Mervyn Peake

BOY IN DARKNESS AND OTHER STORIES

© 1956 Mervyn Peake

Interior illustrations by Mervyn Peake

© Сергей Ильин, перевод на русский язык, 2015

© Максим Немцов, перевод на русский язык, 2015

© Livebook Publishng, 2016

Мервин Лоренс Пик (1911–1968) – английский писатель, поэт, драматург и художник. Его книги переведены более чем на 20 языков.

Премия британского Королевского литературного общества.

«The Times» включил Мервина Пика в список «50 великих писателей Великобритании за последние 70 лет».

Последовав совету заново издать рассказы моего покойного отца сборником, я обратился за помощью к различным друзьям, родственникам и собирателям его работ. Питер Уиннингтон – éminence grise[1] во всем, что касается Мервина Пика, – отметил, что в тексте первого издания повести «Мальчик во мгле», опубликованного в 1956 году, меньше всего ошибок, какие имеются в последующих изданиях, – без Питера этот факт легко было бы и не заметить; мои брат Фэбиэн и сестра Клэр поделились со мной бесценными и взвешенными мнениями относительно того, какие рисунки включать в это издание. Коллекционер и галерейщик Крис Битлз любезно позволил воспроизвести здесь некоторые рисунки из своего собрания, а Элисон Элдред, предложившая включить сюда дополнительные изображения, очень помогла с репродукциями. В прочувствованном вступительном слове Джоанн Хэррис делится чуткими замечаниями об отдельных рассказах, красноречиво отражающими сам дух писателя. Наконец я в долгу перед издательством «Питер Оуэн Паблишерз» за то, что они вообще приняли этот замысел – объединить рассказы с ранее не публиковавшимися рисунками и другими иллюстрациями, тем самым представив два аспекта творчества моего отца под одной обложкой, а в особенности благодарен я Энтонии Оуэн, Нику Пирсону и Бенедикту Ричардзу за их кропотливый труд по подготовке этого издания.

Большинству читателей Мервин Пик в первую очередь и главным образом известен как автор прославленных книг о Титусе – «Титус Гроан», «Горменгаст» и «Титус один». Некоторым он может быть знаком как поразительно плодовитый иллюстратор: работы его варьируются от неимоверно энергичных набросков углем и картин маслом, напоминающих раннего Пикассо, до нежных иллюстраций пером и тушью, весьма похожих на произведения Обри Биэрдзли. Кое-кто, быть может, читал его фронтовую лирику или сюрреалистические комические стихи, многим подобные текстам Эдуарда Лира или Льюиса Кэрролла. На самом деле, широта творчества Пика способна повергнуть читателя едва ли не в робость: он черпал вдохновение в настолько разнообразной палитре, что классифицировать ее затруднительно, – каждая часть головоломки Пика намекает на иную и новую грань почти безграничного воображения этого человека.

Этими шестью рассказами, впервые издаваемыми под одной обложкой, наслаждаться можно по-разному: в первую очередь – как чудесными историями самими по себе либо как чередой упражнений в разных стилях, но главным образом они – чарующая возможность заглянуть в ум писателя и посмотреть, как тот работает, серия моментальных снимков, сделанных на протяжении всего одной необычайной жизни.

«Диковинное путешествие» – игривое исследование того, что Бодлер называет «Correspondances»:[2] таинственных, квазимистических связей чувств. В этом рассказе Пик играет с языком цвета и формы, чтобы создать просторы, как у Дали, – по ним странствует рассказчик, в мельчайших подробностях перечисляя и описывая кошмарные образы, возникающие по пути.

«Ценители» с их хрупким диалогом и сатирическим взглядом на художественную сцену читаются сверхъестественно – как обрывок какой-нибудь короткой пьесы Оскара Уайлда. «Танец смерти» заимствует знакомый образ из традиционной готической сказки и придает ему новый зловещий поворот, а «Тогда же, там же» был вдохновлен, хоть и нечаянно, одной дамой, сидевшей вместе с Пиками за столиком в «Угловом доме Лайонза»,[3] и по этому рассказу видно, насколько легко автор способен встроить в свою фантазию аспекты обыденной жизни и придать им свежую и причудливую сложность.

Юмористический и самоуничижительный рассказ «Я купил пальму» запечатлевает происшествие в жизни семейства Пиков, когда они жили на Сарке, и дарит долгожданную возможность взглянуть на автора как на беззаботного чудака.

Но шедевр этого сборника, несомненно, – «Мальчик во мгле», самая сложная и, быть может, наиболее известная короткая работа Пика. Как и почти во всей его литературе, здесь действие происходит в неких фройдовских потемках, сумерках между реальностью и сном. Юный Мальчик-бунтарь – который, пусть и не называется по имени, многим похож на молодого Титуса Гроана, – сбегает из ненавистных пределов дома своих предков и от удушающих слоев ритуала, которыми дом этот спеленат, в окрестную глухомань, где попадает в зверские лапы мерзкого тирана Гиены и раболепного тревожного Козла; некогда существа эти были людьми, но давным-давно слепой и ужасающий повелитель Агнец преобразил их в животные пародии на самих себя.

Эту кафкианскую сказку толкуют по-разному: как фройдистскую притчу о пробуждающейся сексуальности, историю взросления, обличение организованной религии и сатиру на нацизм, – но в итоге, в контексте прочих работ Пика, она бежит легких определений. Зловещая, мрачная и пугающая, повесть эта примыкает к книгам о Титусе (с которыми она несомненно связана) своей причудливой густотой и чувственностью; живая осознанность мельчайших подробностей звука, цвета, запаха и формы – вот что сообщает этой работе автора не только огромное эмоциональное воздействие, но и неувядающую притягательность.

Зрительно она могла бы принять вид темнейшего, мрачнейшего кукольного представления: гротескные полуживотные персонажи, манерные диалоги и театральная природа декораций могли бы разместить эту историю в царстве далекой фантазии. Однако квазиэкзистенциальные борения Мальчика против кошмарного магнетизма Агнца и его непрошенного дара «преобращения»[4] по-прежнему звучат причудливым эхом в мире, который все более сам с собою не ладит, и энергичное описание Пиком невыражаемого, инстинктивного бунта юности – против авторитетов, традиции, даже против собственных корней – и сейчас так же убедительны, как шестьдесят лет назад.

Богатство языка Мервина Пика и широта его воображения никогда не перестают поражать, но мало того – место среди величайших рассказчиков XX века этому писателю обеспечивает его эмоциональный диапазон. В этих рассказах отражается сам темперамент писателя, они – шесть весьма различных взглядов на мир среди бессчетных умственных пейзажей, нарисованных этим переменчивейшим из фантазеров.

Рождество – пора, когда мой отец собирал все семейство у огня у нас в гостиной, чтобы мы послушали его очередную сказку о призраках. При мерцающем свете потрескивающих поленьев мы сидели и ждали, когда он начнет.

Тени от языков пламени оживали и обретали собственные черты, поэтому наше предвкушенье усиливалось, а от самих историй по спинам всегда бежал холодок. Прежде чем начать рассказ, он иногда просил нас описать силуэты, что отбрасывало на стены и потолок пламя из очага. Быть может, это дерево, горная вершина, меч, ведьмина шляпа? – предполагали мы. Он и сам, бывало, подсказывал что-нибудь – и поражал нас ловкостью своих наблюдений.

А затем начиналась сама история. Всякий раз его мягкий мелодичный голос убаюкивал, и нам становилось обманчиво спокойно – но вскоре повествование превращалось в сказку до того жуткую, что волосы у нас вставали дыбом, как и в прошлый раз. Он завлекал глубоко в пропасти своего воображения, а мы со смесью тревоги и завороженности ждали развязки.

По ходу повествования отец прокладывал ложные следы, давал понять, что мы в кои-то веки, быть может, и угадаем исход событий, но мы, слушая его увлеченно и застывши от волнения, обнаруживали, что опять все перепутали. Понемногу плел он свои обычные чары и все ловчее заманивал нас в собственное творенье, покуда мы не достигали того рубежа, когда напряжение в комнате становилось таким, что расслабиться нам удавалось лишь с завершением истории. И когда рассказ подходил к леденящей и драматичной кульминации, свет в комнате вновь зажигался…

В этом сборнике рассказов, никогда прежде не публиковавшихся под одной обложкой, читателя приглашают вновь пережить нечто похожее на то, что своими работами мог внушить мой отец, а также – покуда на бумаге развертывается художественная композиция из его слов – то предвкушение, какое мы испытывали в детстве, и, конечно, удовлетворение от хорошо рассказанной истории. Рассказы эти сопровождаются множеством его картин, рисунков и иллюстраций, созданных ради удовольствия, – как и рассказы, так умело им сработанные.

Здесь вы найдете одну из самых любимых моих историй – «Я купил пальму»: рассказ этот пробуждает во мне отчетливое воспоминание не только о том, что мой отец желал посадить такое дерево у нас в саду на Сарке (Нормандские острова), но также и о том, что именно погребено под его корнями.

Один из учителей в пансионе на Гернси разрешил нам исследовать немецкий тайник с оружием, умело запрятанный в отвесной скале за валуном, подвешенным на петлях, и нескольким счастливчикам удалось разжиться кое-чем найденным там. Моя драгоценная добыча состояла из кортика, пистолета «люгер», каски и сабли со свастикой. Через несколько недель об этом инциденте узнала островная полиция – они связались со школой и потребовали сдать все обнаруженное в пещере. Но свое сокровище к тому времени я уже закопал – там оно и остается по сей день!

Рисунки, наброски и картины, включенные в это издание, Мервин Пик создал в разные периоды жизни, а для издания их отобрали его дети – Себастьян, Фэбиэн и Клэр, чтобы лучше оттенить «Мальчика во мгле» и другие истории в этом сборнике. Ни одна работа не предназначалась художником для сопровождения или иллюстрации этих конкретных рассказов. Рисунок на стр. 23[5] – рисунок автора на первой странице обложки первого издания романа «Горменгаст», выпущенного издательством «Эйре и Споттисвуд» в Лондоне в 1950 году. Иллюстрация на стр. 25 – набросок, изображающий Флэя и Титуса перед дверью в великую кухню Свелтера: в 1951 году он входил в число предварительных эскизов к предполагавшейся опере по мотивам трилогии о Титусе на музыку Бенджамина Бриттена. Рисунок на стр. 183 – деталь иллюстрации к книге «Капитан Тесак бросает якорь», опубликованной издательством «Эйре и Споттисвуд» в Лондоне в 1945 году.

Рисунки на стр. 16, 33, 174, 181 и 233 воспроизводятся с любезного разрешения Галереи Криса Битлза, Лондон. Иллюстрация на обложке и прочие изображения в тексте – с любезного разрешения наследников Мервина Пика.

В 1956 году моему мужу Мервину Пику заказали повесть для книги, которая должна была называться «Когда-нибудь, никогда». Участвовать в этом сборнике должны были еще два автора: Уильям Голдинг с повестью о прошлом, которая называлась «Чрезвычайный посол», и Джон Уиндэм с повестью «Избери пути ее»[6] – она была о будущем. Вкладом Мервина стал «Мальчик во мгле», и у этой повести был подзаголовок «Греза».

Издатели оговаривали только приблизительный объем повестей – по очевидной причине сделать готовую книгу сбалансированным целым, – в остальном же предоставляли авторам полную свободу писать или творить все, что каждый из них пожелает. Поэтому на выбор им предоставлялся целый мир – и «Мальчик во мгле» родился в мире воображения, приправленном наблюдениями за известным нам миром вокруг.

Одно время у моего мужа был замысел писать рассказы об эпизодах из жизни Титуса – героя трех его романов, – которые не происходят в «Титусе Гроане», «Горменгасте» и «Титусе одном», ибо какой бы длинной книга ни была, отразить в ней все происшествия в жизни персонажа, разумеется, невозможно. Вне книги происходит множество событий, приключений и встреч с людьми – точно так же и мы, сколь близки бы ни были с родственниками или друзьями, можем знать лишь о небольшой части того, что составляет жизнь других людей.

Поэтому, размышляя о повести, которую собирался писать, Мервин применил эту идею на практике, и, хотя Мальчик из «Мальчика во мгле» – совершенно точно Титус, таким именем автор его не называет.

Мальчику только что исполнилось четырнадцать лет. В романе «Горменгаст» Титус становится подростком, что по времени совпадает с происходящим в повествовании. У Титуса настоятельная тяга вырваться из оков ограниченной жизни в замке, где он – пленник «обрядов, назначение коих давно уже было забыто», и, соответственно любой юности, ищет приключенья…

Вот так, не оглядываясь, ничего не планируя заранее, он оставил обширный дом свой в поисках приключенья, один.

Чтобы отправиться вместе с Мальчиком в его приключение, читайте эту повесть не только рассудком своим, но и глазами и ушами, деля с ним виды и звуки, как если б вы шли за ним с кинокамерой. Ибо все здесь описано весьма живо, и, хотя читатель вряд ли мог видеть, слышать или переживать что-либо подобное, эти события в некоторых случаях суть продолжения нашего собственного опыта.

Гончие псы, описываемые в начале повести, – из одной жуткой прогулки, которая случилась у нас с мужем во Франции, в Оверни. Ночь стояла темная и давяще тихая, а мы шли по одинокой дороге – и вдруг наткнулись на высокие тяжелые кованые ворота, за которыми лежал довольно заброшенный шато. Вдоль дороги, казалось – на много миль, – тянулась каменная стена, еще выше ворот. Приблизившись к воротам, в безмолвии и мраке мы приметили множество теснящихся теней: они пытались перепрыгнуть эти ворота, слышалось лишь их натужное сопение да злое тявканье. Пока мы шли вдоль стены, твари по другую ее сторону не отставали от нас, продолжая злобную погоню. Звуки и страх, что они порождали, не отпускали нас много лет, покуда не преобразились в гончих псов, которые «сбились в стаю… под ущербною луной» и «оттесняли [Мальчика] на восток, к берегу огромной реки».

Приключение, в которое пустился Мальчик, приводит его в пугающий мир, и он боится – «его наполнила боль бестелесная, немощь столь всепроницающая, столь страшная, что, получи он возможность умереть, Мальчик тут же и ухватился бы за нее. Никакое обычное чувство не могло отыскать пути сквозь наполнившую его, все заглушившую тошноту души». Однако он изобретателен и чувствует, что способен перехитрить двух гротескных тварей, Козла и Гиену, поймавших его. Он осознает страх перед Агнцем, в каком они существуют: ненасытимую свою жажду власти тот, как узнает Мальчик, утоляет за счет не только их, но и бесчисленных неведомых существ в подземных шахтах, столетиями. Мальчик понимает: чтобы обороть слепого Агнца, одной лишь изобретательности его здесь будет маловато, но лестью и убежденьем он переманивает Козла и Гиену на свою сторону, дабы злонамеренного Агнца уничтожить.

История заканчивается для Мальчика храбро, и он вновь сбегает к берегам широкой реки, где его ждут гончие псы.

Сон ли это? Кошмар? По правде ли это все? Что оно значит?

Написан этот текст был как история, чтобы как история и читаться, но толкований у него есть множество. Некоторые читают эту повесть саму по себе и наслаждаются – или не наслаждаются – разворачивающимся пугающим приключением. Иные видят в ней религиозный смысл, а еще кое-кто – унынье нашего уничтоженного мира; есть даже те, кто считают ее нисхожденьем в черноту человеческой души, где таятся глубочайшие страхи. Для читателя повесть эта – все сразу, кое-что или вовсе ничего из перечисленного.

Книга «Когда-нибудь, никогда» вышла в Америке в 1957 году и снискала успех в виде премии «Бесконечность». «Мальчик во мгле» переиздавался в 1969 году в книге «Внутренний пейзаж». В 1971-м Пол Эликзандер адаптировал ее в короткую пьесу, которую и показывал на дневных спектаклях в театре-пабе «Голова короля» в Излингтоне. В 1974 году повесть перевели на французский.

Церемонии тянулись весь день. Мальчик устал. Ритуал, подобно бессмысленной колеснице, катил на своих колесах, давя и обдирая земное бытование дня.

Властитель башенных просторов, он не имел иного выбора, как только отдать себя в распоряжение должностных лиц, чья обязанность состояла в том, чтобы наставлять его и направлять. Водить взад и вперед по лабиринтам темного дома. Отправлять изо дня в день бессвязные обряды, назначение коих давно уже было забыто.

Традиционные подарки ко дню рождения были поднесены ему на золотом подносе распорядителем Ритуала. Длинные шеренги слуг проходили мимо Мальчика по колено в воде, пока он сидел час за часом на берегу обжитого комарами озера. Единственное назначение этого важного события состояло в том, чтобы испытать терпение единообразных взрослых особей, для ребенка же оно было адом.

Этот день, годовщина Мальчика, был для него вторым по трудности днем в году. Вчера Мальчик участвовал в долгом шествии по крутому склону горы – к плантации, где ему надлежало подсадить к росшим там ясеням четырнадцатый, ибо завтра, то есть уже сегодня, Мальчику исполнялось четырнадцать лет. То была не просто формальность – никто ему, облаченному в длинный серый плащ и в шляпу, смахивающую на дурацкий колпак, в работе не помогал. При возвращении он споткнулся на крутом склоне и упал, ободрав колено и порезав руку, и оттого ко времени, когда его оставили одного в маленькой комнате с выходившим на красный кирпичный двор окном, в душе Мальчика воцарилось бешеное негодование.

Впрочем, сейчас, под вечер второго дня, дня его рождения, дня до того насыщенного идиотическими церемониями, что мозг Мальчика изнывал от обилия несообразных картин, а тело от усталости, он, закрыв глаза, лежал на своей кровати.

Отдохнув немного, Мальчик приоткрыл один глаз, потому что услышал что-то вроде трепета ночницы на оконном стекле. Ничего, однако, не увидев, он уж собрался снова смежить веки, как вдруг взгляд его уперся в пятно охряной, давно знакомой плесени, раскинувшееся, подобно острову, по потолку.

Он много раз разглядывал этот плесенный остров с его фиордами и заливами, с бухточками и удивительными перешейками, соединявшими южные земли с северными. Он знал наизусть конический полуостров, который завершался сужающейся, похожей на низку бесцветных бусин чередой островков. Он знал озера и реки и множество раз проводил воображаемые корабли к якорным стоянкам опасных гаваней острова или сходил, когда волновалось море, на берег, оставляя суда раскачиваться в своем сознании, уже пролагавшем курс к другим, неведомым землям.

Однако сегодня Мальчик был слишком зол для игры и единственным, что привлекло его взгляд, оказалась медленно пересекавшая остров муха.

– Исследовательница, я полагаю, – пробормотал себе под нос Мальчик и при этих словах перед взором его прошли и ненавистный очерк горы, и четырнадцать дурацких ясеней, и проклятые подарки, принесенные ему на золотом подносе лишь для того, чтобы через двенадцать часов они возвратились в хранилище; он увидел сотни привычных лиц, каждое из которых напоминало о некой ритуальной обязанности, и наконец, забил по постели ладонями, вскрикивая: «Нет! Нет! Нет!» – и заплакал, а муха, между тем, перейдя остров с востока на запад, уже изучала береговую линию, не желая, видимо, рисковать выходом в потолочное море.

Лишь малая часть сознания Мальчика предавалась наблюдению за мухой, но и это малое отождествляло себя с нею, и Мальчик начал смутно сознавать, что «исследование» есть не просто слово или звучание слова, но нечто исполненное одиночества и непокорства. А затем, внезапно, в нем полыхнул первый проблеск самовластного бунта – не против какого-то частного человека, но против вечного круга мертвых символов.

Он жаждал (и теперь сознавал это) претворить свой гнев в поступок – бежать из темниц прецедента, добиться свободы, если не окончательной, то хотя бы однодневной. Свободы на один день. На один огромный день мятежа.

Мятеж! Это и вправду был он, ничуть не меньше. Всерьез ли обдумывал Мальчик шаг столь решительный? Неужели забыл он обеты, принесенные в детстве и в тысячи последовавших за детством дней? Торжественные клятвы, связавшие его путами преданности Дому.

И тут некий шепоток прошелестел у него между лопатками, словно понукая взлететь, – шепоток, становившийся понемногу все настойчивее и громче. «Совсем ненадолго, – твердил он. – В конце концов, ты всего только мальчик. А много ли у тебя развлечений?» И Мальчик, приподнявшись на постели, завопил во весь голос:

– О, к черту Замок! К черту Закон! К черту все!

Он уже сидел, распрямясь, на краю кровати. Сердце билось часто и глухо. Мягкий золотистый свет вливался в окно подобием марева и сквозь это марево виднелись два ряда флагов, содрогавшихся в честь Мальчика на крышах.

Он глубоко вздохнул, медленно оглядел комнату и тут взгляд его приковало лицо – совсем близкое. Лицо свирепо взирало на него. Юное, хоть лоб его и покрывали угрюмые складки. Под лицом свисал на шнурке с шеи пук индюшачьих перышков.

Только по этим перышкам и понял он, что глядит на себя самого, и отвернулся от зеркала, одновременно сдирая нелепую награду. Ему надлежало продержать эти перья на шее всю ночь, а наутро вернуть Наследственному Распорядителю Перьев. Он же, вместо того, выпрыгнул из кровати, отодрал от себя непрочную реликвию и попрал ее ногами.

И вновь душевный подъем! Восторг и мысль о побеге. Побеге куда? И когда? Когда это будет? «Да ну же, сейчас! сейчас! сейчас! – послышался голос. – Встань и иди. Чего ты ждешь?»

Но в натуре Мальчика, которому так не терпелось бежать, присутствовала и иная сторона. Более холодная – и оттого, пока тело его дрожало и вскрикивало, разум вел себя не столь ребячливо. Нелегко было решить, полететь ли к свободе днем или в долгие ночные часы. Сначала Мальчику представлялось, что лучше всего дождаться захода солнца и, взяв в союзники ночь, пройти через твердыню, покамест сердце Замка лежит, погрузневшее от сна, укутанное в плющ, точно в томительное покрывало. Прокрасться по лабиринту проходов, который он знал так хорошо, и прочь, в продуваемые насквозь звездные пространства, и дальше… и дальше.

Но при всех очевидных и немедленных преимуществах ночного побега, он сопряжен был с ужасной опасностью бесповоротно заблудиться, а то и попасть в когти злых сил.

Четырнадцатилетний, Мальчик имел уже немало случаев испытать в запутанном Замке свою храбрость и не раз впадал в ужас не только от молчания и мрака ночи, но и от ощущения, что за ним постоянно следят – как если бы сам Замок или дух этого древнего места шел рядом с ним и останавливался, когда останавливался он, вечно дыша в затылок и беря на заметку любое движение.

Вспомнив, как он сбивался с пути, Мальчик поневоле понял, насколько страшнее было бы остаться совсем одному в заполненных мраком краях, чуждых его жизни, в местах, удаленных от сердцевины Замка, в коем, хоть многие обитатели его оставались Мальчику ненавистными, он был, по крайности, среди своих. Ибо можно нуждаться и в ненавистном, и ненавидеть то, что на странный манер любишь. Так дитя устремляется к узнаваемому – узнавания ради. А остаться одному в земле, где ничто тобой не узнается, – вот этого он и страшился; и жаждал. Потому что какие же могут быть исследования без опасностей?

Впрочем, нет – он не тронется в путь затемно. Это было б безумием. Он выйдет перед самой зарей, когда почти весь Замок спит, и побежит в полумгле, а там и с солнцем наперегонки: он на земле, солнце в небе, – их будет лишь двое, одних на всем свете.

Но как дотянуть до конца холодной, неспешной ночи, бесконечной ночи, которая лежит впереди? Спать – невозможно, хотя поспать было б неплохо. Он снова соскользнул с кровати и торопливо подошел к окну. Солнце стояло уже над зубчатым горизонтом и все вокруг купалось в бледной его светозарности. Впрочем, недолго. Нежный простор неожиданно принял вид совершенно иной. Башни, которые мгновение назад были бесплотными и чуть ли не плыли по золотистому воздуху, приобрели теперь, расставшись с последними лучами солнца, сходство с почерневшими, гнилыми зубами.

Внезапная дрожь прохватила потемневшую землю, и первая ночная сова проплыла беззвучно мимо окна. Далеко внизу кто-то крикнул. Слишком далеко, чтобы различить слова, но не настолько, чтобы не понять – они окрашены гневом. Новый голос вступил в перебранку. Титус перегнулся через подоконник и глянул вниз. Противники не превосходили размером подсолнечных семечек. Однообразно запел колокол, за ним второй, потом загудела вся масса их. Колокола резкие и мягкие, разного возраста и из разных металлов, колокола страха и колокола гнева, колокола радостные и скорбные, колокола с голосами густыми и ясными… тусклыми и звучными, восторженные и печальные. Несколько мгновений голоса эти полнили воздух, рокочущие, гомон колокольных языков накрывал огромный каркас Замка металлической шалью. Потом, мало-помалу сумятица колоколов стала стихать, они умолкали десятками, пока не осталось ничего, кроме опасливого безмолвия, и наконец, хрипловатый голос возвратился над крышами из бесконечной дали, и Мальчик услышал, как последние густые ноты замирают в безмолвии.

На миг знакомое великолепие происходящего захватило его. От колоколов Мальчик не уставал никогда. Затем, когда он совсем уж было отвернулся от окна, послышался новый перезвон, и такой напористый, что Мальчик нахмурился, не в силах понять, что бы это значило. За перезвоном последовал второй, потом третий, а когда завершился четырнадцатый, Мальчик понял, что колокола звонили в его честь. Он и забыл на время о своем положении – лишь для того, чтобы, дрогнув, вспомнить о нем. От первородства не убежишь. Можно подумать, что такие почести должны были бы порадовать отрока. Но нет, с юным графом все было иначе. Церемонии опутали его жизнь, и счастливее всего он был, когда оставался один.

Один. Один? То есть – в отсутствии. В отсутствии, но где? Представить это было ему непосильно.

Ночь за окном погрузнела от собственной мглы, пробиваемой лишь точками света, мерцавшими в массиве той самой крутой горы, на отрог которой Мальчик взбирался вчера, чтобы посадить четырнадцатый ясень. Эти далекие искры или уголья пылали не только на горных склонах, но и по контуру гигантского круга – и, подчиняясь призыву костров, в десятках замковых дворов стали собираться люди.

Ибо сегодня была ночь высокого пикника и скоро уже вассалы выступят в путь к той или иной части круга. Замок опустеет, люди покинут его – пешие, на лошадях, на мулах, в экипажах и повозках всех мастей. И скопище сорванцов, шныряя туда и сюда в предвкушении праздника, будет вопить и драться, и крики их понесутся, точно крики скворцов.

Вот эти-то крики, летевшие по темному воздуху, и уничтожили все планы, все благоразумие, каким обладал Мальчик. То были взвизги взбудораженного детства, и, стоя у окна, он вдруг, без всякой сознательной мысли, понял решительно, понял абсолютно, что бежать необходимо сейчас: сейчас, в гуще и суматохе происходящего. Сейчас, пока ритуал звенит кострами и колоколами, сейчас, на гребне решимости.

Мальчик действовал быстро, да и должен был действовать так, поскольку курс, который он выбрал, был опасен. Просто скатиться по длинным лестничным маршам он не мог. Тут требовались куда большие скорость и скрытность.

Годами он из чистого любопытства бродил по пыльным покоям своего на вид бескрайнего дома, пока не открыл десяток путей, позволявших достигнуть земли, не выходя на главные лестницы и оставаясь невидимым. Если познания эти и могли пригодиться ему когда-либо, так именно сейчас – и потому, достигнув Т-образного конца сорок второго по счету коридора, которыми он уже пробежал, Мальчик не свернул ни направо, на север, ни налево, к южной лестнице, что уходила все вниз, вниз, но вместо того подпрыгнул к пробитому высоко в стене окошку без стекол и, ухватясь за короткий конец толстой веревки, торчавшей из рамы, подтянулся и выпростался наружу.

Перед ним раскинулся длинный чердак с балками до того низкими, что ни пригнувшись, ни уж тем более выпрямившись, пройти под ними было нельзя. Единственная возможность пронизать его сводилась к тому, чтобы лечь и ползти, извиваясь, отталкиваясь коленями и локтями. Занятие, вследствие обширности чердака, утомительное, однако Мальчик давно уж довел этот способ передвижения до такого ритмического совершенства, что наблюдать за ним было все равно как за заводной игрушкой.

На дальнем конце чердака располагался люк на петлях, который, если его откинуть, открывал далеко внизу вид на растянутое одеяло, схожее с огромным синим гамаком. Уголки одеяла были привязаны веревками к низким балкам, брюхо его обвисало, не касаясь земли.

Несколько мгновений – и Мальчик пролез в люк и уже соскочил, как акробат, с одеяла на пол. Зала эта, должно быть, знала когда-то уход и заботу. Она еще сохраняла следы поблекшего изящества, но дышала ныне – высокая и квадратная – заброшенностью и унынием.

Если б широкое окно ее не глядело в ночь, Мальчик теперь не смог бы увидеть и собственных рук, поднеся их к глазам. Однако окно создавало прямоугольник темноватой серости, словно вставленный в черноту залы.

Быстро приблизясь к окну, Мальчик перелез через подоконник и пополз вниз по крепкой, серой веревке длиной в сотню футов.

Спуск, показавшийся Мальчику долгим, привел его к другому оконцу, пробитому в огромном просторе стены, и он протиснулся в это давно уж никому не пригождавшееся отверстие, оставив длинную веревку бессмысленно раскачиваться в пустоте.

Теперь он попал на подобие лестничной площадки, и миг спустя дробно понесся, минуя один марш за другим, пока не выбежал в заброшенный за ненадобностью зал.

При приближении Мальчика шаркающий топоток сообщил, что масса мелких зверьков удирает, испугавшись, по норам.

Пол бывшего зала не был полом в привычном смысле – половицы давно уж сгнили, сменившись пышно разросшейся травой да кротовыми холмиками, обращавшими зал в подобие старого кладбища.

Несколько мгновений Мальчик, не зная почему, простоял, прислушиваясь. Зал был местом, пробегать которое не подобало, ибо в распаде и неподвижности присутствует величие, замедляющее любые шаги.

Когда Мальчик замер на месте, ни единого звука здесь не раздалось, однако теперь до него донеслись, словно из другого мира, дальние детские голоса – такие призрачные, что поначалу Мальчик решил, будто это какой-то жук потирает лапкой о лапку.

Он повернул налево, туда, где висела некогда дверь, и увидел на дальнем конце коридора квадратик света величиною не более ногтя. Мальчик шел по коридору, но теперь повадка его стала иной. Безумие полета ушло из нее. Он шел с осторожностью.

Ибо в конце коридора присутствовал свет. Тусклое красное свечение, наводившее на мысль о закате. Откуда оно? Солнце давным-давно село.

Тут снова послышались далекие пронзительные голоса, на сей раз более громкие, хотя ни единого слова разобрать еще было нельзя; и Мальчик понял, что происходит.

Дети замка получили свободу. Это была их ночь ночей, освещенная посверками факелов. Мальчик приближался к ним, голоса детей становились все громче, и наконец, он увидел их за арочным проходом – покрывшую землю армию одичалых детей, – и без труда проскользнул незамеченным в многолюдные ее ряды. Факелы полыхали в забитой голосами ночи, поблескивая на влажных лбах, вспыхивая в глазах. И Мальчик шагал с ними, пока, уразумев, что они направляются к традиционной Факельной Горе, не отстал понемногу и, улучив момент, не свернул на перекрестье дорог туда, где среди каменных глыб плотно росли деревья и где он снова остался один.

Теперь он пребывал уже в нескольких милях от собственно Замка, в местах менее знакомых. Знакомых менее, но все еще узнаваемых, благодаря попадавшимся по пути странностям из металла и камня. Что-то выставлялось вдруг из стены – зубец или выступ, достававший до краешка памяти.

Так Мальчик шел и шел, ловя промельки наполовину памятных, наполовину забытых обликов и фигур; однако фигуры эти, застрявшие в сознании по причине их странности (какое-то пятно на земле, похожее на трехпалую руку, или спиральное движение ветвей над головой), отступали, пока он продвигался, все дальше и дальше, и наконец наступило время, когда Мальчик на протяжении четверти часа оставался совсем один, без вехи или знака, способных указать ему путь.

Он словно покинут был верховым конвоем воспоминаний и теперь страх накатывал на него, как ледяная волна.

Мальчик поворачивался во тьме туда и сюда, освещая факелом бесконечную тропу и обнаруживая то ослепительную паутину, то слепую ящерицу на заросшем папоротником выступе. Никого вокруг не было и слышал он только одно – медленное падение капель да порою шелест плюща.

Затем он вспомнил свой порыв, причину, по которой оказался здесь, вдали от твердыни; вспомнил бесконечные ритуалы своего исконного дома, вспомнил гнев и решимость отринуть священные законы семьи своей и царства, и притопнул ногой по земле, ибо, несмотря на все это, напуган был содеянным и напуган ночью; и Мальчик побежал, и ноги его гулко били о камни, пока он не выскочил на огромный простор открытой земли, где лишь несколько деревьев раскидывали, словно в отчаяньи, сучья, и тогда выскользнула из-за плотных туч луна, и впереди Мальчик увидел реку.

Река! Что еще за река? Нет, верно – была река, огибавшая его дом, но тут что-то совсем иное: широкий, медлительный поток без деревьев по берегам, без отличительных черт, неторопливо текущая, хмурая вода с мрачно сияющим на спине ее светом луны.

При виде реки Мальчик поневоле остановил бег и, пока стоял, ощутил, как за спиною его смыкается тьма, а обернувшись, увидел псов.

Ниоткуда, казалось, явились, сбившись в стаю, эти гончие псы. В жизни своей не видел Мальчик такого их множества. Были, конечно, пожиратели падали, пробегавшие время от времени по коридорам его дома, прижимаясь к стенам, скаля клыки – промельк теней – взвизг, возня в темноте – и снова молчание. Но тут чудилось что-то совсем иное: эти псы были частью и дня, и ночи, уверенные в себе, высоко державшие узкие, серые головы. Гончие, возникшие неизвестно откуда, – они жили в заброшенных залах и ложились все вместе, единым пятном тьмы – или в слепящий полдень устилали каменные полы разрушенных монастырей – плотно, как осенние листья.

Сойдясь под ущербной луной, псы, не касаясь Мальчика, все же, казалось, оттесняли его на восток, к берегу огромной реки.

Дыхание их было глубоко и свирепо, однако прямой угрозы в нем не ощущалось. Никто из этой песьей орды ни разу и на миг не притронулся к Мальчику, и, тем не менее, он шаг за шагом отступал, пока не достиг кромки широкого потока – там, где стоял зачаленным мелкий челнок. Овеваемый со всех сторон дыханием псов, Мальчик вступил в челнок и отвязал трясущимися руками фалинь. Затем, ухватив подобие лодочного шеста, вытолкнул челнок в медлительные воды. Но от псов это его не избавило: попрыгав в реку, они окружили его, так что огромная флотилия собачьих голов закачалась в вылощенной луною воде – уши торчком, клыки посверкивают. Однако страшнее всего были глаза их, отливавшие яркой, ядовитой желтизной, которая не терпит рядом с собой иных красок и, – если цвету можно приписать какой-то нравственный смысл, – свидетельствует о неискоренимой злобе.

Как ни испугался он, как ни изумился, попав в положение столь неприятное, все же, несмотря на присутствие песьей своры, страх, терзавший Мальчика, был бы сильнее, останься он совершенно один. Псы стали его непрошеными попутчиками. Они, в отличие от железа и камня, были живыми, в груди их, как и в груди Мальчика, трепетала жизнь, и он, отталкиваясь шестом от илистого дна, вознес благодарственную молитву.

И все-таки он смертельно устал, и слабость, соединясь с избавлением от одиночества, только что не усыпляла его. Однако глаз Мальчик старался не закрывать и, достигнув противоположного берега, соступил через борт челнока в теплую лунную воду, и псы, развернувшись, поплыли, точно темный ковер, вспять.

Итак, Мальчик остался один, и страхи вернулись бы к нему, не будь он так изнурен. Теперь же он просто вскарабкался по отлогому берегу к сухой земле и там, свернувшись в клубок, мгновенно заснул.

Как долго он спал, Мальчик после и сам не взялся б сказать, но когда он проснулся, день уже был в разгаре, и, приподнявшись на локте, он сразу понял, что все кругом ему чуждо. Этот воздух не был воздухом его земли. Этот был чужим. Мальчик огляделся и ничего знакомого не увидел. Он еще ночью понял, что заблудился, но ныне ощущения его были иными, ибо казалось, что он не просто забрел далеко от дома, но и нечто новое повисло меж ним и солнцем. И дело не в том, не в том, что он лишился чего-то и всей душой желал утраченное вернуть, – нет, что-то ждало его впереди, что-то, с чем встречаться ему не хотелось. Что это могло быть, он ни малейшего представления не имел. Он знал лишь: оно окажется ни на что привычное не похожим. Солнечный свет, падавший Мальчику на лицо, казался горячим и очень сухим. Зрение Мальчика обострилось, как будто пелену сняли с глаз, и запах, ни с какими другими не схожий, начал уже проникать в сознание Мальчика.

Запах не был неприятным сам по себе. Просто к нему примешивалось нечто сладкое, но смутно связанное с угрозой.

Оставив челнок на отмели, Мальчик повернулся спиной к широкой, вкрадчивой реке и сжал ладони. И быстрым, нервным шагом пошел к низким холмам, лежавшим на горизонте – туда, где стены и кровли перемежались деревьями и ветвями деревьев.

Он шел и видел свидетельства, поначалу едва приметные, того, что земля эта пагубна. Пятна голубовато-серых оттенков то там, то здесь попадались ему на глаза. Они ложились тонкими нитями, похожими на улиточью слизь, поблескивали на камне или на стебле травы, растекались по почве, подобно румянцу.

Вот только румянец этот был серым. Нечто осклизло-влажное переползало туда и сюда по чуждой земле. Устрашающим светом отблескивало оно на темной почве, – а после исчезло и все поменялось местами, ибо румянец стал теперь темным, а ползучая тварь и земля вокруг засветились, как лепрозная кожа.

Мальчик отвернулся от того, чего понять был не в силах: ему хотелось дать взгляду отдохнуть на реке, ибо даже в мертвенном этом потоке чуялось нечто уютное, поскольку поток отошел в прошлое, а прошлое навредить уже не сможет. Да река ничего дурного и не сделала Мальчику. Что же до псов, так и они ему не навредили, хоть и сопели пугающе. Только и было в них жуткого, что глаза.

Солнечный свет создать таких красок не мог. Солнце, во всей его мощи, расплескивало сияние, которое всасывало в себя любые оттенки. Луна же, пытаясь добиться того же, могла полагаться лишь на изливаемое ею тоскливое свечение, и все-таки при луне происходило обратное, ибо песьи глаза светились желтизною лимона.

И однако же, когда Мальчик повернулся, словно в поисках утешения, к реке за своею спиной, он увидел, насколько та переменилась. На что бы ни походила прошлой ночью река, теперь она не была ему другом. Вода, омытая солнцем, смахивала на серое масло, словно вздувавшееся в томной тошноте. Мальчик отвернулся и пробежался немного, как будто спасаясь от мерзкого зверя.

В противоположность маслянистой реке, грубый очерк поросшего лесом холма походил на хлебную корку, и Мальчик, больше ни разу не оглянувшись, устремился к нему.

Со времени, когда он в последний раз ел, прошло уже много часов и голод становился непереносимым. Плотная пыль покрывала ровную землю.

Возможно, эта мягкая белая пыль и заглушила приближавшиеся шаги: Мальчик и не подозревал, что к нему подбирается нечто. И только когда кислое дыхание коснулось лица его, он вздрогнул, отпрыгнул в сторону и оказался лицом к лицу с пришлецом.

Такой образины Мальчик еще никогда не видел. Слишком большая. Слишком длинная. Слишком волосатая. В общем, слишком массивная, чтобы казаться благопристойной: нечто противопропорциональное присутствовало в ней – такое, чего лучше никому не показывать.

Обладателя ее, стоявшего прямо (до того даже, что казалось, будто он несколько отклоняется назад, словно отпрядывает), облекал темный, нелепо просторный костюм из какой-то плотной ткани. Крахмальные, некогда белые манжеты, были настолько длинны и свободны, что полностью покрывали кисти его рук.

Шляпы на голове существа не имелось, однако копна пыльных, мелко вьющихся волос покрывала весь череп, спадая сзади на шею.

Выступающие костистые виски, казалось, проталкивались сквозь похожую на парик шевелюру. Глаза – страшно светлые, стеклянистые, с зеницами до того уж маленькими, что почти и невидимыми.

Если Мальчику и не ухватить воспринять все это с первого взгляда, он по крайности уяснил, что перед ним стоит некто, вблизи его дома никогда не встречавшийся. В определенном смысле – существо из другого отряда. Да, но что же делало этого господина столь отличным от всех прочих? Волосы кудрявы и пыльны. Довольно противно, но ничего монструозного в этом нет. Голова длинна и огромна. Но почему же это, само по себе, должно быть отталкивающим или непереносимым? Глаза бледны и почти лишены зрачков, ну и что с того? Зрачки-то все же имеются, а особой необходимости расширяться у них явным образом нет.

Мальчик на мельчайшую долю секунды опустил глаза – одна из ног существа поднялась и с отталкивающей неспешностью почесала супротивное бедро.

Мальчика слегка передернуло, но почему? Ничего дурного господин этот не сделал.

И однако же, все переменилось. Все стало неправильным, и Мальчик, чье сердце билось часто и гулко, уставился на пришлеца с опаской. И тогда длинная, косматая голова приопустилась и помоталась из стороны в сторону.

– Что тебе нужно? – спросил Мальчик. – Кто ты?

Господин перестал мотать башкой и, оскалив в улыбке зубы, вперился в Мальчика взглядом.

– Кто ты? – повторил Мальчик. – Как тебя звать?

Существо в черном распрямилось и замерло, как вкопанное; что-то напыщенное проступило в нем. Впрочем, поперек лица его расползлась, точно зияющая рана, улыбка.

– Я Козел, – сказало оно (слова эти с трудом протиснулись сквозь его блестящие зубы). – Я пришел сказать тебе добро пожаловать, дитя. Да… да… сказать тебе добро пожаловать…

Затем человек, отрекомендовавшийся Козлом, как-то бочком подступил к Мальчику – мерзким, крадущимся шажком, – одна из ног, завершив шажок, начала подергивать на копыто похожим сапогом, который почти жеманными движениями раскидывал в стороны белую пыль, показывая трещину, шедшую по середине ранта. Мальчик невольно отступил еще на шаг, но не смог при этом оторвать взгляд от непристойного окончания ноги. Треснувшая нога – вещь не из тех, какие человек, пребывающий в здравом уме, станет выставлять постороннему напоказ. Козел же не предпринимал ничего – только двигал ею туда и сюда да время от времени отводил взгляд от тонкого песка, сыпавшегося из трещины, опадая на землю.

– Дитя, – сказал Козел (продолжая скрести пыль), – не отшатывайся от меня. Хочешь, я тебя понесу?

– Нет! – вскрикнул Мальчик так быстро и громко, что улыбка Козла угасла и тут же снова включилась, как свет.

– Очень хорошо, – сказал Козел, – тогда тебе придется идти самому.

– Куда? – спросил Мальчик. – Я предпочел бы отправиться домой.

– Вот именно туда ты и отправишься, дитя, – сказал Козел, а следом, как бы напав с опозданием на новую мысль, повторил: – Именно туда ты и отправишься.

– В Замок? – спросил Мальчик. – В мою спальню? Где я смогу отдохнуть?

– О нет, не туда, – ответил Козел. – С замком оно ничего общего не имеет.

– Где я смогу отдохнуть, – повторил Мальчик, – и что-нибудь съесть? Я очень голоден, – и тут раздражение охватило его, и он крикнул облаченному в черное, долгоголовому Козлу: – Голоден! Голоден! – и притопнул ногой.

– Ради тебя устроят банкет, – сообщил Козел. – Состоится в Железной Комнате. Ты же первый.

– Первый кто? – спросил Мальчик.

– Первый гость. Мы так долго ожидали тебя. Хочешь погладить меня по бороде?

– Нет, – ответил Титус. – Отойди от меня.

– Как это жестоко, говорить мне такое, – сказал Козел, – и в особенности потому, что я еще самый добрый из всех. Вот подожди, увидишь прочих. Ты – в точности то, что им требуется.

Тут Козел расхохотался и большие, обвислые, белые манжеты запорхали туда и сюда, потому что он заколотил себя лапищами по бокам.

– Я тебе вот что скажу, – произнес Козел. – Ты ругаешься, так и я буду ругаться. Тебе это понравится? – Козел наклонился, вглядываясь в Мальчика пустыми глазами.

– Я не понимаю, о чем ты, – прошептал Мальчик, – но найди мне еду или я никогда для тебя ничего делать не стану, и возненавижу тебя даже сильней, чем сейчас, – и убью тебя, да, убью, потому что я голоден. Дай мне хлеба! Дай хлеба!

– Хлеб недостаточно хорош для тебя, – ответил Козел. – Тебе нужны камыши и фиги.

Он склонился к мальчику, и от его засаленного черного одеяния пахнуло аммиаком.

– А что еще тебе нужно…

Этой фразы Козел не закончил, поскольку ноги мальчика подкосились, и он без чувств повалился на землю.

Длинные волосатые челюсти Козла отвисли, как у механической игрушки; упав на колени, он на дурной манер затряс головой, так что сухая пыль, покрывавшая его локоны, поднялась и поплыла по воздуху в безрадостном солнечном свете. Какое-то время Козел вглядывался в лежащего, потом встал и бочком отошел от него шагов на двадцать-тридцать, все время оглядываясь из желанья увериться, что он не ошибся. Но нет. Мальчик лежал там, где Козел оставил его, лежал без движения. Затем Козел остановился и обозрел кривой горизонт, по которому длинной вереницей тянулись, цепляясь друг за друга, холмы и деревья. И, вглядываясь, приметил далеко от себя что-то маленькое, величиною не больше букашки, однако бегущее. Временами казалось, что бежит оно на всех четырех, но потом существо это почти распрямлялось, ничуть не сбавляя ходу, – и увиденное подействовало на Козла мгновенно.

Проблеск тусклого света, в котором смешались страх и желание мести, на миг полыхнул в пустых глазах Козла, и он принялся рыть землю ногами, поднимая вверх струи гравийной пыли. Затем рысцой вернулся к Мальчику и, подняв его с легкостью, показавшей, какая страшная сила крылась под провонявшей аммиаком привольной одеждой, забросил его, как мешок, на плечо и нескладной, косой какой-то побежкой понесся к горизонту.

Он бежал и бежал по белой пыли и на бегу бормотал:

– Прежде всего, наги верховный белоглавый властитель, Агнец, и никто, кроме Агнца, как он есть сердце любви и жизни, и это правда, потому что он нам так говорит. Значит, прежде всего я воззову к нему из мглы. Попрошусь на прием. И буду вознагражден, это возможно, мягкой слабостью его голоса. Это правда, потому что он сам мне так говорил. И это великая тайна, Гиена узнать не должен… Гиена узнать не должен… потому что я сам его нашел. Так что Гиене не следует видеть меня или создание… голодное создание… создание, которого мы ждали так долго… Мое приношение Агнцу… Агнцу, хозяину… белоглавому властителю… истинному Агнцу.

Козел бежал, все бочком, бочком, продолжая изливать мысли, путано пузырившиеся с краешку его бедного, бестолкового мозга. Казалось, бежать он способен бесконечно. Он не пыхтел, не глотал ртом воздух. Только единожды остановился он – да и то поскрести голову, глубоко запрятанную в подросте его пыльных, завшивленных локонов, почесать лоб и темя, зудевшие так, словно их жгло огнем. Для этого ему пришлось сложить Мальчика на землю, и примерно в тот же миг можно было б заметить, что несколько стеблей травы вдруг встали над пылью. Лесистые холмы уже заметно приблизились, и пока Козел скреб голову, пока это занятие вздымало облака пыли, повисавшие в воздухе, снова показался некто, наблюдавший за ним издали.

Впрочем, голова Козла была отвернута в сторону, и Гиена, неровной походкой двигавшийся от одного какого-то злого дела к другому, первым увидел товарища и тут же замер на месте, точно обратившись в кусок металла, и звериные уши его резко мотнулись вперед. Глаза навыкате наполнил Козел и что-то еще. Что там лежит в пыли под ногами Козла?

Несколько времени он, при всей остроте его сметливых глаз, ничего разобрать не мог, но затем, когда Козел, тряхнув длинными лохмами, повернулся к Мальчику, поднял его и забросил на спину, Гиена разглядел очертания человеческого лица и сразу же так затрясся от бешеного бурления крови, что далекий Козел принялся озираться по сторонам, словно погода вдруг переменилась или небо сменило окраску.

Почуяв перемену, но не ведая, что в связи с нею надлежит предпринять, поскольку ничего он не увидел и не услышал, Козел вновь припустился бегом, в черном, плескавшемся сзади одеянии вроде плаща и с мальчиком на плече.

Гиена осторожно наблюдал за ним, ибо Козел был уже в нескольких сотнях ярдов от изножья лесистых холмов. В лесной же тени выследить врага, как и найти друга, непросто.

Впрочем, Гиена хоть и отметил тщательно направление, в котором двигался Козел, и без того был совершенно уверен и в маршруте его, и в цели. Ибо Гиена знал, что Козел – прихлебатель и лизоблюд, который никогда не осмелится рискнуть навлечь на себя гнев Агнца. Вот к нему он и направляется. В самое сердце земли, где в глубоком молчании стоят Закрома.

И потому Гиена подождал еще немного, наблюдая и наполняя воздух вокруг костяным треском – он любил мозговые кости и набивал ими карман, точно колчан стрелами. Пасть у него была мощная, и когда Гиена жевал, мышцы между ушами и нижней челюстью так и ходили, – тем более приметные, что Гиена, в отличие от Козла, был в своем роде щеголь и с большим тщанием брился опасной бритвой каждые пять или шесть часов. Жесткая щетина его подбородка отрастала скоро, приходилось с нею бороться. А вот длинные передние конечности – те были другое дело. Густо покрытые перепелесой порослью, они составляли предмет его гордости, и по этой причине Гиену никто еще в куртке не видел. Рубашки он носил с короткими рукавами, дабы длинные пятнистые руки сразу бросались в глаза. И все-таки самое сильное впечатление производила его грива, вздымавшаяся из шедшей между лопатками прорези в рубашке. Ноги, затянутые в штаны, были у Гиены тощими и очень короткими, отчего он круто клонился вперед, изгибая спину. Так, на самом-то деле, круто, что нередко ему приходилось опираться длинными руками о землю.

Чуялось в нем нечто до крайности гадкое. Как и у Козла, пакостность эту трудно было соотнести с какой-либо отдельной чертой, сколь бы отталкивающей она ни казалась. И тем не менее, в Гиене сквозила угроза; угроза совсем отличная от неопределенного скотства Козла. Не такой елейный, не такой тупой, не такой грязный, как Козел, но более кровожадный, жестокий, с лютой кровью, текущей по жилам, и – даже при той легкости, с какой Козел забрасывал Мальчика на плечо, – со звериной силой совсем иного порядка. Эта чистая белая рубашка, широко распахнутая на груди, приоткрывала упрятанные под нею участки тела, черные и твердые, точно камень.

Там в полумраке подрагивал кроваво-красный рубин, висевший, тлея, на толстой золотой цепочке.

Так он стоял, в полдень, на опушке леса, неотрывно глядя на Козла с мальчиком на плечах. И стоя так, со склоненной набок головой, он извлек из кармана штанов большой, размером с дверной шишак, мосол и, просунув эту на вид несокрушимую штуку между клыками, расколол, точно яичную скорлупу.

Затем вытащил пару желтых перчаток (глаза так и не оторвались от Козла), снял с ветки ближайшего дерева прогулочную трость и, резко развернувшись, нырнул в тень лесных древес, стоявших недвижно подобием зловещей завесы.

Едва углубившись в лес, покрывавший невысокие холмы, Гиена засунул, сохранности ради, трость в косматую гриву и, пав руками на землю, галопом, точно животное, понесся сквозь полумрак. На бегу он начал посмеиваться – поначалу безрадостно, но затем несчастливый этот смешок мало-помалу сменился подобьем звериного рыка. Существует же смех, от которого мутит душу. Особенно, когда он становится неуправляемым, когда сопровождается взвизгами и топаньем, от которых в ближнем городе начинают позвякивать колокола. Хохот во всем его невежестве и жестокости. Хохот, в котором скрыто семя Сатаны. Хохот, который попирает святыни – утробный рев. Орущий, вопящий, горячечный: и все же холодный, как лед. В нем нет никакого веселья. Голый шум, голая злоба – вот таким был хохот Гиены.

В крови Гиены вскипала такая грубая сила, такое животное возбуждение, что, пока он бежал по папоротникам и травам, его колотила дрожь. Пульсации эти едва ли не разрушали глубокое безмолвие леса. Ибо безмолвие стояло в лесу, несмотря на чудовищный идиотический хохот – безмолвие, куда более мертвое, чем затянувшаяся неподвижность, – и каждый новый взрыв хохота был как ножевая рана, а каждая пауза – как новое ничто.

Впрочем, понемногу смех этот стихал, и наконец, Гиена выскочил на прогалину меж деревьев и без особого удивления обнаружил, что опередил Козла, – он был уверен, и не ошибся в том, что Козел направляется к копям. Не сомневаясь, что ждать ему придется недолго, Гиена уселся, выпрямясь, на валун и принялся оправлять одежду, время от времени посматривая в просвет между деревьями.

Поскольку никто пока оттуда не появился, Гиена принялся разглядывать свои длинные, мощные, пятнистые руки и, похоже, увиденное его порадовало – целые группы мышц задвигались на выбритых щеках Гиены, и уголок рта приподнялся не то в усмешке, не то в рыке, – а вскоре средь ветвей послышался топот – и вот, в единый миг, появился Козел.

Мальчик, все еще не пришедший в себя, вяло свисал с покрытого черной тканью плеча. Какое-то время Козел стоял неподвижно – не потому, что увидел Гиену, но потому, что поляна эта или прогалина была чем-то вроде этапа, вехи в его продвижении; вот он и остановился – невольно, чтобы передохнуть. Солнечный свет лежал на его шишковатом лбу. Длинные грязные белые манжеты поколыхивались туда и сюда, словно уничтожая ладони, какими б они там ни были. Длинное одеяние, такое черное в полутьме, отдавало под солнцем зеленью, внушавшей мысль о тлении.

Гиена, сидевший неподвижно на своем валуне, встал теперь на ноги, и в каждом его движении проступала звериная сила. Впрочем, Козел занят был тем, что устраивал Мальчика на плече поудобнее, и потому Гиена так и остался незамеченным, пока схожий с ружейным выстрелом треск не заставил Козла развернуться на каблуках щелястых сапог, уронив одновременно драгоценную ношу.

Он знал этот звук, щелчок хлыста, пистолетный выстрел, ибо звук этот был – заодно с грызеньем и хрустом – такой же частью Гиены, как волосистая поросль на пятнистых руках.

– Дурень из дурней! – воскликнул Гиена. – Олух! Оболтус! Окаянный Козел! Иди сюда, пока я не посадил новую шишку на твой чумазый лоб! И притащи этот узел, – добавил он, указав на то, что кучей лежало на мертвой траве. Ни он, ни уж тем более Козел, не знали, что Мальчик наблюдает за ними из-под полуприкрытых век.

Козел чуть отшаркнул в сторону и улыбнулся бессмысленнейшей из ослепительнейших улыбок.

– Гиена, дорогой, – вымолвил он. – Как хорошо ты выглядишь! Не удивлюсь, если ты снова стал самим собой. Да благословят небеса твои длинные руки и пышную гриву.

– Оставь мои руки в покое, Козел! Волоки сюда узел.

– Так я и сделаю, – сказал Козел. – Еще бы, конечно.

И завернувшись, точно его бил озноб, в черное свое одеяние, он бочком приблизился к беспамятному, по видимости, Мальчику.

– Он что, помер? – спросил Гиена. – Если так, я тебе ноги переломаю. Он должен быть живым, когда мы притащим его туда.

– Мы притащим его туда? Вот так ты сказал? – вопросил Козел. – Клянусь пышностью твоей гривы, Гиена, ты не ставишь меня ни во что. Это же я нашел его. Я, Козел, Козерог… с твоего позволения. Я сам его и доставлю.

Злобная кровь вскипела в венах животного. В один колоссальный скачок жилистый Гиена обрушился на Козла и поверг его наземь. Прилив беспримесной, злобной, неуправляемой силы сотряс его так, точно хотел разбить на куски, и Гиена, удерживая беспомощного Козла прижатым к земле (руки Гиены вцепились в плечи бедняги), свирепо топотал, пробегая ногами вперед и назад, по всему его телу, не разжимая при этом жестоких ладоней.

Мальчик тихо лежал, наблюдая эту скотскую сцену. Душу его рвало, он прилагал все силы к тому, чтобы не позволить себе вскочить и удариться в бегство. Он знал, что от этой парочки ему не удрать. Даже будь он силен и крепок, он ни за что не убежал бы от поскакучего Гиены, чье тело вмещало, казалось, злобность и силу самого Сатаны.

Сейчас же, когда он со словно налившимися свинцом конечностями лежал посреди чуждого мира, даже мысль о бегстве была нелепой.

И все же, мгновения эти прошли для него не без пользы. Он понял по обрывкам фраз, что существует Другой. Другая тварь – непонятная, смутная в сознании Мальчика, по, похоже, обладающая некой властью не только над Козлом, но и над буйным Гиеной, а возможно и над иными.

Козел, при всей его мускулистости, целиком отдался во власть Гиены, ибо с давних времен знал, на какую жестокость способен этот пятнистый зверь, когда встречает сопротивление. В конце концов, Гиена отпрыгнул от ободранного Козла и расправил складки своей белой рубашки. Глаза блистали на его длинном тощем лице отвратительным светом.

– Ну что, довольно с твоей грязной туши? А? И почему он тебя только терпит, понять не могу.

– Потому что он слеп, – прошептал Козел. – Уж это-то знать ты должен, Гиена, дорогой ты мой. Ах, боже мой, до чего же ты груб.

– Груб? Это еще что! Да я…

– Нет, нет, дорогуша. Можешь мне не рассказывать. Я знаю, ты сильнее меня. Тут я мало что могу сделать.

– Ты ничего тут сделать не можешь, – сказал Гиена. – Повтори это.

– Что? – спросил Козел, теперь уже севший. – Я не вполне тебя понял, Гиена, любовь моя.

– Если ты еще раз назовешь меня «любовью», я с тебя шкуру спущу, – пообещал Гиена, вытаскивая длинный, узкий клинок. Солнечный луч заплясал на металле.

– Да… да… я его уже видел, – сказал Козел. – Мне все про эту штуку известно. В конце концов, ты же годы и годы стращал меня, не правда ли? – И он так распахнул в дурацкой улыбке рот, что зубы его приобрели вид надгробий. Не было еще на свете рта, настолько лишенного какой-либо радости. Он отвернулся от Гиены и снова пошел к безмолвно лежавшему Мальчику, однако не дойдя до бесчувственного с виду тела, повернулся и вскрикнул:

– О, но какое же все-таки безобразие! Это ведь я нашел его – нашел одного в белой пыли, я подкрался к нему и взял врасплох. Все это мои достижения, а теперь я должен ими делиться. Ах, Гиена! Гиена! Ты еще больший скот, чем я, ты хочешь, чтобы все и всегда было по-твоему.

– Так оно и будет. Не беспокойся, – ответил Гиена, разгрызая новую кость и выплевывая облачко белого порошка.

– Но послушай, мне нужны почести, – взмолился Козел. – Почести за этот подвиг.

– Ах-ах-ах – ответил Гиена. – Скажи еще спасибо, что я вообще возьму тебя с собой, дурная твоя башка.

Козел в ответ на эту шутку лишь почесался, однако с такой силой, что пыль полетела из каждого уголка его анатомического устройства, и на несколько мгновений он стал совершенно невидимым – маленькой белой колонной. Затем обратил тоскующие, почти лишенные зрачков бледные глаза к своему компаньону и бочком приблизился к Мальчику, – но не успел еще достигнуть его, как Гиена взвился в воздух и через миг уже сидел, распрямясь, близ неподвижного тела.

– Видишь мою гриву, ты, таракан?

– Конечно, вижу, – ответил Козел. – Ее хорошо бы набриолинить!

– Молчать! – сказал Гиена. – Делай, что я тебе говорю!

– И что же, Гиена, мой дорогой?

– Заплети ее!

– О нет! – воскликнул Козел. – Не сейчас…

– Заплети мою гриву!

– И что потом, Гиена?

– Заплетешь ее в шесть кос.

– Для чего, дорогуша?

– Чтобы привязать его ко мне. Я на спине отнесу его к Агнцу. Агнцу это понравится. Так что плети и свяжи его косами. Тогда я смогу бежать, понял, скотоложец кривобокий! Бежать, как умею бежать только я. Я помчу, точно ветер, вот как, точно черный ветер из запустелых земель. Я самый быстрый на свете. Быстрее, чем быстрейший из твоих неприятелей. А сила моя – даже самые могучие львы тайком расползаются, блюя от страха. У кого еще есть такие руки? Агнец и тот любовался ими, давным-давно… в те дни, когда мог видеть меня. О, дурень из дурней! меня тошнит от твоей хари. Заплетай гриву. Мою черную гриву! Чего дожидаешься?

– Я сам нашел его в пыльной земле, а ты теперь…

Но движение, которое Козел уловил краешком глаза, заставило его замолчать, и он, повернув пыльную голову к Мальчику, увидел, что тот поднимается на ноги. В тот же миг и Гиена перестал грызть мозговую кость, и на несколько мгновений все трое застыли. Листья деревьев трепетали вокруг, не производя ни звука. Птиц не было. Не было, казалось, ничего живого. В самой земле присутствовало нечто бесчувственное. Ни одно насекомое не переползало с травинки на травинку или с камня на камень. Солнце изливало с небес мертвенный, ровный зной.

Мальчик, как ни был он слаб и напуган, тем не менее, вслушивался в разговор и связал воедино пару мыслей: именно его юный голос нарушил молчание.

– Именем Незрячего Агнца, – воскликнул он. – Приветствую вас обоих.

Он повернулся к Гиене:

– Пусть пятна никогда не выцветут на твоих величавых руках под поркой зимних дождей или чернотою летнего солнца.

Он умолк. Сердце его неистово билось. Напряженные руки и ноги дрожали. Но он ощущал, что увлек их внимание – так напряженно глазели они на него.

Стало быть, следует продолжать.

– И что за грива! Сколь горды и надменны волосы ее! Сколь черным, обильным потоком проливаются они сквозь твою белую, точно снег, рубашку. Да не узнает она никогда переделок и перемен, эта гневная грива, и пусть лишь свет луны расчесывает ее, когда охотятся совы. О, роскошное создание. И какие грызучие челюсти. Да, и впрямь, ты должен гордиться мощью твоих сухожилий и гранитом зубов.

Мальчик повернулся к Козлу и вздохнул, глубоко и прерывисто.

– Ах, Козел, – сказал он. – Мы уже встречались с тобой. Я хорошо тебя помню. Было ли то в этом мире или в прошлом? Я помню широту твоей улыбки и мирную отрешенность взгляда. Но, послушай, что-то было в твоей походке. Что? Что-то очень самобытное. Ты не пройдешься немного передо мной, господин Козел? Из доброты душевной. Вон до того дерева и обратно? Хорошо? Чтобы я все припомнил?

На миг-другой наступило молчание. Козел с Гиеной, казалось, вросли в землю. Таких велеречивых слов они не слыхали никогда. Никогда не испытывали подобного изумления. Лишенное сил, неподвижное тело, над которым они препирались, стояло теперь меж ними.

Затем воздух наполнился вдруг заунывным, далеко разнесшимся воем, но только на миг, поскольку вой сменился взвизгами пронзительного смеха – безрадостного, уродливого. Все огромное, мускулистое тело сотрясалось и сотрясалось, словно желая вытрясти из себя саму жизнь. Гиена откинул назад голову, горло его напряглось в неистовом вопле. Внезапно все кончилось. Свирепая голова вжалась в огромные, обтянутые белым плечи.

Гиена повернулся не к Мальчику, но к Козлу.

– Делай, что тебе сказали, – крикнул он. – Наглый пыльный мешок, болван, грязная тупая башка. Делай, что тебе сказали, иначе я тебе голову прогрызу. – И к Мальчику: – Тупой, как конская пятка. Ты посмотри на него.

– Вам до какого дерева? – спросил, почесываясь, Козел.

– До ближайшего, господин Козел. Ты как-то так ходишь. Никак не припомню. Ага, вот оно, оно самое! Бочком, точно корабль по волнам с траверза. Бочком и бортом вперед, так что груз начинает соскальзывать с палубы. Ах, господин Козел, до чего же он странен, до чего западает в память – способ твоего передвижения по земле. Да, вы, несомненно, парочка оригиналов и, как таковых, я приветствую вас во имя Незрячего Агнца.

– Незрячий Агнец, – повторила парочка. – Да здравствует Незрячий Агнец.

– И опять же во имя его, – продолжал Мальчик, – смилосердствуйтесь над моим голодом. То, что ты, Гиена, намеревался соорудить из своей гривы колыбель для меня, есть знак великой оригинальности, – но я бы умер от близости к тебе. Работа твоих мышц – это для меня слишком сильно. Изобильность твоей гривы чрезмерна для меня. Удары твоего сердца разбили б меня вдребезги. У меня нет для этого сил. Соорудите, в хитроумной изобретательности вашей, кресло из веток и отнесите в нем… отнесите меня… туда, где… О, но куда же вы меня понесете?

– Ветки! Ветки! – взревел Гиена, не обращая внимания на вопрос. – Чего дожидаешься?

И он с силой пнул Козла, а затем принялся отламывать от ближайших деревьев сучья и связывать их. Треск ломаемых веток громко и страшно разносился по неподвижному воздуху. Мальчик сидел, наблюдая, как две зловещие твари трудятся в древесной тени, и гадая, где и когда сможет он избавиться от их гнусного общества. Ему было ясно, что, если он сейчас убежит, его постигнет голодная смерть. Куда бы ни намеревались они доставить его, там наверняка найдется по крайности хлеб, чтобы есть, и вода, чтобы пить.

Гиена уже бежал к нему от деревьев. Он бросил похожее на седло кресло, над которым трудился, – судя по всему, его снедало желание поскорее добраться до Мальчика. Однако, приблизившись, Гиена затруднился выразить мысль, его осенившую, – челюсти его судорожно подергивались, но ни единое слово не насмеливалось вылезти из неприятного рта. И наконец, с животной поспешностью:

– Ты! – гаркнул он. – Что ты знаешь об Агнце? Секретном Агнце! Агнце, Императоре нашем. Как смеешь ты говорить о нем… Незрячем Агнце, ради которого мы существуем? Мы – все, что осталось от них… от всех тварей земных, от всех насекомых и птиц, от рыб в соленых морях и от хищных зверей. Ибо он изменил их природу, и все они умерли. А мы еще живы. Мы стали такими, какие есть, благодаря могуществу Агнца и ужасному искусству его. Как ты прослышал о нем, ты, порождение белой пыли? Смотри! Ты же еще мальчишка. Как ты прослышал о нем?

– О, я всего только плод его разума, – ответил Мальчик. – Меня тут на самом-то деле и нету. Отдельного, самого по себе. Я здесь, потому что он создал меня. Но я ушел – ушел из его великого мозга, чтобы постранствовать. Он не желает больше владеть мною. Доставьте ж меня куда-нибудь, где я смогу поесть и попить, и отпустите опять.

Тем временем и Козел подобрался к ним поближе.

– Он голоден, – сказал Козел, но едва он вымолвил это, как пустая улыбка замерла на его устах, обратившись в нечто, знаменовавшее ужас, ибо откуда-то издалека донесся звук – звук, поднимавшийся, казалось, из невообразимых глубин. Тонкий и чистый, как перезвон сосулек. Призрачный, далекий и чистый.

На Гиену он подействовал так же мгновенно, как на Козла. Заостренные уши Гиены немедля выставились вперед. Голова поднялась высоко в воздух, а щеки, которые он так старательно брил каждое утро, изменили окраску, обратясь из пятнисто-лиловых в смертельно бледные.

Мальчик, который расслышал сей зов так же ясно, как двое других, и представить не мог, почему звук, настолько сладкий и переливистый, должен был подействовать именно так на окоченевших по сторонам от него существ.

– Что это было? – спросил он, наконец. – Почему вы так испугались?

И после долгого молчания они ответили, оба:

– Это блеял наш Господин.

Далеко-далеко, так что и не отыщешь, в бездыханной, бесплодной стране, где время катит и катит сквозь тошнотворность дня и удушливость ночи, лежит земля совершенной неподвижности – неподвижности воздуха, набранного в легкие и задержанного ими, неподвижности дурного предчувствия и зловещего ожидания.

А в самом сердце этой земли, или страны, где не растут деревья и не поют никакие птицы, залегает пустыня – серое пространство камней, отливающих металлическим светом.

Неуловимо спадая от всех четырех сторон света, пространная местность эта начинает, словно притягиваемая собственным центром, разламываться, поначалу почти неприметно, на террасы, безжизненные и яркие, и по мере того, как земля опускается, террасы становятся все выше, пока, наконец, как раз когда уже кажется, будто самая середина одичалой этой земли совсем близка, серые террасы не обрываются и взгляду не открывается поле голых камней. По этому полю в беспорядке раскидано то, что выглядит подобием дымоходов или стрел старых металлических сооружений, горловинами рудников – вокруг же них, там и сям валяются повсюду фермы и цепи. И надо всем страшно сияет на металле и камне свет.

И пока язвительное солнце изливает лучи на землю, пока во всем огромном амфитеатре не совершается никакого движения, нечто принимается шевелиться глубоко под землей. Нечто одинокое и живое нежно улыбается себе самому, сидя на троне в гигантском сводчатом зале, освещенном скопленьем свечей.

Но при всей лучезарности свечей, большая часть этой палаты заполнена тенями. Контраст между мертвым и мреющим светом внешнего мира с его горячим, металлическим посверком и светотенью подземного склепа составлял нечто такое, чего Козел и Гиена, при всей их бесчувственности, никогда отметить не забывали.

Да и не были они, хоть отсутствие чувства прекрасного и оставляло больную брешь в их душах, – не были они способны хоть раз войти в этот покой без помрачающего сознание ощущения чуда. Обитая и спя, ибо так им было назначено, в темных и грязных кельях, – даже обладание единственной свечой не дозволялось им, – Гиена с Козлом питали когда-то давно наклонность к бунту. Они не понимали причин, по которым им, пусть и не таким умным, как их повелитель, не дано право пользоваться равными с ним удобствами жизни. Впрочем, все это было очень давно, и теперь они уже множество лет провели в сознании, что принадлежат к племени низшему, и что служение и подчинение своему господину суть единственная их награда. Да и как бы смогли они выжить, не будь он таким умным? Разве не стоили все сокрушения подземного мира того, что редко-редко им дозволялось сидеть за столом Императора и смотреть, как он пьет вино, и получать, опять-таки время от времени, кость, которую потом можно будет погрызть.

При всей животной силе и скотстве Гиены, которые проступали в нем каждый раз, как он удалялся от своего повелителя, в присутствии оного Гиена обращался в нечто хиленькое и раболепное. Козел же, который при всякой их встрече там, на земной поверхности, так стлался перед Гиеной, умел обращаться – в иной обстановке – и в существо совершенно иное. Белая, гадостная гримаса, сходившая у Козла за улыбку, по прежнему оставалась неизменной особенностью его длинной и пыльной образины. Кособокая походка становилась почти агрессивной, ибо теперь она соединялась с подобьем развязности; а руками Козел размахивал куда как привольнее, полагая, что чем более бьют в глаза манжеты, тем, значит, джентльменистее выглядит их обладатель.

Впрочем, развязности его протянуть удавалось недолго, поскольку за нею – и за всем остальным – вечно маячило злое присутствие ослепительного повелителя.

Белый. Белый, как пена, когда полная луна сверкает над морем; белый, как белки младенческих глаз; белый, как саван призрака. О, белый, как шерсть. Светозарная шерсть… белая шерсть… свитая в полмиллиона колечек… серафическая в ее чистоте и мягкости… облачение Агнца.

И над всем этим плавала мгла, вдвигавшаяся в мерцанье свечного пламени.

Ибо огромная палата отличалась важностию пропорций: зияла таким безмолвием, что трепет пламенных язычков почти походил на переголоски. Но не было здесь ни животных, ни насекомых, ни птиц – ни даже растений, способных издать хоть какой-то шум, не было ничего, кроме властителя копей, властителя необитаемых галерей, областей, скрытых в дебрях металла. Он же звуков не издавал. Он сидел ласково и терпеливо в высоком кресле своем. Прямо перед ним возвышался стол, покрытый скатертью с редкостной вышивкой. Ковер, на котором тот стоял, был мягок, толст и отливал темно-кровавым цветом. Здесь, потонувшее в нижнем сумраке отсутствие красок внешнего мира, преображалось в нечто не просто бесцветное, но большее, нежели просто цвет, – светильники и свечи обращали его в подобие пылающей протравы, так что казалось, будто все, на что падает свет, горит – или источает, скорее чем поглощает, его.

Впрочем, краски, похоже, на Агнца никак не действовали – шерсть его отражала лишь себя самое, что относилось и к другой его особенности – к глазам. Зрачки их затягивала мутно-голубая плева. Эта голубизна, при все ее тусклости, казалась, тем не менее, огромной – из-за ангельской белизны того, что ее окружало. Глаза, вставленные в изысканную голову, походили на пару монет.

Агнец сидел очень прямо, сложив на коленях белые ладошки. Изящные, как ладони ребенка, – не только крохотные, но и пухлые.

Трудно было поверить, что за этими белыми дланями стоят века небывалые. Вот они – уложенные одна поверх другой так, словно любят друг дружку: ни слишком страстного сжатия, ведь их так легко поранить, ни чрезмерной легкости касания – дабы не утратить сладостности осязания.

Грудь Агнца походила на маленькое море – море завитков, собранных в гроздья, подобные мягким и белым венчикам освещенных луной соцветий, белых, как смерть, с виду застывших, но чувственно мягких на ощупь, – и также убийственных, ибо рука, приникшая к этой груди, не обнаружила бы ничего, только локоны Агнца, – ни ребер, ни органов – одну лишь податливую, жуткую мягкость бездонной шерсти!

Не было сердца, которое можно было б найти или учуять. Ухо, приложенное к этой мертвой груди, не услышало бы ничего, кроме великой тиши, запустенья небытия, бесконечности отсутствия. В этом безмолвии две ладошки слегка разделились, а следом кончики пальцев соприкоснулись на странно священнический манер, но только на миг-другой, поскольку ладони тут же слетелись друг к дружке и воссоединились со звуком, подобным далекому перехвату дыхания.

Звук этот, столь бесконечно тихий сам по себе, был, однако ж, достаточно громким, чтобы родить в облекавшем Агнца безмолвии десяток эхо, которые, долетев до отдаленнейших уголков заброшенных галерей, до горл огромных шахтных стволов, где скрещивались и пересекались гигантские фермы и винтовые железные лестницы, раскололись на множество эхо помельче, и все подземное царство наполнилось неслышными звуками, как воздух полнится мошкарой.

Места тут были заброшенные. Пустота. Как будто огромная волна навсегда отхлынула от берегов, некогда полнившихся громовыми голосами.

Было время, когда эта безлюдная пустыня кипела надеждами, волнением, догадками о том, как можно бы изменить мир! Но все ушло теперь далеко за край горизонта. И осталось лишь что-то вроде обломков потерпевшего крушение корабля. Кораблекрушения металла. Он извивался спиралями, изгибался огромными арками, он возносился ярус над ярусом, нависал над огромными колодцами мглы, он сопрягался в великанские лестницы, шедшие из ничто и ведшие в никуда. Ведшие и ведшие, – ландшафты брошенного железа, отживающего свой век, застывшего в тысячах нравоучительных поз – и ни крысы, ни мыши, ни нетопыря, ни паука. Один лишь сидящий в высоком кресле Агнец с легкой улыбкой на устах – один в роскоши своего сводчатого покоя, с ковром цвета крови и стенами, что уставлены книгами, восходящими вверх… вверх… том за томом, пока их не поглощали тени.

Но счастлив он не был, поскольку, хоть разум его оставался ясным, как лед, пустота, в которой приходилось бурлить душе его, отзывалась в нем страшною тошнотой. Ибо память Агнца была и резка, и пространна, он помнил не только время, когда его звучный зал наполняли просители всех форм и обличий, пребывающие в разных стадиях преображения и злокозненных изменений, – но все-таки отдельные личности, прожившие, каждая по-своему, столетия, и наделенные каждая своеобразием жестов, осанок и выражения лиц, – каждая с особым своим костяком, телесного тканью, гривой, щетиной: пятнастые, полосатые, пегие или же лишенные отличительных черт. Он знал их всех. Он собрал их по собственной воле, ибо в те безмятежные дни мир кишел живыми тварями, и Агнцу довольно было только возвысить сладкий свой голос, чтобы они сбежались и сгрудились у его трона.

Впрочем, те далекие дни процветания сгинули навсегда, и все эти существа, одно за одним, постепенно скончались, поскольку опыты, которые Агнец ставил над ними, не имели примера. И то, что он мог еще предаваться дьявольскому своему развлечению, даже после того, как слепота обратила мир его в вечную полночь, служило достаточным доказательством неодолимости зла. Нет, дело не в том, что хрусталики его глаз закоснели и затуманились – не в том, что природа его стала причиною смерти столь многих, – дело было в желании Агнца, чтобы они обратились, еще оставаясь людьми, в скотов – и в скотов, пока оставались людьми. Вот это Агнец мог еще сотворить и сейчас, ибо он сохранил умение чувствовать и постигать строение головы и называть мгновенно животное, прототип, который, так сказать, вынашивается за обликом человека или внутри его.

Потому что в Гиене, который приближался сейчас, – с его гнутой спиной, с руками, с выбритой челюстью и белой рубашкой, с уродливым смехом – обитал некогда человек, черты которого клонились к зверюге, и поныне сохранившей столь многое из бывшего в нем.

И в сердцевине Козла, скользившего теперь подростом, приближаясь и приближаясь с каждым шагом к страшным рудничным зевам подземного мира, тоже крылся некогда человек.

Ибо изысканнейшим наслаждением Агнца была порча. Трудиться над ничего не понимающими жертвами, переменяя их, одну за одной, с помощью тонко сплетенных страха и низкой лести, лишая собственной воли и принуждая к распаду не только нравственному, но и осязаемому. Вот тогда он и повергал людей в адское напряжение, ибо, изучив их переменчивые типы (маленькие белые пальчики пропархивали туда и сюда по костным ландшафтам многих дрожащих голов), он начинал вгонять людей в состояние, в коем они всей душою желали сделать то, чего от них хотел он, и стать такими, какими он желал, чтоб они стали. И так, постепенно, образ и характер зверей, которых они чем-либо напоминали, обретали силу, и начинали проступать мелкие признаки наподобие интонации, которой в их голосах никогда прежде не было, или манеры встряхивать по-индюшачьему головой, или пригибать ее, точно курица, несущаяся к кормушке.

Жаль только, Агнцу, при всем проворстве его разума, при всей изобретательности, не удавалось сохранять их в живых. В большинстве случаев это было не важно, однако существовало несколько скотов, ставших под ужасной эгидой его созданиями в соразмерности своей просто великолепно идиотичными. И не только это – они, с их занятной взаимной перекличкой человека и зверя, доставляли ему непрестанное сардоническое упоение – примерно как карла, потешающий короля. Но не надолго. Самые своеобразные умерли первыми, а поскольку весь процесс преобращения был по природе своей настолько сверхъестественным, даже Агнец находил затруднительным установить, что убивало его подопечных, а что оставляло в живых.

Почему присутствовала в сложном характере Агнца не только злая, жгучая, точно язва, едкость, никто не смог бы сказать, но правда и то, что один лишь вид человеческого существа изменял сам окрас Агнцевой плоти. Так что залезть в глубину человечьей души и отыскать там, между мирских личин, ее эквивалент и аналог, было для него не только забавой, но и демонстрацией омерзения – глубокой и яростной ненависти ко всему человеческому.

Долгое время минуло с последней смерти, когда человек-паук, моля о помощи, скорчился и иссох на глазах у Козла и Агнца, и мгновенно рассыпался в прах. Для Агнца он был подобием компаньона – в тех редких случаях, когда Агнец пребывал в настроении водить с кем-то компанию. Ибо Паук сохранил определенные качества мозга, органа паутинистого и тонкого, и временами, когда Агнец сидел по одну сторону маленького стола из слоновой кости, а Паук – по другую, они вели долгие интеллектуальные сражения, имевшие отдаленное сходство с шахматами.

Однако существо это скончалось, а из всех былых придворных уцелели только Козел и Гиена.

Этих, похоже, убить нельзя было ничем. Они жили себе и жили. Агнец по временам сидел, уставясь в их сторону, и хоть видеть он не мог ничего, зато уж слышал-то все. Слух и нюх его были настолько остры, что, хоть две твари и Мальчик находились еще от него в долгих лигах, белый владыка, сидевший, распрямясь и сложив на груди ручонки, уже отчетливо слышал их и обонял.

Но что за призрачный, незнакомый запах плыл к рудникам вместе с более едкими смрадами Козла и Гиены? Поначалу в позе Агнца ничто не менялось, но затем белая голова его откинулась к спине, хоть все остальное тело осталось недвижным. Млечно-белые уши выставились вперед, чуткие ноздри подрагивали с быстротою гадючьего языка или крыльев пчелы, когда зависает она над цветком. Глаза слепо уставились во тьму наверху. Повсюду вокруг, в самых темных углах или там, где свет ламп злорадно играл на возносящихся ярус за ярусом корешках библиотеки, совершалось нечто совсем новое, что-то сдвигалось, набирая скорость. Непроницаемый Агнец, никогда никаких чувств не выказывавший, разлучился на миг со своей природой, ибо он не только отъял, так сказать, голову от плеч, – настолько подчеркнутой стала оцепенелость его осанки, – но и почти незримая дрожь пробежала по его незрячему лицу.

Аромат близящейся жизни становился с каждым мгновеньем острее, хоть расстояние между подземными копями и спотыкающимся трио составляло еще многие мили. Все трое, возглавляемые Гиеной, прошли к этому времени немалую часть той страны. Они оставили позади бездвижные леса и достигли пояса иссохших кустарников, сквозь которые теперь и брели. День уже лишился знойности, а голод довел Мальчика до слез.

– Что это делается с его глазами, дорогуша? – спросил Козел, указывая тем, что походило на руку без ладони, поскольку длинные полукрахмальные и грязные манжеты тянулись намного дальше ладоней и пальцев. – Остановись на миг, Гиена, любимый. То, что с ним происходит, о чем-то мне напоминает.

– Ах, вот оно что, да неужто, отродье зеленой вони? И о чем бы это? Ну?

– Взгляни и увидишь сам, своими прекрасными, проницательными глазами, – ответил Козел. – Видишь о чем я? Поверни ко мне голову, Мальчик, чтобы поспорившие о тебе, смогли вполне насладиться выражением твоего лица. Ты видишь, Гиена, дорогой, разве все не так, как я тебе говорил? Его глаза полны осколков разбитого стекла. Потрогай их, Гиена, потрогай! Они теплы и влажны, и посмотри, – по обеим его щекам струится влага. Это напоминает мне о чем-то. О чем бы?…

– Откуда мне знать? – озлобленно рявкнул Гиена.

– Посмотри, – продолжал Козел, – я могу погладить его по векам. Как рад будет белый наш господин переделать его!

Смутный, бесформенный страх пронизал Мальчика, хоть он и не мог знать, что подразумевает Козел под «переделкой». Не вполне сознавая – почему, Мальчик ударил Козла, однако слабость и усталость сделали удар настолько хилым, что хоть тот и пришелся Козлу в плечо, тварь эта ничего не заметила, но так и продолжала болтать.

– Гиена, дорогуша!

– Что, рогоносец?

– Способен ли ты припомнить довольно далекое…

– Довольно далекое что? – прорычал Гиена, и гладкие челюсти его заходили, как заводные.

– Довольно далекое тому назад, – прошептал Козел, почесавшись, отчего пыль полетела с его боков, точно дым из печной трубы. – Довольно далекое тому назад, – повторил он.

Гиена сердито тряхнул гривой:

– Да что довольно далекое тому назад, тупая твоя башка?

– То, что было еще до тех долгих лет, долгих десятилетий, долгих веков. Ты не помнишь… до того, как мы переменились… когда руки и ноги наши были не как у скотов. Мы ведь были, ты же знаешь, милый Гиена, мы были когда-то.

– Чем мы были-то? Говори, или я сломаю тебя, как ребро.

– Мы когда-то были другими. У тебя на твоей гнутой спине не было гривы. Она очень красивая, но ее не было там. И твои длинные руки…

– А с ними что?

– Ну, они же не всегда были пятнистыми, ведь правда, любимый?

Гиена выдул сквозь мощные зубы облако костной пыли. А затем без предупреждения наскочил на коллегу.

– Молчи, – рявкнул Гиена голосом, который мог в любое мгновение обратиться в жуткий скорбный плач, а тот, в свой черед, – высвободить сатанинский хохот безумия. – И, попирая одной ногою Козла, ибо Гиена сбил его наземь: – Молчи, – крикнул он снова. – Я не хочу вспоминать.

– Да и я тоже, – ответил Козел. – Но все же припоминаются всякие пустячки. Любопытные такие пустячки. Знаешь, которые до того, как мы изменились.

– Молчи, говорят тебе! – повторил Гиена, однако на этот раз тоном едва ль не задумчивым.

– Ты обдираешь мне ребра, – сказал Козел. – Поимей жалость, дорогуша. Ты чересчур жесток с друзьями. А… спасибо, любимый. Господи помилуй, какая у тебя пышная… нет, ты взгляни на Мальчика.

– Тащи его назад, – сказал Гиена, – я с него шкуру спущу.

– Он предназначен для нашего белого властелина, – сказал Козел. – Я его лучше пришибу.

Мальчик и вправду убрел в сторону, но лишь на несколько ярдов. От прикосновения Козла он упал на колени, точно подрубленное деревце.

– Я много чего могу вспомнить, – поведал Козел, возвращаясь к Гиене. – Могу припомнить, как чист и гладок был мой лоб.

– Да кому до него дело, – в новом приступе раздражения взревел Гиена. – Кому какое дело до твоего дурацкого лба?

– И я тебе еще кой-чего скажу, – пообещал Козел.

– Ну, чего?

– Про Мальчика.

– Что о нем?

– Он не должен умереть, пока его не увидит Белый Властитель. Посмотри на него, Гиена. Нет! Нет! Гиена, дорогой. Пинки ему не помогут. Возможно, он умирает. Подними его, Гиена. Ты же у нас благородный, ты могучий. Подними его и бегом к рудникам. К рудникам, дорогой мой, а я поскачу вперед.

– Это еще зачем?

– Чтобы ужин ему приготовить. Ему же понадобятся хлеб и вода, разве не так?

Гиена искоса метнул на Козла злобный взгляд, а после поворотился к Мальчику и, почти не сгибаясь, поднял его на пятнистые руки – так, словно тот совсем ничего не весил.

И снова они тронулись в путь – Козел старался держаться впереди, но где ему было тягаться с длинной, неровной, жилистой побежкой соперника, у которого плескалась за спиной просторная белая рубаха. Порою казалось, что один из них ослабевает, порою – что другой, – но по большей части они бежали грудь в грудь.

Мальчик так глубоко потонул в изнурении, что происходящего не сознавал. Он не знал даже, что Гиена держит его на вытянутых перед собою руках, словно некую жертву. Одно из преимуществ этого состояло в том, что вонь могучего полузверя до некоторой степени смягчалась, хоть и сомнительно, чтобы обморочное состояние Мальчика позволило ему оценить это благо.

Милю за милей пробегали они. Море кустарников, пересеченное ими вброд на последних нескольких милях, сменилось плотным серебристым рустом, по которому Гиена с Козлом неслись, точно персонажи какой-то древней легенды, и длинные тени их скакали следом, меж тем как солнце соскальзывало с неба в муть бесцветного света. А после, внезапно, когда загустела мгла, оба ощутили первые признаки того, что земля опускается, что они приближаются к огромным террасам, ведущим вниз, к рудникам. И разумеется, вот оно – широко раскинувшееся скопление древних, заброшенных дымоходов, с краями, поблескивающими под ранней луной.

Увидев трубы, Гиена с Козлом остановились. Почему – догадаться нетрудно: теперь они находились так близко от Агнца, что, по сути, как бы уже и стояли прямо перед ним. Отныне каждый отдельный звук, как бы ни был он призрачен, прогремит в ушах Хозяина.

Оба знали это по горькому опыту, ибо в далекие дни уже совершали, наряду с другими полулюдьми, ошибку, шепчась один с другим и не понимая, что даже легчайшее дыхание всасывается трубами и дымоходами и летит по ним в срединные области, а там, сворачивая и скручиваясь, находит дорогу туда, где сидит, распрямясь, Агнец, насторожив чуткие уши и ноздри.

Мастерски владевшие языком глухонемых, равно как и искусством чтения по губам, они избрали последнее, поскольку обвислые манжеты Козла скрывали его пальцы. Так, глядя друг другу в лица, они в смертельном молчании выговаривали слова.

– Он знает… мы… здесь… Гиена… дорогой.

– Он… может… теперь… нас… унюхать…

– И… Мальчика…

– Конечно… конечно… У… меня… сводит… живот…

– Я… пойду… с… Мальчиком… первым… приготовлю… ему… ужин… и… постель.

– Ты… не… пойдешь… рогоносец… Оставь… его… мне… или… я… тебя… задавлю…

– Тогда… я… пойду… один…

– Конечно… ты… пыльный… проходимец…

– Его… надо… обмыть… сегодня и… покормить… и… дать… воды. Этим… заниматься… тебе… раз… ты… настаиваешь. А… я… доложу Хозяину… О… мои зеленые… чресла… Мои… чресла… Мои испуганные… чресла…

Они отвернулись один от другого и разошлись, и губы их больше не шевелились, однако, закончив разговор, оба сомкнули уста, и Белый Агнец услышал в своем святилище звук завершения, звук, похожий на тот, что издает, опадая на пол, паутина – или мышь, когда наступает на мох.

Итак, Гиена пошел в одиночестве, неся пред собою Мальчика, и наконец, достиг ствола колоссальной шахты, похожей, скорее, на пропасть, чем на обдуманную постройку. Здесь, на краю огромного колодца мглы, он пал на колени и, стиснув отвратительные ладони, прошептал:

– Белый Повелитель Полуночи, будь здрав!

Пять слов опали, почти осязаемо, в лишенный травы и жизни ствол и, осыпаясь эхом, достигли ушей Агнца.

– Это Гиена, мой повелитель, Гиена, которого ты спас от вышней пустоты. Гиена, который пришел к тебе, чтобы любить тебя и служить твоим замыслам. Будь здрав!

И тогда из бездонной мглы изошел голос. Он был подобен звону маленького колокольца, или пению обнаженной невинности, или воркованью младенца… или блеянью Агнца.

– Кто-то с тобою есть, мне сдается.

Голос трелью донесся из тьмы; повышать его необходимости не было. Подобно игле, пронзающей изгнившую ткань, сладостный этот голос проник в отдаленнейшие тайники Подземного Царства. Он достиг, трель за отзывной трелью, западных подземных темниц, где посреди извитых балочных ферм безмолвные полы набухали средь рдяной ржи морем лиловых грибов, мертвых, как почва, из которой они некогда произросли. Довольно было бы лишь притопнуть ногой, чтобы повергнуть их в великую смерть, в бесцветие праха – но ни нога, ни колыхание воздуха, ничто ни проходило здесь вот уже сотню лет.

Он проникал повсюду, голос Агнца… и вот он послышался снова:

– Я жду твоего ответа… и тебя.

Затем, с тонюсеньким вздохом, похожим на посвист косы:

– Что ты принес мне со злобного солнца? Что есть у тебя для твоего повелителя? Я все еще жду.

– У нас есть Мальчик.

– Мальчик?

– Мальчик – нетронутый.

Долгое молчание, в котором Гиене почудилось, будто он слышит нечто такое, чего прежде не слышал ни разу – далекий трепет.

Впрочем, голос Агнца был так же чист, благозвучен и свеж, как водосточный желоб, и совершенно лишен эмоций:

– Где Козел?

– Козел, – ответил Гиена, – сделал все, чтобы мне помешать. Могу я спуститься, мой повелитель?

– Мне кажется, я спросил: «Где Козел?» Мне неинтересно, кто из вас кому мешал или не мешал. В эту минуту мне интересно, где он пребывает. Жди! Не его ли я слышу в Южной Галерее?

– Да, Господин, – ответил Гиена. Он выставил голову и плечи так далеко за край бездны, что это могло показаться опасным всякому, кто не знаком был с его чудотворной способностью переносить высоту и с общим проворством во тьме и на обрывах. – Да, Господин. Козел спускается по железной лестнице. Он пошел приготовить для Мальчика хлеб и воду. Безволосое существо впало в беспамятство. Ты не захотел бы видеть его, мой Белый Властитель, пока он не будет омыт, накормлен и не отдохнет. Да и Козла, тупого олуха, ты тоже видеть не захотел бы. Я не позволю ему докучать тебе.

– Ты необычайно добр сегодня, – донесся из глубины сладкозвучный голос. – А потому, я уверен, сделаешь то, что я тебе прикажу; ибо если ты поступишь иначе, я спалю твою черную гриву. Итак, приходи немедля с твоим утомленным другом, чтобы я составил о нем мнение. Я уже чую его запах и, должен сказать, он схож со струей свежего воздуха в забое. Ты идешь? Я ничего не слышу. – И Агнец оскалил жемчужные зубы.

– Я иду… господин… иду, – вскричал Гиена, который уже трясся от страха, ибо голос Агнца походил на нож в бархатных ножнах. – Сейчас я принесу его, и он станет твоим навек.

И Гиена, руки и ноги которого ходили, несмотря на всю их мощь, ходуном, начал перелезать с Мальчиком через край шахты, туда, где в лунном свете тускло поблескивала цепь.

Чтобы освободить для сползания по железной цепи обе руки, Гиена перекинул Мальчика через плечо, и тот жалобно застонал.

Но Гиене было не до него, потому что он признал в голосе Агнца ноту иного тона. Агнец говорил с той же ласковостью, той же страшной ласковостью, что и прежде, но имелось и некое отличие. Что именно породило в Гиене мысль, будто голос Агнца переменился, сказать невозможно, ибо Гиена мог лишь ощутить перемену, ощутить подобие потаенного пыла.

И впрямь, что это была за причина! Любое существо меньшего, нежели Агнец, калибра, никак не смогло бы сейчас совладать с отвратительной дрожью своего возбуждения.

Десять лет или больше того прошло с тех пор, как последний гость сел с ним за стол – сел и увидел запеленутые глаза Агнца, и понял, лишь раз взглянув на хозяина, что из него, гостя, высасывают душу. Гость умер, как и все остальные, – мозг ли его слишком резко рванулся прочь от тела, или тело упрыгало, точно лягушка, на поиски мозга, но, подобно рудничным машинам, оба затихли в безмолвии и пустоте истребления.

Что сохраняло жизни двух его прихвостней, не знал даже Агнец. Что-то в природе их или в теле сообщало Козлу и Гиене подобие физического иммунитета – что-то, быть может, связанное с общей для них заскорузлостью души и натуры. Они пережили сотни мощных зверей, постепенно разъедаемых изнутри своими метаморфозами. Всего только век назад Лев грохнулся, в пародии на мощь, свесив в падении огромную голову, и слезы хлынули из янтарных глаз его, торя дорожки по просторам золотящихся скул. То было падение великое и ужасное: и все-таки в нем присутствовало милосердие, ибо под макабрической пятой ослепительного Агнца прежний царь зверей доведен был до вырождения, а нет ничего более подлого, чем выдавливание, капля за каплей, крови сердечной из огромного золотого кота.

Он рухнул, взревев, и ночь, казалось, медленно всосала его в себя, как будто опал некий занавес, и когда снова зажглись фонари, не оставалось ничего, лишь плащ, да нагрудник, да кинжал, сверкающий звездами, да уплывающая в несказанную тьму западных закромов, схожая с нимбом грива огромного полузверя.

И был еще Человек, тонкий и быстрый, по лицу которого Агнец провел пальцем, и понял в своей слепоте, благодаря одному лишь касанию и трепету воздуха, что перед ним газель в чистом виде. Но и Человек умер столетье спустя, на совершенной высоте прыжка, и огромные глаза его тускнели, пока он падал на землю.

А были еще человек-богомол, человек-свинья и люди-собаки; крокодил, ворон и та непомерная рыба, что поет на манер коноплянки. Все они умерли на той или иной стадии преображения – из-за отсутствия какого-то необходимого для выживания ингредиента, коим по некой темной причине обладали Гиена с Козлом.

И это было для Агнца источником огорчения, – что из всех созданий, прошедших через его крохотные, белоснежные ручки, созданий всех форм, размеров и разумов, при нем, наконец, осталась лишь пара почти идиотов – трусливый бандит Гиена и подхалим Козел. Было время, когда его тайный покой, полный богатых ковров, золотых шандалов, благовоний, горящих в нефритовых кубках, и алых навесов, чуть колыхавшихся под далекими сквозняками, дувшими из воздушных шахт, – было время, когда святилище Агнца заполняли жрецы, которые, преисполнясь благоговения при виде этого места, вперивались из-за плеч друг друга (плеч шерстистых, щетинистых, плеч, покрытых голой шкурой, плеч чешуйчатых и перистых) в своего повелителя, – он же, Агнец, творец, можно сказать, нового Царства, новых видов, сидел на троне с высокой спинкой, и тускло-голубая плева покрывала его глаза, и грудь пышнела мягкими, несравненными завитками, – ладошки сложены, губы чуть приметно окрашены в нежнейший из сиреневатых тонов, а на голове, в редких, впрочем, случаях, красовалась корона из тонких, изящно переплетенных костей, выцветших до белизны, которая спорила с белизной самой шерсти, бывшей одеянием Агнца.

Корона эта была изготовлена из тонких косточек ласки – и вправду казалось, будто нечто от ртутной и страшной живости горностая сохранилось в ее филигранном устройстве, ибо когда Агнец из одного только дьявольского мрака своей души, выводил на свет мерзостную власть удерживать жертву вросшей в землю, так что кровь ее жаждала смерти от руки палача, но сердце билось вопреки ее воле, тогда проступало в нем нечто от покачивающейся ласки с ее распрямленным тельцем и поцелуем смерти в яремную вену.

И действительно, Козел наблюдал это в Агнце, да и Гиена тоже. Гипнотическое раскачивание, распрямленную спину. Все, кроме поцелуя смерти. Кроме яремной вены. Ибо трупы Белому Агнцу были не интересны (хоть кости их и заполняли мглу) – только игрушки.

Все, что осталось у него, – это Гиена с Козлом. А ведь некогда он держал двор. Он все еще был Властителем Копей, хоть много уже прошло времени с поры, когда надевал он Корону, ибо Агнец распрощался с надеждой на новые жертвы.

Года за годом, десятилетие за десятилетием ничто в этом подземном мире безмолвия и смерти не колыхалось, ничто не двигалось – даже пыль; ничто, кроме их голосов, – время от времени, когда Гиена или Козел являлись на исходе дня с докладом, подробно отчитываясь о каждодневных поисках. Поиски: бесплодные поиски! Таково было бремя их жизней. Таково было их назначение. Поиски человека, ибо Агнцу не терпелось хоть раз еще явить свои дарования. Ибо он походил на пианиста, сидящего в наручниках перед клавишами. Или на изголодавшегося гурмана, способного видеть уставленный яствами стол, но не способного до него дотянуться.

Но вот все и кончилось, и Агнца, хоть он и не подал ни знака, хоть голос его остался гладким и ровным, как масло на воде, пожирали утонченные предвкушения, ужасные в своей напряженности.

Агнец слышал двойные шорохи: одни доносились из гигантского дымохода на севере, другие, восточные, звучавшие на добрую милю дальше, были гораздо тише, но совершенно отчетливы… и походили на раболепное шарканье.

Первые к тому же и приближались доносясь, конечно, из ближней шахты, в которой Гиена звено за звеном спускался сквозь мглу с Мальчиком, висевшим на его косматом плече. Спуск предваряли три звука: скрежет и натуга железной цепи, медленное дыхание просторной груди животного и хруст пережевываемых мелких костей.

Агнец, выпрямившись в струну, сидел в своем святилище, одинокий, если не считать шума, создаваемого его прихлебателем. И хоть глаза его были затянуты плевой, незрячи, во всем лице Агнца чуялось нечто следящее. Голова его не клонилась набок, уши не были насторожены, никакого дрожания не замечалось, ни напряжения – и все-таки никогда не существовало создания столь настороженного, столь злобного и хищного. Хладный ужас воротился в святилище: пульсирующий ужас воли. Ибо запах, ударявший в ноздри Агнца, стал теперь более определенным. Поле ароматов сузилось и уже не нужно было строить догадки о том, кого ему предстоит вскоре коснуться мягкой белой рукой. Он коснется ничего иного, нежели плоти целостного человека.

Агнец не мог пока уяснить такие тонкости, как возраст пленника, поскольку того окутывали пары железа, исходившие от длинной цепи, и вонь земли, в которой пробит был колодец, не говоря уж о неописуемых миазмах Гиены – и сотнях других эманаций.

Но с каждым ярдом спуска эти разнообразные смрадности отделялись одна от другой и наступило мгновение, в которое Агнец с абсолютной уверенностью осознал, что в шахте находится Мальчик.

Мальчик в шахте. Мальчик из Других Областей… он близится… он спускается… И этого одного хватило бы, чтобы сами балочные фермы копей вскипели, расплескав красный, с ржавчиной схожий песок. Хватило бы, чтобы запустить тысячи взволнованных эхо – эхо, не порожденных никем. Эхо, которые воют, как демоны; привольных эхо, подобных ушам в темноте, эхо оцепенения, бредовых эхо, эхо варварских, эхо экзальтации.

Ибо мир забросил копи, и время забыло о них, теперь же мир снова вернулся сюда – планетою в микрокосме. Человек… Мальчик… которого можно сломать… или размять, точно глину… а после выстроить снова.

Тем временем, пока проходили мгновения, пока Гиена с Мальчиком все приближались и приближались к роскошному склепу под ними, где Агнец сидел, неподвижный, как мраморное изваяние, не считая разве подрагиванья раздутых ноздрей, – Козел, находившийся много западнее их, достиг широких и пустых полов рудника и потащился дальше, шаркая ужасной боковой поступью, с выставленным навеки вперед левым плечом. И, следуя своим скрытным путем, он бормотал про себя – обиды растравляли его. Какое право имел Гиена присвоить себе все заслуги? Почему подношение должен делать Гиена? Ведь это же он, Козел, отыскал человека. Какая мучительная нечестность: жаркий гнев горел под его ребрами, точно уголь. Манжеты тряслись и надгробные зубы Козла выставлялись наружу в гримасе, похожей не то на усмешку, не то на угрозу.

Собственно, гримаса эта обличала огорчение и ненависть, воспаленную ненависть, потому что такое мгновение никогда уж не повторится, мгновение, обладавшее для всех троих столь драматичной ценностью, что оно не оставляло места для соперничества за благосклонность Агнца.

Разве они не могли прийти к своему Императору, к Агнцу, вместе? Не могли держать пленника, каждый со своей стороны, и вместе поклониться, и вместе его поднести? Ах, как все это несправедливо, и Козел лупил себя по бокам кулаками, и пакостный пот стекал по длинному лицу его на сырые щетинки, сквозь которые светились, подобно желтым монетам, глаза.

И так были сильны его чувства, что он бессознательно начал думать о Мальчике почти как о товарище по несчастью: о ком-то, кто по причине своей неприязни к Гиене (а та была очевидной с первой же минуты) становился – автоматически и ради чистоты возмездия – союзником.

Но что мог он сделать в столь приниженном положении – только топать короткой дорогой к покою, пройдя который, Козел приготовит в своем промозглом жилище (в виде жеста, в виде пощечины Гиене), приготовит собственную свою постель для Мальчика и утолит его голод и жажду водою и кислым хлебом.

Ясно, что потребность Мальчика в сне и питании важнее всего остального, потому что какая же польза будет Агнцу от встречи с существом, которое он поджидал столько лет, если существо это будет в беспамятстве?

Агнцу требовалась добыча живая, наделенная чувствами, – план Козла и состоял в том, чтобы лично представить ему эти доводы.

А стало быть, чрезвычайно важно попасть в огромный покой Агнца по возможности скорее, и Козел побежал, как никогда прежде не бегал.

Со всех сторон от него, над ним, а иногда и под ним, простирались, раскинув одичалые подземные руки, останки брошенных железных конструкций. Выставляя гигантские ганглии, свиваясь в спиральные лестницы, которые вели в никуда, эти реликты один за другим раскрывали железные фантазии свои, пока Козел проносился мимо, покрывая землю со скоростью совершенно ненатуральной.

Было очень темно, но дорогу он знал издавна, и разве касанием одним тревожил какой-нибудь фрагмент сора, устилавшего просторный пол. Он знал этот пол, как знает индеец потайную тропу в лесу, и, подобно индейцу, не ведал ничего о великой твердыне, раскинувшейся по сторонам от него.

Настало время, когда земля полого пошла вниз и Козел, все еще бежавший бочком, да так, точно ад в полном составе гнался за ним, вылетел на окраину срединного запустения, где сидел в своем покое и поджидал его Белый Агнец.

Такой спуск был испытанием даже для устрашающей мускулатуры Гиены, но теперь Гиена оказался уже не более чем в дюжине футов от подземного пола, на котором всякий звук усиливался и эхо металось от стены к стене.

Мальчик очнулся от обморока: в голове у него прояснилось, но голод терзал сильнее, чем прежде, а руки и ноги, казалось, налились водой.

Раз или два он немного приподнимался над плечом полузверя, однако на большее сил не хватало, и Мальчик опадал снова, хоть грива, на которую он поникал, как ни умащивал ее Гиена, казалась густой и грубой, как сорная трава.

Едва соступив на твердую землю, Гиена отвернулся от раскачивающейся цепи и уставился на внешнюю стену покоя. Если бы он поднял взгляд к горловине древней рудничной шахты, то увидел бы в темноте – ибо глаза у него были не хуже орлиных – тонкую искорку цвета крови. Вот и все, что уцелело от заката, – эта крупица багреца. Но глазеть на багровое булавочное острие Гиене было неинтересно, его занимало одно – то, что он находится в сотне футов от Агнца.

Он понимал, что даже дыхание его доносится до непостижимого Владыки, и уж было шагнул вперед, когда вдруг услышал слева от себя топот, и некая запыленная фигура в черном плаще ввернулась в общую картину, притормозив и застыв всего только в ярде от своего вспыльчивого коллеги. То был, разумеется, Козел, пыльноголовый Козел, на физиономии которого красовалась изумившая Гиену ухмылка – самая настоящая ухмылка, а не просто демонстрация зубов. Не много потребовалось Гиене времени, чтобы уяснить причину ее появления, и если бы всякий звук не отзывался громом в ушах Агнца, Козел, несомненно изведал бы жестокую месть, когда бы не был и вовсе убит жестоким Гиеной.

Ибо на последнем участке пробежки Козла сквозь галереи и мимо балочных ферм, ему явилась идея, порожденная ненавистью к Гиене, который с таким бессердечием лишил его золотого шанса подольститься к Агнцу.

Гиена, хоть и не понимавший точного смысла Козлиной ухмылки, но понимавший зато, что добра ему от этого смысла, каким бы тот ни был, ждать не приходится, затрясся от придавленной ярости, пожирая обманутого им врага убийственным взглядом.

Спустив с плеча Мальчика, который тут же и сполз на землю, Гиена на языке глухонемых – ведь и малейший шепот отдался бы в ушах Агнца треском и шипением лесного пожара, – торопливыми знаками уведомил Козла, что собирается при первой же возможности зарезать его.

Козел, в свой черед сложив лиловатыми губами слог за слогом, порекомендовал врагу, неприятным образом его обругав, ничего такого не делать, а следом, к изумлению Гиены, поворотился к внешней стене святилища и возвысил свой сладкоречивый голос.

– Господин Император и вечно ослепительный Агнец, – произнес он. – О ты, для которого мы живем, дышим и существуем! Солнце нашей подземной тьмы, выслушай раба твоего. Ибо это я отыскал его!

Гиена с внезапным выламывающимся хрипом, таким, словно его душили, задрал длинную, гнусную физиономию кверху, как бы натягивая невидимую цепь. Кровь прилила к его голове, глаза засветились краснотой.

Агнец не ответил ни словом, и потому Козел продолжал:

– Я отыскал его для тебя на пыльных равнинах. Там я смирил его, поставил на колени, вытащил из-за пояса его кинжал, отбросил оный, так что тот потонул в пыли, как тонет в воде камень, связал ему руки и привел к горловине шахты. И у нее я увидел Гиену, развалившегося на припеке. Мускулистого Гиену, грязного Гиену…

– Лжешь! Лжешь! Ты, раболепный болван!

– Все это вранье! Мой повелитель, он никогда даже…

И тут из мрака послышалось мягкое блеянье – сладостный звук апреля.

– Утихомирьтесь, дети. Где человеческий детеныш?

Гиена совсем уж собрался сообщить, что детеныш тут, у его ног, да Козел успел встрять со своим ответом…

– Он при нас, сударь, распростерт на земляном полу. Я предлагаю покормить его, дать ему попить и позволить поспать. Я приготовлю для него мою постель, если ты не против. Тахта Гиены слишком засалена, в ней много грязной щетины и волос с его полосатых рук, и белой пыли от костей, которые он пожирает. Детеныш не смог бы уснуть на таком ложе. Да у Гиены и хлеба-то нет для него. Он такое животное, о мой белый, точно слоновая кость, повелитель, и так несказанно низок.

Вот тут Козел зашел чересчур далеко, что и понял мгновенно, оказавшись придавленным к полу. Над ним нависала трясущаяся, как в лихорадке, мускулистая мгла Гиены. Челюсти Гиены раззявились до предела, явив багровый мир, обнесенный зубами, которые совсем уж готовы были сомкнуться с треском, подобным ружейному выстрелу, когда по воздуху снова поплыл флейтовый голос воззвавшего к ним обоим Агнца…

– Принесите мне отрока, чтобы я мог коснуться его виска. Он в беспамятстве?

Гиена, упав на колени, вгляделся в Мальчика. Потом покивал. Он еще не оправился от измышлений Козла – ни от испытанного только что приступа ярости.

Мальчик, который все прекрасно видел и слышал, ощутил новый прилив тошноты и понял нутром, что самое главное сейчас – притворяться лишившимся чувств, а то и вовсе мертвым, и когда Козел склонился, чтобы вглядеться в него, на двадцать долгих секунд задержал дыхание. Близость Козла снести было трудно, но, наконец, эта тварь распрямилась и негромко крикнула в мрак:

– Бесчувствен, о Агнец. Бесчувствен, как мое роговое копыто.

– Так принесите его ко мне, мои милые крикуны, и забудьте о вашем ничтожном гневе. Не вы, и не голоса ваши интересуют меня, но человеческий отпрыск. Я очень стар и потому способен ощущать супротивную мне юность его: я очень молод и потому ощущаю близость его моей душе. Принесите дитя сейчас, прежде чем омоете его, приоденете и дадите ему пищу и сон. Принесите, ибо у меня зудят пальцы…

И тут из горла Агнца изошел внезапно вопль столь пронзительный, что если б Гиена или Козел смотрели в эту минуту на Мальчика, то не могли б не увидеть, как тот весь дернулся, точно его кольнули иглой. Крик этот был столь мучительно резок и столь неожиданен, что Гиена с Козлом, при всей их взаимной ненависти, припали друг к другу. Они никогда, за долгие десятилетия, ни разу не слышали от своего повелителя подобного вопля. Казалось, что Агнец, при всем его самообладании, утратил способность владеть чувствами, распиравшими его млечно-белое тело, – оттого-то эта звуковая струя и прорезала тьму.

Немало прошло времени, прежде чем замерло визгливое эхо и возвратилось зияющее безмолвие.

Да и не в том только дело, что вопль был визглив и внезапен: что-то еще содержалось в нем. Никак не связанное ни с легкими, ни с голосовыми связками. Он выпростался из бездомной пропасти зла – стрекало, пика, герольд ужасной угрозы. Все, что Агнец таил в себе долгими столетьями, вырвалось, вереща, из темноты на свет.

Впрочем, внешне он остался все тем же – разве сидел прямее, чем когда-либо: вся разница только к тому и сводилась, что белоснежные ладошки его больше не были сложены. Агнец поднял их до высоты плеч в жесте почти молящем – или в жесте матери, держащей незримого младенца. Вот только указательные пальчики были немного присогнуты, словно маня кого-то к себе.

Голова Агнца чуть клонилась к плечу, как будто могла в любой миг нанести достойный кобры удар. Затянутые плевой глаза с их тусклой синеватой непрозрачностью, казалось, все сквозь нее видели. Гиена с Козлом приближались, поддерживая Мальчика под локотки.

Шаг за шагом подходили они к Агнцу, пока не достигли стены, окружавшей самое нутро святилища, и тогда, в нескольких футах от тяжелых завес, обозначавших вход, услышали блеяние, такое призрачное, такое далекое, – подобное ему издает невинность или истома любви на сладких пастбищах апреля.

Этот звук они знали (Козел и Гиена) и потому содрогнулись – поскольку любви в нем было не больше, чем в пасти вампира.

– Как только я проведу пальцем по его лбу, – послышался мягкий голос, – и палец мой спадет вдоль профиля к подбородку, заберите его от меня, накормите и дайте поспать. Я чувствую запах его усталости. Если же один из вас или оба потеряют его в копях, – продолжал тот же голос, сладкий, как мед, и легкий, как пение птицы, – я заставлю вас жрать друг друга.

Гиена стал под гривой своей белым, как кости, которые он угрызал, а к горлу Козла подступила рвота, да так там и осталась.

– Войдите, мои дорогие, и внесите сокровище ваше.

– Иду, Хозяин, – хрипло крикнул Гиена. – Иду, о мой Император!

– Это я нашел его для тебя, – эхом отозвался Козел, не позволяя себя обойти; и пока они протискивались сквозь завесы, Мальчик, не способный больше противиться искушению, чуть-чуть приоткрыл веки и глянул из-под ресниц. Только на миг – глаза его сразу закрылись, но за это краткое время он увидел, что обитель Белого Агнца, залита светом многих свечей.

– Почему вы заставляете меня ждать, джентльмены? – неестественно сладостный говор наплывал сверху, поскольку кресло, в котором сидел Агнец, было высоким, лепным, намного выше обычных. – Или я должен велеть вам лечь на спины и немного помучиться?.. Ну ладно… ладно, где он?.. Поднесите мне смертного.

Вот тогда Мальчик прошел через ад, самый темный из всех: долгая боль в теле, как ни была она мучительна, забылась или каким-то образом вытеснилась, потому что его наполнила боль бестелесная, немощь столь всепроницающая, столь страшная, что, получи он возможность умереть, Мальчик тут же и ухватился бы за нее. Никакое обычное чувство не могло отыскать пути сквозь наполнившую его, все заглушившую тошноту души.

Ибо он подвигался все ближе и ближе к висевшей вкруг лика Агнца льдистой ауре. Ауре, подобной смерти, студеной и страшной, – но и лихорадящей также, и ужасной в живости своей, – и все это вмещалось и удерживалось чертами длинного, непостижимого лика, поскольку, даже когда Агнец визжал, лицо его оставалось неподвижным, как будто голова и голос Агнца были чужими друг другу.

Длинное это лицо с его подрагиваньями и ледяными эманациями было теперь совсем близко от Мальчика, который не смел поднять глаз, хоть и знал, что Агнец незряч. Затем наступило мгновение, когда левый мизинец Агнца выдвинулся вперед, подобный короткой белой гусенице и, повисев немного над головой жертвы, опустился, и Мальчик почувствовал лбом прикосновение, от которого сердце его подпрыгнуло к горлу.

Мизинец Агнца, казалось, прилип к виску, точно присоска на щупальце осьминога, затем палец сполз вдоль профиля, оставляя тонкий, как волос, след, от которого лоб Мальчика сжала боль.

Одного прохода оказалось довольно – Агнец выяснил все, что желал узнать. В одно скольженье мизинца он обнаружил, что перед ним стоит в темноте существо высоких достоинств, полное молодости и изящества, некто гордый – человек, еще не оскотинившийся.

На сокровеннейшее нутро Агнца это подействовало, надо думать, и впрямь ужасно, хотя никаких признаков волнения в том, как он поднялся на ноги и воздел слепое лицо ко мгле вверху, видно не было; и все же, в миг, когда мизинец его оторвался от подбородка Мальчика, подобие алчной, воспаленной спешки раскатилось под шерстью Агнца, и почудилось, будто млечно-белые локоны его свернулись, покраснев в смущении от головы до пят.

– Уберите его немедля, – прошептал Агнец, – а когда обморок минет, когда он поест и снова исполнится сил, верните назад. Ибо он – именно тот, кого ждал белый ваш повелитель. Самые кости его кричат, требуя пересоединения, плоть жаждет новых обличий, сердце – ссыхания, а душа желает быть пожранной страхом.

Агнец так и остался стоять. Он развел, точно оракул, руки в стороны. Ладошки его порхали, будто белые голубки.

– Уберите его. Приготовьте пир. Ничего не забудьте. Мою корону; золотые приборы. Флаконы с ядом; курения; гирлянды плюща и окровавленные мослы; цепи; чашу с крапивой; пряности; корзины свежей травы; черепа и спинные хребты, ребра, лопатки. Ничего не забудьте или, клянусь слепотою моих глазниц, я выдеру вам сердца… Уберите его…

Ни мгновения не помедлив, Козел с Гиеной выползли спинами вперед из освещенного свечами покоя, и тяжелые завесы грузно опали на свое место.

Как и всегда после встречи со страшным своим повелителем, двое полускотов ненадолго прижались друг к другу за покачивающимися завесами, и близость их волглых тел превзошла все, что способен был перенести зажатый меж ними Мальчик. Междоусобная распря оказалась забытой в испуганном вожделении, ибо им предстояло увидеть преображение. Вместе уложили они Мальчика в постель (если можно назвать постелью заплесневелый диван), вместе покормили его из старой жестянки тюрей, состоявшей из хлеба с водой. Что-то почти любовное чудилось в том, как они следили за его лицом, поднимавшимся к деревянной ложке. Сосредоточенность их казалась столь детской.

В миг перед тем, как заснуть, Мальчик окинул своих удивительных нянек взглядом и в голове его мелькнула мысль, что, если понадобится, он обведет вокруг пальца обоих.

Затем он повернулся на бок и обвалился в глубокий, лишенный грез сон, а Козел, сидевший с ним рядом, все чесал пыльную голову, и Гиена, засунув в рот локтевую кость, грыз ее в темноте.

Часов примерно пять пронаблюдав за одурманенным сном Мальчиком, двое стражей поднялись и направились к освещенной свечами палате. Поскольку ответа на вопрос Гиены, можно ли им войти, не последовало, они раздвинули завесы и заглянули вовнутрь. И поначалу ничего не увидели. Корешки книг, заполонивших одну из стен, посверкивали в торжествующем свете. Пышный красный ковер заливал пол, однако высокое кресло стояло пустым. Где же Агнец?

Потом они вдруг приметили его, оба сразу, и вздрогнули, узнав. Он стоял к ним спиной, за двумя рядами свечных скоплений, и причуда света делала его почти невидимым. Но недолгое время спустя он немного сместился влево и Козел с Гиеной увидели его ладони.

Хотя нет, ладоней они не увидели: те двигались одна над другой так быстро, – кружа, разделяясь, смыкаясь, сплетая десять фантастических пальцев в такой горячке изменений, что разглядеть можно было лишь переливчатое, расплывчатое пятно света, то вспыхивавшее, то гаснувшее, то зависавшее у груди Белого Агнца. Что тут происходило? Чем он занимался? Гиена бросил косвенный взгляд на товарища, но ничего ему этот взгляд не прояснил. Откуда им было знать, что в мозгу Агнца совершалось брожение, которого он и миг бы не снес без помощи тела – случаются же времена, когда мозг, проносясь сквозь созвездья догадок, рискует затеряться в мирах, из которых не бывает возврата. И потому тело, в мудрости своей, летит с ним бок о бок, готовое, если приспеет нужда, мгновенно замедлить, ухватясь, эти ослепительные завихрения мозга. Вот это и увидели Гиена с Козлом. Волнение разума, порожденное Мальчиком в Агнце, было именно такого порядка, и напряжение его все возрастало, и маленькие белые пальцы, интуитивно поняв, что происходит, не подпускали безумие слишком близко, отгоняя его собственной живостью и быстротой.

Все это двоим, глядевшим из-за завес, оказалось не по уму; нельзя, впрочем, сказать, что они были настолько тупы, чтобы не сообразить: хозяина лучше сейчас не трогать. Чего он там делает, они знать не знали, однако знали достаточно, чтобы понять – делает он что-то для их непроходимых голов непостижимое. И потому оба ретировались, по возможности тихо, и отправились к полуночным кухням и оружейным, и за корзинами со свежей травой, и за всем прочим, приличествующим Пиру, – и принялись, хоть времени у них было еще предостаточно, начищать золотое блюдо, корону и лопаточные кости.

К этому времени Агнец, умерив бег своих мыслей, сложил уже, словно для молитвы, ладошки и завернулся в черную шаль.

Мальчик спал… и спал… и часы проходили медленно, и безмолвие огромных подземных копей обращалось само в подобие шума – в подобие гудения пчел в пустом изнутри древесном стволе; и со временем Козел и Гиена, прервав, наконец, труды, снова уселись рядом, чтобы смотреть на спящего смертного, и Мальчик проснулся, а проснувшись, услышал, как Гиена встает, выплевывая облако белой костной пыльцы. Повернувшись к сообщнику своему, Гиена сердито скривился, а затем, безо всякой на то причины, протянул пятнистую лапу и с силой обрушил ее на башку Козла.

Этот удар, человека убивший бы, Козла всего только сильно встряхнул, и он, чтобы отразить возможность повторного нападения, оскалил зубы в ухмылке и заискивающей, и скотской; хоть верно было и то, что улыбка его не вполне различалась сквозь тучу пыли, выбитую из Козловой башки.

Мальчик полуоткрыл глаза и прямо над собой увидел Гиену.

– Почему ты меня стукнул, Гиена, милый? – поинтересовался Козел.

– Потому что мне захотелось.

– А-а…

– А это твое волосатое пузо…

– Сожалею, что оно тебе так не понравилось, дорогуша.

– Слушай!

– Да, любовь моя.

– Интересно, в кого превратит его Белый Агнец? А, ты, тупоголовый? Кто это будет? А?

– О Гиена, дорогой, сказать тебе, что думаю я?..

– Ну?

– В зайчика!

– Нет! Нет! Нет!

– Почему же нет, дорогой ты мой?

– Молчать, дубина! В петушка!

– О нет, дорогуша.

– Что ты смеешь иметь в виду? Я сказал: в петушка!

– Или в кролика?

– Нет! Нет! Нет!

– Или в дельфинчика? У них такая гладкая кожица.

– И у тебя была гладкая, пока щетина не выросла. Он слепит из его костей золотого петушка.

– Наш повелитель Агнец сам все знает.

– Наш повелитель обратит его в зверушку.

– И нас тогда будет трое.

– Четверо, дурень! Четверо!

– С Агнцем, что ли?

– Он не из наших. Он…

– Он не из наших!

А это чей еще голос? Чей он такой? Не их и уж точно не Агнца!

Двое полускотов вскочили и озирались, пока взгляды их не уперлись в Мальчика. Глаза его были открыты, и в полутьме казалось, что они насторожены и внимательны, как глаза идущего по следу охотника. В лице Мальчика ни единый мускул не двигался, хоть живот его и сводило от испуганных предвкушений.

С самого начала, с той минуты, когда Козел обратился к нему с приветствием, Мальчик кусочек за кусочком складывал мерзкую, фантастическую, нечестивую картину. Странный ужас пропитывал все это гнусное место, однако ныне Мальчик знал, что ужас – лишь фон для не имеющего названия преступления. Разрозненные фразы, слово там, восклицание здесь слишком ясно давали понять, что его ожидает жертвенное заклание.

И тем не менее, в сердце Мальчика крылся осколок гранита. Нечто непреклонное. Да и в голове тоже имелось кое-что. А именно: мозг.

Мозг затрудняется работать искусно, когда ладони мокры от пота, а желудок выворачивают страх и тошнота. Но с упорством просто-напросто яростным Мальчик повторял и повторял: «Он не из наших!»

Губы Гиены раздвинулись, показав в ошеломленном оскале мощные зубы. Могучее тело, казалось, вибрировало под белой рубашкой. Руки вцепились одна в другую, словно сойдясь в смертельной схватке. Что до Козла, тот подскользнул к коллеге и вперился в Мальчика глазами цвета лимонной кожуры.

– Из наших? Сама эта мысль абсурдна, джентльмены. Уж нас-то какому-то бяшке не провести.

Мальчик почти вплотную подполз к ошалелой паре, приложил палец к губам и начал в совершенном безмолвии складывать ими слова.

– У меня для вас есть великая новость, – промолвил он. – Не спускайте глаз с моих губ… Вы станете подлинными Царями! Ибо у вас есть характер, джентльмены, у каждого свой. Есть головы, есть мускулы, есть возможности, и что важнее всего, есть воля добиться…

– Воля добиться чего? – спросил Гиена, с такой силой выплюнув коленную чашечку, что та ускакала во мрак, точно монета.

– Воля добиться свободы. Свободы обратиться в Царей… – ответил Мальчик. – Ах, какую вам это сослужит службу, джентльмены.

– Что сослужит? – спросил Козел.

– Ну как же, ваша красота, разумеется.

Долгое молчание, двое скотов вглядываются в Мальчика и пакостный свет разгорается в их глазах.

Мальчик встал.

– Да, ты прекрасен, – сказал он. – Взгляни на свои руки, пятнастые и длинные, точно дубы. Взгляни на гнутую спину. Она подобна вздымающейся буре. Взгляни на обритые челюсти, крепкие, как смерть, – и на длинную морду – ах, джентльмены, разве все это не очаровательно? Взгляни на белую, точно пена, рубашку, на полночную гриву. Взгляни на…

– А на меня чего ж никто не глядит? – спросил Козел. – У меня вон глаза желтые.

– К чертову дьяволу твои желтые зенки, – с яростью выговорил беззвучно Гиена и повернулся к Мальчику. – Что ты там сказал насчет «Царей»?

– Не все сразу, – ответил Мальчик. – Нужно иметь терпение. Ныне день надежды и буйной мести. Не прерывай меня. Я посланец другого мира. Я принес вам золотые слова… Слушайте! – сказал Мальчик. – Там, откуда явился я, нет более страха. Но есть рев, и завывание, и треск костей. А иногда безмолвие, в котором пред вами, развалившимися на тронах, пресмыкаются ваши рабы.

Гиена с Козлом оглянулись на занавешенный вход в святилище Агнца. Их явно томило смущение. Но и волнение тоже, и раболепство, хотя о чем толковал им Мальчик, они покамест не поняли.

– И как только вы тут живете! – продолжал тот. – Это – места для червей, не для сынов человеческих. Но даже черви, и нетопыри, и пауки не суются сюда. Ибо здесь – дом лизоблюдов, рабов и льстецов. Не лучше ли жить на свободе, в великолепии, там, где вы, сударь, – теперь он обращался к Козлу, – сможете зарыть вашу роскошную голову в белую пыль, а вы, – это уже к Гиене, – вырезать себе дубину, да, и поработать ею. И ах! Полные мозга кости для ваших яростных челюстей, нескончаемые мозговые кости. Я же пришел, чтобы отвести вас в те края.

Снова два взволнованных зверя оглянулись туда, где, точно белое изваяние, с тусклой пеленой на глазах, сидел за завесами Агнец.

Однако привычку многих лет не так-то легко избыть, и, лишь когда Мальчик углубился в подробности насчет того, куда он собирается их отвести, да где они заживут, да как будут выглядеть их золотые троны и сколько рабов станет прислуживать им, и в сотни иных вещей, только тогда осмелились они упомянуть об Агнце: и то потому лишь, что Мальчик неприметно для них, обманом, заставил обоих признаться в их страхах. Он не дал им и минуты, чтобы опомниться, но толчками вел их умы от утверждения к утверждению, от вопроса к вопросу, пока не только не зачаровал обоих риторикой, но и не разбередил в их телах язву мятежа – ибо обоих Агнец по временам запугивал до смерти, и только ужас удерживал их при нем.

– Джентльмены, – сказал Мальчик. – Вы способны помочь мне, я способен помочь вам. Я могу дать вам власть под светом солнца. Могу дать пустыни и зеленые пустоши. Я могу вернуть вам то, что было вашим, прежде чем он исковеркал самое право вашего первородства. А вот о том, что можете вы дать мне. Сказать вам?

Гиена приблизился к Мальчику и что-то еще более жуткое, чем прежде, проступило в изгибе его спины. Подойдя совсем уж вплотную, он придвинул длинную, обритую образину к лицу Мальчика, и тот увидел в глазах зверя свои отражения – и увидел также, что зверя трясет от страха.

– Что можем мы дать тебе? – безмолвно спросил Гиена и следом, точно быстрое эхо:

– Что это, дорогуша? – спросил Козел. – Скажи твоим…

Фразы он так и не закончил, потому что воздух наполнился голосом Агнца, и все трое, услышав его, повернулись к завесам и увидели, как те разделяются, и некто семенит меж ними – некто неестественно белый.

От протяжного блеянья шерсть на спине и руках Гиены встала дыбом, а Козел так и вовсе закоченел на месте. Было что-то цепенящее в этой невинной на слух ноте – что-то лишенное для Мальчика смысла, потому что он не изведал мучений, которые неизменно за нею следовали. Но для Козла с Гиеной все было иначе. У них имелись воспоминания. Они о мучениях знали достаточно.

Впрочем, одно Мальчик понял, а именно: двое скотов, наполненных мутью жалкого страха, теперь для него решительно бесполезны, но точно так же – и для своего хозяина.

Мальчик не мог знать, что гнев, изливаемый блеяньем, пробужден пустотою стола. Где пир? Пир, во время которого Агнец намеревался начать покорение целенького человеческого отродья? Где его отвратные прихвостни?

И когда он, Агнец, проходил с высоко поднятой головой, с телом, искрящимся, точно иней, сквозь завесу, он в то же время вслушивался настороженными ушами, внюхивался расширенными ноздрями и немедля учуял благоуханье Гиены.

Перемещаясь с проворством и изяществом танцора, Белый Агнец сразу же двинулся к ним.

Для Мальчика это был момент решающий – теперь или никогда. Не успев задуматься, он сбросил башмаки и беззвучно отступил в ближнюю мглу – при этом ему пришлось скользнуть мимо Гиены и, проскальзывая, он увидел нож – длинный, тонкий, смертоносный ярд стали, – и выдернул его из-за пояса зверя, однако шорох, который он при том произвел, приковал к нему незрячий взгляд Агнца.

Хоть Мальчик и передвигался на цыпочках, не только не видимый запеленутыми глазами, но и не пересекавший линию их взгляда, Агнец с жуткой точностью повторял все его перемещения. Но вот он вдруг отвернул от Мальчика шерстистую голову, повел незрячим взглядом и надменно обошел двух полускотов кругом. Обе твари повалились на землю и словно бы начали на глазах распадаться. Они и прежде-то были пародией на жизнь, теперь же от них уцелели лишь останки этой пародии.

Ибо, пока Агнец семенил, огибая их, оба полностью отдались на его высшую волю и глаза их молили только об уничтожении.

– Когда я вас поцелую, – сладчайшим на свете голосом сообщил Агнец, – вы не умрете. Смерть слишком мягка, смерть слишком завидна, смерть слишком щедра. Вы же получите боль. Ибо вы говорили с Мальчиком, а он был моим с первого слова, вы прикасались к нему, а он был моим с первого прикосновения. Вы разговаривали обо мне и слушали Мальчика, а это измена. Вы не подготовили пир. И потому получите боль. Приблизьтесь и будьте целованы, чтобы боль могла состояться. Приблизьтесь ко мне… приблизьтесь.

При виде двух тварей, с трудом отрывавших распластанные тела от пола, на Мальчика накатила тошнота и душевная, и телесная, и он, подняв над головою меч, начал дюйм за дюймом подступать к Агнцу.

Впрочем, продвинуться он успел всего на несколько футов, когда Агнец, перестав описывать петли вокруг несчастных, отворотил лицо в сторону и принял позу крайней сосредоточенности. Мальчик, затаивший дыхание, не слышал в пустом безмолвии ничего, но Агнец способен был различить биение всех четырех сердец. Вот на одно из них, на сердце Мальчика, он и нацелил теперь сознание.

– Не думай, будто ты можешь что-либо предпринять, – сказал Агнец голосом, похожим на перезвон колокольчиков, – потому что ты уже лишаешься сил… самая суть твоя из тебя истекает… ты становишься моим.

– Нет! – крикнул Мальчик. – Нет! нет! звякающий ты сатана!

– Крики тебе не помогут, – сказал Агнец. – Империя моя пуста и пола, а потому не кричи. Взгляни-ка лучше на свою руку.

И Мальчик, оторвав взгляд от ослепительного упыря, завопил, увидев, что не только пальцы его искривлены неестественно, но и сама рука мотается из стороны в сторону так, словно никакого отношения к телу не имеет.

Он попытался пошевелить ладонью, однако ничего не произошло, разве что в голосе его, когда он вскрикнул от страха, прозвучала нота, которой Мальчик не узнал.

Слепой взгляд давил его, точно страшный груз. Мальчик хотел отступить, однако ноги не подчинились ему. Но голова оставалась свободной и ясной, и он понимал, что сделать может только одно – разрушить чары вглядывания какой-нибудь неожиданной выходкой, и едва эта мысль родилась в нем, Мальчик тихо-тихо согнулся, уложил меч на каменный пол и сунул правую руку в карман, отыскивая ключ либо монету. По счастью, монеты там были, и не одна, и Мальчик, схватив сразу две, метнул их повыше в воздух. Ко времени, когда те ударились об пол за спиною у Агнца, Мальчик уже подцепил меч оставшейся еще здоровой рукой.

Вниз полетели монеты с неожиданным звоном, сразу за Агнцем и на какой-то меленький, мгновенный промельк времени напряженное всматривание тирана прервалось и смертный груз притеснения спал с воздуха.

То был лишь миг – миг, в который все и надлежало свершить, пока не воскресло зло. Очищение воздуха позволило ногам Мальчика на долю секунды отлипнуть от пола, изгнало дрожь из поврежденной левой руки, и он, ощутив, что ничем не скован, взвился в прыжке. В сущности, когда он прыгнул, взмахнув мечом, воздух, казалось, распахнулся пред ним. Меч пал на череп Агнца, развалив его на две полетевшие в стороны половинки. Но крови не было, как не было и ничего схожего с мозгом.

Мальчик наносил по шерстистому телу, по рукам удар за ударом: все то же, что и с головой – полная пустота, лишенная органов и костей. Шерсть лежала, окружая Мальчика ослепительными завитками.

Он упал на колени, останки белого зверя раскинулись вокруг, будто Мальчик и не убивал никого, а всего лишь остриг овцу.

Из непроглядной тьмы, в которой корчились пред своим повелителем покорные Козел и Гиена, вышли два дряхлых старца. Один был сутул, другой шел, шаркая, несколько боком. Они не говорили друг с другом, не говорили с Мальчиком – и он с ними тоже. Они провели его сквозь холодные галереи, сквозь арки и горловины шахт, пока, наконец, уже вверху, на воздухе, не отошли, так и не промолвив ни слова, в сторону.

Какое-то время Мальчик блуждал, но все же пришел, перебирая ногами, точно во сне, пришел, наконец, к широкой реке, где его поджидали несчетные псы. Он сел в лодчонку и плывущая стая толкала ее по воде, и ко времени, когда лодка коснулась другого берега, все приключение выветрилось из его головы. Не много прошло времени, прежде чем один из отрядов искателей обнаружил Мальчика, потерянного и усталого, в крошащемся внутреннем дворике и отвел назад, в его незапамятный дом.

Давным теоретически давно, пребывая в одиночестве на великой постели, обнаружил я, что не ранее чем голова моя покидает подушку, просыпаюсь я и в одном, и в другом глазу. Насколько много сна просыпалось у меня из того и другого глаза, сказать не могу, но свет был ярок окрест меня, а пронзительные крики птиц глушили мне уши – такими громкими слышались мне они, что не мог я распознать, в мозгах у меня звучат они или же вокруг головы моей и членов рисуют спирали, слишком проворные для взора.

Не мог я припомнить ничего – разве что выступаю из мрака, из благой, все приглушающей мглы, тьмы дневной, летнего сезона сепии, и вот я в сиянье, свеченье ночи, весьма будоражащем кости мои, где все представлялось алмазно-ясным и близким, пугающе недалеким, а также осязаемым, объемным и четким, и простейшая каменная песчинка – малейший листок древесный – окрашены светом будто бы вручную.

Поначалу не мог я определить и своего размера, но меня пронизывало ощущенье высоты, и я, посмотрев вниз, с первого взгляда не сумел понять, что за обувь предпочитаю, хотя ни облачка не застило обзора, открывавшегося от головы моей на новехонькую пару походных сапог змеиной кожи. Не только были они крепчайшей и блистательнейшей змеиной кожи, но и скорость, с которой один заступал за другой, меня поразила, ибо очевидно было, что вознамерились они отправиться в некое путешествие с самой незамедлительной целью. Представленья о том, куда направляются они, у меня было не больше, нежели о том, почему руки мои воздеты, а кончики пальцев сведены вместе и нацелены на уровень сердца моего, словно бы нос судна. Но я отчетливо понимал, что все мои попытки остановить продвиженье будут тщетны, ибо я уже пустился в путь. Куда? Этого я не знал. Да и в таком стеченье обстоятельств безразлично мне было. Довольно и того, мнилось мне, что я – в пути после долгих лет бездвижности.

Я поднял взор от умелого и целеустремленного перемещенья стоп моих, облеченных в змеиную кожу, и обратил внимание на иные свои одеянья, которые там, где это было возможно, развевались в непреклонном горизонтальном полете: два конца галстука моего, к примеру, расходясь от узла, летели поверх того и другого плеча моего, как вымпелы, а пиджак, какой бы ни был черный и потускневший, развертывался за мною следом, будто крылья некой огромной дичи – пернатого преисподней, о состояньи чьего спутанного гнезда (вне сомнений располагавшегося в мутовчатой глотке некой вершины, заплатанной кровью) я размышлял с содроганием. Но что за печаль – сколь зловещ бы ни был мой летучий пиджак, навредить мне он никак не мог, и я даже не удостоил его вторичным взглядом через плечо, а обратил глаза на то, что лежало впереди и окрест меня.

У меня не было ощущенья скорости, хотя предметы пролетали мимо – не так стремительно одесную, как ошуюю – что есть, то есть, – но, несмотря на все это, весьма стремительно, а поспешнее всего – над моею головой, где, обгоняя меня, неслись попугаи с библиями в клювах.

Одного за другим проносило их потоком, красных, оранжевых, желтых, зеленых, синих, индиго, фиолетовых, в таком вот порядке чередованья, листы Бытия трепетали в клюве пурпурной птицы, Левит у следующей и так далее, до Иисуса Навина, после кого у меня в ушах вновь трещала зелеными страницами своими дикая история об Эдеме, проносясь мимо, и я на несколько мгновений смежил веки, меж тем как ноги мои спешили дальше. Немного погодя мне удалось вновь распахнуть глаза и вовсе уже не замечать спектральных птиц, разве что время от времени все попугаи разевали убийственные клювы свои и орали «Аминь», после чего с лязгом снова закрывали рты, чтобы не лишились равновесия библии и не спорхнули вниз. Но даже к этому привык я и сумел сосредоточиться на том, что лежало еще дальше впереди.

Одесную от меня кашлял и чихал зеленый океан, несколько цвета неспелого яблока. Пески вдоль кромки его покрыты были бессчетными лонгшезами, и холст каждого окрашен однообразными полосами красного и белого. Очень аккуратны были они, очень чисты – совокупно или же порознь, в зависимости от их предпочтений. Но в них никто не сидел, да никого и не видать было на том широком, ясном променаде. Насколько хватало глаз, у ножек самых мористых пляжных стульев скользили кружочки пены.

Ошуюю же серый горный хребет был весь усеян виллами креветочного цвета, всякая – подобье своей соседки. В саду подле каждой сидело что-то курящее трубку. Я быстро отвернулся.

Впереди меня лежала дорога, по которой я путешествовал. Была она холодна и смертельно бела от искусственного снега, и вот тут-то приметил я нечто весьма причудливое. Обративши внимание, что в отдалении белая дорога по середине своей крапчата, я постепенно уронил взгляд, покуда не осознал, когда в поле зренья моего попали мои же ноги, что смотрю на следы. Они стремились мне навстречу – или же так мне казалось, – по долгой полосе искусственного снега, и покуда меня влекло вперед и по ним, я обнаружил, что стопы мои безошибочно попадают в их мелкие чаши-рыбки. Как бы я ни старался, избежать их не мог. Шаг за шагом падали так, словно им эти места предначертаны. Я пытался прыгнуть вбок, однако некий магнетизм притягивал подошвы моих сапог змеиной кожи в летучие отпечатки. Но мало того. Вглядываясь в каждый по очереди сразу перед спуском любой моей ноги в чашу, я отчетливо видел, что следы это – мои: в придавленном снегу являли отпечатки чешуйки змеиной кожи. Сомнений никаких быть не могло – не говоря уж об улике попроще: ступни мои, длинные, изящные и с подвернутыми внутрь пальцами, не имели подобий, да и, говоря вообще, никаких соперников средь всех ног на белом свете.

Ответа я избежать никак не мог. Я шагал по себе, по своему прошлому; по ранним своим дням; по своему детству, когда странствовал по белым дорогам чуда и невинности, что подобны были отзвукам давно известного и временно забытого. Но все это, конечно, мило. Детство мое таким отнюдь не было. Его окружали высокие серые просторы обоев и пожелтевших фотографий свадебных компаний, собачьих голов и крикетных команд. И громадные тетушки сидели, словно бы проглотивши кол, по углам полуосвещенных комнат и заполняли их собою, а дядюшки ковыляли по коридорам с ружьями подмышкой, волоча за собою колчие свои ноги. А сам я был шалопай. Никакого белоснежного чуда во мне или невинности не наблюдалось. Напротив, я всех раздражал – и ничего странного, насколько мне припоминалось, не могло объяснить этого переживанья. Все было так заурядно: громадный грецкий орех за окном детской, а в зеленой листве его застряла обломленная белая ветвь и не упала наземь. Еще я был жадина – а мои родители слабосильны, и все очень уныло. Как связано это со следами, в которые я ступал, – с этими остатками меня? Никакого ответа не находилось.

Мне начало досаждать то, как тело мое перемещается вперед в полном пренебреженье какою бы то ни было целью. И без того нелепо оказаться на пути туда или сюда, не имея ни малейшего желания где-либо оказаться, но путешествовать, как заводная кукла, к неведомой цели представлялось мне делом нездоровым и нелепым. Я утратил всяческий интерес к тому факту, что это странно, ибо таковым все это больше не было – лишь отвратительно унылым.

Ноги мои, очевидно, обладали большею нравственной силой и виденьем, чем я сам, и на миг я вдруг вспылил и растоптал бы сами ноги мои, что несли меня, будь я в силах подчинить их себе. Я начал их ненавидеть. Меня злило, что их две. Тот простой факт, что пары ног требует сам принцип локомоции, меня убеждал мало. Две ноги вдвое докучливей одной, если путешествуют по собственной воле, а я у них во власти, покуда несут они меня вперед по безымянному краю. И вот тут мне стало страшно: безымянный край. Сами слова эти пугали меня больше обстоятельств – и я затрясся на ходу, и разум мой исполнился ужаса от возможностей, какие передо мной раскрыло это перемещенье.

Предположим, меня выведет на кромку некоего обрыва и принудит выйти в пространство… Предположим, ноги мои приведут меня в какую-то колкую берлогу клыков – или в полночный погреб, полный плещущей воды, где над холодной поверхностью то и дело мелькают спины мягких зверей, да время от времени какая-нибудь мокрая желтая голова мяукнет да утонет вновь…

Или же, предположим, ноги мои вынесут меня в какую-нибудь обширную залу, всю заставленную партами, и поднесут к единственной незанятой, искромсанной и исчирканной десятилетьями перочинно-ножевых ран, изувеченной инициалами битых мальчишек, не способных разобраться в алгебре… которые рыдали и страдали от ужаса и вихренья алгебраических знаков… которые болели из-за алгебры и умирали от нее; а на другом краю великой этой залы учитель, чье лицо без черт, повернулся пустой своею маской ко мне так, что запястья и лоб у меня все в поту от страха, а в испятнанной чернилами руке не удержать скользкую вставочку и алгебра пляшет на бумаге, как мухи по оконному стеклу…

Или, допустим, ноги приводят меня в такую округу белизны, где не способны дышать никакие краски, и я кричу, зову цвет, а он все нейдет; лишь белизна, что как теория, сцеживает из жизни любовь.

Я стукнул себя по голове, чтобы убить страх, мною овладевший, и в потугах отвлечь рассудок поглядел влево и вправо. Но лонгшезы по-прежнему стояли тьмами своими у моря. Долгие нескончаемые пески изгибались за горизонт. Пена все так же окружала ножки самых мористых кресел – чаек там не было, но море оставалось ярко, и кашель и чих миллионов его маленьких волн звучал жидко и очень далеко – очень несчастно – и ужасно, – ибо где тут совочки и песчаные замки, и купальные кабинки, и ослики, тетушки и женщины-страшилища, воздушные змеи и детвора? О, далеко они – в дали, на каких-то школьных каникулах – когда, если б боль сердечная была моей, я уже и не мог их припомнить.

А ошуюю – хребет серых гор и розовые виллы, но я быстро отвернул голову свою из страха увидеть то самое в садиках, с трубками во ртах. По смерти томился я, терзался и молился я, лишь бы прекратилось все хотенье – лишь бы настало невыразимое достижение окончательной атрофии.

Однако же, как ни диковинно, усталости я не ощущал. Сапоги змеиной кожи летели подо мною, а тело мое было легко, как дыханье воздуха. А затем случилось так, что, хоть и отвернул я голову свою ненадолго от суши слева от меня и от моря справа, какой-то непокой шире и превыше моих мук вынудил меня вновь обратиться к океану, ибо помстилось мне, будто обеспокоило меня воспоминанье о том, что я только что увидел, но вспомнить, что это, я не мог. Но тут же узрел то, что на меня так подействовало, хотя глаза не передали мозгу никакого сообщенья, когда в последний раз видели они прибой. Он был ближе. Он надвигался. Но не только сами волны – с ними и лонгшезы. Мотнувши головою влево, я обнаружил то, чего ожидал: горы с розовыми виллами тоже подступали – дистанция меж склонами и морем сужалась, покуда не стало казаться, что вот-вот, и лонгшезы окажутся в садах вилл, а курившие трубки – по колено в соленой воде, и волны заплещут вверх и зальют собою аккуратные зеленые лужайки, и затопят гостиные домов креветочного цвета.

Но дорога из искусственного снега все еще расстилалась предо мной – и вдруг следы прекратили лететь вперед, и меня дернуло судорогой косности и безмолвия, а небо спустилось свинцовым пологом с желтым кругом, нарисованным посредине его. И желтый этот круг снизошел с небом вместе мертвым грузом, и, ударивши по голове мне, солнце растеряло весь свой вес и все очертанья, ибо растаяло и, ручейками стекши мне по лицу и плечам, мягким лепестком пламени, словно плюха меда, застыло в складке моего рукава.

И вот уже снова раздался клич попугаев: «Аминь! Аминь! Аминь!» – и страницы Второзакония спорхнули на лицо мне, и я, опустив лампу, расплылся в сон безмятежной красоты, а белые простыни постели моей, прохладные, как вода, колыхались вокруг моих членов и вздыхали: «Твое путешествие окончено – так заведи ж часы… так заведи часы… так заведи часы…» – и неизреченно счастливый оттого, что более не бодрствую крепко, повернулся я в великой постели на другой бок, и сна мне стало и в том, и в другом глазу вдоволь.

Быть может, все потому, что у меня чердак протекает, поскольку я неисправимый романтик. Мне до сих пор не дают покоя «Копи царя Соломона». У меня в памяти перемешались «Коралловый остров» и «Баллады голубой воды».[7] В восторге воспоминаний лежат, перепутавшись, «Остров сокровищ» и «Вперед, на Запад!». Бен Ганн и Эймос Ли,[8] Ахав и Крузо – они по-прежнему со мною в мешанине папоротников и пальм.

Да, пальмы – потому что меня всегда манили к себе тропики. Те тропики, что отыскиваешь между толстых картонных крышек переплета в книжках историй с загнутыми уголками захватанных пальцами страниц. Тропики, каких хочешь, а не какие они есть.

Но я никогда не был ни благоразумен, ни достаточно честен или храбр, чтобы признать, что весь этот мир радужной окраски так же фальшив, как паричок морковного цвета. Но я уж таков, и именно поэтому совершил этот бунтарский жест, издал этот вопль против машинного века – что повлекло за собой причудливую череду последствий.

Все началось однажды утром на острове Сарк. В тот день витало что-то в воздухе – пряное благоухающее что-то, само по себе почти тропическое, хотя небеса мне свидетели – от меня до островов пряностей, колибри и черепах пролегали тысячи миль. Но я вдыхал глубоко – и я томился. Томился. По чему? Сначала этого я не знал, но понимал: наверняка по чему-то такому, что было у меня в детстве. По символу, видать.

Пока все это у меня внутри происходило, я поймал себя на том, что расхаживаю взад-вперед по ершистой лужайке перед нашим домом; когда же остановился, перед глазами у меня все расплылось, и я увидел долгие пляжи Сакроты и мятущиеся головы пальм… и тут взор мой прояснился – я снова был на Сарке и вперялся в середину газона, на котором росла лишь шершавая трава.

Тогда-то я и понял, чего хочу. Я желал свою собственную пальму – настоящую живую пальму, чтобы стояла она гордо и прямо перед окнами моего дома, а ветви ее трепетали в мягком воздухе. Вот чего мне хотелось.

– Что ты делаешь, Джон?

То был голос моей жены, донесшийся с крыльца.

– В чем дело? Призрака увидал?

– А, да нет, ничего, – ответил я. (И тогда, и до сих пор я лгу по привычке.)

– Ну а по мне, так ты на вид словно спятил, – сказала моя жена. – Иди кофе пить.

Теперь уже замысел обзавестись собственной пальмой вспыхнул яростным пламенем, яростнее некуда.

– А на Гернси нет какого-нибудь знаменитого питомника, дорогая?

– Какого еще питомника? – ответила жена. – Незачем ехать на Гернси.

– Питомника для деревьев и всякого, – сказал я.

– Есть «Чудо-Садовод», если ты про это, – сказала моя жена. – Он знаменитый. Но иди уже кофе пить. Остывает же!

Надеясь, что за мной не наблюдают, я перелистнул страницы телефонной книги Гернси. Обнаружил имя ботанического джентльмена, в чьих пышных питомниках некогда мне показывали, чего могут добиться чудо-садоводы, если постараются.

Поднявши взгляд от страниц, я заметил, что жена моя не обращает на меня ни малейшего внимания. Не уверен, что мне было это по нраву, но такого я и хотел. Либо одно, либо другое.

Украдкой я снял телефонную трубку. Голос телефонного узла Сарка спросил, чего мне угодно.

– Мне угодно гернсийский номер, – сказал я.

– А, – отозвался голос. – Полагаю, вам известно, что «Веселая вдова» в четверг делает обратный рейс.

– Кому ты звонишь? – спросила жена.

– Мало того, – добавил телефонный узел, – корову забивают. Стоило, мне кажется, вам сообщить.

– Мне нужен Гернси-1010.

– Ты кому звонишь? – спросила жена.

– Ш-ш… ш-ш… – сказал я.

Планы мои уже шли насмарку. Мне хотелось, чтобы все выглядело вполне броско, но вести о «Веселой вдове» и убое коровы лишили то, что я делаю, крахмальности.

Не знаю, почему, но в тот день я вспоминал, как на меня – давным-давно – действовал «Коралловый остров», в той комнатке, где я его читал, сидя у окна в правой стене, я помню. По-моему, дело происходило в каком-то приморском городке – может, в Уэймэте, но это я уже забыл. И все утро от меня не отступало идеально припоминаемое ощущение тропического возбужденья в той прибрежной комнатке. И тогда я подумал… но я расскажу вам, что сделал, это будет проще.

И тут до меня донесся голос – голос того Чудо-Садовода.

– Алло.

– Алло, – сказал я и затем очень громким командирскими голосом, весьма предпочитаемым теми, кто смертельно боится того, что делает: – Я хочу пальму. Да, пальму. Незамедлительно, будьте добры.

Я поднял взгляд. Для меня то был великий миг. Моя жена выглядела определенно удивленной.

– Разумеется, я могу снабдить вас пальмой, – произнес голос. – Какую разновидность предпочитаете?

Это нанесло мне жестокий удар. Такая вот въедливость. Меня ею тряхнуло за самое слабое место, а именно – за недостаток общего знания. Откуда мне было знать, какой разновидности. Я думал, что пальмы – они пальмы per se.[9]

Я знал: если завязать дискуссию о всех «за» и «против» различных пальм применительно к почве, местным погодным условиям и тому подобному, я очень скоро выкажу себя вопиющим любителем, каков я и есть, не только в его глазах, но и, что хуже, перед моей женой, а ведь именно на нее я так тщился произвести впечатление.

Но, кажется, я поступил довольно ловко.

– Я вам перезвоню через полчаса, – сказал я и повесил трубку.

Быть может, прозвучало это грубо, но мой статус садовода не пострадал.

– Что все это такое? – спросила моя жена.

– Предоставь все мне, дорогая, – ответил я. – Дело техники. – И нырнул к себе в энциклопедию. Том «П-План» вскоре напомнил мне: семейство Пальмовых таково, что посрамит любое викторианское ménage[10] близостью своих племянников, тетушек и братьев, племянниц и внуков. Мне напомнили – хотя, наверное, следовало бы сказать сообщили – о существовании веерной пальмы талипот, финиковой пальмы, пальмировой пальмы, ротанговой пальмы и египетской пальмы дум. Имелись перистые пальмы Арека, Кентия, Каламус и Мартинезия, а также веерные Латания, Борассус, Хамеропс и Сабаль, из множества прочих.

Существует, узнал я, тысяча пятьсот видов пальм, преимущественно – тропических. Это меня обескуражило. Я начал потеть. Ко мне подступала некоторая паника. Чилийская кокосовая, сиречь Jubaea spectabile, распространяется вплоть до южного своего предела по 37° широты, а крупные центры ее ареала – тропическая Америка и тропическая Азия, однако в тропической Африке встречается их всего лишь дюжина родов, зато некоторые виды, вроде пальмы дум (к черту этот дум, подумал я, а лицо у меня все пылало от ощущения собственного невежества) и пальмы делеб или пальмировой (Borassus flabellifer), имеют широкое распространение.

Черта с два они там что-то имеют. Меня от них уже тошнило. Но во мне проснулось ослиное упрямство. В конце концов, не мог же я снять трубку у жены на глазах и потребовать доставку пальмы, а затем нагло отпереться.

Весь смысл сводился к тому, чтобы выглядеть сообразительным, прозаичным и, если вы меня понимаете, довольно оригинальным и грандиозным. Все же выродилось в нечто столь смятенное и позорное, что я понимал: если не стану действовать быстро – потеряю хватку.

Сидя с «Британской энциклопедией» на коленях, я поглубже вздохнул и снова снял трубку.

– Алло, – произнес голос.

– Гернси-1010.

– А вам сообщали о…

– Гернси-1010, – возопил я.

Повисло смертоносное молчанье, пока на линии мне вдруг не курлыкнул Голос Чудо-Садовода (сколько же кошмарного самообладанья было в нем).

– О пальме, – сказал я.

– Ах да.

– Я размышлял о веерной пальме, – пробормотал я.

– Очень разумно, сэр.

Я выпрямился, чувствуя себя значительно лучше, и попробовал отыскать соответствующее место в «Британике».

– Вероятно – Chamaerops humilis, трахикарпус, э-э, полминуты – или ту чилийскую штуку, но что бы вы порекомендовали? – поспешно добавил я.

– Вы готовы оставить это на мое усмотрение, сэр?

Черт бы побрал этого человека. Откуда ему было знать, что одним глазом я смотрю в книгу.

– Превосходно, – сказал я довольно бурчливо, однако втайне – с немалым облегченьем.

– А размер ноги, сэр?

– Какой еще ноги? Воцарилась значительная тишина.

– Штамба, – ответил голос, – он же ствол.

– Вы хотите сказать – какого размера дерево мне нужно?

– Именно, – сказал он.

– Самое большое, какое у вас только есть, – сказал я. – Сколько это будет рук?

– Самая длинная нога для пересадки у нас составляет около одиннадцати футов, сэр. У меня для вас как раз имеется крайне декоративная пальма.

– Составляет, значит? – произнес я. – А вы можете отправить ее сразу?

– Разумеется, сэр.

В комнате находилось два человека, один чуть пухлее, нежели сам бы предпочитал, другой – немного не слишком осанистый. Но оба дотошно ухожены. Руки у обоих были весьма подобны – мягкие и довольно-такие женственные.

– А что с прекрасным предметным созданьем в том алькове? – произнес менее осанистый из двоих.

– Моя бедная ваза? – осведомился его собеседник.

– Да, да, ваза. Но она явно далеко не так бедна. Бывают ли бедняки настолько элегантны? Мне сообщали, у них есть своя особенная красота – кто-то мне как-то раз такое сказал – не помню, кто, – не спрашивайте меня, – но все равно, даже не касаясь бедности (как оно обычно и происходит, господи помоги нам), – если вы меня понимаете – они едва ль вазы – да и не редкие они – дорогой мой дружище – можно сказать, никогда не бывают они редки.

– И мою вы таковой считаете?

– О, ну да, а как же.

– Странно…

– Почему это?..

– Я тоже так думал. Мне она обошлась в кругленькую сумму. В этом я был уверен. Мне казалось, что она вполне пристойна. На стук костяшкой отзывалась красивым звоном. Хорошее ощущение. Можно даже сказать, пахла она правильно – хотя что может пахнуть меньше керамики, я и придумать не могу, – но в последнее время, через много лет после этой первой прекрасной и небрежной поимки, я начал в этом сомневаться. Я в нее уже не верю, как раньше. Она отчего-то кажется неправильной.

– Вы имеете в виду, что считаете ее подделкой? Но это вряд ли!

– Наверное.

– Как! Это прекрасное предметное созданье?

– Наверное.

– Но посмотрите же, какой цвет – взгляните на патину – осмотрите поверхность, приглядитесь к линии, к ее изобильному охвату и плавному теченью – ох батюшки, да она никак не может быть подделкой – просто не может быть, и все – ведь так?

– Наверное.

– Наблюдается ли что-то немного, самую малость, слишком наивного в линии ее шеи? Нечто немного чересчур нарочито крестьянноватое в очерке плеч – в тех роскошных лазурных плечах? Как будто бы они капельку более пышны, нежели позволительно руке мастера?

– Наверное.

– А патина на алых журавлях – каковы ваши ощущенья? На легчайший оттенок слишком уж очевидно схватилась – лишь на тень оттенка?

– Наверное.

– Быть может – быть может. Однако же сколь я разволновался – хотя с чего бы? Надо бы тщательней за собою следить – очень и очень надо. До чего примечательно осыпается с нее вся ее слава. Я в точности вижу, о чем вы, – есть в ней все же некая скверность – определенно есть. Вы же понимаете, что я имею в виду под скверностью, правда? Как будто бы ваза испортилась, так протухает яйцо – или же мелодия, от которой устаешь, – однако свежесть свою все же сохраняет – как ни странно.

– Наверное.

– Вы правы. О как же вы правы – мне все это открылось, так очень, очень ясно. Эта штука – подделка. Да, да, теперь я это вижу. Чудовище, ха-ха-ха! Красно-синее чудовище! Как же могли вы, дорогой друг мой, вообще нечто подобное приобрести?

– У меня заняло восемь лет, дружище, а не восемь минут, чтобы прийти к своему подозренью. Восемь лет я разрывался между наслажденьем этой вазой и отвращеньем к ней. Как бы то ни было, есть лишь один способ подтвердить мое сужденье.

– И каков же он?

– Таков, чтобы ее разбить!

– Разбить?

– Разбить на части и убедиться, что на внутренней стороне круглого основанья нет маркировки в виде краба. От всех сомнений она мне стала отвратительна. Будьте так добры – засвидетельствуйте разбиенье этой фальшивой и раздутой красоты.

– Но…

– Время ли для колебаний?

– Нет, нет, дорогой мой… но…

– Никаких но – будьте так любезны подать мне вон ту кочергу. Благодарю вас…

– Вы вполне?..

– Будьте добры, помолчите.

– Но какое самообладанье – какая уверенность в собственной убежденности и каков стиль, дорогой мой друг. Вы изумляете и поражаете меня. Это великолепно. Вот вам кочерга. Я приветствую интуицию вашу. Разбейте самозванку. Сокрушите эту безвкусную дрянь!

Когда кочерга опустилась, и древняя ваза раскололась на четыре листка-обломка, ценители опустились на колени и обнаружили на неглазурованной глине оттиск в виде краба – на внутренней стороне круглого основания вазы.

Она была подлинной!

Она была подлинной!

Она все-таки была прекрасна!

Разбудила ли меня полная луна, не знаю. Вполне могла. Или же меланхолия, обуявшая дух мой и окрасившая все мои сны, стала слишком сильна, и я более не мог выдерживать ее, – и прорвалась сквозь сон мой, а я вдруг остался наяву и весь дрожа.

Не стану рассказывать вам здесь о несчастливых обстоятельствах, которые от меня отпугнули мою дорогую жену. Я не способен поведать о той кошмарной разлуке. Довольно будет сказать, что, несмотря на злосчастную любовь нашу – а быть может, как раз из-за нее, – нас разбросало в стороны, хотя, как услышите вы в дальнейшем, отчаянное это деянье не привело в итоге ни к чему, кроме кошмара.

Ложась спать, я широко раздвинул шторы, ибо ночь была пасмурна, теперь же, раскрыв глаза, обнаружил, что спальня моя залита светом луны.

Лежал я на боку, а лицом ко мне стоял гардероб – высокий шкап, – и взгляд мой поблуждал по его панелям, пока не остановился на одной его металлической ручке.

Мне было тягостно, однако покамест – никакого ощутимого повода к тревоге; и я бы снова закрыл глаза, если б сердце мое внезапно не прекратило биться. Ибо металлическая ручка на дверце шкафа, в которую уперся мой взгляд, начала очень медленно, очень уверенно поворачиваться – без единого звука.

Ни с какой долей точности не могу припомнить, что за мысли овладели мной, покуда эта латунная ручка непрестанно поворачивалась. Знаю лишь, что лихорадочные мысли, возникшие у меня, все были пропитаны страхом, поэтому рассудок мой обливался потом не менее моего тела. Но взгляда оторвать я не мог – и не мог закрыть глаза. Способен я был лишь смотреть, как сама шкапная дверца начала медленно распахиваться с отвратительной целенаправленностью, пока не открылась в лунно-залитую комнату настежь.

И тут случилось это… произошло в безмолвии, когда и зов маленькой совы из ближайшей лесной чащи или вздох листвы не потревожит ранних часов летней ночи: парадная моя одежда на вешалке медленно выплыла из гардероба и с безграничной гладкостью упокоилась в воздухе прямо перед моим туалетным столиком.

Так неожиданно, так нелепо было это, что удивительно, отчего я не утратил самообладания и не закричал. Но ужас застрял у меня в горле, и я не издал ни звука, но продолжал наблюдать, как брюки соскользнули с поперечины вешалки, покуда их нижние конечности не оказались в паре дюймов от пола, и не остались в этом положении, вялые и пустые. Едва это произошло, как некое возмущенье в плечах дало мне понять, что белый жилет и длинный черный фрак стараются выпутаться из вешалки – и вот уж, все разом, они освободились, а сама вешалка, оставив за собою в комнате безголовый, безрукий и безногий призрак, вплыла в глубины шкапа, и дверца за нею закрылась.

Вот уже вялые – ввиду отсутствия рук в них – рукава разыграли пантомиму, повязывая белый галстук под белый воротничок, а затем, что самое странное, пустая фигура в следующий же миг склонилась в воздухе под углом в тридцать градусов от пола, взмахнувши безвольными рукавами вперед, словно бы собираясь нырнуть, и, взметнувши «фалды», проплыла по комнате прямо в окно.

Не успев сообразить, что делаю, я достиг окна и успел заметить, как вдалеке, за газоном, парадный мой костюм плавно держит путь к дубовой рощице, где затем он и скрылся во тьме под деревьями.

Сколько стоял я, переводя взгляд с лужайки на долгую густую опушку дубняка, – не ведаю, как не знаю и того, сколь долго, наконец пересекши комнату обратно, смотрел я на ручку гардеробной дверцы, покуда не собрал воедино все свое мужество и не схватился за нее – и не повернул, и не распахнул дверцу. Знаю только, что в итоге я это сделал и увидел, что внутри висит лишь голая деревянная вешалка.

Наконец я захлопнул дверцу и повернулся к шкапу спиной. Принялся расхаживать по комнате в лихорадке страшных предчувствий. Наконец, изможденный, рухнул на кровать. И лишь когда забрезжила заря, я провалился в липкий сон.

А проснулся за полдень. Окрестность бурлила знакомыми звуками: в плюще за окном галдели воробьи, лаяла собака, а в нескольких полях от дома тарахтел трактор; и, прислушиваясь ко всему этому в полусне, лишь через целую минуту я смог припомнить пережитый ночной кошмар. Конечно же, то был всего лишь кошмар! Чем же еще мог он оказаться? С кратким смешком я откинул с себя покрывала, встал на ноги и принялся одеваться. И лишь когда собрался открыть дверцу гардероба, на миг приостановился. Сон был слишком уж отчетлив, чтоб от него можно было отмахнуться просто так, даже при здравом свете летнего дня, но я вновь рассмеялся, и от звука моего же смеха по спине у меня побежали мурашки. Как будто дитя – такое я однажды слышал – кричало в ужасе: «Тебя я не боюсь. Тебя я не боюсь».

Раскрыв шкап, я вздохнул с облегчением – там, скромно вися в полутьме, виднелся мой парадный костюм. Сняв с вешалки твидовый пиджак, я уже собрался было закрыть дверцу, но тут увидел, что к колену моих вечерних брюк пристал клок травы.

У меня всегда имелась привычка – можно сказать, даже пунктик – содержать свою одежду в хорошем состоянии. А коли так, мне показалось странным, отчего на костюме, который я чистил щеткой вчера или позавчера вечером, остался такой недочет. Почему я не обратил внимания на пучок травы? Тем не менее, как ни странно, я сказал себе, что, разумеется, этому должно быть какая-то простое объяснение, и маленькую сию загвоздку выбросил из головы.

Почему, я не вполне понимаю, но об этом сне я не рассказывал никому – может статься, из-за того, что все странное или причудливое противно моему вкусу, и я предполагал – вероятно, зря, – что и другим подобные вещи неприятны. Весь день от меня не отступало воспоминанье о жуткой ночи. Если б я так не опасался, что меня сочтут, по мысли моей, странным, как знать – я б, возможно, и снискал облегченья, поверив кому-нибудь этот глупый сон. Видите ли, он не просто меня пугал – он, помимо прочего, был еще и нелеп. Такому скорее улыбнешься, чем испугаешься его. Но я поймал себе на том, что улыбаться ему не могу.

Следующие шесть дней миновали без особых происшествий. На седьмой вечер – в пятницу – я отправился в постель гораздо позже, чем делаю это обычно: на ужин ко мне явились несколько друзей, и мы засиделись за беседой сильно после полуночи, когда же они ушли, я взялся за чтение, поэтому в спальню к себе поднялся только около двух, и тут же, полностью одетым, повалился на кровать и еще по крайней мере минут двадцать продолжал читать книгу.

Сонливость уже одолевала меня, но не успел я встать, чтобы раздеться, как против своей воли устремил взгляд на шкап. Полностью уверившись, что сон мой и впрямь был сном – и ничем иным, кроме сна, – я поддался этой отвратительной привычке, поэтому последним перед тем, как уснуть, видел только дверную ручку – и ничего более.

И вновь шевельнулась она, и опять, столь же для меня ужасно, как и прежде, продолжала поворачиваться преднамеренным вращеньем своим, и сердце мое, казалось, застряло меж ребрами, колотясь и стараясь освободиться в безмолвии второй ужасающей ночи. Вся кожа моя сочилась потом, а рот наполнился алчным вкусом ужаса.

То, что все это происходило сызнова, было повторением, никак меня не утешало, ибо выглядело так, будто нечто некогда невероятное теперь обратилось в неоспоримое.

Медленно, неумолимо ручка повернулась, и дверца шкапа распахнулась, и мой вечерний костюм выплыл, как и прежде, и брюки соскользнули, покуда не коснулись пола, вешалка выпуталась из плеч, и, казалось, в нелепом этом, однако жутком ритуале нет никаких перемен – пока не настал миг, когда привидение должно было повернуться к окну. На сей раз оборотилось оно ко мне – и, хотя лица у него не было, я знал, что оно на меня смотрит.

Затем, когда все тело его неистово затряслось, я не более чем на секунду закрыл глаза, но за это мгновенье одежда успела исчезнуть за открытым окном.

Я вскочил на ноги и бросился к нему. Поначалу не было видно ничего, ибо взор свой я устремлял на лужайку, ярдов на шестьдесят тянувшуюся от моего дома до лесной опушки. Ни единое существо – ни призрак, ни смертный – не могло бы преодолеть это расстояние за те несколько секунд, что потребовались мне на то, чтобы достичь окна. Но тут некое движенье в полумгле заставило меня посмотреть вниз – и вот оно, стояло на узкой гравиевой дорожке прямо подо мной. Спиной оно повернулось к дому, а рукава по бокам были чуть приподняты, хоть и пусты.

Будучи непосредственно над безглавым существом, я поймал себя на том, что вынужден заглядывать в кошмарную тьму круглого провала, чей внешний обод очерчивался жестким белым воротничком. Я глядел, борясь с тошнотой, а оно понеслось – или же поскользило – к лужайке; трудно подобрать слово, какое могло бы сообразно предположить способ, коим оно перемещалось по земле, – фрак неестественно прям, а брючины, похоже, чуть ли не влекутся по траве, хотя земли на самом деле не касаются.

Я был полностью одет, это, похоже, придало мне мужества, ибо, невзирая на внутренний свой ужас, я сбежал по лестнице и выскочил из дому – и успел заметить, как привидение исчезает в роще за газоном. На бегу отметил я место, где оно скрылось в зарослях, и, опасаясь, что могу потерять эту нечестивую тварь, лихорадочно понесся через широко раскинувшуюся лужайку.

И сделал это недаром: достигши опушки дубовой рощи, я успел поймать взглядом высокий белый воротничок и проблеск манжет впереди и правее меня.

Конечно же, рощу эту я хорошо знал при свете дня, а вот ночью она казалась совершенно иным местом, однако я следовал за привидением, как умел, временами спотыкаясь и едва ли не теряя парившее существо из виду, пока оно мелькало впереди меж деревьев. В продвижении его, казалось, нет колебаний, и мне пришло в голову, судя по избранному им направлению, что уже вскорости оно должно достигнуть первой из длинных аллей, что тянулись через рощу с востока на запад.

Так оно и произошло, ибо лишь несколько мгновений спустя листва у меня над головой расступилась, и я оказался на закраине длинного травянистого проспекта, обсаженного дубами, а менее чем в сотне шагов левее увидел свое бестелесное одеянье.

Бестелесно-то оно было, однако таковым вовсе не казалось, несмотря на отсутствие ступней, ладоней или головы. Поскольку мне стало очевидно, что предметы моего туалета пребывают в состоянии крайнего возбужденья – поворачиваются туда и сюда, порой обходят вокруг дубового ствола на противоположном краю проспекта, иногда взмывают на дюйм над землей, а плечи подаются при этом вперед, как если б, невзирая на безголовость, мой костюм вглядывался в дальнюю сужающуюся перспективу лесной аллеи.

Тут внезапно сердце мое едва не выпрыгнуло у меня изо рта: мое вечернее платье (манжеты и воротничок белели в тусклом свете) неистово затряслось, и я, обративши взгляд в том направлении, куда был обращен костюм, увидел, что к нам издали плывет льдисто-голубое вечернее платье.

Все ближе и ближе подплывало оно, ближе и ближе парило с легкою красотой, а длинная юбка его волочилась по земле. Однако ног у него не было, как не было ни рук, ни плеч. Не было и головы, но все же что-то знакомое почудилось мне в нем, когда наконец оно достигло моего черного наряда, и я увидел, как рукав моего фрака скользнул вокруг льдисто-голубой шелковой талии полой дамы – и начался танец, от которого стыла моя кровь, ибо все движенья были медлительны, едва ль не досужи, однако безголовое существо все дрожало, словно задетая скрипичная струна.

В противовес кошмарному этому колебанью вечернее платье партнерши его двигалось на странно замороженный манер, еще более кошмарный оттого, что у фигуры не было рук. Наблюдая за ними, я начал ощущать в теле жуткую тошноту, и колени под мною стали слабнуть. Ища опоры, я схватился за ветку подле меня, и к ужасу моему та обломилась у меня в руке – со щелчком, в тиши ночи прозвучавшим, как ружейный выстрел. Я утратил равновесие и рухнул на колени, но, тут же спохватившись, обратил взор свой на танцоров. Их не было – не было так, как будто не было их здесь никогда. Проспект, обсаженный высокими деревьями, тянулся вдаль в тожественном безмолвии, залитом лунным светом.

И тут заметил я нечто похожее на малую груду материи, неопрятно сброшенной на росчисть. Собравшись с духом, я шагнул под лунный свет и, шаг за шагом, стал приближаться к безжизненной груде, а подойдя к ней футов на двенадцать, увидел, что она состоит из черного матерьяла, перепутавшегося с тканью приятнее, цветом – голубого льда.

Там же, где замер я, меня пробило потом, и не могу сообщить вам, сколь долго я там оставался: тошнота нарастала у меня в желудке и разуме, – и тут одно шевеленье неряшливой кучки немедленно повлекло за собою другое, и прямо у меня на глазах детали туалетов принялись распутываться, и одна за другою подниматься с земли и вновь собираться в воздухе, а еще через мгновенье оба скрылись из виду: красивое платье устремилось по траве туда же, откуда явилось, пока не сократилось до льдисто-голубой пылинки вдали проспекта. Мой же костюм не менее проворно бежал в противоположном направлении и пропал из виду, я же остался один.

Как добрался я до дому, не узнаю никогда – скорее, мнится мне, инстинктом, нежели рассудком, ибо я весь горел в лихорадке и был смертельно утомлен.

Когда же наконец я проковылял вверх по лестнице к себе в спальню – тут же рухнул на колени и подняться не мог несколько минут. Обретши наконец опору, я обратил взгляд свой на гардероб и воззрился на латунную ручку, покуда не охватил меня порыв мужества, и я не повернул ее; дверца распахнулась.

Внутри, как обычно строго, висели мой фрак и брюки.

Последовавшую засим неделю я прожил в состоянье нервного возбуждения; возбужденья причем самого зверского. Я был испуган, но еще и – зачарован. Я ловил себя на мыслях лишь о том, что случится в следующую пятницу. Те несколько друзей моих, с которыми виделись мы в непосредственной близости от моего дома, поражались моей наружности, поскольку лицо у меня – обыкновенно цвета свежего и вида румяного – все посерело. У меня дрожали руки, а глаза метались туда и сюда, как если б меня загнали в угол.

О том, что произошло, я не рассказывал никому. Дело вовсе не в том, что я был храбр. Был я, скорее, трусом. Я неизменно питал отвращение ко всему неземному либо чему угодно хоть отдаленно сверхъестественному, и головы бы нипочем не осмелился вновь поднять прилюдно, знай, что ко мне относятся, как к чему-то вроде чудаковатого метафизика. Я понимал, что лучше мне все это пережить в одиночестве, как бы напуган я ни был, нежели рисковать воздетыми бровями – взглядами искоса. Когда возможно, все эти семь дней друзей своих я избегал. Но было одно особенное свиданье, которым я не мог, да и не желал пренебречь.

Я обещал, обещал верно, встретиться с некими своими друзьями, которые в следующую пятницу давали небольшой ужин. Но дело не только в этом – если б речь шла только об ужине, я бы изобрел какой-нибудь достоверный предлог. Нет, причина была здесь совершенно в ином. Там должна была присутствовать моя жена – наши общие друзья в неведенье своем были полны решимости нас заново свести. Они видели, как упрочивается наш недуг. Что касается меня, то весь мой организм был болен, ибо, если сказать правду, без нее я был лишь половиною существа. А она? Она, кто оставила меня, не видя ни малейшей надежды для нас, а лишь укрепленье той извращенной и отвратительной дряни, что понуждает мужчин к их собственному уничтоженью, чем больше любви – тем сильнее желанье ранить. Что же она? Как и я, говорили они, эти мои друзья, мне, она также быстро чахла.

Мы оба были слишком горды, чтобы встречаться по собственной воле. Слишком горды – или же слишком самолюбивы. Потому и устроили они искусно тот самый ужин, и настало время, когда я прибыл к ним, хозяйка и хозяин встретили меня, и я принялся вращаться средь их гостей.

Был ужин, за ним – немного танцев, и я, не будь одержим, бог весть, наслаждался бы вечером, но лицо мое то и дело обращалось к маленьким золотым часам на каминной полке, а от циферблата их – к дверям за портьерою, ведшим из вестибюля.

Вечер длился, и я уже начал претерпевать совершеннейшее потемнение духа, как вдруг она появилась, и сердце мое неистово скакнуло, а сам я отчаянно затрепетал, ибо хоть она и была совершенно прекрасна, не лицо ее первым заметил я, а льдистую голубизну ее платья.

Мы сошлись так, будто никогда и не расставались, и пусть даже знали, что встреча наша подстроена, в нас вдруг вспыхнуло столько радости, что ни единый помысел презренья не омрачил мысли наши.

Но ко всевозраставшей нашей радости прилежал подспудный ужас, ибо в глазах друг друга мы читали, что переживаем один и тот же кошмар. Танцуя, мы оба знали, что наши одежды лишь дожидаются мгновенья – два часа спустя, – когда явится нечто жуткое и наделит их чуждою жизнью.

Что нам было делать? Одно мы знали наверняка: нужно удалиться от музыки и всего собрания – того, что было весьма собою довольно, несомненно, ибо мы, должно быть, смотрелись влюбленной парочкой, с дрожью, рука об руку, покидая комнату.

Мы понимали, что должны держаться вместе. Но еще я – как и она – знал, что, если мы осмелимся вообще разрушить чары, нам следует переходить в наступление – и разом покончить с нашей ролью. Но как? Что могли мы сделать? Во-первых – не разлучаться; во-вторых – не снимать наших вечерних нарядов.

Последние часы перед тем, как пробило три, были долги, словно все дни нашей жизни. Я отвез ее обратно к себе в дом, или же – снова наш дом, – и мы остались там по преимуществу в молчанье. Поначалу беседовали о том, что все это может значить, но сие было выше нашего пониманья. Нас, похоже, избрали игрушками какого-то демона.

Мы едва не уснули – и тут позвоночник мне окутало первой дрожью. Ее голова лежала у меня на плече, и жена мгновенно проснулась – я уже вставал на ноги, все тело мое сотрясалось, а материя на спине и по плечам моим уже начала мягко биться, словно парус. Даже в ужасе своем я оборотился к ней – и она тоже вставала с дивана, подымалась так, будто ее без всяких усилий тянуло наверх, а кошмарней всего было то, что через все ее милое лицо бежал какой-то мазок, словно бы черты ее стали менее реальны, чем прежде.

– О, Хэрри, – вскричала она, – Хэрри, где же ты? – и вскинула руку мне навстречу; и о, как же драгоценно касанье пальцами друг друга, ибо их, казалось, здесь больше нет, да и лица наши тоже сбежали, и наши ноги, и руки, однако мы по-прежнему чувствовали почву под ногами и давленье холодных наших ладоней.

Затем нас пробило долгою дрожью – и накрыло тенью злонамерения. Я видел в ней лишь льдисто-голубое платье, но некое зло – зло намеренное, – казалось, втискивается в наши одеянья: мерзкое беспокойство, и нас раздирает в стороны, и с того мига я больше не мог ее коснуться либо получить благословенье кончиками ее пальцев. И тогда, против нашей воли, мы стали двигаться – а пока мы вместе приближались к окнам, я вновь услышал ее голос:

– Хэрри! Хэрри, – очень слабо и вдали, хотя мы оставались вполне близки друг к другу. – Хэрри! Хэрри, не покидай меня.

Я ничего не мог сделать, ибо нас вместе вынесло в широкие окна, а ноги наши, не касавшиеся земли, заметались туда и сюда в воздухе, словно у нашей одежды имелась всего одна цель – встряхнуться и освободиться от нас. Никак было не определить, сколько длилась эта безмолвная суматоха. Я знал одно – вся она исполнена зла.

Но мгновенья бежали, и насилие это постепенно ослабевало, как если б ощущенье зла оставалось по-прежнему мерзким, однако сама одежда, судя по всему, уставала. Когда костюмы наши вступили в рощу, казалось, они упокоились на наших телах, и, хотя сами мы ничего не слышали, они как будто бы отдувались или же пыхтели, набираясь новых сил. Так, словно желание нас убить никуда не делось, а вот силы осуществить задуманное избегали их. Когда же достигли мы аллеи, то двигались с трудом, а немного погодя – рухнули вместе под дубом.

Почти рассвело, когда я вновь пришел в сознание. Меня всего промочила ледяная роса.

Какой-то миг я не соображал, где я, но затем у меня в уме взбухло все произошедшее, и, повернувши голову вправо и влево, я обнаружил, что один. Моей жены рядом не было.

В умственных муках я приковылял домой и взошел по лестнице к себе в спальню. Там было темно, и я чиркнул спичкой. Едва ли понимал я, в какую сторону обращено мое лицо, когда зажигал ее, но сомнения мои вскоре развеялись, поскольку прямо передо мной было высокое зеркало гардероба. Там, стоя ко мне передом при свете спички, был безглавый человек, а манишка его, манжеты и воротничок сияли.

Отпрянув от него в ужасе – не только от вида его, но и от осознанья, что привидение до сих пор на свободе, а наша борьба с демонами была тщетна, – я чиркнул еще одной спичкой и повернулся к кровати.

Там бок о бок лежали два человека, и я, вглядевшись в них пристальнее, различил, что оба они покойно улыбаются. Жена моя лежала ближе к окну, а сам я – на своем обычном месте, в тени гардероба.

Мы были оба мертвы.

Той ночью Отца я ненавидел. От него воняло капустой. Все брюки засыпаны пеплом от сигареты. Его нечистые усы казались желтее и гаже от никотина, чем обычно, а меня он не замечал. Просто сидел в своем уродском кресле, глаза полузакрыты, думал господь знает о чем. Я его ненавидел. Усы его ненавидел. Ненавидел даже дым, тянувшийся из его рта и висевший в застойном воздухе у него над головой.

А когда зашла моя мать и спросила, не видел ли я ее очки, я возненавидел и ее. Ненавидел, как она одета, – безвкусно и суетливо. Одежду ее я ненавидел всеми силами. Я ненавидел и то, чего раньше не замечал: каблуки ее туфель сбились по наружным краям – не очень, но заметно. Мне это казалось гадким, неряшливым и до ужаса человечьим. Я ненавидел ее за то, что она человек – как и отец.

Она принялась нудить про свои очки и протертые локти моего пиджака, и я вдруг отшвырнул книгу. Комната была невыносима. Меня будто душило. Я вдруг понял, что должен бежать отсюда. С этими людьми я прожил двадцать три года. Родился в комнате прямо над головой. Это ли жизнь для молодого человека? Проводить все вечера, глядя, как дым плывет из отцова рта и пачкает эти его чахлые усы, год за годом, – смотреть на сношенные края материных каблуков, темно-бурую мебель и знакомые пятна на ковре шоколадной окраски? Уеду; стряхну темную, самодовольную смертность этого места. Откажусь от права своего рожденья. А как же отцовское дело, в которое вступлю я по его кончине? Ну его к черту.

Я двинулся было к двери, но на третьем шаге зацепился ногою за морщину в шоколадном ковре и, вытянувши руку опереться на что-то, сбил на пол розовую вазу.

Как вдруг почувствовал себя очень маленьким и очень сердитым. Заметил, как у матери открывается рот, и мне это напомнило о парадной двери, а парадная дверь напомнила о моей тяге сбежать – куда? Куда?

Не хотел я искать ответ на свой вопрос, однако, едва понимая, что делаю, выскочил из дому.

За спиной у меня осталась вся накопившаяся скука последних двадцати трех лет, и мне казалось, что в садовую калитку меня выталкивает ее нажим между лопаток.

Дорога была мокра от дождя – черна и сияла, как клеенка. Желтыми медузами валялись отражения уличных фонарей. Подъезжал автобус – до Пиккадилли, в страну Небыляндию – автобус к смерти или славе.

Ни того, ни другого я не обрел. Я нашел такое, что до сих пор не отступает от меня.

Огромный автобус покачивался на ходу. Блестела черная улица. В окне порхала мимо сотня лиц, словно листали страницы темной книги. А я сидел с билетом за шесть пенсов в руке. Что я делаю? Куда еду?

В центр мира, говорил я себе. На Пиккадилли-Сёркус, где может произойти что угодно. Чего же именно я там желаю?

Я желал, чтобы там произошла жизнь! Я хотел приключения – но уже боялся его. Хотел отыскать прекрасную женщину. Согнув руку, я пощупал накат своего бицепса. Щупать там было, в общем, нечего.

– Ох черт, – сказал я себе. – Ох распрочертовский черт. Это ужас.

Я уставился в окно, а там передо мною раскрылся Сёркус. Вызывающе горели огни. Когда автобус округло повернул с Риджент-стрит на Шафтсбери-авеню, я выскочил. Вокруг меня – джунгли, я здесь одинок. Вокруг бродят дикие звери. Носятся и мельтешат волчьи стаи. Куда идти? Как было бы чудесно знать здесь какую-нибудь квартиру, тускло освещенную; дверь, что откроется от тайного стука – три коротких, один длинный, – за которой ждет рыжеватая блондинка, а еще лучше, быть может, – какая-нибудь мудрая старушка с чашкой чаю, старушка благородная и почтенная, и каблуки у нее не сношены по наружным краям.

Но я не знал, куда мне идти – ни за блеском, ни за сочувствием. Идти некуда – только в «Угловой дом».

Туда я и направился. Там было не так людно, как обычно. В очереди мне пришлось простоять всего несколько минут, после чего меня впустили в огромный дворец еды, на второй этаж. О, сколько здесь мрамора и золота! Туда и сюда снуют официанты, в отдалении – оркестр: как же все это отличается от того, что было всего час назад, когда я пялился на отцовы усы.

Некоторое время я не мог найти место и, лишь когда прошел по третьему коридору между столами, увидел, как из-за столика на двоих встает какой-то старик. Дама, сидевшая напротив него, осталась. Уйди и она, мне бы не о чем было рассказывать. Ни о чем не подозревая, я сел на стул старика и, потянувшись за меню, поднял голову и понял, что гляжу в полночные омуты ее глаз.

Рука моя замерла над меню. Я не мог пошевельнуться – голова передо мной была великолепна. Большая, бледная и неописуемо гордая – теперь бы я назвал такой взгляд жадным, но тогда мне показалось, будто лицо ее выражает уверенность богачки, величественную красоту.

Я тут же понял, что не рыжеватую блондинку из мелкой моей фантазии желал я ради блеска, и не утешенья старушки с чайным подносом – а вот это достославное существо, сидевшее предо мной, в коем сочетались тайна и экзотика первой с выдержанной мудростью второй.

Была ли то любовь с первого взгляда? Отчего ж еще сердце мое колотилось, будто в кузне? Почему рука моя дрожала над меню? Зачем у меня пересохло во рту?

Словам не осталось никакой возможности. Мне было ясно: она знала, что происходит у меня в груди и рассудке. Взгляд любви, истекавший из глаз ее, едва ли не лишил меня душевного равновесия. Взявши мою руку в свою, она вернула ее на мою сторону столика, где ладонь моя и легла, как нечто умершее на тарелке. Затем она передала меню. Для меня оно не значило ничего. Все закуски и сласти перемешались танцем букв.

Не помню, что сказал официанту, когда он подошел, да и того, что принес он, не помню. Я знал, что съесть этого не в силах. Мы просидели час. Говорили глазами, пульсом и напряжением нашего возбужденного дыханья и, под конец всего, нашей первой встречи – кончиками наших пальцев, которые, касаясь друг друга в тени чайника, казалось, говорили на языке богаче, тоньше и живее слов.

Наконец нас попросили уйти – и, поднимаясь, я заговорил впервые.

– Завтра? – прошептал я. – Завтра? – Она медленно склонила свою величественную голову. – Там же? Тогда же? – Она опять кивнула.

Я подождал, пока встанет она, но нежным, однако властным жестом она услала меня.

Казалось, это странно, но я знал, что должен уйти. У дверей я повернулся и увидел: она по-прежнему сидела – очень неподвижно, очень прямо. Затем я спустился на улицу и дошел до Шафтсбери-авеню, голова моя – в вихре звезд, ноги ослабли и дрожат, а сердце в огне.

Я не решил возвращаться домой, но, тем не менее, обнаружил, что еду обратно – назад, к ковру шоколадного цвета, к отцу в его уродливом кресле, к матери с ее стоптанными каблуками.

Когда же наконец я повернул в замке ключ, близилась полночь. Мать плакала. Отец злился. Со всех сторон звучали слова, угрозы и мольбы. Наконец я отправился в постель.

Следующий день казался нескончаемым, но в конце концов моя возбужденная суета несколько облегчилась действиями. Вскоре после чая я сел в автобус, шедший на запад. Уже стемнело, но, когда я прибыл на Сёркус, было еще очень рано.

Я беспокойно бродил там и сям, у витрин лавок поправлял галстук и уже в сотый раз подравнивал себе ногти.

Наконец, вынырнув из грезы, когда уже в пятый раз присел на Лестер-сквер, я глянул на часы и обнаружил, что на целые три минуты опаздываю на наше свиданье.

Всю дорогу я бежал, тревожно отдуваясь, но, когда прибыл к столику на втором этаже – понял, что страх мой был беспочвенен. Она уже сидела, царственнее прежнего, монумент женственности. Ее крупное бледное лицо расслабилось выраженьем такого глубокого удовольствия при виде меня, что я чуть не закричал от радости.

Не стану говорить о нежности того вечера. Все было волшебно. Достаточно сказать, что мы постановили: судьбы наши соединены нерасторжимо.

Когда настало время уходить, я удивился, обнаружив, что от меня вновь ожидается порядок действий минувшего вечера. Причины этого я разобрать нипочем не мог. Вновь я оставил ее сидеть в одиночестве за столиком у мраморной колонны. Вновь скрылся я один в ночи, а уста мои еще были отравлены теми словами:

– Завтра… завтра… тогда же… там же…

Бесспорность моей любви к ней, а ее – ко мне вполне опьяняла. Той ночью спал я мало, а неугомонность моя назавтра была мучительна и для меня, и для моих родителей.

Перед тем как вечером уйти на нашу третью встречу, я пробрался в материну спальню и, открыв ее шкатулку с драгоценностями, из немногих ее безделушек выбрал кольцо. Бог свидетель, недостойно оно было пальца моей возлюбленной, но хотя бы станет символом нашей любви.

И вновь она ждала меня, хотя по такому случаю я прибыл на целую четверть часа раньше условленного времени. Покуда мы были вместе, казалось, нас скрывает полог любви – мы с ней будто бы только вдвоем. Мы не слышали ничего, кроме своих голосов, не видели ничего, кроме глаз друг друга.

Она кольцо надела на палец, как только я вручил его. Рука ее, державшая мою, сомкнулась туже. Я удивился ее силе. Все тело мое задрожало. Я шевельнул ступней под столом, чтобы коснуться ее ноги. Но нигде ее не отыскал.

Когда вновь настал страшный миг, я оставил ее сидеть прямо, а сильная и нежная улыбка ее прощанья напечатлелась у меня в уме, словно некий фантастический рассвет.

Так мы с нею встречались восемь дней и так расставались, и с каждой встречей крепче прежнего понимали: какие бы трудности у нас ни возникли, какие бы силы ни выступили против нас, именно теперь должны мы жениться, покуда нас не оставило волшебство.

На восьмой вечер все было решено. Она знала, что с мой стороны бракосочетанье должно оставаться в тайне. Родители мои нипочем не одобрят такого скоропалительного договора. Это она прекрасно понимала. С ее же стороны пожелала она присутствия на церемонии некоторых своих друзей.

– У меня есть несколько сотрудников, – сказала она. Я не понял, о чем она, но ее наставленья о том, где мы встретимся назавтра, вытеснили это ее замечанье у меня из ума.

На Кембридж-Сёркус есть бюро записи актов гражданского состояния, сказала мне она, на втором этаже некоего зданья. Я должен там быть в четыре часа пополудни. Она все устроит.

– Ах, любовь моя, – пробормотала она, медленно качая крупной своей головой из стороны в сторону, – но как же мне дождаться завтрашнего дня? – И с улыбкою, что околдовывала невыразимо, она услала меня прочь, потому что громадный мраморный зал почти совсем уже опустел.

В восьмой раз я там ее оставил. Я знал, у женщин должны быть свои тайны, их нельзя ими попрекать, а потому снова проглотил вопрос свой, который так желал ей задать. Почему, о почему же вечно я должен оставлять ее там – и отчего, когда я прихожу на встречу с нею, она меня всегда уже встречает?

Назавтра после тщательных поисков я обнаружил золотое кольцо – в шкатулке, лежавшей в отцовом туалетном столике. Вскорости после трех часов, расчесавши себе волосы так, что сияли они, как котиковый мех, я отправился в путь с бутоньеркою и чемоданом своих пожитков. Стоял прекрасный день – без ветра и с ясным небом.

Автобус летел, словно сказочный зверь, унося меня в волшебную землю.

Но увы – едва подъехали мы к Мейферу, нас подолгу стали задерживать, и не раз. Мне стало беспокойно. Когда же автобус достиг Шафтсбери-авеню, мне оставалось лишь три минуты, чтобы добраться до бюро.

Казалось странным, что, пусть свет солнца и сиял в сочувствии к моей женитьбе, уличное движение предпочитало мне препятствовать. Я ехал на верху автобуса, а здание мне очень наглядно описали, поэтому едва мы свернули на Кембридж-Сёркус, я тут же сумел его узнать. Мы поравнялись с местом моего назначения, но тут движение встало опять, и мне представилась идеальная возможность немедленно высадиться подле самого здания.

Чемодан стоял у моих ног, и я, нагнувшись за ним, заглянул в окна второго этажа – ибо то была одна из тех комнат, где мне вскоре предстояло стать мужем.

Я находился на одном уровне с искомыми окнами, и мне открылся ничем не заслоняемый вид в комнату второго этажа. От того места, на котором я сидел, до интерьера ее было не больше дюжины футов.

Помню, автобус наш сигналил во всю мочь, но уличный поток впереди не двигался. Рев сигнала долетал до меня, как во сне, ибо я весь потерялся в совершенно ином мире.

Рука моя стиснула ручку чемодана. В глаза мне, в рассудок мой вливался образ. Образ комнаты на втором этаже.

Я тут же понял, что меня ожидают именно здесь. Не могу сказать вам, почему, ибо в те первые мгновенья я не увидел ее.

С правой стороны сцены (а у меня возникло ощущение, что я в театре) стоял стол, заваленный цветами. За цветами сидел маленький регистратор в узкую полоску. В комнате находились еще четверо, и трое из них расхаживали взад и вперед. Четвертая – громадная бородатая дама – сидела на стуле у окна. Пока я глядел, один из мужчин подошел и заговорил с нею. У него была самая длинная шея на свете. Крахмальный воротничок его длиной был с прогулочную трость, а маленькая костлявая голова торчала на верхнем конце ее, будто птичий череп. Два других, беспрестанно расхаживавших, господина выглядели совсем иначе. Один был лыс. Лицо его и череп синели крайне причудливой татуировкою. У него были золотые зубы – и сверкали у него во рту огнем. Другой был хорошо одетым молодым человеком и сначала казался на вид достаточно обычным, покуда не подошел ближе к окну: тут-то я и увидел, что из его левого рукава вместо руки торчит раздвоенное козлиное копыто.

Теперь-то все вдруг и произошло. Должно быть, дверь в комнату открылась, ибо все головы сразу повернулись в одну сторону, а мгновенье спустя по комнате, как собачка, протрусило что-то в белом.

Но то была не собачка. На бегу оно держалось вертикально. Поначалу я решил, что это механическая кукла – до того невысоко от пола оно было. Лица мне разглядеть не удалось, но я поразился долгому атласному шлейфу, тянувшемуся сзади по ковру.

Достигши заваленного цветами стола, оно остановилось, последовало сколько-то улыбок и расшаркиваний, а затем человек с длиннейшею на свете шеею установил перед столом высокий табурет и при содействии молодого человека с козлиного ногой поднял это белое так, чтобы оно стояло на табурете. Длинным атласным платьем табурет тщательно задрапировали, чтобы оно со всех сторон достигало пола. Теперь казалось, что перед гражданским алтарем стоит высокая статная женщина.

И по-прежнему лица ее я не видел, хотя уже знал, каким окажется оно. Меня всего затопило тошнотой, и я снова опустился на сиденье и спрятал лицо в ладонях.

Не помню, когда автобус тронулся вновь. Знаю только, что он все ехал, ехал и ехал, а потом мне сообщили, что мы на конечной станции. Там ничего не оставалось делать – только сесть на обратный автобус под тем же номером и совершить путешествие назад. К тому времени странное облегченье уже начало притуплять остроту моей разочарованности. То, что автобус доставит меня к дверям, за которыми я родился, наделяло меня толикой приятной тоски по дому. Но тем сильнее был во мне и страх. Я молился, чтобы не возникло никакой причины, по какой автобус задержался бы на Кембридж-Сёркус.

На сей раз я сел в нижнем салоне, ибо у меня не было ни малейшего желания оказаться на уровне глаз с тем, от кого я сбежал. У меня не было ощущения, что я причинил ей зло, однако все равно она оказалась предана.

Когда автобус наконец доехал до Сёркуса, я вгляделся в полумрак. Непосредственно перед бюро располагался уличный фонарь. Я тут же увидел, что в конторе свет не горит, и пока автобус ехал мимо, я обратил взгляд свой на горстку людей, стоявших под этим фонарем. Сердце у меня в груди заледенело.

Там стояли, окаменевши словно бы злокачественною массой, – стояли там, будто бы не намеревались сходить с места, покуда не воздастся должное, – те пятеро. Лишь секунду смотрел я на них, но все до единой головы под тем фонарем остаются со мною до сих пор: длинношеий мужчина с птичьим черепом вместо головы, и глаза его сверкают, словно осколки стекла; справа от него маленький лысый человек – татуированный череп его выдвинут вперед, и свет злорадствует на синих отметинах. Слева от длинношеего – юноша, элегантное тело его расслаблено, но от оскала на лице меня до сих пор пробирает пот. Руки у него покоились в карманах, но я различил сквозь ткань очертания копыта. Немного впереди этой троицы – бородатая женщина, туша зла – и в тени, отбрасываемой ею, за ту последнюю долю секунды, пока автобус катил меня мимо, я заметил большую беловатую голову – очень близко от земли.

В сумерках казалось, будто она подвешена над поребриком, как бледный воздушный шар с нарисованным на нем красным ртом – ртом, что, принявши единственный дьявольский изгиб, скорее похож на пасть дикого зверя, нежели женщины.

Еще долго после того, как эта компания осталась у меня за спиной – застывши, так сказать, навеки под фонарем, словно нечто отлитое из воска, что-то чудовищное, – долго после того, как покинул я ее, я все же видел их всех. Они заполняли автобус. Заполняли мой рассудок. Они до сих пор его заполняют.

Наконец приехав домой, я рухнул, рыдая, на кровать. Отец и мать мои понятия не имели, в чем тут дело, но не спрашивали меня. Они так ни о чем меня и не спросили.

В тот вечер после ужина я остался сидеть – помню это и теперь, шесть лет спустя, – на своем стуле, стоявшем на шоколадного цвета ковре. Помню, как с любовью взирал я на пепел, обсыпавший отцов жилет, на его испятнанные усы, на сношенные каблуки матери. Я не отводил от всего этого глаз и все это любил. Все это мне было необходимо.

С тех пор я больше никогда не выходил из дому. Я знаю, что́ мне на пользу.

Серый кардинал (фр.). – Здесь и далее прим. пер.

«Соответствия» (фр.) – стихотворение из сборника Шарля Бодлера «Цветы зла» (1855), пер. К. Бальмонта, считается своеобразным манифестом символизма.

«Угловые дома» – сеть ресторанов и чайных английской компании «Дж. Лайонз и K°.» (осн. в 1884 г.) в стиле ар-деко, существовала с 1909 по 1977 гг. Какое-то время некоторые работали круглосуточно.

Здесь и далее – пер. С. Ильина.

Здесь и далее имеется ввиду бумажное издание книги.

Пер. С. Славгородского.

«Коралловый остров» (1858) – роман-робинзонада для юношества, пера шотландского писателя Роберта Майкла Баллэнтайна (1825–1894). «Баллады о голубой воде» (1895) – книга ирландско-американского поэта и журналиста Джеймза Джеффри Роша (1847–1908).

Вернее – Эмьяс Ли, главный герой историко-приключенческого романа «Вперед, на Запад!» (1855) американского писателя, священника, преподавателя и историка Чарлза Кингзли (1819–1875).

Как таковые (лат.).

Семья, хозяйство (фр.).