость проверен на оружие и наличие электронных записывающих устройств.

Марков взглянул на часы. Ровно десять. Что ж, Валентин Александрович тоже любил точность. Он поднял голову. Рядом с его помощником стояла какая‑то старая карга в дурацкой черной шляпке с вуалью.

— А это еще кто такая? — раздраженно спросил “главный сутер”.

Женщина положила руку в перчатке на плечо помощнику Маркова и вдруг неожиданно низким мужским голосом сказала:

— Иди погуляй, я бы хотел побыть с “мамочкой” наедине.

В этом месте Артист снял свою шляпку, и Валентин Александрович, поняв свою ошибку, улыбнулся:

— Неплохо.

— Мне не хотелось, что бы еще кому‑нибудь стало известно о нашей встрече. Я не люблю афишировать свои связи. Всегда найдется человек который может прикинуть кое‑что к носу и сделать кой — какие выводы. Это и в ваших интересах.

— Если вы так блюдете свою и мою репутацию, почему не согласились договориться обо всем с моим помощником.

— Он для меня никто, а вы личность серьезная, значит не меньше меня заинтересованы в сохранении конфиденциальной информации.

— О вас говорят, что вы быстро и с большой фантазией решаете многие проблемы. Я сам человек с воображением и ценю людей способных поставить себе интересную задачу и решить ее до конца. Они большая редкость в нашем обществе недоразвитого капитализма и социализма.

— Это смотря, что вам надо, и с каким исходом.

— Возможно, в другой раз было бы достаточно просто поставить человека на место, но в данной ситуации мы упустили время для переговоров и мирного решения вопроса, поэтому мне требуется самое кардинальное решение.

— Понял. Могу ли я узнать его имя?

Марков вынул из кармана фотографию и протянул киллеру.

— Знакомая личность, — улыбнулся он. — Думаю, что если бы все, кому он встал поперек горла, скинулись мне по десять баксов, я мог бы сразу после этого выступления с чистой совесть выйти на пенсию.

— Надеюсь, вы обойдетесь без стрельбы и взрывов.

— Вы меня обижаете, — Артист элегантным жестом перекинул через плечо один из концов мохнатого шарфа. — Я художник и не опускаюсь до подобных тривиальных методов.

— Вот и хорошо. Когда вы намерены покончить с этой проблемой?

— В народе говорят, что спешка нужна только при ловле блох. В таких же деликатных делах она просто противопоказана.

— В моем случае она как раз очень даже желательна. Я дам вам одного молодого человека, он ознакомит вас со всем, что у нас есть на нашего клиента. Заодно и прикроет, если что. Ему можно доверять как мне самому.

— Я работаю один и мне не нужны помощники.

— Вероятно вам забыли сообщить, что я плачу по двойному тарифу, — Марков вынул из бокового кармана пиджака плотный конверт и протянул “киллеру”. — Здесь половина.

— Это другое дело. Но боюсь, что раньше чем через три дня все равно ничего не выйдет. Слишком много заказов. Народ спешит перед периодом летних отпусков избавиться от головной боли.

— Что ж и на этом спасибо. Мне сказали так же, что вы большой мастер по компромату. Если наше первое сотрудничество пройдет хорошо, я бы хотел ангажировать вас еще несколько раз в самое ближайшее временя.

— О, пренепременно, но вначале мы закончим этот танец. — Артист надел на голову свою дурацкую шляпку, — Ну я пошла. Целую дорогой, — и он, жеманно повернувшись на высоких каблучках, послал через плечо Маркову воздушный поцелуй.

Николаев сидел на диване и тупо смотрел в стоявшее на столике зеркало. Да, видончик. Сколько раз себе говорил, больше не появляться в ЦДЛ и не хлестать там с литераторами водку, ан — нет, опять приплелся туда. Боже, как болит голова! Может, в этом и заключается основное предназначение русского писателя — испытывать боль за весь свой народ. Слышал бы кто, какую чушь я порю, точно бы сразу в “кащенко” загремел. Все, завязал, больше пить не буду. “Меньше — тоже,” — сказал бы старый приятель Николаева Владимир Соков.

Раздался стук и тут же, не дожидаясь ответа, дверь в комнату распахнулась. На пороге стояла соседка. Ну это было уже верхом наглости. Николаев открыл было рот, чтобы в доходчивой для нее форме объяснить правила хорошего тона, как она вдруг необычайно ласково и даже с испугом обратилась к нему:

— Сереженька, к тебе сам президент приехал.

— Крыша поехала, старая карга? Почему врываешься без спроса? — прикрикнул на нее, прикрываясь одеялом, Николаев.

Два дюжих мужика выдернули старуху из дверей в коридор, протиснулись в комнату и быстро обшарили ее глазами. Один даже заглянул за зеркало.

— Ты, что ль, Сергеем Николаевым будешь? Принимай гостя, — сказал старший из них и показал на дверь.

Сергей взглянул туда и ахнул.

В дверях стоял сам Президент, собственной персоной. Вот это дела! Николаев посильней натянул на себя одеяло. Мать честная, такое только во сне может привидится. Не иначе как какая‑нибудь компания в связи с выборами или перевыборами. С похмелья Николаев никак не мог вспомнить, прошли они или только намечались. Особенно тяжело это было вспомнить, потому, что сам он никакого участия в подобных мероприятиях даже в советское время никогда не принимал. Сергей считал, что от перемены мест слагаемых сумма в его кармане не увеличивается, а только уменьшается, так как ни один из дорвавшихся до власти чиновников и не думает об проблемах своих избирателей, а, тем более, о своих предвыборных обещаниях, он мечтает только побольше загрести под себя и подольше удержаться у кормила. А тут такое дело, первый человек в стране, взял и так просто заявился к Николаеву.

Дорогой гость тем временем подошел к стоявшему возле письменного стола креслу. Охранник одним движением руки смел с него на пол николаевские рукописи, брюки с рубашкой и пододвинул под Президента. Тот сел, даже не заметив, что наступил на рубашку, и обратился к все так же сидящему с открытым ртом Сергею:

— Проси что хочешь.

— Гаркните на мою соседку, чтобы она без штанов и в неглиже по коммуналке не бродила. Она же не Бриджит Бардо, меня и вырвать может, — вдруг ни с того ни с сего, вырвалось у Николаева. — И по холодильникам не шастала. И по карманам перестала лазить. И народ не доставала, — понесло его.

— А ну‑ка, дайте ее сюда. Как, там, ее?

— Измайлова.

Кто‑то из коридора втолкнул соседку в комнату.

— Что же это ты, старая вонючая урка, моих людей забижаешь? Голышом по квартире расхаживаешь. Опять воруешь, документы подделываешь. Или обратно на нары захотела? — повысив голос и добавив в него стальных ноток, рявкнул президент.

Подбородок и колени у Измайловой затряслись, затем послышалось тихое журчанье и по ляжкам, а также по спущенным до колен рваным чулкам, что‑то потекло. Прямо под ногами у нее образовалась довольно внушительная лужа.

— Да уберите вы ее отсюда, весь воздух испортила, — сморщив нос, сказал президент. — Вот и общайся с этими уродами. Как ты здесь живешь? — Он встал и направился к дверям. — Припозднился я у тебя. Пора и честь знать. Если что нужно, — звони.

Не доходя до двери он, вступил в оставленную гражданкой Измайловой лужу, зашатался и вдруг, вместе с охраной и сопровождающими лицами, растаял в воздухе, так и не успев оставить номера своего телефона.

“Да, даже президенту и всей его рати, не говоря уже об простых обывателях, не по зубам оказалась та мерзость, которую распространяют вокруг себя некоторые наши соседи, — усмехнулся про себя Сергей и, наконец, почувствовал, что проснулся. Но открывать глаза и вылезать из‑под теплого одеяла, ему никак не хотелось.

Сергей напрягся и попытался припомнить, кто явился ему под видом президента, но, как это часто бывает во сне, он запомнил только абстрактную оболочку.

Какого черта он не попросил у него похмелиться. У Президента обязательно должно было быть что‑нибудь с собой, или у его охраны, раз они спозаранку, да еще в выходные, собрались выйти в народ. Так кто же это был? Ельцин, Лебедь, Жириновский, Зюганов, Горбачев? Вопрос перед ожидающими Россию через несколько дней президентскими выборами был довольно актуальным. Ну, последний, сразу отпадал, он свое отпрезиденствовал. Такую страну за несколько лет развалил… Наши бывшие враги до сих пор понять не могут, как же это русским удалось создать (правда не без их помощи) свой самый могучий миф о непобедимости СССР. С кем же тогда они все это время соревновались в гонке вооружения и против кого боролись, если пришел один любитель поговорить на общие темы и за Нобелевскую премию все развалил? Ладно, это был не Горбачев. Может, Зюганов? Нет, этот бы полез брататься со всеми многочисленными соседями по коммуналке и начал обещать каждому коммунисту отдельную квартиру к 2000 году. Это был и не Жириновский, тот бы сразу всем моим соседкам по мужику выделил, а мужикам, в свою очередь, по паре кирзовых сапог для полоскания в Индийском океане. На Лебедя странный посетитель тоже не был похож, если бы тот рявкнул на мою соседку своим громовым голосом: “Лечь, отжаться!”, то она бы замертво упала. Какие только мысли в голову спросонья лезут. Чего только не придумаешь, лишь бы утром не вылезать из постели. Так кто же ко мне приходил? Остается только Ельцин, потому как все остальные демократические и прочие кандидаты, и во время предвыборной компании не особенно норовят опуститься до нас, грешных, а если бы они стали президентами, то их и подавно никакими, даже западными вливаниями, в мою перенаселенную коммуналку невозможно было бы заманить. Хотя и Ельцин предпочитает больше по Белым домам шастать, а не тараканов давить в комнатушках у бедных российских литераторов. А вот последние (имеются в виду не насекомые, а писатели) и есть основная ценность для любой страны, несущая ей славу. Всех президентов и теннисистов забудут, а литератора всегда помнить будут. О какой этакой стране вы говорите, той что дала Пушкина и Достоевского, Пастернака и Бродского? Как же, знаем — знаем. Это же Россия! Вот так‑то господа власть предержащие, заигрывайте с литераторами, глядишь, и о вас кто‑нибудь пару строчек в Истории черкнет: был у нашего Писателя один такой знакомый (Имярек), то ли приемщиком макулатуры работал, то ли президентом всей страны, помогал во всем, денег дал, дачу на Капри построил, чтоб писалось нашему любимому литератору во славу отечества хорошо. Вот такие пироги, вот так можно и прославиться на века.

Сергей открыл глаза и оглядел свое убогое жилище. Пожалуй, даже в нормальной тюрьме камеры одиночки побольше. Чего это его соседи так на его комнатенку губы раскатали. Вот ничего, заявится в следующий раз президент ко мне, обязательно у него квартирку рядом с ним на одной лестничной клетке попрошу. Чтобы огромный кабинет был и ванная большая — большая… Нет, лучше две ванные и два туалета. Или три туалета, четыре, пять, шесть. Семь туалетов! Всю страну в один общественный туалет превратили! Загадили! Надоело, надо приниматься за работу и вычистить эти Авгиевы конюшни.

Николаев почувствовав, что почти вырвался из крепких объятий Морфея и его уже ничего не связывает с миром грез. Он вскочил с кровати и сделал несколько наклонов и приседаний.

В дверь сильно постучали, и из‑за нее послышался истошный крик соседки, который уж точно и бесповоротно вернул его на землю, в ту реальность, с которой приходилось повседневно сталкиваться и волей не волей приходилось считаться. Бог ты мой, какой странный и безумный сон, какое не менее странное и долгое пробуждение…

— Николаев, сколько раз тебе орать?! Трубку возьми!

Всю субботу и воскресенье Федорова отходила от пережитого в ночь с пятницы на субботу. Большую часть времени она проплакала от бессильной злобы, от того, что не смогла ничего противопоставить этим новым фашистам, не смогла дать им ни малейшего отпора. Но все произошло так неожиданно. Первое ее желание было пойти и заявить на них в милицию, но подумав, она поняла, что не сделает это. Так как там придется объяснять, почему она оказалась в столь позднее время и в столь вызывающем наряде на улице, а, если ей придется сказать правду, то ни о какой охоте за маньяком уже не будет и речи. Менты просто не спустят после этого с нее глаз. Кстати, по московской программе передали, что он в ту ночь убил еще одну женщину.

Но следовало как‑то отомстить этим фашистским уродам. Марина понимала, что от милиции не дождаться прока, но и так просто оставить это дело не хотела. И, пожалуй, она знала, что сделать. С этими уродами надо бороться их же средствами. Марина подошла к телефону и поискала глазами записную книжку. Ее нигде не было видно. Она заглянула под стол и под диван. Но и там ее не было. Странно, куда она могла запропаститься? Кстати, ее Марина не видела уже с пятницы, со времени посещения ее этим писателем. Да, как она могла забыть, он же оставил ей какую‑то рукопись. Ее Марина нашла под грудой газет. На первой странице, под фамилией автора был написан номер телефона.

Марина набрала его. В трубке послышались гудки, затем женский голос сказал:

— Да, алло.

— Здравствуйте, — поздоровалась Марина. — вы не могли бы позвать Сергея Николаева.

— Он наверное еще дрыхнет.

На другом конце провода с грохотом швырнули трубку рядом с телефонным аппаратом, затем раздался стук и истошный женский крик. Через некоторое время в трубке щелкнуло и кто‑то сказал:

— Я слушаю.

— Мне Николаева, пожалуйста.

— Здравствуйте, я на проводе. А это Марина? Я вас сразу узнал. Ваш голос ни с каким другим не спутаешь. Вы звоните мне, чтобы сообщить, что прочитали мою рукопись и она вам не понравилась?

— Нет, я только приступила к ее чтению, — соврала Марина. — Дело в том, что я никак не могу найти своей записной книжки. Там были очень нужные мне телефоны и визитки. Она лежала на столике, может, вы случайно сунули ее со своими бумагами к себе в сумку?

— Вряд ли, но я сейчас посмотрю. Подождите немного.

Пока Сергей искал записную книжку у себя, Марина приподняла на всякий случай несколько подушек на диване, вдруг она туда завалилась.

— Алло, вы меня слушаете? — Вновь раздался в телефонной трубке голос Николаева.

— Да, да.

— У меня ее нет, но вместе со мной был еще Григорьев, может, вы позвоните ему? Возможно, он машинально сунул ее к себе в карман. Я видел, что он что‑то крутил в руках.

— Мне не совсем удобно ему звонить, — сказала Марина. — Вы же знаете, что у нас как‑то не сложились отношения. Вы с ним чаще видитесь, может, спросите у него о ней?

— Да я тоже с ним поцапался после посещения вас. Ладно, я позвоню ему, все равно мне нужно выудить у него кое — какую информацию, а вы обязательно прочтите мою рукопись и скажите свое мнение. Хорошо?

— Договорились. До свидания. — Марина положила трубку и подумала:

“С какой стати он решил, что у меня есть время на его дурацкую писанину. Что я ему, главный редактор или литературный агент? Пусть они читают, мне за это деньги не платят.”

Марина перелистнула несколько страничек рукописи и прочла первую попавшуюся на глаза фразу. Затем еще. Как‑то совершенно незаметно для себя она увлеклась повествованием и оторвалась только тогда, когда рядом с ней затрезвонил телефонный аппарат. Она несколько минут совершенно бессмысленно смотрела на него, слишком резок был переход от событий пятнадцатого века в конец двадцатого, затем подняла трубку и сказала:

— Алло, я слушаю…

— Привет, Мариночка. Почему не звонишь? — раздался откуда‑то из далека голос старой приятельницы Федоровой.

— А, это ты, Аллочка. Ты уже приехала из Америки?

— Да. Мы сегодня в одиннадцать по этому поводу собираемся устроить небольшую вечеринку.

— В одиннадцать? Извини, я сегодня вечером занята. Да и простыла вчера немножко.

— Зря, соберутся очень интересные люди. Ладно, потом поговорим, мне надо обзвонить еще кучу народа.

— Хорошо, до свиданья.

Марина положила трубку, взяла из стоящей возле телефона баночки две таблетки аспирина с витамином С, бросила их в рот и запила минеральной водой прямо из бутылки. Сегодня она, хоть и не совсем оправилась от происшедшего с пятницы на субботу нападения, собиралась продолжить свою ночную охоту на маньяка.

Федорова вновь вернулась к рукописи. Она хотела найти ту часть рукописи с переводом с латинского, которую было начал читать Николаев. Там еще говорилось о сатанинском проклятье, тяготеющем над Кремлем. Перелистав несколько страничек, она, наконец, натолкнулась на воспоминания венецианского посла Контарини Амброджио. Эти записки современника итальянского мастера не только подтверждали рассказ Николаева об увлечении Аристотеля Фиораванти оккультными науками, но и прекрасно дополняли его описаниями постороннего наблюдателя о настроении и нравах, что царили в то время при русском дворе.

Марина устроилась поудобней и приступила к чтению.

“На русской границе нас встретили княжеские пристава и проводили до самой Московии. Проделали мы сей путь, делая краткие остановки на ночевку через каждые пять — шесть немецких миль, за несколько недель. На подъезде к Моско, нас встречали войска и 26 сентября 1476 года мы вступили в столичный город, принадлежащий великому князю Иоанну, властителю Великой Белой Руси. Сей град расположен на небольшом холме и все строения в нем, не исключая и самой крепости, деревянные. Через него протекает превосходная река, называемая Моско. В честь ее и назван город. На реке большое количество мостов, по которым переходят с одного берега на другой.

Жило здесь много и иноземцев, которых русичи называю “фрязями^[13]”. Это, в основном, ювелиры. Они изготовляли посуду для двора великого князя и его придворных. Особо отличался среди них золотых дел мастер Трифоний, уроженец Катарский, который делал для государя исключительной красоты сосуды.

Жил здесь и мастер Аристотель Фиораванти из Болоньи, искусный строитель, строивший тогда каменную церковь на площади. Было здесь много и греков из Константинополя, приехавших сюда вместе с великой греческой царицей Софьей Палеолог, вышедшей в 1472 году замуж за царя Иоанна и привезшей с собой в Московию искусных мастеров и торговых людей со своей родины. Со всеми ими я очень подружился.

В Моско существует нечто вроде городка, называемого Наливки, где живут иноземцы. Только им разрешено продавать и покупать здесь вино и пиво, что не дозволено московитам, ввиду того, что они весьма наклонны к пьянству. И хотя великий князь строго воспрещает это своим подданным, они все равно умудряются ежедневно быть пьяны”.

Марина отложила первый лист и, усмехнувшись, произнесла вслух:

— Похоже, что жизнь Москвы мало изменилась за последние пятьсот лет.

“Через несколько дней после нашего приезда государь соизволил нас принять. Прием прошел великолепно. Особенно поражало обилие золотой и серебряной посуды за пиршественным столом. Об этом я еще расскажу ниже. Великому князю было от роду лет 35, он высок, но худощав, и очень красивый человек. Русские вообще очень красивы, как мужчины, так и женщины, но, сами по себе, народ грубый. Говорят, что народ в Московии гораздо хитрее и лукавее всех прочих, в особенности он вероломен в исполнении обязательств. Они сами отлично знают про это обстоятельство, поэтому каждый раз, как вступают в сношение с иноземными купцами, притворяются, будто не московиты, а пришлые люди, желая этим внушить к себе больше доверия.

Жилище, которое дал мне княжеский пристав Марк, находилось в выстроенном из огромных бревен доме и было очень мало и убого, там едва можно было разместиться мне и моим слугам. Позже, при содействии того же Марка, я получил жилище в доме, где стоял уже упомянутый мною мастер Аристотель из Болоньи. Дом этот помещался поблизости с великокняжеским дворцом и был очень хорош. Как уже было сказано выше, я с ним очень подружился и через него узнал много интересного о Московии и дворцовой жизни. Местные итальянцы поговаривали, что он занимается колдовством и алхимией, и сторонились его. Я сам видел у него большое количество книг по черной магии и массу разнообразных приборов для опытов. Когда я спросил его, зачем они ему, он ответил, что при их помощи объясняет русским каменщикам устройство связей и всевозможных подъемных приспособлений и лебедок. По мне же, все это великое множество колб, мехов, механизмов, перегонных сосудов и реторт, больше походило на приборы для алхимических опытов.

Через два дня, как я поселился у Аристотеля Фиораванти из Болоньи, мне было приказано, от имени государя, немедленно выехать из дома мастера. С большим трудом для меня было найдено помещение вне замка. Это были две комнаты. В одной расположился я сам, а в другой — мои слуги. Там я и оставался вплоть до моего отъезда, но продолжал встречаться, хоть и с большими предосторожностями, с мастером Аристотелем. Ходили слухи, что царь был против общения мастера с любыми иноземцами, поговаривали даже о том, что государь сам, в потайных кельях, занимается с Фиораванти не богоугодными опытами, пытаясь найти секрет изготовления золота. Когда мы оставались наедине, мастер часто жаловался мне на то, что вряд ли его отпустят живым, даже после окончания постройки храма.

От итальянского посла в Моско я узнал, что за привязанность Аристотеля к черной магии, на родине его разыскивала папская инквизиция. Поэтому, якобы, он и принял приглашение Иоанна III.

Однажды на приеме я спросил великого князя, почему он не дозволяет выезжать даже на короткое время из Московии иностранным мастерам (всего более у него итальянцев, которых, по его словам, он любит и держит за искусство). Он ответил, что поступает так потому, что иначе больше не увидит их, ибо литовский король обязательно помешает их возврату. На самом же деле, русский царь держал большинство мастеров как пленников, не разрешая им общаться даже с приезжающими в Моско купцами с их родины. Хотелось, отдельно поведать поучительную историю о последних годах жизни мастера Аристотеля да Фиораванти в Московии, известную мне и рассказанную другими путешественниками побывавшими в Московии после меня.

Aristotele da Fioravanti родился в 1416 году у Фиораванти ди Ридольфо и его жены Беттины Алле. Дед, отец и дядя Аристотеля были потомственными архитекторами. Говорили, что последний много времени уделял алхимии и изучению черной магии. Впоследствии это отразилось и на увлечении молодого Аристотеля. К сорока годам Аристотель приобретать в Италии известность как прекрасный механик и зодчий. Ему начинают предлагать работу и в других странах, но он принимает приглашение венгерского короля, большого любителя алхимии и колдовства. Неизвестно чем он там занимается, но по прошествии несколько лет его арестовывают в Риме за то, что он пытался расплатиться монетой из фальшивого золота, и высылают из города. Позже, в доме, который он снимал, находят еще несколько монет и целую алхимическую лабораторию. В ней обнаруживают предметы, которые не оставляют сомнения, что работавший в ней человек поклонялся силам ада, среди прочих вещей в описи фигурировала и массивная плита, отлитая из фальшивого золота с тремя сатанинскими шестерками. За дело принимается инквизиция. Доказательств того, что эти вещи принадлежали Аристотелю, не нашли, но ему все равно пришлось долгое время скрываться от папских легатов.

В 1474 он получает приглашение от русского царя, принять участие в постройке большого собора в столице Московии, и соглашается на него. В начале 1475 года он выезжает с послом Иоанна III Семеном Толбузиным в Моско. Зимой в Московии ездят на санях по замерзшим рекам и скорость передвижения иногда достигает 70 голландских миль в сутки. В конце марта они прибыли на место, а в середине апреля мастер Аристотель уже приступил к строительству собора. К тому времени, когда я прибыл в Моско^[14], у него уже стояли стены, а когда я отъезжал, были готовы механизмы для облегчения подъема кирпичей и камня на высоту для кладки сводов. Параллельно, по заказу царицы Софьи Палеолог, он строил подземные палаты, для огромных сокровищ, которые она привезла из Рима. Среди них были бесценные книги и рукописи, некогда принадлежавшие известным чародеям древности. Говорят, что среди них был и знаменитый Черный фолиант, одна из древнейших книг в мире, содержащая все секреты каббалы, а так же земной и звездной магии. Из всех иностранцев, только Аристотелю Фиораванти Иоанн III разрешал пользоваться находившимися в царской библиотеке драгоценными манускриптами.

В августе 1479 года постройка церкви была закончена. Великий князь на радости щедро наградил мастера Аристотеля, но в просьбе разрешить ему немедленно уехать домой отказал, сославшись на создавшуюся неблагоприятную обстановку вокруг границ московитского государства, при которой он не может никому гарантировать безопасный проезд. Возможно, на отказ выехать из Московии, сыграло свою роль одно из перехваченных писем Аристотеля к герцогу Милана, содержащее описание многих русских крепостей и обычаев во дворце великого князя.

Я знаю по себе и по рассказам купцов, что во дворце московицкого государя всегда царила подозрительность ко всем к иностранцам. Впрочем, дело здесь могло быть и в алхимической деятельности Аристотеля Фиораванти, великий князь был не прочь получить в свое пользование философский камень, способный превращать любые металлы в золото и более мощного зелья. К тому же, мастер был искусным механиком и литейщиком колоколов и пушек. Гостя в доме у Аристотеля, я мельком видел чертежи крепости и тайной башни с подземными переходами, которые приказал воздвигнуть великий московицкий князь Иоанн III и намеревался построить мастер Аристотель со своими итальянскими помощниками. Грандиозное сооружение, ничего подобного я не видел ни в христианских странах, что посетил, ни в Персии и в государствах мусульманского мира, хотя и они славятся своим вероломством^[15]. Все это тоже могло послужить поводом для запрета выезда мастера из страны. Из рассказов купцов и путешественников известно, что в 1484 году, после того, как Иоанн III, обвинив в отравительстве немецкого врача, приказал его казнить, Аристотель пытался тайно уехать из Московии, но мастера схватили и, обобрав до нитки, посадили под замок.

Последнее сведение об Аристотеле да Фиораванти относится к 1485 году. Мастер принимал участие в одном из походов великого князя на своих врагов. Больше о нем ничего неизвестно. Так он и пропал на бескрайних просторах московицкого государства. И вместе с ним пропала и тайна философского камня. Правда, поговаривают, что она каким‑то образом все же оказалась в руках русского великого князя. Об этом свидетельствуют и рассказы путешественников о том, что царь пьет и ест на золоте, а когда он принимает гостей, то количество золотой посуды на столах измеряется пудами. Но это лишь предположение, тем более, что и в те времена, когда я был при русском дворе, мне тоже приходилось видеть огромные золотые блюда на столах и многочисленные сундуки с золотом в казне русского государя. Так что все эти разговоры об обладании русским царем тайны философского камня, досужие выдумки нищих купцов, которые окромя оловянной посуды у себя дома ничего не видели.”

Марина отложила в сторону последний лист и задумалась. Довольно странно, но и здесь, и в рассказе Николаева, в описании жизни итальянского мастера, работавшего в конце пятнадцатого века в Москве, есть упоминание о трех шестерках. Что бы это могло обозначать? Тайна сокрытая в веках? Случайное совпадение или звенья одной цепи? Необходимо было поймать этого убийцу, тогда она сможет расставить все точки над “i”. И она приложит к этому все свои силы.

— Ну, что?

— Пока тихо. Да и вряд ли что‑то раньше завтрашнего утра будет известно, — сказал Владимир Коровьев, присаживаясь рядом со старшим следователем.

— Знаешь, — Григорьев постучал торцом карандаша по лежащему на его рабочем столе вычерченному от руки большому календарю, — что меня больше всего в этом графике убийств смущает? То, что в каждой шестерке имеется число тринадцать и последнее убийство выпадает на двадцать второе июня. Возможно, это не случайно?

— Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года? День начала второй мировой войны?

— Вторая мировая война началась намного раньше. Это день нападения фашистской Германии на Советский Союз. Меня же волнует, не связано ли это как‑то с днем летнего равноденствия. Он должен быть где‑то между двадцать вторым и двадцать четвертым числом. В этот день по старинным преданиям особенно оживляется нечистая сила. Происходят языческие и ведьмовские шабаши. Даже праздник есть такой — Ивана — купала. В Прибалтике он празднуется как Янов день. В совокупности с сатанинским знаком это может что‑то обозначать.

— Ты хочешь сказать, что двадцать второго нас могут ожидать большие неприятности.

— Да куда уж больше той, что нам сегодня утром опять предстоит у начальства. Полазил бы ты в библиотеке, узнал, что сей день может нам готовить.

— Но это же бред.

— Бред? — Григорьев откинулся на спинку кресла и показал карандашом на лежащий на столе календарь с отмеченными на нем датами убийств. — А как тогда это называть?

— М — да, — задумчиво произнес Владимир. — А шестнадцатого — выборы.

— Да, выборы. Отыграются они на нас.

— Кстати, раз у нас все крутится вокруг числа шестьсот шестьдесят шесть, то я где‑то читал, что страшный суд должен произойти шестого месяца, шестого дня, в шесть часов.

— Добавил бы еще и год, число которого заканчивается на шесть. Тысяча девятьсот девяносто шестой. Только не забудь, сегодня уже девятое число, через несколько минут будет десятое, шестого месяца. Хорошо, что ты об этом раньше не вспомнил и не раструбил по всему отделу, а то бы вся Москва уже ждала судного дня, а количество преступлений и работы у нас подскочило раз в десять.

— А, может, имеется в виду любое число в котором есть шестерка? Шестнадцатое, например. Как раз в момент выборов. Самое то! Или что‑нибудь по старому стилю?

— О, Боже! — Старший следователь вцепился обеими руками в волосы. — Иди к черту, не морочь мне голову. Она и без твоих страшилок скоро треснет.

— Уже двенадцать. Пойдемте‑ка лучше домой, — сказал, вставая, помощник следователя. — Метро закроют.

— Вот точно, — иди, — махнул рукой Григорьев. — Небось, жена уже заждалась. А я еще посижу, подумаю. Хочу сегодня проехаться с патрулем.

— Вы уже неделю дома не были и не спали нормально.

— Все, проваливай, и не учи меня жить. Спокойной ночи.

Марина давно заметила эту стоявшую возле бровки тротуара машину, за рулем которой сидел куривший мужчина, наблюдавший за прохаживающимися перед освещенными окнами ночного ресторана женщинами. Теперь, краем глаза, она сама следила за ним. Вполне возможно, это как раз был ее единственный клиент. Наконец, мужчина отшвырнул щелчком из приоткрытого окна очередной окурок, вышел из машины и направился прямиком к Марине. Она хоть и шептала про себя, чтобы он выбрал только ее, но все же немного растерялась. Пока он шел, она постаралась как‑то собраться, дабы встретить его соответствующе и, не дай Бог, отпугнуть.

— Вы свободны? — спросил мужчина. — Можно вас ангажировать?

— Как вы думаете, для чего еще я здесь стою? — Слегка снисходительно улыбнулась Марина.

Они направились к машине. Мужчина распахнул переднюю правую дверь и сказал:

— Прошу.

— Я сяду сзади. Терпеть не могу сидеть на переднем сиденье.

Мужчина открыл перед ней заднюю дверь, затем сел за руль.

— Меня зовут Николай.

— Далеко ехать? — , спросила Федорова, сделав вид, что не поняла намека мужчины, поближе познакомиться и узнать ее имя.

— Нет, здесь рядом, — не оборачиваясь сказал Николай.

Что‑то насторожило Марину в поведении мужчины и она, стараясь сделать это незаметно, открыла свою сумочку и достала баллончик со слезоточивым газом.

Николай заметил ее движение и улыбнулся в зеркало заднего вида.

До дома к которому подвез Федорову ее спутник было не так уж близко. Первым порывом у Марины было отказаться от визита на квартиру, но затем она вспомнила о своей убитой подруге, и отбросив всякие сомнения, вышла из машины. Они поднялись на пятый этаж огромного, сталинского дома. Николай открыл массивную металлическую дверь, включил свет в прихожей и сделал приглашающий жест:

— Прошу в мое скромное убежище.

Огромная квартира была обставлена прекрасной антикварной мебелью. Вдоль всей стены большого коридора стояли высокие, до самого потолка застекленные стеллажи, забитые редкими книгами. На стенах висели картины старых мастеров в массивных золоченых рамах.

Марина с неподдельным восхищением огляделась вокруг и сказала:

— Неплохая обстановка. Целый музей. Вы здесь одни живете?

— Нет, жена уехала в отпуск. Это ее квартира. Она родственница одного из наших бывших коммунистических лидеров. Садитесь. Желаете что‑нибудь перекусить или выпить?

— С удовольствием.

— В таком случае я пошел на кухню.

— Давайте я вам помогу.

Помощи как таковой Николаю не понадобилось, со всем он справился сам. На его большой, обставленной дорогой современной мебелью кухне все было механизировано. Стояла даже электрическая хлеборезка и приспособление для открывания бутылок и консервных банок.

Минут через семь они уже сидели на угловом диванчике за столом, на котором стояла бутылка вермута и легкие закуски. Николай рассказывал ей один за другим какие‑то веселые анекдоты, а Федорова без удержу смеялась, правда, ни на миг не забывая и о своем основном “задании”.

Уже под конец их ленча Николай взял руку Марины, поцеловал ее и сказал:

— Большое спасибо за то, что ты согласилась разделить со мной этот поздний ужин или ранний завтрак. В последнее время я что‑то слишком тяжело стал переживать одиночество. Старею.

— А что, у тебя никого больше нет из родных? Матери, например?

— Почему нет? Есть, но она живет в другом городе. С отчимом.

— У тебя с ними плохие отношения?

— Нормальные. Как у всех детей с родителями.

— А чем ты, вообще, занимаешься?

— Работаю в антикварном магазине. Реставрирую старинную мебель.

— А, теперь понятно, откуда у тебя такая шикарная обстановка. А что ты делаешь по вечерам? Вчера, например, что ты делал?

— Я всего лишь несколько часов назад прилетел из Америки. Гостил несколько недель у своего приятеля.

Это было для Марины полной неожиданностью. Если бы он сказал это ей сразу, Федорова бы с ним не поехала, но все же она ни на секунду не оставляла надежды найти убийцу своей подруги, поэтому продолжала свой “допрос”:

— А каким ты рейсом летел? На “Боинге” или самолете “Аэрофлота”?

— Я в них не разбираюсь, в мое любимое время, то бишь, в восемнадцатом веке, самолетов еще не было. Но рядом с тобой на подоконнике лежит билет, можешь узнать рейс, самолет и цену, если тебя так это интересует.

Она раскрыла билет. Он был туда и обратно. Марина взглянула на дату. Да, это явно был не он, интерес Марины к нему сразу упал. Стало жаль потерянного времени. Вполне возможно, что прямо сейчас маньяк измывался над своей очередной жертвой.

— Ну и какой самолет? — Усмехнувшись, спросил Николай.

Марина еще раз взглянула на билет и сказала:

— “Боинг”. Да, а почему ты соврал насчет жены? Здесь и не пахнет ни одной женской вещью.

Николай положил вилку с ножом на стол и в упор посмотрел на Марину:

— Извини, но я хотел, чтобы ты ушла.

Николай открыл входную дверь, и Марина вышла на лестничную клетку.

— Кстати, я тебя узнал.

— Вы ошиблись.

— У меня абсолютный музыкальный слух. Можно изменить внешность, но голос… Зачем ты это делаешь?

Марина на мгновение обернулась, но, так и не ответив на его вопрос, направилась к лифту.

Она вышла из подъезда и, споткнувшись о валявшуюся посреди тротуара трубу, чертыхнулась.

“Завез, скотина, теперь выбирайся пешком из этой глухомани. Хорошо хоть, что не в Солнцево. Вот “голубых” развелось, как в том анекдоте, кирпичу упасть негде. Хотя, чего это я разоряюсь, ведь сама принадлежу к сексуальным меньшинствам…”

Федорова выбралась на Кутузовский проспект и попыталась поймать какой‑нибудь транспорт до центра. Но тщетно. Такси не было, а те машины, которые и появлялись, проносились на такой скорости, что их было просто страшно останавливать. Марина махнула рукой на это бесполезное занятие и пешком направилась в сторону Садового кольца. Начал накрапывать дождик, а у нее как назло сегодня не было зонта. По телевизору в программе “Время” сообщили, что в ближайшие три дня дождей в Москве и московской области не будет. Вот и слушай их после этого.

Марина не успела пройти и четверть километра, как ее обогнал огромный белый лимузин с затемненными стеклами и, проехав пару десятков метров, остановился.

Из машины вышел этакой крепыш — семь на восемь, восемь на семь. Обычно, в среде знакомых спортсменов Марины таких называли “летающими шкафами”. Мужчина подождал, когда она подойдет поближе, открыл заднюю дверь в салон и сказал:

— Кажется, дождь начинается. Мой шеф предлагает вам переждать его под крышей и, заодно, прокатиться на его новом лимузине.

Федорова оглянулась по сторонам, но улица была совершенно пустынной.

Пока она крутила головой, не зная, как поступить, мужчина невозмутимо стоял возле распахнутой дверцы лимузина. Усилившийся дождик не оставил Марине выбора, и она молча влезла в машину. Дверь за ней захлопнулась, и охранник занял свое место рядом с водителем.

В салоне автомобиля сидел спиной к водителю еще один телохранитель. Рядом с ним, в мятом совковом костюме, крутился с бокалом шампанского какой‑то скользкий тип, очень напоминающий мелкого цэковского номенклатурного работника времен Андропова. На заднем сиденье, обнимая одной рукой молодую обнаженную женщину, расположился несомненно сам хозяин шикарного лимузина. Ошибки не могло быть, так как на нем был прекрасный костюм, дорогой галстук, в руке початая бутылка "Клико", а сам он обладал хорошо поставленным и не терпящим возражения командным голосом.

— Меня все зовут Василь Васильевичем. Ненавижу одетых баб, — как бы отвечая на изумленный взгляд Марины, сказал он. — По мне, если б я был президентом, тут же издал указ, чтобы все наши бабы ходили голышом. Присоединяйся к нам. Петр, — кивнул он молча сидевшему охраннику, — налей ей. Что будешь пить? Коньяк, шампанское? Заказывай. У нас все есть. В нашем словаре нет слова "нет".

Голая девица рассмеялась.

Марина пожала плечами. Она никак не ожидала увидеть подобную сценку в машине.

Петр протянул ей бокал с шампанским.

— Да ты никак плакала? — спросил Василь Васильевич. — Обидел кто? Мы сейчас, мигом, с ним разберемся.

— Нет, это дождь.

— Василь Васильевич, Саша интересуется, куда едем? — спросил охранник.

— По Садовому и до утра! Как там писал мой друг и поэт Александр Лошак? "И по Садовому кольцу всю ночь компания кутила в машине — ресторане." Ну а ты, что сидишь как не родная? — обратился он к Марине. — Пей, догоняй нас. Мы уже, пожалуй, ведро "Клико" вылакали.

Марина выпила шампанского. Петр, который, как и второй охранник и водитель, не пил, тут же налил ей еще бокал.

— Василь Васильевич, посмотрите, еще одна красавица.

— Останови.

Машина притормозила напротив стоявшей возле фонаря женщины. Василь Васильевич нажал кнопку на панели дверцы, и стекло плавно опустилось.

— Нет, не пойдет, — покачал он головой, выглянув в окно. — Страшна, как моя жизнь. Поехали без остановок.

Машина плавно тронулась с места. Минуты через две, допив одним глотком бутылку шампанского, Василь Васильевич заявил:

— Что‑то стало скучно, давайте споем нашу, — он кивнул в сторону цэковского работника. — Ну‑ка, запевай!

Тот зачем‑то подбоченился и начал:

— "Вихри враждебные веют над нами"…

— "Злобные силы нас грозно гнетут,” — подхватил басом Василь Васильевич.

"В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут…”

Пели и охранники, и водитель, и пьяная голая женщина, и даже Марина, повеселевшая от шампанского и той, совершенно абсурдной ситуации, в которую попала.

“Но мы поднимем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело…”

Орали все в полный голос и от души. Поздние прохожие наверное, с ужасом оглядывались на эту несшуюся на бешенной скорости огромную машину, из которой доносился рев голосов.

— Эй, господа — товарищи, а почему эта курва поет с нами? — Василий Васильевич достал из стоящего перед ним ящика новую бутылку и показал ею на “цековского товарища”. — Он же никогда не работал и никакого отношения к рабочему классу не имеет.

— Но, ведь, ты тоже никогда кувалдой не махал, — на мгновение прервав пение, вставил в свое оправдание мужчина.

— Да, но зато я всегда всей душой болел и страдал за народ.

Тут Василь Васильевич приложил палец к губам. Все разом замолкли, лишь голая женщина продолжала горланить:

— “За лучший мир, за святую свободу!..”

— Т — с — с! — Зашипел на нее хозяин, открывая шампанское. — Враги услышат! Эх, сколько нам еще до новой гражданской осталось? Кто нам скажет?

Пробка с хлопком вылетела из бутылки и ударилась в потолок. Шампанское полилось на пол салона к ногам Марины.

— Представляешь, — улыбнулся ей Василий Васильевич, — сняли мне номер в "Метрополе"… Я знаю эти аппартаменты, сам когда‑то курировал этот прожект, там пукнуть нельзя, чтобы тебя на восьми магнитофонах не записали. — Он сделал глоток прямо из бутылки. — Я тебе хочу сказать, что русские убийцы — лучшие убийцы в мире. Вообще, русское — все самое лучшее. Так вот, если тебе сказали, что — убьют, то обязательно убьют. Очень хотелось бы умереть на родине. Поэтому я и приехал… Ну, что вы замолчали? Я кончил свой монолог. Давайте теперь любимую песню батьки Махно! Нет, постой, никак Вася, останови!

Лимузин притормозил у стоящего возле машины "ГАИ" в плаще и с полосатым жезлом в руке милиционера.

Василь Васильевич открыл окно и, высунувшись из него, крикнул:

— Привет тезка! Как служба?

— Здравия желаем Василий Васильевич, — улыбнувшись, козырнул милиционер. — Давненько вас не видел в наших краях.

— Отбрось ты эти церемонии. Выпить хочешь?

— Никак нельзя, я на дежурстве.

— Вот это правильно! — Василь Васильевич обернулся. — Петь, дай товарищу майору пару бутылок шампанского, пусть после дежурства с женой выпьет.

— Так я еще капитан.

— Вот, как только я захочу выставить свою кандидатуру и меня выберут, сразу станешь майором. Специальный закон издам, чтоб все Василии у нас в стране стоили не меньше майора.

Петр вышел из лимузина под дождь с двумя бутылками шампанского и положил их через приоткрытое окно на заднее сиденье милицейских "жигулей".

— Спасибо, Василий Васильевич, — козырнул, но уже серьезно, милиционер. — Обязательно выпьем всей семьей за ваше здоровье и победу на выборах.

— Скажи всем, чтобы голосовали только за меня, — Василь Васильевич откинулся на спинку сиденья и закрыл окно. — Давай, по кругу! Теперь можно помянуть и батьку Махно. Запевай!

И летел "до утра" по залитому дождем Садовому кольцу огромный “членовоз” и вместе с ними неслась над еще не проснувшейся Москвой любимая песня бандитов времен Гражданской войны:

"Любо братцы, любо, любо братцы жить,

С нашим атаманом не приходится тужить…”

К дому Федоровой лимузин подкатил уже в седьмом часу утра. Изрядно отяжелевший от шампанского Василь Васильевич все никак не хотел расставаться с Мариной, предлагал руку и сердце и хоть сейчас же лететь на Багамы и расписываться, но она стойко выдержала все его довольно заманчивые предложения.

Марина вышла из машины, поднялась по ступенькам крыльца и, махнув на прощание высунувшемуся из окна Василь Васильевичу, сказала:

— До свидания. Приятно было познакомиться.

— У тебя прекрасный голос, — крикнул он. — Будь я на двадцать лет моложе, ты бы от меня так просто не ушла. Почаще гуляй по Садовому, глядишь — встретимся.

Марина еще раз взмахнула рукой и скрылась в дверях своего подъезда.

Раздеваться она начала прямо в прихожей, затем залезла под душ, смыла с лица свой "боевой раскрас", насухо вытерлась и одела белое спортивное кимоно. Едва она затянула на своей талии черный пояс, как выражение ее лица мгновенно изменилось и стало суровым и непроницаемым, почти таким как у сидевшего рядом с водителем охранника Василь Васильевича.

Она подошла к висевшему на стене календарю. В последней шифре было шесть не обведенных кружочками крестиков. Хотя, скорее всего уже пять, так как и сегодняшние ночные поиски у Марины закончились неудачей. Два дня она могла передохнуть. Следующая охота намечалась в ночь со среды на четверг — тринадцатого июня.

Несмотря на принятый Мариной контрастный душ, который должен был взбодрить ее, настроение, да и общее состояние, оставляло желать лучшего. Но она все же вышла на середину комнаты, сделала несколько наклонов, затем стала в боевую стойку и начала отрабатывать приемы карате на воображаемом противнике. А противник был у нее один — убийца Ларисы. И кто‑кто, а он не мог ждать от нее пощады.

Машина свернула с проспекта на подъездную дорогу и остановилась возле продуктового магазина. Сидевший за рулем молодой человек повернулся к развалившемуся на заднем сиденье Артисту и сказал:

— Давайте оставим машину здесь и дальше пройдем через двор пешком. Не хочется светить тачку.

— Не надо на таких дорогих машинах на дело ездить, да и одеваться попроще, а то нацепил галстук с павлинами и красный пиджак. Посмотри, как я одет.

Действительно, “прикид” у наемного убийцы была проще некуда: потертый синий пиджачок, темно серые вздувшиеся на коленях брюки и кепка с эмблемой министерства связи. Завершала экипировку Артиста большая сумка из которой торчало несколько пачек газет.

— Да я специально такие яркие шмотки надел, — начал оправдываться молодой человек. — Все обязательно запомнят галстук с пиджаком, а все остальное упустят. Я же после операции их в ближайший мусорный контейнер выкину. Что я зря на юридическом психологию изучал.

— Ну — ну, посмотрим. Только не забудь из кармана пиджака права и визитные карточки вынуть, — усмехнулся Артист. — Какого черта я согласился тебя взять?

— Мамочка не стал бы столько платить, если бы ты меня не взял. Он сказал, что бы я лично убедился в точном исполнении задания. Уж очень его Валет достал.

— Да, все это наша проклятая жадность, — задумчиво произнес киллер.

— Кстати, ты так и не сказал мне, каким способом собираешься его сделать, — поинтересовался молодой человек выходя из машины, но его собеседник проигнорировал вопрос и в свою очередь спросил:

— Какая, говоришь, масть у его собак?

— Я же тебе сказал, что у него две собаки. Бультерьеры или питбультерьеры. Что‑то в этом роде, никак название не могу запомнить. Он все время хвалится, что они кого хочешь разорвут. Ножку стула могут перегрызть.

— Это мы счас проверим.

— До него так просто не добраться. Там у него пуленепробиваемая дверь и видеокамера в глазок вделана. Он даже дверь не открывает. У его телохранителей свои ключи есть.

— На это я и надеюсь, что он не открывает, — усмехнулся Артист.

Обогнув магазин, они миновали арку дома и подошли к одному из подъездов огромного сталинского дома. Правда здесь, в отличии от обычного подъезда, вход в дом перекрывала массивная двухстворчатая металлическая дверь. Молодой человек нажал на кодовом замке несколько цифр и, открыв дверь, сделал приглашающий жест:

— Прошу вас.

Они поднялись на лифте на шестой этаж. Артист прижал указательный палец к губам и тихо сказал:

— Стой здесь и держи дверь. — Он надвинул на глаза козырек кепки, вышел из лифта, подошел к двери Валета и позвонил.

Из квартиры донесся собачий лай, затем мужской голос спросил:

— Кого?

— Телеграмма Васильеву Сергею Юрьевичу, — Артист помахал перед глазком камеры телеграфным бланком.

— Проваливай, тут такие не живут.

— Здесь указан ваш адрес: дом восемь, квартира сорок шесть.

— Дом восемь напротив.

— Извините. — Киллер вернулся в лифт и нажал кнопку последнего этажа. — Самое главное, что он и его собаки дома. Сделаем вид, что я ушел, для того чтобы он успокоился.

Они поднялись на несколько этажей, постояли несколько минут на черной лестнице, затем вновь вызвали лифт и спустились на шестой этаж.

— Сейчас я тебе покажу кое‑что интересное, — Артист достал из кармана мятую пачку из под сигарет, открыл и вставил в лежащее внутри ее какое‑то странное устройство небольшую черную батарейку.

— Что это? — спросил молодой человек.

— Сейчас услышишь, подержи лифт, — он осторожно подошел к двери Валета, положил возле нее пачку из‑под сигарет и быстро вернулся назад. — Нажимай первый.

Они спустились, вышли из подъезда и тут же услышали страшный собачий вой, затем быстро захлебнувшийся нечеловеческий крик.

Мимо них прошла какая‑то бабулька и недовольно бормотала:

— Людям есть нечего, а эти собак разводят.

— Что это было? — спросил молодой человек, когда они отошли подальше.

— Все. У твоего шефа исчезли все проблемы. Собаки с голодухи загрызли своего хозяина. Что ж бывает. В газетах и журналах появится еще несколько статей, что нельзя держать таких кусачих собак.

— Представляю, сколько сейчас там кровищи. Как это ты сделал?

— Спецразработка для специспользования. Это устройство генерирует особый сигнал, который просто не выносят собаки. Человеческому слуху он не доступен, а собака начинает беситься и набрасывается на первое попавшееся на глаза лицо, даже на хозяина. Сам знаешь, чем заканчивается нападение собаки такой породы — смертью. Хозяин как бы сам приобрел для себя орудие убийства. Кстати, я думаю, подобных людей не стоит жалеть, ведь он покупая эту собаку, сам заранее рассматривал ее как орудие убийства кого‑либо, пусть даже грабителя или непонравившегося случайного прохожего.

— Шикарно, — восхищенно произнес молодой человек, — можно вставить в учебник криминалистики, как один из примеров совершенно чистого преступления.

— Не стоит, я не люблю афишировать свою деятельность. Кстати, подобный сигнал, при определенной нагрузке и давлении, может самопроизвольно возникнуть и в обычной водопроводной сети. Эта хохмочка и была придумана каким‑то наблюдательным умником, когда он заметил, что при открывания у него в ванной водопроводного крана с холодной водой собака соседа вдруг начинает беситься и бросаться на стены. Однажды он оставил кран открытым на всю ночь, а на утро соседей нашли загрызенных насмерть их же собачонкой. Вот так‑то.

— А как же генератор, ведь менты найдут его и могут определить, что он послужил источником частот возбудившим собаку.

— Не боись, через минуту от него один пепел останется и батарейка в обгоревшей пачке от сигарет. А завтра уборщица или жители дома выкинут ее в мусоропровод. Кстати, даже если бы его и обнаружили, ты можешь представить хоть одного мента, который мог связать эту обгоревшую пачку на лестничной клетке с тем, что произошло внутри закрытой квартиры?

— А если бы у соседей нашего клиента тоже была собака, значит, и она накинулась бы на своего хозяина?

— Давай не будем о грустном. Подкинь меня до “Детского мира”, я давно хотел своей дочурке одну игрушку купить.

— Куклу что ли?

— Нет, она у меня мелко нарезанными газетами в банковской упаковке не интересуется, ей все больше джипы подавай^[16].

Раздавшийся в тишине телефонный звонок заставил Николаева вздрогнуть. Он оторвался от своей писанины, поднял трубку и сказал, пародируя автоответчик:

— Говорит коммунальная квартира номер тринадцать. Хозяев нет дома. Если вы хотите оставить сообщение, то надиктуйте его на магнитофон и засуньте вместе с ним под мою дверь.

— Хватит юродствовать, — раздался в трубке голос Константина Григорьева.

— По — моему, ты говорил, что это я тебе первый позвоню? — сказал Сергей.

— Ладно, извини, но ты меня тоже должен понять она же у меня проходит чуть ли не как главный свидетель по делу.

— Хватит оправдываться, тем более, что это у тебя не очень убедительно звучит. Говори, лучше, зачем ты мне звонишь? Ты же просто так ничего делаешь.

— Я никак не могу найти одного вашего писателя — Германа Хара. Я тебя о нем спрашивал. По тому адресу, что прописан, он не проживает, а соседи и в секретариате Союза писателей говорят, что не знают его нового адреса. Может, ты через своих приятелей — литераторов разузнаешь, где его можно найти?

— Пожалуй, я и сам знаю, где он. Во сколько начинают отпускать из медветрезвителей клиентов?

— Часов в восемь — девять. А тебе зачем? — удивился Григорьев.

Николаев взглянул на часы и ответил:

— Дело в том, что если он вчера хорошенько поддал в ЦДЛ, то сегодняшнюю ночь провел в ближайшем в нему медвытрезвителе. Но, так как сейчас уже одиннадцать, то он должен направляться к себе в Переделкино. Он там живет у кого‑то на даче.

— А ты знаешь у кого? Переделкино ведь большое.

— Можно позвонить, узнать.

— Сделай, а?

— М — да, — тяжело вздохнул в трубку Сергей, — сначала оскорбляют, а потом бросаются к тебе с разными просьбами.

— Ладно, я же извинился. Позвони. Может, и съездишь со мной? А то я там никого не знаю, а мне хотелось бы переговорить с ним в непринужденной обстановке, пока ребята из организации покруче до него не добрались.

— Даже так? Что же он такое натворил?

— По дороге расскажу. Готов даже на бутылку разориться.

— Ладно. Только я на своей тачке туда не поеду. По этой трассе гаишников целая куча, а я техосмотр уже лет пять не проходил, да и бак пустой.

— Я возьму служебную. Буду у тебя через сорок минут. Успеешь разузнать?

— Попробую.

— Я подниматься не буду, просто водитель посигналит, когда мы подъедем.

— Хорошо, до встречи, — Николаев положил трубку и только сейчас вспомнил, что обещал Марине Федоровой спросить у Григорьева насчет ее записной книжки.

Николаев дотронулся до плеча водителя и сказал:

— Там, на горочке, метров через сто, будет магазин, притормози возле него.

— Это еще зачем? — поинтересовался Григорьев.

— Ты же обещал на бутылку разориться, а здесь самая дешевая во всей округе водка. Я о твоем благосостоянии беспокоюсь.

— Я думал, что ты без корыстных побуждений помогаешь следствию, а ты…. — Константин разочаровано махнул рукой и полез в карман за кошельком.

— Это не для меня, а для твоего клиента. Я же знаю своего брата — литератора, он сейчас с жуткого бодуна, поэтому без ста граммов с тобой и говорить не будет. Пошлет в одно место и все.

Возле магазин Сергей встретил Бориса Никитина и узнал от него, что Германа Хара видели в доме творчества писателей. Потратив почти час на поиски, они нашли Германа сидящего среди литераторов в местном баре расположенном в полуподвальном помещении старого корпуса дома творчества. Сергей и Константин взяли по чашке кофе и подсели к веселой компании, сидевшей за несколькими сдвинутыми столиками. Разговор шел о предстоящих выборах, ситуации в стране и новых политических анекдотах, и все это, как обычно в таких случаях в России, обильно запивалось горячительными напитками. Налили и Николаеву с Григорьевым, они, в свою очередь, выставили на стол купленную в местном магазине бутылку водки. Константин хотел было отказаться от выпивки, но Сергей шепнул ему, что бы он особо не выкаблучивался, а то никто с ним и разговаривать не будет.

Сидевшие за столиками болтали каждый о своем, не особенно рассчитывая на то, что их кто‑либо слушает. Было такое ощущение, что люди просто стремились выговориться, опасаясь, что если на выборах победят коммунисты, тогда особенно не поговоришь. Сергей особенно не прислушивался к этому пьяному трепу, до него долетали лишь обрывки анекдотов и каких‑то странных монологов.

— … Раньше русские князья, пытаясь прийти к власти, ездили за ярлыками в Золотую Орду, а теперь наши кандидаты в президенты летают за благословением в Америку. Продают на корню матушку — Россию…

— … А, вот, еще один анекдот. “Идет президент по Красной площади, подходит к нему нищий и говорит: “Борис Николаевич, подайте, пожалуйста.” “Да как же я тебе подам, — удивляется президент, — у меня ни мяча, ни ракетки нет.”

— … Нет, нет, все было не так. Мы приезжаем к нему, а он встречает нас возле ворот дачи в стельку пьяный. Я у него спрашиваю, что произошло, ты же не пьешь. А он отвечает, что, мол, я‑то сам не пью, а вот герой моего нового романа запил. А писатель должен жить жизнью своего героя…

Несколько человек за столом, в том числе и Герман Хара, рассмеялись. Сегодня он был в лучшей форме, чем при первой встрече с Николаевым в ЦДЛ.

Григорьев толкнул локтем в бок Сергея и тихо сказал:

— Мне надо с ним поговорить.

— В чем дело, давай.

— Народа много. Мне хотелось бы с глазу на глаз, в непринужденной обстановке, не говоря о своей принадлежности к органам.

— Ничем не могу помочь, пока они все не выпьют, никто и с места не сдвинется. Да не дергайся, ты же отпустил водителя до половины четвертого.

Рано или поздно все, в том числе и водка, заканчивается, и как и говорил Сергей, народ потихоньку начал расходиться. За столом, кроме Григорьева с Николаевым, остались только Герман Хара и какая‑то поэтесса.

— Извините, — обратился к писателю Константин, — по — моему, это у вас был рассказ о шестьсот шестьдесят шестом маршруте?

— Да, — кивнул Герман и погладил свою бороденку.

— А почему шестьсот шестьдесят шестой?

— “Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть”.

— Откуда это?

— Как, откуда? — Взглянул с изумлением на следователя литератор. — Из книги откровений святого Иоанна Богослова. Глава тринадцатая, параграф восемнадцатый.

— А чем это грозит нам? — Не отставал Константин.

— По редким намекам в старинных летописях можно догадаться, что одно из пришествий антихриста приходилось на первое тысячелетие от Рождества Христова, год шестьсот шестьдесят шестой. Косвенным подтверждением этого служит и отсутствие какой‑либо достоверной информации о том периоде истории. Европа и весь мир как бы провалился в небытие, все было порушено, уничтожено. Не зря церковники в более поздние времена, особенно в средние века жгли целые библиотеки, где был бы обнаружен хоть какой‑нибудь намек о событиях тех лет. Они постарались уничтожить любые упоминания о дьяволе и его царствии.

— Может быть они были правы, что так делали, но причем здесь наше время? В ближайшие годы у нас не предвидится ни одного года с тремя шестерками.

— Вы так думаете? — Герман Хара взял лежащую на столе салфетку и вынул из нагрудного кармана ручку. — Напишем число тысяча девятьсот девяносто девять, а затем перевернем его. Ну‑ка, что здесь написано?

— Три шестерки и единица.

— В черной магии не имеет значения, как написан какой‑либо знак — слева направо или вверх тормашками. Важно его начертание. Вот так‑то, — тяжело вздохнул Герман Хара. — Вот такие, понимаешь, пироги.

— О, Боже! — Всплеснула руками внимательно слушавшая их разговор поэтесса. — Неужели ты думаешь, что это может повториться?

— А как же тогда человечество пережило девятьсот девяносто девятый и тысяча шестьсот шестьдесят шестой года? — Усмехнувшись, спросил Григорьев.

— Он пытался придти и тогда, но это были годы расцвета христианства, время охоты за ведьмами и прочими отродьями сатаны. Это и спасло, точнее — отодвинуло пришествие на Землю дьявола. В тех же откровениях Иоанна прямо написано: “И увидел я Ангела, сходящего с небес, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змея древнего, который и есть диавол и сатана и сковал на тысячу лет.” Ангел сковал его в девятьсот девяносто девятом году, не дав развернуться. Сейчас же, когда вера людей в Бога утратила прежнюю силу, вся планета погрязла в разврате, да при таком обилии ядерного оружия, катастрофа просто неизбежна. Так вот, тысячелетие плена заканчивается и дьявол должен скоро выйти на свободу. Но сам он не сможет освободиться, ему для этого нужны добровольные помощники. Этот рассказ как раз про одного из них.

— Неужели ничего нельзя сделать? — поинтересовалась женщина.

— Почему? Можно. Надо принять мусульманство и перейти на календарь лунной хиджры. Он на шестьсот двадцать один год отстает от григорианского летоисчисления и у нас будет в запасе уйма времени для того, что бы что‑нибудь придумать.

— Фу, бяка! — Поэтесса игриво ударила Германа по руке. — Так ты шутишь! А я думала, что ты все это всерьез говоришь.

— Кто знает, может, и всерьез. Поживем — увидим.

— А как же, насчет вашего рассказа? Помните, вы там описываете героя с пистолетом, раскатывающего на автобусе “шестьсот шестьдесят шестого” маршрута? Он тоже из раздела вашего черного юмора или за ним стоит что‑то серьезное? Или вы услышали эту историю от кого‑нибудь? — спросил Григорьев.

— Нет, все намного прозаичней. Пьяный был, возвращался из гостей, сел ночью не на тот автобус, а он завез меня в какую‑то тьму — таракань. Я вылез, взглянул на номер маршрута и у меня волосы на голове дыбом встали. На табличке были нарисованы три шестерки. Сами понимаете, что с перепоя можно себе вообразить. Я и не знал, что в Москве такой автобусный маршрут существует. Прямо на остановке я и набросал план рассказа. Дома записал его, отправил в какую‑то редакцию и на два года о нем забыл, пока не попросили приехать за гонораром. Странно, что вы именно об этом рассказе вспомнили. У меня, кроме него, еще целая куча страшилок написана. А вы, случаем, не издатель?

— Нет, — отрицательно покрутил головой Григорьев, — но я бы на месте редакторов не очень спешил публиковать подобные ужастики. Как сказал бы один мой знакомый, что у народа и без них “крыша едет”. — Он встал и направился к выходу из кафе.

— Странный у тебя приятель, — сказал Сергею автор страшилок.

— Расстроился. Константин рассчитывал, что ты все это с натуры срисовал. Хотел тебя получше порасспросить, куда твой главный герой пистолет кинул, а то он никак со своей тещей разобраться не может. Решил крайнее средство испробовать.

— Бедненький, неужели он считал, что все это правда? — Искренне удивилась женщина. — Неужели он ни одной статьи не читал о роли авторской фантазии в литературном творчестве?

— Но вы же сами чуть не поверили в то, что нас ожидает в конце тысячелетия страшный суд.

— Мне было интересно подыграть Герману и, хотя бы на мгновение, представить, что все это может произойти наяву. Жизнь такая скучная, а это немного будоражит кровь.

— Смотрите, ребята, не доиграйтесь. — Николаев тоже встал из‑за стола. — Иногда очень важно остановиться и не перейти некую грань.

— А, — махнула рукой женщина, — вы такой же скучный, как ваш приятель.

Николаев нашел Григорьева возле стоянки, где они договорились встретиться с водителем. Машины еще не было видно, Константин же стоял возле дерева и блевал.

— Чего это ты нашим литераторам творческую атмосферу портишь? — не преминул съязвить Сергей.

— Ну и дела, — сказал Константин вытираясь носовым платком, — напоили меня, а теперь еще какие‑то претензии предъявляют. Зря только съездил и деньги потратил.

— Как ты на работу в таком виде заявишься?

— Выпью парочку таблеток аспирина, отосплюсь на диванчике в кабинете до полуночи, а там после двенадцати выходит на работу наш мясник. Надо быть в полной боевой готовности.

— Так ты, наконец, поверил в версию Федоровой?

— Отстань от меня. Я никому и никогда не верил.

— Это уж точно. Но в любом случае, ты сейчас проверяешь все, что связано с числом шестьсот шестьдесят шесть. Кстати, ты записную книжку Федоровой не брал? А то она думает, что это моя работа.

— Что ты меня загружаешь? Откуда я могу знать где какая‑то записная книжка, раз даже хозяйка считает, что это ты стянул.

— А по морде?

— Я при исполнении.

— А я вижу, что ты одет по гражданке и пьян.

— Это еще доказать надо.

— Об этом я и говорю, — усмехнулся Николаев.

— Ну, зараза. Попадись ты мне только в лапы.

— Я законопослушный гражданин.

— А мне все равно кто, хоть столб. Дайте мне паспорт и я любого под “вышку” подведу. Особенно, такого законопослушного, как ты. Понял?

— Это уж точно. Ладно, мир, — Николаев протянул руку Григорьеву, и тот хлопнул по его ладони своей. — Правильно в народе говорят, что лучше иметь хорошего врага, чем плохого друга.

Не известно, до чего бы они еще договорились, возможно, до очередной ссоры, если бы в этот момент к ним не подъехала прокурорская “Волга”.

— Смотри, эта стерва чего‑то не поняла и опять заявилась.

Одна из стоявших возле ресторана проституток отделилась от группы своих товарок, подошла к Марине и, не скрывая ехидных ноток в своем голосе, поинтересовалась:

— Ну, подружка, как дела? Смотрю — принарядилась. Под столичную канаешь? Всех клиентов у нас отбить хочешь?

— На ваш век хватит, — усмехнулась Марина и отвернулась.

Проститутка не успела даже съязвить что‑нибудь в ответ, как рядом с ней, откуда ни возьмись, возник накачанный “сутер”. Он схватил Федорову за рукав куртки и, брызжа слюной, зашипел ей на ухо:

— Что я тебе в прошлый раз сказал? Чтобы ты здесь больше не появлялась. Не поняла? Сейчас…

Кто‑то наконечником трости дотронулся до плеча "качка". Парень резко обернулся.

Перед ним, в окружении нескольких телохранителей, стоял господин Марков и высокий, выше самого рослого охранника, пластичный молодой мужчина. Он держал "главного сутенера города" под руку. Марков был в элегантном светлом костюме и крутил в руке тонкую белую трость. Ручку ее украшал массивный костяной наконечник с изображением свернутого клубочком китайского дракона. Марков никогда не скрывал своей любви к всевозможным восточным редкостям. Более того, он всех уверял, что именно Восток научил прагматичных европейцев искусству настоящей тонкой любви. Естественно, он имел в виду лишь ту ее часть, к которой сам был не равнодушен.

— Исчезни, — сказал Валентин Александрович "качку" и тот, как по мановению волшебной палочки, мгновенно испарился.

Господин Марков повернулся к Марине. Охранники отошли в сторонку, чтобы не мешать разговору своего босса.

— Вот кого — кого, а тебя я не чаял здесь встретить. Мои труженицы жалуются, что ты у них клиентов отбиваешь.

— Ты же сам знаешь, что я специализируюсь на девочках, — сказала Марина.

Приятель Маркова хихикнул в кулачок.

— Зря, у меня на мужиках ты могла бы иметь больше. Хотя, впрочем, почему только на мужиках? У меня среди клиентов и женщины есть.

— Иди к черту. Я делаю новый клип, вот и вышла на натуру. Надо же посмотреть, как работают твои дамочки.

— Передо мной ты можешь не оправдываться.

Фаворит Маркова вновь захихикал.

— Может, тебе охрана нужна? — спросил Марков. — На улицах теперь неспокойно.

— Да нет, я уже ухожу.

— Ну, давай. А то подумала бы над моим предложением. За клиентов охрану и за все остальное, я буду брать с тебя, по старой дружбе, сорок процентов. У тебя будут самые упакованные клиенты, члены правительства, депутаты. Будешь иметь все и даже больше. И в любой момент можешь уйти.

— Я подумаю, зайдите на следующей недельке.

— Как вам хочется, — усмехнулся Марков, — мое дело предложить, твое дело отказаться… Кстати, не считай себя умней других. Думаешь, что ты одна хочешь изловить этого маньяка? Я не меньше тебя заинтересован в этом, а то мои дамочки уже боятся выходить на работу.

— Глупости говоришь.

— Тебе никогда не сделать это без меня. Иди ко мне работать и у тебя будут все возможности для этого, и прекрасная охрана. Ты же знаешь, парочка моих девочек уже столкнулись с ним. Им это дорого обошлось.

— Вот, видишь, никакая твоя охрана их не смогла защитить.

— Они сами виноваты, начали подрабатывать на стороне.

— Отстань от меня. Я тебе уже сказала, для чего сюда пришла, — Федорова повернулась спиной к Маркову. К Марине тут же подскочил какой‑то иностранец, но она отрицательно покачала головой и направилась к своему стоящему на стоянке за углом автомобилю.

Марков криво усмехнулся, проводил ее взглядом и в сопровождении своего любовника, охраны и неизвестно откуда появившихся шикарных девочек направился к входу в ресторан.

В том месте, где полчаса назад Марина поставила между двумя шикарными, сияющими свежим лаком иномарками свои “Жигули”, зиял промежуток. Она оглянулась по сторонам. Ее машины не было. Федорова подошла к сидящему в одной из иномарок водителю и спросила, не видел ли он красной девятки.

Мужчина отрицательно покрутил головой.

— У вас есть телефон? Мне надо позвонить в милицию. У меня машину угнали.

Водитель молча протянул ей трубку радиотелефона.

Марине с трудом удалось дозвониться до дежурного по городу, так как никто там не брал трубку. Потом ей пришлось долго объяснять, вначале какой‑то женщине, а затем мужчине, с которым ее соединили, что у нее угнали “Жигули”. Наконец, милиционер на другом конце провода соблаговолил согласиться прислать на место происшествия машину с патрулем и сказал, чтобы она никуда не отлучалась.

Отдав телефон мужчине, Марина стянула с головы парик, привела свои волосы в порядок, затем вытащила из сумочки зеркальце с носовым платком и стала стирать с лица слишком яркий макияж. В таком виде ей ни как нельзя было показываться перед милицией.

— Федорова? Привет. Что ты здесь делаешь так поздно и одна?

Она обернулась. Перед ней стоял Анатолий Романович Лысенко, собственной персоной. Он был продюсером и старым знакомым Марины. Занятая своим макияжем, она даже не заметила, как он к ней подошел. Оставалась одна надежда, что он не видел ее во всем “боевом расскрасе”.

— А, привет. Тебе надо было бы сказать — рань, — не очень весело пошутила она и спрятала зеркальце с носовым платком в сумку.

— Ты тоже в ресторане была? А я и не заметил. Мы, с американцами, новый музыкальный проект обмываем.

Марина, не скрывая своего раздражения, посмотрела на часы.

— Что случилось? Ты кого‑то ждешь?

— Да, милицию. Замерзла уже.

— А что такое?

— Машину угнали.

— Ничего себе, — покачал головой Анатолий. — Да ты действительно вся дрожишь от холода. Держи ключи от моего "мерса". Вот он стоит, серебристый. Я мигом все организую. Никуда не уходи.

Он отдал ключи и направился к дверям ресторана. Марина подошла к "Мерседесу", открыла дверцу и села на переднее сиденье рядом с водителем. Кожаная обивка его еще хранила тепло чьего‑то тела, а в салоне пахло резкими женским духами. Такой вульгарный запах, Марина по себе знала, всегда почему‑то очень привлекал сильный пол. Она, наверное, так никогда и не поймет этих мужиков.

Сегодняшняя ночь была достаточно промозглой, и даже в машине было достаточно холодно. Возможно, что Марина еще не до конца излечилась от простуды. Только и не хватало — заболеть. Она сжалась и, обхватив себя за плечи, застыла в ожидании.

В холле ресторана царило необычное оживление. Особенно привлекала внимание стоявшая в центре его группа неплохо по нынешним московским меркам одетых молодых людей и женщин. Они сгрудились вокруг какого‑то мужчины в белом костюме и о чем‑то оживленно беседовали. Рядом, поблескивая глазками на хорошеньких женщин, крутилось несколько иностранцев. Среди них Анатолий заметил своего соседа по столику, американского продюсера. Мужчина в белом костюме кого‑то напомнил Анатолию, но он не стал загружать себя воспоминаниями и, переговорив в холле ресторана с местным охранником и сунув ему в нагрудный карман зеленую сотенную бумажку, направился к выходу. Возле дверей Анатолию наперерез бросился длинноволосый молодой человек. Манера его держаться и довольно экстравагантная одежда говорили о том, что он причисляет себя к музыкальной богеме.

— Анатолий, куда ты исчез? — спросил молодой человек. — Тебя все ждут.

— У приятельницы машину украли. Надо помочь.

— Да, но не на два же часа? За это время у тебя и твоей приятельницы и одежду могли спереть.

— Хватит трепаться, шутник, — отмахнулся от него Анатолий. — Иди лучше веселись, сегодня твой день.

— Ты еще поднимешься наверх?

— Нет, завтра встретимся.

Анатолий открыл дверцу “Мерседеса”, сел за руль и сказал дрожавшей от холода Марине:

— Вот и все, ребята из охраны встретят гаишников и обо всем с ними договоровятся. Почему ты не включила обогрев?

— Я не знаю, где, — выбивая дробь зубами, ответила Марина.

— Потерпи, сейчас согреешься, — сказал он, включая отопитель на полную мощь. — Тебе необходимо срочно домой и под душ, иначе заболеешь.

— Ключи от квартиры остались в машине.

Анатолий на мгновение задумался и сказал:

— Тогда поедем ко мне. Тем более, что я оставил охране свой номер телефона.

Он вырулил со стоянки. Возле дверей ресторана все так же крутились снимавшие богатых иностранцев проститутки. Анатолий кивнул в их сторону:

— Смотри, а этим шлюхам все не спится.

Они переехали Садовое кольцо. Было уже довольно поздно, поэтому большинство светофоров работало в режиме желтого света. Стоявшие по сторонам дороги дома, подсвеченные снизу уличными фонарями, выглядели как огромные великаны, каждый со своим характером.

— Какая красота, — сказал Анатолий, — как жаль, что нам не часто удается ею полюбоваться. И зданиями на лике города, как бороздками на пластинке, записана сама история. Вот стоит церковь в стиле русского классицизма, вот чистый модерн начала века, вот постройка сталинской эпохи. И за всем этим люди и история.

— Да вы, батенька, — поэт.

— Тут волей не волей станешь им, сидя рядом с такой прекрасной женщиной. Ужасно люблю ночь. Помнишь, как у Блока: "Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Живи еще хоть четверть века…"

Марина молча сидела на переднем сиденьи и слушала, как он читает стихи. Тепло от отопителя и звуки голоса Анатолия убаюкивал ее. Глаза начали потихонечку слипаться.

— Все только и говорят, как ты сильно изменилась. Я тебя недооценивал. Мы сегодня говорили насчет небольших гастролей по Америке, и они интересовались, не согласишься ли и ты принять в них участие? — Анатолий усмехнулся. — На ловца и зверь бежит.

Марина открыла глаза и сказала:

— Потом поговорим, только не сейчас.

Анатолий покосился на нее и сказал:

— Нет, ты точно сильно изменилась.

Берлога Анатолия Романовича Лысенко, так он сам называл свое жилище, находилась в недавно отреставрированном старинном особняке в районе Комсомольского проспекта. Говорят, что цены за квартиры в подобных домах доходили сейчас по Москве до трех тысяч “баксов” за квадратный метр.

Анатолий распахнул входную дверь своей квартиры и сделал приглашающий жест:

— Прошу вас. Будьте как дома.

— Но не забывайте, что в гостях, — улыбнувшись, добавила Марина, перешагивая через порог.

Не смотря на ее последнюю фразу, она сейчас испытала большое облегчение, оказавшись в тепле, хоть и под чужой, но все же крышей. От одного представления, что ей пришлось бы провести остатки ночи на лестничной клетке, не имея возможность попасть к себе домой, ее бросало в дрожь.

Анатолий положил ключи от квартиры на трюмо и показал на две соседние двери:

— Там туалет, тут ванная. Можешь взять мой халат, он чистый, а я пока разберусь с постельными принадлежностями, чтобы ты сразу же могла забраться под одеяло.

Пока Марина отогревалась под горячим душем, Анатолий разобрал в своей большой, обставленной дорогой, но без всяких излишеств, мебелью, гостиной диван и постелил постель.

— Я готова, — сказала появившаяся на пороге комнаты Марина. Она обернулась почти в два слоя в длинный до пола халат, голова у нее была обмотана полотенцем. — Ну, как я смотрюсь?

— Ничего, — обернувшись, сказал он. — Спать будешь здесь, а я у себя в кабинете, на кушетке.

— Зачем, я могу на кушетке.

— Мне еще поработать надо. Может, ты хочешь чаю или кофе?

— Нет, спасибо.

— Тогда, марш в постель, — скомандовал Анатолий, — а то заболеешь.

— Подожди, дай хоть немного осмотреться в незнакомом месте, — сказала Федорова, обходя комнату. — А у тебя здесь ничего.

— Ладно, я тебя оставляю. Спи.

— Спокойной ночи, — пожелала ему Марина.

— Тебе тоже, — сказал, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь, Анатолий.

Скинув халат Федорова забралась под одеяло, взяла лежащий на ночном столике красочный журнал, пролистала его, затем положила на прежнее место, зевнула, прикрыв ладошкой рот, и выключила торшер.

Анатолий отодвинул в сторону стоявшую на письменном столе в позолоченной рамочке семейную фотографию шестидесятых годов, на которой были изображены его мать, отец и он с младшим братом, и включил ноутбук.

Лысенко любовно погладил его по крышке. Это была его любимая машина — “пентиум” с “си — ди — ромом”, звуковой картой, выходом в “интернет” и прочими наворотами. Все остальные портативные компьютеры, даже всемирно известных фирм, как‑то не прижились у него. С его постоянными разъездами и командировками, вечно у них что‑то ломалось и выходило из строя, создавая ему огромное количество проблем и отнимая такое драгоценное в поездках время. С этой же машиной пока никаких проблем не было (Тьфу — тьфу, чтоб не сглазить!), она работала и в жару и в лютый холод, ему были не страшны ни колебания в сети, ни наша отвратительная телефонная связь. Он считал, что в этом ничего странного не было: она была одной из первых машин нашей сборки, а русские знали, что нужно было делать для русских.

Пока компьютер грузился Анатолий разложил на столе свои бумаги, все они, в основном, относились к последнему договору с американцами. С ними всегда было стремно работать, вечно у них, впрочем, как и у русских, что‑нибудь в последний момент срывалось. Надо было вновь заново просмотреть все пункты соглашения, чтобы не было никаких сбоев, а значит потерь времени и денег.

Что‑то мешало Лысенко сосредоточиться. Он ни как не понять что. Нет, не лежащая в постели в соседней комнате женщина, ни случай с кражей автомобиля. Нет, это было что‑то другое. Анатолий мысленно перебрал все события сегодняшнего дня и наконец понял, что виной всему был тот невысокий полный господин в белом костюме, стоявший в холле ресторана.

Анатолий закинул руки за голову и откинулся на спинку кресла.

Где он мог его видеть? Но, точно, не в Москве. Может на каком‑нибудь музыкальном фестивале? Нет, все это было не то. Почему он показался ему знакомым? Может, это кто‑то из его старого прошлого, которое он постарался забыть и запретил себе вспоминать.

Он взял в руки рамочку с пожелтевшей от времени фотографией и с любовью посмотрел на свою мать. Как жаль, что она так рано погибла. Отца он почему‑то вспоминал реже. Жаль, что они все так рано ушли из жизни. Знали бы они, как их ему не хватает.

Анатолий закрыл глаза.

— Но почему именно моя мама? Почему все они? Как же не справедливо устроена жизнь.

Бог ты мой, сколько же эти кошмары еще будут мучить его. Вот, они снова тут как тут.

Машина была новенькая, всего несколько дней как с конвейера, и приятно блестела на ярком южном солнце свежим лаком. Свежий ветерок врывался в опущенные окна, вороша волосы сидевшего на переднем сиденье Анатолия. Он повернулся к отцу и спросил:

— Папа, а далеко еще до моря?

— Нет, вот сейчас мы переедем перевал и ты сможешь его увидеть, — переключив скорость сказал отец.

Сзади послышалось гудки, их обогнали два мотоциклиста в милицейской форме с белыми нарукавниками и жестами приказали прижаться к обочине. Не успел отец это сделать, как мимо них в сопровождении почти десятка мотоциклистов промчался целый эскорт огромных черных автомобилей.

— Мама, мама, — обернувшись к сидящей на заднем сиденье с младшим братом матери, закричал Анатолий, — я знаю, это Гагарин поехал!

— Почему ты решил? — спросила она.

— Я такие машины по телевизору видел.

— Ух, какой ты у нас умненький, — оторвав руку от руля, погладил отец Анатолия по волосам.

— Осторожно! — Вдруг закричала мать.

Анатолий поднял голову. Прямо на них мчался огромный грузовик. Отец попытался уйти от столкновения, но на этой узенькой дороге и при таком запасе скорости это было просто невыполнимо. Анатолий закрыл от страха глаза. Раздался страшный удар, затем жуткий скрежет и он провалился в темноту.

Первое, что услышал Анатолий когда очнулся, были сказанные какой‑то женщиной слова:

— Вот проклятый пьяница, детей сиротами оставил. Сколько раз ему говорили, что бы не ездил в таком виде. Младшенький совсем плох. Когда же эта “скорая” приедет.

Он открыл глаза.

— Не смотри туда, — сказала женщина и прижала его голову к своей груди, но Анатолий успел увидеть искореженную груду металла, бывшую некогда их машиной. — Когда мы подъехали, твоя мать еще была жива. Она прошептала мне, чтобы ты, как старший, позаботился о брате. Вот горе‑то какое…

Звонок заставил Анатолия вздрогнуть и разом пробудил от воспоминаний. Он отставил в сторону рамочку с фотографией, смахнул навернувшиеся на глаза слезы и взял телефонную трубку.

— Алло…Да, это я. Нашли?.. Сделайте одолжение, подгоните к моему дому. Я буду ждать, посигнальте когда подъедете. С меня два лимона.

Он положил трубку, встал и подошел к окну. За стеклом небо окрасилось в розоватые тона. Ночь уступала место утру. И вместе с ним, как всегда, приходило некоторое облегчение. Он солгал сегодня Марине, сказав, что ужасно любит ночь. Хотя, нет, почему соврал, она нравится ему, когда рядом есть хоть одна родственная душа. Проклятое одиночество, неужели оно так никогда и не отвяжется от него.

Владимир Коровьев — помощник Григорьева — ввалился в кабинет своего начальника как всегда без стука и прямо с порога заявил:

— “Джек — потрошитель” уже совсем обнаглел, он совершает преступления все ближе и ближе к центру. Скоро и в Кремле кого‑нибудь прирежет.

— Что ты сказал? — Григорьев вдруг вскочил и подошел к висевшей на стене карте города. — Черт! Этот засранец может оказаться прав.

— Кто? — Удивившись столь странной реакцией шефа на свои слова, спросил Владимир.

— Николаев. Пронумеруй‑ка срочно мне все убийства на карте.

— Зачем нумеровать? Вот, посмотрите, что выдал компьютер. — Помощник протянул Григорьеву распечатанную на принтере карту. — Он как бы по спирали приближается к какой‑то точке, расположенной как раз за кремлевской стеной.

— Почему твой чертов арифмометр не мог выдать этого раньше? Куда вы смотрели?

— Это стало понятно только сейчас. Да и по правде сказать, это не совсем спираль. И, в — третьих, что это нам дает?

— Что дает? А то, что следующее убийство должно произойти шестнадцатого в день выборов. Хороший подарок будет новому президенту, если очередную проститутку Джек — потрошитель разделает на Красной площади или прямо в Кремле. Кое — кому не сносить за это головы.

— Пусть на этот раз это будет тогда политическая проститутка, — усмехнулся помощник Григорьева. — У нас в стране их достаточно развелось. Пора открывать сезон.

— Все шутишь?! — Рявкнул на помощника Константин.

— За Кремль отвечает служба безопасности президента. Пусть у нее и болит голова. Мы можем их предупредить и посоветовать набить своими сотрудниками Кремль, а войсками все прилегающие к нему районы. Впрочем, перед выборами так и будет. Но может нам лучше и не докладывать о наших предположениях наверх. Тем более, что наше начальство не очень любит СБП и с большим удовольствием понаблюдает за тем, как начальнику охраны президента дадут по шапке за этот прокол.

— Ты‑то хоть в это не лезь. Прежде всего накостыляют нам, а потом уже ему.

— Кстати, может произойти и так, что один из сотни задержанных в эту ночь подозреваемых и окажется преступником. Да и не обязательно убийство должно произойти в том районе. По поводу Кремля я так, к слову, сказал. Вычислительная машина пока не может найти какую‑либо закономерность в выборе убийцей места преступления, а без этого мы не можем сказать где оно произойдет в следующий раз.

— Ладно, иди к черту, — махнул рукой Григорьев и, прикрыв ладонью глаза, начал массировать виски. — Дай мне подумать. Только не мешай.

— Выспаться вам надо.

— На кладбище все выспимся. Иди на полчасика погуляй куда‑нибудь. Да, а что с записными книжками?

— Там, как вы и говорили, многие телефоны клиентов оказались зашифрованы. Они обещают закончить работу если не сегодня, так завтра.

— Ты отдал им Федоровскую?

— Да.

— Все, иди. Принесешь мне кофе. Покрепче.

— Мамочка, к тебе пришли.

— Я сейчас, — Марков накинул халат и вышел вслед за своим фаворитом в гостиную. Посетитель стоял возле огромного аквариума и рассматривал плавающих в нем пираний. Валентин Александрович кашлянул в кулак, мужчина обернулся и сказал:

— Здравствуйте, вам звонили насчет меня.

— Да, я вас ждал. Прошу вас, — Марков показал на стоявшие напротив журнального столика два глубоких кожаных кресла, подождал пока гость опустится в одно из них, затем пристроился на подлокотнике другого. — Мне сказали, что у вас есть что‑то для меня.

— Не знаю, насколько это вас заинтересует, но ценю этот автограф довольно дорого. На нем лежит печать истории, — посетитель раскрыл папку, вынул из нее исписанный лист бумаги и протянул Маркову.

Валентин Александрович быстро пробежал текст глазами и, положив лист на столик, спросил:

— Вы уверены, что это его рука и написано именно тогда?

— Да, конечно, — кивнул мужчина и поправил галстук. — Я практически все время с девятнадцатого по двадцать первое августа находился рядом с ним. Это черновик. Он набрасывал кой — какие тезисы, прежде чем залезть на броню. Я взял этот листок на память.

— Сколько?

— Я уже сказал вашему человеку. Торговаться я не намерен. Не хотите, можете не брать.

— Хорошо, — Марков встал и вышел из гостиной. Через пару минут он вернулся и положил на стол перед посетителем конверт. — Здесь вся сумма, что вы просили.

Мужчина открыл конверт, заглянул внутрь и, кивнув, вышел. Валентин Александрович взял только что приобретенный автограф президента, посмотрел его на просвет и аккуратно положил в оставленную посетителем папку.

— Сколько ты ему дал? — Спросил наблюдавший за этой сценой молодой человек.

— Мелочь по сравнению с тем, что я получу. Пошли, я тебе кое‑что покажу.

Они прошли в домашний кабинет Маркова, который по своим размера хоть и немного уступал тому, что находился в особняке брачного агентства “Венера”, но отделан он был не менее экстравагантно — все в черно — багровых тонах. Хозяин подошел к стоявшей в углу почти двухметровой вырезанной из черного дерева африканской скульптуре обнаженного юноши и слегка повернул ее. Часть панели прикрывавшей стену позади огромного письменного стола отошла, за ней была массивная металлическая дверь сейфа.

Марков поколдовал над замком и глазам предстала поделенная на небольшие ячейки внутренность сейфа. Внутри почти каждого отделения вместе с небольшой папочкой находился какой‑нибудь предмет. Валентин Александрович положил только что приобретенный автограф в свободную ячейку, отступил на шаг, любуясь своими сокровищами, и сказал:

— Все, теперь полный комплект. Можно начинать мессу.

— Что это? — спросил молодой человек, впервые увидевший у своего босса этот тайник.

— Главные действующие лица и исполнители моей новой российской драмы. Одна из самых дорогих и полных моих коллекций. Здесь собраны вещи, автографы и прочее, принадлежавшие всем заглавным людям, делающим или сколько‑нибудь влияющим в нашей стране на политику. Никто не забыт, ничто не забыто. Вот, посмотри, — Марков вынул из ячейки бутылочку с широким горлышком, — это презерватив с остатками семени одного из руководителей ЛДПР. Вот это, — он взял из другого отделения пробирку, — волосы нашего известного демократа. Карандаш, который любил грызть наш первый коммунист. Здесь ногти бывшего спикера. Окурок сигареты одного из выбившегося в люди генералов. А вот носовой платок, в который сморкался премьер. Осколок зуба нашего первого президента. И так далее. Самое главное, что большинство этих сувениров я сумел приобрести только благодаря своим девочкам. Вечная слава моим труженицам.

— Зачем тебе все это?

— Зачем? — Удивился “главный сутер”. — Да каждая вещица если не является частью тела интересующего меня человека, то несет на себе частицы его крови, пота, различных выделений, даже энергии. А для знающего человека обладание всем этим, это почти тоже самое, что обладание самим субъектом.

— Опять сказки. В прошлом году ты говорил, что если на том месте, где росли поганки или мухоморы посадить какой‑либо съедобный гриб, то он тоже станет ядовитым. Я так и сделал, а затем скормил своим родственничкам. А им хоть бы хны, даже понос не пробрал.

— Тебе все не дает покоя их дача? Дело в том, что, когда сажаешь грибницу, надо произнести специальный заговор.

— Враки все это, — махнул рукой протяжный молодой человек. — Надо было им просто мышьяка подсыпать и все. А то заговоры какие‑то…

— Глупенький ты у меня, — потрепал своего любимца за кудри Валентин Александрович, — головой иногда работать надо, головой. Или держаться того, кто это умеет. Ты же хочешь иметь шикарную тачку, квартиру, дачу, яхту, почитателей, а кто тебе может все это дать? Только я. И дать все это я тебе смогу только тогда, когда займу более соответствующую моим мозгам и беспринципности ступень в человеческих джунглях. Выше меня будет только наш всемогущий властитель. Надо только немного помочь ему. Осталось совсем немного. Потерпи. А теперь в постель. Можно немного и побаловаться.

Они прошли в спальню. Марков скинул халат и нырнул как в воду в огромную пуховую постель. Его приятель последовал за ним.

— Мог бы поосторожней, — капризно пробурчал Валентин Александрович.

— Знаешь, — молодой человек перевернулся на спину, — я все же не понимаю, у тебя есть деньги, машины, дома, положение в обществе, зачем тебе еще и эта головная боль? Ты тратишь столько времени и сотни миллионов рублей на все эти приготовления, какие‑то старые вещи, магнитофонные записи, и прочее. Зачем тебе эта власть?

— Как зачем? Ты любишь секс?

— Да.

— Так вот, ты должен знать, какое наслаждение испытываешь когда чувствуешь, что партнер отдается тебе полностью, он в твоих руках и в твоих силах заставить его сделать все что ты захочешь. Власть это тот же секс, только ты обладаешь не одним или двумя партнерами, а целым государством, миллионами людишек и трахаешь их как хочешь. Измываешься над ними, как над плохим хлебушком, не выплачиваешь зарплату, загоняешь в нищету, а они тебе еще за это кормят и жопу вылизывают. Тебе же нравится, когда мальчики тебе кое‑что лижут?

— Нравится.

— А представь, что все это тебе делает целая страна. Ни с чем не сравнимый кайф! И чем больше ты над ними издеваешься, тем больше лижут и боготворят. Этакая садо — мазохистская половая связь, где все стороны довольны. Чем больше ты их бьешь, тем больше они тебя боготворят!

Марков вдруг вскочил на постели и с силой сжал перед собой кулаки. Лицо его искривилось в какой‑то страшной, подергивающейся гримасе, глаза загорелись адским огнем. Любимец Валентина Александровича никогда не видел своего партнера в таком возбужденном состоянии и даже слегка отодвинулся к изголовью кровати. Марков взмахнул руками. Один из стоявших на высокой подставке мраморных бюстов римских правителей с грохотом обрушился на пол.

— Дайте мне власть! Дайте! И я покажу вам, что это такое! Вами правят слюнтяи! Вам нужен я! И я возьму эту власть любой ценой, вам же во благо! В политике не было, нет и не должно быть никаких принципов! И тогда пожар Рима, и все деяния этого слюнтяя, — Марков ткнул пальцем в сторону валявшегося на ковре разбитого мраморного Нерона, — и вторая мировая война, и атомная бомба покажутся вам детскими шалостями! Да придет царствие мое и моего господина! И оно уже не за горами! — Тут он взглянул на прижавшегося к изголовью испуганного любовника, махнул рукой и вновь опустился на постель. — Ну, как тебе? Я буду хорошим оратором, народ будет плакать, когда я буду говорить. Нет, тебе это никогда не понять. Лучше иди сюда. Мне нравится как ты работаешь своим язычком. Я прикажу отрезать его и заспиртовать на память, если еще раз услышу, что ты опять мандился на плешке, зараза такая. А ну иди быстрей к своей мамочке.

Их любовные игры прервал звонок. Молодой человек взял лежавший на тумбочке в изголовье кровати сотовый телефон и сказал:

— Вам кого?.. Хорошо, сейчас передам. — Он протянул аппарат Маркову. — Это тебя, Гоша.

— Проклятье, отдохнуть спокойно не дадут, — выругался Валентин Александрович, схватил трубку и рявкнул в нее: — Ну, что тебе надо?

— Я бы хотел сообщить, что наблюдаемый объект все еще находится у известного вам Анатолия Романович Лысенко и собирается пробыть там еще какое‑то время. Я думал, что вам это будет интересно знать.

— Это все?

— Нет. Я раскопал кое‑что по поводу убийцы ваших девочек.

— Ну и кто это? — садясь в постели, спросил Марков.

— В самые ближайшие дни я смогу сообщить вам имя и фамилию этого Джека — потрошителя. Мне должны подвезти пару бумажек и необходимо уточнить кой — какие мелочи. Но за эту информацию я хотел бы получить отдельную плату.

— Ты уже поделился с кем‑нибудь своими подозрениями?

— Нет. Я придерживаюсь одного правила, что лишь тот, кто платит за информацию, вправе ею распоряжаться.

— В городе стоит жара, поэтому в ближайшие дни я буду на даче. Найдешь меня там. Знаешь где это?

— Плохой я был бы сыщик, если бы не знал таких мелочей.

— Хорошо, только не забудь взять все бумаги, в том числе и по последнему наблюдению. Только прежде позвони. И не приезжай раньше одиннадцати утра. Все, пока.

— До свидания.

Марков выключил аппарат, положил его на столик, встал и одел халат.

— Что такое? — спросил молодой человек.

— Этот засранец говорит, что знает, кто убийца проституток.

— Ой, как интересно. И что ты будешь делать? — поинтересовался приятель Маркова.

— Вставай, мы едем на дачу. По дороге нам надо будет заскочить в одно место. Возможно, мне понадобится твоя помощь.

Марина с трудом разлепила глаза, оглянулась вокруг и с удивлением посмотрела на сидящего рядом с постелью мужчину в белом халате.

— Где я?

— Все нормально, ты у меня, — сказал стоявший за спиной врача Анатолий, Марина только сейчас заметила его. — Доктор сделал укол и тебе сразу стало лучше.

— Укол? — Марина натянула себе до горла одеяло. — Зачем?

— У вас был сильный жар, — ответил на ее вопрос доктор.

— Жар?

— Теперь все нормально. Вы вне опасности. — Доктор встал. — Но вам нужно еще несколько дней провести в постели и попринимать те лекарства, что я вам прописал.

— А вас провожу, — сказал Анатолий.

Они вышли.

Марина приподняла одеяло, заглянула под него и тут же опустила.

Через пару минут Анатолий возвратился и присел на стул, на котором только что сидел доктор.

— Объясни, что происходит, я ничего не понимаю.

— Вчера утром уходя на работу я не стал тебя будить, а оставил тебе записку. Я звонил днем, но никто не подходил к телефону. Я думал, что ты уже ушла. Когда я приехал вечером домой, то увидел, что у тебя начался жар. Вероятно, ты прошлой ночью сильно разнервничалась и простыла. Ты металась в постели и кричала.

— Кричала? Что кричала? — настороженно спросила Марина.

— Не помню… Типа того, что ты все равно его найдешь и убьешь. Наверное, про угонщика твоей машины.

— О Боже!

— Я сейчас иду в аптеку, чтобы купить тебе лекарства, и в магазин. Что тебе принести вкусненького? Ты же у нас больная, а больных надо баловать.

— Я не могу здесь лежать. Мне надо домой.

— Ты же слышала, доктор прописал тебе постельный режим. Кстати, машину твою нашли, я ее поставил на стоянку.

— Ах, да, машина. — Марина закрыла глаза. — Теперь я начинаю припоминать. Так сколько я уже здесь? Какой сегодня день?

— Пятница, четырнадцатого.

— Кошмар!

— Ладно, спи. — Анатолий встал. — Я скоро вернусь. Мне надо сходить в магазин, а то у меня, как выяснилось, пустой холодильник. Спи, все будет хорошо.

Нагруженный пакетами Анатолий вышел из аптеки, подошел к торгующему южными фруктами лотошнику и попросил:

— Взвесьте мне по килограмму… Нет, лучше по два…

— Правильно дарагой, — оживился продавец, завидя богатого клиента, — у меня очень хароший товар.

— Апельсинов, яблок, груш, — продолжил Анатолий. — В общем, всего, что у тебя тут есть вкусненького. Положите еще дыню и ананас… Нет, тот который побольше.

— Как скажешь, дарагой. Я даже в каробку тебе все харашо упакую. — Лотошник обернулся и крикнул. — Эй, Гиви! Принеси сюда чистай ящик и памаги челавеку.

Помощник торговца дотащил до “Мерседеса” Лысенко коробку с фруктами и положил ее в багажник. По дороге Анатолий заехал в небольшой фирменный магазинчик, где приобрел красивый женский халат, затем возле станции метро купил огромный букет роз, и тогда уже с чувством полного удовлетворения направился домой.

Марков открыл дверь, шагнул в темноту и тут же споткнулся об какой‑то толстый кабель.

— Черт, ничего не видно, — ругнулся он.

— Осторожней и не поминай в суе имя бога своего, — раздался насмешливый мужской голос из темноты.

— Пошел бы ты, — не договорив, Марков рванул плотную штору и тут же зажмурился от яркого дневного света. — Хоть бы лампу включил.

— Ты же знаешь, что свет и зеркала мне противопоказаны, — сказал сидевший за столом с компьютерной клавиатурой и выключенным экраном монитора мужчина.

На столе и вокруг него стояло огромное количество всевозможных напичканных электроникой металлических ящиков. Лишь мигающие лампочки на передних панелях системных блоков компьютеров и слабое попискивание, изредка доносившееся из укрепленных на мониторе динамиков, говорили о том, что вся эта куча опутанного кабелями железа работает, подчиняясь каким‑то своим, заложенным в программе и совершенно непонятным для постороннего наблюдателя, командам.

— Ты закончил?

— Зачем спрашиваешь, если сам знаешь ответ, — мужчина убрал ладонь, которой он прикрывал глаза и на которой отсутствовало несколько фаланг пальцев, и Марков уже в который раз вздрогнул, увидев его обезображенное шрамами лицо.

— Хочешь, чтоб я при первой же встрече сказал ему это?

— Глуп тот, кто думает, что меня можно еще чем‑либо запугать.

— Никто не собирается это делать, но ты клялся, что к сегодняшнему дню закончишь электронную версию.

— Я уже несколько месяцев не вылезаю из этого кресла. Даже под душ залезть некогда и носки сменить. Провонял весь. Не надо было скупиться на машину, — мужчина включил монитор. В центре большого экрана появилась движущаяся модель солнечной системы. Тут же извивалось несколько графиков, рядом с которыми то и дело появлялись и исчезали какие‑то цифры и сообщения.

— Скупиться? — Сказал Марков заворожено глядя на экран. — Да, у тебя лучшие компьютеры этого класса в стране. За эти деньги можно было спутник запустить.

— Вот и запускал бы свой спутник, а для моих вычислений этого явно недостаточно. Мне, чуть ли не каждые полчаса, приходиться прерывать работу, потому, что компьютеры орут благим матом, что им не хватает памяти и новых данных. Ты же даже не представляешь, сколько надо грузить различных переменных. Звезды ведь не стоят на месте. Каждую секунду что‑то меняется. И, вообще, тебе незачем считать деньги, стоя на пороге бессмертия.

— Ты что это говоришь?! — вспылил Марков. Он старался не смотреть на своего собеседника, но это было выше его сил и он никак не мог оторвать взгляда от снующих по клавишам компьютера и ни на секунду не останавливающихся, обезображенных пальцев. — Это тебе господин обещал, исполнить любое желанье.

— Ты говоришь. Мне он ничего не обещал.

— Ты не можешь его сейчас увидеть.

— Один раз я его уже увидел. Мне предостаточно.

— Ладно, не будем пререкаться, мы делаем одно дело. Каковы прогнозы звезд на выборы?

— Все, как ты и предполагал, говорит за то, что победителей в этом туре не будет. В твоем деле, как я понял, очень важно, чтобы в той среде царил нездоровый дух соперничества. Правда я боюсь, что при такой избирательной компании, когда задействованы огромные возможности государственных структур, играющих в одну лузу и на одного кандидата, может получиться не совсем для тебя подходящий расклад. Я бы на твоем месте не рисковал, а подстраховался. Кстати, а за кого ты кинешь свой бюллетень?

— Я предпочитаю, чтобы голосовали за меня. Надо будет сказать своим ребятам, что бы они, для чистоты эксперимента, не ходили на избирательные участки.

— А я бы сходил и проголосовал. Но, как ты понимаешь, меня нет ни в одном списке избирателей. Меня вообще нет. Я умер, или вообще не рождался.

— Что ты плачешься? Скоро у тебя будет столько ксив, мы с тобой такие будем дела творить… Да они еще пожалеют, что когда‑то на свет народились.

— Интересно, на сколько отложат второй тур?

— Не меньше чем на две недели.

— Тогда у тебя будет предостаточно времени.

— Это уж точно.

— Ладно, иди. Не мешай работать. И не забудь про бабки.

— Девятнадцатого вечером у меня будет пол — лимона. Так что за свой гонорар можешь не беспокоиться, — успокоил своего собеседника Марков.

— Сколько еще осталось?

— Неделя.

— Что ж, если с оплатой все о’кей, значит, и у меня все будет готово в срок. Как договаривались, в ночь с двадцать первого на двадцать второе, сразу после двенадцати я скидываю сообщение о точном времени начала мессы на твой пейджер. Хотелось бы в этот момент быть подальше от Москвы, но мысленно с Россией. Как ты понимаешь, после этого все будет зависеть только от тебя, и твоего везенья. Не забудь, многие уже были близки к этой вершине.

— Не каркай, со мной этого не произойдет.

— Конечно, никто в этом не сомневается. Но иногда мне кажется, что сила твоего господина, им же самим, сильно преувеличена, и каждый раз в последний момент он вас сдает, чтобы хоть как‑нибудь извинить свое существование перед ликом Вседержителя и оправдаться за свои прежние грехи перед ним. Ведь он все же не Бог, поэтому грешен и может рассчитывать на прощение.

— Не смей такое говорить при мне! Не смей упоминать это имя! — Марков выскочил из напичканной электроникой комнаты и, захлопнув за собой дверь, прижался, тяжело дыша, к ней спиной. — Бога нет! Иначе он никогда не допустил бы того, что со мной произошло.

Сидевший за монитором мужчина усмехнулся:

— Прекрасно сознавать, что есть еще более сумасшедшие люди чем я. — Он помассировал виски и добавил: — Но мне платят не за мои рассуждения. Острова для гениев дорогого стоят. Так что работа, работа и еще раз работа…

Один из стоявших на расстоянии вытянутой руки от мужчины принтеров вдруг затрещал и начал выбрасывать из своего чрева заполненную какими‑то странными значками и цифрами бумажную ленту. Мужчина подождал, когда печатающее устройство закончит свою работу, и выдернул распечатку. Пробежав взглядом последние строки, он тяжело вздохнул и сказал:

— Да, огромное количество отвратительной энергии. Намного больше, чем было на месте Бастилии. Не зря этот поскребыш решил воспользоваться ею и сыграть Черную мессу прямо в Кремле. Жаль эту многострадальную страну. И да поможет ей… Даже теперь уже не знаю кто. Только не я. Мне‑то она не помогла, когда я был там…

Потянув за закладку, Николаев открыл книгу и вновь прочел оригинальный текст телеграммы:

“Париж. Лондон. София. Берлин. Нью — Iорк. Вена. Рим. Константинополь. Христиания. Стокгольм. Копенгаген. Амстердам. Женева. Цюрих. Токио. Пекин. Мадрид. Лиссабон. Брюссель. Белград. Всем СОВДЕПАМ. Всем, всем, всем.

Правительство Федеративной Советской Республики, Совет Народных Комиссаров и высший орган власти в стране Центральный Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов прибыли в Москву. Адрес для сношений: Москва, Кремль СОВНАРКОМ или ЦИКСОВДЕП.

Управляющий делами Совета Народн. Комиссар. Вл. Бонч — Бруевич.

Москва, 12 марта 1918 года.”

Сергей усмехнулся и захлопнул книгу.

Становится не по себе, как подумаешь, что эта телеграмма предваряет эпоху массовых зачисток и репрессий, историю возвеличивания и падения еще одной гигантской колониальной империи. Этакого огромного колоса на глиняных ногах. Нового русского третьего Рима. Итак, что мы имеем? Попробуем вос тановить хронологический порядок событий. Год приблизительно 1485 или 1486. Иоанн III заточает мастера Аристотеля Фиораванти в подземелье и тот проклинает московского князя. Возможно закладывает в одну из стен или каких‑либо сооружений Кремля заклятье из черной магии. Проклятье распространяется на всех московских правителей, которые правили или будут править из Кремля. В том числе и на нынешних. Странные виденья, которые преследуют царей в Кремле. Странные звери, нашептывающие о врагах. Иван Грозный в припадке ярости набрасывается на появившийся перед ним призрак. Когда туман перед его глазами рассеивается, он видит, что убил своего сына. Хороводы животных в обличье людей, Борис Годунов, заговоры дворян, приход Лжедмитрия и так далее. Петр Первый, придя к власти, узнает о проклятье и заставляет засыпать и замуровать все потайные ходы, но это не помогает избавиться от приведений и царь отправляется на север строить для себя новую столицу. Проходит еще какое‑то время, сменяется несколько правителей и вот, во второй половине восемнадцатого века, по воле Екатрины II, пожелавшей построить в Кремле новый дворец, разрушают Тайницкую башню и все старые предания вновь оживают. Строители начинают роптать и отказываются продолжать работать на постройке дворца. Гибнет и калечится огромное количество мастеров. Они говорят о преследующих их страшных видениях. Приехавшая в Москву царица, считавшаяся по тем временам довольно просвещенной женщиной, столкнувшись с приведением, срочно покидает Кремль и уже больше никогда не вспоминает о постройке там дворца. В одной из старых книг Николаев случайно натолкнулся на воспоминание французского офицера, участника войны 1812 года. Там сообщалось, что Наполеон, взяв Москву, стоя на крепостной стене и смотря на горящий город, сказал одному из своих генералов: “Не знаю почему, но мне кажется, что над всем этим местом лежит какое‑то страшное проклятье, не одному из правителей не будет покоя, пока он находится здесь. Ты же знаешь, я видел горы трупов, и у меня сейчас такое странное ощущение, что я стою на гигантском кладбище и нечто страшное, некий ужасный дух витает над этими древними стенами. Возможно именно поэтому русские цари здесь и не живут. Я мог бы до тла срыть эту крепость, уподобившись полоумным крестьянам, сжегшим Москву, но не желаю этого. Я почувствовал, что проиграл, едва вступил на мостовую Кремля. И мне не хочется делать ничего хорошего для своих победителей… Да, это проклятое место”, — еще раз повторил он и, повернувшись спиной к горящему городу, пошел прочь.

Кажется на какое‑то время проклятья оставляют Россию, точнее правителей в покое, но конечно же это не так, достаточно вспомнить трагедию на Ходынском поле, странные болезни, в том числе и душевные, преследовавшие царскую семью, после посещения Кремля. Приходит 1905 год, а вместе с ним первая русская революция и война с Японией, следом идет 1914, с Первой мировой, затем октябрь семнадцатого. В марте 1918 года новые хозяева страны переезжают в Кремль. Возможно их самих, как бесов тянуло сюда, к Ведьминому холму? Или кто‑то специально, зная о старой легенде, заманил большевиков в Кремль, желая отомстить за все, что они натворили? Теперь мы уже вряд ли узнаем об этом. Первый, кто из первого совдеповского правительства столкнулся в Кремле с приведением, был Ульянов — Ленин. Неприятности и болезни тут же обрушиваются на него. Последняя встреча вождя российской революции с итальянским мастером заканчивается плачевно. Сугубо материалистический мозг Владимира Ильича не выдержал подобной нагрузки, и Ленин слег с инсультом. Сталин, зная о природе болезни Ленина, издевался над ним, обещая никому из коллег не сообщать о преследующих Владимира Ильича видениях. Представляете, как выглядело бы первое советское правительство, если бы его главу признали сумасшедшим. Вскоре Ульянов — Ленин умирает, Сталин занимает его место и тут весь ужас кремлевских кошмаров и видений обрушивается на него. Он, как и Владимир Ильич, прибегает к услугам самых лучших врачей. Говорят, что Бехтерев обнаруживает у него параною. Никто не желал поверить в существование какого‑то призрака, даже его ближайшее окружение, в том числе и жена, посмеивались над ним, как он некогда на Лениным. Позже, все они поплатились за это своими жизнями. Сталин окружает Кремль по периметру сатанинскими пятиконечными звездами на башнях, а себя таким количеством охранников, что ни одному государю в мире и не снилось. Он ведет ночной образ жизни, чтобы не быть захваченным призраком врасплох, строит несколько дач и старается больше проводить времени там. Ночные кремлевские совещания и посиделки говорят за то, что Сталин хотел проверить, является ли призрак мастера кому‑нибудь еще из его окружения. По преданию, кошмары и различные видения особенно начинали преследовать правителей перед какими‑нибудь важными событиями в истории страны. Особенно перед войнами. Не было исключением и начало Великой Отечественной. Сталин надолго был выбит из колеи и длительное время не показывался перед народом…

— Молодой человек, ну сколько вам раз повторять, что пора сдавать книги, мы закрываемся, — сказала бесшумно вынырнувшая откуда‑то из‑за полок библиотекарша.

— Да, я сейчас, — Сергей захлопнул исписанную датами тетрадь, сдал книги и вышел из читального зала. Внизу он упросил администраторшу разрешить воспользоваться служебным телефоном и набрал несколько раз номер Марины Федоровой. Он давно хотел заехать к ней и забрать свою рукопись, но никак не мог застать ее дома. Слегка расстроенный он вышел из библиотеки и направился на почту, посмотреть есть ли письма из Прибалтики. Писем как всегда не было. Выходя из почтового отделения, Николаев нос к носу столкнулся с Германом Хара. Мистика какая‑то. Всем людям, вероятно, знакомо то чувство, которое вдруг охватывает тебя после того, как ты случайно знакомишься с каким‑нибудь человеком, а затем начинаешь сталкиваться с ним буквально на каждом шагу.

— Здравствуй. Ты, наверное, подумал о том же, — первый протянул руку Герман Хара.

— Привет, — пожал ее Николаев.

— Ну, твой приятель нашел пистолет?

— Что? — У Сергея глаза полезли на лоб от удивления. Он не имел привычки заводить знакомства, тем более приятельские отношения с занимающимися поисками оружия людьми.

— Ну, ты говорил насчет того, что твой приятель ищет пистолет для тещи.

— А, — облегченно вздохнул Николаев, уже и забывший про свою шутку в кафе дома творчества “Переделкино”. — Он решил воспользоваться топором.

— Так‑то оно и по — русски, и понадежней будет. Ты в домжур, в подвальчик, не идешь, а то кафе в ЦДЛ закрыто.

— Нет, что мне делать в этом прибежище неудачников.

— Почему неудачников?

— Называю я его так.

— Возможно, ты прав. Удачники пьют на халяву в дорогих кабаках и на презентациях.

— Никаких новых предзнаменований по поводу прихода антихриста у тебя нет? — Улыбнувшись, поинтересовался Сергей.

— Предзнаменований? — Герман Хара вдруг, наоборот, посерьезнел. — Какие тут, к дьяволу, нужны еще предзнаменования, достаточно заглянуть в мой кошелек. Да я сейчас такую кучу предзнаменований накидаю, что даже тот, кто до этого не верил в пришествие сатаны, сам все сделает, лишь бы он пришел и не разочаровал тех, кто его ждет. Вот что может наделать волшебная сила искусства и пустой кошелек у писателя. Власть имущие еще не поняли, что самобеглые коляски и летающие гондолы, космические перелеты с одной планеты на другую и пар, электричество и ядерная энергия, идеи равенства и законы демократического устройства общества, все это прежде всего зародилось в фантазии у литератора, и лишь после этого, трудяги — ученые постарались воплотить их идеи в жизнь. Все благодаря писателям, все их гений!

Герман Хара говорил энергично жестикулируя и настолько зажигательно, что вокруг его тут же начала скапливаться толпа. Но похоже было на то. что самого оратора это только подзадорило.

— Граждане России, мусульмане и православные, лютеране и католики, слушайте меня, ибо только я могу сказать вам правду! Слушайте! Идите к своим депутатам, банкирам, банкротам и начальникам, падите в ноги нынешнему президенту и скажите, что если я немедленно не соберу деньги на опохмелку себе и своим коллегам, то я такое напишу, что им это вовек не расхлебать. Дайте мне денег! — С этими словами он сдернул со своей лысой головы потасканную панамку и пустил по кругу. Сотенные, тысячные и даже зелененькие бумажки с портретами американских президентов посыпались в нее.

Николаев слышал, что некоторые нефтяные магнаты и бывшие первые секретари зарабатывают по несколько тысяч долларов в минуту на российской нефти, но что бы вот так, воочию узреть весь этот процесс, это ему и не снилось.

— Все, все! Хватит! — Вдруг заорал Герман Хара, увидев, что его головной убор переполнился бумажными фантиками. Он выхватил панамку у какой‑то старушки, пытавшейся затолкать в нее лишнюю сотенную бумажку. — Кто не успел, я не виноват.

Он мгновенно рассовал по карманам мятые бумажки и, повернувшись к Сергею, спросил:

— Так, как насчет кофе с ликером?

В каком‑то смысле это был фантастический соблазн, поддавшись обаянию этого говорливого человечка, уйти от всех своих проблем, но Николаев жил в Москве не первый год и знал, что каких только странных созданий не заносил в стольный град ветер перемен и, если к каждому из них прислушиваться… Он с трудом сбросил с себя некое оцепенение и, все еще находясь в некотором ступоре от голоса этой сирены в мужском обличии, отрицательно покрутил головой.

— Ну и ладненько, — сказал Герман Хара, — нам больше достанется, — и подхватив под ручку какую‑то восторженную девицу, слушавшую его все это время с открытым ртом, а также шлейф старичков и молодых людей с военной выправкой, направился в сторону “домжура”.

Николаеву ничего не оставалось, как развернуться и направиться в другую сторону.

Мужчина в маске козла сложил пополам листок и поднес к черной свече. Пламя медленно начало пожирать бумагу. Мужчина подождал пока огонь подберется к его пальцам и положил то, что осталось от листка, в бронзовую ступку и пестиком растолок пепел в порошок. Затем, собрал его и вложил внутрь небольшой восковой куклы. Прошептав несколько заклинаний, он обрядил ее в спортивный костюм. Немного полюбовавшись своим произведением и одобрительно хмыкнув, обладатель козлиной маски раскалил на пламени свечи длинную иглу и, шепча какие‑то заклинания вонзил ее в сердце вольта. Восковая фигурка буквально содрогнулась в руке мужчины. Возможно, это лишь могло показаться постороннему наблюдателю, но почему же тогда так изменилось выражение лица этой странной куклы.

Мужчина выдернул остывшую иглу, поставил вольта рядом с остальными восковыми фигурками и злорадно усмехнувшись, сказал:

— Да, ты крепкий мужик, другие на твоем месте бы давно загнулись. Но в теннис тебе в этой компании уже больше не играть. Для меня же в этом сете главным выигрышем было время. И я его получил… Черт, как я устал. Дикая боль… Не зря говорила бабка, что палка о двух концах.

Анатолий с тоской посмотрел на уставленный различными вкусностями сервировочный столик и уже, в который раз за вечер, протянув чашку с подогретым бульоном Марине, жалостливо попросил:

— Ну, выпей немножко. Сам готовил. Вот увидишь, тебе сразу же полегчает.

Марина опустила голову на подушку и отрицательно покрутила головой.

— Доктор сказал, что тебе обязательно нужно кушать, чтобы быстрей поправиться.

— Не хочу. Я себя не очень хорошо чувствую. Меня всю трясет.

— Ладно, хорошо, потом выпьешь.

Анатолий с тяжелым вздохом поставил чашку с бульоном на придвинутую к изголовью больной тумбочку. Он специально притащил ее из своего кабинета, там она у него служила подставкой для лазерного принтера. Сейчас же главным украшением тумбочки были огромный букет роз и ваза с фруктами. Все остальное свободное место было заставлено бутылочками и упаковками от заграничных лекарств.

— Может, врача вызвать? — поинтересовался Анатолий.

— Нет, не надо, — вновь отрицательно покрутила головой Марина.

Анатолий взглянул на часы.

— Кстати, тебе уже пора принимать лекарство. Потом поспишь немножко, — он взял с тумбочки ложку и бутылочку с микстурой.

Марина вытащила руку из‑под одеяла, положила ее ему на колено и спросила:

— Ведь, ты не уйдешь сейчас никуда? Очень не хочется умирать в одиночестве.

— Вот еще что надумала, — намеренно сурово нахмурился Анатолий, — от такого вкусного лекарства еще никто не умирал. Вот, выпьешь и меня переживешь.

Он налил микстуру в ложечку, Марина приподняла голову и, зажмурив глаза, выпила.

— Вот, видишь, совсем не страшно. Мне бы так поболеть немножечко. А теперь спи. Тебе нужно больше есть и спать.

Анатолий поправил одеяло, выключил верхний свет, одел очки и вновь сел в кресло под торшером возле постели Марины, углубившись в изучение папки с документами по последнему контракту.

Работу его прервал телефонный звонок. Анатолий вздрогнул и быстро поднял трубку.

— Да, я слушаю.

Тут произошло нечто странное. При первой же фразе, что была произнесена его неизвестным собеседником, Анатолий вдруг сильно побледнел. Папка с документами соскользнула у него с колен, но было похоже, что он на это и не обратил внимание. Его собеседник сказал еще несколько слов. Анатолий положил трубку и, наступив прямо на папку с документами направился в прихожую. С момента звонка все его поведение напоминало движение какого‑то запрограммированного на определенное задание биоробота.

В прихожей хлопнула входная дверь. От этого звука Марина проснулась. Она приподнялась, увидела зажженную лампу, рассыпавшиеся на полу документы и вновь бессильно опустила голову на подушку.

— Сколько времени? — Она вытащила из‑под одеяла руку и взглянула на часы. — Без пяти двенадцать.

Этот, совершенный Мариной акт, похоже совершенно ее обессилил, глаза у нее закрылись, и она на некоторое время провалилась в беспамятство, бормоча про себя:

— Мне надо идти. Я должна найти убийцу Ларисы. Я должна… Мне надо идти…

Анатолий подъехал к дому, поставил машину в гараж, закрыл его и направился к своему подъезду. По пути он спугнул целующуюся на скамейке парочку, и она со смехом убежала. Анатолий проводил их взглядом и вошел в подъезд. Открыв дверь квартиры он остановился в удивлении. Прямо посреди прихожей лежала полуодетая Марина. Анатолий бросился к ней, поднял и отнес на руках в постель. Затем он кинулся в ванную, принес влажное полотенце и положил ей на лоб. Женщина что‑то пробормотала. Анатолий нагнулся, чтобы лучше расслышать о чем она говорит.

— Мне надо идти. Я должна его найти… Очень холодно.

Анатолий убрал полотенце и приложил ко лбу Марины руку. Температура у нее явно была под сорок.

Марина открыла глаза.

— Я проснулась, а тебя нет…

— Я ездил в аптеку за лекарством.

Глаза у нее вновь смежились, и она, свернувшись клубочком под одеялом, прошептала:

— Я замерзаю. Меня всю трясет. Сделай что‑нибудь. Пожалуйста.

— Я сейчас. — Анатолий подоткнул ей со всех сторон одеяло, но заметив, что она продолжает трястись, сказал: — Нет, знаешь, что мы лучше сделаем? Я сейчас потушу свет и лягу рядом с тобой, и тебе сразу станет теплей. Так согреваются альпинисты в горах.

— Да, да. Пожалуйста… Мне обязательно нужно найти его, пока он…

Анатолий потушил свет, лег рядом с Мариной на постель и обеими руками прижал этот обернутый в одеяло трясущийся комочек к себе.

Постепенно дрожь, которая в буквальном смысле колотила Марину, прошла, женщина успокоилась и задышала ровней. Анатолий подумал, что возможно в этом действии, когда домашнее животное или другой человек прижимается к больному, и последний идет на поправку, большую роль играет даже не тепло тела соседа, а чисто психологический фактор. Больной чувствует свою защищенность, то, что он не одинок в борьбе со своим недугом и поправляется быстрее. Можно было бы даже сказать, что виной большинства человеческих недугов и является одиночество. Да, если бы мы все не были так одиноки…

“Хотя, в моем случае, — улыбнулся про себя Анатолий, — скорее сыграло свою роль мое большое и сильное биологическое поле”.

Он вспомнил, как однажды, рядом с детским домом, в котором, после гибели родителей в автокатастрофе, они жили вместе с младшим братом, появились лозоходцы. Анатолий уже не помнил, что они там искали, то ли воду, то ли следы каких‑то древних построек, но хорошо помнил как они ходили со своими ивовыми прутиками по огромному полю, рядом со старым зданием школы. Ребятня, естественно, не отходила от них ни на шаг. Одна из женщин, которая тоже была среди лозоходцев, вдруг поймала Анатолия за рукав и, глядя на бешено вращавшуюся в ее руке металлическую загогулину, закричала своим товарищам: “Посмотрите, какое у него сильное биополе!” Те обступили Анатолия и, наверное целый час, возбужденно перебрасываясь между собой какими‑то научными терминами, ходили вокруг него со своими странными приборами, заставляя его крутиться на одном месте.

Марина заворочалась в своем коконе, высвободила из него одну руку, обняла Анатолия за шею и, прижавшись своей горячей щекой к его уже успевшей отрасти за день щетине, прошептала пересохшими губами:

— Обними меня покрепче. Я найду того, кто тебя обидел… Он никуда от меня не уйдет.

“Черт, надо было побриться,” — запоздало подумал Анатолий, и тепло какой‑то бесконечной и недополученной некогда нежности нахлынуло на него, и он растворился в ней, крепко сжимая в своих объятьях Марину. Но вместе со всем этим, медленно, медленно, откуда‑то из глубин памяти, начали всплывать и уже давно позабытые воспоминания детства. Те самые, которые Анатолий предпочел бы навсегда вычеркнуть из своей жизни.

Он насупился и сказал:

— Я хочу съездить в город, в больницу к брату.

— Твоему брату это не поможет. Ему нужны лекарства, а их нет в нашей больнице. Эти лекарства стоят огромных денег и только большие начальники могут их себе купить.

— Я хочу съездить к своему брату, — вновь повторил Анатолий. Слезы наворачивались на его глаза, но он не хотел показывать свою слабость перед этой, увешанной золотыми кольцами и цепями толстухой. Отец учил его, что мужчинам не пристало распускать нюни, особенно перед женщинами. Если на Анатолия и нападало такое состояние, то он уходил подальше от людей и рыдая, давал выход своему горю. Никто еще не видел его плачущим, даже его сверстники — мальчишки.

— Иди лучше сюда. Прижмешься ко мне, как к своей мамочке и тебе сразу станет покойней. А я тебе куплю шоколадку. И твоему младшему братику передам шоколадку в больницу. И привет от тебя. Иди сюда мой касатик, — женщина откинула одеяло и отодвинулась к стене, освобождая место для мальчика. Она лежала под одеялом совершенно обнаженная. Анатолий, как завороженный, стал медленно приближаться к ее постели. Он был не в силах отвести свой взгляд от больших набухших сосков на гигантских грудях и черного треугольника внизу живота женщины. Этот странный и почему‑то очень притягательный символ Алексей уже неоднократно встречал на стенах в мальчишеских уборных. Сильные женские руки сорвали с него длинную ночную рубашку и прижали к своей груди.

— Обними свою мамочку.

От женщины пахло вином, потом и почему‑то парным молоком. Его давали в детдоме только самым маленьким, и то не всем, на всех не хватало. Все зависело от этой толстой поварихи, она могла дать, а могла и не дать. А его больному брату нужны были витамины и усиленное питание. Так сказал доктор.

“Боженька, сделай так, чтобы мой младший братик поправился и мы бы опять были вместе”.

Анатолий старался сейчас не думать о своем умирающем брате, который так и не оправился после той аварии, но ничего не мог поделать с собой. Огромная связка золотых цепей на груди у женщины лизнула холодом по его щеке. Его отец всегда, с премии, покупал матери какую‑нибудь небольшое ювелирное украшение, поэтому Анатолий знал, что золото стоит очень дорого.

“А если продать одну такую цепочку, хватит ли тех денег на лекарство брату?” — Вдруг подумал Анатолий, но тут же испугался своих мыслей и заплакал. Мама говорила, что воровать грешно.

— Ну что ты плачешь, сейчас тебе и твоей мамочке будет хорошо, — прохрипела женщина и ее толстая потная рука полезла ему промеж ног.

И Анатолий, от страха, стыда и еще какого‑то, пока еще неизвестного ему чувства, закрыл глаза.

Когда он наконец отважился их открыть, лежавшая рядом с ним женщина уже храпела. Анатолий осторожно соскользнул с постели, быстро надел ночную рубаху и оглянулся на разметавшуюся в постели женщину. Но теперь он смотрел не на ее прелести, а на ее золотые цепи.

“Она даже не заметит пропажи одной”.

Анатолий протянул руку и потянул за одну из цепочек. Женщина вдруг недовольно дернула плечом и перевернулась на живот. Мальчик отпрянул в сторону и затаил дыхание. Повариха мерно засопела и он решил вновь повторить свою попытку. Ждать помощи ему было неоткуда, это была единственная возможность раздобыть деньги на лекарство для брата. Он был даже готов за этот поступок сесть в тюрьму. На этот раз Анатолий решил расстегнуть замок на цепочке. Он уже закончил свою операцию, как ему показалось, что занавеска, отделявшая “спальню” дежурной поварихи от общей комнаты, шевельнулась. На мгновение он затаился, затем быстро юркнул в ведущую на кухню дверь. Стараясь не шуметь, он пробрался через пустую и темную столовую в спальню и с головой залез под одеяло. Только там, стуча зубами от холода и страха, Анатолий почувствовал себя в относительной безопасности и забылся в каком‑то странном, беспокойном сне, где воедино переплетались его фантазии и только что пережитые чувства.

— Ну, сколько это еще будет продолжаться? — Заместитель главного прокурора взял пачку газет и бросил на стол перед Григорьевым и его помощником. — Полюбуйтесь, что пишут газетчики: “Очередное убийство в трех шагах от Думы”, “Красный террор в Москве”, “Органы не в силах остановить серийного убийцу”, “Джек — потрошитель продолжает свой кровавый поход на Кремль”. Нам стоит больших усилий сдерживать кой — каких ретивых журналистов, но на нас еще давят народные избранники, звонят из канцелярии президента и избиркома. Когда, наконец, закончится этот кошмар?

Григорьев сидел со смиренным видом и молча рассматривал первую полосу газеты на которой, почти сразу же после приглашающего всех на выборы лозунга, красовалась статья с пугающим названием: “Ужас на улицах города. Кто следующая?”. Рядом была помещена довольно устрашающего вида карикатура на Джека — потрошителя, загнавшего испуганных главных лиц государства за кремлевскую стену.

— Что молчите? Что скажете в свое оправдание?

— Ну, что тут скажешь, — виновато развел руками Григорьев. — Вы правы. Виноваты.

— Мы дали вам людей, технику. Все компьютеры забиты вашей информацией и работают только на вас, а толку ни на грош. Как это понимать?

— Накажите и назначьте кого‑нибудь другого. Но вы сами знаете, что над этим делом работает не только прокуратура, но и у наших коллег тоже пусто. Хотя, кое‑что мы все же раскопали. Переработав такую кучу информации, мы сузили круг подозреваемых до минимума и подобрались к нему почти вплотную. Преступник опережает нас в буквальном смысле на шаг, но с каждым мгновением расстояние между нами уменьшается. Скоро мы будем знать о нем, больше чем он сам.

— Это все голословные заявления. Я знаю одно, что маньяк с каждым своим преступлением приближается к Кремлю. Вы же сами сказали это. Слава Богу, что в нынешней предвыборной компании нет ни одного кандидата в президенты женщины. — Заместитель главного вдруг прекратил расхаживать по кабинету и в буквальном смысле побелел как полотно. — Или есть? Сколько у нас этих кандидатов?

— Он охотится за обычными проститутками. Или вы на что‑то намекаете? — Слегка подначил своего босса Григорьев.

— Не смей ловить меня на слове. И не забывайся, кто ты, а кто я. Все, забирайте свои бумаги и идите работать. — Начальник устало опустился в кресло. — Проклятье, из‑за вас я еще на избирательном участке не побывал и не проголосовал. Вечером я хочу услышать отчет о проделанной работе.

— Зря только время у нас отнял, — недовольно пробурчал помощник Григорьева, едва они вышли из кабинета, — ничего толкового так и не сказал. Даже по поводу политических проституток, я первый выдвинул эту идею на прошлой неделе. Ты видел как он побледнел? Интересно, о ком он подумал?

— Ты у меня дошутишься, — бросил на Коровьева суровый взгляд Константин. — Ой, дошутишься.

Марина открыла глаза.

— Ну, как спалось, — спросил у нее Анатолий. — Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Ну‑ка, поставь градусник. — Анатолий дотронулся до лба Марины. — Вроде температура спала.

— Значит, я уже могу встать?

— Забыла, что сказал доктор? Тебе нужно отлежаться несколько дней. У тебя дома все равно некому за тобой присмотреть. Да и где бы ты еще смогла получать кофе прямо в постель?

— Где ты был?

— Когда?

— Вчера. Я проснулась ночью, а тебя нет

— Выходил на пять минут в ночной ларек. Прихожу, а ты лежишь одетая на полу. Хотела от меня удрать?

— А где ты сегодня был?

— Сегодня? Знаешь, сколько сейчас времени? Я уже успел на работе побывать. Ты же знаешь, у нас выходных не бывает. Тем более, что большинство моих подопечных задействовано в рекламе предвыборной кампании. А я не могу позволить себе терять такие деньги. Что будешь есть?

— Мне не хочется.

— Ну — ну, прекрати. Если хочешь быстро поправиться, тебе нужно больше кушать. Я сейчас сварю бульон. Не могу же я вечно ходить за тобой, мне тоже хочется, чтобы кто‑нибудь принес кофе в постель.

— Какое сегодня число?

— Июнь, шестнадцатое.

— Да, день выборов. — Марина взглянула на часы. — Уже седьмой час, скоро закроют избирательные участки. Ты голосовал?

— Нет.

— Почему?

— Не нравится ни один из предложенных кандидатов. Да и мне не хочется выбирать для России из нескольких зол меньшее. Я не смогу потом спокойно спать, если выигравший с помощью моего голоса политик, продолжит измываться над страной и народом.

— Тогда, я пойду, — Марина приподнялась на постели.

— Ты же слышала, что сказал доктор. Ты еще слаба, и тебе нельзя вставать.

— Тогда сходи ты и проголосуй за меня.

— Хорошо, если это для тебя так важно. И за кого ты хочешь?

— За нынешнего президента. Я устала и не хочу больше никаких кардинальных перемен. Мне очень не хотелось, чтобы к власти опять пришли коммунисты. У них было восемьдесят лет на эксперименты. За это время погибло такое количество моих родственников, что меня охватывает тихий ужас. Я не хочу бежать из своей страны.

— Как скажешь.

— Заодно купишь мне газеты.

— Не слишком ли много заданий для одного смертного?

— Иди быстрей и прекрати измываться над больной женщиной, — махнула рукой Марина.

— Понял, будет сделано, — шутливо козырнул Анатолий. — Никуда больше не уходи, я сейчас. Можешь пока почитать “Записки у изголовья”. Это моя любимая книга. Дневник придворной дамы, памятник японской литературы одиннадцатого века. Я специально оставил ее у тебя на тумбочке. Смотри, не вставай. — Он погрозил Марине пальцем. — Остаешься за старшего. Никого не впускай и никого не выпускай.

— Не выпускать? Но здесь же никого, кроме меня не остается.

— Вот об этом я и говорю. Я мигом. Не забудь через двадцать минут принять лекарство. Все, я поехал.

— Вас, — охранник протянул радиотелефон Маркову.

— Мои ребята нашли, кто мне звонил, — раздался в трубке голос Владимира Ильича, марковской “крыши”.

— Ну и кто? — Поинтересовался Валентин Александрович

— Моя бывшая супружка со своей подругой.

— Да? Кошмар.

— Кое‑что говорит за то, что ты знал об этом задолго до меня.

— Не может такого быть.

— Многие еще интересуются, почему у нас перед выборами бабы мрут на улицах как мухи.

— Вы же сами…

— Нет, это ты, зараза, подкинул мне эту версию, — рявкнул в трубку Владимир Ильич.

— Что вы так волнуетесь, я же хотел как лучше. Кстати, вы не могли бы звякнуть кой — кому из своих друзей, а то вокруг моей конторы какие‑то следователи из прокуратуры начали крутиться. Пусть шуганут их отсюда как следует. Сами понимаете, если они за что‑нибудь уцепятся, куда ниточка может привести.

— Урод, да ты знаешь, что с тобой за это сделают…

— Сэр, не говорите ничего, о чем все мы можем пожалеть. Давайте жить дружно, ведь завтра предстоит очередная выплата. Разве стоит даже сотня уличных девок таких бабок?

— Думаешь, мне после того, что ты мне сказал, нужны твои деньги?

— А вы думаете, что мне нужны?

— Скотина! — На другом конце провода бросили трубку.

Марков выключил радиотелефон, сунул его своему помощнику и сказал:

— Если он сегодня еще будет звонить, скажешь, что не знаешь, где я. Нет, лучше скажешь, что пошел по блядям. Пусть побесится немножко. Возможно завтра, когда на выборах пролетят его кореша, ему уже будет не до меня.

“Покидая на рассвете возлюбленную, мужчина не должен слишком заботиться о своем наряде. Не беда, если он небрежно завяжет шнурок от шапки, если прическа и одежда у него будут в беспорядке, пусть даже кафтан сидит на нем косо и криво, — кто в такой час увидит его и осудит?

Когда ранним утром наступает пора расставанья, мужчина должен вести себя красиво. Полный сожаленья, он медлит подняться с любовного ложа.

Дама торопит его уйти:

“Уже белый день. Ах — ах, нас увидят!”

Мужчина тяжело вздыхает. О, как бы он был счастлив, если б утро никогда не пришло! Сидя на постели, он не спешит натянуть на себя шаровары, но склонившись к своей подруге, шепчет ей на ушко то, что не успел сказать ночью. Как будто у него ничего другого и в мыслях нет, а смотришь, тем временем он незаметно завязал на себе пояс.

Потом он приподнимает верхнюю часть решетчатого окна и вместе со своей подругой идет к двухстворчатой двери.

“Как томительно будет тянуться день!” — говорит он даме и тихо выскальзывает из дома, а она провожает его долгим взглядом, но даже самый миг разлуки остается у нее в сердце как чудесное воспоминание.

(А ведь случается, иной любовник вскакивает утром как ужаленный. Поднимая шумную возню, суетливо стягивает поясом шаровары, закатывает рукава кафтана или “охотничьей одежды”, с громким шуршанием прячет что‑то за пазухой, тщательно завязывает на себе верхнюю опояску. Стоя на коленях, надежно крепит шнурок своей шапки — эбоси, шарит, ползая на четвереньках, в поисках того, что разбросал накануне:

“Вчера я будто положил возле изголовья листки бумаги и веер?”

В потемках ничего не найти.

“Да где же это, где же это?” — лазит он по всем углам. С грохотом падают вещи. Наконец нашел! Начинает шумно обмахиваться веером, стопку бумаги сует за пазуху и бросает на прощание только:

“Ну, я пошел!”)

В прихожей хлопнула входная дверь. Марина отложила в сторону книгу Сэй — Сёнагон “Записки у изголовья” и улыбнулась. В дверях гостиной стоял нагруженный свертками Анатолий. В одной руке он держал букет свежих роз, под мышкой — пачку газет.

— Я не очень долго? Подожди, я поставлю цветы в вазу. Боялся, что они, на такой жаре, завянут в машине.

Через минуту Анатолий появился уже разгруженный и с вазой, в которой стоял букет красных роз. Поставив их на тумбочку, рядом с другими цветами, он протянул Марине толстую пачку газет:

— Я не знал, какие ты читаешь, поэтому купил все, что были в киоске.

— Спасибо. Ты проголосовал?

— Все, как ты сказала. — Тут он увидел лежащую на постели у Марины книгу. — Ну как тебе “Записки у изголовья”?

— Божественно! Ничего более приятного из “женской прозы” я не читала. Почему этого у нас не было в школьной или институтской в программе?

— Ты что! В записках Сэй — Сёнагон слишком много новелл, которые так или иначе связаны с амурными и чувственными переживаниям. Любой чиновник тут же связывал это с чуждым советскому человеку капиталистическим сексом. Его, как ты знаешь, в Советском Союзе не было. У нас было только вынужденное воспроизведение тупой рабочей скотины. А зачем рабам подобные “японские феодальные изыски”, им надо “Краткий курс ВКП(б)”, “Поднятая целина” и советские детективы, в которых черным по белому было написано, что любое преступление против партии или пропагандируемой ею морали — уголовно наказуемо.

— А я люблю детективы, — сказала Марина и хитро улыбнулась. Она явно пыталась подначить и завести Анатолия. Федоровой понравилось, как он азартно говорил по поводу еще несколько часов назад неизвестной ей книги.

— А, ладно, — махнул рукой он, раскусив Маринину хитрость, — о чем это мы с тобой говорим. Давай, лучше, я приготовлю тебе что‑нибудь вкусненькое. Я накупил целую кучу различных деликатесов. Что ты хочешь?

— Ничего не надо. Кофе, если можно.

— Я мигом, не скучай, — и Анатолий вновь скрылся на кухне.

Марина взяла пачку газет и открыла первую. Просмотрев ее, она ничего не нашла. Федорова взглянула на число. Газета была вчерашняя. В следующей тоже ничего не было. Лишь в четвертом издании Марина обнаружила на последней странице кричащий заголовок “Ужас на улицах города”.

В гостиную с подносом вошел Анатолий и сел возле постели.

— Еще одно убийство женщины, — сказала ему Марина.

— Да, что ты говоришь. Давай отложи газету и, прежде чем выпьешь кофе, быстренько съешь бульон с фрикадельками.

— Да я не хочу, — Марина положила на постель газету и, тяжело вздохнув, неохотно взяла из рук Анатолия бульонную чашку.

— Ладно, ты ешь, а я пока залезу под душ. Я весь взмок, пока нашел избирательный участок. Никогда прежде там не был. Хорошо, что взял паспорт.

Анатолий вышел.

Марина быстро расправилась с бульоном, поставила пустую чашку на поднос и вновь взялась за газету.

Когда Анатолий вышел из ванной, Марина спала. Газеты были рассыпаны по постели, одна из них лежала на полу. Анатолий собрал их, положил на журнальный столик и дотронулся до лба больной. Температура у нее заметно спала. Лекарство подействовало. Анатолий хотел было уйти, но Марина открыла глаза и попросила:

— Посиди со мной.

Он сел и сказал:

— Ты идешь на поправку. У тебя уже почти нормальная температура.

— Значит, я могу встать?

— Что сказал доктор? Нужно отлежаться несколько дней. У тебя дома все равно некому за тобой присмотреть.

Марина взяла обеими руками его руку и прижалась лбом к его ладони.

— У меня действительно прошла температура?

— Конечно.

— Я даже не знаю, чем смогу отблагодарить за твою заботу.

— Как чем, — улыбнулся Анатолий, — натурой.

— Ах ты жалкий развратник! — Марина шутливо оттолкнула его руку.

— Ты меня неправильно поняла, ты привезешь мне из будущей поездки по Америке свой новый диск.

— Ну, это другое дело. Я тебя прощаю.

Анатолий хотел было встать, но Марина вновь взяла его руку в свою и сказала:

— Пожалуйста, не уходи.

— Пора уже ложиться спать.

— Мне так хорошо с тобой. Я проснулась вчера ночью, а ты обнимаешь меня и тихо сопишь на ухо. Побудь еще немножко.

— Ну и хитрая же ты, — покачал головой Анатолий. — Ты просто хочешь, чтобы я лег рядом.

— Да, — радостно блеснула глазами Марина. — Тем более, что у меня только что начала подниматься температура, а у тебя есть прекрасный альпинистский способ снижения ее и такое прекрасное биополе.

— Откуда ты знаешь о биополе? — удивился Анатолий.

— Мне так показалось, — сказала она и подвинулась к стене, освобождая ему место на постели.

— Вставай, вставай, — кто‑то тряс Анатолия за плечо. — Убили нашу повариху!

Он нехотя разлепил глаза и увидел перед собой невысокого худого парнишку с пронзительно черными глазами. Анатолий знал только его прозвище — “Чума”. Еще по приезде в детский дом Анатолию как‑то пришлось с ним сцепиться. Парень хотел отобрать праздничное печенье у какого‑то малыша. Тогда Анатолий с честью вышел из схватки, и ему показалось, что побежденный затаил на него обиду.

— Что тебе надо?

— Ограбили и убили нашу повариху.

Анатолий сел на постели и оглядел спальню. Она была пуста.

— Все пошли смотреть, — как бы отвечая на немой вопрос, сказал Чума. — А кровищи‑то там, кровищи! Уже и милиция приехала.

— А ты чего здесь? — С подозрением посмотрел на него Анатолий.

Парень насупился и сказал:

— Я все видел.

— Что видел? — В груди у Анатолия вдруг все похолодело, он сразу же вспомнил качнувшуюся в отгороженной спальне поварихи занавеску.

— Я видел, как ты убил ее и снял золотые цепочки.

У Анатолия было такое ощущение, что его сердце вдруг оборвалось и летит в бездну. Он молча, с расширенными глазами смотрел на парня, а тот говорил и говорил все более страшные веши:

— Я знаю, куда ты все это положил, — парень засунул руку под матрас Анатолию, вынул из‑под него окровавленный сверток и развернул его. В нем лежали несколько золотых цепей и окровавленный нож. — Не бойся, я никому ничего не скажу. Я знаю, ты хотел купить брату лекарство. Тебе надо было спрятать все подальше, иначе милиционеры это найдут. Пойдем, я знаю одно хорошее место.

Анатолий оделся как во сне и пробрался вслед за парнем, через подвальный угольный люк в сад, а затем в заброшенный дровяной сарай. В дальнем углу его Чума приподнял несколько половых досок и нырнул в образовавшееся отверстие. Анатолий последовал за ним и оказался в каком‑то странном, выложенном красным кирпичом коридоре. Парень положил на место половые доски и шепнул:

— Держись за меня.

Они прошли с десяток шагов, спустились на несколько ступеней, затем вспыхнула спичка и Анатолий увидел в руке у Чумы большую керосиновую лампу. Детдомовский завхоз долго искал куда она запропастилась, а вот она оказывается где. Мальчишки стояли в довольно просторном подземном помещении со сводчатым потолком. В некоторых местах с него свисали белые сталактиты. Стены подвала, как и коридор, были из красного кирпича.

— Как тебе? Нравится? — Чума поднял над головой зажженный фонарь, затем подошел к грубо сколоченному, покрытому рваной клеенкой столу и бросил на него окровавленный сверток, из которого вывалился нож. — Это моя тайна и мой штаб. Никто об этом не знает. Помнишь, к нам приезжали эти чудики с рогатками. Они искали эти подвалы, говорили, что здесь клад спрятан. Они не нашли, а я нашел. Уметь надо.

— Я не убивал ее, — вдруг сказал Анатолий.

— Ладно тебе, я же все видел. Говорят, такая болезнь у людей бывает. Лунатиками их называют. Ночью по крышам ходят, делают все, что хотят, а утром просыпаются и ничего не помнят. Да ты не бойся, я никому не скажу, что ты с этой жирной коровой спал. Она мне тоже все время шоколадки обещала. Потом появился ты и она начала тебя подкармливать. Я сразу понял, что она тебя к себе в постель затащить хочет. Я здесь давно живу и все знаю. Я тебя не выдам.

— Но я же тебя когда‑то побил, зачем ты помогаешь мне?

— Так, это когда было. Ты же только приехал и никого не знал. Ладно, с кем не бывает. Давай, лучше мы с тобой поклянемся друг другу на крови, что не выдадим наши тайны, — Чума взял в руку окровавленный нож.

При виде его Анатолия аж передернуло. Чума сделал на своей ладони несколько надрезов в виде пятиконечной звезды. Из них появились капельки крови. Затем ту же процедуру он совершил и с ладонью Анатолия. Последний даже не сделал попытки сопротивляться. Все происходило как во сне. Странный зеленоватый дергающийся свет лампы довершал эту сцену. Чума приложил свою ладонь к ладони Анатолия.

— Вот теперь мы, с тобой, как кровные братья.

Процедуру “братания” завершило срезание небольшого клочка волос с головы Анатолия.

— Я всегда буду помнить о тебе, — произнес Чума пряча их в спичечный коробок, — и ничто не сможет нас теперь разъединить.

Анатолий вскочил на постели. Рядом с ним спокойно лежала Марина. Он осторожно спустил ноги на пол и направился на кухню. Там, в одном из ящиков он нашел початую пачку сигарет, закурил и сел напротив ночного окна.

Федорова проснулась даже раньше, чем Анатолий, каким‑то шестым чувством поняв, что он чем‑то встревожен, но до сих лежала с закрытыми глазами. Она не могла понять причину его беспокойства, но все тем же чувством ощутила, что это к ней никакого отношения не имеет. Полежав еще какое‑то время и так и не дождавшись возвращения Анатолия, Марина встала, накинула на себя халат и вышла вслед за ним на кухню.

Он сидел возле открытого окна, спрятав свое лицо в ладонях.

— Что случилось? — подойдя к нему, тихо спросила Марина.

— Так, страшный сон, — обернувшись, Анатолий обхватил руками ее талию и, закрыв глаза, прижался головой к груди, как бы пытаясь спрятаться там от преследующего его кошмара. Анатолия немного трясло.

— Ты, случаем, не заболел?

— Нет. Какой‑то ужас. В последнее время этот кошмар преследует меня из ночи в ночь.

— Ну, ну, успокойся. — Марина погладила его по волосам. — Это всего лишь сон и он никакого отношения к тебе не имеет.

— Да, да, конечно, — согласился он. — Но почему они?

— Ты о ком? Что тебя мучает?

— Это все из детства. У нас с братом родители погибли в автокатастрофе и мы воспитывались в детдоме. Потом брат умер, а я слег в постель. Меня перевели в другой детский дом и кошмарные видения на какое‑то время оставили меня. Несколько месяцев назад они возвратились. Врачи говорят, что это от перенапряжения и мне надо отдохнуть. Ты не хочешь, когда я закончу с американцами, слетать со мной на недельку на Канары?.

— С удовольствием, — чмокнула Анатолия в затылок Марина. — А сейчас пошли спать. Обнимешь меня покрепче и все пройдет. Нам обоим предстоит сегодня тяжелый день.

— А почему тебе? — Поднял голову он.

— Загостилась я у тебя. Пора и честь знать.

— Тебе не нравится у меня?

— Нравится, и ты нравишься. Поэтому и тяжелый. В таких случаях любые расставания, даже на короткое время, всегда тяжелы. Но у меня тоже есть кое — какие обязательства и работа.

— Да, конечно, — тяжело вздохнул Анатолий. — Ведь ты же не такая, как они. Я чувствую это.

Марина подалась корпусом назад и потянула его за собой. Анатолий, так и не убирая рук с ее талии, встал. Губы их встретились.

Гоша свернул с вившегося по лесу шоссе и подъехал на своей черной “девятке” к воротам большого трехэтажного особняка с колоннами. Дом был окружен высоким неприступным каменным забором. Две камеры установленные над воротами настороженно смотрели на гостя. Гоша посигналил. Маленькая калитка в воротах приоткрылась, и из нее вышел дюжий охранник с портативным радиопередатчиком.

— У нас на машинах не пускают. Поставь ее там, — сказал он подойдя к дверце водителя, и показал рацией на небольшую огороженную металлической сеткой площадку. — Не бойся, здесь такие тачки не воруют.

Гоша поставил машину и лишь только после этого сумел попасть на территорию дачного участка Маркова. “Цербер” проводил гостя до дверей дачи, если так можно было назвать этот огромный дом, и оставил на попечение еще одного охранника. Тот прошелся по одежде Гоши и его дипломату металлоискателем, затем посадил в холле и попросил подождать. Подобных предосторожностей охрана хозяина не предпринимала даже в городе. Впрочем, было понятно, что именно здесь, вдали от людей, и была набольшая вероятность нападения. Ведь у подобных людей, как Марков, конкурентов и врагов было не меньше, чем клиентов. Хотя, когда это было, чтобы большие деньги обходились без крови.

— Пошли, тебя ждут.

Бесшумное и неожиданное появление фаворита Маркова заставило Гошу вздрогнуть. Об этом молодом человеке с грацией кошки ходили легенды. Поговаривали, что на его совести не одна загубленная душа и хоть и любит иногда ходить на сторону, но фанатично предан своему хозяину. Говорят Марков некогда вытащил его из какой‑то довольно гнусной истории, связанной со смертью его матери и отца, которые были крайне недовольны сексуальной ориентацией своего юного отпрыска, и тот им за это жестоко отплатил. Гоша пытался было, ради профессионального интереса и лишней тысчонки баксов, раскопать эту историю, но потерпел фиаско. Он даже чуть не попался на этом деле. Его до сих пор иногда бросало в холодный пот от одной мысли, что было бы с ним, если бы хозяин и этот пластичный молодой человек узнали о его любопытстве.

Марков сидел за столом в гостиной. Перед ним стояла огромная чашка с каким‑то травяным настоем и тарелочка с сухариками. Он молча показал Гоше на стул напротив. Тот сел, вытащил из дипломата красную папку и протянул ее через стол. Валентин Александрович неторопливо отодвинул чашку, взял папку, положил ее на освободившееся место и открыл.

— Что это ты мне притащил? — спросил он, закончив перебирать принесенные бумаги. — По — моему, ты обещал принести на блюдечке имя убийцы моих девочек, а здесь только копии старых справок, фотографии и прочая мура.

— Я сейчас все объясню. Дело в том, что несколько месяцев назад вы попросили у меня достать для своей знакомой, которая хотела приворожить одного мужчину, что‑нибудь из его гардероба. Если вы помните, это был Анатолий Романович Лысенко. Он продюсер и занимается различными музыкальными программами.

— Да, что‑то припоминаю, — кивнул Валентин Александрович. — Но я, лично, его не знаю и никогда не встречался.

— Я уже вам сказал, что Федорова, за которой вы попросили присмотреть, встретилась с Лысенко и до сегодняшнего дня находилась у него в квартире. Волей не волей он тоже попал в круг людей, за которыми мне пришлось наблюдать, так как Федорова сидела у него безвылазно. Как выяснилось, впоследствии, она заболела. Я решил побольше узнать об этом мужчине, просмотрел кой — какие старые бумаги, навел у своих старых коллег справки и из всего этого у меня вырисовалась довольно интересная картинка. Он полный сирота, воспитывался в детском доме. Более того, он еще там подозревался в убийстве одной из воспитательниц. На его одежде были обнаружены следы крови убитой. Так как тогда он был еще малолеткой, да и оружие преступления не было найдено, дело решили не раздувать. Его просто перевели в другой детский дом.

— Ну и что? — Пожал плечами Марков.

— Лысенко по всем приметам походит на подозреваемого. Ездит на светлой иномарке. Мои ребята видели его на последнем месте преступления. Я проверил и остальные убийства. Все говорит о том, что он мог их совершить. Мне пришлось порыться в его машине. В бардачке я обнаружил целлофановый пакет с ювелирными украшениями. Я думаю, что они были сняты с ваших девочек. По — моему, он просто псих, ни один нормальный грабитель не стал бы хранить так улики своих преступлений.

— Ты там больше ничего не трогал? — спросил Марков после минутного молчания

— Нет.

— И ни с кем не делился своими подозрениями?

— Нет.

— Ты должен понять, что если он виноват, то мне бы хотелось самому разобраться с этим делом. Уж очень дорого он мне обошелся. Я не могу доверить это никакой милиции и суду. И, самое главное, мне хотелось, чтобы все это осталось между нами.

— Понял. Да, вы говорили, что готовы оплатить любую помощь по этому делу.

— Так оно и есть. Сколько бы ты хотел, если окажешься прав?

— Я даю сто процентов, что он имеет к этому отношение.

— Сто процентов. Круто! — покачал головой Валентин Александрович, затем откинулся на спинку кресла и, прищурившись, внимательно посмотрел сквозь свои прямоугольные очки на собеседника. — Ладно, поверим на слово. Так, сколько?

— Это было довольно дорогостоящее расследование. Да и мне не хватает десяти штук расплатиться за квартиру.

— Десять штук? — “Главный сутер” сложил губки трубочкой. — Что ж, хорошо, — он встал и повернулся к своему любимчику. — Роберт, пока я хожу за деньгами, угости нашего гостя чаем. Только выбери какой‑нибудь получше. Он довольно много сделал для нас.

— Если можно цейлонский и покрепче, — попросил Гоша.

— Сделаем цейлонский, — улыбнулся Роберт и вышел вслед за Марковым из гостиной.

Гоша взял один из лежавший на столе иллюстрированных журналов и начал его просматривать.

Валентин Александрович вынул из картонной коробки две банковские пачки по пятьдесят долларов, закрыл сейф и взглянул на один из вмонтированных в стену мониторов. На нем был хорошо виден сидевший за столом в гостиной частный сыщик. Что‑то очень не понравилось в его поведении хозяину, он хмыкнул, вышел из кабинета и направился в комнату охраны.

— Ну‑ка, прокрути мне назад запись с камеры в гостиной, — сказал Марков сидевшему за пультом мужчине.

— С того момента, когда он уронил журнал?

— Да.

Охранник быстро сменил кассету с записью, вставил ее в видеомагнитофон и нашел нужное место.

На экране телевизора было хорошо видно, как Гоша явно намеренно спихнул со стола один из журналов, затем нагнулся за ним и сделал несколько каких‑то странных манипуляций под столом.

— Заметил? — спросил Марков.

— Да, — кивнул мужчина. — По — моему, установил жучок.

— Вот скотина, ему мало было истории с Робертом.

— Кстати, он сунул в дипломат пару журналов.

— Я ему суну. Этих уродов надо учить, — Валентин Александрович резко повернулся и вышел из комнаты. По дороге в гостиную он заглянул на кухню, где колдовал с чайником Роберт и спросил:

— Ну, получается?

— Все как ты говорил — на кончике ножа на чайную чашку. Мне ехать за ним на машине? Можно я возьму твой “Порше”?

— Возьмешь “Волгу”, чтобы не светиться. Доведешь его до машины и посмотришь куда он положит дипломат. Лекарство начнет действовать минут через десять. Он успеет отъехать километра на два — три. На месте аварии ты должен оказаться первым. Первым и оттуда слинять. Мне нужны все его бумаги. Понял?

— Не впервой.

Марков вошел в гостиную и молча сел на свое место. Гоша сидел за столом и листал журнал. В залу, как заправский половой, с подносом на кончиках пальцев и полотенцем через локоть, влетел Роберт. Он поставил перед сыщиком чайный прибор и налил чай. Гоша отложил журнал и отхлебнул из чашки.

— Как? — согнувшись в шутовском полупоклоне, поинтересовался у него любимчик Маркова.

— Прекрасно. То, что надо.

Валентин Александрович взглянул на Роберта, затем на часы и протянул сыщику две пачки долларов. Одна была разорвана.

— Здесь девять тысяч девятьсот пятьдесят.

— А где еще пятьдесят? — поинтересовался гость.

— Вычел за обслуживание и за журналы. Пока.

— Да, сэр, от вашего ока ничего не скроется. — Хмыкнув, Гоша сунул пачки с деньгами в дипломат, допил чай и встал. — Ну, я поехал.

— Давай, — кивнул “главный сутер”. — Не гони, здесь через каждые пятьсот метров дорогу ремонтируют. Роберт проводи гостя до машины.

Едва Гоша и Роберт вышли, у Маркова в кармане запищал сотовый телефон. Звонил Артист.

— Мне передали, что вы меня разыскивали.

— Да, нам необходимо встретиться. Надо разобраться с одним человечком. Он достаточно попортил моих девок и очень дорого мне обошелся.

— Поговорим при встрече. Что еще?

— Одна моя девочка должна записать на чужой территории разговор, но вы же знаете, в каком виде проститутке приходится работать. Ее разденут догола, да и все остальные будут в таком же виде. Мои клиенты лишь тогда развязывают языки, когда точно знают, что их никто не может записать. Говорят, что есть какие‑то микрофоны в виде пьезокристаллов или зубных протезов…

— Есть кое‑что и получше. Думаю, что я смогу вам помочь.

— Буду вам очень признателен.

— Хорошо, я перезвоню и мы договоримся о встрече.

Утром в понедельник они проснулись уже в первом часу, отсыпаясь после бессонной и безумной ночи любви.

— Ты был великолепен. — Марина крепко прижалась к Анатолию и чмокнула его в щеку. — Я не очень громко кричала?

— Я сам, по — моему, еще громче завывал от сладострастья.

— Но, в любом случае, твое лечение пошло мне на пользу.

— Сейчас проверим, — Анатолий приложил к ее лбу ладонь. — Похоже на то.

Он попытался встать с постели, но Марина обхватила его за шею.

— Не уходи.

— Но ведь кто‑то должен принести тебе в постель чашечку кофе.

— Ну еще чуть — чуть. У меня начала подниматься температура.

— Симулянтка, хочешь повторить вчерашний трюк. Я сегодня пощупал твой лобик, у тебя нормальная температура.

— Не там надо было щупать, а пониже.

— Тогда другое дело. Но не больше, чем на полчаса. Мне сегодня надо хотя бы на пять минут заскочить на работу…

Держа в руках пакет с подарками и большой букет роз, Марина оглянулась по сторонам.

— Ну, кажется, ничего не забыла.

— Ну, а если и забыла, — улыбнулся Анатолий, — значит у тебя всегда найдется повод зайти еще разок.

Они поцеловались и вышли из квартиры. Машина Марины, предупредительно подогнанная Анатолием со стоянки, стояла прямо возле подъезда.

Анатолий открыл Марине дверцу и сказал:

— Давай я сяду за руль, а то ты еще слаба после болезни.

Марина кивнула и села на пассажирское сиденье, прижав к лицу букет роз и вдыхая их аромат. Она давно уже не была так счастлива. Разве что с Ларисой…

Анатолий притормозил возле станции метро. Через минуту он вернулся с еще более огромным букетом роз.

— Зачем? У меня же есть.

— Это только что срезанные, значит простоят дольше. И дольше будут доставлять тебе удовольствие. И, ваще, обо мне ты и не подумала, может, мне приятно дарить такой красивой девушке цветы.

— Да у меня и ваз столько не будет.

— Это дело поправимое. Сейчас заедем в овощной, купим три трехлитровые банки маринованных помидоров. Помидоры спустим в унитаз, я их терпеть не могу, а банки оставим себе под цветы.

— А я люблю помидоры.

— Хорошо, тогда купим три банки тухлых соленых огурцов.

— Договорились, но пустые трехлитровые банки у меня и самой дома есть.

Анатолий, несмотря на обилие пробок на улицах столицы, довез ее до дома довольно быстро.

— Где ты обычно ставишь свою машину?

— Посмотри, где есть свободное место, поближе ко второму подъезду, туда и ставь, — сказала Марина. — Здесь довольно интеллигентное и демократически настроенное население живет, да и мою красавицу все знают, поэтому с парковкой никаких проблем у меня не возникает.

Анатолий поставил машину, и они поднялись на медленном скрипучем лифте на восьмой этаж. Марина открыла дверь своими ключами. Их, как и “Жигули”, вернули ей в целости и сохранности. Причем ее машина еще никогда так не сияла. Даже салон, который Федорова уже забыла, когда в последний раз пылесосила, был тщательно вымыт и блистал первозданной чистотой.

Марина повернулась к стоящему на лестничной площадке Анатолию и сказала:

— Прошу пожаловать в мою келью. Не обращай внимание на мой девичий беспорядок. Впрочем, закрой за собой дверь и постой минуточку в прихожей, я на всякий случай загляну в комнаты, вдруг там валяется на видном месте что‑нибудь из предметов женского гардероба.

Марина зашла в гостиную и быстро собрала в стопку разбросанные по дивану и журнальному столику газеты и вырезки со статьями о “Джеке — потрошителе”. Затем заглянула в спальню. Здесь царил настоящий кавардак. По постели были раскиданы детали боевого наряда путаны, которые она примеряла перед последним выходом на охоту за убийцей Ларисы. Марина сгребла все юбки, лифчики, трусики в одну кучу и засунула в шкаф. Взглянув на себя в зеркало, она ужаснулась. Видок у нее был еще тот! Хорошо хоть, что она, после кражи машины и в ожидании милиции, успела снять с лица свой яркий макияж. Интересно, о чем бы тогда мог подумать Анатолий? Тут она вспомнила, что оставила его стоять в прихожей.

— Все, можешь проходить в гостиную! — крикнула она ему через всю квартиру. — Я сейчас выйду, только переоденусь.

Анатолий вошел в комнату и огляделся по сторонам. Первое, что ему бросилось в глаза, это большой портрет Ларисы в траурной рамке. Лысенко подошел поближе, всмотрелся в него и вдруг нахмурил брови. Эта женщина явно ему кого‑то напомнила. Рядом с портретом висел календарь. Некоторые числа на нем были обведены кружочками, а затем перечеркнуты. Все это образовывало рисунок из трех шестерок. В последней цифре оставалось три незачеркнутых кружочка.

В гостиную вошла уже успевшая переодеться Марина.

— Что ты там рассматриваешь? — спросила она.

— Календарь. Если не секрет, что это здесь у тебя нарисовано.

— Три шестерки. Тайный знак сатаны или, как обычно говорят церковники, — “число зверя”.

— Вот не думал, что ты увлекаешься священными науками и кабалистикой.

— Да это так, — махнула рукой Марина. Ей не хотелось посвящать кого‑либо в свои ночные рейды за головой убийцы своей любимой подруги. Тем более Анатолия.

— А это кто? — он показал на портрет Ларисы.

— Моя приятельница. Она недавно погибла. Ее убил тот садист, о котором пишут в газетах. Мы были очень близки. Мне ее очень не хватает.

— Извини за мой бестактный вопрос.

— Ничего. Устраивайся поудобней, я сейчас приготовлю кофе. Ты носил его мне прямо в постель, надо и мне попробовать каково это, принести тебе хотя бы в кресло, — улыбнулась Марина и скрылась на кухне.

Анатолий сел в кресло возле журнального столика и взял из лежавшей на нем стопки газет первую попавшую. Ему сразу же бросилась в глаза обведенная красным фломастером заметка. Лысенко прочел ее. Речь в газетной статье шла о гибели от рук “Джека — потрошителя” очередной проститутки. Анатолий вновь нахмурился. Он бросил взгляд на портрет Ларисы и о чем‑то задумался.

Из этого состояния его вывело появление Федоровой с подносом на котором стоял кофейный сервиз и ваза с цветами.

— Розы просто божественны, — водрузив поднос на стол, сказала Марина, затем расставила чашки и налила в них из какого‑то стеклянного сосуда замысловатой формы черный кофе. Его аромат тут же распространился по всей комнате. У Анатолия даже слегка закружилась голова.

— А вот угостить тебя мне нечем. Я временами сажусь на диету, чтобы держать себя в норме, и тогда стараюсь не держать дома ничего съестного. Сейчас как раз такой период.

— Я не хочу есть. Мы же только что у меня пообедали. — Анатолий взял чашку с кофе и вздохнул аромат напитка. — А запах, запах какой…

— По — моему, это из рекламы стирального порошка. Кстати, я хотела бы узнать результаты выборов. Ты не против, если я включу телевизор?

— Пожалуйста, — сказал он и слегка пожал плечами. Ему не была понятна страсть некоторых красивых женщин к политике.

По первому каналу как раз передавали информационную программу. Анатолий не очень прислушивался к тому, что говорил диктор, но все же понял, что по предварительным результатам вперед вышли три кандидата.

Марина выключила телевизор.

— Ты не хочешь сегодня поужинать со мной? — спросил Анатолий, допив кофе и поставив чашку на стол.

— Нет, сегодня не могу. — Отрицательно покрутила головой Марина. Сегодня ее ждала еще одна “ночная охота” на убийцу Ларисы. — Знаешь, я немного устала после болезни и наших безумий прошлой ночью. — Она наклонилась к Анатолию и провела пальцем по его щеке. — Ты был просто в ударе.

— Ты тоже. — Анатолий поцеловал ей руку. — А что ты делаешь завтра вечером?

Марина встала и подошла к настенному календарю.

— Давай завтра днем и созвонимся, а сегодня я буду отсыпаться.

— Тогда, до завтра, — Анатолий поднялся. — И приятных тебе сновидений.

— Спасибо.

Утром, во вторник восемнадцатого, Николаев проснулся и, тщательно обыскав все свои карманы, наскреб всего шесть тысяч триста двадцать рублей. Пачку дешевых сигарет с фильтром, два жетона на метро и три коробки спичек — вот все, что можно было купить на эти деньги. Это был жуткий непорядок и пора было срочно исправлять создавшееся положение. Сергей положил в сумку папку с несколькими отпечатанными на машинке более или менее новыми рассказами, сунул туда же, для рекламы, пару книг и журналов, в которых были опубликованы его вещи, и вышел из дома.

До пятнадцати часов Николаев успел побывать в трех издательствах, пристроить несколько рассказов и, самое главное, получить деньги в одном солидном журнале за свою статью о русских эмигрантских изданиях двадцатых — тридцатых годов. Гонорар ему выплатили достаточно солидный, он на такой и не рассчитывал. Всего за несколько машинописных страничек и пару фотографий ему заплатили почти полтора миллиона. Только что он был нищий как церковная крыса и, вот, — уже миллионер. Давно Николаев не держал такой суммы в руках. Теперь можно было рассчитывать на то, что он сможет, не дергаясь в поисках жалких грошей на пропитание, спокойно закончить свою повесть и, даже, залить полный бак бензина своей “ласточке”. В кои времена он мог себе такое позволить. Жизнь была прекрасна!

В подземном переходе на Пушкинской площади Сергей купил несколько газет, сел на солнышке в скверике возле ресторана “Макдональдс” и углубился в изучение свежих московских новостей. Статьи на первых полосах были в основном посвящены прошедшим выборам. Наконец были подведены их окончательные результаты и, как и предполагалось ранее, вперед вышли всего три кандидата в президенты. Журналисты делали прогнозы, кто из них победит на повторных выборах третьего июля. Николаеву все это было неинтересно, так как он прекрасно знал, что кто бы не выиграл на них, все равно ему, да и простому народу, жить легче не станет. Хотя, если победят коммунисты, возможно ему придется подыскивать новую родину. Ведь, если их партия вновь придет к власти, то они тут же начнут очередные чистки и экспроприации. А у этой братии всегда любимым был лозунг: “Бей своих, чтобы чужие боялись”. И хоть Сергею нечего было терять, кроме ржавых “Жигулей”, но и он мог спокойно попасть под горячую руку “новых русских комиссаров”. Попасть и пропасть в очередном эшелоне на ГУЛАГ. Ему уже жутко надоели все эти “совковые” перестройки, дерьмократизации, дележи и национализации. Николаеву хотелось просто покоя. И чтобы никто не доставал его своими политическими идеями и лозунгами, выдвигаемыми лишь с целью, уже в который раз за восемьдесят лет, ограбить народ и обогатить очередную кучку дорвавшихся до власти людей.

Сергей просмотрел и сунул в стоявший рядом со скамьей мусорник уже почти все газеты, но ничего интересного, что могло бы натолкнуть его на новый сюжетный ход для своей повести, не обнаружил. Лишь в последнем “желтом листке”, в колонке происшествий он наткнулся на небольшое сообщение о ночной находке очередной жертвы “Джека — потрошителя”. Женщину обнаружили в небольшом скверике, напротив “дома на набережной”. Расстояние от места происшествия до Кремля равнялось длине Каменного моста через Москву — реку. Сдается, что преступник совсем “оборзел” и намерен разделать свою следующую жертву прямо на столе в кабинете президента. Судя по тому, каким мелким шрифтом было набрана заметка, было похоже на то, что власти были обеспокоены неспособностью правоохранительных органов поймать маньяка, и в последнее время все сильней и сильней давят на прессу, чтобы столичные издания не заостряли внимания и, без того возбужденного выборами народа, на еще каком‑то серийном убийце.

Николаев положил газету в сумку, чтобы дома вырезать заинтересовавшую его заметку, и, откинувшись на спинку скамейки, начал наблюдать за сидящими в скверике людьми. Публика здесь собралась обычная — пара бомжей, несколько влюбленных парочек, все остальные места были заняты девочками, чьи вызывающие наряды не оставляли сомнений к принадлежности их к древнейшей на Земле профессии. Разбавляли последних мужчины с намеренно скучающим видом и блестящими глазками, прыгающими от одной группки раскрашенных красавиц к другой.

“Будущие заготовки для “Джека — потрошителя”, — усмехнулся про себя Сергей, разглядывая ожидающих своих клиентов развеселых девиц. — Бот это бабы, ничего не боятся, ни маньяков, ни СПИДа”.

Неподалеку с Николаевым на скамейку сели двое мужчин. По своему внешнему виду они больше всего походили на бывших комсомольских работников. Мужчины были явно чем‑то возбуждены, поэтому говорили довольно громко, и Сергей мог спокойно слышать их разговор.

— Вот это машина, класс!

— Да я с ним в один год ВПШа^[17] кончал. — Взмахнув рукой, сказал своему приятелю тот, что был поплотней и пониже. — А ты знаешь, на чем он сделал свой капитал? Открыл банк, поставил директором какого‑то молодого придурка, любителя красиво пожить и получать ни за что бешенные бабки, и начал принимать у населения, под тысячу процентов годовых, огромные суммы денег. Народ понес свои кровные бабки, а этот, за их же деньги, нанял киллеров и отстрелял самых богатеньких клиентов. Затем перевел доллары за границу и прикончил своего фиктивного директора. Да мой бизнес, по сравнению с его, просто детские игрушки. Правда, у него и “крыша” такая, что он может себе позволить подобные шалости. Ты же знаешь, куда ведут все нити. Говорят, он половину аппарата кормит…

— Привет. Что ты тут делаешь?

Николаев повернулся на голос. Возле скамейки стоял высокий молодой мужчина.

— А, Юра, — улыбнулся Сергей своему старому знакомому, работавшему в антикварном магазине на Арбате, — давно тебя не видел.

— Так ты ж не заходишь, а зря. Сейчас у нас появляются довольно редкие издания. У народа нет денег, вот родственнички и продают библиотеки своих знаменитых предков.

— Да у меня тоже денег нет, — тяжело вздохнул Николаев. — Повесть надо заканчивать. Хотя, на что‑нибудь интересное, я бы нашел. Мог бы и позвонить.

— Ты же знаешь, что не я хозяин магазина.

— Садись, что стоишь? — Сергей слегка подвинулся, освобождая место на скамейке.

— Некогда мне рассиживать, жена на базар послала, — Юрий приподнял огромную хозяйственную сумку из которой торчали пучки различной зелени. — У нее сегодня день рождения, громадный прием намечается.

— Поздравь, от моего имени.

— Всенепременно. Ну, ладно, я пошел. — Юра отошел несколько шагов и вдруг обернулся. — Да, чуть не забыл… Ты, кажется, искал что‑то по истории строительства московского Кремля?

— Да.

— Так, вот, я вчера принял одну старинную книжку с чертежами дворца, который хотела построить то ли Елизавета, то ли Екатерина. В том числе там есть рисунки старых кремлевских башен и подземные ходы. Тебя это интересует?

— Конечно.

— Тогда зайди завтра, я тебе ее покажу. Только, поспеши, а то у нас подобные раритеты один “крутой русский” скупает. Говорят, на него чуть ли не все девочки Москвы пашут, так что ему девятьсот тысяч за книжку выложить — раз плюнуть. Пока.

И Юра зашагал вдоль скамеек, помахивая своей огромной сумкой. Сергей же остался сидеть на скамейке, сетуя на злодейку судьбу. В кои времена ему выплачивают такой гонорар и, вот, завтра придется отдать львиную часть его за какую‑то книжку. Можно, конечно, и не отдавать, но если в ней содержится именно та информация, о которой только что говорил Юра, то она была просто необходима для успешного завершения повести, над которой сейчас работал Николаев. Пожалуй, ради нее, он был бы согласен пожертвовать и большей суммой. Черт с ним, этим гонораром! Не было денег, и это не деньги. Как бы это звучало в той телевизионной рекламе известного напитка, если ее слегка переделать? “Деньги — ничто, информация — все! Не дай мозгам засохнуть!”

На Сергея упала чья‑то тень. Он поднял глаза и увидел перед собой стоявшую и разглядывающую его высокую молодую женщину. Сергей откинулся на спинку скамейки, чтобы получше ее разглядеть. Бог ты мой! Это была Ольга, его старая любовь, с которой он чуть было не дошел до ЗАГСа. Ее появление здесь было для Сергея столь неожиданно, что он даже на какое‑то время потерял дар речи. Сейчас он не мог сообразить, чтобы ему такое произнести, приличествующее данному случаю. Такое с ним случалось крайне редко.

— Сидела и думала, ты это или не ты, — начала Ольга первой, сразу разрядив некое повисшее в воздухе между ними напряжение, — но тут я увидела твою улыбку и поняла, что ни у кого в мире больше не может быть такой все понимающей и всепрощающей улыбки. Тебе бы родиться две тысячи лет назад.

— А ты до сих пор думаешь, что это был не я?

— Еще думаю.

— Что ты здесь делаешь? Здесь довольно двусмысленное место для нахождения красивой женщины.

— Приятельницу жду. Собирались с ней зайти в “Макдональдс” и пройтись по магазинам. Кстати, я читала твои статьи и рассказы. Совсем неплохо пишешь. Наверное зарабатываешь много?

— Мне хватает, даже нищим остается.

— Сколько мы с тобой не виделись?

— С ноября восемьдесят девятого. Больше шести лет.

— Да, давно, — качнула головой Ольга. — Но ты же меня еще любишь? Я слышала, что ты до сих пор не женился…

— Даже и не думай. Тебе просто не стоит начинать, — криво усмехнулся Сергей. — Предавший единожды, предаст и во второй.

— Я тебя никогда не предавала.

— А когда я из принципа ушел из института и остался без работы и жилья?

— Тогда у нас еще ничего не было. Подумаешь, — пожала плечами Ольга, — пару раз в театр сходили.

— А когда меня подстрелили с Соковым?

— Мне позвонили и я первая в больницу примчалась, но меня не пустили к тебе. Потом приехала мама и увезла меня. Она сказала, что ты в реанимационном, в тебя попали три пули и врачи не дают ни каких надежд на выздоровление. В крайнем случае, ты останешься парализованным.

— Скорее всего вы с мамой испугались последнего. Тебе очень не хотелось загубить свою молодость, возя меня до конца жизни в инвалидной коляске.

— Вот и нет. Я была в таком состоянии.

— Ладно, прекратим эти разговоры. Умерла, так умерла.

— Кто умерла? — спросила Ольга.

— Любовь. Угадай, сколько букв “Ф” в этом слове? — Сергей поднялся со скамейки. — А ты, как всегда, в великолепной форме.

Он не преувеличивал, она действительно отлично выглядела.

— А ты как думал. — Крутанулась на каблучке, как в прежние времена, Ольга. — Но признайся, тебе, наверное, хотелось встретить в моем лице опустившуюся и спившуюся сучку.

— М — да, — взглянув на нее, тяжело вздохнул Сергей, — а вот внутри у тебя ощущается какой‑то дискомфорт. Надеюсь, не без помощи своей маман, ты хорошо устроилась в жизни.

— Неплохо.

— Ладно, не хочется представать перед тобой как немой укор совести, пора идти, садиться за работу. Новую повесть надо заканчивать.

— И не хочешь пригласить меня выпить чашечку кофе? Как в старые добрые времена.

— Нет, извини, — отрицательно покрутил головой Сергей. — С меня достаточно экспериментов. Надо мной жизнь и так, за последние годы, поизмывалась как над плохим хлебушком. Пока, — и, не дожидаясь ответа, он перекинул ремень сумки через плечо, повернулся и направился в сторону метро.

Сегодня был день встреч. Слишком много впечатлений и воспоминаний. И не все они были приятны. Надо было срочно садиться за стол и приниматься за работу над повестью. Как‑то один классик сказал, что в его произведениях всего один процент таланта, а все остальное — работа, работа и, еще раз, работа.

— Может, это сказал и я, — задумчиво произнес вслух Николаев, уже стоя на эскалаторе метро, — но в другой жизни.

Стоявшая впереди старушка покосилась на него и, на всякий случай, спустилась на несколько ступенек ниже. Мало ли каких сумасшедших объявилось в последнее время.

Артист был в своем амплуа и назначил встречу Маркову на заваленном строительным мусором пустыре. Валентин Александрович вздрогнул, когда вдруг рядом с ним, как из‑под земли, возник старичок в одетой прямо на грязную майку старой шинельке и, почесывая заскорузлой рукой седую бороденку с остатками хлебных крошек, произнес:

— Вы пунктуальны.

Марков смотрел на него и ни как не мог поверить, что перед ним стоит Артист. Впрочем, в прошлый раз он заявился переодетым дамочкой. Похоже, он любил театральные эффекты. Хотя, вот эта серая, дряблая кожа, длинные седые космы на голове и редкая бороденка, все это невозможно было достичь только благодаря парику и гриму. Марков не удержался, протянул руку и дернул киллера за бороду.

— Что, не верите, что это я? — Сверкнув зубами, улыбнулся Артист. Лишь они, да еще глаза, могли выдать его истинный возраст.

— Да, — покачал головой “сутер”, — если бы сам не увидел, никогда не поверил. Как это вы делаете?

— Места надо знать. От подобной маскировки иногда зависит моя жизнь. Я же не враг себе, поэтому беру все самое лучшее, что есть на сегодняшний день в мире. Это очень дорогостоящее удовольствие, но я считаю, что моя жизнь стоит намного дороже.

— Но как можно сделать такой грим?

— Это маска. Помните, как у Фантомаса, но здесь используются самые современные материалы. Некоторые преступные содружества за “бугром” сейчас обладают огромными денежными средствами, поэтому могут позволить вложить часть своих денег в разработку подобных игрушек. Тем более, что такими вещами всегда интересовались киношники и разведывательные службы. Так что эти работы очень хорошо окупаются и сторицей возвращают затраченные на них средства. Ладно, перейдем к делу. — Артист вынул из кармана шинели продолговатый сверток и протянул Маркову. — Вы просили радиомикрофон, так это именно то, что вам нужно.

— Как он работает? — Поинтересовался Марков.

— Это небольшая штучка, чуть побольше “кремлевской таблетки”. Из нее выходит тоненькая антенна длинной сантиметров сорок, с маленькой петелькой на конце. Глотаешь ее, а петлю цепляешь за зуб. В случае необходимости, когда охрана имеет привычку заглядывать в рот, микрофон можно проглотить вместе с антенной. Радиомикрофон попадает в кислотную среду желудка и сразу начинает работать. К нему прилагается очень чувствительный приемник с дешифратором. Радиус действия около полутора километров. Очень надежная система, никакие наружные обыски не страшны. Через пару суток микрофон сам выходит наружу. Помыл его, зарядил и снова в работу.

— Да, — слегка подумав, сказал Марков, — это как раз то, что мне надо.

— Но, как понимаете, с возвратом. Я собираю подобные редкости.

— Естественно, — Марков спрятал в карман пиджака сверток и, в свою очередь, протянул Артисту плотный пакет. — Здесь все по вашему клиенту.

— Красавчик, — усмехнулся киллер, вынув из конверта несколько фотографий и листков.

— Мне нужно, что бы все это выглядело как самоубийство. Типа того, что он раскаялся от содеянного и покончил с собой. Еще хотелось, чтобы это произошло не позднее двадцать первого числа. Для меня это очень важно.

— Опять у меня будет мало времени на подготовку.

— А двойная оплата.

— Небось, опять своего приятеля навяжете?

— Что сделаешь, — развел руками Марков, — “девочке” надо получать профессию.

— Выходит, я сам себе конкурентов буду готовить? Так я скоро без работы останусь.

— Уж кто‑кто, а вы вряд ли. Второго такого специалиста в стране нет, — пролил немного бальзама на сердце Артиста Валентин Александрович.

— Ладно, ладно, только без французских преувеличений. Готовьте деньги. До свидания, — киллер взмахнул на прощание рукой и исчез среди разбитых бетонных колец и плит так же внезапно, как появился.

Анатолий взглянул на часы. Уже перевалило за половину четвертого. Как быстро летит время. Через полтора часа он должен быть уже в аэропорту. Анатолий сложил бумаги в дипломат, пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер.

Марина только что проснулась, но все еще не спешила, после своего очередного рейда по местам боевой славы “ночных бабочек”, покидать теплую постель. Ее сегодняшняя охота за московским “Джеком — потрошителем”, как и все предыдущие, закончилась неудачно, зря только все ноги истоптала, да чуть в милицию не угодила.

Над ухом затрещал телефон. Марина протянула руку и взяла трубку.

— Я слушаю.

— Добрый день, — раздался из аппарата голос Анатолия.

— Привет. Я еще в постели.

— Как оправилась после болезни?

— Так, вроде ничего.

— Меня вчера после работы пригласили на открытие нового ночного клуба и я звонил оттуда около двенадцати, хотел вытащить и тебя, но не дозвонился.

В это время Марина уже вышла из дома на свою ночную охоту.

— Алло, ты меня слышишь? — Спросил Анатолий.

— Да. Я отключила вчера на ночь телефон, поэтому ты и не дозвонился.

— А то я начал беспокоиться, не заболела ли опять. Хотел было даже заехать. Я уже соскучился по тебе.

— Я тоже, — тихо сказала Марина в трубку. Это была не ложь и не преувеличение с ее стороны. Она прислушивалась к себе и с удивлением наблюдала за рождением нового, доселе незнакомого ей чувства. Марине казалось, что это было в какой‑то мере предательством к памяти ее любимой подруги, но сердцу не прикажешь. Еще одно беспокоило ее — как бы Анатолий не узнал о ее ночных похождениях, не столкнулся с ней, в ее “прикиде ночной феи”, где‑нибудь на улице. Как бы она объяснила ему все это?

— Алло, у тебя что‑то с аппаратом, тебя почти не слышно. Мы сегодня собирались созвониться и договориться сходить куда‑нибудь, но из‑за американцев и этих перевыборов у меня кардинально поменялись планы. Мне необходимо сегодня в шесть часов вечера вылететь в Питер. Приеду только поздно ночью с двадцатого на двадцать первое. Ты, наверное, уже будешь спать. Ты не очень обижаешься на меня?

— Нет. Работа, есть работа.

— Я позвоню тебе, когда приеду.

— Хорошо. Счастливого полета. Целую.

— Я тебя тоже. Пока.

В среду Николаев, помня о ждущей его в антиквариате книге по истории Кремля, проснулся около девяти, но пока он вылез из постели, выпил кофе и собрался, пробило двенадцать. В магазине он появился только во втором часу и сразу же направился в каморку, где сидел на приеме вещей у комитентов Юрий.

— Ну, показывай, — обратился Сергей к приемщику вместо приветствия.

— Привет. Чего показывать? Нечего уже показывать. Сегодня с самого утра прискакал от нашего постоянного клиента какой‑то молодой человек, выложил мне за книгу “лимон”, да еще сказал, что сдачу я могу оставить себе. Неплохо, не правда ли? Сто тысяч ни за что, ни про что заработал. Пораньше бы тебе надо просыпаться.

— Да я до пяти часов утра сидел над повестью. Итак, по четыре часа в сутки сплю. Проклятье, — хлопнув себя ладонью по лбу, ругнулся в сердцах Николаев, — какого черта я тащился сюда такую рань?

— Позвонить надо было.

— Терпеть не могу телефоны, ничего хорошего по ним не услышишь, вечно какие‑нибудь неприятности сообщают. — Сергей на мгновение задумался, ему было жаль упускать нужную книгу. — Слышишь, Юр, а если я твоему покупателю накину две — три сотни, он уступит ее мне?

— Да ты что, он богат как Крез и сам кому угодно может накинуть. Бесполезно.

— Жаль. А еще чего‑нибудь интересного у тебя нет, что зря я пришел?

— У меня, лично, в заначке ничего нет. Сходи, посмотри в торговом зале. Карты есть “восемнашки”, неплохие гравюры, но по твоей теме я ничего не могу припомнить.

— Ладно, и на этом спасибо. Пойду, взгляну. До свидания.

Николаев прошелся по магазину, перебрал несколько больших папок с гравюрами и картами, но ничего интересного для себя не нашел. В совершенно расстроенных чувствах он вышел из антиквариата и, влившись в толпу гуляк, фланирующих по засаженному фонарями Арбату, направился в сторону Гоголевского бульвара. Раз ему не повезло с книгой, он решил взять себе в московском Литфонде путевку в дом творчества. Трехразовое питание, не надо отвлекаться на беготню по продуктовым магазинам, прогулки по свежему воздуху, большая библиотека под рукой и работа. Это была прекрасная идея, почему она сразу не пришла ему в голову?

Но, увы, в московском Литфонде, как и в букинистическом магазине, его ждало большое разочарование. Все льготные путевки были уже до конца лета распределены между секретарями писательских Союзов. По самым скромным подсчетам Сергея, подобных творческих объединений уже насчитывалось в Москве больше чем работающих литераторов. Причем большинство из Союзов сейчас, прикрываясь различными лозунгами о справедливости и защите интересов литераторов, занимались в основном “политико — социальным рэкетом”, выколачивая деньги у руководства страны и вышестоящих чиновников от культуры, тем самым обеспечивая небезбедное существование своих литературных “боссов”. До рядового же писателя, если и доходили какие‑либо крохи, то в виде жалких подачек, на которые невозможно было прокормить и кошку, а не только сесть за серьезный роман. Ни для кого не было секретом, что оставшиеся после “боссов всех боссов” льготные путевки разбирали их многочисленные родственники и знакомые. Все же остальные распределялись среди прочих “блатных и крутых”, выкладывающих по несколько сотен тысяч в день за плохую кухню и возможность вольготно пожить в построенных на деньги литераторов дачах. Николаеву, как и многим из его коллег, все это было не по карману. Поэтому и были забиты с марта по ноябрь все писательские дома творчества “новыми русскими”, а на зиму и вообще превращались в гостиницы для приезжих.

Странно было то, что все это происходило под крышей Литфонда, старейшего профессионального объединения российских литераторов, записавшего еще сто пятьдесят лет назад в своем первом уставе, что оно создано для защиты и оказания помощи пьющим и малоимущим писателям. Сегодня же оно лишь кормило, холило и лелеяло расплодившихся богатеньких бюрократов от литературы.

Николаев вышел из столь негостеприимной для простого литератора организации и, пройдясь по бульвару, присел у памятника автору “Мертвых душ”. Было жаль, что Гоголь не дожил до нашего времени, вот бы когда его литературный гений развернулся. Сергей пофантазировал немного на эту тему, затем поднялся и пошел в сторону метро, пора было ехать домой и приниматься за повесть. Боже, как не хочется, в такую погоду, закрывшись в душной комнате и обложившись бумагами, садиться за пишущую машинку. Благо, что работа над детективом уже близилась к концу.

Этот, сидевший напротив за столом и обложившийся бумагами тщедушный старичок уже начал порядком надоедать Валентину Александровичу. Его занудные разговоры о необходимости свести дебет с кредитом и расходы с доходами кого угодно могли свести с ума. Лично у Маркова они вызывали отвратительную зевоту и уже давно сидели в печенке, но нельзя было не признать, что лучшего бухгалтера не было во всей Москве. Многочисленные проверяющие, налоговые инспекторы и прочие представители растущих как на дрожжах госструктур, не раз “наезжавшие” на контору Валентина Александровича и пытавшиеся урвать себе кусок, хотя бы официальной, так называемой надводной части огромного айсберга доходов от “брачного бизнеса”, при виде этого задохлика тут же сникали и уходили несолоно хлебавши.

На вмонтированном в столешницу пульте зажглись сразу три крошечных лампочки — две красных и зеленая. Секретарше было велено, что если в кабинете кто‑либо находится, то она обязана извещать хозяина о поступивших телефонных звонках при помощи световых сигналов. Два красных обозначали, что разговор весьма спешный, а зеленый, что разговор будет вестись по “засовской” линии с использованием, с той и этой стороны, особых дешифраторов.

— Минуточку, — прервал монолог бухгалтера Марков и взял трубку. — Я вас слушаю.

Это был Артист.

— Вы передали мне данные на клиента, но он еще вчера свалил в Петербург.

— Как это свалил? — Удивился Марков. — Вчера днем, перед тем как встретится с вами, я справлялся о нем. Он был в Москве. Может, где‑то у вас произошла утечка информации и его предупредили о готовящейся акции?

— Исключено. Возможно, он выехал по служебным делам. Придется переносить срок исполнения, так как…

— Нет! — Перебив Артиста, вдруг взревел Марков. — Я не могу этого позволить! Отбейте ему телеграмму, чтобы он срочно вернулся. Пожар в квартире, воры или наследство. Что хотите то и делайте, но он мне нужен в Москве двадцать первого и очень холодный.

— Легко сказать. Ладно, попробуем что‑нибудь сделать. Возможно, мы зря паникуем и он уже сегодня будет дома. Мне понадобится ваш приятель, навести кой — какие справки. Я сейчас не могу светится.

— Он — ваш. Секретарша соединит с ним. Только сделайте, как я сказал. До свидания. — Марков бросил трубку и, прикрыв ладонью глаза, откинулся на спинку кресла.

Бухгалтер, демонстративно отошедший при начале телефонного разговора в другой конец кабинета, вновь вернулся к своим бумагам. Он занимался исключительно официозной бухгалтерией и не желал знать больше ни о чем. И правильно делал, ибо в мире имеется еще много областей человеческой деятельности о существовании которых простому смертному лучше и не догадываться. Для своего же здоровья.

— Давайте продолжим, — сказал Марков, массируя большим и средним пальцем руки себе виски. После каждой такой непредвиденной нервотрепки на него вдруг накатывала волна страшной головной боли. Проклятая мигрень, она и сейчас не могла оставить его в покое. — Повторите еще раз, что вы говорили по поводу тех денег, во втором квартале, что я дал журналистам на пропаганду и формирование среди молодежи нового взгляда на проблемы сексуальных меньшинств. Какова отдача от их работы?

Едва Николаев переступил порог квартиры, как к нему навстречу бросилась Наташка, одна из многочисленных соседок по коммуналке или, как шутил Сергей, местного отделения “кащенки”.

— Сергей, у Измайловой опять крыша поехала. Насмотрелась вчера ночью по телевизору про всяких колдовские обряды, теперь носится в одной “комбинашке” по квартире, размахивает своим ночным горшком и орет, что соседи ее всю изурочили. Пипетку ей изрезали, а вместо лекарства отравы налили, — зашептала с придыханием женщина. Она находилась слегка под “шофе”, впрочем это было ее обычное состояние, но держалась весьма интеллигентно. Здесь сказывалась длительная выучка и продолжительный опыт работы на всевозможных общественных и комсомольских должностях. — Все на меня валит. А про тебя говорит, что ты тоже колдун, ходишь ночью по комнате, заговоры какие‑то бормочешь.

— Повесть я пишу. А любой текст надо проверять чтением вслух. А насчет хождения она загнула, в моей комнатенке повернуться из‑за книг негде, не то что шагу ступить. Кстати, Александр Сергеевич тоже свои произведения читал вслух, а затем с криками “Ай, да Пушкин, ай да молодец!”, отплясывал на своей конторке “буги — вуги”.

— А разве и тогда такие танцы были?

— А ты как думала. Это один из древнейших ритуальных танцев Центральной Африки, а Пушкин, что ни говори, хоть и был в душе русским, а так и остался негром. То бишь — эфиопом.

— А я и не знала, — покачала головой соседка. — Надо дворничихе нашей рассказать. Она как напьется, так сразу “Евгения Онегина” начинает декламировать. Да, а что с соседкой делать будем? Я‑то выпивши сегодня, мне как‑то не с руки, может, ты психушку вызовешь?

— Разбирайтесь между собой сами, а если она мне будет мешать работать, то я ей и без психушки мозги мигом вставлю.

Николаев открыл свою комнату, вытащил из‑за книжной полки довольно устрашающего вида африканскую маску, все, что осталось ему от прежних хозяев, и повесил снаружи на вбитый в дверь гвоздь. На него он обычно натыкал записки с информацией для соседей: “Я сплю, прошу не беспокоить и к телефону не подзывать” или “Буду через час, попросите, чтобы перезвонили”.

Буквально через несколько минут маска была обнаружена вышедшей из своей комнатенки сумасшедшей соседкой. Об этом известил Сергея ее громогласный вопль. С криком “Обложили!”, Измайлова вновь скрылась в своей каморке. Теперь можно было надеяться, что в ближайшие несколько часов она не высунет из своей комнаты носа и не помешает плавному течению творческого процесса. Николаев сунул в магнитофон кассету с записью “Наутилуса — Помпилиуса”, заправил чистый лист в пишущую машинку и принялся за работу. Надо было дописать две главы и переделать финал повести. Сделать его покруче, под стать нынешнему времени.

Марков бросил в багажник сумку, закрыл “Жигули” и, перейдя на другую сторону бульвара, и сел на заднее сиденье поджидавшего его “Мерседеса”. Водитель повернулся к нему и сказал:

— Валентин Александрович, только что передали, что вас разыскивал Артист. Он сказал, что все нормально, ваш клиет прибыл, но его немного задержали в аэропорту. Еще звонил “алкаш”. Говорит, что у них мертвые души объявились. Просил кому‑нибудь подъехать. Мы как раз рядом.

— Давай.

“Мерс” подкатил к отделению милиции. Вышедшего из машины Маркова радостными улыбками, как родного, поприветствовали двое автоматчиков на входе. “Главный сутер” кивнул им и направился к кабинке дежурного. Навстречу ему бросился майор с повязкой дежурного на рукаве. Отведя Валентина Александровича в сторонку, он сказал:

— Она там, в обезьяннике. При задержании назвалась твоей подопечной — Козловой. Даже адрес ее дала. Ну, той самой, что кончил “потрошитель”. Я же ту сучку как облупленную знал.

— Ты ей это сказал? — Нахмурил брови Марков.

— Нет, — покрутил головой майор. — Не я записывал ее, а наш новенький. Я пришел, глянул в журнал, посмотреть, нет ли там твоих девочек, и ахнул. Затем позвонил к вам в контору. Что делать с этой лгуньей? Наказать?

— Не надо, и без тебя найдется кому это сделать. Выпиши ей штраф и отпусти через пару часов, как будто ничего и не произошло. Но не раньше. Понятно?

— Ясно. Сделаем.

— Ты опять поддатый? Ну и несет же от тебя.

— Да тут иначе и не выдержишь до конца смены.

— Ты знаешь, что говорит магия по поводу алкоголя? То, что употребление его ворует у людей время.

— Точно, после хорошей пьянки только дня через два в себя приходишь. Водку дерьмовую продают, — махнул рукой милиционер.

— Я говорю не о русской болезни — похмелье, а о том, что алкоголь в буквальном смысле ворует время, отпущенное на твою жизнь. Один час под этим делом идет за два. И если хочешь подольше со мной работать, завязывай с пьянкой. Понятно?

— Куда уж понятней.

— Тогда — все. И не забудь, отпустишь ее не раньше чем через два часа.

Всю дорогу из Шереметьева Лысенко проклинал Аэрофлот и царящие в московских аэропортах нравы, так как именно по их вине им было потеряно несколько часов. Вначале задержали рейс из Питера, затем, уже в Москве, потеряли багаж. В общем, ему сорвали все планы, а ему еще надо было по приезде заехать в пару мест и сделать несколько неотложных дел.

Домой Анатолий приехал уже далеко за полночь и первым делом засел за бумаги. К завтрашнему вечеру необходимо было подготовить отчет о поездке и еще раз внимательно просмотреть документы по проекту с американцами. Эти ребята всегда умудрялись в последний момент вставить в договор какой‑нибудь заковыристый пункт, освобождающий приглашающую сторону от ответственности, даже, если бы конфликтная ситуация возникла по их вине. Много артистов уже погорело на подобных штучках. Некоторым даже приходилось продавать последние концертные костюмы, чтобы, расплатившись с долгами, вернуться на Родину. Анатолию не хотелось, что бы подобная ситуация произошла с ним и его подопечными.

Телефонный звонок в ночной тиши прозвенел настолько неожиданно, что заставил Анатолия вздрогнуть. Он оторвался от бумаг и взглянул на часы. Кому это вдруг приспичило беспокоить его в такую позднь? Может, Марина?

Он поднял трубку.

— Я слушаю.

— Анатолий, хочешь увидеть свою новую подружку в ее настоящем качестве? — Произнес в трубке приятный мужской баритон.

— Не понял.

— Сейчас поймешь. Тебе достаточно подъехать через часок к отделению милиции, “менты” обычно в это время выпускают на волю “ночных бабочек”, и посмотреть в каком виде предстанет перед тобой твоя подружка.

— Кто вы? Что за бред вы несете? Каком отделении?

Мужчина назвал номер и адрес отдела внутренних дел, затем добавил:

— Приезжай, не пожалеешь. Все они, сучки, такие. Я не подстрекатель, но я бы, на твоем месте, этого не потерпел. — Тут мужчина сделал небольшую паузу и почти выкрикнул в трубку: — Я бы пришил эту дрянь! Тем более, — он вновь перешел на спокойный и вкрадчивый тон, — что все равно сейчас все убийства проституток списывают на “неуловимого Джека”. А ему, я думаю, все равно — одной больше, одной меньше.

На другом конце провода нажали на рычаг и разъединили линию, но Анатолий еще долго совершенно бездумно смотрел на телефонную трубку, пока, наконец, не догадался ее положить. Затем он вновь взглянул на часы и после некоторого внутреннего колебания набрал номер Марины. Анатолий сейчас многое бы отдал, чтобы услышать ее заспанный голос, но его мольбы были тщетны, из трубки доносились лишь длинные гудки.

Лысенко щелкнул по клавише отбоя, выключил ноутбук, встал из‑за письменного стола и подошел к распахнутому в ночь окну. Этот странный телефонный разговор совершенно выбил его из рабочего русла. Интересно, кто это звонил? Где‑то он уже слышал этот голос. Но где? Что бы значил этот ночной звонок? Выяснить или ответить на все эти вопросы можно было только одним способом.

Анатолий накинул на плечи куртку, взял ключи от машины и вышел из дома.

Держась на почтительном расстоянии, Лысенко подъехал вслед за Мариной к ее дому и подождал пока она выйдет из машины. Сейчас она уже была без своего странного парика и длинном светлом плаще, скрывавшем рабочий прикид “ночной бабочки”. Анатолию даже показалось, что она успела избавиться и от своего вульгарного макияжа. Убедившись, что женщина скрылась в дверях своего подъезда, Лысенко вышел из машины и поднял голову. Через несколько минут в двух окнах на восьмом этаже вспыхнул свет.

Вновь сев в машину, Анатолий развернулся и медленно направился к своему дому. Стоявшая в десятке метров от него светлая машина с затемненными окнами два раза мигнула подфарниками и, проехав квартал, тоже свернула, вслед за ним, на бульварное кольцо.

Анатолий ехал и думал. И хотя мысли в его голове сейчас представляли страшный сумбур, единственное, что он знал точно, — его поздний телефонный собеседник не соврал, это была Марина. Хотя, в первый момент, когда она вместе с остальными задержанными проститутками, выходила ранним утром из отделения милиции, он едва ее признал. Да, здесь никаких сомнений быть не могло, разве что у нее есть сестра — близняшка, но он бы тогда о ней обязательно знал.

— Черт, что с этими бабами происходит!? — Воскликнул он и в сердцах стукнул по баранке автомобиля. — Что им надо?

Нет, правду утверждал один его знакомый, что женщины в столицах совершенно испорчены обилием соблазнов, иностранцев и богатых новых русских. Еще его приятель говорил, что жену надо обязательно брать себе из провинции. Но кто может дать гарантию, что и она не скурвится в этом греховном и развратном городе через год — другой?

Вот, примерно с такими мыслями, Анатолий и добрался до дома, и, даже не поставив машину в гараж, и, не раздеваясь, завалился спать.

Проснувшись, Марина сварила кофе, села возле телефона и просмотрела номера телефонов абонентов звонивших в ее отсутствие. Было всего два звонка. Один был из таксофона, второй от Анатолия. Оба звонка поступили примерно в то время, когда она находилась в камере предварительного заключения в отделении милиции.

Интересно, зачем ей так поздно звонил Анатолий? Может, только прилетел из Питера и соскучился? Или что‑то случилось? Надо ему позвонить. А что она скажет по поводу своего отсутствия ночью? Не хорошо как‑то получалось. Может, опять сказать, что отключила телефон? Нет, лучше, пусть первый позвонит, тем более, что обещал.

В прихожей раздался звонок. Марина отставила чашку с кофе и пошла открывать дверь. В дверях стоял следователь из прокуратуры.

— Здравствуйте, — скромно, как опоздавший на урок школьник, поздоровался Григорьев. — Разрешите войти?

— А у меня есть выбор? — Недовольно скривила губы Марина, только этого болвана ей сейчас не хватало.

— Если вам это будет приятно, то мы можем поговорить и на лестничной клетке.

— Проходите, — буркнула она и, повернувшись, направилась в гостиную.

Константин Григорьев устроился в том самом кресле возле телефона, в котором сидел в свой последний приход с Николаевым.

— Случаем, это не вы взяли мою записную книжку? — Спросила она.

— Ах, так это ваша? — Делано изумленно воскликнул он и вынул из кармана пиджака Маринину записную книжку. — А я‑то думал, чья она? Чуть голову себе не сломал. Наверное, крутил ее в руке и, когда уходил, машинально сунул в карман.

— Сказки можете своей бабушке рассказывать, — Марина вырвала у него из руки свою собственность. — Ну, узнали что‑нибудь новенькое?

Григорьев покосился на записную книжку и сказал:

— Немного. Поверьте, это была чистая случайность.

— Немного? — Марина села поджав ноги на диван. — Я вас спрашиваю не о книжке, а об убийце моей подруги. — Она показала на висевший на противоположной стене календарь с тремя шестерками. — Тридцать одна девушка уже никогда не сможет придти и выразить благодарность за вашу прекрасную работу.

— Мы проверили вашу версию. К сожалению, я был не прав.

— Конечно, не прав. Сегодня вы нашли еще одну?

— Да, но я не хочу об этом говорить. Не имею права.

— Но вы хоть что‑нибудь выяснили по поводу этого маньяка?

— Мы имеем несколько свидетельниц и его описание: высокий мужчина, лет тридцати, ездит на светлой иномарке.

— Ну, об этом, все газеты пишут- усмехнулась Марина. — И под это описание подходят по крайней мере пятьсот тысяч мужчин в городе и московской области.

Григорьев внимательно посмотрел на Марину и задумчиво произнес:

— Может быть, может быть…

— Вы чего‑то не договариваете.

— Нет, почему же?.. Скорее, это относится к вам. — Григорьев встал. — Ладно, мне надо идти, работать. Отчет писать.

— Может, кофе выпьете? — спросила, поднявшись с дивана Марина.

Следователь, пропустил предложение хозяйки мимо ушей и, обернувшись уже в дверях гостиной, сказал:

— Да, Вот еще, о чем бы я хотел вас попросить, не занимайтесь самодеятельностью. Это очень опасно.

— На что вы намекаете? — Поинтересовалась Марина.

— На ваши ночные рейды.

— Откуда вы узнали?

— Это моя работа, — с этими словами Григорьев вынул из кармана сложенный вчетверо листок и протянул Марине.

Она развернула бумажку. Это была копия квитанции на штраф, выписанной сегодня ночью в отделении милиции на фамилию ее погибшей подруги.

— Но вы же не можете его найти, — скомкала квитанцию Марина.

— Этот человек ненормальный и очень опасен.

— Это мое дело, когда и с кем я гуляю ночью.

— Да, да, конечно. Вы взрослая женщина, — сказал Григорьев открывая входную дверь, — но все же, я хочу вас предупредить, — не играйте с огнем.

— Дурак! Индюк набитый черносливом, — выругалась Марина вернувшись в гостиную, к своему остывшему кофе. — Очень мне нужны его запоздалые извинения. Все равно я первая поймаю этого ублюдка. Первая!

Она вдруг всхлипнула и, закрыв лицо руками, рухнула с рыданиями на диван.

Боже, как они все ей надоели! Приходят как к себе домой, выспрашивают, вынюхивают. А эти мужики с масляными глазками на ночных улицах. Как же ей все это опротивело. Ей хотелось только тепла, красоты, душевного покоя и немного любви. И в один момент какой‑то урод все это обратил в прах. Эх, Лариса, Лариса, что же ты наделала! Но я докажу им, что люблю тебя. И, что бы мне это не стоило, я найду этого ублюдка…

“Вот зараза, уймется он когда‑нибудь?”

Анатолию совершенно не хотелось подниматься и подходить к телефону. После вчерашнего перелета, поиска багажа в аэропорту и сегодняшней ночной слежки за Мариной, он чувствовал себя совершенно разбитым.

Наконец, не выдержав, Анатолий встал и поднял трубку.

— Да, я вас слушаю.

— Здравствуйте, — сказал на другом конце провода мужской голос. В первое мгновение Лысенко даже показалось, что это звонит его ночной собеседник. — Извините, что беспокою вас в столь ранний час, но у меня есть к вам одна большая просьба. Я брат вашей соседки Марины Кирилловой из седьмой квартиры. Вы, вероятно, ее знаете?

— Да, мы знакомы, — буркнул в трубку все еще сонный Анатолий.

— Я очень извиняюсь. Дело в том, что я сейчас улетаю на ПМЖе в Америку, но на неделе я успел немного повздорить с Мариной и своей многочисленной родней. Знаете, обычный конфликт поколений, но мне тяжело уезжать не извинившись. Тем более, я боюсь, что Марина будет волноваться. Я вчера целый вечер звонил, но не застал ее дома. Вы не могли бы от моего имени написать ей записку и передать вечером, когда она придет с работы?

— Сейчас, только найду на чем записать. — Анатолий взял первый подвернувшийся под руку листок бумаги и зашарил по столу в поисках ручки. Спросонья он ни как не мог ее обнаружить, но, наконец, нащупал среди оставленных еще ночью бумагах. — Диктуйте.

— “Дорогая Марина, извини, что так получилось. Я очень сожалею за содеянное мной, и прошу прощения, что причинил тебе, да и всем остальным такую боль.” И подпись — “Анатолий.”

— Мы — тезки?

— Да, сестра сказала это, когда, на всякий случай, дала мне ваш телефон. Как вы думаете, не очень высокопарно звучит мой текст?

— Нет, нормально, если у вас, действительно, был серьезный конфликт с родственниками.

— Только не забудьте передайте это послание Марине, когда она придет вечером с работы. Заранее буду вам благодарен. Спасибо и до свидания.

Анатолий положил трубку и подумал, что лучше он не будет передавать эту записку из рук в руки Марине, а засунет за дверной косяк. Дело в том, что не в меру эмансипированная соседка Лысенко, уже неоднократно подкатывалась к нему с довольно прозрачными предложениями своего пышного тела. И с каждый разом Анатолию все с большим трудом удавалось отвертеться от всевозможных попыток затащить его на чаек, кофеек, блинчики или рюмочку коньячка. Тем более, что сейчас встреча с ней ему была бы вдвойне неприятна, так как ее имя напоминало ему о Федоровой. Все, хватит с него Марин. Достаточно!

Он взглянул на часы. Еще не было девяти. Спать расхотелось. Пора было выбрасывать всю эту лирическую чушь из головы и садиться за договор. Звонить Марине он больше не будет. Хватит с него столичных интрижек и проституток. А если он и надумает жениться, то поедет на периферию и привезет оттуда нормальную бабу.

Лысенко направился на кухню, поставил на плиту чайник и открыл холодильник. Лампочка в нем не работала, по стенкам морозильника стекали тоненькие струйки. Анатолий глянул вниз и только сейчас обнаружил, что стоит в огромной луже воды. Чертыхнувшись, он подошел к выключателю и несколько раз щелкнул им. Света не было. Проклятье, сколько это может продолжаться? За последний месяц это уже было в третий раз. Устанавливают предохранители, а не берут в расчет все возрастающее количество различных домашних приборов и их энергопотребляемость.

Анатолий накинул халат и вышел на лестничную площадку. В коридоре тоже было темно. В электрощите копался молодой парень в синей спецовке. Похоже, что дело было не в пробках, а намного серьезней.

— Вы не подскажите, когда включат свет?

От стены отделилась темная фигура мужчины, которого Анатолий сразу и не заметил.

— Вот, посмотрите, сколько это будет продолжаться? Да так вы сожжете не только себя, но и соседей, — мужчина протянул Лысенко какой‑то светлый цилиндр, напоминавший по размеру электрическую пробку.

Анатолий сделал шаг вперед и нагнулся, чтобы получше рассмотреть то, что мастер хотел ему показать, но тут струя како‑то газа ударила ему в лицо, и он провалился в еще большую темноту, чем та, что царила на лестничной площадке.

Человек в маске козла взял в одну руку восковую фигурку, в другую острую металлическую спицу и медленно, бормоча какое‑то латинское заклинание, проткнул ею вольта, затем поставил его на край стола и легонько подтолкнул. Кукла качнулась как живая, но не упала. Из‑под козлиной маски послышался довольно странный, напоминавший хрюканье, смех. Мужчина толкнул восковую фигурку еще раз, затем взял со стола сотовый телефон и набрал короткий, состоящий всего из двух цифр номер.

— Слушайте внимательно, я не буду повторять дважды. У человека, которого вы разыскиваете по поводу убийств проституток, серебристый “Мерседес” за номером “эм — ю, двести тридцать четыре, ка, семьдесят семь”. Я сам видел как он убил очередную жертву напротив Кремля и проследил за ним. Сейчас машина стоит в Промышленном переулке, дом четыре. Если вы хотите схватить его пока он еще кого‑то не убил, то поспешите. А то опять заявите в газетах, что опоздали.

— Кто вы, откуда звоните? Скажите ваше имя и фамилию, — спросили на другом конце провода.

Но мужчин пропустил эти вопросы мимо ушей и, прежде чем отключить аппарат, добавил к уже сказанному:

— Я перезвоню позже по поводу обещанного вами вознаграждения за помощь в поимке этого убийцы.

Мужчина положил трубку и с удивлением взглянул на восковую фигурку. Она все еще, находясь в каком‑то неустойчивом, даже более того, в совершенно противоестественном состоянии, покачивалась на краю стола. Вероятно причиной того, что вольт до сих пор не упал, была огромная спица. Она служила ему противовесом, как канатоходцу в цирке шест.

Мужчина в маске выдернул стальную иглу из восковой фигурки и с силой швырнул вольта об пол. Упав, он раскололся на несколько частей. Но мужчине этого показалось мало и он, с какой‑то совершенно неистовой злобой опустил ногу на лежавшую отдельно от туловища восковую головку и раздавил ее пяткой. Раздался странный писк, как будто наступили на нечто живое. Пламя в горевшей в кованном подсвечнике черной свече вдруг ярко вспыхнуло, дернулось несколько раз из стороны в сторону и тут же погасло. В помещении сразу стало заметно темнее и запахло серой. Мужчина взял со стола трубку портативного сотового телефона, бросил ее в горящий камин, снял маску и, запахнувшись в расшитый каббалистическими пентаграммами плащ, вышел из обитой черным шелком залы.

Помощник Григорьева Владимир Коровьев ворвался в кабинет как сумасшедший и закричал прямо с порога:

— Константин Александрович, только сообщили, что был анонимный телефонный звонок. Человек назвал марку машины преступника, ее номер и координаты места, где она сейчас стоит. Через пару минут у нас будет его фамилия и домашний адрес. Я заказал группу захвата. Информатор сообщил, что убийца может и слинять.

— Что ты такой возбужденный? — старший следователь нехотя оторвался от написания очередного отчета начальству, дававшегося ему с большим трудом. Он только что сел за стол, возвратившись от Федоровой, а тут еще влетают разные, отвлекают своими анонимными доносами. — Скорее всего это очередная липа. Сколько у нас подобных сообщений было. Вероятно и здесь какая‑нибудь обманутая женушка решила нашими руками проучить своего благоверного. Представляешь себе такую картинку. Мужик приезжает на иномарке к любовнице. Все путем — коньячок, шампанское, закуска. Он снимает штаны, залезает на бабу, а тут твоя группа захвата в касках, бронежилетах и с оружием на изготовку вваливается. Этак можно мужика и импотентом на всю жизнь оставить. На что его обиженная супружка и рассчитывает.

— Нет, я чувствую, это не липа. Тем более, что звонил мужчина, а не женщина. Он назвал место, где произошло последнее убийство. Об этом мы еще никому не сообщали.

— Ага, — кивнул головой Григорьев, собирая разбросанные по столу страницы отчета, — как же, не сообщали. Да об этом, наверное, уже пол — Москвы знает. Разве можно твоих коллег заставить держать язык за зубами.

— Константин Александрович, давайте быстрей. Мы можем упустить его.

— Где данные на владельца машины? Ты говорил, что они у тебя через пару минут будут, — поинтересовался старший следователь, закрывая свои бумаги в сейфе.

— Я по пути за ними забегу, — сказал Владимир. — Дорога каждая секунда.

— Я готов, — Григорьев сунул в кобуру под мышкой пистолет и махнул рукой в сторону двери. — Поехали. Не забудь напомнить мне позвонить из машины начальству. Ну, если это очередная лажа, я из тебя отбивную сделаю, а затем заставлю всю ночь переписывать отчет.

Марина накинула халат и подошла к трезвонившему телефону.

— Здравствуйте Марина, это Сергей Николаев. Я звоню по поводу своей рукописи. Вы ее прочли?

— Да. Там есть довольно интересные места. Мне понравилось.

— Я мог бы ее сегодня забрать?

— Да, пожалуйста, но днем я буду занята, надо отвезти машину в автосервис. Затем у меня встреча с парикмахером. Вы можете зайти за рукописью к часам девяти вечера. К этому времени я освобожусь.

— Хорошо, договорились. Я заеду к вам в девять. До свидания.

Марина положила трубку и подумала, что телефон и телевизор — два самых страшных изобретений двадцатого века. Они отбирают огромное количество времени, а его не так уж много и отпущено человеку. Впрочем, у телефона есть и свои прелести. Надо будет позвонить Эдичке, может он подскажет ей что‑нибудь по поводу “числа зверя”. Она набрала его рабочий телефон.

Трубку поднял Эдуард.

— Здравствуй, это Марина. Я звоню потому, что ты много читал и много знаешь.

— Ты слегка преувеличиваешь мои достоинства. Единственно, что я точно знаю, так это то, что ничего не знаю. Ты, вероятно, слышала теорию о том, что человек представляет собой лишь точку в центре круга. Круг — это багаж знаний, которыми обладает “хомо сапиенс”. Но с ростом площади круга, увеличивается и площадь соприкосновения с неизвестным, а значит человек разумный все больше начинает страдать и комплексовать от недостатка своих знаний. Вот почему наиболее значительно выглядят тупицы, которые ничего не знают, да и знать не хотят. У меня есть один знакомый деятель. Так он говорит, что за свою жизнь прочел всего одну книгу — “Преступление и наказание” Достоевского. Да и ту не до конца, только первую часть. Зато как внушительно и авантажно он выглядит. Что я рядом с ним. — В трубке послышался кашель. — Вот, проклятое курево. Американские индейцы круто отомстили нам за разрушение свой древней цивилизации и завоевание Америки. Пожалуй, что каждый год от рака легких умирает на порядок больше людей, чем уничтожили в Америке все испанские конквистадоры.

— Накаркаешь. Бросай лучше курить. Или переходи на сигареты с фильтром. Сейчас много приличных и известных марок появилось в продаже. А то смолишь свой вонючий и ядовитый “Беломор”.

— Что ты понимаешь в этом? Они все ядовиты, а за внешним эффектом я не гоняюсь, мне важно содержание и кайф! Знаешь, чем отличается эстет от обычного инженера?

— Нет.

— Внешне, практически ни чем. На нем такой же плащ, как на инженере, только карманы шиншиллой подбиты. Ладно, оставим в стороне мои умственные изголения, какой у тебя вопрос?

— Видишь ли, я заинтересовалась числом “шестьсот шестьдесят шесть”, так называемым “числом зверя”. Ты не подскажешь мне, почему оно так называется? Где мне можно найти что‑нибудь по этой теме почитать?

— Эко тебя бросает, на прошлой неделе ты психологией интересовалась, теперь кабалистикой и священными текстами. — В телефонной трубке послышался смешок Эдуарда, затем на несколько мгновений воцарилась тишина, слышно было лишь слабое потрескивание на линии. — Дело в том, что я не слишком силен в богословии. Знаю только, что упоминание об этом числе встречается в откровениях Иоанна.

— Это я читала.

— Вся остальная информация об этом числе у меня почерпнута из популярных книжек, которые никакого серьезного отношения ни к теологии, ни к теософии не имеют.

— А может, ты подскажешь мне, почему тогда в библии, кроме зверя, упоминается еще какой‑то дракон? Кто же из них сатана и кто дьявол?

— Ну, во — первых, “сатана” — это еврейское слово. В переводе на русский язык оно означает врага или противника. Понятно?

— Да, — кивнув, сказала в трубку Марина.

— А слово “дьявол”, в переводе с греческого, — обольститель, клеветник. Дело в том, что библия представляет собой как бы сборник переводов священных текстов с различных языков. Их переводом и переписыванием на протяжении веков занималось значительное число людей, и не все они хорошо владели иностранными языками. Именно поэтому в библии и встречаются различные разночтения. Но одно бесспорно, что противником Бога и людей является огромный дракон, он же древний змий и дьявол. Вообще, у него, как у одного из бывших ангелов Бога, имеется огромное количество имен. Это и “Князь мира сего”, и “Сатана”, и “Бог века сего”, и “Князь тьмы”, и так далее. Всех не упомнишь.

— Да, а кто тогда зверь? Причем, я вычитала в откровениях, что их там было даже два?

— Я не помню на память всю библию и могу тебе только сказать, что неоднократно перечитывая откровения Иоанна Богослова, особенно те места, где есть упоминания о звере, я не мог избавиться от мысли, что автор или авторы этого священного текста прибегли к некому иносказательному методу изложения своей идеи. Подобное повествование часто использовалось в те времена. Речь идет не о каком‑то конкретном, физически существующем звере, а о звере который сидит в каждом из нас. Возможно, это как бы предостережение, что не стоит считать до шестьсот шестидесяти шести, чтобы вызвать его.

— Не поняла, — Марина переложила трубку из одной руки в другую и поудобней устроилась на диване, — ты не мог бы повторить. И попроще.

— Довольно сложное задание. Для того, чтобы объяснить ход моих мыслей, надо будет пересказать тебе огромное количество теорий, учений и религий различных цивилизаций, объяснявших, каждая по — своему, происхождение всего живого на Земле. Попробую покороче. По — моему, дело в том, что сатана или зверь не существует отдельно от человека. Это как бы еще одна ипостась, еще одна сторона личности человека, оставшаяся с тех времен, когда ему приходилось завоевывать себе место под солнцем при помощи клыков и когтей. В каждом из нас сидит зверь. По — моему, древние жрецы или маги, еще задолго до появления священных текстов, считали, что, используя магические числа или особые заклинания, можно вызвать дух этого зверя или воспоминания о прежнем у каждого человека. Эти знания, в иносказательной, понятной лишь посвященным форме, вошли в библию. Не зря там имеется фраза, что число зверя может сосчитать лишь тот, “кто имеет ум”. Можно предположить, что здесь подразумевается какое‑то тайное знание, скорей всего это древнее мистическое учение о числах. Греки, например, придавали ему очень большое значение. Возможно, этими тремя шестерками зашифрована какая‑то информация или сама сущность происхождения человека. Впрочем, это все мои фантазии, и вряд ли они смогут помочь разобраться в интересующем тебя вопросе.

— Нет, почему же, ты рассказываешь довольно интересные вещи и выдвигаешь любопытные теории.

— Какие теории? О чем ты говоришь? Все это старо как наш мир. Вечно мы во всем простом пытаемся найти нечто сложное, в большинстве же случаев ответы на многие волнующие нас вопросы лежат на поверхности. Да и в нас самих заложено громадное количество информации и древних знаний, но мы до сих пор не можем всем этим богатством правильно воспользоваться. Мы уподобляемся дикарям, которые владеют огромной библиотекой по всем отраслям знаний на лазерных дисках, но не знают на что употребить эти блестящие кружочки, поэтому носят их на шее. Ладно, извини, меня тут лаборантки уже дергают. Надо бежать к начальству, для очередного нагоняя. Пока.

Марина положила трубку.

Похоже, и здесь она не получила никакого вразумительного ответа на вопрос о “числе зверя”. Хотя, его теория о сидящем внутри каждого из нас “зверя”, довольно интересна. Не зря же народ говорит: “Не буди во мне зверя”. Что‑то в этом есть. Сосчитаешь, сколько надо, скажешь какое‑нибудь заклятье, и вот, — зверь перед тобой.

Или внутри нас…

— Ну, что Володя? — Спросил Григорьев у своего помощника, только что вернувшегося в квартиру Анатолия Лысенко после осмотра его “Мерседеса”.

— В бардачке машины нашли целлофановый пакет с золотыми украшениями. Я проверил, они проходят по двум эпизодам с убийствами проституток. Отдельно, буквально на самом виду, между водительским и пассажирским сиденьями, мы обнаружили сверток с цепочкой, кольцами и золотыми часами принадлежавшими последней жертве.

— Больше ничего?

— Нет.

— Странно, почему он оставил в машине такие страшные улики? И куда делось остальное золото?

— А может, он его продавал и рассылал деньги по детским домам? Помните, то старое дело в Прибалтике, нам о нем рассказывал ваш знакомый журналист, когда сынок какого‑то секретаря партии грабил проституток по ночам?

К ним подошел один из экспертов и сообщил:

— Труп можно выносить.

— Что скажите? — Спросил у него Григорьев.

— Если предсмертная записка написана покойным, то, на первый взгляд, все выглядит вполне правдоподобно, как банальное самоубийство. Более точно об это можно будет сказать лишь после вскрытия.

— Ладно, выносите, — сказал Григорьев, — а я пока займусь его бумагами. Хотелось бы получше разобраться в этом парне.

Он прошел в кабинет, снял с книжной полки несколько стоящих на самом виду папок и перелистал их. Здесь были собраны и аккуратно подшиты проездные билеты и гостиничные счета. Старший следователь пристроился на уголке письменного стола и стал внимательно просматривать их, выписывая в свою записную книжку даты последних командировок Лысенко.

— Что вы ищите? — Поинтересовался появившийся на пороге Владимир.

— Пока еще сам не знаю, — сказал Григорьев, переписывая в книжку очередную дату, — но, возможно, мы можем обнаружить что‑нибудь интересное для нашего расследования. Кстати, мне хотелось, что бы ты занялся портативным компьютером. Здесь нужен специалист, который мог бы снять с него защиту и сделать распечатку изменявшихся за последние три — четыре месяца файлов. Эти маньяки очень любят вести дневники и подробные записи о своих преступлениях.

— Давайте, я попробую. Может, здесь будет достаточно отключить установленную на материнской плате батарейку, которая питает часы и “биос”. Тогда компьютер забудет введенный пароль, и мы сможем в него спокойно проникнуть. В этом случае нам не придется снимать “винт” и подсоединять его к другому компьютеру. Правда, может быть и так, что и на винчестер он поставил защиту, но это бывает редко.

— Что ж, попробуй, — сказал Григорьев, — только не загуби информацию.

— Мне понадобится маленькая крестообразная отвертка. Пойду, спрошу у экспертов, — Владимир Коровьев вышел из кабинета на несколько минут, затем вернулся уже с набором инструментов в кожаном футлярчике и занялся ноутбуком Лысенко.

Закончив с проездными билетами, старший следователь закрыл папки, вытащил из кармана распечатанный на принтере календарь с тремя жирными шестерками и начал, сверяясь с записями в своем блокноте, зачеркивать числа в календаре. Закончив работу, он подошел к копающемуся во внутренностях разобранного ноутбука Владимиру Коровьему.

— Посмотри, что получается. Судя по билетам и счетам из гостиниц, наш покойник мог участвовать всего лишь в нескольких эпизодах с убийствами.

— Может, у них целое сообщество почитателей сатаны? Лысенко же участвовал только в двух — трех эпизодах, затем раскаялся в содеянном. Кстати, вы знаете, о какой Марине идет речь в его посмертной записке?

— Не трудно догадаться. Предчувствие не обмануло меня. Я понял по реакции Федоровой, что она это дело не оставит и рано или поздно выведет нас на преступника. Но мне не верится в запоздалое раскаяние преступника. Серия убийств еще не закончена, осталось последнее. Нам ни в коем случае нельзя расслабляться и упускать из виду Федорову. Особенно, сегодня. Мне кажется, что “Джек — потрошитель” мог специально подсунуть нам этого парня.

— А как же посмертная записка?

— У нас еще нет ответа графологической экспертизы. Но, если записку и написал Лысенко, то в ней не содержится никакой информации, что именно он убивал женщин. Тем более, что проездные билеты говорят о том, что по большинству эпизодов у него есть железное алиби.

— А если, именно счета и проездные билеты являются фальшивками, — оторвавшись от компьютера и поправив сползшие на нос очки, сказал Владимир. — Покойный специально готовил их как алиби себе.

— Что ж, надо проверить и этот вариант, — задумчиво произнес Григорьев и, взглянув на своего помощника, улыбнулся. — Фамилия, однако, тебе досталась. Осталось только разбить одно стекло в очках, а другое вообще выдавить, и вылитый Коровьев из “Мастера и Маргариты”.

— В таком случае, ваша фамилия должна быть Воланд. Это будет как раз в контексте нашего расследования.

Марина бросила взгляд в зеркало. Прическа удалась на славу. Ее парикмахер как всегда оказался на высоте. Жаль будет сегодня ночью натягивать на это произведение парикмахерского искусства рыжий парик.

Молчавший почти целый день, телефон проявил признаки жизни. Федорова взглянула на часы. Без пяти девять. Может, это Анатолий? Она уже соскучилась по нему, но ей нельзя было сегодня расслабляться, предстояла довольно трудная ночка. Марина подняла трубку.

— Алло.

— Бог мой, кого я слышу. Догадываешься, кто тебе звонит? — Произнес в трубке мужской голос.

— Марков?

— Можно и без фамилий. Ты еще не оставила идею поймать убийцу своей подруги? Может…

— Тебе‑то какое дело? — Резко оборвала его Марина.

— Дело в том, что я знаю, где он сейчас находится и где его схрон. Ты же знаешь, он прикончил много моих девок, у меня на него тоже есть зуб.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не хочу посвящать в это дело лишних людей и милицию, но если ты через полчаса успеешь подъехать туда, куда я скажу, то сможешь встретиться с убийцей своей подруги и помочь мне с ним разобраться.

— У меня машина в ремонте.

— Это не далеко, в центре. Возьми такси или частника. Все, жду тебя через полчаса на Волхонке, напротив входа в музей зарубежного искусства. — В трубке раздались короткие гудки.

Марина вновь взглянула на часы. Без двух минут. Если добежать до метро, то можно успеть к половине десятого. Она накинула на себя плащ, сунула в карман газовый баллончик и, выскочив на лестничную площадку, несколько раз нажала на горящую кнопку лифа, но он не отреагировал на ее вызов. Марина несколько раз стукнула по металлической дверце и вновь нажала на кнопку. В шахте лифта что‑то загудело и через несколько секунд он остановился на восьмом этаже. Федорова кинулась к распахнувшимся дверям и едва не столкнулась с выходившим из лифта Николаевым. Она быстро затолкала его назад и, нажав на кнопку первого этажа, сказала:

— Извините, я очень спешу. Вы на машине?

— Да, — кивнул головой слегка оторопевший от столь странного поведения Марины.

— Подбросьте меня до музея Пушкина на “Кропоткинской”. Я опаздываю. Рукопись я вам отдам завтра.

— Хорошо.

Николаев подвез Марину на Волхонку, и она, махнув на прощание рукой, выскочила из машины. Уже отъезжая, Сергей увидел в зеркале заднего обзора как она перебежала на другую сторону улицы и остановилась, оглядываясь по сторонам. К ней подошел какой‑то человек в черной куртке. Тут Сергей свернул на Гоголевский бульвар, и Марина с мужчиной исчезли из вида.

— Ну, куда ты провалился? — Набросился на своего коллегу сидевший в припаркованом возле дома Федоровой “жигуленке” мужчина. — Ты же сказал, что всего на пару минут.

— Ни одного работающего туалета в округе нет. — Спросил подошедший, садясь на место водителя и вставляя ключ в замок зажигания. — А что такое?

— Ей несколько минут назад позвонили, она вышла с каким‑то мужиком, села в машину и уехала.

— А на что ты здесь был?

— Ты же ключи не оставил от машины!

— Черт, проклятая привычка! Ты сообщил куда следует?

— Тебя ждал. Ты у нас за старшего.

— Да, не хорошо получилось. Но она же обычно только около полуночи выходит. Теперь Григорьев с нас три шкуры сдерет. Номер машины, хоть, запомнил?

— Да.

— Что ж, и то хорошо. Звони.

— Константин Александрович, срочное сообщение от восьмого. Они упустили Федорову.

— Как, упустили?

— Степанов отлучился в туалет, а ей в этот момент позвонили. Она выскочила как ошпаренная из подъезда, села с каким‑то мужчиной в светлые “Жигули” за номером “А 37–78 ММ” и уехала в неизвестном направлении.

— Немедленно объявить машину в розыск. Только предупреди ГАИ, что водитель может быть вооружен и опасен, так что пусть производят задержание поаккуратней. Но, самое главное, нам нужны все пассажиры “Жигулей” живыми, а то они могут и переусердствовать. И пусть ничего не трогают в машине. Мы выедем сразу же по получении сообщения от них.

— Есть, — сказал помощник Григорьева и быстро вышел из кабинета.

— Теперь, из‑за некоторых товарищей, которых в самый ответственный момент вдруг пробирает понос, остается только сидеть сложа руки и ждать с моря погоды. — Старший следователь пристроился на заваленном папками диванчике и, действительно, сложив руки на груди, закрыл глаза. После сегодняшнего ночного дежурства, он, несмотря на то, что принял несколько таблеток аспирина и немного поспал, чувствовал себя прескверно.

“Скорей бы заканчивались хоть эти выборы,” — морщась от головной боли, подумал Григорьев.

Ждать пришлось не так уж много, минут через десять раздался звонок, и заместитель дежурного по городу сообщил, что машина задержана, но пассажиров в ней нет.

— Поехали, — сказал старший следователь своему помощнику. И они, прихватив еще двух человек, быстро заняли места в “Волге”.

К месту задержания “жигуленка” следственная группа подъехала в двенадцатом часу. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как оперативники упустили Федорову. Григорьеву даже не хотелось думать, что за это период могло с ней произойти. У него было отвратительное предчувствие, а оно, обычно, его никогда не обманывало.

Следователь со своими помощниками вышел из “Волги” и пошел к задержанному “жигуленку”. Машина ему показалась знакомой. Он взглянул на номер, затем перевел взгляд на небольшую вмятину на правом переднем крыле. Так и есть!

— Где водитель? — Обратился Григорьев к стоявшему возле “Жигулей” милиционеру с полосатым жезлом.

— Там, — “гаишник” кивнул на стоявшую впереди милицейскую иномарку.

— Как прошло задержание? — Спросил следователь.

— Спокойно. Оружия при нем не обнаружено. Правда, когда мы хотели надеть на него наручники, он начал трепаться по поводу прав человека, так что пришлось врезать ему пару раз дубинкой по ребрам.

Григорьев подошел к патрульной машине, открыл дверцу и опустился на заднее сиденье, рядом с сидевшим с сумрачным видом Николаевым. Два милиционера, карауливших задержанного, внимательно посмотрели на следователя. Он представился и повернулся к Сергею:

— Что скажешь?

— Нет, — покрутил головой Николаев, — это ты мне должен сказать. Решил власть свою показать? Наручники сними.

— Я тебя предупреждал, что бы ты не крутился вокруг моих свидетелей. Куда ты ее отвез?

— Сними наручники, — Сергей протянул скованные стальными браслетами руки.

— Никто тебе ничего не снимет, пока ты не ответишь на мой вопрос. Даже более того, могут отвезти в кутузку и еще раз пройтись дубинкой по ребрам.

— Что ты от меня хочешь? Я заехал за своей рукописью, а она выскочила как сумасшедшая, запихала меня в лифт и заставила отвезти в центр. Сказала, что у нее очень важная встреча. Да прикажи ты снять с меня эту гадость.

— Снимите, — кивнул Григорьев милиционерам.

Один из них вынул из кармана ключи и освободил Николаева от наручников.

— Спасибо, — облегченно вздохнул Сергей и стал растирать оставшиеся на кистях красные следы. — Не могли как‑нибудь поаккуратней. Кстати, как ты узнал, что это я ее подвозил? Хотя, скорей всего, у тебя там “наружка” сидела.

— Меня интересует, где ты ее высадил?

— Недалеко от “Кропоткинской”. Я даже успел заметить в зеркальце заднего вида мужчину, с которым она встречалась.

— Место показать сможешь?

— Конечно.

— Тогда поехали.

Они вылезли из патрульной машины и подошли к “жигуленку”, возле которого молча стояли члены следственной группы.

— Ты поедешь со мной и Николаевым, — обратился Григорьев к своему помощнику Владимиру. — Он будет показывать дорогу. Остальные едут за нами на “Волге”.

Все быстро разместились по местам и машины устремились к центру города.

Николаев остановился как раз в том месте, где он высадил Марину.

— Тут она вышла, затем перебежала на другую сторону. Там к ней и подошел мужчина в черном.

— М — да, очень странно, — задумчиво произнес Григорьев. — Следуя логике преступника, следующее убийство должно произойти возле самого Кремля, если не в нем самом. Это же место отстоит от него намного дальше, чем предыдущее.

— Может, он, зная, что за ним следят, решил подстраховаться и пройтись со своей будущей жертвой до Кремля пешком? — Сделал предположение помощник старшего следователя.

— Не знаю, но мне кажется, что дело здесь в чем‑то другом. Владимир, давай в “Волгу”, вызывай по рации подкрепление и скажи нашим ребятам, чтобы они пока сделали небольшую рекогносцировку на местности. Им придется руководить поисками. Нужно будет прочесать весь этот район до Кремля. Останавливать всех подозрительных мужчин. Если считать, что он всегда убивает своих жертв после двенадцати ночи, у нас осталось очень мало времени на его поиски.

— Есть, — по военному отчеканил Коровьев и, выскочив из машины, бегом бросился к остановившейся неподалеку “волжанке”.

— Слышишь, Константин, — сказал Николаев, — вот, что я подумал, а если этот хренов убийца знает о подземном ходе, что шел от храма Христа Спасителя к Кремлю, и решил воспользоваться им? Помнишь, как “метро — два” в романе Гоника “Преисподняя”?

— Не понял, о каком таком ходе и метро ты говоришь? Повтори еще разок.

— Понимаешь, когда на месте разрушенного храма Спасителя в тридцатых годах хотели возвести огромный Дворец Советов, к нему вначале стали прокладывать прямо из Кремля ветку метро. В процессе работ строители натолкнулись на древний ход, который шел от одного из кремлевских соборов к бывшему боярскому подворью, находившемуся некогда, в шестнадцатом или семнадцатом веке, на том месте, где затем построили храм Христа Спасителя. Ветку метро, в связи с тем, что Сталин отказался от сооружения Дворца Советов, так и не достроили, ходы все замуровали.

— К чему ты клонишь? Можешь короче формулировать свои мысли? — Поторопил Сергея Григорьев.

— Строители, роя котлован под фундамент нового храма Христа Спасителя, тоже могли наткнуться на недостроенную ветку метро или на старый подземный ход ведущий в Кремль. По — моему, я даже мельком слышал от кого‑то об этом. Судя по тому, что информация о столь сенсационной находке не стала достоянием гласности и прессы, к этому делу приложила руку какая‑нибудь очень влиятельная организация.

— И кто же?

— Хотя бы бывшая “девятка”. Как там сейчас ее называют, службой безопасности президента? Ведь это она отвечает за охрану Кремля. Тебе не обойтись без ее поддержки. Кстати, что говорят у вас о неожиданной болезни президента? Прокуратура всегда в курсе всех событий за кремлевской стеной.

— Не знаю, я не собираю слухи. Сиди здесь и никуда не отлучайся. — Следователь вышел из машины, хлопнул дверью и, нагнувшись к приоткрытому окошку, добавил: — Не забывай зыркать по сторонам, может, заметишь того мужика, что встречался с Федоровой.

— Как же, заметишь! Он же не дурак под фонарями светиться.

Григорьев ушел, Николаев оглянулся по сторонам. Хотя и наступило время школьных выпускных балов, он не сказал бы, что здесь было много народа. Отдельные группки людей видны были лишь возле “Кропоткинской”, где напротив входа в метро, высилась подсвеченная прожекторами громадина строящегося собора Христа Спасителя.

Теперь в Москве всюду, куда не кинешь взгляд, шло строительство. Город, готовясь к своему восемьсот пятидесяти летнему юбилею, хорошел не по дням, а по часам. Не хотелось повторять, что говорят о нынешнем мэре его недоброжелатели, но даже им было ясно, что он сделал очень многое для того, чтобы приукрасить столицу. Москва все больше и больше превращалась в европейский город, правда, все же сохраняя какую‑то свою, только российскую прелесть. Особенно Николаеву нравились золотистые маковки церквей. Идешь в ясную погоду по какой‑нибудь кривой улочке и, вдруг, за следующим поворотом выныривает из‑за серых громадин этакое махонькое белокаменное сооружение увенчанное множеством огненно — рыжих головок, и лепота разливается по всему телу, и на душе становится радостно — радостно, а на лице сама собой появляется блаженная улыбка. Хорошо! Теперь осталось заказать побольше тяжелых урн для мусора, чтобы не воровали, расставить их через каждые сто метров и заставить народ пользоваться ими. Городовым же наказать, чтобы штрафовали нещадно за каждый брошенный мимо урны окурок. Тогда и чистота будет в городе, и дворников поменьше понадобится.

Сергей тяжело вздохнул. Он опять ушел в свои прожекты, а ему надо было высматривать мужчину, с которым здесь было рандеву у Марины. С какой стати он здесь вновь появится? Интересно, почему Константин так всполошился, узнав, что Марина отправилась на встречу? Может, дело в том, что сегодня ночью, если верить календарю, должно произойти последнее убийство в числе “шестьсот шестьдесят шесть”? Хотя, кто это сказал, что последнее? Или Марина заявила следователю, что знает, кто убийца, и пригрозила сама расправиться с ним? Григорьев явно что‑то не договаривал.

Из темноты вынырнул мужчина в нахлобученной по самые глаза кожаной кепке, подошел к ней и, оглянувшись по сторонам, сказал:

— Еще немного, и я пошел бы один.

Только сейчас, переведя дыхание, Марина поняла, что это Марков. Правда, одет он был сегодня довольно необычно: короткая, обтягивающая животик черная кожаная куртка с множеством металлических молний, такие же черные брюки, и завершали наряд большие резиновые сапоги.

— Ну и “прикид” у тебя, — покачала головой Федорова. — Куда ты так вырядился? Я тебя даже сразу не признала.

— Так надо. Пошли быстрей, — Марков вновь нырнул в темную подворотню.

Марина нагнала его уже в каком‑то дворике. “Сутер” стоял возле металлической двери в глухой кирпичной стене и, звеня ключами, возился с висячим замком.

— Куда мы идем? Где он скрывается?

— Там, — Марков махнул рукой в сторону видневшихся в просвете между домами золотых маковок кремлевских церквей.

Марина проследила за его рукой и удивленно спросила:

— В Кремле?

— Глубже, намного глубже. Надо спешить, я расскажу всю историю по дороге, Дело в том, что сегодня у убийцы твоей подруги очень важный день. — сказал он и включил фонарь.

Они прошли по длинному грязному коридору, затем миновали еще одну толстенную металлическую дверь, которая напоминала вход в бомбоубежище, и спустились в подвал. Возле небольшого пролома в стене Марков остановился.

— Скидывай свои туфельки и надевай это, — он протянул Марине резиновые сапоги с высокими голенищами, — Самый маленький размер, что удалось достать.

— Зачем? — Спросила Марина.

— Затем, что ты там в своей обувке и два шага не сможешь ступишь. Одевай быстрей.

— Ты обещал рассказать об убийце, — напомнила ему Марина.

— Как я понимаю, ты разгадала формулу его поведения?

— На что ты намекаешь?

— На три шестерки.

— Откуда ты знаешь? — Удивилась Федорова.

— Как откуда? Через своих девок. Ты же знаешь, что ни одна разведка мира не брезгует прибегать к помощи проституток, когда нужно получить от мужчины какую‑либо информацию. Последние в постели с молоденькими девочками любят компенсировать свою недееспособность рассказами о своих подвигах и хвастаться своей информированностью.

— А где мы сейчас находимся и куда идем?

— Сейчас мы проникнем в заброшенную ветку метро, которую строили для поездок Сталина во Дворец Советов, затем, пройдя ее, попадем через обвлившуюся шахту в древний туннель, который некогда вел из подвалов одного боярина к Кремлю. Он должен привести нас в тайные кремлевские подземелья. Их велел выстроить для своей библиотеки, привезенной откуда‑то из Греции и содержавшей тайные знания многих поколений магов, один из русских царей. Затем он отдал подземные казематы вместе с древними книгами и рукописями в пользование итальянскому строителю и алхимику, пытавшему добыть ему филосовский камень для обращения металла в золото. Итальянец, в свою очередь, нашел глубоко под землей останки языческого храма и соорудил из него алтарь для приношения жертв самому сатане. Не правда ли странно, строили метро для генсека, а чуть не разрыли ход, который ведет в ад, к самому дьяволу. — Марков нырнул в пролом, и тут же раздалось его чертыханье и звук падения тела. — Проклятье, чуть фонарь не разбил. Осторожней, здесь две ступеньки.

Марина осторожно, нащупывая невидимые ступени, шагнула вслед за “сутером” в пролом.

— Ну и вонища здесь.

— Это точно, — кивнул Марков, освещая себя фонариком и пытаясь очистить одежду от липкой грязи.

Марина взглянула на него и рассмеялась.

— Ты чего?

— Посмотрел бы ты сейчас на себя. Похож на черта.

— Одежду всегда можно скинуть и залезть под душ. А вот душу под душ не засунешь.

— Ты это о чем?

— Да, — махнул рукой “сутер” — это я так.

— Тогда рассказывай, что тебе еще известно о “Джеке — потрошителе”?

— Я знаю, что сегодня он будет возле алтаря сатаны в Кремле.

— Зачем?

— Ему уже недостаточно денег и того, чем он владеет, он желает абсолютной власти. У него есть древний клинок с выгравированным на лезвии знаком сатаны, через него ему было видение, что он, принеся определенное количество жертв, сможет воспользоваться силой древних заклинаний, использованных при сооружения дьявольского алтаря под Кремлем. И тогда он станет единовластным правителем России, а, может, и всего мира.

— Ты дурак? — Марина остановилась и внимательно посмотрела на Маркова. Одно дело выслушивать какие‑то кремлевские страшилки от литераторов, но когда начинают пороть такую чепуху и все остальные. — Что ты несешь? Я думала, что ты…

— Все очень серьезно, — обернулся “сутер”. — Ты даже не представляешь, насколько это серьезно. Он сегодня будет в Кремле и будет приносить свою последнюю жертву сатане.

— Кто он?

— Увидишь, там, кроме нас, больше никого не будет, — сказал Марков и продолжил свой путь по тоннелю.

Шлепая сапогами по отвратительной жиже, обходя брошенные вагонетки и перешагивая через какие‑то трубы и кабеля “сутер” представил, как вся эта система подземных коммуникаций, — водопровод, канализация, электричество, телефон и компьютерные линии, — едва будет принесена последняя жертва и произнесена молитва великой черной мессы, завибрирует и затрещит. Трубы начнут откручиваются и лопаться, кабели извиваться и рваться. Создастся всеобщая связка и земля заходит под ногами. Можно только представить, что будет твориться на поверхности. Все силы зла и разрушения соберутся над Кремлем, и тогда начнется настоящий шабаш. Многие пожалеют, что вообще родились на свет…

— Ты что‑то сказал, — спросила догнавшая его Марина.

— Нет, тебе показалось, — откидывая прилипшие ко лбу волосы, сказал он.

— Далеко еще?

— Нет.

Впереди мелькнуло какое‑то светлое пятно. Они прошли еще немного и наткнулись на пересекающую подземный туннель свежую кирпичную кладку.

— Замуровали! — Кинулся к ней Марков, но вдруг резко остановился и прислушался.

Марине показалось, что она услышала смех. Он был похож на перезвон серебренных колокольчиков. Кто‑нибудь назвал бы его ангельским.

— Ты слышала? Он где‑то здесь. Я его чувствую. — Марков медленно обернулся вокруг своей оси. — Ах, вот ты где!

Он бросился к какому‑то светлому пятну проступавшему на свежей кладке стены. Марине даже показалось, что оно излучает свечение. Вполне возможно, это могла быть разновидность какой‑либо плесени, слегка флюоресцирующей в темноте, наподобие гнилушек в старых пнях. Марина что‑то читала об этом еще в школе. Странно было только то, что этот эффект наблюдался на совершенно новой стене и, что Марков обращался к этому пятну, как к живому существу. Впрочем, он всегда был со странностями.

Тут “сутер” с криком бросился всем телом на стену:

— Я все равно пройду! Ты меня не остановишь!”

Кирпичная кладка даже не шелохнулась, но он отскочил от нее как резиновый мячик.

— Ты меня предал! — завопил Марков, потирая ушибленное плечо.

— Предал, предал, предал, — прокатилось эхом по тоннелю.

Нет, с Марины было достаточно! Она развернулась и на ощупь, касаясь кончиками пальцев противной осклизлой стены начала пробираться назад. Без фонаря это путешествие было не из приятных, возможно, даже опасным, но Федорова не отважилась попросить его у буйствующего сейчас у замурованного прохода Маркова. Что на него нашло? Ладно, шут с ним, ей нужно было сейчас как можно скорей выбраться наружу, вполне возможно она еще успеет на свою “ночную охоту”. Зачем только она связалась с этим сумасшедшим? Зря только потеряла драгоценное время, ведь сегодня был последний или, по крайней мере, по соображению Марины, очень важный для этого “Джека — потрошителя” день. Какой, к черту, день! Ночь! А она находится на самом дне города.

Марина вдруг поскользнулась на чем‑то и, потеряв равновесие, шлепнулась прямо в зловонную грязь. По ее руке что‑то пробежало.

— Крыса! — Взвизгнула она и быстро вскочила на ноги.

С нее все текло. Теперь она выглядела не лучше, чем Марков. Он же, все это время не оставлявший попыток пробиться сквозь замурованную стену, обернулся на крик и увидел отступающую Марину. “Сутер” завопил нечеловеческим голосом и, высоко поднимая ноги и разбрызгивая вокруг себя вонючую жижу, бросился к ней.

— Стой! Куда?! Стоять! Ты от меня не уйдешь!

— Уйдешь, уйдешь, — прокатилось многократным эхом под сводами подземелья.

Огромный, кажущийся совершенно бесконечным туннель со свисающими со сводов белыми сосульками сталактитов, мечущее в поисках тихого уголка эхо, рыскающий из стороны в сторону луч фонаря, которым размахивал двигающийся своей подпрыгивающей походкой “главный сутер”, и разбегающиеся в панике крысы. Все это вместе представляло настолько кошмарное зрелище, что Марина, напрочь забыв, что у нее в кармане лежит газовый баллончик, от страха вжалась в склизкую стену. Что‑то липкое стекало ей за шиворот, но она не в силах была даже пошевелиться.

Марков подскочил к ней и дернул за рукав плаща.

— Уйти хотела? Уйти! Не выйдет!

Марине вновь показалось, что рядом раздался чей‑то негромкий смех и на фоне грязной, покрытой плесенью стены она на мгновение увидела светлый силуэт. Силуэт ангела, стоящего со сложенными на груди руками. Видение было настолько мимолетным и призрачным, что это скорее походило на галлюцинацию. Еще Марина почувствовала запах озона и серы. Это уже не могло быть только ее воображением, у нее было слишком хорошо развито обоняние.

— Ты меня предал! — вновь взревел Марков и, выхватив из‑за пазухи стальной клинок, начал кружиться вокруг своей оси.

В свете фонаря Марина увидела мелькнувшую на лезвии черную звезду и все поняла.

— Так, это ты, — сказала она и двинулась на него.

— Только сейчас поняла? Да, это я убил твою подружку. — Криво усмехнувшись, “сутер” направил острие кинжала на нее. — Ну, иди ко мне. Я давно понял, что ты охотишься за мной, но я все равно поставлю последнюю точку в “числе зверя”. И ею будешь ты. И я получу исключительную власть над всем этим городом, и над всей страной. Как тебе это нравится?

— У тебя ничего не выйдет, — Марина сделала еще шаг и остановилась. У нее не было оружия, да и позиция была крайне невыгодная для нападения. Нужно было заставить этого ублюдка подвинуться немного вправо.

— Ком цу мир, майне кляйне! — Вдруг выкрикнул не своим голосом Марков и полоснул воздух перед лицом Марины клинком.

Федорова только сделала шаг влево, готовясь провести отвлекающий маневр, чтобы захватить или отбить руку с ножом, как из глубины тоннеля раздался многократно усиленный мегафоном, и сразу же подхваченный эхом, голос:

— Марков, бросайте оружие!

От неожиданности Марина на мгновение обернулась, но этого было достаточно, чтобы “сутер” оказался рядом с ней и, обхватив ее за талию, прижал к горлу лезвие ножа. Она не ожидала от этого толстяка такой прыти. Острый как бритва клинок был прижат к шее, как раз в том месте, где проходила сонная артерия. Достаточно было небольшого движения и сталь легко бы вошла в ее плоть, и Марина изошла кровью быстрей, чем подоспела помощь. Похоже, она недооценила своего противника.

— Всем уйти, иначе ей крышка!

Вдали вспыхнул яркий огонек. Марина не сразу поняла, что это такое, лишь когда по ее щеке и державшей нож руке Маркова скользнула красная точка, она поняла, что это лазерный прицел. Вот тогда ей действительно стало страшно. Достаточно было малейшего движения пальца человека находившегося на другом конце этой нити, как ее не станет. Ее просто спишут как очередную жертву маньяка. А на фоне его поимки и убийства, о ней вообще никто не вспомнит. Боже, какая бесславная смерть…

Звук выстрела был почти не слышен. Марине что‑то брызнуло на щеку. На месте глаза “сутера” выросла алая розочка, его хватка ослабела и он начал медленно валиться набок. Федорова старалась не смотреть на него. Пальцы Маркова разжались и нож выскользнул из его руки.

Через несколько мгновений вокруг Федоровой уже суетилась целая куча оперативников.

— Вы не видели, куда упал нож, который он держал? — Спросил один из них, у еще не совсем пришедшей в себя после освобождения Марины.

Она отрицательно покрутила головой.

— Мистика какая‑то. В такой жиже его не так просто будет обнаружить, придется здесь все вокруг просеять через сито.

— Давайте, я проведу вас наверх. — Сказал выросший рядом с ней следователь Григорьев. — Мы отвезем вас домой. Эта идиотская самонадеянность могла стоить вам жизни.

У Марины не было сил даже ответить ему. Они поднялись на поверхность в каком‑то совершенно другом месте, не там, где она спускалась с Марковым. Вокруг было полно народа. Большинство было с оружием и в черных масках с узкими прорезями для глаз и рта.

Григорьев посадил Марину в “Жигули”. За рулем сидел Николаев. Федорова перестала уже чему‑либо удивляться.

— Я бы хотела, что бы вы отвезли меня в Промышленный переулок. Вы знаете, где это? Здесь недалеко.

— Ваш знакомый, Анатолий Романович Лысенко, погиб.

— Как погиб? — Марина подняла голову и взглянула на следователя. Ее глаза были наполнены страхом и ужасом.

— Пока мы еще не знаем, но, скорее всего, это дело рук Маркова. Возможно, он сделал это в отместку за то, что вы пошли по его следу.

— Когда вы пришли ко мне, вы уже знали, что он убийца?

— У нас не было четких доказательств. Таких подозреваемых у нас было несколько тысяч. На Маркова падало лишь косвенное подозрение. У всех убитых женщин, в том числе и у вас, был в записных книжках его номер телефона. Если бы я сказал вам о своих подозрениях, вы могли спугнуть его.

— Но Анатолий остался бы жив.

— Все очень сложно. Мы не знаем, возможно, так никогда и не узнаем, что произошло, и как Марков это делал. Скорей всего тут дело в гипнозе или в черной магии, во что я не особо верю, но ваш приятель тоже имел какое‑то отношение к убийству и ограблению женщин.

— Это я его убила. Если бы я не занялась поисками убийцы…

Григорьев внимательно посмотрел на Марину. Похоже, она его не слушала.

— Вы ни в чем не виноваты.

— Это я его убила, — продолжала твердить Марина. — Почему я ему не позвонила?

— Послушайте, здесь нет вашей вины. — Константин дотронулся до ее плеча. — Вы меня слышите? Вы его любили?

— Какое вам дело, — отдернула руку женщина. — Оставьте, наконец, меня в покое!

Они молча доехали до дома Марины. Григорьев поднялся вместе с ней на восьмой этаж. В квартиру она его не пригласила. Следователь постоял возле захлопнувшейся перед самым его носом дверью и стал медленно спускаться пешком по лестнице к машине, в которой его поджидал Николаев.

Не хватало еще подобного разговора с ним. Проклятая работа, все требуют от правоохранительных органов усиления борьбы с преступностью, ужесточения мер, но едва это слегка коснется их, ведь ни у кого на лбу не написано, что он не преступник, как все они становятся в позу невинно оскорбленных.

Марина прошла сразу в ванную и начала сбрасывать с себя грязную одежду. Только сейчас она заметила, что все еще находится в сапогах, которые дал ей Марков. Свои туфли она оставила возле пролома. Раздевшись догола она залезла под душ. Тугие струи постепенно возвращали ее к жизни. Вместе с жизнью к ней возвратилась и боль. Она села на дно ванны, обняла себя за колени и заплакала.

За что?! За что на нее свалилось столько? Вначале Лариса, затем Анатолий. Она хотела только покоя, немного счастья и любви.

“Кто‑то дерзкий, непокорный позавидовал улыбке, вспучил бельма ветер черный и луна как в белой зыбке…”

За что? За одну улыбку? За несколько минут блаженства? Не слишком ли дорогую цену надо платить за это?

— Какая бессмысленная жизнь…

Федорова вылезла из ванной, вытерлась насухо полотенцем и начала сбрасывать в большой пластмассовый таз грязные вещи. Когда она подняла плащ, из кармана вдруг выскользнул узкий и длинный клинок. Марина подняла его. Это был нож Маркова. Как он попал ей в карман?

Это было, несомненно, очень древнее оружие. Она дотронулась до острия и на пальце выступила красная капелька. Марина слизнула кровь языком и тут же какая‑то странная дрожь пробежала по ее телу. Это было ничем не передаваемое ощущение. Как будто в течение нескольких долей секунд в ней все переродилось. Было такое ощущение, что вся энергия и память о прежних хозяевах клинка влилась в нее. Она уже не отдавала отчета, что делает. Накинуть на себя прикид “ночной бабочки”, сунуть в сумочку нож Маркова и выскочить из дома, все это заняло у нее не больше пяти минут. Она остановила первого попавшегося частника и, назвав ему адрес, плюхнулась на заднее сиденье.

Григорьев открыл дверь и, тяжело опустившись на переднее сиденье николаевского “жигуленка”, сказал:

— Ну и устал же я. Какое сегодня число?

— Суббота, двадцать второе.

— Кошмар.

— Почему ты мне ничего не сказал? — После минутного молчания спросил Сергей.

— Почему я должен был что‑то говорить? Не мне тебе объяснять, что у нас существует запрет на разглашение любых оперативных разработок. С таким же успехом “Джеком — потрошителем” мог оказаться и ты.

— Ты хочешь сказать…

— А чем ты лучше других десятков тысяч людей, что нам пришлось проверить? Тем более, я никогда не смогу объяснить для себя твоего интереса к этим вещам. Можно понять, когда это твоя работа, но копаться в этом дерьме по собственной прихоти, только из любви к написанию литературно — детективных кроссвордов. Мне этого никогда не понять. Что ты на это скажешь?

— Можно подумать, что я пишу только об этом дерьме. Меня волнуют внутренние процессы происходящие сейчас в нашем обществе. Я пытаюсь найти корни зла, отлично понимая, что одними карательными методами сделать ничего нельзя. Проблема эта лежит намного глубже. Мы занялись постройкой нового правового государства, благоустройством городов, ремонтом атомных электростанций, но забыли о самом главном. Мы упустили, что кроме этого существуют еще, по крайней мере, две элементарные частички общества, на чем держится государство.

— И что же это такое?

— Семья и Гражданин. Последний — с большой буквы. И имя это он получает при рождении, а не тогда, когда, не успев вручить ему паспорт, его отправляют на войну в Чечню или, оставив отца и мать без зарплаты, заставляют лечь в двенадцать лет под какого‑нибудь толстопузого урода. Государство, если хочет быть сильным и свободным от засилья преступности, должно, прежде всего, позаботиться об элементарных частичках, кирпичиках, из которых оно состоит.

— Ну, ты и загнул, — покачал головой Константин.

— А ты как думал? Сорняки, от которых ты пытаешься избавиться при помощи маникюрных ножниц, имеют корни. И сидят очень глубоко. Или высоко, — усмехнулся Николаев.

На поясе у Григорьева запищал пейджера. Следователь снял его с пояса и взглянул на экран.

— Надо позвонить. Где поблизости телефон?

— Вот, будка стоит, — ткнул пальцем в лобовое стекло Сергей.

Григорьев вышел и минуты через три вернулся.

— Ну, что там? — Поинтересовался Николаев.

— Произошел сильный взрыв в кабинете брачного агентства Маркова. Начался пожар. Один погибший. Его помощник.

— Конкуренция?

— Не думаю. Скорей всего, помощничек, узнав о смерти своего босса, полез в сейф, который был на этот случай заминирован. Вот его и разнесло.

— А как он мог так быстро прознать о смерти Маркова?

— Среди нашей братии тоже болтунов хватает. Да и понятно, такого зверя завалили.

— Ты поедешь туда?

— Зачем? Пожар высшей степени сложности. Там и без меня специалистов хватает. Я свое дело сделал. Поеду домой, отсыпаться. Да и жена с детьми уже забыли как я выгляжу.

Николаев завел двигатель.

— Постой, — сказал Григорьев и показал на вышедшую из дверей подъезда Федорову.

Она была в прикиде “ночной бабочки” — короткой черной юбчонке, облегающей серебристой блузке, парике и туфлях на высоких каблуках. Марина остановила первого попавшегося частника и направилась в сторону центра.

— Давай за ней, что она еще задумала? — Сказал следователь.

— Не знаю как ты, а я догадываюсь.

Они сели на хвост машины, в которую сидела Федорова, и подъехали вслед за ней к освещенному отелю. Марина вышла и огляделась по сторонам. К женщине тут же подошел какой‑то иностранец и спросил на довольно сносном русском языке:

— Вы свободны?

— Да.

— Разрешите вас пригласить на чашечку кофе?

— Пожалуйста, — она взяла его под ручку и вошла в услужливо распахнутые швейцаром двери гостиницы. “Качок” и стоявшие рядом с ним девки зло покосились на нее, но ничего не сказали.

— Мы сразу поднимемся в номер или сначала пройдем в бар? — Поинтересовался спутник Марины.

— Вначале выпьем по бокалу шампанского.

Они прошли в богато, но слишком безвкусно, типично в американском стиле, оформленный бар. Мужчина заказал два бокала шампанского и уставился на Марину. Его масляные глазки буквально раздевали ее прямо за столиком.

— Извините, я сейчас, — сказала Марина и прошла в женскую туалетную комнату. Там она закрылась в кабинке, вытащила из сумочки кинжал и вновь полюбовалась блеском его полированной поверхности и, совершенно непроницаемой и безучастной к игре света, бесконечной чернотой залитой эмалью звезды на лезвии. В груди у Марины что‑то защемило, как перед первым свиданием. Сегодня ей предстояло сделать очень важный шаг. Федорова положила клинок в сумочку и вернулась за столик.

— Давайте выпьем за наше знакомство, — предложил мужчина.

Марина подняла бокал и посмотрела сквозь него на своего первого клиента. Он еще не знает, что это его последний бокал шампанского в жизни. Интересно, а сколько у нее их будет?..

— Почему вы улыбнулись? — Спросил мужчина.

— Так, подумала о чем‑то своем…

— Я же говорил, что порченная девка, — проследив за исчезающей в дверях отеля женщиной, произнес следователь. — Не натворила бы чего. Играющим с огнем ночным бабочкам надо быть очень осторожными.

— Как и любому человеку, играющему с такими чувствами, как любовь и месть, — добавил Сергей.

— Опять ты за свое. Кстати, а чем у тебя заканчивается детектив о серийном убийце?

— Намного интересней.

— Как?

— Прочтешь — узнаешь. Тебя подвезти до дома?

— Нет. Надоел ты мне за это время. Пройдусь‑ка я лучше пешком, подышу свежими выхлопными газами и выброшу, наконец, весь этот кошмар из головы. До свидания, — Григорьев протянул руку для прощального рукопожатия. По его лицу скользнула усталая, но довольная улыбка.

— Извини, если что не так, — пожал ему руку Сергей. — Передай привет главному прокурору и его славным сотрудникам.

— Не подлизывайся, — нехотя отмахнулся от него Григорьев, вышел из машины и направился вниз по улице.

Николаев смотрел ему вслед и думал, что вот идет ничем ни отличающийся в обычной толпе человек, один из тех, кто призван стоять на страже порядка и соблюдения законности, один из тех, благодаря которым страна и ее столица еще не рухнули на самое дно бездны. Проходящие мимо люди даже не догадывались о миссии Григорьева, но, похоже, это его и не особо волновало. Следователя обогнала галдящая стайка рослых девиц в светлых платьях. Сегодня они, благодаря таким как он, смогут позволить себе спокойно пройтись после выпускного бала по ночной Москве и не нарваться на “Джека — потрошителя”. Еще мгновение и силуэт Григорьева смешался с толпой спешащих в это позднее время по своим делам людей.

Николаев включил левый поворотник и выехал из сборища иномарок. Милиционер с полосатым жезлом, уже давно неодобрительно смотревший на его старенький “жигуленок”, но отлично понимавший, что толку от разговора с хозяином подобной самобеглой коляски было мало, лишь одна головная боль, наконец облегченно вздохнул и отвернулся. Сергей слегка потеснил выезжающий вместе с ним сверкающий “шестисотый мерс”. Николаев тоже спешил, правда не на очередную гулянку, а домой, заканчивать повесть. Хотя, если честно сказать, она уже была почти завершена, осталось несколько последних штрихов.

— Сань, вставай. Первая машина уже пришла. Вставай быстрей, а то “горбун” вылезет из своей берлоги и нас близко не подпустит.

— Замерз я.

— Согреемся.

— Сейчас, — из груды картонных коробок появилась чумазая голова в ушанке, затем и все остальное. Мальчишке от силы было лет семь — восемь. Хоть он и был в старой зимней фуфайке и весь с головы до ног замотан в прожженное в нескольких местах одеяло, у него зуб на зуб не попадал от холода.

— Пошли быстрей.

Малыш скинул одеяло, засунул его в одну из коробок и присоединился к своему приятелю, который был старше его по крайне мере года на два.

Пацаны прошли, проваливаясь по колено в снег, почти всю свалку и остановились у только что разгрузившейся машины.

— Привет клошары, — по — свойски поздоровался с ними водитель мусоровоза. — Поживиться пришли?

— Здорово. Откуда привез? — Сказал старший из мальчишек и ткнул ногой торчавший из кучи черный мусорный мешок.

— Да, блин, какой‑то “новый русский” огромную дачу откупил, теперь все оттуда выкидывает, ремонт собрался делать. Много всякого барахла, сам бы покопался, да время поджимает. Надо до вечера еще три ходки сделать, — водитель бросил в кабину пустую канистру и уехал.

Пацаны полезли на мусорную гору, откидывая в сторону расколотые дубовые панели и сломанные стулья.

— Богато жили, — сказал старший, выворачивая из‑под обломков очередную, щедро украшенную резьбой деталь кресла.

— Мы тоже богато жили, дом большой был, машина, а потом папке в колхозе зарплату перестали платить. Заболел он и запил. Мамка нового ухажера привела с деньгами и, вместе с бабкой, выгнала папку из дома. Замерз он пьяный на дороге. Я долго плакал, а на следующий день сам ушел. Папку жалко, мамку ненавижу.

— Вырастешь, отомстишь им всем.

— Чую, не доживу я до весны. Все болит внутри, — малыш закашлялся и, сняв рваную рукавицу, сплюнул на ладошку кровавый комочек. — Вот, видишь.

— Ничего, тогда я за тебя этим буржуям отомщу. Сожгу им все. Они еще голышом на головешках попляшут. У меня и пистолет есть. Здесь, на свалке нашел. Схоронил до времени. Патроны бы достать.

Малыш вытер кровь о ватник, натянул варежку и, прежде чем вновь приняться за торчащий из мусорной кучи мешок из плотного черного пластика, сказал:

— Только сестренку мою не трожь. Светкой ее зовут. Она вместе со мной хотела убежать, но я ее отговорил.

— Лады.

Черный мешок, зацепившись за какую‑то острую железку, вдруг порвался и из него вывалилась целая куча фигурок. Некоторые из них были расколоты, без голов и рук, другие были целы и одеты в какие‑то лохмотья. Малыш взял одну из куколок и обратился к своему старшему приятелю, как более знающему, и считавшемуся, даже среди взрослых бомжей, старожилом этой подмосковной свалки:

— А это что такое?

Тот подошел, поднял пару фигурок, осмотрел со всех сторон и авторитетно заявил:

— На игрушки не похожи, уж больно страшны. — Он ковырнул одну из них ногтем. — Воск. Из него “горбун” свечи лепит. Можно поменять у этого жмота на пару банок сгущенки. А если не даст, побросаем в костер. Гореть хорошо будет.

— Их здесь много, — малыш потянул мешок и из него посыпались новые восковые фигурки. — Смотри, какая большая. На одного мужика похожа. Я его по телеку видел. И булавка из нее здоровая торчит. — Малыш взял вольта в руку, выдернул торчащую в его груди острую спицу и пришпилил ее к своему ватнику. — Пригодится…

Терзавшая его почти шесть месяцев боль в груди, вдруг разом исчезла. Президент несколько раз глубоко вздохнул, открыл глаза и сказал сидевшему напротив него за столом собеседнику:

— Так, говоришь, Дума меня уже похоронила? Ну нет, мы еще поборемся. Вели закладывать машину. Я еду в Кремль…