1.0 (1.05.2016)
В сказках: поп Иван, Иван царевич, Ивашка белая рубашка, Иванушка дурачок занимают первые места.
Жил-был Иван, деревенский сын. Жил ни богато, ни бедно, ни скучно, ни весело, ни на что не жаловался и ничего не просил. Когда-то он слышал, что если кто дураком родился, то дураком и помрет, и на этом успокоился. Люди, которые поумней, давным-давно из деревни уехали, двери и окна досками закрестив, а он и до этого не додумался и остался тут один-одинешенек, собственным курам насмех. Держал он еще, кроме кур этих самых, корову и лошадь, десяток овец да пяток пчелиных ульев — всего ни много ни мало, а на одного хватало. Сторожил все его имущество и живность, хотя и неизвестно от кого, пес Полкан неизвестной породы. Еще поглядывал на всю окружающую местность с конька крыши деревянный петушок, поворачиваясь из стороны в сторону, в зависимости от ветра. Говорят, что раньше он пел, но теперь только поскрипывал — простудился, видать, на ветру.
Про Иванову жизнь рассказывать вроде и нечего. Жил — и все. Пахал землю, сеял хлеб и лен, летом грибы-ягоды в лесу собирал, рыбешку ловил на ближнем озере, в котором еще и русалки водились, не сильно его донимавшие. И так проходили у него день за днем, неделя за неделей, и все тридцать три года пролетели, как сон и как сон подзабылись, и нечего было вспомнить. Может, и поболе осталось у него за спиной прожитых годков — дураки ведь счета не знают, и не потому ли живут особенно долго и никогда на земле не переводятся — хоть на русской, хоть на немецкой.
Все же по каким-то никому не известным признакам Иван установил, что именно в тридцать три года нарушилось однообразное течение неприметной и немеряной его жизни.
Ловил он тогда, под вечер, рыбу на озере, поймал хорошую щуку и сома подбережного, собрался уже домой уходить, как вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит, и не просто так, а с неотвязной сильной настойчивостью. Покосил он глазами вправо, покосил влево, назад с осторожностью оглянулся — никого не видать. Ни человека, ни зверя. Одни только деревья стояли вдоль всего берега и стоя дремали — от дневной ли усталости или особо древнего своего возраста. Подивился Иван, усмехнулся сам себе, потом поверх озера глянул. И тут-то увидел: висит прямо над водой большой светлый шар, слабо заметный на фоне неба, в нем квадратная дверца открыта, в которой стоит серебряная, с золотистым отливом женщина и не сводит с Ивана больших серых глаз. Ни у здешних русалок, ни у тех женщин, что жили когда-то давно в деревне, таких глаз Иван не видал, но вспомнил зато иконы, оставшиеся в избе от дедов и прадедов: там у святых тоже были большие и серьезные глаза. «Матерь Божья!» — решил Иван, глядя на женщину, и хотел было перекреститься, как учили его в самом первом детстве, но не смог. Правая рука вроде как занемела и не подчинялась. Левая, в которой он держал насаженных на кукан рыбин, действовала, а этой и шевельнуть не мог.
— Не суетись, человек, — то ли с неба, то ли еще откуда послышался размеренный голос, каждое слово произносивший раздельно и четко. — Скажи, как тебя зовут.
— Ну, Иваном, — ответил растерянный рыбак.
— Давай, Иван, будем вместе летать и разговаривать…
Иван понял, что слова эти могут исходить только от Серебряной женщины, хотя лицо ее оставалось все время неподвижным, губы не шевелились.
— Не хочу я никуда улетать, — сказал он. — Мне и на земле хорошо.
— Ты ведь не знаешь, как бывает не на земле, — говорила или как-то без разговоров разъясняла ему женщина.
— Не знаю и знать не хочу, — отвечал Иван, постепенно набираясь смелости.
— Это неправда, — сказали ему. — Все люди любят перемещаться с места на место и узнавать новое.
— А я не такой, как все.
— Такой нам особенно интересен и нужен.
— Зато вы мне не нужны. И нечего тут появляться!
Известно, что всякий дурак любит перед кем-нибудь похорохориться, особенно перед теми, кто умней его. У Ивана такой возможности прежде не бывало, так что начал он разогревать в себе храбрость на полный градус. Самому страшно-престрашно, а вид держит геройский.
— Давай улетай отсюдова! — продолжал он, от страха переходя на крик. — Я один тут хозяин. У тебя — твой шар, у меня — моя земля и озеро.
— Мыслишь логично, — проговорила женщина, так и не раскрывая губ. — Но не умно, — добавила с чуть заметной усмешкой.
— Мне и не надо быть умным! — заявил он, почти бахвалясь. — Знаешь, кто я такой? Иван-дурак!
— Я не слыхала, чтобы человек сам себя называл этим словом.
— Вот послушай и полюбуйся…
Шар снизился и приблизился к берегу. Из глаз женщины стали выскакивать пульсирующие светлые лучики и начали словно бы ощупывать Ивана. Ему стало неприятно и стыдно, как если бы оказался он совсем голым перед давно забытой соседкой, которая ему тогда нравилась.
— Ну чего пристаешь? — начал он отмахиваться от световых щупальцев своими рыбинами; руки у него теперь действовали. — Делать тебе больше нечего?
Он уже сообразил, что надо ему поскорее бежать отсюда под свою крышу, за надежные свои стены, куда эта женщина со своим шаром не пролезет. Но…
— Не торопись! — остановила его Серебряная. — И никогда не пытайся нас обманывать. Если ты дурак, то почему же логично мыслишь? Я не нашла в тебе никаких особенных отклонений.
У Ивана на уме все та же, вполне логичная мысль: удрать и поскорее! Он дернулся, чтобы бежать, а ноги — ни с места! Хотел повернуться в сторону леса, чтобы там укрыться, — опять не может.
— Вот видишь, Иван, — слышится ему голос. — Пока я тебя не отпущу — никуда ты не уйдешь.
Иван видит, что беда пришла. Просит:
— Ну не надо! Ну чего я тебе такого сделал?
— Не надо нас обманывать и отказываться от того, что мы предлагаем. Постой пока и подумай над моим предложением. Я еще наведаюсь к тебе, когда надо будет…
Дверца в летающем шаре задвинулась, сам он ярко взблеснул, как стекляшка на солнце, и пропал, растаял в небесах. Иван же остался прикованным к земле. Руки теперь двигались обе, а ноги не подчинялись.
Сильно приуныл Иван. Потому что больше всего на свете любил он ходить по своей земле и что-нибудь делать на ней надобное. Без этого человеку и жить незачем. Прямо хоть волков подзывай, чтоб загрызли насмерть, — подумалось в этот час Ивану.
Потом видит — две русалки, две неразлучные подружки-хохотушки из озерной воды высунулись, глазами зелеными на него уставились: что, мол, здесь происходит? Раньше они тоже не раз подплывали к берегу, то из любопытства своего врожденного, то к себе, в подводное царство, заманивали, но Ивану никак не хотелось переселяться в воду, и они перестали приставать. Зато теперь ему и жизнь под водой показалась подходящей: там можно все-таки двигаться, а то и на берег со временем вылезть. Говорит он русалкам: «Беда случилась, мои девушки! Заколдовала меня Серебряная женщина, не могу с места сдвинуться. Хотя у вас там и мокро, но лучше уж к себе забирайте, чем стоять мне всю жизнь столбом неподвижным».
Русалки пошептались, похихикали, выбрались кое-как на землю, покачиваются на хвостах своих полурыбьих и приближаются к Ивану. Начали толкать его то в одну, то в другую сторону, а сами еще и пощекатывают его, и вот уже все трое похохатывают, колышутся, все равно как в пляске какой. Иван и не заметил, как из заколдованного круга выступил, зато сразу почувствовал свободу и в один момент все недавние мысли о смерти, а также и о подводной жизни из головы выбросил. Свободному, вольному человеку о смерти думать незачем.
Русалки зовут его в воду, а он себе — ходу! Скорее домой, да и дверь на запор.
Дома он сразу заснул и спал без просыпу, может, сутки, а может, и боле. Проснулся потом, как новенький, как дитя безгрешное, беззаботное, и продолжал себе жить, как жил до этого. Только в субботу, когда мылся в бане, заметил на груди, прямо над сердцем аккуратный коричневый кружок с большими круглыми глазами внутри него и двумя кошачьими ушками наверху. Попробовал стереть — не стирается, стал смывать — не смывается. Он и так и этак, а откуда-то со стороны или, вернее сказать, ниоткуда, начинает звучать знакомый размеренный голос: «Не старайся напрасно, Иван, это несмываемый знак. Ты будешь теперь нашим легионером. Когда нужно, мы тебя призовем, но и ты можешь рассчитывать на нашу помощь, когда будет тебе трудно… До встречи!»
Не понравилось это Ивану. Не нуждался он ни в какой помощи, а главное, не хотел быть чьим-то там подчиненным. К вольной волюшке привык и другой жизни уже не мыслил.
Впрочем, долго расстраиваться он не умел, поскольку есть у всех дураков такие прекрасные утешения: что ни делается — все к лучшему; чему быть, того не миновать; Бог не выдаст — свинья не съест; авось да небось.
Серебряная женщина, вероятно, потеряла его из виду и больше не тревожила. Он успокоился.
Зато случилось другое, не менее странное происшествие. Отправился он как-то на богатую травой Дальнюю полянку сена на зиму накосить. Идет себе тихо, но чем ближе к поляне, тем явственнее слышит непонятные, неслыханные, даже немного страшные звуки. Уже можно было различить, что кто-то вопит там благим матом, кто-то хрипит, как недорезанное животное, громко визжат женщины.
Ясно было, что не надо туда идти, нехорошо там, но ведь и остановиться трудно. Люди же хрипят и вопят. Может, им надо чего.
Выбрался по кустам на опушку, не без осторожности выглянул.
Вся полянка была заставлена машинами, столами, гремела вроде как музыка, а на вытоптанных покосах кривлялись и корчились полуголые мужчины и женщины, временами что-то выкрикивая в такт своей сатанинской музыке. Похоже, сама Преисподняя вылезла тут на поверхность из подземных темных глубин. Смешались в общей толпе бесы и грешники — как на той старинной картинке, что висела у Ивана в избе с незапамятных времен и называлась «Страшный суд».
Раздумывать было нечего — надо бежать. Видно, такая полоса началась у Ивана в жизни: знай удирай от всяких напастей.
Но как только начал он короткими шажками пятиться обратно в лес, к нему направился, властной рукой требуя задержаться, рослый человек или бес, на котором были только гладкие черные штаны в обтяжку да округлые башмаки, похожие на конские копыта. Вся грудь и даже плечи заросли у него густым черным волосом, а по голове пролегла спереди до макушки широкая, как пустошь, лысина. Однако по обе стороны ее буйно кудрявились черные заросли, в которых вполне могли прятаться бесовские рожки.
— Ты Иван-дурак, что ли? — спросил волосатый, приближаясь.
— А кто ж еще? — отвечал Иван. Тут и спрашивать-то было не о чем, если сам не полный дурень.
— Тогда почему без дела стоишь?
— На вас вот любуюсь и думаю, как бы прогнать отсюдова, кого на помощь позвать.
— Чего-чего? — удивился волосатый.
— А вот того-того. Весь мой лужок вытоптали.
— Ладно, не будем углубляться. Есть тут где-нибудь родник или чистый ручей?
— Есть, да не про вашу честь, — продолжал Иван противиться бесу. — Они у нас все освященные.
— Вот и притащи нам чистенькой родниковой, а я тебе за это рупь дам.
— Серебряный или золотой? — Иван начал вроде как торговаться, а может, и куражиться.
— Конвертируемый! — провозгласил волосатый торжественно.
— Не слыхал про такие.
— Ну так знай, темнота деревенская: это рупь — вездеход, с ним тебя везде примут — у нас, и за границей, и даже в самой Америке.
— Заграницы и Америки ваши мне ни к чему, а дома мне никакой не нужен, у меня все свое есть.
— Святая простота! — изумился и умилился волосатый. — И где ты только сохранился такой?
— А сам-то ты кто? — спросил Иван.
— Ну, скажем так: Спонсор!
Опять загадали Ивану загадку и, похоже, подтвердили то самое, о чем он подумал в самую первую минуту: нелюдь тут собралась! И чтобы уж совсем и окончательно убедиться, решил Иван все проверить своими глазами. Начал обходить волосатого Спонсора с тылу, где у него должен обнаружиться хвост. А волосатый тут же и разгадал Иванову хитрость — все лицом к контролеру поворачивается. Так и крутились, пока Тот не спросил его:
— Ты что потерял, Иван?
— Ведерко ищу, — схитрил дурак.
— Так бы и сказал сразу! Это мы в момент организуем.
Тут уж Спонсору пришлось повернуться к Ивану спиной, чтобы ведерко «организовать» в своем таборе. Но как ни старался Иван разглядеть что-либо под его штанами, никакого хвоста под ними не угадывалось. Не то бесы стали другими, не то люди.
Повелел Иван еще и кружку принести, продолжая заодно свои проверки, потом пошел к родничку, который каким-то давнишним предком был обложен камнями и вот жил до нынешних дней, струил из земли чистейшую воду. Этой чистейшей серебряной и принес Иван на полянку. Полуголый народ стал подходить к ведерку, как на церковное причастие, и кто бы ни начинал пить — не мог оторваться.
— Что это ты такое принес нам? — спрашивали Ивана. — Это вкуснее любого импортного вина, которое за валюту покупается.
— Это вино моей земли, — отвечал Иван, приосанясь и прямо на глазах умнея.
— И ты каждый день можешь пить его?
— Да хоть бы и пять раз на день.
— Спонсор! Спонсор! — закричали полуголые. — Надо купить у него этот источник… Сколько ты хотел бы получить, Иван?
Иван рассмеялся и долго не мог остановиться.
— Откуда вы такие взялись? Из геены огненной или из шара летающего?
— Мы из большого города, — отвечали ему.
— И у вас там воды нету?
— Ее много, только у нее пэдэка очень высокая. Предельно допустимая концентрация то есть.
— Ну и словечки у вас, мать честная! Давайте ведерко, я вам еще принесу. Бесплатно.
А когда принес, Спонсор для него новую работенку придумал: пошукай, говорит, дровишек для костра.
Иван удивился:
— Чего их шукать-то? Сушняк, вон, повсюду валяется. Сделай шаг — и бери.
— Вот ты и сделай шаг, Ваня, — ласково предложил Спонсор. — А я тебе еще один инвалютный рупь прибавлю.
— Ну и лоботрясы вы, как я погляжу! — покачал Иван головой. Но все-таки в лес направился, набрал там сушняку и приволок на поляну чуть ли не целый воз.
— Только глядите мне тут! — наказал Спонсору. — Лес не подожгите.
— Мы его лучше со временем вырубим, — отвечает тот весело. — Хорошие доллары получим. А ты, Ваня, сообразил бы для нас свежих грибков-ягодок. Я тебе за это и красненькую не пожалею.
— Это которую ж из них? — начал Иван повнимательнее оглядывать девиц полуголых, что снова толклись на поляне, как мошки-толкунцы перед хорошей погодой.
— Красненькая — это червонец, милый мой дуралей! Десять рублев, — пояснил Спонсор.
Ивану же стало противно слушать про рубли да червонцы и еще сообразил он, что хотят его тут в работника превратить, то есть затевают вернуть старинную кабалу. Но не на такого напали!
— Надо вам, так сами и собирайте!
Он уже повернулся к лесу, чтобы домой идти, как вдруг предстала перед ним дева. Русалка не русалка, чертовка не чертовка, но такая вся, как если бы русалку и чертовку и ангелицу небесную в одном теле совместить и выставить. Иван почувствовал, как его начинает пробирать непонятная скрытая дрожь и вроде бы жарко становится, а сам глазами обалдевшими все по голым ее плечам да по груди невозбранно шастает. И хорошо ему, и непонятно, и домой уже не тянет.
— А если я с тобой по грибы, по ягоды пойду — согласишься? — спрашивает дева и улыбается так, что сразу видно: ответ знает.
Иван тоже знает его, и рот у него приоткрывается, чтобы сказать что-нибудь, но язык словно прирос к небу, и голоса тоже нету. Прямо беда с этими женщинами: какая ни встретится — тут же колдовство начинается.
— Ну так что, Ваня, пойдешь со мной? — повторяет дева вопрос.
— Эх, мать честная! — прорезался наконец у Ивана голос. — Где наша не пропадала! Пошли-потопали!
— Далеко ль идти нам? — спрашивает дева.
— Да вот тут, за кустики.
— За кустики — это правильное направление…
Иван уже осмелел и крепко ухватил деву за руку, а потом и на руки ее легко вскинул, сам себя не узнавая. Ломит прямо через кустарник — только ветки трещат. Промахал и сквозь малинник, сплошь усыпанный спелыми ягодами.
— Куда это ты прешь, Ваня? — спрашивает дева. — Вон они, ягоды
— На травушку-муравушку, — отвечает Иван.
— А ты, я вижу, не такой уж дурак, — смеется дева заманчиво.
— Да уж какой есть…
То ли он сам в одночасье поумнел, то ли дева добавила ему сообразительности, но вышло так, что оба они напрочь забыли про грибы и про ягоды и занялись совсем другим, еще более сладким делом, которое дуракам разве что в предутренних снах видится. И так это было завлекательно, так обоим понравилось, что и сами себя они вроде как забыли, не говоря уже о тех людях и о самом Спонсоре, что на полянке толклись. Для Ивана не осталось в жизни ничего стоющего, кроме этого чуда в образе женщины, она же все никак не могла поверить, что оказалась у Ивана первой, и это было для нее вроде как лестно. Все у них пошло на полную откровенность, и все Иван про себя рассказал, ничего не утаил, даже и про русалок и про Серебряную женщину. Подружка его, хотя и уклонялась вначале, не хотела про себя рассказывать, потом все же решилась:
— Ну, если тебе так хочется, скажу: я — обыкновенная интердевочка.
Иван оглядел ее с ног до головы, ничего не оставляя незамеченным, и сделал вывод вполне логичный, как сказала бы Серебряная женщина:
— Какая же ты девочка? Вон какая вся взрослая!
Дева расхохоталась.
— Ты не слыхал, что такое интердевочка? Ну а что такое валютная проститутка — сечешь?
— Откуда мне знать про вас?
— Во чумак! А что такое потаскушка, давалка… ну просто блядь, говоря по-русски?
— Не смей так говорить про себя! — прикрикнул тогда Иван. — Ты — царевна!
Заморгала дева своими ненормально длинными ресницами, глаза ее чистой влагой наполнились.
— Ваня, — просит умоляюще. — Скажи еще раз.
— Я ничего по два раза не повторяю.
Дева протерла глаза кулачком и спрашивает:
— А как насчет того, чем мы тут на траве занимались?
— Ето-то, понятно, можно…
Словом, когда кинулась Иванова царевна вместе с ним на полянку вытоптанную, там уже никого не застали. Валялись на траве только пустые бутылки, банки, обертки да всякий другой послечеловеческий мусор.
— Забыли меня… бросили, — захныкала бедная девушка.
— Да не жалей ты о них! — стал утешать ее Иван. — Пойдем ко мне — и живи сколько хочешь.
— В деревню, что ли?
— А куда ж еще?
— Дурачок! Я же с иностранцами, за деньги работаю.
Иван достал из своих синих в полоску посконных штанов два заработанных у Спонсора рубля.
— Вот они! Курвертимые!
Дева то плачет, то хохочет, то головой мотает от горя и безутешности. И начинает уже поёживаться, поскольку в лесу к вечеру прохладно становится, и в такой, как у нее, одежонке явно неуютно бывает.
— Деваться некуда, — согласилась, — пойдем к тебе. Найдешь ты для меня какую-нибудь запасную рубаху?
— Да хоть десять! Бабкин сундук еще с прошлой жизни стоит и ни разу не открывался. Там все есть. Даже приданое найдется.
— Если так долго стоит, там уже все сгнило.
— Бабкино не гниет, оно все льняное, хорошее. А если что, так соткем и сошьем новое.
— Ты и это умеешь?
— А кто же за меня все делает?
Пришли в деревню. Избы выстроились в рядок, но все слепые, с заколоченными окнами, а в печных трубах галки поселились. Завидев так много людей — вдвое больше, чем всегда! — они стали взлетать, загалдели, закричали и половину неба сплошным черным крылом закрыли.
— Кыш, проклятые! — схватил Иван камень с дороги и запустил в стаю.
Черное крыло удалилось за деревню с шумом и гамом.
А впереди Иванова изба празднично засветилась своими чистыми окнами, уже начинавшими розоветь от закатного солнышка. Резное крылечко еще издали позвало хозяина и гостью, на крыше золотой петушок повертел головой и проскрипел что-то радостное. И сразу дымок из трубы пошел — это Иванова печка сама собой затопилась, чтобы для хозяина ужин поспел.
— Иван, да это же сказка! — не выдержала тут девица.
— А я как раз тут и живу, — степенно ответил Иван.
И повел свою гостью в сени, потом в холодную половину избы, где бабкин сундук стоит, железом окованный. Начал Иван вытаскивать из него старинные наряды, гостья, тут же кинулась примерять их на себя — и вот шум подняла:
— Это же типичное ретро, Ваня! Это же настоящий, натуральный а ля рюс! Ой, если б увидели мои девки — с ума бы посходили!.. А можно я вот еще это и это возьму?
— Да бери себе все, что по душе!
— По душе и по фигуре, Ваня…
В это время к крыльцу корова подошла и затеяла мычать: доиться, мол, хочу. Иван схватил в сенях подойник — и на улицу. Ну а дева все не может никак натешиться новыми нарядами, и так и этак одно с другим сочетая. И когда вышла на крыльцо в полном стародавнем костюме, Иван чуть молоко не пролил.
— Никакая ты не филькендевочка! — вскрикнул он — Ты — Аленушка!
— А ты — братец Иванушка?
— Ну ясно. Кто же еще?
Хотя и поздновато было, истопил Иван на радостях баню, оба в ней хорошо попарились и поплескались, вдоволь наплавались потом в озере, под раскидистой ивой, и сели наконец ужинать. Поставил Иван на стол только что сваренные печкой-самоваркой щи и кашу, крынку молока парного и крынку топленого, мед сотовый, принес из огорода лук и огурцы. Гостье все это очень понравилось, только одного не могла понять:
— А что, выпить у тебя ничего нету?
— В сенях квас есть.
— Ну-у, ква-а-ас! — протянула она обиженно.
— Молоко вон стоит, — показал Иван.
— Чего покрепче хотелось бы.
— Бражки, что ли?
— Ну, хотя бы.
— Так мы ее только к празднику ставим.
— А то, что я у тебя в гостях, это не праздник?
— Сегодня же поставлю на ночь…
Так и стали они жить вдвоем, пользуясь днем и часом, далеко вперед не загадывая. Для Аленки тут все было пока что в новинку, и она развлекалась, как хотела. То заглянет в бадейку, где бродила и зрела брага, то примеряет снова и снова древние русские наряды, а то расположится на берегу под теплым солнцем погреться и понежиться безо всякой одежды. «Вот, — говорит, — ахнут мои клиенты, когда такой загар увидят!» Повадилась чуть ли не через день в бане мыться, называя ее какой-то сауной.
Иван смеялся: зачем же баню не по-людски называть?
— Так попсовее звучит, понимаешь? — был ответ.
— Ну а по-псовому — это и совсем не дело. Не Полкан же в ней моется, а мы с тобой.
— Ничего ты не рубишь, Ваня!
— А кто же, ты думаешь, срубил мне и дом, и двор…
Теперь уже Аленке смешно. Ивану же, через это, — радостно. Чем бы дитя ни тешилось…
Как-то к Аленке подружки-русалки из озера выплыли. Видят, своя, такая же, как они, на траве разлеглась, и захотели познакомиться. Лесные, которые на деревьях живут и на ногах бегают, тоже прискакали. И с этого времени начались у них забавные посиделки. Русалки про свое рассказывают, Аленка — про свое. Водяных девушек особенно интересовало, как живется женщинам у людей, какие у них проблемы. Что ни услышат от Аленки — всему дивятся, хихикают, всплескивают руками, шлепают по песку хвостами своими чешуйчатыми и нетерпеливо просят: «Еще, еще расскажи!» Аленку это сильно подзадоривает — и вот заливается она как птичка лесная на восходе солнца! Самой ей тоже приятно вспомнить свои похождения с финскими, немецкими, африканскими кавалерами, поболтать о долларах и марках, о шмотках заграничных, что от гостей перепадают, да и на доллары легко покупаются. До шмоток русалкам дела не было, непривычны они к одежде, к маркам и долларам — тем более (кошельки-то им держать негде!), зато про кавалеров даже одно и то же требовали повторять по нескольку раз и с подробностями: что да как, да какие они тогда бывают и сколько времени их щекотать требуется.
— Ну и дурные же вы девки! — хохотала от души Аленка. — Их не щекотать, их рядом с собой в постель укладывать надо.
— В какую же постель можно нашего Ивана укладывать? — любопытствовали русалки.
— Ивана нельзя! — спохватилась тут Аленка. — Иван — мой, а не ваш!
— А как же другие, с которыми ты раньше укладывалась? — не могли уразуметь русалки.
— Те — для заработка. Там совсем другое… — запуталась Аленка. — И вообще — не ваше это дело!
Беспутная была прежде, не каждого своего кавалера даже по имени знала, а вот Ивана почему-то хотелось ей для себя одной оставить. По крайней мере — в эти дни. А про далекое будущее она уже давно не думала.
В жизни самого Ивана случилось в ту пору еще одно невероятное приключение. Задержался он как-то в бане после Аленки, и перед ним неожиданно совсем другая женщина возникла. Стоит, улыбается — прямо, как Аленка, когда хочет побаловаться, и говорит ему:
— Давай будем делать то, что ты со своей женщиной делал.
Иван в смущении пятится и находчиво спрашивает:
— Спинку потереть, что ли?
— Я еще не знаю, как это называется…
Хотя и сумеречно было в бане, Иван все же разглядел, что перед ним Серебряная женщина из летающего шара. Понял: не сдобровать ему! Но все же хорохорится:
— И не надо тебе знать! Ты этим делом со своими мужиками занимайся.
— У нас все по-другому, — говорит женщина и что-то недоговаривает.
— Как же тогда у вас новые люди нарождаются?
— Нам не нужны новые, мы — бессмертные.
— Скажи тогда, сколько тебе годков?
— Если по вашему летосчислению, то не меньше пятисот.
— И ты хочешь, чтобы я с такой старухой…
— А ты можешь сказать, сколько лет живет на этой земле Иван-дурак?
Он стал вспоминать, и получилось, что даже в самом отдаленном, совсем затуманенном детстве, когда еще неизвестно было, сам ли он жил тогда или кто-то еще более ранний, уже приходилось слышать сказки про Иванушку-дурачка. А если были сказки, то, значит, человек тот, про которого они сложены, еще раньше того топтал землю-матушку. Вот он, какой возраст-то у Ивана!
— Мы не знаем, что такое старость, — продолжала между тем женщина и все придвигалась, придвигалась к нему и даже подобие улыбки обозначилось на ее неподвижных обычно губах. Неспешным, как бы ласкающим движением обеих рук она сняла или стерла с себя серебристую оболочку и оказалась действительно не старой и весьма привлекательной, только стало вдруг в бане холодно. Каменка еще не остыла, да и на дворе теплое лето стояло, однако подуло на Ивана настоящей зимней стужей. И мороз этот исходил от женщины!
— Не подходи ко мне! — загородился Иван руками.
— Почему, Иван? Я заметила, что вам обоим было хорошо — и твоей женщине, и тебе, — говорила гостья ласковым голосом, пожалуй, подражая Аленке, когда той хотелось поиграться. — Пусть снова будет хорошо и тебе, и мне.
— От тебя холодно, — поежился Иван, отступив уже к самому полку, где стояла у него бадейка с горячей водой: хоть так согреться! Но следом неотступно продвигалась и женщина, и пришлось ему, чтобы хоть как-то оборониться, выплеснуть воду на нее.
Женщина сперва содрогнулась, но затем просветлела лицом, сказала:
— Это тоже хорошо, но я говорила о другом. Дальше было вот это. — Она взяла лежавший на полке веник и протянула Ивану.
— Это — с нашим удовольствием! — обрадовался Иван.
Поддал жару и начал со всей страстью хлестать свою гостью, приговаривая: — Не я тебя бью, тебя веник бьет.
Женщина повизгивала, как собачонка, которую наказывают за дело, и терпеливо сносила непривычную для нее утеху. А уж Иван старался на совесть — даже согрелся за такой усердной работой. И женщина потеплей стала… Но в этот момент он вдруг слышит:
— Ваня, где ты там пропал? Я жду, жду…
К бане приближалась Аленка.
У Ивана опустились руки. Женщина облегченно вздохнула, радуясь передышке. Иван тихонько, умоляюще попросил ее:
— Ты можешь быстро исчезнуть?
— Зачем? — не поняла женщина. — Мы еще не закончили.
— Если моя подруга застанет меня с тобой — всем нам будет очень плохо.
— Но ей уже было хорошо, — все еще не могла понять женщина.
— Не спрашивай сейчас. Исчезни, прошу тебя!
— Пусть будет по-твоему. Но в другой раз… Она больше не будет мешать нам.
— В другой раз и другой разговор будет…
В дверях бани уже Аленка, а у нее свое мышление и своя догадливость.
— Мне что, опять раздеваться? — спрашивает.
— Да ну вас всех! — отмахнулся Иван.
Все же на этот раз пронесло. А наперед так решил: никогда не оставаться в бане одному.
Но с этого дня все равно как подменили Аленку. Скучно ей стало — и хоть ты разбейся. Ничто ей стало не интересно, поет целый день, как ветер в зимней трубе, одно тягучее слово: «Ску-у-шно… Ску-у-шно…» Или начнет ругаться нехорошими словами, которые Иван, живя в одиночестве, давно забыл и не употреблял. У нее же и разных неизвестных было еще много в запасе.
Ну, слова-то можно бы и стерпеть, а вот видеть скуку смертную на лице подружки изо дня в день Иван просто не мог. Он уж и так и этак пытался развеселить ее — и на балалайке играл, и плясал под свою же игру на середине избы, и соловьем лесным щелкал-заливался — и все без толку. Разве что на час-другой хватало его стараний. Ну да еще ночью, конечно, помалкивала.
Однажды утром что-то в ней переменилось, опять появился интерес к Ивановой земле. Захотелось ей по лесу прогуляться и на Дальней полянке побывать.
Ивану заподозрилось что-то, но отказать Аленке он не мог. Сунул топор за пояс, чтобы не зря по лесу шататься, а где-то заодно и дровишек на зиму заготовить, и повел подружку тайной тропой.
На полянке все оставалось, как было в день отъезда шумной компании. Валялись пустые бутылки, коробки, банки. В одной бутылке оказалось немного выпивки какой-то, и Аленка со вкусом к ней приложилась.
— Кайф, Ваня, что ты там ни говори! — аж зажмурилась она от удовольствия. И честно с ним поделилась.
Он же, попробовав, поморщился.
— Какой там кайф — простая сивуха!
Побродили они по полянке, потом Аленка услышала шум Большой дороги и туда, к ней, потянулась. Чем явственнее шум, тем сильнее у нее нетерпение, и вот уже стоят они оба на обочине, а мимо них с гулом и вонью пробегают самые разные машины. Аленка — в старинном бабкином наряде, Иван — в своем повседневном: синие, в полоску штаны, красная рубаха и нестриженые соломенные волосы вместо шапки… Аленка подняла до плеча руку и держит ее в таком положении.
— Ты чего это? — спрашивает Иван.
— Голосую, — говорит.
Машины все пробегали мимо, потом одна красненькая замедлила ход и остановилась прямо перед Аленкой. Приоткрылась дверца.
— Ну что ж, Ваня, — говорит Аленка, — пришло время нам попрощаться. Уезжаю я домой, в город.
— Твой дом — у меня, — говорит Иван. — Ты ведь жена моя.
— Э, милый! Если мне с каждым таким мужем… Прощай, друг! Ты — хороший мужик, но мы с тобой — разные.
— Не разные! — схватил Иван ее за руку. — Мы — свои с тобой!
Но Аленка вырвалась, нырнула в машину. Хлопнула дверца, машина пыхнула на Ивана сизым дымком и понеслась себе дальше. Сперва Иван смотрел ей вослед, боясь потерять из вида, но скоро она исчезла. Далеко убежала. Да и глаза у него затуманились. Стало ему так горько и обидно, как еще не бывало. Кажется, он и сам себя потерял тут, на обочине дороги, не только Аленку. Стоял и не стоял, жил и не жил. Потом спохватился: надо же было сказать Аленке какие-то главные слова, чтобы она смогла понять его. А чтобы сказать, надо догнать. Но тут и самому умному человеку не легко было что-то придумать. Если так же «проголосовать», как сделала это Аленка, то ведь все равно теперь не догонишь: слишком долго столбом стоял. Крыльев же человеку не дано. Разве только шар летающий, как у Серебряной женщины, мог бы ему помочь, но где его взять такой?
«А вот он и есть!» — услышал Иван голос. Вздрогнул, встрепенулся, начал недоверчиво поверх дороги поглядывать. И правда: завис серо-голубой шар над обочиной, и уже в нем дверца раздвинулась.
— Вот ты и позвал меня, Иван, — сказала возникшая в дверях Серебряная женщина.
— Другая нужна мне, — признался Иван.
— А ты ей? — спросила женщина.
— Был нужен. Ты сама все знаешь…
— Говори дальше.
— Догнать ее надо.
— Мыслишь логично.
Не успел Иван что-нибудь еще сказать или хотя бы подумать, как очутился внутри того шара, просторного изнутри и с почти прозрачными стенками. Сквозь них вся земля видна была от края и до края, включая Иванову деревню, озеро русалочье, сенокосную полянку и все-все, что Иван когда-нибудь видел.
Догнать ту машину, которая увезла Аленку, летающему шару ничего не стоило.
— Вот она, бывшая твоя женщина, — показала вниз, на дорогу, Серебряная.
Иван видел пока только руку своей подружки, высунутую из машины, и сразу вспомнил, как обнимала его эта рука за шею, как теребила его нестриженые волосы или гладила по щеке… Стала Ивану и сладко и горько, туман в его глазах сгустился, и наконец он заплакал.
— Что случилось с твоими глазами? — встревожилась женщина, — откуда в них появилась влага?
— Из души, наверно, — всхлипнул Иван.
— Что-то разладилось в системе? Какая-то протечка? Садись в кресло, и мы проверим, что у тебя с этой… душой.
— Мы упустим Аленку! — простонал Иван.
— Будь по-твоему. Видишь впереди город? Мы поднимемся повыше, чтобы ничего там не задеть, никому не навредить. Это наш закон, до которого вы на Земле еще не додумались или не доросли. Он формулируется примерно так: заденешь другого — навредишь и себе…
Всяких машин внизу, в глубоких городских ущельях бегало столько, что разглядеть там маленькую красную букашку казалось просто невозможным. Иван давно бы потерял ее, если бы не особенные глаза Серебряной женщины, не знающие, видимо, ни слез, ни усталости, способные в любом мельтешении разглядеть то, что ей необходимо. Шар завис как раз над тем домом, перед которым остановилась красная машина-букашка. Из нее вышла Аленка, вбежала в высокий дом. Дальше увидел Иван, как вступила она в свое небольшое жилище, взяла в руки маленький белый аппаратик и начала тыкать пальцем в кучно расположенные на нем цифры. Потом поднесла его к уху и стала быстро-быстро говорить.
— С собой она, что ли, разговаривает? — удивился Иван.
— Нет, с другим человеком, который тебе не друг. Сейчас ты его увидишь.
Перед глазами Ивана возникло другое помещение, заставленное разными, в том числе и непонятными предметами. Перед одним таким предметом стоял тот самый Спонсор с Дальней полянки и тоже разговаривал и тоже был один, только перед ним, на стеклышке, улыбалась Аленка. Им обоим было очень весело, они то и дело смеялись.
— Ты видишь, ей здесь лучше, чем с тобой, — сказала Серебряная. — С тобой было скучно.
— Она еще вернется ко мне! — не отступал Иван.
— Показать тебе, где и с кем она будет вечером и ночью?
— Ты все знаешь про нее наперед?
— Мы многое знаем… — В голосе женщины послышалась вроде бы грусть. — Мы научились предвидеть, мы узнали все наше будущее — и не стали счастливее. Так что подумай, надо ли тебе видеть вперед.
Иван ненадолго задумался, а женщина продолжала:
— Увидев свое будущее, мы обрели печаль, но вернуться в прежнее состояние розовых надежд и счастливого незнания уже не могли. И тогда нас потянуло к другим. Мы разлетелись по Вселенной, нашли вас. Если бы соединить наше многознание с вашей наивностью, возможно, получился бы счастливый народ. Но вы не готовы или не способны, к этому. Вы отстраняетесь… как ты от меня в том жарком домике… Мне пришлось включать охлаждение…
Иван плохо воспринимал то, что она говорила, но когда напомнила о встрече в бане, тут все стало ясно, и он быстренько перебил ее:
— Ладно, показывай Аленку и вечером и ночью!
— Ну что ж, смотри…
Какой-то невероятных размеров сарай, полутемный, прорезанный лучами разноцветного света, открылся перед Иваном. В нем — тьма народу и стоит такой же визг и грохот, как в тот день на Дальней полянке, когда встретился Иван с Аленкой — интердевочкой. Вся эта густая тесная толпа шевелилась, дергалась, как и там, в конвульсиях, и среди всех — веселая Аленка в коротенькой, чуть не до пупа, юбочке. Перед нею толчется и кривляется молодой парень с густым, вроде петушиным гребнем из волос на бритой с двух сторон голове. Потом его сменил кто-то похожий на Спонсора… А на просторном помосте мотались туда-сюда волосатые парни с большими звучными балалайками на брюхе и жалобно, чуть не плача, тянули два слова: «Па-а-а-дает снег… П-а-а-дает снег…»
С черного потолка и в самом деле падали снежинки, хотя на пол ни одна не ложилась.
— Что это тут такое? — спросил Иван.
— У них это называется «кайф», — ответила Серебряная.
— Вроде как выпивка? — вспомнил Иван Аленку с бутылкой на Дальней поляне.
— Вполне можно допустить такое сравнение. Потому что после этого они, бывает, возбуждаются и что-нибудь громят. Другие — идут спать… Твоя женщина поедет с кем-нибудь спать в одной постели…
Показывать такое кино Иван, конечно, не стал просить, но теперь Серебряная и не ждала его просьбы.
Снова — Аленкина комната. В ней — двое: сама хозяйка и какой-то мужик, не иначе — еще один Спонсор. На столе — остатки «кайфа». Аленка разбирает постель и начинает раздеваться. Сняла уже все, кроме длинных, до самого пояса, черных чулок. Берется уже и за них…
— Ты можешь заморозить ее, как меня на берегу озера? — торопливо просит Иван Серебряную женщину. Ему теперь то жарко, то холодно — и великое смятенье в душе.
И вот Аленка застывает недвижимая, подобная белой каменной статуе, только с черными ногами. Спонсор приближается к ней — она даже голову к нему повернуть не может. Тот начинает тормошить ее, трясет за плечи. Она раскачивается, вся закостеневшая — вот-вот упадет. Спонсор сперва смеется, потом бранится, наконец бьет ее по лицу. По замерзшим мертвым щекам Аленки катятся темные слезы.
— У нее что, темная душа? — любопытствует наблюдающая за всем Серебряная женщина. — Ты говорил, эта влага истекает из души, и если душа чистая…
— Ладно, отпусти ее, — просит Иван, не дослушав. — Нельзя больше.
— Я согласна.
— Можно мне хотя бы одно слово сказать ей?
— Говори…
Он уже рядом с Аленкой, они смотрят друг на друга, и слов не находится ни у того, ни у другой. Первой пришла в себя она.
— Так это ты тут со своей ведьмой летающей колдуешь? — спрашивает со злобой.
Иван тоже опомнился и спрашивает то, что хотел спросить:
— Неужели тебе лучше здесь, чем у меня?
— Да, лучше! — Аленка уже кричит. — Да, это моя жизнь! Не твоя сухомятина.
— Аленушка… — Руки Ивановы сами к ней потянулись.
— Убери свои навозные лапы! — был ответ. — И уходи, уходи отсюда! — Она приготовилась плакать от злобы.
— Я ушел…
Он — снова в шаре летающем и перед ним все та же Серебряная «ведьма».
— Это ты ее такой сделала! — сказал он.
— Нет, Иван, это ваша здешняя жизнь, — услышал ответ.
— Да не жизнь это… И вы тут тоже мутите воду. В нормальной жизни, у нормальных людей, если жена, так навсегда жена, а тут что же, каждый день менять можно?
— Мы еще не слыхали, что если жена, то навсегда, — заметила Серебряная.
— Не там, где надо, слушаете и рыщете!
— Скажи, где надо? В твоем пустом краю мы только тебя нашли, но ты жил без жены и сам сказал, что — дурак. То есть не совсем нормальный.
— Да я нормальней всех этих!
— Одна из наших целей, — вернулась женщина к своим задачам, — понять: где у вас тут норма, где отклонение от нее, где логика и где алогичность. Как можно с вами общаться? На каком уровне соответствия?
— Я тоже много чего не понимаю, — проговорил Иван грустно. — Не только тебя, но и наших здешних. То они катаются взад-вперед на машинах своих, то бегают сломя голову по улицам, то бесятся вечерами в сараях…
— Они еще любят стоять друг за другом в затылок, — добавила Серебряная.
И опять продолжалось кино. Длинная городская улица, на домах вывески: «Хлеб», «Продукты», «Вино», «Промтовары». Почти под каждой такой вывеской — длинная очередь.
— Там, где написано «Хлеб», они ждут хлеб, там, где «Вино», ждут вино, — поясняла Серебряная.
— Они что, не могут сами себе хлебы спечь? — не понял Иван.
— Видно, не могут или разучились. Они могут только есть, пить и ждать.
— Но кто-то должен и работать.
— Работают, но не любят этого. Очень любят говорить. Не только один с другим, но и сразу с большим числом людей. Если хочешь, посмотри…
Человек в костюме и галстуке стоит за красной тумбой и говорит:
— Предсказатели социальной стабильности порою впадают в эйфорию и прогнозируют нечто нереальное, трансформируют модель. Для начала должен быть достигнут консенсус в определении субвенций субъектам Федерации, приостановлен плюрализм законов, сбалансированы бюджеты…
— Ну, этот не русский, мне до него дела нет, — отмахнулся Иван.
— Он говорит, что заботится о твоей России.
— От такой заботы только голова разболится. Показывай других.
— Еще мы установили здесь, что многие люди, даже и те, что ходят по улице, любят давать интервью.
— Опять не наши слова! — поморщился Иван. — Это вы их навезли сюда?
— Нет, Иван, мы ничего вам не навязываем…
Между тем на экране возникает Красная площадь, которой Иван никогда не видел, но почему-то сразу узнал. Парень с черной трубкой в руке остановил на площади двух гуляющих девушек и заговорил с ними, поднося то к ним, то к себе свою трубку.
— Глава нашего государства, — начал он, — направляется в зарубежную поездку, о чем вы, вероятно, слышали. Что вы ждете от этого визита?
— Помощи! — дружно пропели девушки в трубку и очаровательно улыбнулись.
— Какой именно?
— Ну, чтобы в магазинах все было. Джинсы там, парфюмерия.
— Чудные девки! — помотал Иван головой. — Просят помощи, а сами смеются. И тоже не по-русски что-то…
— Можем посмотреть еще и другое.
Возникает видение настоящей Богоматери. Молодая женщина кормит грудью младенца. На лице ее — просветленная улыбка, говорящая о покое и, может быть, счастье… Сюда тоже врывается человек с черной трубкой. На плечах у него белый незастегнутый халат, в глазах — азарт охотника. Женщина, увидав его, смущается, прикрывает грудь. Но посетитель не из тех, кого может что-нибудь остановить или смутить.
— Скажите, — подносит он трубку к лицу молодой матери, — как вы себя ощущаете в нашей окаянной жизни после рождения сына.
— Вот так и чувствую, — пожимает женщина плечами и смотрит на младенца. — Моя жизнь — вот она.
— Вам не страшно за него?
— А почему я должна бояться? Что-то случилось у нас?
— Случилось давно и может еще многое случиться внове. Всюду неспокойно. Во многих местах стреляют, могут начаться голодные бунты и большая гражданская война.
— Да что вы говорите-то? — испугалась женщина.
— В любой день может совершиться военный переворот, наступит диктатура, начнутся репрессии.
— Перестаньте! — просит женщина. — Можете и его напугать.
— Хорошо, не будем пугать, а спросим его самого — нового гражданина демократической пока что России.
Трубка переносится к лицу сосунка, и тот с неожиданной готовностью начинает говорить, оторвавшись от материнской груди:
— Мне приходится размышлять уже о сфере применения своих способностей в нашем непрерывно усложняющемся мире. Если говорить предварительно о каком-то призвании, то оно уже намечается: буду учить людей жизни.
— Это маленький Христос? — почтительным шепотом осведомился Иван.
— Не спеши с выводами, — услышал ответ.
— Именно на этом поприще, — продолжал младенец, — успешно действуют наиболее яркие, демократически мыслящие личности. Они преуспевают сами и ведут к преуспеянию суверенные народы, ведут через горнила испытаний, порою через кровь, но все же в правильном направлении. Таков демократический путь развития нашей многострадальной Родины.
— Ну, мать честная! — вскричал тут Иван. — Дожили до того, что младенцы… Увези ты меня отсюда!
— Этого я и ждала от тебя, — обрадовалась Серебряная женщина. — Садись вот сюда и отдыхай, ни о чем не заботясь.
Он оказался в сильно наклоненном назад кресле с прозрачным колпаком, накрывающим голову. Стало легко и покойно. Он тихо задремал, и потекли перед глазами красивые сновидения — невиданные волшебные земли, подводные царства, пляшущие заморские женщины.
Проснулся в том же кресле, хорошо отдохнувшим, всем на свете довольным. Над ним стояла все та же Серебряная женщина с неизменно сомкнутыми губами, хотя разговор начала вести с первой же минуты после его пробуждения. И разговор был строгим:
— Разве я не предупреждала тебя, что нас не стоит обманывать? Это бесполезно.
— Когда это я тебе солгал? — не мог припомнить Иван.
— Ты говорил о какой-то своей душе, которая плачет слезами, если тебе обидно и печально.
— Ну и что?
— А то, что мы ничего такого у тебя не обнаружили. Как у всех животных, есть у тебя органы жизнедеятельности, скажем, сердце, легкие, печень, мозг средних размеров и возможностей, нервная система, но никакой души!
— Вы что, по частям меня тут разбирали? — испугался Иван.
— Это не требовалось. Кресло дает нам полную картину…
Иван вскочил с кресла. Вдруг услышал кого-то третьего, невидимого: «Нужна осторожность. Объект возбужден…» Иван посмотрел на женщину и по лицу ее угадал: она тоже услышала предупреждение.
— Мы так не договаривались, — продолжал Иван возмущаться. — Это ты обманула меня, когда заманила в это чертово кресло.
«Он прав. Надо признать», — произнес невидимый третий.
— Ты прав, — тут же повторила женщина. — Мы всегда должны договариваться по-честному. И мы, я думаю, договоримся теперь о главном — о том, чтобы ты улетел с нами.
— Куда это?
— На другую планету, лучше вашей Земли благоустроенную.
— То ты говорила, что летаете к нам не от хорошей жизни… — напомнил Иван.
— Да, нас ожидают впереди большие сложности, а может и опасности, связанные с переустройством планеты. Мы все хотели улучшить, все вокруг нас, и где-то, видно, перестарались, переступили черту между естеством и творением. Стремясь к бессмертию, максимально приглушили наши эмоции, которые сокращают жизнь, но вместе с этим потеряли привязанность друг к другу и даже к самой нашей планете. Произошло нечто похожее на то, как если бы у вас исчезло земное тяготение.
Иван не понимал и половины того, что говорила Серебряная женщина, но самое главное все-таки уловил.
— Вы что, и у нас хотите то же самое натворить? — спросил он этак со строгостью.
— Нет, Иван, — отвечала женщина. — Вас мы не тронем. Мы просто изучаем, где только можно, другие формы устроения жизни, чтобы выбрать из них наилучшие. Ты, например, — хорошо сохранившийся представитель времен патриархальности. Наверное, в твоих генах еще остались тайны несознаваемого довольства и простых радостей, и нельзя допустить, чтобы все это пропало без продолжения. Мы ничего в тебе не повредим, а только исследуем…
Всякий дурак быстро умнеет, как только дело коснется его личных, кровных интересов. Иван возмутился:
— Ты что это, мать честная, опыты собираешься надо мной производить? За лягушку меня принимаешь?
— Нет-нет, всего лишь безобидные и совершенно безопасные для тебя исследования.
— Не дамся я вам! — вскричал Иван и выхватил из-за пояса топор.
— Что это? — спросила женщина озабоченно.
— Русский топор! — грозно заявил Иван.
Третий, невидимый, зачастил: «Тревога… Тревога…Тревога…»
— Вот и про топор ты нам расскажешь. — Женщина все еще старалась оставаться приятной.
— Сперва я расколошмачу все эти ваши мигалки! — замахнулся Иван топором на широкую доску, на которой много было всяких лампочек и светлячков. Но тут рука его закостенела, а сам он весь вытянулся в струнку, под ногами вырезался в полу кружок аккуратный — и рухнул Иван в черную пустоту, где одни только звезды перед глазами играют или, может, из глаз летят. Падает он и не дышит, и сердца своего замершего не чувствует, и душа его — вот уж теперь действительно! — неизвестно где обретается и существует ли вообще. «Конец тебе, Иван-дурак! — понял он. — И всем сказкам про тебя тоже конец. Не будет больше таких сказок, раз не будет тебя самого…»
— Полетай, Иван, и подумай! — напутствовало его само небо… хотя и не поймешь, есть ли оно здесь вообще. Звезды-то и вверху, и внизу, и спереди светятся. Все они тут яркие, надраенные, как на праздник, и явно подмигивают Ивану, признавая его за товарища.
Летел он с поднятым над головой топором, поскольку рука у него так и оставалась в прежнем положении, и ждал теперь, когда и куда упадет. Потом стал замечать, что уже и не падает, а несется по прямой линии. То есть не совсем по прямой, но пологой, округло-пологой и вокруг чего-то большого и округлого. Пригляделся, прижмурился… Мать честная, да это же Земля-планета! Про нее, круглую, он слышал (хотя и не верил) еще в далеком своем детстве, когда в школу ходил. И был в той же школе красивый вертящийся шар на одной ножке — глобусом назывался. Все эти синие моря, зеленые долины и коричневые горы с пепельным оттенком, вообще, всё, что проплывало сейчас внизу, на том шаре в точности было обозначено и вот так же раскрашено.
«Летать-то что! — отвечал он на слова, которыми его провожали из летающего шара. — А вот как приземляться?»
Приземление ничего хорошего не сулило — ни на горы, ни в море-океан, ни на городские крыши. И тут, как полагается всякому христианину перед смертью, вспомнил Иван о Боге. Стал молиться:
— Господи Исусе, не дай погибнуть без времени дурню-грешнику! Матерь Божья, царица-заступница, спаси и помилуй раба твоего…
Слова эти вспоминались туго — забыл он почти все, как и многое другое из прежней своей жизни. Но зато пальцы правой руки сами соединились в щепоть: когда молятся, то и крестятся. Топор, понятное дело, из руки выпал, ибо не может человек, да и негоже человеку, совершая крестное знамение, держать в руке топор наточенный.
Перекрестившись, Иван продолжил свою самодельную молитву:
— Помоги мне, Господи, вернуться к дому своему. Искал я не знал чего, поверил не знал кому, хотя ничего мне, неразумному, и не надо было, кроме как жить-поживать в своей избушке, присматривать за животиной, содержать огород в порядке, ловить рыбешку в озере, птичек лесных поутру и вечерами слушать…
Не успел он припомнить и перечислить все, что на земле оставил, не успел подумать, о чем бы еще попросить Бога, где-то здесь по соседству живущего, как полет его заметно стал замедляться. Внизу родные заветные места обозначились. Большая дорога с бегущими по ней машинами, Дальняя поляна сенокосная, чаща лесная, а впереди-то, впереди-то…
Прямо с лету бухнулся Иван на копну сена, которую накануне в огороде сложил. Не убился, не повредился, даже и не охнул при падении, только головой помотал, поскольку сено за ворот рубахи попало и за ушами щекотать начало. Рядом с копной уже Полкан прыгает и повизгивает от своей радости, корова Пеструха развальчиво-грузно тащит под собой разбухшее до невероятности вымя, на крыше деревянный петушок вдруг-таки ожил, захлопал крыльями и вроде бы прокукарекал, а со двора настоящие, живые петухи и куры отвечать ему стали. Такой шум-гам на усадьбе поднялся, как будто тут ярмарка началась.
Хорошо стало Ивану, так хорошо, что, кажется, и в самом деле ничего ему больше не надо. Даже вставать с копны не хотелось, и он все в небо поглядывал и про себя прикидывал, действительно все недавнее было или же просто приснилось. На сон похоже вполне, а ведь не спал он, нет! Даже и не ложился на эту копну свою, и в голову это ему не приходило… И с чего бы такой переполох на усадьбе поднялся?
Неожиданно вспомнился Ивану дед его седогривый. Сидит бывало на завалинке и что-то говорит, говорит, сам про себя — и что ни попало. Часто повторял и такое: «Не в том чудо из чудес, как мужик с неба слез, а в том чудо из чудес, как мужик на небо залез». Раньше не понимал Иван, к чему это говорилось, а теперь все ясно стало. Выходит, что и прежде такое случалось: лазали мужики на небо! Старые люди врать не любили…
Все еще пребывая в сомнительном раздумье, сполз он с копешки, поправил ее, к дому двинулся. Полкан вокруг него кольца вьет, Пеструха сзади тащится и помыкивает, о себе напоминает, а когда к самому крыльцу подошли, рядом — бух! — и топор потерянный возвратился с неба. Да так ловко, что прямо в колоду воткнулся, на которой Иван рубил сухой хворост для печки.
Поднял Иван кверху голову, чтобы поблагодарить Господа Бога за чудесное свое возвращение, а там синева разлилась в тот счастливый час совершенно необыкновенная, неизречимая и впрямь божественная. Вроде бы ничего нового — и все небывалое, словно впервые увиденное. Солнце уже к закату клонилось, а играло так же переливчато, как разве что на Пасху на восходе играет. И никаких тебе шаров летающих, никаких женщин серебряных — один лишь покой над притихшей землею, одно лишь чистое свежее Небо от края и до края. Гляди на него — не наглядишься, молись — не намолишься, хотя бы и весь век проходил с запрокинутой головой. И ничего тут больше не скажешь, ничего не придумаешь…
Стал Иван на крыльцо подниматься, чтобы взять в сенях подойник, а навстречу ему красавица в старинной деревенской одежде и уже с подойником тем в руке. Улыбается, как лучшему другу, и говорит:
— Я сама подою, Ваня. Не мужское это дело, а наше.
— Ты откуда взялась-то? — спрашивает Иван, сильно дивясь и не менее того чему-то радуясь, хотя еще и не понимая по глупости своей, чему именно.
— Привела меня сюда тихая женщина, — отвечает красавица, — и сказала, что ты ждешь меня.
— Серебряная женщина? — насторожился Иван.
— Ни золотая, ни серебряная, но лицом добрая, глазами светлая, думаю — странница Божья.
— Тогда скажи, как тебя зовут и есть ли крест на тебе? — все еще боится Иван какого-нибудь подвоха.
— Зовут меня Аленушка, а крестик мой — вот он! — приоткрывает красавица свою кофточку вышиванную.
— Аленушка, говоришь? — продолжает Иван допытываться, снова вспоминая все с ним здесь и не здесь происходившее, на сон и мечтания похожее. — А не бывала ли ты у меня раньше?
— Нет, Иванушка, я только сегодня пришла.
— Издалека ли?
— Сама не помню, Иванушка, только знаю, что тебя должна была встретить.
— Ну, мать честная, опять чудеса продолжаются! — хлопнул Иван себя по ляжкам. — Не успеешь оглянуться.
— А ты разве не доволен, Иванушка? — явно огорчилась красавица. — Я тебе совсем не понравилась?
Иван каким бы там ни считался, но зрение имел не хуже, чем все умные люди имеют, в очках не нуждался. Поэтому он смутился от вопроса красавицы и молвил, потупясь:
— При чем тут «не понравилась»? Я и не помню, чтобы у нас раньше такие встречались.
— Ну так я подою коровушку-то нашу, — снова заулыбалась и зарадовалась гостья-красавица.
Верней-то сказать, и не гостья уже, а почти что хозяюшка полновластная…
Так и стали они жить-поживать да добра наживать. Не так уж много прошло времени, как стали у них появляться детки — сперва один, а потом, от хорошей согласной жизни, сразу двое. Прошло еще сколько-то благодатного времени, и соседняя пустая изба раскрыла заколоченные окна, заблестели на солнце чистые стекла: новая семья вселилась. Потом и еще одна… Ну а что тут еще дальше было и чего вовсе не было, про то в других сказках рассказывается.