Рассказ

И пока ловцы спускали вилы в воду, — четырем духам: севера, востока, юга и запада, возносил Хе-ми заклинания. Седые, древние молитвы, верные.

Ту-юн-шан вспотел — язык во рту чужой — рыба. И море вокруг лодок желтое, клейкое, — потное. Черни вил в воде как корни. Руки над водой, как цветы. Желтое море, золотые руки и над хребтом Сихоте-Алинь великой бронзы небо…

— Не бормочи, — сказал отцу Ту-юн шан: — я устал и капуста не идет на силки, когда ты бормочешь. Скажи лучше, еще раз скажи — сколько нужно работать, чтоб уйти домой? Чтобы дома был рис, черная чени из бобов, и не ходили с палками круглоголовые солдаты…

Хе-ми отвечал:

— Ты, как трава — только радуешься. Вот я нюхаю воду и говорю — идет беда. Или ветер под морем несет на берега тайфун. Прибежит, вырвет капусту со дна бухты, унесет в море.

— Откуда тебе знать?

— Тогда умрем.

— Почему ты не скажешь, болит у меня спина или перестала? У круглоголового палка толстая. Он меня сегодня палкой по костям…

Отрубал Хе-ми корни капусты — уаханга. С заклинаньями опускал в воду. На другой идущий год, от корня опять отрастет капуста. Сказал:

— Сердце привыкло к морю. Сердце — чайка или рыба, одно.

— Круглоголовые ждут фуне. Они сидят в палатке и боятся. Я не хочу, чтоб они боялись, тогда они будут меньше драться. Я не хочу, чтоб у меня визжало на сердце, когда они идут мимо… Ты скажи, Хе ми, ты знаешь.

— Я знаю. Я говорю — будет беда. Может быть тучи огненными палками будут колотить горы, а по пути разобьют наши фанзы… А может придет наводнение с гор. Я знаю — будет беда.

— Ты говоришь много. Я хочу уйти домой. Там много народу — больше, чем у этих гор. Я хочу петь, Хе ми.

Потому, — ушло солнце, — варили на берегу рис.

Мимо фанз и костров прошли японские солдаты. Махая палочкой, считали рабочих. Уйдя к себе, круглоголовые пили в синей палатке рисовую водку и забавлялись — хлопая хлопушкой.

Ночью в разопрелую, фиолетовую темь фанзы Хе-ми прибежал одноглазый, босоногий каули и протянул испуганно:

— Святой Хе-ми, ты всезнающий. Созывай стариков, говори им, чтоб сказали радость всем ловцам уаханга: идет сюда русский. От залива Кой Лиу послали меня, мо! Был там два русский, один увел с собой каули, убил круглоголовых, — другой идет сюда, мо!

Надел Хе-ми белый халат, закрывающий ногти ног. Сказал строго:

— Зажгу огонь, чтоб видно было горы. Говори правду перед огнем.

Сел на корточки посланный.

— Жду. Жги.

Собрались старейшие каули в фанзе Хе-ми. Закрывая рот ладонью, глядели на могучее пламя, освещающее горы. Слушали посланного.

— Mo! — кричал пронзительно одноглазый. — Идет русский на лошади с тонким брюхом. Говорит всем: «Уходи к нам. Убивай круглоголовых». На груди, к сердцу, у него амулет с пятихвостами, медный.

— Мо-о!..

— Амулет у него из великого города… дал ему самый большой русский — Ле-и-но… Ты, Хе-ми, все знаешь: скажи — он говорит много — не поймешь. Почему?

Сказал Хе-ми:

— У большого амулета говорить много надо. Я таких длинных молитв не знаю, оттого у меня нет амулета. Чтоб убить круглоголовых тут… Говорит много — хорошо.

— Эго хорошо, — подтвердили каули хором.

— Людей, говорит, круглоголовых людей с островов в Корее не будет. Будут люди с широких земель, с широкими, как у медведя сердцами. Всех круглоголовых с островов можно убить.

— Очень хорошо всех убить, — сказали каули хором.

Как старый китайский лан лицо у посланного. Как древняя монета кругло и желто.

Спросил Хе-ми:

— Придет ли сюда русский, говорящий много? Будет ли говорить много и непонятно? О людях с островов и о белых людях с широких земель и об амулете великого города? Будет ли?

Отвечал посланный:

— Бегу берегом моря, как изюбрь со стрелой в боку. Далеко бежать, больно и опасно. Вижу костер горит у фанзы Хе-ми, вижу хребет Сихоте-Алинь, — говорю правду: идет сюда русский седьмой день… идет берегом.

— Мо-о!.. — сказали каули: — Совсем хорошо.

Поспешил дальше посланный. Точно белый цветок повисла на кустах его кофта. Исчезла.

Еще гуще разжег Хе-ми костер. Сидели вокруг костра каули, дальше — жены, не имеющие имени, и еще дальше — дети.

Встал лицом на запад Хе-ми. Разровнял по телу белый балахон, разгладил по груди белую бороду. Глядел на молодые теплые горы — Сихоте Алинь, спрашивал Ту-юн-шана:

— Сколько, Ту-юн-шан, сожгли круглоголовые люди с островов фанз каули?

— Много… Как пены много, — отвечал Ту-юн-шан.

Посмотрел строго Хе-ми на каули. Ответили они хором торопливо:

— Много… как морской капусты — много.

Спросил Хе-ми сына Ту-юн-шана:

— Сколько народу убили?

— Много… Будто камбалу, били народ. Много.

Подтвердили каули:

— Совсем много. Язык надо, как у обезьяны, чтоб сказать сколько.

Спросил Хе-ми:

— Бьют ли круглоголовые нас палками?

— Бьют, много бьют…

— Заставляют ли доставать много капусты, а спать мало?..

— Спать… мало спать…

— Рука у круглоголового, как топор, пуля у него со смертью… Палки у него, как деревья… Мо-о!..

Прошел по тропе, ощупал твердые осенние травы. Понюхал рыжую, пахнущую солью землю. Впустил Хе-ми тощие и сухие пальцы в землю, прислонил лоо — слушал.

Уши у каули, как сердце. Глаза, как радость.

Поднялся и сказал:

— Будет человек с амулетом через четыре дня. Через четыре дня будем убивать круглоголовых.

Отвечали каули:

— Мо-о!..

Ушли спать.

Каждые двенадцать дней в бухту приплывала шхуна. В первый приход она привезла каули, а потом отвозила вылавливаемую капусту.

Работает на японских промыслах по южному берегу корейцев много. Здесь в бухте караулить каули оставляли двух солдат. Каули, хотя словно капуста, но плети у солдат были из морского вереска. Солдат двое, без плетей, как быть?

В день прибега одноглазого, уходу шхуны был второй день.

Виднелись на берегу двое круглоголовых с синими плетями. Хлестали плетями по козлам, по длинным сушившимся стеблям морской капусты.

А уаханга, как волна, сама сегодня шла на вилы. Легко и весело развешивалась по козлам сушиться. Как тонкая белая вилка среди козел — Ту-юн-шан. Говорил:

— Зачем ловить и развешивать, если идет русский? Ты, Хе-ми, сильно слышал его шаги?

— Тебе, Ту-юн-шан, не надо русского?

— Я хочу домой. Я не люблю убивать и у меня здоровая жена, здесь в фанзе. Ты, Хе-ми, один, тебе бормотать можно… У меня здесь сын. Мне надо домой — это я знаю. А русский, может русский уведет нас на другие промыслы?..

— Круглоголовые будут здесь держать, пока мы не умрем. Я сказал: надо умирать в других местах, не здесь…

Увидал в воде круглоголовых Ту-юн-шан, сказал громко:

— Я построю дома фанзу из камня, на крышу под окном прибью кедровую ветвь… Сколько надо сбросить таких, чтоб море стало красное, и я ушел домой?

— Много, — ответил Хе-ми.

Не так, как всегда, молчали, — больше обычного говорили между собой каули.

(Нельзя мычать и реветь зверю. Про зверя надо узнать, что он думает). Тогда:

Подошел японец и опрокинул козлы с развешанной капустой. Рос злобно и крепко у него — крутой подбородок. Узки тяжелые глаза.

Ту-юн-шан поднял покорно козлы, развесил капусту снова.

Подошел второй японец. Опрокинул.

— Мо-о, — сказал нетерпеливо Ту-юн-шан, поднимая козлы.

Махнул плетью круглоголовый. Сапогом опрокинул опять.

С хрипотой, взвизгнув, выругался Ту-юн-шан.

— Цхау-о!

Японцы поспешно ушли к палатке.

Потом в проходящего мимо каули Ляны из палатки разрядилось ружье. У корейца разорвало плечо.

Каули покинули капусту. С бухты к берегу подходили лодки. Люди в белых одеждах, с широкими, подвязанными под бородами шляпами сбирались к фанзе Хе-ми.

Круглоголовый, выглядывая из палатки, сказал тревожно:

— Раскупори патроны. Они ходят быстро и машут руками. Так раньше не было… До шхуны девять дней.

— Девять.

— Я говорил — не нужно их бить, а ты любишь стрелять…

— Нас поставили и дали плетья и ружья… Я солдат, а не каули.

Вечером они не пили рисовой водки. Огонь в палатке горел тихий, маленький.

«Цепкие руки вод на моих плечах. Клегчут губы трав на сердце.

Ты видишь, жмурятся за багровевшие волны? Захлебываются водой скалы?.. То волосы мои, насыщенные жутким жаром моря. То — зубы моей радости замедлились над хилым ветром…

Ты думаешь, ютится вода в желтых, жирных рифах. Нет, желтым, хитрым зверем — лисицей — бежит она в тундры и к студеному морю А может быть не лисицей, — изюбрем плещется в сильных коленях тайги… Может быть да.

Слушайте:

Явились воды на моих губах — и пена, и волна, и вал.

— Радостно целую вас и их!..

В травах ясный круг моего лица и обтирает радость — не глаза, мокрые губы.

— Обнимаю вас и их!

Я хочу.

Я буду.

Я повторяю любовь мою, как море, как волны, как земля травы, повторяю и славлю.

Цепкие, теплые пальцы вод на моих щеках. Ютится в сердце клекот губ ваших!

Земля, земля! Повторяю цветы твои, повторяю!»

Вымыли каули белые одежды.

В длинном балахоне, широкополой шляпе, стянутой лентами к подбородку, повел Хе-ми на скалу встречать русского.

Жирное, рождающееся солнце тлело на скважистых вершинах сосен. Розовое и желтое.

Расставил на скале каули длинным рядом. Сказал весело и хлопотливо:

— Надо быть радостным. Вот так, надо смеяться!

И растянул по лицу беззубый коричневый рот. Над ртом, как усы, глаза в оранжевой полосе.

Попробовали каули растянуть рты, — а кожа, как береста, — не слушается.

Сказал Хе-ми:

— Плохо. Гостей встречать не умеете. Русский любит смеяться, я русского знаю — как рис.

Отодвинулся, оглядел каули.

Сказал Ту-юн-шан, ощупывая лицо:

— Много.

— Пущай много. Кабы у меня столько пальцев на руках было… я бы целую фуне в день капустой нагрузил.

— Много!

Переглянулись весело каули, повторили:

— Много… Мо-о!!

От скалы, замирая сердцем — тонкая, как годовалый изюбрь, спотыкаясь через камни, лежит тропа. В долине, дальше, оранжевый туман. Деревья из гунана, как перья.

На краю скалы срывал Ту-юн-шан кедровые ветви и кидал их в туман. Подвинулся к нему Хе-ми.

— Встань с другими. Жди.

Оправляя волосяной колпачок на голове, спросил тот:

— У тебя, отец, сердце веселое, — верит?

Строго спросил Хе-ми:

— Жди. Кому я буду не верить?

— Который идет берегом. Если это не русский?

Махнул кедровой лапой Хе-ми, — разогнал нехорошие слова. Закрываясь ветвью от каули, сказал:

— Так не думай. Ты не собака.

Опустился Ту-юн-шан на землю. Сказал, что на земле встретит русского, потому что земля ихняя, старая каули.

Забормотал Хе-ми в ветку ругательства на сына.

Пристально глядя в туман просоленными морскими глазами, неподвижно ждали каули.

Сказал Ту-юн-шан:

— Русский если украл амулет Шо-Гуанг-Го?.. Возьмет и поведет нас на новые промыслы. Где тяжелее будет?..

Двумя ветвями закрылся Хе-ми от нечестивых речей — священная хвоя кедра задерживает хулу.

Трепал Ту-юн-шан свои лохмотья:

— Не даст даром никто холста на шаровары и курму. Зачем русскому давать мне шаровары и землю для риса. Разве у него мало братьев-русских без шаровар и без риса. Эго хитрый купец идет, больше никто!..

Махая веткой, отошел Хе-ми. Лежала ветвь на балахоне, как на снегу.

— Разве я рыба, чтобы меня гнало волной. Пущай не умирает от круглоголовых жена…

Посмотрел на каули, — стоят в ряд, как японские солдаты. Лица кривят — смеяться учатся. Повел Ту-юм-шан рукой по тощему животу.

— Вот рыба, даже шкуру начистила — помыла. Ждет. А русский, как медведь жадный — всех слопает. Мо-о!.. Я — Ту-юн-шан! Буря будь, деревья ломай огонь рви — все почему знать хочу. Mo-о! Я, Ту-юн-шан, отца отговаривать не буду, сам себя отговаривать хочу!

Раз рвало здесь туман, со свистом закрутило его кольцом и хлопнуло в горы. А в открывшейся долине по тропе подвигаются к скале четверо.

Увидали их каули, завыли.

— Мо-о!.. Русский с амулетом. Мо-о!

Лошади у путников корейские, низенькие, ростом с тигра. Уши и хвост, как порванный парус под вихрем. — Комар жрет мясо.

Впереди идет кореец, а за ним второй, весь, как осенняя трава, рыжий. Русский. Лицо под комариной сеткой, а легкие ноги, как лодки, плывут по травам.

На край скалы подвинулся Ту-юн-шан. Смотрит в долину.

К скале идут четверо, не торопятся, — утром кто лошадь гонит?

И только сравнялись с тремя соснами, совсем недалеко у скалы, вдруг снизу из-под сосен, чакнул выстрел. Чакнул, прыгнул в сопки и осел.

Дрыгнула ногой лошадь русского, мордой ткнулась в землю, пала.

Спрыгнул тот. Ружье с плеча было…

Опять — выстрел. И еще раз за разом — два. Скользнули трое корейцев с лошадей на землю, повалились в травы, прячутся.

Русский плечо рукой жмет, через сетку кричит непонятное.

Разорвали здесь каули ряды и со скалы в долину. Камни в руках, жерди. Впереди Хе-ми.

— Яяй-я-й!.. О-о-я ояй!..

Вытащил русский револьвер и обернулся к соснам. А из-под сосен, из-под трав, двое круглоголовых с винтовками.

Крикнули:

— Тюа! — Стой!

Трясется револьвер. Трясущимся, чакающим звуком выстрелил.

Приняли травы одного круглоголового.

Повернулся русский, побежал. Револьвер в ладонях перекидывает, как горячий уголь. Цепляясь винтовкой за кустарники, догонял его круглоголовый, а позади них с жердями, с камнями, бежали каули.

— Я-о-яй!..

Вся рука русского — кровь. Хотел за сосну спрятаться! Должно быть, завернулся только, не успел — ударил тут круглоголовый его прикладом в шею. Соскочил приклад, размозжил темя.

Повернулся круглоголовый к корейцам, спиной уперся в дерево, винтовку к коленку, слова, как пули.

— Пошел. Убью. Пошел на работу, ну!

И подбородком, словно торопя ружье, дернул, выстрелил. Упал один каули, забороздил пальцами травы, а другой — руками за штык. Оттолкнул штык руку и, раздирая белую кофту, всунулся в грудь. Повисли здесь на японца. Один потянул от зубов губу…

— Мо-о!.. — крикнул Хе-ми. — Надо его целым. Свяжи!

Перевернул Хе-ми русского — нет у того лба. Нос и рот. И рот яркий, большой, словно морская рыба. Опустил Хе-ми седую бороду, откинул ветку.

— Ничего не скажешь. Зачем пришел?

Дотронулся до груди русского, а поверх суконной одежды прицеплен медный пятихвостый амулет. Отогнул тугие, спрятавшиеся в сукне застежки, приложил амулет к своему сердцу спросил:

— Зачем приехал — говори? Устал? Спишь? Мо-о!..

И понесли русского к морю, к фанзам. Впереди связанный ремнями круглоголовый.

Шел Ту-юн-шан позади Хе-ми и говорил:

— Не надо было на скалу идти. Придут через пять или восемь дней круглоголовые… убьют. И жену, и тебя, и меня…

— Убьют. Живой русский увел бы, мертвый куда поведет. Мертвый поведет к мертвым.

— А куда повел другой русский каули с берега, от залива Кой-Лиу?

— Не знаю…

Подозвали корейцев, провожавших русского. Отвечали те:

— Давал русский бумажки, уходил с бумажками.

— Мертвый ничего не даст, — сказал Хе-ми.

И ныли сердца, как расщепленные бурею кедры. Слова, как смола слипали травы — тяжело было идти.

У фанз подле воды кинули связанного японца. Наклонился Хе-ми, двумя пальцами упираясь в глаза, царапнул по векам. Обрызгивая слюной руку Хе-ми, вскрикнул японец.

— Молчи, — сказал Хе ми, — молчи. Что тебе сделать, собаке, пожравшей человека?

Отвечали каули:

— Убить. Так говори.

Подняли японца. На веках от тощих бровей засыхали две петельки крови: след ногтей Хе-ми.

Японец Во-ди должен молчать. Японец солдат кричит только.

— На работу пошел… к лодкам!..

Но нет у Во-ди плети.

Отнял и машет кореец, машет перед лицом и бьет по тонкому носу. Какая крепкая плеть — как лепесток разорвала нос, а боль по всей голове багровым колесом.

Веревками синей палатки привязали японца к дереву, у ног его положили русского. Пахло от русского сырой и тухлой кровью. Рот у русского, как рыба.

Гвозди вбили в плечи круглоголового. Чтобы кровь его — кровь мести облила русского — от плеча до пят. Тогда будет радостен русский.

— О-я-о-яй!..

Каули вокруг дерева — круг. Небо — голубой круг. Розовое кружится солнце.

Не увидит круглоголовый родины. Истечет кровью на русского. Истечет и красный волк на скалах. Сихоте-Алинь сожрет его бледное мясо.

Так сказал Хе-ми с цветущей снегом бородой.

Ту-юн-шан не мог спать. Душен и тепел кан — словно каленые камни его доски. У жены — плач.

— Зачем пришел белый? Я бы работал в лодке, таскал капусту, — круглоголовые за это давали бы рис?..

Скрипя досками, подполз Хе-ми. Пощупал ноги сына, протянул рисовую лепешку.

— Ешь.

— Сам ешь, я не звал на скалу.

— Русские!.. Мо-о! Ты, Ту-юн-шан, не знаешь русских. А великий город, пославший человека с амулетом… сладкий город. Целые горы люди перенесли и живут в горах. Большой человек Шо-Гуанг-Го сказал: «Иди к Сихоте-Алинь, там есть Ту-юн-шан, его жена, ребенок и еще старый дурак Хе-ми. Приведи их сюда и возьми этот амулет». Я послал…

— Мне не надо амулета.

— Ты слушай, — о чем он дальше сказал. Ешь лепешку… и слушай. Ты, говорит, Хе-ми, стар и еще успеешь умереть на родине, — но круглоголовые уже не будут хватать корейцев и везти их на промыслы… Разве мне нужна капуста… Я ему сказал: «Шо-Гуанг-Го»…

— Ты не лги… Где ты говорил с ним?

— Разве можно спорить с отцом? Ты отцу верь… Вот, видишь, я уже забыл, что сказал ему. Я русских хвалю, я тебя, Ту-юн-шал, хвалю, — ноги у тебя как у медведя. Ты далеко можешь уйти. Может быть дальше великого города уйдешь…

Старик долго бормотал и во сне звал и уговаривал кого-то… Ту-юн-шан тихонько сполз с кана и вышел из фанзы.

Метался, путаясь в соснах, сырой ветер с моря. Ревели в соснах слепые духи.

Русский лежал на козлах, где сушили капусту. Пахло дерево морем, ветер шевелил скинувшиеся с козел руки русского.

На цыпочках подошел Ту-юн-шан к русскому. Нащупал высоко вздувшийся живот, маленькую дырку над сердцем, где лежал амулет. Прислонился ухом к сердцу русскою и тихонько сказал:

— Ты не торопись!..

Чмокнул и вздохнул.

— Я знаю — тебе некогда было живому рассказать, — куда нам идти… Я ничего, я на тебя не сержусь. Ты не торопись и рассказывай. Слышишь — я у самого сердца, амулет не загораживает. Амулет теперь у Хе-ми, я не знаю, что он про меня думает, а я не хочу умирать. Круглоголовые стреляют к смерти… Я слушаю твое сердце. Ты думаешь — я тебе не верю, я тебя считаю купцом. Мо-о!.. Ты сам из Великого Города, ты знаешь все, — как тебя может обмануть каули, Ту-юн-шан!

Русский молчал.

Ту-юн-шан потрогал его разломанную голову, шевельнул плечо:

— Ты мне скажи хоть половину. У тебя сердце, как у медведя, — ты шел и никого не боялся. А почему у меня на сердце тайфун, сердце у меня кто-то режет, оно болит, болит, русский?.. Мо-о!.. Ты мне скажи немного, от сердца к сердцу… Хочешь, лягу — из груди в грудь…

Русский молчал.

Ту-юн-шан помедлил и пошел на берег к лодкам. Здесь на одной из лодок он просидел до утра.

Перегущенный, сырой ветер плясал между лодок, хлопая мокрыми полами халата в борт. Вис в снастях свист. В страстном страхе выкатывались, ревели в желтых и фиолетовых волнах — рифы.

Рано утром в фанзу Хе-ми собрались старики. Сблизив бороды, шептались долго и расстроенно.

Прибежала к фанзе женщина и, сминая белую кофту, гнулась в крике:

— Фуне!.. Фуне идет!

Марево двухмачтовой шхуны стонало высоко над бухтой в сердоликовом небе. Корейцы махали руками и брызгали водой. Солнце брызгалось в искрах…

Хе-ми сказал:

— Она далеко, но она будет в бухте. Придут круглоголовые — палатки нет. Нужно будет умирать Хе-ми и другим.

— Нужно, — отвечали каули.

Перебирали руками каули тоскливо. Тоска, как в ветер листья, металась по щекам, бородам.

Подвинулся по кану Хе-ми. Овладелым голосом сказал:

— Амулет у меня. Русские свой амулет знают. Нужно идти одному из нас и одному из приведших русского. Догнать русского и сказать: «Вот амулет. Тот, другой — умер. Круглоголовый, убивший его, залил его всего кровью от груди до пят»…

— Мо-о!.. Русские будут довольны.

— Я, Хе-ми, знаю. Говорю: «Бери амулет, ты, другой русский, иди». Так ему скажет Ту-юн-шан.

— Я не хочу умирать, — сказал Ту-юн-шан, — у меня в фанзе жена. Ребенка моего зовут Ки-Мо. Я хочу домой. Я уйду с ребенком в тайгу и буду убивать медведей и изюбров, буду искать женьшень.

Хе-ми сказал:

— Не хорошо.

— Плохо!

Ту-юн-шан отошел в угол и визгливо крикнул:

— Я тоже говорю — плохо… Я не хочу умирать. Мне надо домой. Русский мне ничего не сказал, а сердце у меня в груди гниет. Я не пойду на ту сторону гор. Разве я вас посылал на скалы?

Долго глядел в окно фанзы Хе-ми. В окно на море. Терпеливое лежало море, переглядывались волны. Желтые, голубые, фиолетовые.

— Ты, Ту-юн-шан, пойдешь. Ноги у тебя, как у медведя, ты можешь дойти до самого великого города. Иди.

— Я не хочу умирать.

— Жена твоя здесь, рядом — за перегородкой из циновок. Ее возьмем и сожжем на костре, где сгорел круглоголовый…

Хором сказали каули;

— Сожжем…

Сказал Хе-ми:

— И ребенок твой рядом…

Подвязал шляпу Ту-юн-шан, подвязал туфли.

— Давай амулет!

А за бухтой — цвело неохватным цветом — море. С берега, ломая горбы, бежали неубегно скалы в тайгу. Облака над скалами плескались узкие, длинные и зеленые, как уаханга — морская капуста.

У лодок стоял Хе-ми и говорил:

— Слышу — по берегу идет. Ту-юн-шан. Теперь он за болотами ляги, а там долина Уепо и за долиной голый и желтый берег. Там русский. Он идет сюда. Слышу!

Сказали каули:

— Сердце твое, как дождевая туча, страшно и радостно. Когда уведет нас русский?

— Будем сегодня ночью гадать. На рыбе, на земле и на человеке. Все три скажут, когда придет второй человек с амулетом.

— Мо-о!..

Опять надел Хе-ми белый балахон, закрывающий ногти. Опять из священного кедрового дерева зажгли костер.

Протянул над дымом Хе-ми руки, сказал громко:

— Ты, пылающий выше гор и ниже моря: слушай. На рыбе, на земле и на человеке будем задавать вопросы. Ты будешь отвечать. Души наши сгорели и пепел нашего горя задымил — съел голову…

— Мо-о!.. — сказали каули.

Чужой, неследный[2], как прошедшие годы, старик Хе-ми. Голос длинный и тонкий, как уаханга, ногти над костром, как бабочки.

Лицом неслышным под запахами смолы смотрит с гор — огни — ночь. Трубка у ней — кедры, искры ее табаку — волчьи глаза. Верно.

— Смотри: рыбу беру за хвост. Рыба с голубым плавником и с языком, как у человека — Шуни. Видишь — живая, бьется. Слышишь — кричит. Ты слышишь, я нет. Смотри!..

Пальцами разорвал у рыбы живот, обливая кровью пальцы, выхватил зубами хребет. Мясо кинул в огонь. Хребет протянул над огнем.

— Смотри. Он гнется, как живой, он вьется под пальцами… Он поет… Ты отвечаешь, пылающий. Знаю. Говорю: Он, Ту-юн-шан, жив, он дошел.

Отозвались каули:

— Мо-о!.. Хорошо. Говори дальше!

Опять в дыму держит Хе-ми руки. Вокруг костра — каули, жены их, дети.

— Ты, пожирающий и покоряющий. Смотри. Земля с берега моря — глина. Здесь сейчас на руках засохнет она и прямые трещины скажут Ту-юн-шану счастье.

Щепья кедровые, священные. Дым над костром, как кедр, искры, как шишки из золота.

— Смотри. Сохнет моя кожа, как уголь. Ноготь шает и трещит, больше не могу!..

Опустил Хе-ми руки. Наклонился один из каули, взглянул на глину, сказал:

— Мо-о!.. Трещины, как сосны. Прямо. Дошел.

Подтвердили каули:

— Дошел!

Опять в дыму руки. Седая борода в копоти, в искрах.

— Последний раз отвечаешь, пылающий. Иди к морю.

Щелкнул пальцами и каули щепами от костра зажгли по берегу смоляные бревна. Лениво брело по берегу море. На камень со щепой в руке вышел Хе-ми.

— Тебе, воды. Бросаем в море сына Ту-юн-шана Кима. Принимай, бери. Если выйдет не умеющий плавать ребенок — идет Ту-юн-шан обратно с русскими.

Упала перед огнями женщина, кричала. Сказал Хе-ми:

— Ты, не имеющая имени, не мешай гореть огням… Если утонет твой сын, — все гибнет, о чем жалеть? А выплывет, у тебя будет счастье, какого мало было у корейской женщины. Я скажу…

Распутал ребенка от тряпок. Схватил Ки-ма бороду деда. Руки Ки-ма золотые, глаза под огнями — крабы. Выше головы поднял Хе-ми, качнул три раза и кинул в море.

Плеснулись, вильнули волны. Под оранжевый цвет, красный. Под красным — желтый и голубой. Задвигались блески, блески — костры по морю, по рифам. Синее, фиолетовое и желтое. Волна подгибается под волну. Лепетуньи переплеснулись, плавно упали под огни…

И выплеснули на берег Ки-ма.

Качался в грязи ребенок…

Поднялись, затушили огни каули.

— Он идет!

Перед большим костром, освещающим горы, сказал Хе-ми громко:

— Тебе, жена Ту-юн-шана, женщина, не имеющая имени. Тебе говорю. Три раза сказал огонь — идет Ту-юн-шан с русскими. Сердца наши, как молодые травы. Круглоголовые придут на пустое поле. Мы уйдем. Я, Хе-ми, знающий, говорю: первой тебе, женщине каули, даем имя — не мужа, а свое.

— Мо-о!.. — подтвердили каули. — Хорошо иметь свое имя.

— Над прудами цветет черемуха. Цапля стоит у фанзы. Так будет у тебя дома… А здесь назовешься ты Кваму-Митсу, цветущая осенью.

Утром, как всегда, раздвигались, прыгали в желтых волнах опаловые рифы. Желтая пахнущая пена, как цветочная пыль.

У фанз, на циновках, сидели каули, глядели узкими спокойными глазами на Теплые горы — Сихоте Алинь.

Рядом у своей фанзы ждал Хе-ми и Ки-ма, а Кваму-Митсу варила в очаге черную, клейкую чени из бобов.