© Ая эН, текст, 2014

© ЗАО «РОСМЭН», 2014

У одного почтенного человека по фамилии дядя Гриша Мудроглупкин было три дочери: одна – родная, а две – удочеренные. Это он во второй раз женился на женщине с двумя детьми, а родная дочь от первого брака осталась. Ну, вы и сами знаете, это во всех сказках так принято. Вот. Новая жена своих дочек любила, а падчерицу – не любила, а просто… обожала, вот! Хотя за что – непонятно. Наверное, за то, что свои девочки у нее были тихие, послушные, рассудительные – ну прямо как взрослые – и с ними было неинтересно. А от мудроглупкинской дочки всего можно было ожидать, и это вносило некоторое разнообразие в размеренную жизнь семьи. Настоящего имени девочки никто, как водится, не помнил, а звали ее попросту Злушка-Вреднюшка, потому что она всегда все делала всем назло и вообще страшно вредничала. Но все вокруг были людьми добрыми и ее прощали. А она из-за этого еще больше злилась и еще сильнее вредничала.

А чтобы Злушка не успевала особенно много чего испортить, бедным родителям приходилось загружать ее работой с утра до вечера. Злушку заставляли мыть посуду, в которой она готовила гремучие смеси для учительницы математики, стирать и штопать простыни, пущенные ею на костюмы для привидений, и ежедневно причесывать своих сестер, выпутывая из их волос колючки и репейники. Причем колючки Злушка не выбрасывала, а собирала в пакетик, чтобы на следующий день использовать их по второму разу. Однажды Злушка-Вреднюшка взяла, смешала все крупы в доме и свалила их в кучу прямо посреди кухни. А вместо того чтобы достать пылесос и самой за собой убрать, она притащила в дом всяких птиц и мышек из живого уголка, наивно думая, что они ей помогут. Потом Злушка отправилась спать на каких-то грязных мешках в чулане (мягкую и чистую постель она с детства не переваривала), а ее сестрам долго еще пришлось ловить птиц и отмывать полы.

И вот как-то раз был большой бал. Бал был выпускной, а может, даже новогодний и проходил в школе, где учились все три сестры, мама работала завучем, а папа – директором. Сами понимаете, всех Мудроглупкиных туда пригласили в полном составе. Стали они наряды готовить. А Злушка-Вреднюшка руки в боки – не пойду, и все! Родные ее и так и этак уговаривают – бесполезно.

– Ладно, – говорит, – я пойду. Стану посреди зала и буду в носе пальцем ковырять, чтоб вам за меня стыдно было.

– Не в носе, а в носу! – поправляет ее старшая сестра Рита.

– О’кей, в носу, – соглашается Злушка. – А еще в ухах.

– Не в ухах, а в ушах, – говорит средняя сестра, Римма.

– Ладно, уговорила! Но только чур в твоих, сестричка!

Ну что ты тут будешь делать!

А Злушке на самом деле очень хотелось попасть на бал. Только она не могла в этом никому признаться. Когда сестрички с родителями уехали, Злушка забилась в уголок любимого чулана и горько заплакала. Такой она чувствовала себя несчастной и одинокой! В этот момент мимо их дома проходила крестная Злушки-Вреднюшки, тетушка Фея. Никакой феей она конечно же не была, но зато работала самым настоящим психологом в местном детском садике, а это тоже было совсем неплохо!

– Что с тобой, дитя мое? – спросила Фея, вытаскивая заплаканную крестницу из грязного чулана. – Ты хочешь поехать на бал?

– И ничего подобного! – буркнула Злушка, вырываясь из рук тетушки.

– Но стесняешься… – продолжала догадливая тетя.

– Вовсе нет! – огрызнулась Злушка.

– А стесняешься ты того, что грязная, непричесанная, вести себя не умеешь, аккуратно кушать не научилась. Пригласят тебя на танец – а ты, как раскоряка, ни одного движения не знаешь…

– Больно надо мне чего-то знать! – крикнула Злушка и, заходясь в рыданиях, добавила: – А еще… еще… еще я не знаю, куда девать руки, когда на меня надевают эти дурацкие нарядные платья с оборочками! А там, на этом балу, должен быть Принц Гоша из девятого «А»!

– Да-а, это проблема, – вздохнула Фея. – Что же нам делать? Знаешь, я могла бы подарить тебе хрустальные туфельки… А он как принц – по наследству?

– Нет, по прозвищу. Я не умею носить туфли на каблуках. Тем более хрустальные. Буду там дура дурой!

– Нет-нет, только не это! – тут же согласилась с ней крестная. – Одеваться надо так, чтобы чувствовать себя уверенно. В этом ты абсолютно права.

– А я чувствую себя уверенно только на роликах! – сказала Злушка и опять разрыдалась, размазывая по лицу слезы и сопли.

К ее удивлению, тетушка Фея этому страшно обрадовалась и даже захлопала в ладоши.

– Это идея! – закричала тетушка. – Ты отправишься на бал на роликах! Но это будут не обыкновенные ролики, а ролики с хрустальными колесиками! У меня найдется парочка.

(Все-таки это была не совсем обычная тетушка.)

– Круто! – сказала Злушка, представив себя на хрустальных роликах. – А как насчет прикида?

– В смысле, что ты наденешь? – уточнила тетя. – Да сообразим что-нибудь! В конце концов, что мы с тобой, не женщины, что ли!

И они сообразили. Да так, что, когда Злушка глянула на себя в зеркало, пульс у нее был, наверное, двести ударов в минуту! Из зеркала на нее смотрела не зачуханная Злушка-Вреднюшка, какой она привыкла себя считать, а какая-то красавица-раскрасавица с обложки модного журнала. Да еще на хрустальных роликах.

– Атас! – восхищенно прошептала Злушка. – Но все равно я никуда не поеду.

– Почему?

– Не могу! Меня все равно все узнают, и что скажут? Вот, мол, глядите, Злушка наша как выделывается! Представляешь?

– Понятно, – сказала Фея. – Тебе слабо. Ничего не поделаешь. Отдавай ролики.

– Мне слабо?! Да я… Хотя вообще-то по-честному… Я все-таки не могу, – призналась Злушка.

– Ладно, я тебе и тут помогу, – смилостивилась Фея. – Я объявлю, что ты иностранная принцесса, приехала к нам в школу по обмену учащимися. Приехала тайно, против воли своего папы – короля. А чтобы тебя никто не узнал (ты же тайно приехала!), ты вынуждена носить маску.

И тетушка надела на свою крестницу большую серебристую бабочку с прорезями для глаз.

– Только у меня два условия, – продолжила она. – Во-первых, ты должна как можно меньше болтать, а то твой русский…

– Обязательно займусь им сразу же после бала! – пообещала Злушка.

– А во-вторых, ты должна вернуться домой раньше своих родителей. Крайний срок – двенадцать ноль-ноль. Сверим часы…

И Злушка-Вреднюшка отправилась на бал. Когда она въехала в зал на новеньких хрустальных роликах, все были просто поражены.

– А я и не знала, что в природе существуют такие ролики! – шепнула на ухо дяде Грише его жена. – Обязательно надо будет купить такие же нашим девочкам!

Принц Гоша из девятого «А» не отходил от незнакомки ни на шаг, и вообще все было просто классно! Без пяти двенадцать Злушка засобиралась домой.

– Старая привычка, – объяснила она Гоше. – У нас во дворце в двенадцать – отбой.

– Я тебя провожу, – сказал Гоша.

– О’кей! – величественно согласилась иностранная принцесса. Но надо ли говорить, что такая перспектива ее совершенно не устраивала. Поэтому она улучила момент и, пока принц Гоша натягивал куртку, стремглав бросилась вон.

И все бы ничего, но здание школы, в котором проходил бал, как-то давно не ремонтировалось. Лестница, ведущая на второй этаж, была старая, ступени с выщерблинами… Убегая, вернее, укатываясь по этой лестнице, бедная Злушка чуть не сломала себе шею и чудом вырулила, потеряв по дороге одно колесико. (Убедительная просьба: никогда не катайтесь по школьным лестницам на роликах!) Принц Гоша Злушку не догнал. Он ужасно расстроился, слопал с горя три с половиной шоколадки, а потом повесил колесико на цепочку и носил его на шее как талисман. И хотя цепи с талисманами носить в школе было категорически запрещено, директор дядя Гриша в Гошином случае пошел на уступку. Директора – они тоже люди и кое-что в жизни иногда понимают…

Ну вот, собственно, и все. Как это «все»? А очень просто! Можно было бы, конечно, рассказать, как потом принц Гоша нашел Злушку-Вреднюшку, которую к тому времени уже никто не называл Злушкой, потому, что она очень изменилась, научилась себя вести и даже организовала секцию по спортивному катанию на роликах, и как все у них потом было хорошо. Но, во-первых, все это и так уже ясно, во-вторых, я расскажу об этом как-нибудь в другой раз, а в-третьих, вы уж лучше дальше сами допридумывайте, договорились?

Агарджа Мнгна каждый день помогала маме печь фэрэргу – большую маисовую лепешку, которую ели, отрывая от нее кусочки и обмакивая их в фасолевый соус. Поскольку в Африке постоянно жара, а холодильника у семьи Мнгна не было, еду приходилось готовить ежедневно. Кстати, кондиционера, микроволновки, посудомоечной машины и прочих подобных глупостей в их хижине тоже не наблюдалось. Комфорта мало, зато и пыли меньше. И вообще жили Мнгни очень … монотонно, вот. Мужчины в основном работали на дальних полях, женщины – на ближних полях и дома, по хозяйству. Веками практически одно и то же. Но Агарджа об этом не задумывалась. Она любила помогать маме, и к семи годам точно знала, что и как надо делать.

Один раз мама Агарджи заболела. Она лежала на циновке на женской половине хижины и стонала. Ей было слишком плохо, для того чтобы готовить обед. Папа Агарджи и два ее старших брата ушли, как всегда, работать в поле, а Агардже сказали:

– Смотри, не позволяй маме печь фэрэргу! А то дух огня, страшный Чар-быг, увидит, что женщина, вызывающая его, очень слаба, и заберет маму к себе. Мы обойдемся сегодня бананами и гамбургерами.

– Ясен пень, не позволю! – ответила Агарджа. – А можно, я залезу в Интернет и посмотрю, кто такой Чар-быг?

Ой, нет! Ну, что же это я?! Какие гамбургеры? И Агарджа не могла так ответить! И «ясен пень» в Эфиопии не говорят, и если у людей нет холодильника, то, ясен пень, компьютера с Интернетом тоже скорее всего быть не может… Агарджа просто покорно кивнула, и все.

Некоторое время Агарджа сидела около мамы и играла. Потом мама заснула. А Агарджа решила испечь фэрэргу самостоятельно. Дело в том, что тесто для фэрэрги делается заранее, аж за два дня (нет, без дураков, это на самом деле так по рецепту), а потом печется почти как наши блины. Только блины у нас маленькие, размером с тарелку, а фэрэрга огромная, как… Ну, вот соедини руки, будто обхватываешь большой мяч. А теперь представь, что мяч стал еще больше. Ох, пальцы уже не соприкасаются… Вот такого размера настоящая фэрэрга. Чтобы такая громадная лепешка пропеклась нормально, ее и наливают на здоровую черную сковородку сначала по кругу, по краешку, потом по кругу ближе к серединке, потом еще ближе и, наконец, в самую серединку. Агарджа все это помнила и не сомневалась, что отлично справится. Вот только бы злой Чар-быг из огня не вылез!

А в это время в северном русском городе Мурманске, в обычной трехкомнатной квартире, с холодильником и кучей обогревателей, сидела, упершись в экран компьютера, Леночка Медведева. Уроки в Лениной школе отменили по причине страшных морозов, вот она и торчала дома. А родители Лены ушли с утра на работу, которую никто не отменял. Вообще-то Лена залезла в Сеть с благородной целью – она собиралась написать интересное сочинение на тему: «В какие глупости верят люди в разных уголках мира». Но найдя первые три глупости, увлеклась, и стала читать про остальные глупости. И никак не могла решить, о какой из них написать в сочинении. Наконец она решила остановиться на африканском духе огня, злобном Чар-быге. Он, кажется, был самым нелепым.

Чар-быг был ростом больше, чем слон, и меньше, чем муха цеце. Он был совершенно немой, но его голос напоминал раскаты грома. Он был лысый, как змея, и волосатый, как обезьяна. А еще он больно кусался, хотя у него никогда не было ни единого зуба. Кроме всего прочего, Чар-быг питался теми, кто неправильно пек фэрэргу – большую маисовую лепешку.

«А что, это идея!» – подумала Лена и позвонила маме.

– Ма, это я! – сказала Лена. – Слушай, помнишь, ты притащила как-то маисовую муку, ну, такой экзотический пакет, тебе его подарил кто-то? Мы еще не знали, что из нее делать? Что? Ага, тот самый… Я тут рецепт один откопала, хочу попробовать испечь. Можно? Фэрэрга называется. Фэ-рэр-га. Ну ладно, пока!

Лена нашла муку и замесила тесто. По правилам оно должно было томиться два дня, но терпеть столько Лена не собиралась. Она поставила на плиту самую большую сковородку и зажгла газ…

Дух огня, злобный Чар-быг, был ужасно голодный. Вот уже целых четыре с половиной года он питался одними переспелыми бананами. Согласно давно установленным правилам, окромя переспелых бананов, Чар-быг мог в неограниченном количестве есть людей, но только тех, которые неправильно пекли фэрэргу. А люди – вот ведь гады, а? – все делали правильно! Каждое утро Чар-быг усаживался перед мониторами, соединенными со скрытыми камерами, установленными им во всех хижинах Эфиопии, и внимательно следил за хозяйками. Но, увы! С тех пор как четыре с половиной года назад старая кухарка Дэдэ из Аддис-Абебы[1] забыла про соль, никто ни разу не ошибся. О Дэдэ Чар-быг вспоминал с омерзением: кожа да кости, мяса мало, да и то жесткое.

Поэтому когда Чар-быг увидел на одном из мониторов, что за приготовление фэрэрги берется маленькая девочка, у него просто слюнки потекли. «Конечно, навару с этой худосочной малютки будет немного, – подумал он, – зато кровь у нее молодая, сладкая, как Баунти». И он уставился в экран, потирая многочисленные волосатые руки. Но Агарджа готовила лепешку по всем правилам! «Нет в жизни счастья!» подумал дух огня и злобно выругался[2]. Он отключил все мониторы будущих жертв и зашел на свой сайт. Оказывается, сегодня к нему в гости заглядывал некий посетитель по имени Лена Медведева из далекого русского города и… и… и… – о, слабый свет надежды! – этот посетитель скачивал с его сайта рецепт фэрэрги. Чар-быг скоренько побросал в сумку нож, вилку, приправы, шерстяные носки, пару кредитных карточек на всякий случай и рванул в Мурманск. По дороге он заскочил в одно селение и захватил с собой… Ну, впрочем, это не важно.

Нельзя сказать, что Лена Медведева была похожа на молочного поросенка, но ее пухленькие розовые щечки и округлые мягкие плечи, аппетитную форму которых не мог скрыть даже толстый свитер, произвели на Чар-быга очень положительное впечатление. И его желудок тут же принялся вырабатывать сок для переработки скоро ожидаемого обеда. Уже одно то, что Елена не оставила тесто на два дня, говорило само за себя. Дух довольно икнул, выскользнул из квартиры, материализовался на лестничной площадке и нажал на кнопку звонка, дрожа от нетерпения. Еще один небольшой ритуал – и можно ням-ням!

Лена глянула в глазок и не поверила своим глазам: перед их дверями стояла, дрожа от страха и холода, босоногая чернокожая девочка. На девочке было синее в выцветшую клетку ситцевое платье, несколько ниток бус и дешевые самодельные браслеты на ногах и руках. За спиной девочки стоял рослый милиционер с огромным букетом желтых роз и спортивной сумкой через плечо. Лена открыла рот. Милиционер в глазке улыбнулся и позвонил еще раз. Лена закрыла рот и открыла дверь. Милиционер подтолкнул замороженную девочку внутрь и вошел вслед за ней.

– Good morning, my dear Russian Friend! – торжественно произнес милиционер, снимая головной убор и приглаживая лысину. – Do you speak English?

– Yes, I do, – рассеянно прошептала Лена, в полном недоумении переводя взгляд с милиционера на девочку. – Мы английский давно учим…

– Это хорошо, – кивнул милиционер, тоже переходя на русский. – Хотя тебе это навряд ли поможет.

– Вы – грабители? – догадалась Лена.

– Нет, что ты! Вовсе нет! – успокоил ее милиционер. – Я – дух огня, меня зовут Чар-быг, а это обыкновенная эфиопская девочка, Агарджа Мнгна[3], которая, несмотря на свой юный возраст, умеет печь фэрэргу как полагается, не то что некоторые.

Милиционер многозначительно посмотрел на Лену и облизнулся.

– Ну, моя мама дает! – восхищенно воскликнула Лена. – Это она все устроила, я догадалась! Не успела я ей сказать, что собираюсь печь фэрэргу, как она… Но где она вас нашла? И почему Ага босиком? Я сейчас теплые тапочки принесу, а потом будем пить чай! Вы проходите, не стойте.

– Какие тапочки? – взбесился вдруг милиционер. – Я, злобный Чар-быг, голодный, как стадо слонов, а эта пигалица…

Он бодро схватил Елену за шиворот, приподнял над полом и пару раз встряхнул.

– Я – дух огня! – завопил он. – Смотри!

И Чар-быг стал быстро расти, заполняя комнату. Одновременно его голова покрылась пышной темно-оранжевой шевелюрой, невероятно густой и длинной. Как только его макушка достигла потолка, Чар-быг стал уменьшаться, а его волосы облетать с головы, как осенние листья с деревьев. Дойдя до размеров новорожденного котенка, Чар-быг с оглушительным свистом стремительно вырос до первоначального уровня и устало плюхнулся в кресло. Агарджа, которая все это время смотрела, выглядывая из-за спины Лены, с ужасом прошептала:

– Чар-быг! Чар-быг! – и бросилась оземь.

Лена Медведева, белее только что выпавшего снега, нащупала рукой трубку телефона (благо, он находился рядом) и нажала 02. Но Чар-быг прицелился в нее указательным пальцем и выстрелил. Трубка разлетелась вдребезги, а Лена вскрикнула и отскочила в сторону, но споткнулась о распростертую на полу Агарджу и упала прямо на нее.

– Мамочка, помоги! – заревела Агарджа.

Но Лена ее не поняла, поскольку ревела она не по-русски и даже, как вы поняли, не по-английски.

– Ша! – сказал Чар-быг. – Давайте закругляться. Правила таковы.

И Чар-быг объяснил Лене вот что: она стала неправильно печь лепешку, поэтому дух огня имеет право ее съесть. Прежде чем ее съедят, ей должны показать, в чем ее ошибка. Причем показать должен обязательно тот, кто делал лепешку правильно и последним. То есть в данном случае Агарджа, так как именно за ней наблюдал Чар-быг, перед тем как обнаружил Лену.

– Обхитрить ты меня не сможешь! – самоуверенно и спокойно сказал Чар-быг. – Омон и спецназ тебе не помогут, мама-папа тем паче. Готовься к смерти через поедание. Сейчас Агарджа скажет тебе, в чем твоя ошибка, и я тут же тебя ням-ням.

Чар-быг бесцеремонно поднял с пола негритянскую девочку, поставил ее перед собой и сказал ей что-то на гортанном, незнакомом Лене языке. Агарджа, чуть живая от страха, покорно кивнула, повернулась к Лене и залопотала по-своему. Чар-быг между тем достал из сумки нож, вилку и большую холщовую салфетку, которую повязал себе вместо нагрудника. Как только Агарджа смолкла, он сказал:

– Все. Теперь тебе объяснили твою ошибку и…

– А я ничего не поняла! – нашлась Лена. – Тарабарщина какая-то!

– А мне без разницы! Правило-то соблюдено.

– Нет! Она мне ничего не объяснила!

– Ладно. Повторим еще раз, я – переводчик. Я всеми языками мира в совершенстве владею!

– Ага, ты – переводчик! – возразила Лена. – А где гарантия, что ты правильно переведешь, а не в свою пользу?

– Плевал я на гарантии! – рассвирепел Чар-быг. – Я тебя и так съем, без всяких правил!

Он бросился на Лену и… И съел ее! Наплевал действительно на все правила и слопал. Проглотил целиком, вместе со свитером, и не поперхнулся даже. Потом схватил под мышку Агарджу и отправился в обратный путь[4].

Агарджу Чар-быг честно вернул в ее хижину. Бросил перед сковородкой и идеально испеченной фэрэргой и собрался было убираться восвояси, как вдруг его конкретно скрутило. Дух огня скрючился от боли и жалобно застонал. А потом вообще завалился на бок и стал скулить, как обиженный шакал. Лена Медведева, съеденная им с нарушением правил, не желала перевариваться! Зловредная девчонка трепыхалась и царапалась в его животе, как леопардиха. Чуть кишки все не порвала.

Промучившись часа полтора, Чар-быг пришел к выводу, что Лену лучше выплюнуть обратно. И выплюнул. Причем прямо на сковородку. Хорошо еще, что к тому моменту она (не Лена, а сковородка) успела остыть. А сам убежал в свое навороченное логово, чтобы отлежаться и поправить здоровье.

Если вы не верите в то, что эта история произошла на самом деле, можете спросить у Агарджи Мнгны, она все видела. Или у ее мамы можете спросить, которой к вечеру стало лучше настолько, что она даже помогла девочкам нагреть воду, чтобы выплюнутая Лена могла как следует помыться. Или вы можете спросить у папы и старших братьев Агарджи, которые помогли Лене добраться до посольства России, чтобы она смогла вернуться на родину. В конце концов, если вы и им тоже не поверите, вы можете купить маисовую муку и большую сковородку и попробовать испечь фэрэргу самостоятельно. А потом, когда к вам заявится страшный и хронически голодный Чар-быг, спросить у него, помнит ли он Лену Медведеву, и он, безусловно, ее вспомнит. А если вы и после этого не поверите, то… То тогда, право, я даже не знаю, какие вам еще нужны доказательства!

В доме у одной девочки стоял диван, в котором жила Красная Рука. Но девочка об этом ничего не знала. Об этом всё знала девочкина бабушка. Но бабушка никому не рассказывала про Красную Руку, потому что боялась, что ей никто не поверит, а все подумают, что у нее старческий маразм. А она не хотела, чтобы все так думали, потому что никакого маразма у нее нисколечко не было. Вообще-то бабушка очень любила свою внучку и часто говорила ей:

– Варя, хватит валяться на диване, иди лучше уроки делать!

Или:

– Варвара, слезай с дивана, ты еще музыкой сегодня не занималась!

В общем, бабушка честно старалась, чтобы внучка проводила на диване как можно меньше времени.

Один раз бабушке нужно было ненадолго сходить в магазин. Она сказала:

– Варя, пожалуйста, сейчас же займись уборкой в своей комнате! И не вздумай ложиться на диван, пока все не уберешь!

Наивная бабушка думала, что, пока Варя будет наводить порядок, она успеет вернуться из магазина и ничего страшного не произойдет.

– Хорошо, бабуля! Я уже начинаю! Честно говоря, я давно собиралась это сделать, поэтому ты можешь спокойно идти в магазин, а я сейчас возьму тряпку и начну уби…

Бабушка не дождалась конца этой замечательной тирады и ушла.

– …и начну убирать, вот только сначала посмотрю по телевизору свой любимый мультик! – закончила девочка, как только дверь за бабушкой захлопнулась.

И не успела бабушка нажать кнопку лифта, как Варенька уже плюхнулась на диван и потянулась за пультом управления, который лежал рядом на журнальном столике. А Красная Рука, почувствовав, что бабушки нет дома, тут же вылезла из дивана и как схватит девочку за ногу!

– Мурка, прекрати! – с досадой сказала девочка, которая никак не могла дотянуться до пульта и поэтому не видела, кто схватил ее за ногу. – Я не хочу с тобой сейчас играть!

– А я не Мурка! – страшным голосом сказала Красная Рука. – Я – Красная Рука, которая живет в диване.

Варя очень испугалась. Ничего удивительного. Вы бы тоже наверняка испугались, если бы неожиданно, без всякой подготовки увидели бы Красную Руку, которая к тому же еще и разговаривает!

– Мамочки! – прошептала Варя. – Какой ужас!

– Еще бы не ужас! – хвастливо фыркнула Красная Рука. – А сейчас ты еще больше испугаешься, потому что сейчас я тебя съем!

– Да я уже и так испугалась – дальше некуда, – дрожащим голосом проговорила Варя, круглыми глазами глядя на Красную Руку, которая перепрыгнула теперь на спинку дивана и сидела там, в нетерпении постукивая пальцами.

Варя постаралась представить себе, как ее едят, но у нее почему-то ничего толкового не представлялось.

– А как ты меня съешь, у тебя же рта нету? – спросила она.

Красная Рука пришла в некоторое замешательство.

– Да, действительно… – проговорила наконец Красная Рука. – Съесть я тебя, наверное, не смогу. Но я смогу тебя задушить!

Варя внимательно посмотрела на Руку. Это была тонкая аристократическая рука с длинными пальцами и овальными, аккуратно подстриженными ногтями. Она оканчивалась белоснежной кружевной манжеткой времен Людовика XIV. Варя видела такие манжеты в одном историческом фильме про этого самого Людовика. И кстати, Рука была самого обычного телесного цвета, даже скорее бледная, нежели красная.

– Знаешь, ты не обижайся, пожалуйста, но тебе вряд ли со мной справиться! – сказала Варя.

– А я сильная! – ответила Красная Рука, но в ее голосе должной уверенности как-то не чувствовалось.

– Да? – удивилась Варя. – А ты сколько раз подтягиваешься?

Красная Рука не знала, сколько раз она подтягивается, поэтому, вместо того чтобы ответить, спросила:

– А ты сколько?

– Я, по правде, нисколько, – призналась Варя. – Я вообще спортом не занимаюсь. Это плохо…

– Плохо, – согласилась Красная Рука и пересела чуточку поближе. – А чем же ты занимаешься?

– Ну, в школу хожу, на музыку, бабушке на кухне помогаю. С подружками в куклы играю.

– Не, в куклы я – пас. Вот в войнушку…

Но Варе совершенно не хотелось играть в войнушку.

– Тогда мне придется тебя задушить! – со вздохом сказала Красная Рука. – Не для того же я вылезала из дивана, чтобы тут с тобой разговоры разговаривать!

И она решительно двинулась к Вариной шее. И Варя подумала: «А вдруг эта рука все-таки сильная и сможет меня задушить? Что я тогда буду делать, задушенная?»

Она проворно спрыгнула с дивана и сказала:

– Не души меня, Красная Рука! Я тебе еще пригожусь! Если хочешь, я даже буду играть с тобой в войнушку.

Но капризная Красная Рука ответила:

– Я не хочу играть с тобой в войнушку, потому что ты – девчонка, а девочки не умеют играть в войнушку и, когда их убивают, сразу начинают плакать.

И она поползла к Варе со страшной скоростью и решительными намерениями.

– Я не буду плакать! – пообещала Варя и тут же почувствовала, что ей уже давно хочется заплакать. – И потом, если ты меня убьешь, тебе не с кем будет играть дальше!

Красная Рука остановилась и задумалась. Девочка говорила правду.

– И что ты предлагаешь? – спросила она.

Теперь задумалась Варя.

– Ну, я могу отнести тебя в мебельный магазин, и ты выберешь себе новый диван, который купят в семью, где будет мальчик, с которым ты сможешь играть в войнушку. А если тебе повезет, то в этой семье, может быть, будет два мальчика. Одного задушишь – другой останется…

Это предложение показалось Руке весьма заманчивым.

– А три? – спросила она.

– Что «три»?

– Ну, три мальчика в этой семье может быть?

– Конечно может! – убежденно ответила Варя. – В некоторых семьях очень часто бывает три мальчика.

– Неси! – решилась Рука.

Варя тут же оделась, посадила Красную Руку в непрозрачный пластиковый пакет и побежала в большой мебельный салон, который находился на соседней улице. Там она незаметно выпустила Руку на большой клетчатый диван с круглыми подушками и мягкими подлокотниками и с огромным облегчением понеслась домой.

Всю следующую ночь Варя никак не могла уснуть. Сначала она радовалась, что ее не задушили. Потом жалела, что так и не выяснила у Руки, кому та раньше принадлежала и как она научилась разговаривать. А потом девочка вдруг подумала о тех людях, которые купят в магазине диван, в котором спряталась Красная Рука. Всю вторую половину ночи девочка проревела в подушку.

– Что-то ты мне сегодня не нравишься, деточка! – сказала утром мама, когда они завтракали. – Знаешь что, посиди-ка лучше сегодня дома. И обязательно измерь температуру.

И мама убежала на работу. А когда она ушла, Варя тоже стала собираться.

– Ты все-таки решила пойти в школу? – удивилась бабушка.

– Почти, – уклончиво ответила Варя и выпорхнула из дома.

Утром в салоне-магазине совсем не было покупателей. Клетчатого дивана тоже не было. Варя набралась храбрости и подошла к хмурому, невыспавшемуся продавцу.

– Простите, пожалуйста, – вежливо обратилась к нему девочка, – тут у вас вчера стоял такой большой диван с круглыми подушками…

– Купили диван! – буркнул продавец, с трудом подавляя желание сладко зевнуть.

– А кто купил?

– Ну, я не знаю! – пожал плечами продавец. – Семья одна купила. Мама, папа и три мальчика…

– Три мальчика! – с ужасом воскликнула Варя.

Продавец посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. Нечасто в его магазине маленькие девочки интересовались диванами и мальчиками.

– Ну, старшие были мальчики, – пояснил продавец. – А насчет младшего ребенка не знаю. Сидел себе в коляске, сосал соску. Может, и девочка…

– О, дайте мне, пожалуйста, их адрес! – взмолилась Варя. – Это очень важно, просто очень! Вы, наверное, не понимаете…

– Ну да, конечно, я прожил на свете всего каких-то неполных пятьдесят лет, поэтому ничего в этой жизни не понимаю…

– Да нет же! – отчаянно вскрикнула Варя. – Я совсем не это имела в виду…

Но обидевшийся продавец заявил, что они не спрашивают у покупателей, где те живут. Варя ушла ни с чем.

Все утро девочка бродила по городу и не знала, как ей поступить. А потом она придумала. Она вернулась домой, разбила свинку-копилку, пошла в редакцию одной крупной газеты и дала такое объявление: «Семья с тремя детьми, которая купила в магазине на проспекте Мира большой клетчатый диван с круглыми подушками, подвергает своих детей огромной опасности. Диван рекомендуется немедленно выбросить, хотя он хороший и дорогой». Поскольку объявления в газете были платные, по поводу такого странного текста никто ничего не сказал. Редактор исправил только одну орфографическую ошибку: слово «рекомендуется» Варя написала через букву «а», а надо было через «о».

Через день газета с Вариным объявлением уже продавалась во всех киосках, но Варя не знала, прочла ли семья с тремя детьми ее объявление.

А еще через неделю в той же газете в разделе «происшествия» вышла небольшая заметка под заглавием «Жуткая история». В ней было сказано: «В семье Ивановых (настоящая фамилия изменена) на днях произошла страшная трагедия. Из их нового дивана вылезла Красная Рука. Теперь два младших сына Ивановых, четырех и двух лет, вынуждены каждый день играть с ней в войнушку. Старшего сына, семилетнего Ивана (имя изменено), Красная Рука учит фехтованию, французскому языку, а также игре на клавесине. Ребенок занимается по семь часов в день и уже добился немалых успехов. Удастся ли вернуть старшего сына к нормальной жизни, пока неизвестно». И хотя Варя периодически читала газеты, эту заметку она так и не заметила.

А вот жаль, что она оказалась такой невнимательной читательницей. Ведь этого мальчика Ивана, имя которого было изменено, Варя вполне могла бы спасти от ежедневной игры на клавесине.

И вообще это общее такое правило: чем больше тайн ты знаешь, тем больше на тебе ответственности.

У одного царя было четыре сына. Вообще-то должно было быть три, но так получилось, что вместо третьего царица родила двойняшек. Не по правилам, ну, да ладно, делать нечего. Попереживал царь, помучался и смирился в конце концов. Только смирился – приходит к нему на прием главный садовник и говорит:

– Так, мол, и так, царь-батюшка, в нашем саду не все в порядке!

Царь крякнул от удовольствия и с уверенностью спрашивает:

– Небось золотые яблоки с яблони воруют?

– Никак нет, ваше величество! – бодро отвечает садовник. – Серебряные груши на вишню навешивают!

Царь аж лимонадом поперхнулся от удивления.

– Как это «навешивают»? Не по правилам это!

– Как – не знаю, – признается садовник. – Не засекал преступника. А груши – вот они.

И перед царем появился большой поднос, полный серебряных груш изысканной ювелирной работы.

– Хорошо! – вздохнул царь. – Пошлю на разведку старшего сына. Пусть ловит нарушителя!

Сказано – сделано. Нацепил старший сын на себя бронежилет, каску надел для защиты от нападения Жар-птицы и отправился дежурить к вишне. Наутро явился к царю с докладом.

– Привет, па! – доложил старший сын. – В общем, я все разузнал! Ровно в пол….

– Как все разузнал? – перебил его царь. – Не по правилам это. Ты должен был заснуть!

– Да не спалось как-то, – виновато вздохнул сын. – Думаешь, я не пробовал?

– Ага, «не спалось!» – передразнил его царь. – И куда мне теперь твоих братьев посылать прикажешь? Выяснил он все! Ну, давай, рассказывай, что ж теперь делать!

– Значит, так! – воодушевился сын, которого, кстати, звали Николаем. – Ровно в полночь подплывает к дереву холод-рыба, держащая в зубах большой киндер-сюрприз…

– О-о-о! – простонал царь и медленно сполз с трона.

Николай понял, что дела плохи, и тут же проявил редкую находчивость, позвонив в местную службу спасения. Царя-батюшку положили в больницу, а бразды правления временно перешли к царице, женщине волевой и решительной (она в молодости завучем в школе работала).

– В нашем царстве должно быть все как у людей! – заявила царица, едва вступив на трон. – Возражения будут?

Возражений не было. Среднему брату было поручено отвадить от царского сада холод-рыбу, старшему – заняться журналистами и телевизионщиками, а младшим близнецам – хоть из-под земли достать настоящую Жар-птицу.

Взялись за руки младшие братья и честно пошли куда глаза глядят. Для начала им было совершенно необходимо отыскать где-нибудь серого волка, который бы взялся им помогать. Сделать это было не так-то легко, поскольку царские палаты находились как раз посередине огромного многомиллионного города. Но братья были не дураки и отправились прямиком в зоопарк.

Серый волк сидел в клетке и тоскливо жевал соевую котлетку, глядя куда-то вдаль.

– Ты должен мне помочь! – торжественно заявил ему один из братьев.

– Или мне, – добавил второй. – Я тоже Иван.

Волк выплюнул недожеванную котлету и с интересом уставился на братьев. Возможно, он подумал, что от постоянного сидения в замкнутом пространстве у него начались глюки.

– Мы близнецы, – сказал первый брат. – Меня зовут Иван, и его – тоже Иван. Нас специально так назвали, чтобы было хоть немного по правилам. Около недели назад на нашей вишне стали появляться груши.

Последняя фраза волка явно заинтересовала.

– С этого места, пожалуйста, поподробнее! – попросил он и уселся поудобнее, положив ногу на ногу.

Братья вкратце рассказали ему свою невеселую историю. Между тем вокруг клетки стала собираться толпа, решившая, что невдалеке, вероятно, установлена скрытая камера.

– Ладно, – согласился волк, дослушав историю и недоверчиво косясь на толпу. – Я возьму отпуск за свой счет и помогу вам. Только по дороге забежим в одно место, у меня остались кое-какие дела в лесном козлятнике. А потом – сразу в Англию.

Через пару часов, взяв волка на поводок (в черте города законы, увы, для всех волков одинаковые), братья отправились в аэропорт Шереметьево-2.

А в это время средний брат, которого звали Алексей, как раз вел переговоры с холод-рыбой.

– Дорогая холод-рыба! – говорил Алексей. – Не хотели бы вы принять участие в выставке «Рыболовство и охота», которая состоится как раз через неделю? Или, возможно, вас устроит полпроцента с ежегодной прибыли нашего царства? Уверяю вас, это немалые деньги! Не хотите? Тогда я могу предложить вам тонну отличных пуэрториканских червячков высшего сорта. Опять не хотите? Тогда…

Рыба молчала, как рыба. Переговоры затягивались. Между тем старший брат Николай давал интервью телевизионщикам.

– Как самочувствие царя-батюшки? – спрашивали телевизионщики.

– Удовлетворительное! – уклончиво отвечал Николай.

– Правда ли, что вместо Жар-птицы ваш сад посещает холод-рыба?

– Это очень интересный вопрос! – воодушевленно начинал Николай. – Отвечу на него подробнее. Насколько мне известно, новая программа среднего образования охватывает все слои населения. Исходя из того факта, что…

Телевизионщики вяли и старались незаметно улизнуть…

На рассвете следующего дня два Ивана и волк, честно изображающий собаку, уже неслись по туманному Лондону в желтом английском такси.

– Куда мы едем? – тихонько спросил один из Иванов у волка.

– На вокзал «Кинг-Кросс», – шепнул в ответ волк. – Нам нужна платформа номер девять с половиной. Мы едем в Хогвартс.

– Стоп! – сказал второй Иван так громко, что английский шофер резко затормозил и они чуть не попали в аварию («стоп» он и по-английски «стоп»). – Нам туда нельзя! Это не по правилам. Гарри Поттер – это не наша сказка!

Волк вздохнул.

– Оу! Гарри Поттер! – широко улыбнулся вдруг шофер. – Турист!

– Турист, турист! – кивнул Иван. – Стоп, плиз!

Они вылезли из машины.

– Я не понимаю! – сказал волк. – Вам нужна была Жар-птица. Чем вам Феникс – не Жар-птица?

– Это не русская Жар-птица!

– Можно подумать, я – русский! – хмыкнул волк. – Я – из Канады. Вы табличку на клетке читали?

– Придется возвращаться обратно! – решили братья. – Нам нужно, чтобы было все по правилам.

Они посетили Британский музей, квартиру Шерлока Холмса на Бейкер-стрит, сверили часы с Биг-Беном и полетели обратно несолоно хлебавши.

А пока они летали, дома все наладилось. Нет, Жар-птица ниоткуда не появилась, а холод-рыба никуда не исчезла. Просто правила изменились. И все опять стало по правилам.

Жил-был один мужик. У этого мужика был сад, а в саду росла золотая яблонька. На этой яблоньке росли золотые яблоки со средней скоростью созревания по одной штуке в сутки. А еще у этого мужика был сын, которого звали Исаак и который по жизни был физиком, хотя окружающие почему-то называли его ботаником.

В одну прекрасную ночь началось: яблоки стали пропадать. Позвал отец Исаака и говорит ему: так, мол, и так. Яблоки воруют. Кто, что – покрыто тайной. Тайну эту надо открыть.

Исаак дрябнул кофейку для храбрости и отправился в сад. Сидел-сидел – никого, ничего. Скучно стало Исааку просто так сидеть. Стал он смотреть на яблоко и думать: отчего это оно все висит себе на ветке да висит и не падает? К утру до чего-то там додумался. Наутро папа Ньютон (фамилия это у них такая была) спрашивает:

– Ну что, открыл?

– Открыл.

– Что открыл?

– Закон.

– Какой еще закон?

– А такой: наше яблоко сохраняет состояние покоя до тех пор, пока воздействие со стороны какого-нибудь вора не выведет его из этого состояния.

– Умничка! – похвалил сына мужик. – Мы назовем это твое открытие первым законом Ньютона.

Они записали первый закон Ньютона в тетрадочку, и Исаак пошел спать.

На следующую ночь Исаак опять отправился в сад воров ловить. Сидел-сидел – по-прежнему никого, ничего. Стало Исааку еще скучнее вчерашнего. Взял он здоровенную палку и стал этой палкой потихонечку яблоко пинать. Пинает он и думает: «Отчего это, когда тихо пинаешь, оно все висит себе на ветке и не падает, а как с силой ткнешь, так вниз летит?» К утру до чего-то там додумался. Наутро папа Ньютон (фамилия это у них такая была, ну, вы помните) спрашивает:

– Ну что, поймал?

– Поймать не поймал, но еще один закон открыл.

– Какой еще закон?

– А такой: скорость изменения импульса нашего яблока равна действующей на него силе. Вот.

– Ну, допустим, – без особых эмоций сказал отец. – Допустим. Назовем это твое открытие вторым законом Ньютона.

Ньютон-младший записал закон в тетрадочку и завалился спать. На третью ночь Исаак вновь отправился в сад с твердым намерением ничего больше не открывать, а дать достойный отпор обнаглевшим воришкам.

«Пусть только сунутся! – храбро думал Исаак, бодро маршируя взад-вперед под старой яблонькой. – Я им покажу! С какой силой враг меня стукнет, с такой силой я ему и отвечу. Он меня – оттуда сюда, а я его – по загривку! – отсюда туда! Он оттуда, я отсюда! Он – меня, я – его. На любое вражеское действие – такое же по величине и противоположное по направлению мое противодействие…»

К утру третий закон Ньютона был готов. Исаак проспал весь день до самого вечера, а его отец с горя выкопал золотую яблоньку и отнес ее в подарок царю, у которого было три сына. Ну, а что там было дальше, вы и так знаете.

Жила-была как-то раз на свете обыкновенная барилямбда. Толстая, неповоротливая, да к тому же совершенно дикая. Медленно передвигалась она по земле на своих коротких ногах, оканчивающихся пятью пальцами с копытообразными когтями, жевала потихонечку травку и спала где придется. Скучная у нее была жизнь. Решила барилямбда одомашниться и стала искать для этой цели кого-нибудь подходящего. Да разве кого найдешь, когда вокруг сплошные динозавры да ящеры почем зря шастают! Ходила она, ходила, почти уже отчаялась, вдруг глядь – сидит на ветке обыкновенный плезиадапис: изо рта клыки торчат, пушистый хвост вниз свешивается, а сам ростом с кошку, не больше.

– Плезиадапис, а плезиадапис, одомашни меня! – попросила барилямбда.

– Ты что, барилямбда! – обалдело уставился на нее плезиадапис. – Как я могу тебя одомашнить?! Я и сам еще дикий! Да и поумнеть мне не помешает… Подходи-ка ты этак через 30, а то и через все 50 миллионов лет, тогда и поговорим.

Вздохнула барилямбда и пошла дальше траву жевать. А тут, как назло, климат на Земле меняться стал: то ветер подует – вот тебе и оледенение, то солнышко на пару тысяч лет выглянет, то опять ледниковый период… Пришлось бедной барилямбде на диету сесть и спортом заняться, чтобы пищу раздобыть и от врагов спастись. А чтобы быстрее бегать, стала она бегать на цыпочках. От этого средний палец у нее вытянулся, а остальные постепенно поотмирали за ненадобностью. Тяжелая у нее была жизнь! Решила барилямбда опять попробовать одомашниться. Смотрит – а ее старый знакомый плезиадапис тут как тут. На той же ветке сидит. Правда, изменился до неузнаваемости.

– Плезиадапис, а плезиадапис, ну одомашни меня, пожалуйста! – попросила похорошевшая за столько миллионов лет барилямбда.

– Какой же я тебе плезиадапис! Да я уже давным-давно в обезьяны выбился! – ответил тот. – Да и ты на себя в зеркало погляди: ну разве ты барилямбда?

– Кто же я? – заволновалась барилямбда.

– Не знаю, – пожала плечами обезьяна. – Ты теперь, наверное, гиракотерий какой-нибудь. Или мезогиппус. Или даже уже эвкус…

– А эвкусов можно одомашнивать? – с надеждой спросила бывшая барилямбда.

– Можно, только у меня для этого ума немножко не хватает. Приходи еще через пару миллионов лет, тогда поговорим, а сейчас мне тут с тобой болтать некогда! – сказала в ответ обезьяна, схватила палку и побежала по своим обезьяньим делам.

А эвкус зацокал своими четырьмя непарными копытами в другом направлении.

Прошло еще два миллиона лет. Глупый сутулый плезиадапис, превратившийся в обезьяну, встал на ноги и окончательно выбился в люди, а заодно и планету изменил до неузнаваемости: построил города, проложил дороги, возделал землю, приручил животных… Короче говоря, стал настоящим человеком. Однажды этого человека назвали Александром.

А ленивая, бесшерстая барилямбда, сделавшаяся эвкусом, к тому времени еще больше выросла и окрепла. Ноги у нее стали стройнее и тоньше, взгляд сообразительнее, вид благороднее. Короче говоря, она превратилась в настоящую современную лошадь, а точнее, в жеребца по кличке Буцефал.

И вот как-то раз во дворец к отцу пятнадцатилетнего Александра, царю Филиппу, привели на продажу красавца Буцефала. А надо сказать, нрав у Буцефала был горячий и необузданный (недаром он произошел от никем не прирученной барилямбды). Никого он к себе не подпускал, даже царя скинул. Но и юный Александр был не лыком шит (недаром он произошел от столько миллионов лет умнеющего плезиадаписа). Поставил Александр Буцефала лицом к солнцу, чтобы тот не видел ни его тени, ни своей собственной, и одним махом вскочил ему на спину. Стали они с Буцефалом верными друзьями. А потом вместе огромную державу организовали – Македонию. Александр даже прозвище получил – Македонский.

Вот такая история. И даже не вся история, а всего лишь ее начало. Потому что история – это штука чуточку бесконечная…

На рынке в корзинке валялся и никак почему-то не продавался забавный щенок с рыжим бочком. Вроде все было при нем: и хвост крючком, и уши торчком, а только никто за него полную цену не давал. Щенок с рыжим бочком лежал ничком, уронив голову на лапы, и робко смотрел на проходившие мимо него сплошной стеной джинсы и колготки с юбками.

Вдруг перед корзинкой остановился толстый живот в кожаной куртке.

– Возьмите щенка! – попросила хозяйка. – Щенок Уголок. Прелесть что за пес.

Толстый живот приподнял Уголка за шкирку. Шкурка у щенка натянулась, лапки свесились, выражение мордочки стало совсем жалким. От куртки потянуло странным запахом. Так пахли… Так пахли такие большие, страшные, на колесах, которые ездили по улицам… МАШИНЫ! Щенок испуганно чихнул.

– Хвост длинноват. Рост маловат. Характер трусоват. Не возьму! – сказал живот, посадил Уголка обратно в корзинку и пошел дальше.

Через некоторое время перед корзинкой остановилась палевая накидка с перламутровым шарфиком.

– Возьмите щенка! – попросила хозяйка. – Щенок Уголок. Хвост самого ходового размера. Рост обещает быть. Характер – чистое золото.

Палевая накидка аккуратно сняла тонкую перчатку и пощекотала Уголка за ушком. От накидки шел другой запах. Так пахли… Так пахли такие нежные, красивые, которые растут из земли на тонких зеленых стебельках… ЦВЕТЫ! Щенок опять чихнул и от смущения забился под подстилку.

– И шерсти много. И сам недотрога. Я еще подумаю! – сказала накидка, натянула перчаточку и пошла дальше.

Еще через некоторое время перед корзинкой остановилась желтая курточка с разрисованным ранцем. Желтая курточка стряхнула ранец на землю и уставилась на щенка карими глазами. Щенок повел носом. От курточки пахло… Ой, чем-то вкусным таким пахло, сладким… ВАНИЛЬНЫМ МОРОЖЕНЫМ! Щенок облизнулся и жалобно заскулил, нагнув голову.

– Возьмите щенка! – попросила хозяйка. – Щенок Уголок. Шерсть…

– У меня денег мало! – вздохнула курточка. – Не смогу я за него полную цену дать.

Хозяйка промолчала. Курточка подняла свой ранец и тоже ушла.

«Неполноценный я какой-то! – с тоской думал щенок, провожая мохнатым взглядом очередного несостоявшегося покупателя. – И ростом не вышел, и хвостом не состоялся, и ушами лопухнулся – словом, все в комплексе. У меня, видимо, этот… комплекс неполноценности!»

И как только хозяйка на мгновение отвернулась, щенок Уголок выпрыгнул из корзинки и отправился куда глаза глядят искать свою полноценность.

Шел Уголок по рынку, шел, по сторонам глядел, с запахами новыми знакомился. Вдруг чувствует: пахнет подвалом, рыбой, дракой и блошками. Только принюхался, глядь, навстречу ему кот. Конкретный такой кошар: рост приличный, лапы длинные, шерсть клочьями. Сама полноценность. Набрался Уголок храбрости:

– Привет, кот! Не можешь ли ты одолжить мне немного своей полноценности? А то у меня с ней проблемы. Я тебе верну, с процентами. Вот только подрасту немного…

– Увы-у! – важно мяукнул кот. – Полноценностью похвастаться не могу. А вот чего я тебе могу одолжить, так это немного чувства собственного достоинства. Его у меня с избытком.

И действительно. Начало этого достоинства у кота было написано на морде, а окончание победно развевалось над бодро торчащим в небо хвостом. Отмотал себе щенок Уголок немного кошачьего достоинства, поблагодарил кота и пошел навстречу новым запахам.

Шел Уголок, шел, чувствует: пахнет чердаком, зерном, пометом и перьями. Присмотрелся, а это к нему с карниза голубь парит. Да так свободно и красиво – просто загляденье. Щенок неуклюже поклонился и сказал:

– Здравствуй, голубь! Не можешь ли ты одолжить мне немного своей полноценности?

– Полн-олн-оценности? – удивленно проворковал тот. – У меня нет полноценности!

– Но ты так легко и уверенно летаешь куда захочешь!

– Это не от полноценности! – объяснил голубь. – Это совсем от другого чувства. Это от чувства внутренней независимости! Бери, если хочешь.

Голубь завис над щенком и затрепетал крыльями, щедро стряхивая с их кончиков на наивного четвероногого друга свою независимость. Щенок поблагодарил голубя и побежал дальше, навстречу новым запахам.

Бежал щенок, бежал, вдруг чувствует: пахнет лесом, прелой листвой, землей и палыми яблоками. Это, оказывается, ежик. Но у ежика тоже не оказалось никакой полноценности. То есть, может, она у него и была, но только он, как и кот с голубем, не имел о ней никакого понятия. Зато у ежика оказалось полным-полно чувства личной неприкосновенности. Просто все иголки были им пропитаны! Поделился еж со щенком, и тот побежал дальше.

Долго-долго бродил щенок Уголок по рынку, узнал много нового и интересного, а потом все-таки вернулся к своей корзинке. Теперь у него было чувство кошачьего достоинства, чувство голубиной независимости и чувство ежиной неприкосновенности. Или ежовой. Или, может, ежачьей. Щенок был еще маленький и поэтому не знал, как сказать правильно. Да он и говорить, собственно, не умел.

У щенка Уголка появилось много-много разных чувств. И чувства-то эти были вроде настоящие, но все-таки какие-то не свои, не родные, НЕ ГЛАВНЫЕ. Уголок залез в корзинку, а хозяйка так обрадовалась, что он нашелся, что тут же подхватила его на руки и расплакалась. «Может, не такой уж я и неполноценный?» – подумал щенок, слизывая теплым языком холодные хозяйские слезки.

Тут по второму кругу мимо них прошел толстый живот в кожанке. Он скользнул взглядом по щенку и вдруг остановился. Что-то в щенке переменилось. Вроде бы все осталось прежним: и хвост крючком, и уши торчком… Живот почесал затылок. Вернулся на пару шагов назад. И сразу полез за кошельком.

«Бензин, пиво, сардельки, кетчуп, «Аквафреш», вчерашние носки, – повел носом щенок, изучая кожанку. – Не мешайся под ногами, ты уже ел, носом в лужу и сиди потом всю ночь на балконе. К этому не пойду!»

И щенок Уголок демонстративно отвернулся.

– Сколько? – спросил живот, раскрывая кошелек.

– Нисколько! – вдруг ответила животу невесть откуда взявшаяся палевая накидка. – Я подходила раньше вас! Хозяйка может подтвердить!

«Молочный йогурт, «Шанель № 5», полироль для мебели, бельевая отдушка, – определил щенок, обнюхивая накидку. – Осторожно, мои колготки, не прыгай на диван, пусенька, я купила тебе новый ошейник против блох с клубничным ароматом. Не-ет, только не это!»

Продавщица молчала, судорожно пытаясь сообразить, с кого она может содрать побольше. Хозяйка Уголка была неплохая женщина, да вот только у нее уже была собака, а собачьи щенки оказались ей ни к чему. Оба покупателя выглядели прилично, и она уговорила себя не волноваться за судьбу Уголка. Ей оставалось только решить, кому именно и за сколько. Ни одно из ее решений Уголка не устраивало. Вокруг собирались люди. Желтой курточки среди них не было. Но откуда-то издалека, слева, вдруг донесся до Уголка слабый-слабый запах ванильного мороженого. Уголок напрягся.

– Хорошо, – сказала хозяйка. – Надо решать.

«Ничего хорошего! – подумал щенок. – Надо делать лапы!»

Он поднялся, перепрыгнул через борт корзинки и пулей кинулся на запах молока и ванили.

Запах вывел Уголка на людную улицу, подвел к троллейбусной остановке и предательски оборвался, потому что ветер теперь дул в противоположную сторону. Уголок повел носом, но нос ничем больше не мог ему помочь. Уголок прислушался. Уши помогли ему еще меньше, чем нос. «Придется носить ошейник от блох или спать на балконе!» – с тоской подумал он и отчего-то, совершенно помимо своей воли, протяжно завыл вслед уходящему троллейбусу. Вдруг он увидел или ему показалось… В заднем окне троллейбуса ярким пятном мелькнуло что-то желтое. И, напрочь позабыв про имеющееся у него чувство собственного достоинства, ни в грош не ставя свою независимость и будучи совершенно не уверен в собственной неприкосновенности, щенок Уголок с лаем и отчаянным визгом бросился за троллейбусом. Троллейбус набирал скорость, лапы у щенка скользили по мокрому асфальту, а желтая кареглазая курточка – это была она! – никак не оборачивалась.

– Остановите троллейбус! – закричала вдруг девочка в желтой курточке. – Остановите! Срочно! Мне надо!

Она не видела бегущего за машиной щенка, просто иногда так бывает, что…

Конечно, водитель не стал тормозить посередине улицы. Он медленно подъехал к следующей остановке, остановился и неторопливо открыл двери. Девочка вылетела из троллейбуса и стремглав бросилась через дорогу, чтобы ехать обратно. На середине она остановилась, пропуская поток машин, несущихся в сторону рынка. Уголок увидел ее издали…

«Школа, бассейн, ванильное моро-оженое! – блаженно думал Уголок, уткнув голову в теплое желтое облако, которое несло его домой, крепко прижав к себе, – беготня за мячиком, кормежка украдкой котлетками со своей тарелки и бесплатная поездка в класс в разрисованном ранце… То, что надо!»

От комплекса неполноценности не осталось и следа. Собственное достоинство куда-то исчезло. Неприкосновенность стала совершенно ненужной. А на независимость, даже самую что ни на есть независимую на свете, щенок Уголок сейчас ни за что бы не променял то чувство, которое росло и крепло в нем с каждой минутой. Это чувство было чувство щенячьего восторга, которое очень скоро обещало перерасти в чувство собачьей преданности. На этот раз это было его, его собственное чувство. И раз оно было, то все остальное уже не имело ровным счетом никакого значения.

Один мальчик сидел на уроке математики и дырявил карандашом ластик. И даже не карандашом, а ручкой с золотым пером. Вообще-то это был хороший мальчик, просто ему делать было нечего, пока учительница теорему объясняла. А звали его Ферапонт Опилкин. Вот, значит, сидел этот Ферапонт и сосредоточенно портил ластик. К моменту, когда учительница подошла к самой главной части своего рассказа, опилкинский ластик оказался полностью продырявленным. Более того, золотое перо, пройдя сквозь ластик, ухитрилось зацепить стол-парту и застрять в ее поверхности.

– Дети, откройте тетради и запишите определение! – громко сказала учительница.

Опилкин открыл тетрадь и попытался вытащить перо из столешницы. Но оно сидело намертво.

– Вот зараза! – пробормотал Опилкин и потянул посильнее.

Но перо даже не шелохнулось. Ферапонт подтащил резинку повыше, чтобы рассмотреть, в чем там дело. Оказалось, что кончик ручки угодил в неизвестно откуда взявшуюся щель, которая тянется почти через весь стол.

– Если гипотенуза и катет одного прямоугольного треугольника, – начала диктовать учительница, – равны гипотенузе и катету другого треугольника…

Ферапонт вдохнул побольше воздуха и дернул ручку на себя со всей дури. Ручка из парты выдернулась, а сам Ферапонт не удержался и отлетел спиной на соседнюю парту, за которой трудилась круглая отличница и гордость класса Анечка Мимозова. Анечка взвизгнула от неожиданности как поросенок и вскочила с места, въехав при этом локтем в глаз сидящей с ней рядом троечнице Олесе Ромашкиной. Олеся схватилась за глаз и расплакалась.

– Как ты себя ведешь, Опилкин? – на законных основаниях возмутилась учительница. – Почему ты не записываешь теорему, а падаешь вместо этого на Мимозову с Ромашкиной?

– Да нужна мне эта Мимозова! – насупился Опилкин. – У меня ручка в парте застряла, я ее вытаскивал.

– Ну и что, вытащил? – вздохнула учительница.

Ферапонт внимательно посмотрел на ручку:

– Ручку вытащил, а перо нет. Оно золотое, между прочим. Мне папа, наверное, голову за него отвинтит. Это его ручка, рабочая. Он над ней вообще трясется, в сейф даже запирает. Я у него ее на один день взял – и вот…

Олеся продолжала реветь, держась за глаз. На самом деле с ее драгоценным глазом ничего особенного не произошло, просто на следующем уроке ожидалась самостоятельная по биологии, писать которую Ромашкиной совершенно не хотелось.

– Ольга Сергеевна, можно, я Олесю домой провожу? У нее синяк и сотрясение мозга, наверное! – заботливо придерживая подружку, попросила Анечка, которая тоже не горела желанием писать самостоятельную по биологии, хотя и была круглой отличницей.

– Лучше проводи ее к врачу и возвращайся в класс! – ответила учительница. – А все остальные угомонились и записываем теорему. Если гипотенуза и катет одного прямоугольного треугольника…

Те, кто не играл в морской бой и не посылал друг дружке эсэмэски, обреченно принялись записывать теорему про гипотенузу. А Ферапонт Опилкин сел за свою парту и попытался подцепить ногтем золотое перо, за которое папа мог отвинтить ему голову. Ну, отвинтить, положим, не отвинтил бы, но неприятного разговора было бы не избежать.

Перо ехидно блестело и отсвечивало в золотом октябрьском солнце. Но не выковыривалось. Кстати, Ферапонт мог бы поклясться, что за последнюю минуту щель стала чуть ли не вдвое шире. Да какое там за последнюю минуту! Щель росла так стремительно, что этого невозможно было не заметить! Ферапонт сморгнул, протер для верности глаза и почувствовал, как у него во рту становится сухо и одновременно как-то немного сладко. Но только неприятно сладко. Так иногда бывает, когда тебе сообщают, что завтра надо идти к зубному.

– Опилкин! – резко вернул его к действительности возмущенный голос учительницы. – Будешь ты писать или нет, горе мое?

– П-п-понимаете, – заикаясь, проговорил Опилкин, тыча пальцем в столешницу, – она увеличивается!

Класс дружно заржал.

– Кто увеличивается? – вскипела учительница. – Ты срываешь урок! Сейчас же достань свое дурацкое золотое перо и садись на место, или я вызову твоих родителей!

Ферапонт вздохнул, ухватил злополучное перо двумя пальцами и… И тут такое началось!

Парта схватила Ферапонта за пальцы и стала затягивать их внутрь.

– Мама, я больше не буду! – заорал он и уперся второй рукой в столешницу, пытаясь освободиться.

Кто-то на задней парте ничего не понял и опять начал смеяться. Но Ольге Сергеевне было не до смеха. Прямо на ее глазах руки ее ученика увязли в парте почти по локоть. Нельзя сказать, чтобы Ольга Сергеевна была очень опытной учительницей – она проработала в школе всего три с половиной года. Но такое даже представить себе не могла: стол, пожирающий мальчика! А щель постепенно все больше и больше напоминала пасть хищного животного. Вот внутри этой пасти промелькнули желтые искривленные клыки – два сверху и один снизу…

– Держись, Опилкин! – дурным голосом завопила Ольга Сергеевна и, с разбегу бросившись на коварную парту, мертвой хваткой вцепилась в Ферапонта, которого затянуло уже почти по самые плечи.

Парта зловеще чавкнула и стала проглатывать ученика вместе с учительницей. Опилкин позеленел от ужаса. У него свело челюсти, и он не мог выдавить из себя ни звука. А Ольга Сергеевна, наоборот, еще больше покраснела и почему-то подумала о том, что теперь, попав в парту, она никогда больше не сможет додиктовать ребятам важную теорему. Она даже и испугаться-то по-настоящему не успела.

– Ребята, бегите за помощью! – закричала учительница. – Не приближайтесь! А-а-а!

Парта издала зловещий рык, и голова Ферапонта Опилкина скрылась в ее утробе. Теперь снаружи торчали только хаотично дрыгающиеся ноги мальчика и половина учительницы, которая тоже отчаянно сопротивлялась. Девочки дружно завизжали, а трое самых смелых пацанов – Тошка, Гошка и Реваз – рванули к парте, чтобы помочь Ольге Сергеевне.

– Нужно привести директора! – выкрикнула Марина. – Пойдите кто-нибудь!

– Вот ты и пойди!

– Я не могу сдвинуться с места!

– И я!

– И я не могу!

– А меня вообще тащит к этой парте!

Оказалось, что сдвинуться с места могут все, но только если сдвигаются в сторону прожорливой пасти. А вот отойти от нее совершенно невозможно. Между тем парта затянула в себя Ферапонта, Ольгу Сергеевну и Тошку. А Гоша и Реваз уже и рады были бы сбежать, но не могли. Бедный Реваз выл басом и звал бабушку, причем по-грузински. А Гоша визжал тоненько-тоненько и отчего-то все время повторял: «Я теперь буду делать уроки, буду делать уроки, буду…» Как будто его глотали за то, что он раньше их не делал! В классе началась настоящая паника. Но паника эта была странная: неподвижная. Ведь убежать никто не мог! И от этого всем стало еще страшнее. Выяснилось, что кричать тоже практически бесполезно, потому что в сторону парты звук распространяется хорошо, а вот до дверей почти не долетает. И мобилки работают совершенно неправильно: дозваниваются только до тех, кто находится в классе, а со всеми остальными не соединяют.

…Дальше всех от злополучной парты находился Максим Второгодников. Почти половину урока Максим, изо всех сил вцепившись в свой стул, наблюдал, как парта одного за другим подтягивает к себе и проглатывает его одноклассников, а они ничего не могут с этим поделать. Когда парта проглатывала самого Максима, он был совершенно седой и уже плохо понимал, что с ним происходит…

Аня Мимозова и Олеся Ромашкина просидели в медпункте всего минут пять. Врач внимательно осмотрела Олесин глаз и отправила девочек обратно на занятия, велев впредь вести себя потише. Но Аня и Олеся, выйдя из медпункта, вместо класса спокойно пошли в туалет и проторчали в нем до самого звонка. А когда они вернулись за своими сумками, в классе никого не было.

– Бежим скорее на биологию, а то еще на самостоятельную опоздаем! – заволновалась Аня.

– Да ну ее, – отмахнулась Олеся. – Я лучше домой пойду. Скажу – глаз разболелся. Всего-то два урока осталось…

– Ну, как знаешь, – пожала плечами Аня, собирая свои вещи.

Вдруг на соседней парте что-то блеснуло. Аня подошла поближе и наклонилась, чтобы получше рассмотреть, что блестит.

– Лесь, гляди: Опилкин свое золотое перо так и не отковырял. Интересно, ему действительно влетит за это от папика?

– Ты что, Ань! – фыркнула Олеся. – Скажешь тоже: влетит. Да Опилкин-старший пожизняк никого пальцем не тронет. Стопудово. Он знаешь какой безобидный! В секретном институте работает. Соображалка у него, как у трех Эйнштейнов. Говорят, портативными черными дырами занимается. Вроде приборчик какой-то придумал, величиной с ручку, а включишь – меняет вокруг пространство и затягивает в себя все живое, затягивает…

Аня Мимозова хмыкнула, щелкнула замочком на сумке и отправилась в кабинет биологии. Она была очень здравомыслящая девочка и в глотающие людей приборы верила не больше чем в Деда Мороза. А Олеся Ромашкина подошла к парте Ферапонта Опилкина и принялась внимательно ее осматривать. Если бы она обнаружила в ней застрявшее золотое перо, то она конечно же попробовала бы его вытащить. Но никакого пера – ни золотого, ни самого обыкновенного, ни даже, допустим, гусиного – в опилкинской парте не было. И трещины тоже не было. Поверхность парты, которая только что проглотила девятнадцать учеников и одну учительницу, была абсолютно ровная и гладкая.

Когда Аня Мимозова и Олеся Ромашкина вырастут, они будут рассказывать своим детям ужасную историю, которая будет начинаться так: «У одного мальчика был очень добрый папа. Он разрешал сыну пользоваться всеми своими вещами. Только не разрешал ему брать одну черную ручку с золотым пером. И вот один раз мальчик не послушался и взял эту ручку в школу…» А дети будут думать, что история эта – выдуманная, потому что Аня и Олеся не скажут им, что это все произошло в их родном классе. Знаете, почему не скажут? Потому что тогда им придется признаться в том, что они болтали в туалете, вместо того чтобы вернуться на урок. А родители в таких вещах своим чадам никогда не признаются.

Одной девочке на день рождения подарили черепаху. На следующий день, уходя на работу, мама ей сказала:

– Можешь играть с этой черепахой сколько захочешь, только не позволяй, чтобы ее трогала старушка с шариком в носу. А то беда будет.

– Как это – «с шариком в носу»? – не поняла девочка.

– Ну, понимаешь, этого я тебе пока не могу объяснить, – замялась мама. – Так что просто делай, как я тебе говорю – и все.

И мама ушла на работу. А девочка слопала все имеющиеся дома конфеты и пошла гулять во двор, прихватив с собой черепаху. Не успела она выйти, как на лавочке у подъезда ей повстречалась старушка.

– Как тебя зовут, деточка? – спросила старушка.

– Меня зовут Полина, – храбро ответила девочка. – А еще у меня есть черепаха. Ее зовут Чупа-Чупса.

– А у меня нет черепахи! – вздохнула старушка. – И даже шарика в носу – и того нет.

– Правда? – обрадовалась девочка. – Тогда я могу позволить вам погладить Чупсу.

Старушка погладила Чупа-Чупсу, и девочка побежала играть дальше. И все у нее было хорошо, только вот Чупса ничего не хотела есть. Какую только травку ей не предлагали – она от всего воротила нос.

Вечером Полинина мама пришла домой без одной руки. И вообще очень грустная.

– Этого совершенно не может быть! – сказала Полина. – Такое только в придуманных ужастиках бывает. А в настоящей жизни – ни за что! Просто не верится!

Но – верится или не верится – рука у мамы так и не появилась. На следующий день, уходя на работу, мама опять сказала дочке:

– Полина, если не хочешь, чтобы я потеряла вторую руку, не позволяй, чтобы твою черепаху трогала старушка с шариком в носу.

– А у той старушки в носу не было шарика! – ответила Полина.

– Откуда ты знаешь? Шарик маленький, к тому же он внутри, глубоко. И вообще от таких бабушек за версту пахнет жареными фиалками. В общем, просто никому не давай Чупсу гладить – и все тут!

И мама без руки ушла на работу. А Полина, не найдя дома конфет, позавтракала вареньем и мороженым и опять побежала во двор, взяв с собой черепаху. На скамейке возле подъезда сидела вчерашняя старушка и лузгала семечки. Так что пахла она обычными жареными семечками.

– Полинушка, привет! Как дела? – ласково поздоровалась старушка.

– Плохо дела! – со вздохом ответила Полина. – У мамы рука куда-то исчезла. А Чупса не ест ничего. Ни капусту, ни огурцы, ни одуванчики… Она не пьет даже!

– Это и в самом деле плохо! – согласилась старушка. – А что же мама, переживает?

– Да нет! – отмахнулась Полинка. – Глупости какие-то говорит. Про старушек с шариками.

– Чудно это! – покачала головой старушка. – У человека рука исчезла, а он не переживает!

– Ой, и не говорите! – сказала Полина. – А может, она это… с ума сошла, вот!

– Нельзя так про родную мать говорить! – строго возразила старушка. – Ты сперва с наше проживи, а потом суди! Давай лучше подумаем, что с твоей черепахой делать.

Полине стало стыдно, поэтому она смолчала, когда старушка взяла в руки Чупсу и стала ее рассматривать.

– Да нет, – сказала наконец старушка, – черепашка твоя не больная. Вроде должна есть. Ну, беги, милая, играй.

И Полинка убежала. А Чупса в этот день действительно попробовала съесть кусочек котлетки. Хотя черепахи ведь травоядные, и мясо не должны вроде есть… Полина решила, что по этому поводу ей надо будет обязательно поговорить со старушкой. Возможно, она в молодости была ветеринаром или биологом.

Вечером, когда мама пришла домой с работы, выяснилось, что вторая ее рука на месте, а вот одной ноги не хватает. В общем, она даже не сама пришла, а ей папа помог прийти.

– Ну, что? – спросила мама. – И долго мне еще тебе втолковывать о старушках с шариками?

– Но мам, ты подумай логически… – начала было Полина.

Но мамы, особенно те, которые уже остались с одной рукой и с одной ногой, очень редко желают рассуждать логически. А Полинина мама в создавшейся ситуации вообще не желала никак рассуждать – ни логически, ни как мастер дзэн-буддизма, никак. Она стала орать нечеловеческим голосом, а потом с ней вообще истерика случилась.

Утром мама опять засобиралась на работу. А с дочкой попробовал поговорить папа.

– Детка! – сказал папа. – Мы с мамой верим, что ты умная и послушная девочка и твои поступки не со зла. Но ты же видишь, что случилось с мамой? Неужели это трудно запомнить: если встречаешь старушку с губой, как у черепахи, которая пахнет жареными фиалками, это значит, что в носу у нее скорее всего есть шарик, и тогда…

– Папа! – с отчаянием проговорила Полина. – Я не знаю, почему с мамой происходят такие странные вещи, но поверь, что я тут совершенно ни при чем. Ты пойми, не может быть никакой связи между мамиными проблемами и тем, что кто-то гладит Чупсу! Хоть он чем пахнет! Если бы я могла это доказать, я бы обязательно это сделала!

Когда папа увез маму на работу, Полина схватила Чупсу и понеслась во двор. Даже не стала завтракать взбитыми сливками. Старушка с черепашьей губой, как часовой, сидела на своем посту. Внимательно выслушав девочку, она спокойно сказала:

– Есть очень простой способ доказать, что ты права. И что нет никакой связи между тем, что происходит с твоей мамой, и тем, что я глажу Чупсу.

– Какой способ? – заинтересовалась Полина.

– А вот какой! – ответила старушка. – Дай мне еще раз твою Чупсу, и я ее как следует поглажу. Когда твоя мама вернется домой целая и невредимая, ты к ней подойдешь и скажешь: «Вот видишь, мамочка, хоть ты и говорила, что…»

– О, я соображу, что сказать! – перебила ее Полина. – Гладьте скорее!

Вечером папа привез маму в инвалидном кресле, потому что теперь у нее не было ни рук, ни ног. Тогда Полина схватила прадедушкин бластер и побежала во двор искать бабушку. Но на лавочке у подъезда никого не было.

Прошло время. Руки и ноги у Полининой мамы отросли новые, длиннее прежних. А у черепахи Чупа-Чупсы постепенно наладился аппетит. Она стала расти, расти, расти и выросла в странную человекоподобную старушку.

Вот, собственно, и вся история.

…Самые опасные люди на Земле – это инопланетяне. А самые опасные из инопланетян – бывшие черепахи, которые гримируются под бабушек и сидят на лавочках у подъездов. Это они не просто так сидят. Они ОХОТЯТСЯ!

Любимое лакомство инопланетных бабушек – мамы одиннадцатилетних девочек, у которых есть черепахи. Отличить инопланетную бабушку от обычной проще простого: у инопланетных губы, как у черепах, и еще от них за версту пахнет жареными фиалками. А еще у них есть в носу шарики. Но они никогда не признаются в том, что они у них есть.

Ой, да! Самую-то главную вещь про инопланетных бабушек я вам забыла сообщить! Инопланетные бабушки едят не всех мам. Дело в том, что желудки у инопланетных бабушек устроены так, что они могут переваривать только инопланетных мам, у которых обычные земные девочки. А земных мам они никогда не трогают. Они для них почему-то очень ядовитые.

Мир устроен сложно. Но очень логично. Что есть, то есть.

Сидела малюсенькая-премалюсенькая букашенция на белоснежном поле около белоснежного океана и размышляла о разных разностях. «Интересно…» – подумала букашенция.

Вдруг за ее спиной появилось большущее-пребольшущее существо с множеством лап и длинными усами. По жуткости существо напоминало ужасного древесного муравья. Муравей полз по белой полянке к белоснежному озеру и размышлял о всякой всячине. «Интересно, а какого же» – подумала букашенция, вздрогнув от неожиданности.

Тут позади муравья возникло огромное четырехлапое страшилище с горящими зелеными глазищами и мощным хвостищем невообразимых размеров. Это кошмарное создание очень походило на свирепого домашнего котеночка. Котенок подошел к белому блюдечку и слизнул капельку молока, которая на нем оставалась. Он сладко потянулся и принялся раздумывать о всем помаленьку. «Интересно, а какого же тогда размера…» – вздохнула бедная букашенция.

Неожиданно за спиной котенка выросло чудовище в шортиках, о двух ногах. Чудовище было четырехлетнего возраста и такого роста, такого роста, ТА-А-КОГО РОСТА…

Чудовище было такого жуткого, ужасного, кошмарного, невообразимо огромного роста, что несчастная букашенция, сидящая на белоснежном поле около внезапно исчезнувшего океана, подумала: «Интересно, а какого же тогда размера бывают самые обыкновенные слоны?»

Мой друг Коля – самый несчастный человек на свете. После меня, разумеется. Потому что я еще несчастнее. Хотя сам Коля почему-то считает наоборот.

– Мне все-таки хуже, чем тебе, – уверяет он. – Вот, например, вчера мне задали целых пять задач по математике!

– Подумаешь, пять! Мне, может, все шесть задач задали! – говорю я.

– Этого не может быть! – спорит Коля. – Тебе тоже пять задали. Мы же в одном классе учимся!

– Все равно мои пять гораздо сложнее.

– Как это?!

– А вот так: ты свои задачи за сколько часов можешь решить?

– Могу… за два. А могу за три. Ну, если очень постараться, то и за четыре часа могу решить, – говорит Коля.

Мне даже смешно от таких разговоров.

– Подумаешь! – презрительно фыркаю я. – За четыре! А я их могу… вообще не решить! Вот на принцип: весь день как пень буду сидеть – и ни одной задачи не решу! Даже если мне на роликах кататься не разрешат, пока я все уроки не сделаю! Не веришь?

Коля смотрит на меня и сомневается:

– А если тебе… мама поможет?

– Все равно с ответом ничего не сойдется!

– А если в ответы подсмотреть?

– Значит, перепишется все с ошибками!

– А если переписывать внимательно?

– Тогда я и за три дня не успею!

– А если, если, если… Если по телевизору в это время…

И Коля называет такое, что задумываюсь я. Но только на одно мгновение задумываюсь.

– А я видик на запись поставлю, а сам буду сидеть и не решать, не решать…

– Да-а, – вздыхает Коля, – в математике ты, пожалуй, несчастнее.

Папа у Васи был силен в математике, а особенно в физике. Папе очень нравилось, когда сын проявлял интерес к точным наукам. Например, если Вася просил: «Пап, дай тридцатник на мороженое!» – папа хмуро отвечал, что лучше Васе пойти и поесть супу. Но если Вася говорил: «Пап, а правда, если ты дашь мне двадцать рублей, а потом еще десять, то у меня будет тридцать – на мороженое?» Папа, как математик, соглашался, радовался и давал денежку.

На этот раз проблемы у Васи были серьезнее. Маша Лунтикова вчера сказала Васе, что он для нее – пустое место.

«Маша – человек серьезный, отличница и с косичками. Она даром чушь не мелет! – думал Вася, ворочаясь под одеялом. – Но если я – пустое место, то, значит, меня, что ли, как бы и вообще нет?»

Проворочавшись всю ночь, Вася подошел утром к сильному в математике папе и спросил прямо:

– Пап, а правда, что я – пустое мето?

– Как «пустое место»? – удивилась мама, отрываясь от накрашивания ресниц.

– С точки зрения физики! – быстро добавил Вася, с надеждой глядя на пока не отрывающегося от просмотра новостей в Интернете папу.

– Оооо!!! – сказал папа, мгновенно забыв про новости и переключаясь на сына. – Ого-ооо! Ого-го! Вот это вопросик! Сейчас я тебе все подробно объясню.

– Ну, я пошла! – вздохнула мама. – А то опоздаю.

Мама у Васи была сильна в биологии, а особенно в химии, поэтому работала преподавателем и торопилась к студентам.

Когда мама ушла, папа сказал:

– Дорогой Вася, ты состоишь из атомов. А каждый атом в тебе состоит из ядра и электронов. В центре – ядро, как ма-а-аленькое солнышко. А электроны летают вокруг, как планеты. Но между ядром и электронами огромное расстояние, заполненное… пустотой!

Папа взял шарик от пинг-понга и продемонстрировал его Васе.

– Если ядро атома увеличить до размеров этого шарика и поместить в центр нашей планеты, то ближайший электрон будет летать вокруг него, как спутник вокруг Земли! Примерно так. А всё остальное – пустота. И так с каждым атомом! Так что с точки зрения физики можно смело сказать, что ты почти полностью состоишь из пустоты! Правда круто?

– Круто, – согласился Вася, взял шарик и побрел вон из комнаты.

– Сынок, ты куда? – заволновался папа. – Я же еще не рассказал тебе самое интересное! Про волны, про постоянную Планка, про принцип неопределенности…

Но Вася уже ушел. В его жизни теперь никаких неопределенностей больше не было: он – пустое место.

Во время второй бессонной ночи Васю внезапно посетила гениальная мысль: ну хорошо, допустим, он сам почти полностью состоит из пустоты, но тогда из чего состоит Маша?

Мама вставала раньше папы, – ведь женщинам дольше нужно краситься, потому что мужчинам вообще не нужно краситься. Вася подошел к маме и шепотом, чтобы не разбудить папу, спросил:

– Мам, а из чего состоит Маша Лунтикова?

– Как это «из чего состоит»? – удивилась мама, не отрываясь от зеркала.

– Ну… с точки зрения биологии! – сообразил Вася. – И… и химии.

– Оооо!!! Ого-ооо! Ого-го! – обрадовалась мама, которой папа накануне уже успел рассказать о том, что их сын интересуется атомной физикой.

И мама немедленно забыла про зеркало и рассказала Васе о том, как сложно устроена Маша Лунтикова. Вскоре Вася точно знал, что Маша примерно на семьдесят процентов состоит из воды и что еще в ней много белка, жира, этих, как их… а-ми-но-кислот и так далее до микроэлементов. И еще про то, что у Маши есть сердце, мозг, эта, как ее… се-ле-зен-ка…

«Да-а-а… жизнь – жутко несправедливая штука. Разве так интересно и сложно устроенная отличница Маша, с сердцем, мозгом и микроэлементами, обратит когда-нибудь внимание на такое пустое место, как я?» – подумал Вася.

Аддис-Абеба – это столица Эфиопии. А Эфиопия – это страна такая в Африке, рядом с Египтом.

Как именно он выругался, я не буду писать. Ни за что не напишу, что духи ругаются так: «Йашала-мала-кырбырехта, конёсороп ыт йикатэ!»

Так вот кого захватил Чар-быг в небольшом африканском селении!

Вы знаете, духи вообще не склонны соблюдать правила и выполнять свои обязательства. Не то чтобы они всегда обманывали, но частенько это случалось. На всякий случай, чтобы не попасть невзначай впросак, прочтите мое руководство «Правила общения с инопланетянами». Про духов там тоже много чего написано.