У хорошего студента для знакомства с ректором нет причин. И ректор сожалеет об этом. Но удивляться тут нечему. Стипендию хорошему студенту платят, а времени у него в обрез: альма матер щедра — то лекции, то лаборатории, то семинары… По сути, ректор для того и существует, чтобы обеспечить изобилие всего этого.

Чтобы физик мог слушать Арцимовича, Кикоина.

Чтобы химик учился у Семенова и Несмеянова, а биолог — у Белозерского и Северина.

Чтобы, приходя в лаборатории, студент встречался с самой новой наукой.

Все было бы ясно до предела, когда бы будущий ученый был тем самым хорошим, а вернее сказать, благополучным студентом, у которого нет оснований знакомиться с ректором или с деканом. Но нередко получается по-другому. Увлечет, например, человека идея, он забросит начисто все остальное, в том числе и поименованное в зачетной книжке… А потом сидит в кабинете у ректора и с усилием выдавливает из себя: «Запустил занятия… Зачет не сдал… Отчисляют…»

В горячую выпускную пору ректору (он сам непрочь поиронизировать над своей производительностью) удается подписывать по шесть сотен дипломов в час… Что значит в университетских масштабах один горемыка? Ноль целых, ноль десятых, даже ноль сотых.

Ректор примостился с краешка длинного, сукном крытого стола — из тех, за какими заседают, — положив на руки голову. О чем он думает? На лице живут лишь кусты бровей да цепкие нетерпеливые глаза под ними. Судьба человека — не математическая задача. Сколько он выслушал на своем веку подобных историй, но всякий раз главное приходится решать заново: что за человек перед ним. И еще более трудное: что из этого человека будет…

Резко поднявшись, он спешит к телефону, порывист, как юноша. И, как врач, осторожен.

— Декана, пожалуйста. Вот сидит у меня ваш питомец…

Пусть иные горячие головы попрекают его за либерализм, хирургия — не лучший педагогический метод. Есть у ректора Московского университета необычный список, который он не показывает журналистам. И которым втайне гордится. В списке — фамилий десять. Нынешние профессора объединены по особому признаку: в свое время ректор не дал исключить их из университета…

В этой мастерской из глины лепят характер. В этой лаборатории под высоким напряжением вспыхивают таланты. В этом инкубаторе из желторотых птенцов вырастают настоящие люди — при нормальном давлении и комнатной температуре. Робкие школяры (об их зрелости говорят лишь аттестаты) спустя пять лет уходят отсюда, готовые принять на свои плечи судьбы науки. О, эти пять лет непрерывных открытий, годы обжига в спорах и экзаменационной закалки, проб на твердость, испытаний на гениальность — пять студенческих лет! Воспоминаний и песен о них хватает до седых волос. Альма матер — так испокон веку называют бывшие студенты свои университеты. Альма матер, мать-кормилица…

Иван Петровский не покинул своей альма матер.

Студент, аспирант, ассистент, доцент, профессор, заведующий кафедрой, декан факультета — он прошел университетскую лестницу снизу доверху. С той далекой осени 1922 года, когда ступил на нее первокурсником.

После уездной глуши полутемная Москва той поры потрясла великолепием. Общежитий, правда, не было, и ночевать приходилось у однокашников, а иногда, чтобы не злоупотреблять гостеприимством, перебираться на Курский вокзал. Наконец спасительное объявление: «Детдому требуется дворник». Квартира с отоплением и светом — это ли не предел мечтаний! Будущий ректор впервые выходит на ниву просвещения…

Одна из работ Петровского посвящена известной в теории вероятностей «проблеме блужданий».

Задолго до математической этой проблемы ему пришлось решать подобную проблему в жизни.

Есть ученые — счастливые люди! — чье призвание определилось рано и недвусмысленно. Гимназист Эйнштейн гонялся за солнечным лучиком, десятилетний Амбарцумян смотрел в телескоп, а Колмогоров, по собственным его словам, «познал радость математического открытия» лет шести от роду. Путь Петровского, как большинства других, куда сложнее. В его школьном аттестате две четверки (остальные пятерки). Одна из двух — по математике.

Он собирался стать физиком или химиком, кончил три курса Политехнического института и лишь после этого открыл в себе математика. Собственно, ничего он не открывал, а только был потрясен красотою этой науки, прочитав случайно книгу по теории чисел.

Не потому ли, основываясь в значительной степени на собственном опыте, в публичных своих выступлениях по проблемам образования Иван Георгиевич говорит о том, что нельзя раз навсегда определить, кто к чему способен. Очень многие талантливые люди утверждаются в своем призвании лишь после долгих поисков. Знаменитый физик Гельмгольц по образованию был врач. Геохимик вице-президент Академии наук Виноградов — тоже в прошлом медик, а член-корреспондент Академии наук археолог Арциховский — техник. В жизни, в противоположность математике, не бывает стандартных решений, хотя могут быть решения предпочтительные.

Впрочем, сэр Александр Флеминг, открывший пенициллин, говаривал по этому поводу, что каждый из нас может оглянуться на пройденный путь и задать себе вопрос: что произошло бы, если б он занимался не тем, чем занимался. «Перед нами всегда два пути; мы должны выбирать один из них, не зная, куда ведет второй. Может быть, мы выбираем лучший; но возможно также, мы никогда не узнаем, какой надо было выбрать».

Так или иначе, но Петровский вполне однозначно решил личную «проблему блужданий»: стал математиком.

Год 1940-й. На механико-математическом факультете необычная ситуация. Вот уже несколько месяцев факультет без декана. Никак не могут подобрать кандидата на эту должность и в конце концов решают провести выборы.

Это теперь на университетских факультетах выборные деканы, а в то время декан назначался. Так что выборы казались явлением небывалым… Петровский всегда, с давних пор, пользовался уважением на факультете. К примеру, еще в двадцать седьмом году представителем факультетского студенчества выступал он на Всероссийском съезде математиков… В деканы Ивана Георгиевича избрали подавляющим большинством.

Петровский поглощен своей научной работой. Он соглашается на деканство — в ущерб своим планам — со строгим условием: только на год. Под расписку: в 1941-м его освободят!

В 1941-м декан Иван Георгиевич Петровский налаживает работу факультета в Ашхабаде… Эшелоны, машины, погрузки, разгрузки — все эти его заботы далеки от высшей математики, а сама математика кажется еще более далекой от действительности. Но это — обманчивое впечатление. Пока декан хлопочет о помещениях для занятий, о пайках и квартирах, подопечные профессора не теряют времени даром. Одного занимает расчет механизмов танка, другого — расчет артиллерийских снарядов. Колмогоров разрабатывает расчеты методов стрельбы.

Два десятка лет минуло с того дня, как Иван Георгиевич Петровский, тогда уже академик, впервые переступил порог ректорского кабинета. Впервые как хозяин; в ином качестве, разумеется, бывал здесь и прежде, самый первый раз еще в давние студенческие годы. Впрочем, с тем, действительно первым посещением ректорского кабинета связаны малоприятные воспоминания…

Утверждают, что после назначения на ректорский пост Иван Георгиевич стал здороваться с товарищами по нескольку раз на дню. Пуще всего боялся, как бы о нем не подумали, будто ректорство его изменило.

И ему отвечали:

«Здравствуйте, Иван Георгиевич, здравствуйте пятый раз!»

Человек скромный и не менее требовательный к себе, чем к другим (математика приучает к объективности), он отчетливо понимал: по достоинству занимать кресло ректора — не только большая честь. Еще большая ответственность. Деканская деятельность помогла ему осознать роль ученого-организатора. Пускай отныне не так уж часто станет встречаться в заголовках научных работ его имя, зато многие и многие работы будут и ему обязаны своим появлением. А славою — сочтемся, как говорил поэт.

Подобно многим профессорам, чья жизнь с юных лет связана с университетом, он относился к своей «матери-кормилице» с сыновней гордостью. И сыновней преданностью.

Должно быть, ни в чем так не проявляли себя эти чувства, как в заботе о развитии университета, о его будущем.

Ректорство Петровского совпало с большими переменами в жизни университета.

Главное событие — переезд на Ленинские горы.

Переезд означал не просто расширение «жизненного пространства». (О масштабах судите по физфаку. Факультетская «жилплощадь» увеличилась вшестеро.) Не только новые аудитории и новые общежития открывались в новых зданиях — еще и великолепно оборудованные новые лаборатории. Университет не просто расширялся, он рос.

Есть в науке столбовые дороги, а есть тупики. Нельзя было механически укрупнять подряд кафедры и лаборатории; слепок со старого, хотя бы и увеличенный, не годился. Развивать перспективные направления — вот что было необходимо, пусть за счет второстепенных. Даже садовник, удобрив почву, обрубает сухие ветки — чтобы быстрее тянулись молодые побеги.

Но какая же сухая научная ветвь добровольно признает свое бесплодие?.. Была борьба — трудная и неизбежная. По остроумному замечанию одного из коллег, ректор насаждал новое, как Екатерина картошку.

На химическом факультете помнят рождение кафедры полимеров. Полтора десятилетия назад их будущее многим казалось туманным. На факультете фактически не было даже научного «задела» в этом направлении.

…Век каменный, бронзовый, железный — эры развития человечества названы по употребляемым материалам. «В результате развития химии, — пишет академик Н. Н. Семенов, — начался новый век — век синтетических полимерных материалов».

Сейчас слово «полимер» знает каждый школьник.

Кафедра, за создание которой немало боев пришлось вынести ректору, стала одной из ведущих в университете. Работы, что делаются здесь, получают отклик во всем мире.

А история вычислительного центра — одного из первых в стране! По проекту в университете такого вовсе не предполагалось… В 1954 году отобрать для него новый корпус у физиков было очень не просто.

Не подумайте, что так проявился в ректоре математик. «Свой» факультет никакими поблажками не пользуется. Те же физики «получили» от математиков целое астрономическое отделение: в наше время погоду в астрономии делает астрофизика!..

Не одними своими достижениями важна университетская наука. Она приобщает студентов к научному творчеству — задолго до получения диплома. От уровня, на котором ведутся научные исследования, — как в сообщающихся сосудах, — зависит уровень будущих специалистов. И, стало быть, будущие успехи целых отраслей науки и производства. «Мы не отделяем научной работы от учебной», — говорят в Московском университете.

Впрочем, ректор университета решительно не согласен с самим термином: университетская наука. Такой науки не существует, как не существует науки академической или отраслевой. Наука едина, и, возможно, главную из многих своих обязанностей ректор видит в создании таких условий в университете, которые позволяли бы вести исследования на самом современном уровне.

Более семидесяти кафедр и множество проблемных лабораторий по новым разделам науки создано в университете по инициативе и при поддержке ректора. Сегодня чреваты открытиями биохимия и биофизика, физика твердого тела и химическая кибернетика. Сегодня они — предмет первейших забот. Но наука не останавливается ни на минуту, и завтра появятся новые, не существующие сегодня возможности.

Всегда чувствовать живой пульс науки! Наверно, это самое необходимое для людей, которые стоят у ее руля.

Есть на физфаке ускорители элементарных частиц. Но такого, как дубненский синхрофазотрон, — нету. Однако старшекурсники, специализируясь по ядерной физике, работают и на этой уникальной установке. При Институте ядерных исследований в Дубне действует филиал физического факультета. С недавних пор студенты-биологи получили такую же возможность: филиал биолого-почвенного факультета построен в Биологическом центре Академии наук в Пущино-на-Оке. Практикантами, дипломниками, стажерами здесь могут быть не одни биологи, но и физики, и химики (кстати, тоже имеющие свой филиал при исследовательских институтах Академии наук) — и это очень важно в наше время развития «пограничных» исследований, и это настойчиво подчеркивал, напутствуя организаторов пущинского филиала, ректор университета. Он просил их помнить о гостеприимстве по отношению к остальным факультетам.

Филиал — это общежитие и аудиторный корпус. Лаборатории предоставляют институты. Организация филиалов — идея ректора, в осуществление которой он вкладывает массу сил и энергии. Ректор Петровский, подобно математику Петровскому, не страшится трудных задач. Добивается их полного и исчерпывающего решения… хотя, умудренный ректорским опытом, уподобляет управление университетом движению в вязкой среде. Чем активнее — тем труднее.

В свое время он начал с перестройки физического факультета, применив одно из твердых своих правил: привлекать в университет виднейших ученых, активно действующих исследователей. К «набору Петровского» принадлежали нобелевские лауреаты Тамм и Ландау; и академиков Арцимовича, Леонтовича, Кикоина на факультет пригласил он… Молодая поросль поднимается возле зрелых исследователей.

Отыскивать таланты, бережно их растить, всячески помогать им раскрыться — формула университетской жизни. «Выращивать своих Ферми и своих Эйнштейнов — обязанность нашего университета больше, чем любого другого, потому что нам дано больше, чем другим…» — по глубокому убеждению ректора, университету предстоит расти «не за счет количества, а за счет качества». Например, подчас имеет смысл переводить в МГУ проявивших себя старшекурсников, студентов из других университетов. Оттуда, где нет таких условий, как в Московском (этот опыт уже принес результаты). Необходимо увеличивать и число аспирантов. (За годы его ректорства аспирантов в МГУ стало вчетверо больше, тогда как студентов — лишь вдвое.) Московскому университету под силу готовить специалистов наивысшей квалификации — «вот путь, на котором он даст стране максимум того, что может дать».

«Нам есть на кого оставить факультет», — уверенно говорят старые профессора мехмата. Слова математиков могут повторить на любом факультете.

Больше трети академиков — воспитанники МГУ, треть академиков — его профессора. На кафедрах и в лабораториях ведутся исследования по всем сколько-нибудь существенным научным направлениям. И математика находится как бы в фокусе этого огромного разнообразия современных человеческих знаний. Математика, которая, как говорил Нильс Бор, «похожа на разновидность общего языка, приспособленного для выражения соотношений, которые трудно, либо невозможно излагать словами».

Еще бытует этакое традиционно-анекдотическое представление о рассеянном ученом-математике: он считает, что потерял зонтик, а у него по зонтику в каждой руке. Он предпочитает стоять лицом к доске, а спиной к классу. Он пишет «а», говорит «b», имеет в виду «с», а должно быть «d». Как связать этот образ, например, с тем, что гениальный Лобачевский девятнадцать лет пробыл ректором Казанского университета? И какой был ректор! А в наши дни ученый-математик в роли организатора науки — фигура вовсе не редкая. Посудите сами. Математик руководит Московским университетом, математик стоит во главе всей Академии наук (академик М. В. Келдыш) и Сибирского ее отделения (академик М. А. Лаврентьев). Подобные примеры можно продолжить, назвав академика Н. И. Мусхелишвили, в течение долгих лет президента Грузинской Академии наук и его преемника академика И. Н. Векуа.

Однако не увлеклись ли мы? Не подгоняем ли факты и доводы под заранее заданную схему: «математик — организатор науки»? В числе крупнейших ее руководителей ведь можно назвать и химиков, и физиков, и геологов… А помимо того, существует мнение, что ученому надлежит заниматься исследованиями. В конце концов, математики масштаба Петровского рождаются гораздо реже, чем руководители такого масштаба. Поручите организационную сторону людям с соответствующими задатками, не обязательно крупным ученым…

Сторонники этой идеи не учитывают одного: руководить наукой — значит в первую очередь руководить ее развитием. Охватывать взглядом не только сегодняшнее состояние, но и движение науки во всей полноте и противоречивости, оценивая и направление этого движения, и скорость его, и ускорение с точки зрения общественных потребностей будущего.

Как в слабых, едва заметных ростках новых идей различить зачатки открытий? Не принять их за пустоцвет, не принять за них пустоцвет? Здесь нужен глаз большого ученого… Когда академика А. А. Байкова спросили, каковы ожидаемые результаты исследования, он ответил: «В науке ценны неожиданные результаты!».

Исследовательская работа поддается лишь предсказанию с той или иной степенью точности — не более, чем погода на завтра. Даже с помощью грандиознейшей системы уравнений задача не решается однозначно.

И — психологически — это может оттолкнуть «чистого» исследователя, привыкшего к абсолютной строгости решений.

«Насколько я люблю делать доклады по математике, где я уверен, что все, о чем я говорю, есть истина, настолько я колеблюсь, когда высказываю свои суждения по общим темам, так как нет гарантии, что они справедливы» (признание академика С. Л. Соболева). Однако, по мнению Ивана Георгиевича Петровского, с работы в какой-либо узкой области лишь начинается рост человека. Стоит же подняться повыше над одной точкой — и открывается широкий простор.

Когда речь заходит о Петровском, физики говорят: физика в круге его интересов. Биологи говорят: биология в круге его интересов. Историки говорят: история в круге его интересов. Широкий горизонт — этот круг!

«Теперь общепризнано, что наука стала огромной производительной силой. Но когда так говорят, то большинство людей понимает под наукой только естественные науки, а мне хочется здесь со всей настойчивостью сказать, что в первой фразе, которую я произнес, нужно понимать: также и гуманитарные науки…» Это — из публичного выступления Петровского; дальше он рассказал о недавно прочитанной в заграничном журнале статье; в ней говорилось, что в ряду самых важных событий в науке двадцатого века — и открытие идеи экономического планирования…

Петровский не ораторствует, он беседует с аудиторией, размышляет на людях, так что видна лаборатория мысли. Он и на трибуне остается самим собой, говорит «от себя».

Вот отрывки из одного лишь доклада об итогах экзаменационной сессии:

«Мне самому всегда было очень трудно сдавать экзамены. Экзаменов я сдавал много — и тогда, когда студентом был, и тогда, когда был аспирантом (тогда аспиранты сдавали больше экзаменов, чем теперь). Я делал так: дня за три до экзамена переставал заниматься, уже подготовившись к экзамену. В это время я старался побольше поспать, погулять. Я служил всегда, и во время студенческой жизни, и в период аспирантуры. Службу нельзя было бросать. Но подготовку к экзаменам можно было бросать, и это я делал. По-моему, я правильно поступал. Ведь знания, приобретенные только во время экзаменационной сессии, непрочны. И наша задача теперь, чтобы студенты занимались в течение года, а не только во время сессии.

…Мои способности к изучению иностранных языков во всяком случае не выше средних. Я начал заниматься английским языком, когда мне было 55 лет, и изучал его два года. Я знаю его плохо, но когда нужно поговорить с американцем, с англичанином, обхожусь без переводчика. Он меня поймет, и я его пойму. А читать по-английски могу любую литературу, потому что прочитал много интересных книг. Почему у студентов такие плохие результаты изучения иностранных языков? Потому что они этими языками не пользуются. Когда я был студентом, то мой руководитель профессор Егоров давал иногда читать статьи на иностранном языке, которого я не знал. Так однажды он дал статью на итальянском языке и говорит — выучите итальянский язык. И я несколько книжек на итальянском языке прочитал. Теперь я его не знаю, забыл. Только тогда приносит пользу изучение математики, химии, физики, иностранного языка, когда эти все предметы используются…»

В большом двусветном зале ректората, где собирается университетский ученый совет, в стенных шкафах стоят сто шестьдесят томов «Русской старины» — история в круге ректорских интересов! Когда университетские археологи нашли в Новгороде первые берестяные грамоты, — эти, по словам руководителя раскопок профессора А. В. Арциховского, «исторические источники совершенно нового рода», — Иван Георгиевич полностью оценил значение открытия. Ему мы обязаны значительным расширением экспедиции, он сам посетил Новгород, на раскопках участвовал в разборке находок и в чтении берестяных грамот, проявив при этом глубокое знание истории Новгорода.

Петровский-педагог не может не найти общего языка с «гуманитариями». Воспитывать людей, которые будут нести в массы культуру и «на этой основе создавать еще более высокую культуру», по мнению ректора, можно, лишь понимая, что, пожалуй, самые важные человеческие поступки определяются чувствами. Нужно воспитывать человеческие чувства — так, «чтобы людям хотелось делать хорошее и не делать плохого».

Долгое время встречался он с «гуманитариями» на прежней их территории (хотя часть гуманитарных факультетов еще остается на Моховой, наступил их черед переселяться на Ленинские горы) — в старом ректорском кабинете, просторном и геометрически круглом, как синхрофазотрон. Впрочем, сравнение едва ли уместно — снаружи на стене мемориальная надпись: «Здание построено Казаковым и Жилярди».

Ровно поматывая маятником, стучали в простенке старинные часы…

На этих беседах присутствовал основатель университета Ломоносов, сам когда-то прозванный первым русским университетом. На обоих изображениях, скульптурном и живописном, он мало чем напоминал сановного вельможу в напудренном парике, которого мы привыкли видеть на пьедесталах. Это немолодой человек с высоким мудрым лбом и голым теменем. Таким он бывал в своей лаборатории или за письменным столом — там, где чувствовал себя запросто.

Сколько людей перебывало в этом кабинете со времен Ломоносова и Казакова?.. Одно можно сказать с уверенностью: никогда не бывало больше, чем в последние годы.

…Вначале, робея, садятся на краешек стула, торопливо излагают суть просьбы. Но почувствовав заинтересованность в их деле, душевное желание помочь, успокоятся и — доверятся. Есть люди, давно их знаешь, а рассказывать им о себе — мучение. Этот человек умеет так подойти к собеседнику, которого в первый раз видит, что тому легко поделиться своим. И идут к нему друг за другом — истощенный войной с деканатом студент и профессор, на кого-то обиженная старушка и озабоченные молодожены. Кто к товарищу депутату, кто к товарищу ректору, кто к товарищу академику…

Археолог, кандидат наук, хочет изучать математику. Просит зачислить в университет.

— Вы уверены, что вам это действительно нужно?

— Да, конечно. При раскопках материала столько, что захлестывает! Статистические методы необходимы! На конференции по применению математических методов…

Не усидев, академик принимается ходить по комнате. Разумеется, он знает, что «математика — разновидность общего языка»… и что не только естествознание обучается этому «языку». Наметились уже прорывы и в гуманитарию. Математика — его специальность, его стихия. При всем неподдельном интересе к людям, научные его склонности, казалось бы, далеки от радостей людских и печалей. Но…

— Математика стала модной наукой, а это неприятно! Все хотят ее применять… за волосы тянут! Поймите: это всего лишь аппарат, разветвленный, мощный, но все-таки не более чем аппарат для решения четко поставленных задач. А если принять его за панацею, неизбежно разочарование!..

Вот чего опасается академик — несбывшихся надежд.

Другой собеседник — другие заботы… А он — с кем бы ни приходилось ему разговаривать — он остается самим собой.

Быстрым шагом выходит из кабинета, коротким жестом приглашает войти. Внимательно выслушав, тут же берется за телефонную трубку:

— Ну, хорошо, обратимся к министру… Неудобно… Ну, ничего. Переморгаем.

Академик, студент, избиратель или министр имеют дело не только с ректором (академиком, депутатом), но всегда с Иваном Георгиевичем. Его простота уважительна, она никогда не перейдет в панибратство. Это — демократичность, которая, возможно, берет начало от далеких тех лет, когда студент Петровский преподавал на рабфаке рабочим и красноармейцам азбуку математики, а сам, в свою очередь, обучался у них азбуке еще более сложной науки — революции.

«Нам следует теперь делить время между уравнениями и политикой, — говорил престарелый Эйнштейн своему ученику Страуссу, прогуливаясь с ним в Принстоне. (Это было после провала попыток ученых помешать применению атомной бомбы.) — Но для меня уравнения куда важнее, ибо политика — не более, чем дело текущей обстановки. Математическое же уравнение остается навсегда».

Герой Социалистического Труда Иван Георгиевич Петровский, ученый и общественный деятель, много времени отдает тому, что Эйнштейн назвал политикой. Депутат Верховного Совета и член его Президиума, член Советского комитета защиты мира, член президиума Академии наук, он в одном лишь согласен с великим физиком: уравнение остается навсегда. Но если бы — представим себе такую возможность — Эйнштейну удалось предотвратить Хиросиму, эта его заслуга перед человечеством была бы, вероятно, не меньше заслуг создателя новой физики.

Пятнадцать минут на «бумажки», и затем беседы, беседы — таков распорядок ректорского дня. На дверях кабинета нет таблички с расписанием приемных часов. Заходят в любое время. Спрашивают:

— Иван Георгиевич у себя?..

Старые его товарищи, те, кто на «ты» с ним, считают Ивана Георгиевича человеком по натуре скорее замкнутым, чем общительным. Как же так? Десятки людей каждый день. Те, кто нуждается в его помощи или совете, те, к совету и помощи которых прибегает он сам. Прежде чем прийти к какому-либо решению, он собирает чужие мнения старательно, как пчела.

Но что правда, то правда: беседовать предпочитает с глазу на глаз, нет для него ничего хуже многолюдных (и многочасовых) заседаний с громоздкими прениями.

Старые товарищи не ошибаются…

Когда разговариваешь с Петровским, ощущаешь явственно, почти видишь: непрерывно идет в нем какая-то скрытая внутренняя работа, словно жернова перемалывают добытую информацию, словно сита сортируют ее, как руду. И вот предел. Необходимо осмыслить виденное и слышанное. Попросту побыть одному.

Встречаясь каждый день со множеством людей, живя для людей, он не может находиться постоянно на людях.

Раз в неделю он приезжает в университет позже обычного.

— С утра пройдусь по магазинам, — предупредит накануне.

Маршрут поездок за долгие годы устоялся, но хранится в секрете — в уединенности их главная прелесть. Сам он называет это «пастись». Пастись по книгам.

Увлечение давнишнее, еще с Сергеем Ивановичем Вавиловым вместе «паслись». Однако и старые знакомцы-букинисты порою не знают, чем привлечь его: редкие издания, редкие переплеты оставляют его равнодушным, он загорается, лишь перелистав книгу. И никак заранее не угадаешь, о чем она будет, эта интересная ему книга, которую он выберет из десятка других, но, уж выбрав, прочитает от корки до корки и, возможно, еще не раз к ней вернется. Книга для него — не просто развлечение и зачастую больше, чем очередной собеседник.

Однажды по случаю Иван Георгиевич приобрел у знакомого инженера один из последних пейзажей любимого своего художника Нестерова, мягкий, лиричный и в то же время раздумчивый. Инженер, в свое время купивший картину у самого автора, вспомнил, как старый художник советовал ему не спешить с покупкой, подумать.

— Вам с этой картиной жить, — сказал Нестеров инженеру.

Петровский выбирает себе книгу придирчиво, как друга. Но поле выбора, или, если следовать его собственному выражению, — поле, где он «пасется» — почти безгранично.

Достаточно познакомиться хотя бы с заказами на книги, которые Иван Георгиевич постоянно делает, пользуясь «Книжной летописью» — перечнем всех выходящих в свет новых изданий.

«Природа магнетизма» и Эдуард Багрицкий, «Строение вещества» и «Композитор Ян Сибелиус», «Основы наследственности» и «Хрестоматия по истории Древней Греции» — наугад взятый список, не считая, разумеется, книг по математике.

А ведь он не раз повторял публично: знание лишь тогда приносит плоды, когда им пользуются. «Инструмент портится, если не работает, или, в лучшем случае, остается бесполезным балластом»…

Не ищите противоречия в этом.

Декан факультета психологии — факультета, в создании которого горячо участвовал ректор, — как-то во время деловой беседы услышал от Ивана Георгиевича неожиданный вопрос: что он знает об этологии. Владения этой науки о поведении животных лежат на границах психологии с биологией. В ту пору, когда происходил разговор, этология не развивалась у нас. «Оказалось, — вспоминает профессор А. Н. Леонтьев, — он (Петровский) прочитал одну из работ Лоренца, сильно его заинтересовавшую. „Может быть, у нас в МГУ нужно было бы иметь это направление?” — сказал он…»

У него есть книги-друзья, и пластинки, и картины-друзья (когда-то в молодости он увлекался рисованием); он выбирает их придирчиво и не спеша, но зато хранит им верность долгие годы. Чтобы можно было снова и снова возвращаться к своим друзьям — он любит это. Как любит ходить по одним улицам, по одним и тем же тропинкам в лесу.

«Тривиальный» — есть такой у математиков термин. «Тривиальное решение», — с сожалением говорят они. «Не тривиально», — говорят одобрительно.

Один из учеников Петровского отозвался о своем учителе так: «Не тривиальный человек!»

Он не любит ездить. Никогда не был в Крыму, на Кавказе. И хотя по долгу службы случается отправляться в поездки, делает это всякий раз с неохотой. Дело вовсе не в возрасте, так было всегда, всю жизнь. Должно быть, новая обстановка мешает внутренней сосредоточенности, столь необходимой ему. Должно быть, новые впечатления могут спугнуть какие-то очень нужные мысли.

То ли дело исхоженный Абрамцевский лес!..

Есть ученые — неиссякаемый кладезь идей, на разработку которых нужна не одна человеческая жизнь. Возле такого мэтра масса учеников — они питаются его идеями. Но есть ученые иного склада. Взявшись за трудную, фундаментальную проблему, на разрешение которой, бывает, уходят долгие годы, ученый сам доводит свой труд до конца, полного и исчерпывающего, зачастую вскрывая неожиданные закономерности, добиваясь удивительных по красоте и глубине результатов. Школа такого ученого не столь многолюдна, однако это вовсе не означает, что менее заметен след, оставленный им в науке.

…Небольшая аудитория в главном корпусе университета на пятнадцатом этаже. За окнами — широкая панорама Москвы.

Здесь ставятся серьезные доклады по специальным проблемам. На семинар приезжают математики из других городов. Зарубежные ученые считают для себя честью сделать сообщение в этом семинаре. Впрочем, иной раз под перекрестным допросом коллег докладчик напоминает студента на трудном экзамене.

Вот уже четверть века собирается семинар Петровского на мехмате. Иные его участники не старше самого семинара — это научные «внуки» Петровского, ученики его учеников. «Сыновья» же и «дочери» Ивана Георгиевича работают в разных городах страны. Не так уж велико их число, но среди них — ученые с мировым именем.

Более четверти века целый важный раздел математики находится под влиянием идей Петровского. Его работы по теории дифференциальных уравнений с частными производными фундаментальны в прямом смысле слова — они стали фундаментом важной области математики. Уравнения этого типа — основной математический аппарат механики и физики непрерывных сред (гидро- и аэродинамики, теории упругости, электродинамики), то есть наук, на которые, в свою очередь, опирается авиация и вычислительная техника, атомная энергетика и космонавтика.

Законы природы вообще очень часто выражаются в форме дифференциальных уравнений, «лишь дифференциальное исчисление, — подчеркивал еще Энгельс, — дает естествознанию возможность изображать математически не только состояния, но и процессы: движение». Образно говоря — дифференциальные уравнения один из главных насосов, с помощью которых естествознание выкачивает из природы ее секреты.

Значение работ Петровского легче всего представить, сравнив учебники двадцатых годов с современными. Старые учебники математики в том, что касается дифференциальных уравнений с частными производными, фактически были сборниками отдельных задач. Задачники с ответами, не более. Было накоплено множество фактов, выработаны способы решения отдельных уравнений, описывающих определенные физические процессы. Не было общего подхода. Теории, которая объединила бы способы решения в стройную систему, единого ключа не существовало. Этот «ключ» был предложен Петровским в работах 1937–1939 годов.

Эти исследования опередили свое время. Потребовалось немало лет, пока их идеи «раскачали» мировую математику.

В момент появления работы не всегда просто определить ее роль в развитии науки. Но оглядываясь назад, можно увидеть, что многие открытия, когда-то воспринимавшиеся как сенсации, сейчас почти забыты — они оказались в стороне от главных путей. В то же время значение для науки других результатов проявляется все более отчетливо.

До сих пор и у нас, и за рубежом публикуются труды, в которых идеи Петровского рассматриваются с разных сторон, развиваются и углубляются. Много лет посвятили этому французский академик Лере, шведский академик Гординг, видные советские математики — ученики Петровского.

Общепризнанны работы Петровского и по другим разделам математики. Этих работ не так много, но «нет среди них, — говорит академик П. С. Александров, — случайных, или показных, или работ „между прочим”. Если уж Петровский берется за какую-либо задачу, то задача непременно трудная и важная. Каковы бы ни были трудности, он не остановится на полпути».

Профессор Ольга Арсеньевна Олейник, известный ныне ученый, одну из первых своих работ, еще аспиранткой, делала вместе с Петровским. Да, именно вместе, ибо и аспирантка и академик одинаково участвовали в общей работе. Думал над задачами каждый; раз в неделю встречались. «Иногда у Ивана Георгиевича лучше выходило, иногда у меня, — вспоминает профессор, — мы обсуждали ход работы, намечали дальнейшие планы… — И вдруг на лице профессора улыбка: — Конечно, я только этим и занималась, а у Ивана Георгиевича была масса других забот… Но при встречах казалось, что мы товарищи по совместной работе. Коллеги…»

Поколения студентов воспитываются на лекционных курсах Петровского; его учебники переведены на многие языки. Но он никогда не занимался мелкой опекой, а старался расширить кругозор учеников. Чтобы они почувствовали красоту математической мысли, не замыкаясь в узкую область. То, что он стремился привить им, называется математической культурой.

Петровский — противник математической зауми. И не менее яростный враг верхоглядства. Он ценит глубину, простоту, ясность. Таков он в своей научной работе, таков и в «побочных» привязанностях. Само общение с Петровским — своего рода семинар. Глубины, простоты, ясности.