Летом в Москве ночи светлые. Звезды и луна меркнут в желтой, будто от пожара, дымке. По улицам бродят парочки, им не до сна. Машины блуждают по городу с выключенными фарами.

— Вот он, — бросил Яак, увидев «Ауди» на встречной полосе.

Аркадий надел наушники, постучал по приемнику:

— У него радио не работает.

Яак круто развернулся и прибавил скорость. У эстонца было мясистое лицо с косо посаженными глазами. Он напряженно горбился за баранкой, будто собирался ее согнуть.

Аркадий щелчком выбил из пачки сигарету, первую за новые сутки. Правда, был всего лишь час ночи, так что хвастаться не приходилось.

— Давай поближе, — сказал он, снимая наушники. — Поглядим, Руди ли это.

Впереди светили огни кольцевой дороги. «Ауди» резко свернула на наклонный въезд и влилась в поток машин, движущихся по кольцу. Яак проскользнул между двумя грузовиками с открытыми платформами, груженными стальными листами, которые грохотали на каждой неровности. Он обогнал трейлер, «Ауди» и автоцистерну. Аркадий успел разглядеть профиль водителя, но в машине были двое.

— Руди кого-то прихватил с собой. Давай посмотрим еще разок, — сказал он.

Яак сбавил скорость. Цистерна осталась позади, но секундой позже их плавно обошла «Ауди». Водитель, Руди Розен, кругленький человечек, вцепившийся в руль пухлыми ручками, был тайным банкиром мафий, своего рода Ротшильдом, обслуживающим самых примитивных московских капиталистов. Его пассажиркой оказалась женщина с тем невообразимым выражением лица, какое приобретают сидящие на диете русские, — чего-то среднего между духовным и физическим голодом. На воротнике черной кожаной куртки лежали зачесанные назад модно подстриженные белокурые волосы. Когда «Ауди» обгоняла их, женщина обернулась и презрительно, словно глядя на какой-то хлам, смерила взглядом машину следователя — двухдверные «Жигули», восьмерку. «Лет за тридцать, — прикинул Аркадий. — Темные глаза, большой полуоткрытый, словно голодный, рот с припухшими губами». Как только «Ауди» вырвалась вперед, послышался шум мотоциклетного двигателя, и тут же появился «Судзуки-750», вклинившись между машинами. На мотоциклисте был черный круглый шлем, черная кожаная куртка и высокие черные сапоги со светящимися отражателями. Яак расслабился, узнав в мотоциклисте Кима, телохранителя Руди.

Аркадий снова наклонился к наушникам.

— Опять молчит.

— Он ведет нас к толкучке. Если кто-нибудь там тебя узнает, считай, что тебе конец, — засмеялся Яак. — Тогда уж мы наверняка сможем убедиться, что попали куда надо.

— Что да, то да.

«Не дай Бог, если так и будет, — подумал Аркадий. — Во всяком случае, если меня вдруг узнают, это будет означать, что я еще пока жив».

Весь транспорт плотной массой двинулся по съезду с кольца. Яак старался держаться ближе к «Ауди», но между ними вклинились рокеры с изображениями свастики и царских орлов на спинах. В мгновение ока все окуталось дымом выхлопных труб со снятыми глушителями.

Забор, ограждающий стройплощадку, в конце съезда был сдвинут в сторону. Машина запрыгала, как по картофельному полю, но Аркадий все же разглядел какие-то силуэты, возвышающиеся на фоне тусклого северного неба. Мимо проехал «Москвич» с торчащими из окон трясущимися в такт езде коврами. На крыше допотопного «Рено» проплыл гарнитур «жилая комната». А впереди светилось море красных тормозных огней.

Рокеры выстроились в круг, возвестив о своем прибытии оглушительным ревом моторов. Легковые машины и грузовики останавливались где придется — кто на бугорке, кто в ложбинке. Яак заглушил двигатель: в коробке передач не было нейтрального положения. Он выбрался из машины с улыбкой крокодила, увидевшего резвящихся обезьян. Аркадий был в телогрейке, на голове — кепка. Под глазами — синяки, на лице — изумление, словно он долго просидел в глубокой дыре и теперь увидел, как все изменилось на поверхности, что, впрочем, было недалеко от истины.

Это была другая Москва.

Силуэты оказались башнями с красными предупредительными огнями на крышах для пролетающих самолетов. У их подножия можно было различить бледные очертания землеройных машин, бетономешалок, штабеля целого и груды битого кирпича, утонувшие в грязи железобетонные плиты. Между машинами бродили одинокие фигуры, постепенно их становилось все больше и больше. Настоящее сборище страдающих бессонницей полуночников. Правда, ни одного лунатика — наоборот, деловое, целеустремленное гудение черного рынка.

«Такое впечатление, будто бродишь во сне», — подумалось Аркадию. Стеной громоздились блоки «Мальборо», «Уинстона», «Ротманса», даже презираемых кубинских сигарет. Оптом для перепродажи торговали видеозаписями американских боевиков и шведской порнографии. В фабричной упаковке поблескивала польская стеклянная посуда. Двое в спортивных костюмах разложили — не «дворники», нет! — целые ветровые стекла, и не какие-нибудь снятые с автомобиля какого-то бедняги, а новенькие, прямо с конвейера. А жратва! Не подохшие от голода синие цыплята, а висящие в грузовике целые говяжьи бока с мраморными прожилками жира. Цыгане зажгли керосиновые лампы рядом с «дипломатами», демонстрируя новенькие золотые рубли с орлами, запечатанные в прозрачные целлофановые ленты. Яак обратил внимание на белый «Мерседес». Зажглись другие лампы, создавая атмосферу восточного базара. «Можно представить, что между машинами бродят верблюды, — подумал Аркадий, — или что арабские купцы разворачивают рулоны шелка». Отдельным лагерем расположилась чеченская мафия — черноволосые люди с отекшими рябыми лицами, развалившиеся в своих машинах, как турецкие паши. Даже в этой обстановке чеченцев окружала атмосфера страха.

«Ауди» Руди Розена стояла на площадке для избранных, неподалеку от грузовика, из которого выгружали радиоприемники и видеокассетники. Около машины Руди образовалась спокойная очередь. За ней, стоя метрах в десяти, наблюдал Ким, опершись одной ногой на свой шлем. Откинутые назад длинные волосы открывали тонкие, можно сказать, нежные черты лица. Из-под распахнутой, похожей на доспехи, подбитой чем-то куртки выглядывал автомат Калашникова компактной конструкции, получивший название «малыш».

— Я стану в очередь, — сказал Яаку Аркадий.

— Зачем все это Руди?

— Спрошу.

— Его охраняет корейский головорез. Он будет следить за каждым твоим движением.

— Поинтересуйся номерами машин, потом следи за Кимом.

Аркадий стал в очередь, а Яак принялся бродить вокруг грузовика. Видеокассетники казались издалека отличным советским товаром. Миниатюризация была достоинством только в глазах иностранного покупателя. Русские, как правило, любили похвастать своей покупкой, а не прятать ее. Кстати, новые ли они? Яак провел рукой по краям, проверяя, нет ли следов от погашенных сигарет, что свидетельствовало бы о том, что товар подержанный.

Приехавшая с Руди золотоволосая женщина бесследно исчезла. Аркадий почувствовал, что его внимательно изучают, обернулся и увидел физиономию, нос на которой разбивали столько раз, что он превратился в подобие морщинистого локтя.

— Какой сегодня курс? — спросил сосед по очереди.

— Не знаю, — признался Аркадий.

— Все яйца открутят, если у тебя не доллары и не туристские чеки. Я что, похож на долбаного туриста? — он порылся в карманах и достал смятые бумажки. Поднял одну: злотые. Поднял другую: форинты. — Подумать только! Я тащился за ними от самого «Савоя». Думал, итальянцы. А оказалось, венгр и поляк.

— Темно, небось, было, — вставил Аркадий.

— Когда рассмотрел, чуть было не убил. И нужно было убить, чтобы не мучились со своими говенными форинтами и злотыми.

Руди перекатился к правому окошку и обратился к Аркадию:

— Следующий! — мужчине со злотыми сказал: — Придется немножко подождать.

Аркадий сел в машину. Руди был в добротном двубортном костюме. Редеющие волосы зачесаны поперек черепа; глаза влажные, с длинными ресницами; щеки синеватого оттенка. На коленях — открытая касса с деньгами. В руке с гранатовым перстнем — калькулятор. На заднем сиденье — целый кабинет с аккуратно расставленной картотекой, портативным компьютером, питанием к нему, коробками с программными средствами, справочниками и дискетами памяти.

— Настоящий банк на колесах, — похвастался Руди.

— Подпольный банк.

— Мои дискеты могут вместить данные о всех российских сбережениях. Как-нибудь в другой раз я покажу сводную ведомость.

— Спасибо, Руди. Но передвижной вычислительный центр — это еще не все прелести жизни.

— Кому что нравится.

Аркадий принюхался. С зеркала заднего обзора свисало нечто вроде зеленого фитиля.

— Это освежитель воздуха, — пояснил Руди. — Аромат сосны.

— Воняет, будто мятой из-под мышек. Как ты только этим дышишь?

— Пахнет чистотой. Это по мне, я люблю чистоту. А что ты здесь делаешь?

— У тебя не работает радио. Дай-ка я взгляну.

Руди заморгал.

— Ты что, собираешься чинить его прямо здесь?

— Оно нужно нам сейчас. Сделай вид, что мы заняты обычной сделкой.

— Ты говорил, что оно вполне надежно.

— Если как следует с ним обращаться. Сюда смотрят.

— Доллары? Немецкие марки? Франки? — посыпались вопросы Руди. Ящик с кассой был набит валютой разных стран. В нем были франки, похожие на изящно нарисованные портреты; лиры с невероятно большими цифрами и профилем Данте; немецкие марки, источающие самоуверенность, но больше всего было ячеек с хрустящими, зелеными, как трава, американскими долларами. В ногах Руди стоял битком набитый портфель, где, как предположил Аркадий, их было еще больше. Кроме того, рядом находился еще какой-то сверток, обернутый в коричневую бумагу. Руди поднял пачку стодолларовых бумажек, под ней оказались передатчик и миниатюрное записывающее устройство.

— Сделай вид, что я покупаю рубли.

— Рубли? — палец Руди застыл над калькулятором. — Зачем людям рубли?

Аркадий пощелкал выключателем приемника, потом настроился на волну.

— Так ты же сам покупаешь рубли на доллары и марки.

— Как тебе объяснить? Я меняю. У меня сервис для покупателей. Я банкир и регулирую курс, так что всегда зарабатываю, а ты всегда теряешь, Аркадий. Пойми, никто не покупает рубли, — в маленьких глазках Руди светилось расположение к собеседнику. — Настоящая советская валюта — это водка. Водка — единственная государственная монополия, которая имеет силу.

— Вижу, у тебя и она имеется, — Аркадий обернулся и посмотрел на пол, заваленный искрящимися бутылками «Старки», «Русской» и «Кубанской».

— А, это бартер на уровне каменного века. Я беру, что приносят. Помогаю людям. Удивляюсь, как это я не дошел еще до каменных бус и испанских монет времен Колумба. Во всяком случае, курс — сорок рублей за доллар.

Аркадий нажал на кнопку «пуск». Миниатюрные катушки магнитофона не двигались.

— Официальный курс тридцать рублей за доллар.

— Правильно, и Вселенная вращается вокруг ленинской задницы. С полным уважением к нему. Забавно! Мне приходится иметь дело с людьми, которые готовы перерезать горло родной матери при одном упоминании о прибыли, — Руди заговорил серьезно: — Аркадий, если ты в состоянии представить себе прибыль отдельно от преступления, так это и есть бизнес. То, чем мы занимаемся в данный момент, в других странах считается нормой и является совершенно законным.

— А он нормальное явление? — Аркадий глянул в сторону Кима. Телохранитель не сводил глаз с машины. Его плоское лицо застыло подобно маске.

— Ким здесь для того, — ответил Руди, — чтобы произвести впечатление. Я — как нейтральная Швейцария, где каждый — банкир. Я всем нужен. Аркадий, ведь мы единственная часть экономики, которая действует. Оглянись вокруг. Долгопрудненская мафия, бауманская мафия, местные ребята, которые знают, как сплавлять товар. Люберецкая мафия — ребята чуть покруче, потупее, но им хочется стать лучше.

— Вроде твоего партнера Бори? — Аркадий попробовал с помощью ключа закрепить катушки.

— Боря добился в жизни невероятно большого успеха. Любая страна гордилась бы им.

— А чеченцы?

— Согласен, чеченцы — дело другое. Они бы не возражали, если бы от нас осталась куча черепов. Но запомни одну вещь: самая большая мафия — это все-таки партия. И не забывай об этом.

Аркадий открыл передатчик и ударом ладони выбил батарейки. Взглянув в окно, он заметил, что клиенты начинают волноваться. Руди же, казалось, не спешил. Во всяком случае, исчезла первоначальная нервозность, и он держался со спокойной отрешенностью.

Проблема состояла в том, что передатчик был милицейский, а это говорило не в его пользу. Аркадий подогнул клеммы.

— Не страшно?

— Я в ваших руках.

— Ты в моих руках только потому, что у нас достаточно улик, чтобы отправить тебя в тюрьму.

— Косвенные улики преступных деяний без применения насилия. Между прочим, вместо определения «преступление без применения насилия» можно сказать по-другому — «бизнес». Разница между преступником и бизнесменом состоит в том, что бизнесмен обладает творческим воображением, — Руди взглянул на заднее сиденье. — У меня здесь столько техники, что ее хватило бы для космической станции. Знаешь, этот твой передатчик — единственная вещь в машине, которая не работает.

— Знаю, знаю, — Аркадий приподнял контактные пружинки и осторожно поставил батарейки на место. — С тобой в машине была женщина. Кто она?

— Не знаю. Правда, не знаю. У нее есть что-то для меня.

— Что?

— Мечта. Большие планы.

— Небескорыстные?

Руди позволил себе скромно улыбнуться.

— Надеюсь. Кому нужна пустая мечта? Во всяком случае, это друг.

— Похоже, у тебя нет врагов.

— Если не считать чеченцев, то думаю, что так.

— Банкиры не могут позволить себе иметь врагов?

— Аркадий, мы совсем разные люди. Ты хочешь правосудия. Неудивительно, что у тебя есть враги. Мои желания поскромнее: прибыль и удовольствия. Как у всех разумных людей в мире. Кто из нас больше помогает другим?

Аркадий стукнул приемником по магнитофону.

— Люблю смотреть, как чинят русские, — сказал Руди.

— Ты ведь учился у русских?

— Пришлось. Я же еврей.

Катушки начали вращаться.

— Работает, — объявил Аркадий.

— Ну что тут сказать? Я просто поражен.

Аркадий положил передатчик и магнитофон под банкноты.

— Будь осторожен, — сказал он. — Если что — кричи.

— Меня выручит Ким, — когда Аркадий открыл дверь, чтобы выбраться из машины, Руди добавил: — В таком месте, как это, осторожным надо быть именно тебе.

Очередь нажимала. Ким энергичными, сильными толчками отодвигал ее назад. Он злобно взглянул на проскользнувшего мимо Аркадия.

Яак купил коротковолновый приемник, который болтался теперь у него на руке, и собирался отнести покупку в машину.

Направляясь к «Жигулям», Аркадий попросил:

— Расскажи-ка об этом приемнике. Короткие, длинные, средние волны? Немецкий?

— То, что надо, — Яак смущенно заерзал под взглядом Аркадия. — Японский.

— А передатчиков у них нет?

Яак и Аркадий прошли мимо санитарной машины, откуда предлагали ампулы морфия и одноразовые шприцы в стерильной американской целлофановой упаковке. Мотоциклист из Ленинграда торговал из тележки кислотой: Ленинградский университет славился своими химиками. Один тип, которого Аркадий десять лет назад знал как карманника, принимал теперь заказы на компьютеры, по крайней мере на русские. Из автобуса прямо в руки покупателя выкатывались автопокрышки. Выстроившись в ряд на дорогой шали, томились ожиданием элегантные дамские туфли и босоножки.

Позади них, в центре рынка, вспыхнул яркий свет и как бы лопнуло стекло. «Скорее всего, лампочка фотовспышки и разбитая бутылка», — подумал Аркадий, но все-таки вместе с Яаком обернулся в сторону шума. Вторая вспышка ко всеобщему ужасу взметнулась подобно фейерверку. Вспышка превратилась в обычное оранжевое пламя, какое разжигают в бочках из-под керосина зимой на улице, чтобы согреться. В небо, танцуя, взлетали сверкающие маленькие звездочки. К едкому запаху пластика примешивался терпкий запах бензина. Люди, спотыкаясь, бежали прочь, на некоторых горела одежда. Проталкиваясь сквозь разбегающуюся толпу, Аркадий вдруг увидел Руди Розена, едущего в пылающей колеснице. Тот сидел выпрямившись, вцепившись руками в руль, но совершенно неподвижно, с черным лицом, горящими волосами, светящийся собственным жаром, окутанный густыми ядовитыми клубами дыма, вырывавшимися из развороченных окон автомобиля. Аркадий подошел достаточно близко, чтобы через ветровое стекло заглянуть в скрытые дымом глаза Руди. Он был мертв. В центре огня была сама смерть. На Аркадия смотрели пустые ее глазницы.

Горящую «Ауди» объезжали другие машины. Теряя ковры, золотые монеты, видеомагнитофоны, масса хлынула к воротам. Переехав попавшую в свет фар фигуру, тяжело прошла санитарная машина, за ней последовала автокавалькада чеченцев. Мотоциклисты распались на несколько групп, ища дыры в заборе.

Однако какая-то часть прибывших на толкучку оставалась на месте и, толкая друг друга, ловила летающие над головой бумажки. Аркадий тоже подпрыгнул и поймал в воздухе горящую немецкую марку, потом доллар, потом франк. Все они были почерневшие, с золотыми прожилками огня.

Хотя все еще было темно, Аркадий смог разглядеть, что площадку обрамляли четыре двадцатиэтажные башни. Три из них уже были облицованы железобетонными плитами, а последняя пока что представляла собой металлический каркас, окруженный подъемными кранами. В едва брезжущем рассвете она выглядела хрупкой громадиной. Он представил, что в нижних этажах будут размещаться рестораны, кабаре, может быть, кино, а посреди площади, когда ее покинут землеройные машины и бетономешалки, взору предстанут автобусы и такси. Однако сейчас там находились машина судмедэксперта, «Жигули» и стоящий на ковре из оплавленного и закопченного стекла черный остов машины Руди Розена. Окна «Ауди» зияли пустотой; огонь, вырвавшись наружу, не пощадил шины, так что теперь больше всего воняло жженой резиной. Окостеневшая фигура Руди Розена держалась прямо, будто прислушивалась к чему-то.

— Стекло, как видите, разбросано равномерно, — сказал Аркадий. Судмедэксперт Полина, молоденькая миловидная женщина в неизменном плаще на все сезоны и с неизменной иронической улыбкой на лице, следовала за ним с довоенной «Лейкой» и почти на каждом шагу делала снимок. — Ближе к машине стекло оплавилось. Марка машины — четырехдверная «Ауди-1200». Левые дверцы закрыты. Капот закрыт, фары выгорели. Правые дверцы закрыты. Багажник закрыт, задние огни выгорели, — Аркадию пришлось опуститься на четвереньки. — Топливный бак взорвался. Глушитель отделился от выхлопной трубы, — он поднялся на ноги. — Номерной знак почернел, но московский номер различим. Установлено, что он принадлежит Руди Розену. Судя по широкому разбросу стекла, огонь возник внутри салона, а не вне его.

— Разумеется, будет еще заключение экспертов, — заметила Полина, лишний раз демонстрируя свое неуважение к мнению начальства. Она решительно вонзила шпильки в свои непокорные волосы. — Эту штуку надо поднять.

Комментарии Аркадия записывал Минин, сыщик с глубоко посаженными глазами маньяка. Позади Минина по площадке расхаживал наряд милиции. Служебные собаки таскали своих проводников вокруг башен, перебегая от столба к столбу и то и дело задирая заднюю ногу.

— Наружная краска облупилась, — продолжал Аркадий. — Хром на дверной ручке сошел. «А с ним и отпечатки», — подумал он. Однако обернул руку платком, прежде чем открыть правую переднюю дверцу.

— Спасибо, — сказала Полина.

От прикосновения Аркадия дверца распахнулась, осыпав пеплом его ботинки.

— Внутренняя часть выгорела полностью, — продолжал Аркадий. — Сиденья выгорели до каркаса и пружин. Рулевое колесо, вероятно, расплавилось.

— Человеческие ткани прочнее пластика, — отметила Полина.

— Задние резиновые коврики оплавились вокруг спекшегося стекла. Заднее сиденье выгорело до пружин. Питание компьютера полностью сгорело, видны остатки цветного металла. Вкрапления золота, возможно, от проводников — все, что осталось от компьютера, которым так гордился Руди. Металлические ящички из-под дискет памяти засыпаны пеплом. Ящики с картотекой уничтожены.

Аркадий повернулся к переднему сиденью:

— Следы вспышки у сцепления. Обрывки горелой кожи. В приборном отделении — остатки пластика, аккумуляторы.

— Еще бы! Такая температура, — Полина наклонилась и щелкнула «Лейкой». — Не менее двух тысяч градусов.

— На переднем сиденье, — продолжал Аркадий, — кассовый ящик. Пустой и обугленный. В поддоне — мелкие металлические контакты, четыре батарейки: наверное, остатки передатчика и магнитофона. Пока хватит. Ах да! На сиденье — металлический прямоугольник, похоже, задняя крышка калькулятора. Ключ зажигания в положении «выключено». На кольце еще два ключа.

Надо было переходить к водителю. Здесь Аркадий не блистал. Теперь даже он был бы не прочь прогуляться и выкурить сигарету.

— Когда снимаешь обгоревших, надо полностью открывать диафрагму, чтобы проработались детали, — сказала Полина.

— Какие еще детали? Тело деформировалось, — заметил Аркадий, — сильно обуглилось, так что сразу и не распознаешь, мужчина это или женщина, взрослый или ребенок. Голова склонена к левому плечу. Одежда и волосы полностью сгорели, череп местами оголен. Зубы, судя по всему, для слепков не годятся. Ботинки и носки отсутствуют.

Эти слова не давали ни малейшего представления о нынешнем, уменьшившемся в размерах, почерневшем Руди Розене, восседающем на голых пружинах своей колесницы и превратившемся в темную вязкую массу и кости. Они не давали никакого представления об одиноко лежащей в углублении живота пряжке от ремня, об удивленно раскрытых глазницах и расплавленном золоте зубов, о его руке, охватившей руль и будто бы направляющей машину сквозь ад, и о том, как расплавившееся рулевое колесо розовыми леденцами свисало с пальцев. Эти слова не передавали того, каким непостижимым образом бутылки со «Старкой» и «Кубанской» сами превратились в жидкость и растеклись лужей, а твердая валюта и сигареты в одно мгновение испарились. «Я всем нужен». Теперь — никому.

Аркадий с отвращением отвернулся и увидел, что на черном, как у Руди Розена, лице Минина не было написано ничего, кроме удовлетворения: преступник получил по заслугам. Аркадий отвел его в сторону и указал на милиционеров, набивавших себе карманы, — земля была усеяна брошенными в панике товарами.

— Я приказал им составить список найденных вещей.

— Вы, конечно, не имели в виду, что они могут распоряжаться ими как вздумается?

Аркадий вздохнул:

— Конечно, нет.

— Взгляните-ка сюда, — Полина ковырнула шпилькой в углу заднего сиденья. — Засохшая кровь.

Аркадий подошел к «Жигулям». Яак на заднем сиденье опрашивал единственного свидетеля, того самого неудачника, с которым Аркадий стоял в очереди к Руди. Парня со злотыми. Яак уже взял его в оборот.

Если верить паспорту и пропуску на работу, Гарри Орбелян проживал в Москве и работал санитаром в больнице. Судя по бумагам, он чист, как стеклышко.

— Хочешь посмотреть его удостоверение личности? — спросил Яак. Он закатал рукава рубашки Гарри. На тыльной стороне левой руки красовалось изображение голой девицы, сидящей в бокале с тузом червей в руках. — Это означает, что он любит вино, женщин и карты, — пояснил Яак. — На правой руке выколот браслет из пик, червей, бубен и треф: он любит карты. На левом мизинце кольцо из перевернутых пик. Это означает судимость за хулиганство. На правом безымянном пальце — сердце, пронзенное ножом. Это значит, что он готов пойти на мокрое дело. Так что Гарри не такой уж и чистенький. Судя по всему, Гарри рецидивист, которого застукали на сборище спекулянтов; думаю, ему нелишне помочь нам.

— Пошли вы на… — буркнул Гарри. При дневном свете его перебитый нос казался приваренным к лицу.

— Форинты и злотые еще остались? — спросил Аркадий.

— Пошли на хрен!

Яак прочел из своих заметок:

— Свидетель утверждает, что имел разговор с этим долбаным Руди лишь потому, что считал его своим должником. Потом он вышел из машины погибшего и уже через пять минут стоял примерно в десяти метрах от «Ауди», когда она взорвалась. Человек, которого свидетель знает под именем Ким, бросил в машину бомбу и побежал прочь.

— Ким? — переспросил Аркадий.

— Так он говорит. Он говорит также, что обжег себе руки, пытаясь спасти покойного.

Яак вытащил из карманов Гарри полуобгоревшие доллары и немецкие марки.

День обещал быть жарким. Предрассветная роса уже превращалась в капли пота. Аркадий мельком взглянул на освещенное солнцем полотнище, которое, обвиснув, протянулось по верху западной башни: «Гостиница „Новый мир“. Ему представилось, как полотнище наполняется свежим ветром и башня, подобно бригантине, уплывает вдаль. Хотелось спать. Но нужно было искать Кима.

Полина опустилась на колени с правой стороны «Ауди».

— Опять кровь! — воскликнула она.

На листе бумаги Аркадий нарисовал подобие автомобиля. Единственное, чего ему недоставало, подумал он, так это цветных карандашей. Удобства, предоставленные реабилитированному следователю по особо важным делам Ренко, включали письменный стол, стол для совещаний, четыре стула, папки с делами, нишу с сейфом, снабженным цифровым замком, две шикарные портативные пишущие машинки, два красных городских телефона с дисками и два желтых, внутренних, без дисков. В кабинете было два окна со шторами, настенный план Москвы, складная грифельная доска, электрический самовар и пепельница.

Полина разложила на столе черно-белую круговую панораму строительной площадки, сделанные с увеличением снимки «Ауди», а затем — подробные цветные снимки сгоревшей машины и водителя. Минин с деловым видом ходил вокруг. Яак, не спавший сорок часов, двигался, как боксер, пытающийся подняться до счета «десять».

— Огонь был таким сильным из-за водки, — сказал Яак.

— У всех на уме одна водка, — усмехнулась Полина. — Что горит по-настоящему, так это сиденья: они из полиуретана. Машины быстро горят потому, что они почти целиком из искусственных материалов. Сиденье прилипает к коже, как напалм. Машина — это зажигательное устройство на колесах.

Аркадий представил себе, как не так давно Полина на уроках патологии делала самые лучшие доклады, сопровождая их подробными иллюстрациями и скрупулезными примечаниями:

— На этих фотографиях я сначала показываю Руди в машине. Затем он предстает таким, каким мы вытащили его из машины, предварительно отодрав от пружин. Потом идет снимок, сделанный сквозь пружины, для того чтобы показать, что выпало у него из карманов: неповрежденные стальные ключи, перемешанные с мусором расплавленные монеты, элементы электронных устройств с сиденья, включая то, что осталось от передатчика. Пленка, если она там и была, разумеется, сгорела. На первых фотографиях вы видите, что я обвела красным цветом след вспышки на боковой стенке рядом со сцеплением, — она действительно это сделала. Пометка была совсем рядом с обугленными костями и ступнями Руди Розена. — Вокруг места вспышки обнаружены следы красного натрия и сульфата меди, что соответствует взрывному зажигательному устройству. Поскольку не обнаружено остатков часового механизма или взрывателя, предполагаю, что это была бомба, воспламеняющаяся от соприкосновения. Кроме того, там был бензин.

— От взрыва бака, — вставил Яак.

Аркадий черточками изобразил в машине фигурку человека и красным пером обвел палочки, изображающие ноги.

— Теперь о Руди.

— Ткани в таком состоянии тверды, как дерево, в то время как кости ломаются при первом же ударе. Отодрать одежду бывает довольно трудно. Я принесла вот это, — Полина с гордостью достала из пластиковой сумки отполированный до блеска гранат и тяжелую золотую каплю — все, что осталось от перстня Руди.

— Зубы проверили?

— Вот таблица. Золото расплавилось, и я его не обнаружила, но во втором нижнем коренном зубе имеются следы пломбы. Конечно, это еще не окончательный результат. Подождем вскрытия.

— Спасибо.

— И еще один важный момент, — добавила она. — Там слишком много крови.

— Возможно, Руди довольно сильно изрешетило стеклами, — предположил Яак.

— Сгоревшие при подобных обстоятельствах, — ответила Полина, — не лопаются. Это вам не сосиски. А там кругом кровь.

Аркадия передернуло от такого сравнения.

— Может быть, порезался нападавший?

— Я отправила в лабораторию пробы, чтобы определить группу крови.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — гордо подняв голову, презрительно-равнодушно бросила она.

Яак схематически изобразил на доске рынок, положение машины Руди, Кима, очередь клиентов, грузовик с видеомагнитофонами, стоявший в стороне, метрах в двадцати. Далее по кругу размещались санитарная машина, продавец компьютеров, фургон с икрой. Потом, несколько дальше, полукругом расположились ювелиры-цыгане, рокеры, торговцы коврами, «Жигули».

— Ночка была еще та. Учитывая, что там были чеченцы, надо радоваться, что не весь рынок взлетел на воздух, — Яак стал внимательно разглядывать доску. — Наш единственный свидетель утверждает, что Руди был убит Кимом. Сначала я с трудом в это верил, но если принять в расчет, что он стоял достаточно близко, чтобы бросить бомбу, то в этом есть смысл.

— Все составлено по памяти, на основании того, что ты видел в темноте и неразберихе, так ведь? — спросила Полина.

— Как чаще всего и бывает в жизни, — Аркадий пошарил в столе в поисках сигарет. — Мы имеем здесь дело с черным рынком. Не обычную толкучку, а ночной черный рынок, где действуют преступники. Нейтральную территорию и предельно нейтральную жертву в лице Руди Розена, — он вспомнил, как Руди сравнивал себя со Швейцарией.

— Знаете, похоже, что все получилось само собой, — сказал Яак. — В одном месте оказались головорезы, наркотики, водка. Подбрось гранату — и обязательно что-то произойдет.

— Этот тип, возможно, кого-то надул, — предположил Минин.

— Мне нравился Руди, — сказал Аркадий. — Я вынудил его участвовать в операции, и он погиб, — правда всегда неприятна. Видно было, что Яак тяжело переживает оплошность Аркадия, как переживает верный пес неудачу хозяина. Минин же, наоборот, казалось, испытывал злорадное удовлетворение. — Вопрос: зачем две зажигательные бомбы? Кругом столько оружия — почему просто не пристрелить Руди? Наш свидетель…

— Наш свидетель Гарри Орбелян, — подсказал Яак.

Аркадий продолжил:

— …который опознает Кима как нападавшую сторону. Мы видели у Кима «малыш». Ему куда легче было бы разрядить в Руди сотню пуль, чем бросить бомбу. Стоило только нажать на спусковой крючок.

— А зачем две бомбы? — спросила Полина. — Ведь, чтобы убить Руди, достаточно было и одной.

— Может быть, дело не только в том, чтобы убить Руди, — заметил Аркадий. — Может быть, нужно было сжечь машину. Все его досье, все сведения — расписки, соглашения о сделках, картотеки, дискеты — находились на заднем сиденье.

— Когда кого-нибудь убивают, — сказал Яак, — стараются побыстрее покинуть место преступления. Тут уж не до того, чтобы возиться с досье.

— Все они превратились в дым, — сказал Аркадий.

Полина перевела разговор на более предметный.

— Если Ким находился рядом с машиной, когда воспламенилось устройство, его, возможно, поранило. Может быть, это его кровь.

— Я предупредил больницы и поликлиники, чтобы нам сообщали о каждом, кто обратится с ожогами, — сказал Яак. — И с ранениями. Мне с трудом верится в то, что Ким напал на Руди. В чем, в чем, а в преданности ему не откажешь.

— Как обстоят дела с квартирой Руди? — спросил Аркадий, принюхиваясь к одновременно дразнящему и отталкивающему запаху старого табака в нижнем ящике стола.

Ответила Полина:

— Эксперты сняли отпечатки. Пока что обнаружены только «пальчики» Руди.

В глубине ящика Аркадий отыскал забытую пачку «Беломора» — отчаянно хотелось курить.

— Вскрытие уже закончили? — спросил он.

— Я же говорила, в морге очередь, — ответила она.

— Очередь в морге? Хуже не придумаешь, — Аркадий закурил «Беломор». Дым был едкий, словно выхлопные газы дизеля. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, но он все же пытался.

— Смотреть, как вы курите, все равно что наблюдать за человеком, кончающим жизнь самоубийством, — сказала Полина.

— Нет нужды нападать на страну, достаточно сбросить на нее папиросы, — Аркадий переменил разговор. — Как насчет жилья Кима?

Яак доложил, что при более тщательном обыске кладовки дополнительно обнаружены пустые коробки из-под немецких автомобильных радиоприемников и итальянских кроссовок, матрац, пустые коньячные бутылки, птичий корм и тигровый бальзам.

— Все отпечатки в кладовке совпадают с имеющимися в милиции отпечатками Кима, — вставила Полина. — «Пальчики» на пожарной лестнице неотчетливы.

— Свидетель показал, что Ким бросил бомбу в машину Руди. В его комнате обнаружена противопехотная мина. Какие еще могут быть сомнения? — спросил Минин.

— Собственно говоря, мы Кима не видели, — сказал Аркадий. — Так что, кто там был, мы не знаем.

— Когда открыли дверь, внутри горело, — сказал Яак. — Помнишь, как бывало в детстве? Кладешь в пакет собачье дерьмо, поджигаешь и ждешь, чтобы взрослые затоптали огонь. Было ведь?

Минин отрицательно покачал головой: он в детстве ничем подобным не занимался.

— А мы все время этим занимались, — сказал Яак. — Правда, в данном случае вместо собачьего дерьма там оказалась мина. Трудно поверить, но я же и попался. Почти, — на снимке, лежавшем перед Яаком, был изображен продолговатый ящичек с двумя поднятыми шпильками — малая армейская противопехотная мина с толовым зарядом, известная под названием «На память о…». Яак поднял глаза. — Может быть, это война между бандами? Если Ким переметнулся к чеченцам, то Боря будет искать его. Спорю, что мина предназначалась Борису.

Полина начала быстро застегивать верхние пуговицы пальто, что выражало решимость и раздражение.

— Мину в коробке оставили вам. Бомба в машине, возможно, тоже предназначалась вам, — бросила она, обращаясь к Аркадию.

— Нет, — сказал он и хотел было объяснить, что Полина начала не с того конца, но та ушла, хлопнув дверью в качестве последнего аргумента. Аркадий погасил папиросу и устало поглядел на сыщиков: — Поздно, ребятки. Для одного дня достаточно.

Минин неохотно поднялся.

— Не вижу смысла держать милиционера в квартире Розена.

— Мы хотим, — ответил Аркадий, — оставить там все, как было. В доме осталось много стоящих вещей.

— Одежда, телевизор, сберкнижка?

— Я имею в виду продукты питания, товарищ Минин.

Минин был единственным членом партии в группе, и Аркадий изредка подбрасывал ему обращение «товарищ», как подбрасывают сахарную косточку своей собаке.

Низкие, как в пещере, потолки музея. Спертый воздух. Размещенные вдоль стен неосвещенные диорамы похожи на заброшенные часовенки. В глубине помещения вместо алтаря — открытые витрины с неотшлифованными мемориальными досками и пыльными знаменами.

Аркадий вспомнил, как его впервые допустили сюда двадцать лет назад, вспомнил хищный взгляд и замогильный тон престарелого экскурсовода, капитана, единственный долг которого состоял в том, чтобы донести до сознания посетителей славные традиции и святое предназначение милиции. Он попробовал включить свет над одним из стендов. Никакого эффекта.

Другой выключатель работал. Лампочки осветили перспективу московской улицы примерно 1930 года с похожими на катафалки автомобилями того времени, фигурками важно вышагивающих мужчин, снующими с сумками в руках женщинами, прячущимися за фонарными столбами мальчишками — все вроде бы нормально, за исключением притаившегося на углу манекена в пальто с поднятым до самой шляпы воротником. «Найдете здесь сыщика?» — с гордостью спрашивал капитан.

Аркадий был тогда с ребятами из своего класса. Им бы лишь позабавиться. «Нет!» — с серьезными лицами хором ответили они, ухмыляясь исподтишка.

Еще два неисправных выключателя, потом сцена, изображающая забравшегося в дом человека, крадущегося к висящему в прихожей пальто. В соседней комнате гипсовое семейство с довольным видом слушает радио. Из надписи следует, что, когда арестовали этого «преступника-профессионала», у него обнаружили тысячу пальто. Ни с чем не сравнимое богатство!

«Можете ли вы сказать, — спрашивал капитан, — как этот преступник, не вызывая подозрений, проносил эти пальто домой? Подумайте, прежде чем ответить, — в ответ — десяток озадаченных взглядов. — Он их надевал на себя». И капитан глядел каждому мальчугану в глаза, чтобы каждый во всей полноте понял блеск, изобретательность и коварство преступного ума. «Надевал на себя».

Исторический обзор преступности в Советском Союзе представляли и различного рода экспонаты. Не ахти какая утонченность, подумалось Аркадию. Вот тебе снимки зверски убитых детей, вот топор, вот волосы на топоре. Еще одно изображение расчлененных трупов, еще один убийца, потерявший человеческий облик от беспробудного пьянства, еще один бережно хранимый топор.

Две сцены особенно должны были заставить задохнуться от ужаса и возмущения. Одна изображала грабителя банков, скрывшегося на машине Ленина. Это было равносильно тому, что украсть осла у Христа. В другой привлекалось внимание к террористу с самодельным оружием, с помощью которого он едва не убил Сталина. «В чем преступление, — подумал Аркадий, — в том, что пытался убить Сталина, или в том, что промахнулся?»

— Не живите прошлым, — сказал вошедший Родионов. Главный прокурор улыбнулся. — Отныне, Ренко, все мы — люди будущего.

Прокурор города был начальником Аркадия. Всевидящее око над всеми московскими судами, направляющая рука для московских следователей. Более того, Родионов был депутатом народного съезда, широкоплечим символом демократизации советского общества снизу доверху. Массивная фигура заводского мастера, серебристые завитки актера, мягкая кисть аппаратчика. Возможно, что всего несколько лет назад он был бы еще одним неуклюжим бюрократом; теперь же он обладал голосом, выработанным для публичных дискуссий, и тем особым изяществом, которое приобретается в результате выступлений перед камерами. Будто самых близких своих друзей представил он друг другу Аркадия и генерала Пенягина, мужчину покрупнее и постарше, с глубоко посаженными глазами флегматика. На рукаве синего летнего мундира — черная повязка. Несколько дней назад умер начальник уголовного розыска. Теперь начальником поставили Пенягина, но, несмотря на две звезды на погонах, он был новичком в команде и набирался ума у Родионова. Другой спутник Родионова, Альбов, был совершенной противоположностью: бойкий мужчина, похожий скорее на американца, чем на русского.

Родионов пренебрежительно махнул в сторону стендов и таблиц и сказал Аркадию:

— Нам с Пенягиным поручили расчистку министерских архивов. Их все сдадут в утиль и заменят компьютерами. Мы вступили в Интерпол, потому что преступность все больше приобретает международный характер, и нам нужно теперь творчески реагировать на происходящее и контактировать друг с другом, отбросив устаревшие идеологические представления. Вообразите, что наши компьютеры подключаются к Нью-Йорку, Бонну, Токио. Уже теперь советские представители активно содействуют расследованиям за границей.

— Никто никуда не сможет убежать, — улыбнулся Аркадий.

— Разве вам не нравится такая перспектива? — спросил Пенягин.

Аркадий хотел сказать ему что-нибудь приятное. Однажды он уже убил прокурора, и это придавало отношениям известную щекотливость. Но был ли он в восторге от такой перспективы? Мир как одна камера?

— Вы же сами раньше работали с американцами, — напомнил Аркадию Родионов. — За что и пострадали. Мы все пострадали. Таковы вот последствия ошибок. В самое критическое время наша организация лишилась такого работника, как вы. Ваше возвращение — часть важного процесса исцеления, чем мы все гордимся. Сегодня у Пенягина первый день работы в угрозыске, и поэтому я хочу познакомить его с одним из лучших наших следователей.

— Насколько я знаю, вернувшись в Москву, вы потребовали для себя определенных условий, — сказал Пенягин. — Слышал, что вам дали две автомашины.

Аркадий кивнул.

— И десять литров бензина. Как раз для короткой погони.

— У вас свои сыщики, свой судмедэксперт, — напомнил Родионов.

— Мне подумалось, что хорошо иметь судмедэксперта, который не обкрадывает покойников, — Аркадий взглянул на часы. Он предполагал, что из музея они перейдут в комнату для совещаний, за стол под зеленым сукном, где их будет ждать уйма помощников, усердно записывающих все сказанное.

— Важно, — заметил Родионов, — что Ренко пожелал вести следствие самостоятельно, с докладом непосредственно мне. Я считаю его разведчиком, идущим впереди наших регулярных сил, и чем самостоятельнее он действует, тем более важное значение приобретает связь между ними и нами, — он повернулся к Аркадию и сказал более серьезным тоном: — Вот почему мы хотим поговорить о следствии по делу Розена.

— Я еще не успел просмотреть это дело, — запротестовал Пенягин.

Аркадий заколебался, но Родионов сказал:

— Можете говорить в присутствии Альбова. Это откровенный демократический разговор.

— Рудольф Абрамович Розен, — начал по памяти Аркадий. — Родился в 1952 году в Москве, родители умерли. Диплом с отличием математического факультета Московского государственного университета. Дядя — в еврейской мафии, которая держит в своих руках бега. Школьником Руди во время каникул помогал принимать пари. Служил в Германии. Обвинялся в обмене денег для американцев в Берлине, осужден не был. Вернулся в Москву. Работал диспетчером автобазы. Торговал в розницу из машин одеждой из Дома моделей. Был директором грузового склада Московского треста мукомольной промышленности, где воровал по-крупному, контейнерами. До вчерашнего дня содержал в гостинице сувенирный киоск, игральные автоматы и бар в холле. Все они были источниками твердой валюты для его обменных операций. Имея игральные автоматы и занимаясь обменом валюты, Руди зарабатывал и на том и на другом.

— Я слышал, он ссужал деньги мафиозным группам, — сказал Пенягин.

— У них слишком много советских денег, — пояснил Аркадий. — Руди учил теневиков вкладывать в дело рубли, обращая затем их в доллары. Он был для них банкиром.

— Чего я не могу понять, — заметил Пенягин, — так это того, чем вы и ваша спецгруппа собираетесь заниматься теперь, когда Розена нет в живых. Что там было, «молотовский коктейль»? Почему бы не передать убийцу Розена следователю попроще?

Предшественник Пенягина по угрозыску был из тех немногих, кто прошел все ступени, начиная с сыщика, и ему бы не потребовалось объяснять что к чему. Аркадий знал о Пенягине лишь то, что тот был политработником, а не оперативным сотрудником. Он попытался поделикатнее ему растолковать.

— Как только Руди согласился поставить мой передатчик и магнитофон в свой кассовый ящик, на меня легла ответственность за него. Именно так. Я сказал ему, что он под моей защитой и что он участник моей группы. Вместо этого я послал его на смерть.

— Почему он согласился взять в машину ваше радио? — впервые заговорил Альбов. Его русский был безупречен.

— Руди Розена постоянно преследовал страх: в армии над ним жестоко подшутили. Он еврей, имел лишний вес, и сержанты, сговорившись, забили его в гроб, наполненный человеческими нечистотами, и продержали там всю ночь. С тех пор он испытывал патологический страх перед физическим соприкосновением с нечистотами или микробами. У меня было достаточно оснований отправить его на несколько лет в лагерь, но он сказал, что в лагере не выживет. Воспользовавшись этим, я вынудил его установить радио.

— Как это случилось? — спросил Альбов.

— Как обычно: вышла из строя милицейская аппаратура. Я сел в машину Руди и возился с передатчиком до тех пор, пока не починил. Через пять минут он был объят пламенем.

— Кто-нибудь видел вас с Руди? — спросил Родионов.

— Все меня с ним видели. Я полагал, что меня никто не узнает.

— Ким не знал, что Розен с вами сотрудничал? — спросил Альбов.

Аркадий изменил свое мнение о нем. Хотя Альбов держался с непринужденностью и самоуверенностью американца, он был явно русским. Лет тридцати пяти, темно-каштановые волосы, живые черные глаза, черный костюм, красный галстук и терпение путешественника, остановившегося пожить среди варваров.

— Нет, — ответил Аркадий. — По крайней мере, мне не казалось, что он знает.

— Что скажете о Киме? — спросил Родионов.

Аркадий доложил:

— Михаил Семенович Ким. Кореец. Двадцати двух лет. Исправительная школа, колония для малолетних преступников, стройбат. Люберецкая мафия, кража машины, хулиганское нападение. Ездит на «Судзуки», но, думается, может пересесть на улице на любой другой мотоцикл. К тому же, естественно, ездит в шлеме. Так что, кто его распознает? Не останавливать же в Москве каждого мотоциклиста. Один из свидетелей признает в нем нападавшего. Ищем его, но, кроме того, ищем других свидетелей.

— Так они же все преступники, — сказал Пенягин.

— Возможно, что лучшие свидетели — сами убийцы.

— Обычно так оно и бывает, — поддержал Аркадий.

Родионов пожал плечами.

— Тут явно приложили руку чеченцы.

— Вообще-то, — сказал Аркадий, — они предпочитают пускать в ход ножи. Во всяком случае, не думаю, что дело здесь в одном Руди. Бомбы полностью уничтожили автомобиль, представляющий собой передвижной компьютеризованный банк, напичканный множеством дискет и досье. Думаю, две бомбы были брошены для того, чтобы быть в полной уверенности. Они свое дело сделали. Вместе с Руди исчезло все.

— Враги, небось, радуются, — вставил Родионов.

— На этих дискетах, возможно, было больше улик на друзей, чем на врагов, — заметил Аркадий.

Альбов сказал:

— Похоже, вам нравился Розен.

— Точнее будет сказать, я ему сочувствовал.

— Не считаете ли вы себя на редкость благожелательным следователем?

— Каждый работает по-своему.

— Как ваш отец?

Аркадий на секунду задумался, скорее, чтобы приладиться к смене предмета разговора, чем чтобы найти ответ.

— Неважно. Откуда такой интерес?

Альбов сказал:

— Он великий человек, герой. Более знаменит, чем вы, если не возражаете. Чистый интерес.

— Он стар.

— Давно с ним виделись?

— Если увижу, скажу, что вы интересовались.

Беседа Альбова напоминала медленное, но целенаправленное движение удава. Аркадий пытался уловить ее ритм.

— Если он старый и больной, его надо бы навестить, согласны? — спросил Альбов. — Сыщиков вы себе сами подбираете?

— Да, — Аркадий предпочел ответить на второй вопрос.

— Кууснетс… Странное имя. Для сыщика.

— Яак Кууснетс — мой лучший сотрудник.

— Но среди московских сыщиков не так уж и много эстонцев. Он, должно быть, вам особенно благодарен и предан. Эстонцы, корейцы, евреи — в вашем деле трудно найти русского. Правда, некоторые считают, что это относится ко всей стране, — Альбов не смотрел, а созерцал, словно Будда. Теперь он обратил взор на прокурора и генерала. — Господа, сдается, что у вашего следователя есть и команда и цель. Время требует, чтобы вы давали волю инициативе, а не пресекали ее. Надеюсь, вы не повторите прежнюю ошибку с Ренко.

Родионов умел отличать зеленый свет от красного.

— Само собой разумеется, что мое ведомство полностью доверяет своему следователю.

— Я могу только повторить, что милиция целиком поддерживает следователя, — добавил Пенягин.

— Вы из прокуратуры? — спросил Аркадий Альбова.

— Нет.

— Я так и думал, — Аркадий учел манеры и костюм. — Госбезопасность или Министерство внутренних дел?

— Я журналист.

— И вы привели журналиста на такое совещание? — спросил Родионова Аркадий. — Выходит, моя прямая связь с вами включает журналиста?

— Международного журналиста, — добавил Родионов. — Я хотел услышать мнение умудренного опытом человека.

Альбов сказал:

— Не забывайте, что прокурор, кроме всего прочего, является народным депутатом. Теперь надо думать и о выборах.

— Да, все это действительно очень мудрено, — заметил Аркадий.

Альбов продолжал:

— Главное, что я всегда испытывал чувство восхищения. Сейчас поворотный момент в истории. Это как революционный Париж, как революционный Петроград. Если интеллигентные люди не смогут работать сообща, то есть ли надежда на будущее?

Даже после их ухода Аркадий все еще был ошарашен: чего доброго, Родионов в следующий раз появится здесь с членами редколлегии «Известий» или с карикатуристами из «Крокодила».

А что станет со стендами и диорамами Музея милиции? Правда ли, что на его месте будет компьютерный центр? А что станет со всеми окровавленными ножами, топорами и поношенными пальто советской преступности? Сохранят ли их? «Разумеется, — ответил он себе, — потому что бюрократический ум сохраняет все. Зачем? Да за тем, что кое-что еще может, знаете ли, пригодиться. На случай, если не будет будущего, всегда останется прошлое».

На Бутырской улице за длинной витриной магазина женского белья и галантереи начинается здание с зарешеченными окнами. Подъездная дорога нырнула вниз мимо караульного помещения к ступеням входа. В помещении офицер выдал Аркадию и Яаку алюминиевые номерки. Решетка с узором в форме сердец отодвинулась в сторону, они проследовали за надзирателем по паркетному полу и спустились по лестнице с покрытыми резиной ступенями в оштукатуренный коридор, освещенный лампочками, забранными в проволочные сетки.

Только одному человеку удалось бежать из Бутырской тюрьмы, и этим человеком был Дзержинский, создатель КГБ [1]. Он подкупил надзирателя. В те дни рубль еще что-то значил.

— Фамилия? — спросил надзиратель.

Голос за дверью камеры отозвался: «Орбелян».

— Статья?

— Спекуляция, сопротивление при аресте, отказ сотрудничать с соответствующими органами, в чем — понятия не имею.

Дверь отворилась. Гарри стоял голый по пояс: рубашкой, как тюрбаном, была обмотана голова. Со своим шикарным носом и разукрашенным татуировкой торсом он больше походил на пирата, высаженного на пустынный остров, чем на узника, проведшего в тюрьме одну ночь.

— Спекуляция, сопротивление и отказ. Хорош свидетель, — сказал Яак.

Комната для допросов отличалась монастырской простотой: деревянные стулья, металлический письменный стол, портрет (икона) Ленина. Аркадий заполнил бланк протокола: дата, город, фамилия (его собственная после титула: «Следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР»). Затем: «…допросил Орбеляна Гарри Семеновича, родившегося 03.02.1960 г. в Москве, паспорт PC № АОБ 425807, армянина…»

— Разумеется, — заметил Яак.

Аркадий продолжал:

— Образование и специальность.

— Трудовое. В области медицины.

— Нейрохирург, — добавил Яак.

Не женат; занимаемая должность — санитар в больнице; не член партии; преступления в прошлом — хулиганское нападение и владение наркотиками с целью продажи.

— Правительственные награды? — спросил Аркадий.

Яак и Гарри расхохотались.

— Это очередной вопрос протокола, — сказал Аркадий. — Может быть, с прицелом на будущее.

Проставив точное время, он начал допрос, останавливаясь на тех же вопросах, которые задавал Яак на месте преступления. Гарри шел от машины Руди, когда вдруг увидел, что она взорвалась. Потом Ким бросил вторую бомбу.

— Ты что, пятился задом от машины Руди? — спросил Яак.

— Я остановился подумать.

— Ты остановился подумать? — переспросил Яак. — О чем же?

Когда Гарри замолчал, Аркадий спросил:

— Поменял вам Руди форинты и злотые?

— Нет, — лицо Гарри стало мрачнее тучи.

— И вы здорово рассердились.

— Я бы свернул ему жирную шею.

— Если бы не Ким?

— Ага. Но потом Ким сделал это за меня, — лицо Гарри просветлело.

Аркадий пометил крестом середину листа и передал ручку Гарри.

— Вот машина Руди. Пометьте, где вы стояли, а потом пометьте, что еще вы видели.

С испуганным видом Гарри дрожащими пальцами начертил фигуру из палочек. Добавил квадрат с колесами — грузовик с электроникой. Нарисовал закрашенную черным фигуру между собой и Руди — Ким. Изобразил квадрат с крестом — санитарная машина. Еще один квадрат — наверное, фургон. Черточки с головами означали цыган. Маленькие квадраты с колесами — чеченские машины.

— Я помню, был «Мерседес», — сказал Яак.

— Они тогда уже уехали.

— Они? — переспросил Аркадий. — Кто они?

— Водитель и… Знаю, что была еще женщина.

— Сможете ли ее изобразить?

Гарри нарисовал фигурку — палочку с огромным бюстом, пририсовал высокие каблуки и курчавые волосы.

— Кажется, блондинка. Пышная бабенка.

— Неплохо разглядел, — вставил Яак.

— Значит, вы видели, как она выходила из машины? — спросил Аркадий.

— Ага. Из Рудиной.

Аркадий несколько раз повернул листок.

— Хороший рисунок.

Гарри кивнул.

Несмотря на синюю от татуировки фигуру и изуродованное лицо, он стал чем-то напоминать нарисованную на листке фигурку — стал больше похож на человека.

Когда Аркадий приехал с рынка, Полина брала отпечатки в спальне Руди. Он еще ни разу не видел ее без плаща. Из-за жары она была в шортах, в рубашке, завязанной узлом на животе, волосы были повязаны косынкой. Руки в резиновых перчатках, в руках — кисточка из верблюжьей шерсти. Словно девочка, играющая в дочки-матери.

— Мы уже искали отпечатки, — Аркадий бросил пиджак на кровать. — Кроме отпечатков Руди, эксперты ничего не нашли.

— Тогда вам нечего терять, — весело ответила Полина. — Крот роется в гараже, простукивает дверцы в подвал.

Аркадий открыл окно, выходящее во двор, и увидел в дверях гаража Минина в пальто и шляпе.

— Не надо так его называть.

— Он вас ненавидит.

— Почему?

Полина промолчала. Затем она взобралась на стул и стала опылять зеркало на комоде.

— Где Яак?

— Нам обещали еще одну машину. Если он ее достанет, то поедет в колхоз «Ленинский путь».

— Как раз время убирать картошку. Яак поможет.

В самых различных местах — на щетке для волос и в изголовье кровати, изнутри дверцы аптечки и на поднятой крышке унитаза — виднелись овалы опыленных отпечатков. Другие уже были сняты на пленку и перенесены на слайды, лежащие на ночном столике.

Аркадий натянул резиновые перчатки.

— Это не ваша работа, — сказал он.

— И не ваша. Следователи должны давать возможность сыщикам заниматься тем, чем следует. Меня этому учили, у меня это получается лучше, чем у других. Так почему мне этим не заняться? Знаете, почему никто не хочет принимать новорожденных?

— Почему? — спросил он и тут же пожалел.

— Врачи не хотят принимать младенцев потому, что боятся спида и не доверяют советским резиновым перчаткам. Надевают по три-четыре пары сразу. Представляете, каково принимать новорожденного, когда у тебя на руках четыре пары перчаток? По той же причине они не делают абортов. Советские врачи скорее отойдут от женщины на сотню метров и станут ждать, когда ее разорвет. Конечно, у нас не было бы столько детей, если бы советские презервативы не рвались, как резиновые перчатки.

— Верно, — Аркадий сел на кровать и поглядел вокруг. Он знал о Руди очень мало, хотя много недель наблюдал за ним.

— Женщин он сюда не водил, — сказала Полина. — Здесь нет печенья, вина, даже презервативов. Женщины оставляют после себя шпильки, пудреницы, пудру на подушке. Здесь же слишком опрятно…

Сколько она еще собирается стоять на стуле? Ее ноги оказались белее и мускулистее, чем он себе это представлял. Может быть, когда-то она мечтала стать балериной. Из-под косынки, курчавясь на затылке, непокорно выбивались волосы.

— Так и идете, комната за комнатой? — спросил Аркадий.

— Да.

— А не хочется вам побыть с друзьями, поиграть в волейбол или во что-нибудь в этом роде?

— Для волейбола поздновато.

— С видеопленок отпечатки взяли?

— Да, — она сердито взглянула на него в зеркало.

— Я договорился в морге, чтобы вам дали больше времени, — сказал Аркадий, чтобы умиротворить ее. «Интересно, — подумал он, — ублажаешь женщину, обещая ей больше времени в морге». — Почему вам хочется покопаться поглубже во внутренностях Руди?

— Там было слишком много крови. Я получила анализ крови из машины. По крайней мере, его группа.

— Хорошо, — если она довольна, он тоже доволен. Он включил телевизор и магнитофон, вставил одну из пленок Руди, нажал на «пуск» и «перемотку вперед». Под аккомпанемент набора звуков на экране замелькали изображения: золотой город Иерусалим, Стена плача, средиземноморский пляж, синагога, апельсиновая роща, многоэтажные гостиницы, казино, самолет авиакомпании Эль-Аль. Он уменьшил скорость, чтобы разобрать текст, но речь была не русская, гортанная.

— Вы знаете иврит? — спросил Аркадий Полину.

— Не хватало мне еще иврита.

На второй пленке, сменяя друг друга, быстро промелькнули белый город Каир, пирамиды и верблюды, средиземноморский пляж, лодки под парусами на Ниле, муэдзин на минарете, финиковая роща, многоэтажные гостиницы, самолет авиакомпании Иджиптер.

— А арабский?

— Нет.

Третий видовой фильм начинался с пивной на открытом воздухе, пробегал по гравюрам с видами средневекового Мюнхена, потом следовали восстановленный Мюнхен с высоты птичьего полета, покупатели на Мариенплатц, погребок, оркестранты в коротких кожаных штанах, олимпийский стадион, праздник урожая, театр рококо, позолоченный Ангел мира, автобан, еще одна пивная на открытом воздухе, Альпы крупным планом, инверсионный след самолета Люфтганзы. Он перемотал пленку назад до Альп, чтобы послушать тяжеловесный и многословный текст.

— Вы знаете немецкий? — спросила Полина. Опыленное зеркало становилось похожим на коллекцию украшенных завитками овальных крыльев бабочек.

— Немного, — в армии Аркадий служил в Берлине, прослушивал разговоры американцев, и выучил немецкий, испытывая к языку Бисмарка, Маркса и Гитлера чувства, какие, видимо, испытывает всякий русский. Не только потому, что немцы были извечными врагами, но еще и потому, что цари веками ввозили немцев в качестве надсмотрщиков, не говоря уже о том, что нацисты не считали славян за людей. Все это в известной мере усиливало национальное недоброжелательство.

— Auf Wiedersehen! [2] — раздалось в телевизоре.

— Auf Wiedersehen! — Аркадий выключил аппарат. — Полина, заканчивайте. Ступайте домой, сходите на свидание или в кино.

— Я почти кончила.

Пока что Полина, по-видимому, придавала квартире больше значения, чем Аркадий. Он чувствовал, что ему не то что не хватает улик, а скорее он не может ухватить главного. Испытывая маниакальный страх перед физическим контактом с нечистотами, Руди создал стерильно чистую квартиру. Ни одной пепельницы, ни одного окурка. Аркадию страшно хотелось курить, но он не решался нарушить идеальную чистоту квартиры.

Единственной человеческой слабостью Руди было, пожалуй, чревоугодие. Аркадий открыл холодильник. Ветчина, рыба и голландский сыр лежали на месте, все еще охлажденные, и перед ними было трудно устоять даже мужчине, только что полакомившемуся виноградом у Махмуда. Продукты, видимо, были из «Стокманна» — хельсинкского универмага, который за твердую валюту поставлял иностранной общине в Москве полный «шведский стол», а также конторскую мебель и японские автомашины: упаси Боже жить так, как живут русские. Восковая корочка сыра светилась, словно шляпка гриба.

Полина вошла в спальню, одной рукой уже в плаще.

— Вы изучаете улики или поглощаете их?

— Говоря по правде, восхищаюсь. Вот сыр из молока животных, которые пасутся за тысячу миль отсюда, и он не такая редкость, как российский сыр. На воске хорошо сохраняются отпечатки, не так ли?

— Влажность — не самая лучшая среда.

— По-вашему, слишком влажно?

— Я этого не сказала, я не сказала также, что не смогу; не хотела вас слишком обнадеживать.

— Неужели я похож на человека, который на многое надеется?

— Не знаю, но сегодня вы какой-то другой, — куда девалась ее обычная категоричность! — Вы…

Аркадий приложил палец к губам. До него донесся едва слышный шум, как от работающего холодильника, если бы сейчас он не стоял с ним рядом.

— В туалете, — сказала Полина. — Кто-то облегчается каждый час.

Аркадий пошел в туалет и потрогал трубы. Обычно трубы издают звенящий звук. А этот звук был слабее, скорее механический, нежели звук текущей жидкости, и раздавался он в квартире Розена, а не за стеной. Звук прекратился.

— Каждый час? — переспросил Аркадий.

— Минута в минуту. Я смотрела, но ничего не нашла.

Аркадий прошел в кабинет Руди. На столе все оставалось нетронутым, телефон и факс молчали. Он постучал пальцем по факсу, и тут мигнул огонек кнопки готовности к работе. Постучал сильнее — кнопка замигала, как маяк. Звуковой сигнал стоял на минимуме. Он пододвинул тумбочку и обнаружил между тумбочкой и стеной свернутую ленту светочувствительной бумаги.

— Первое правило расследования: подбирай вещественные доказательства, — сказал он.

— Я здесь еще не опыляла.

Бумага была еще теплая. Сверху обозначена дата и время передачи — минуту назад. Напечатанный по-русски текст гласил: «Где Красная площадь?».

Всякий, у кого есть карта, ответил бы на этот вопрос. Он прочел предыдущее послание. Время его передачи — шестьдесят одна минута назад. И снова: «Где Красная площадь?».

И карта не нужна. Спроси любого, в любом уголке мира — на Ниле, в Андах или, скажем, в парке Горького.

Было всего пять посланий с интервалом в один час, с одним и тем же настойчивым требованием: «Где Красная площадь?». В первом из них также говорилось: «Если вам известно, где Красная площадь, я могу предложить контакты с международной организацией за десять процентов от суммы вознаграждения нашедшему».

Вознаграждение нашедшему Красную площадь выглядело как легкий заработок. Машина автоматически напечатала сверху длинный номер телефона, с которого передавалось послание. Аркадий позвонил на междугородную. Там еще сообщили, что кодовый номер страны принадлежит Германии, а код города — Мюнхену.

— У вас нет такой штуки? — спросил он Полину.

— Я знаю парня, у которого есть.

Уже кое-что. Аркадий написал на бланке Руди: «Желательны подробности». Полина вставила лист, сняла трубку и набрала номер. После короткого звонка замигала кнопка «передавайте», и, когда она нажала ее, листок начал вращаться.

Полина сказала:

— Если пытаются связаться с Руди, значит, не знают, что его нет в живых.

— Именно так.

— Поэтому вы либо получите бесполезную информацию, либо окажетесь в неловком положении. Мне некогда.

Целый час они напрасно ждали ответа. В конце концов Аркадий спустился в гараж, где Минин черенком лопаты простукивал пол. Лампочка была заменена на более яркую, шины перенесены к стене и сложены по размерам, на ремни и канистры были навешены бирки с номерами. Минин не вынес жары: снял пальто и пиджак. Шляпа оставалась на голове, закрывая тенью пол-лица. «Вот уж не от мира сего», — подумал Аркадий. Увидев начальство, Минин угрюмо вытянулся в струнку.

По мнению Аркадия, вся проблема заключалась в том, что этот тип был каким-то затюканным. Не то чтобы Бог обидел его чем-то, а просто он вел себя, как ребенок, который чувствует, что его презирают. Аркадий мог бы, конечно, исключить Минина из группы: следователь не обязан принимать любого, кого к нему направляют. Но он не хотел, чтобы мнение Минина о самом себе подтвердилось.

— Следователь Ренко, когда чеченцы так распоясались, я считаю, что от меня больше пользы на улице, чем в этом гараже.

— Мы еще не знаем, в чеченцах ли дело, а здесь мне нужен надежный человек. Бывает, некоторые уносят под полой шины.

Минин, видимо, не реагировал на шутки. Он сказал:

— Мне подняться и присмотреть за Полиной?

— Нет, — Аркадий попробовал проявить простой человеческий интерес. — У вас появилось что-то новое, Минин? Ну-ка, расскажите.

— Не знаю, о чем вы.

— А вот, — на потемневшей от пота рубашке Минина алел эмалевый флажок. Аркадий его бы и не заметил, если бы Минин не снял пиджак. — Членский значок?

— Одной патриотической организации, — ответил Минин.

— Довольно элегантный.

— Мы выступаем в защиту России, за отмену так называемых законов, которые лишают народ его богатств и передают их ничтожной кучке хищников и менял, выступаем за очищение общества; мы противники хаоса и анархии. А вам что, не нравится? — это был скорее вызов, чем вопрос.

— Нет, что вы! Вам он очень идет.

В полночь Аркадий стоял напротив Библиотеки имени Ленина, любуясь статуями русских писателей и ученых по краю крыши. Он вспомнил разговоры о том, что здание вот-вот развалится. Теперь же ему казалось, что статуи, того и гляди, спрыгнут вниз. Когда возникла тень и заперла двери, Аркадий перешел улицу и представился.

— Следователь? Не удивлен, — на Фельдмане была меховая шапка, в руках портфель. Всем своим обликом, вплоть до белой козлиной бородки, он походил на Троцкого. Он энергично засеменил к реке. Аркадий, стараясь идти с ним в ногу, пошел рядом. — У меня свой ключ. Я ничего не утащил. Собираетесь обыскивать?

Аркадий пропустил его слова мимо ушей.

— Откуда вы знаете Руди?

— Ну и нашли время для работы! Слава Богу, что у меня бессонница. У вас тоже?

— Нет.

— А вроде похоже. Сходите к врачу. Конечно, если не возражаете.

— Так откуда? — снова предпринял попытку Аркадий.

— Розена? Я его не знал. Встречались однажды, неделю тому назад. Он хотел поговорить об искусстве.

— Почему об искусстве?

— Я профессор истории искусств. Я же сказал вам по телефону, что я профессор. Ну и следователь вы, скажу я вам!

— Чем интересовался Руди?

— Он хотел все знать о советском искусстве. Советское авангардистское искусство — самый творческий, самый революционный период, но советский человек — невежда. Я не мог за полчаса дать Розену образование.

— Спрашивал ли он о каких-нибудь конкретных картинах?

— Нет. Но я понял, что вы имеете в виду, и это довольно забавно. Партия годами насаждала социалистический реализм, и люди вешали на стены полотна с изображениями тракторов, а шедевры авангарда прятали в туалете или под кроватью. Теперь они достают их оттуда. Ни с того ни с сего в Москве стало полно знатоков искусства. Вам нравится социалистический реализм?

— Это то, о чем я меньше всего знаю.

— В данный момент вас интересует искусство?

— Нет.

Фельдман поглядел на Аркадия недоверчиво, но с интересом. Они находились неподалеку от библиотеки, у юго-восточного угла Кремлевской стены, где ступеньки спускались между деревьями к реке. В лучах подсветки ветви деревьев казались кружевами из золота, черненными сверху.

— Я сказал Розену, что люди забывают о том, что вначале революцию, по существу, двигал идеализм. Если бы не голод и не гражданская война, Москва была бы самым захватывающим воображение местом в мире. Когда Маяковский говорил: «Улицы — наши кисти, площади — наши палитры», то это так и было. Каждая стена служила полотном. Разрисовывали поезда, корабли, самолеты, воздушные шары. Художники творили на обоях, тарелках, конфетных обертках, и они искренне верили, что создают новый мир. Женщины выходили на демонстрации с требованиями свободной любви. Все считали, что нет ничего невозможного. Розен спрашивал, сколько могла бы стоить одна из тех конфетных оберток.

— Такой же вопрос пришел и мне в голову, — признался Аркадий.

Фельдман возмущенно затопал вниз по ступеням.

Аркадий продолжал:

— Поскольку авангардистское искусство не одобряли, вы избрали, что называется, самоубийственную специализацию. Не из-за этого ли вы привыкли работать по ночам?

— Не совсем глупое замечание, — Фельдман резко остановился. — Почему цвет революции красный?

— По традиции?

— Не по традиции, а потому, что так сложилось исторически. Обезьяночеловек начал с людоедства, раскрашивания себя кровью. Теперь этим занимаются только Советы. Поглядите, что мы сделали с гением революции. Что из себя представляет Мавзолей Ленина?

— Это квадрат из красного мрамора.

— Это конструктивистская композиция, в основе которой лежит замысел Малевича. Это — красный квадрат на красном квадрате. Это было больше, чем просто сделать из Ленина копченую селедку. В те дни искусство было повсюду. Сталин задумал вращающийся небоскреб выше «Эмпайр Стейт Билдинг». Попова создавала сверхмодные одежды для крестьянок. Московские художники собирались выкрасить деревья в Кремле в красный цвет. Ленин против этого возражал, но люди считали, что все можно. Это было время надежд, время фантазий.

— Вы читаете лекции об этом?

— Никто не хочет слушать. Как и Розен, они хотят только продавать. Я потратил целый день, устанавливая для дураков подлинность произведений искусства.

— У Розена было что продать?

— И не спрашивайте. Мы должны были встретиться два дня назад. Он не пришел.

— Тогда почему вы считаете, что у него было что продать?

— Сегодня все продают все, что у них есть. И Розен говорил, что у него кое-что нашлось. Он не говорил, что именно.

На набережной Фельдман посмотрел вокруг с таким энтузиазмом, что Аркадий почти что представил себе выкрашенные в кремлевских садах деревья, марширующих по улице Горького амазонок, дирижабли, буксирующие под луной пропагандистские плакаты.

— Мы живем на руинах нового мира, которого никогда не было. Если бы мы знали, где копать, кто знает, что бы мы нашли, — сказал Фельдман и устало побрел по мосту в одиночестве.

Следующий день был последним днем так называемого «расследования по горячим следам», последним днем повышенной готовности в точках въезда и выезда, временем разочарований и споров. Аркадий с Яаком «сгоняли» по ложным следам Кима во все три московских аэропорта, расположенных на значительном расстоянии друг от друга к северу, западу и югу от Москвы. По четвертому сигналу они направились на восток, в тупиковый район, известный под названием Люберцы.

— Новый осведомитель? — поинтересовался Аркадий. Он сам вел машину, что всегда было признаком плохого настроения.

— Совсем новый, — утверждал Яак.

— Не Юлия.

— Нет, не Юлия, — подтвердил Яак.

— Взял у нее «Вольво»?

— Возьму. Во всяком случае, это не Юлия, а цыган.

— Цыган?! — Аркадий остановил машину.

— Ты же всегда говорил, что я отношусь к ним с предубеждением, — сказал Яак.

— Когда я думаю о цыганах, то представляю себе поэтов, музыкантов, но уж никак не надежных осведомителей.

— Этот парень, — заметил Яак, — продаст родного брата. Поэтому для меня он — надежный осведомитель.

— Жалко Руди. Он был очень человечным, отзывчивым, заботился о нашей молодежи, — Антонов поморщился, когда один паренек загнал другого в угол и выбил изо рта резинку. — Он здесь часто бывал, подбадривал ребят, учил добру, — Антонов одобрительно кивнул, когда боксер выбрался на свободное пространство. — Не отпускай его, не отпускай, двигайся! Хорошо, очень похоже на винт!.. В общем, Руди был как добрый дядюшка. Здесь вам не центр Москвы. Здешние ребята не ходят в специальные балетные школы… Бей!.. Но молодежь — наше самое ценное достояние. Комсомол предоставляет ребятам и девчатам большие возможности: авиамоделирование, шахматы, футбол. Готов спорить, что Руди помогал здесь всем клубам… Отступи!.. Не ты! Он!..

Яак все еще не появлялся. Полина звонила, но Аркадию больше всего не хотелось начинать день с морга. Когда же ей надоест копаться в крови? С другой стороны, смотреть, как ребята мутузят друг друга, тоже не средство от головной боли. Мастер спорта Антонов производил впечатление человека, у которого мозги от ударов давно превратились в нечто более крепкое. Седой ежик волос, плоские, невыразительные черты лица и кулаки, настолько узловатые, что, казалось, на них костяшек пальцев больше, чем следует. В руках молоток гонга и часы. Ребята на ринге были в кожаных шлемах, майках и трусах. Их кожа, за исключением мест, по которым приходились удары, была белой, как очищенная картофелина. Временами было похоже, что они боксируют, временами казалось, что они просто плохо танцуют. В спортзале Ленинградского райкома комсомола имелось место и для занятий других тяжелоатлетов, так что в зале раздавалось еще и пыхтение борцов и штангистов. «Налицо два психических склада, — подумал Аркадий. — Штангисты похрюкивают в одиночку, борцам же не терпится схватиться между собой». Сквозь забеленные окна проникал слабый свет. В воздухе стоял застарелый запах пота. Дверь обрамляли гимнастические стенки и плакат, гласивший: «Или сигареты, или успех!». При виде его Аркадий вспомнил, что случайно надел пиджак с двумя подаренными Борей пачками «Мальборо», так что в жизни есть и светлые моменты.

— Руди был заядлым болельщиком? Поэтому вы и просили меня прийти? Вы награждали его призом?

— Он действительно умер? — в свою очередь спросил Антонов.

— Вне всякого сомнения.

— Доставай, доставай, — крикнул Антонов в сторону ринга, а Аркадию сказал: — Забудьте про этот приз.

— Почему? — Аркадий припомнил, что ранее Антонов напоминал о нем дважды на день.

— Зачем он ему теперь?

— Я как раз об этом и думал, — ответил Аркадий.

— Не сочтите за дерзость, но мне просто хотелось выяснить один вопрос. Скажем, в кооперативе умирает человек, который подписывает чеки. Означает ли это, что все деньги на счету переходят к другому партнеру по кооперативу?

— Вы с Руди были партнерами?

Антонов усмехнулся, словно вопрос показался ему нелепым.

— Не я лично, конечно, а клуб. Извините… Не меняй стойку! Если бьешь правой, оставайся в правой стойке!

Аркадий начал соображать.

— Клуб и Руди?

— Местным комсомольским организациям разрешено состоять в кооперативах. Это вполне законно, но кое-кому бывает полезно иметь официального партнера, когда хочешь приобрести некоторые вещи.

— Игральные автоматы? — осенила Аркадия счастливая догадка.

Антонов вспомнил про часы и ударил молотком по гонгу. Бойцы, шатаясь, разошлись, не в силах поднять перчатки.

— Это вполне законно, — повторил Антонов и, понизив голос, добавил: — «ТрансКом сервисиз», с заглавной «К». «ТрансКом».

Комсомол плюс Руди равняется игральным автоматам в «Интуристе». Если смотреть сквозь призму таланта Руди, этот захудалый комсомольский клуб превратился в золотую жилу. Это была маленькая победа Аркадия, правда, незначительная по сравнению с задачей разыскать Кима.

— Вы увидите, — сказал Антонов, — что клуб числится в документах кооператива. Там записаны имена партнеров, объем услуг, номера банковских счетов — одним словом, все.

— Документы у вас?

— Все бумаги были у Руди, — ответил Антонов.

— М-да, боюсь, что Руди унес их с собой.

У мертвых свои странности.

Передача началась. «Советский министр обороны, — звучал голос Ирины, — признал, что против мирных жителей Баку были брошены войска с целью предотвращения мятежа и свержения коммунистического режима в Азербайджане. Армия занимала нейтральную позицию, когда азербайджанские экстремисты применяли силу против армянского населения, проживающего в Баку, и проявила крайнюю решительность, когда толпа азербайджанцев пригрозила сжечь партийные помещения. Танки и пехота прорвали заграждения, воздвигнутые азербайджанскими боевиками, и ворвались в город. Были применены разрывные пули. Без всякого повода велся обстрел жилых домов из автоматов. По предварительным данным, во время штурма погибли сотни, а возможно, и тысячи мирных жителей. Хотя Комитет госбезопасности и распространял слухи о том, что азербайджанские боевики будут вооружены станковыми пулеметами, у погибших обнаружены лишь охотничьи ружья, ножи и пистолеты».

Аркадий оставил Полину и поспешил домой, чтобы успеть к первой передаче Ирины. «Сидеть за столом с одной женщиной и торопиться услышать голос другой… До чего же сложна жизнь», — подумал он.

«Официально эту военную операцию представили как акт защиты армянского населения от азербайджанских боевиков, которые предъявляли документы, удостоверяющие их принадлежность к азербайджанскому Народному фронту. Поскольку фронт таких документов не выдает, есть основания подозревать, что это еще одна провокация со стороны КГБ».

Слушая радио, Аркадий переоделся в сухую рубашку и пиджак.

Кто прав? Она? Никакого ответа — ни правильного, ни неправильного. Была бы хоть какая-нибудь определенность: ведь даже знать, что ты ошибаешься, это уже облегчение. Он возвращался в памяти к тем случаям, когда надо было идти вслепую, когда он не знал, что еще можно предпринять. Помнится, он сказал Полине: «Никогда не узнаем».

Ирина тем временем продолжала: «Москва все чаще ссылается на национальные распри, чтобы оправдать продолжающееся пребывание советских вооруженных сил в различных республиках, включая страны Балтии, Грузию, Азербайджан, Узбекистан и Украину. Танки и ракетные установки, которые полагалось пустить на слом в соответствии с заключенным с НАТО соглашением о контроле над вооружениями, направлены вместо этого на базы в республики, выражающие несогласие. В то же время ядерные ракеты вывезены из них в Россию».

Он почти не вслушивался в ее слова. Каждый доходивший до него слух был хуже ее сообщений; сама действительность была намного хуже ее слов. Подобно пасечнику, отделяющему мед от сотов, он слышал только ее голос, не разбирая слов, который сегодня звучал глубже, чем обычно.

Идет ли дождь в Мюнхене? Есть ли на автобане автомобильные пробки? Она могла говорить о чем угодно, он все равно бы слушал ее. Иногда Аркадию хотелось вылететь из окна и покружиться в небе над Москвой. Домой бы он возвращался на звук ее голоса, летел бы к нему, как к влекущему, спасительному маяку.

— Не знаю, — сказал Яак. — Ты видел ее лучше. Я вел машину.

Аркадий задернул шторы, так что кабинет освещался только светом экрана. На экране видеомагнитофона поднятый стакан, удерживаемый кнопкой «стоп».

— Женщина в машине Розена глядела на нас.

— Она глядела на тебя, — сказал Яак. — Я смотрел на дорогу. Если ты считаешь, что это та же самая женщина, с меня хватит того, что есть.

— Нужно сделать снимки. Чем ты недоволен?

— Нам нужен Ким или чеченцы: Руди убили они. Руди давал тебе ясно понять, что они до него доберутся. Если она немка и мы втянем в это дело иностранцев, то нам придется расширить круг поиска и поделиться с КГБ. Ты знаешь, что из этого выйдет: мы их накормим, а они на нас насрут. Ты им говорил?

— Еще нет. Скажу, когда будет что-нибудь еще, — Аркадий выключил магнитофон.

— Например?

— Фамилия. Может быть, адрес в Германии.

— И ты хочешь обойтись без них?

Аркадий передал пленку Яаку.

— Не нужно их беспокоить, пока не появится что-нибудь определенное. Возможно, женщина все еще здесь.

— Ну и медные же у тебя яйца, — сказал Яак. — Должно быть, звонят, когда ходишь.

— Как у кота с колокольчиком, — ответил Аркадий.

— В любом случае эти проходимцы припишут все заслуги себе, — Яак неохотно взял пленку. Потом его лицо просветлело, и он помахал парой автомобильных ключей. — Взял у Юлии. Разумеется, «Вольво». Выполню твое задание и отправлюсь в колхоз «Ленинский путь». Помнишь грузовик, с которого мне продали радио? Возможно, они что-нибудь видели, когда был убит Руди.

— Радио я принесу, — пообещал Аркадий.

— Принесешь на Казанский вокзал. В четыре я буду встречать мать Юлии в баре «Мечта».

— А Юлии там не будет?

— Ее на Казанский вокзал живьем не затащишь, а поездом приезжает ее мать. Только так я получил машину. Хочешь, подержи радио у себя.

— Нет.

Оставшись один, Аркадий открыл нишу и запер в сейф подлинник мюнхенской кассеты. Он пришел на работу пораньше, чтобы сделать копию. Интересно, кто параноик?

Он открыл окна. Дождь перестал. Но в лужи под окнами продолжало капать. На фоне неба лопатами торчали печные трубы на крышах. Идеальная погода для похорон.

Посетители бара «Мечта» на Казанском вокзале сидели с чемоданами, спортивными сумками, картонными коробками и пластиковыми мешками, так что Аркадий с приемником Яака мало чем от них отличался. Мать Юлии, крепкая деревенская женщина в кроличьей шубке, в джинсовой юбке и ажурных чулках (донашивала обычно то, что ей подбрасывала длинноногая дочь), с аппетитом поглощала сосиски с пивом. Аркадий заказал себе чаю. Яак на полчаса опаздывал.

— Видите ли, она даже не желает встретить мать, даже не может прислать Яака! Прислала чужого человека, — женщина оглядела Аркадия. От его пиджака пахло химчисткой, карман отвис под тяжестью пистолета. — Что-то ты не похож на шведа.

— А глаз у вас наметанный.

— Известное дело… Чтобы уехать, ей нужно мое разрешение. Для того и вызвала. А сама не соизволила даже прийти к поезду. Принцесса…

— Взять еще сосиску?

— Деньги транжирить умеешь.

Подождав еще полчаса, Аркадий отвел ее к очереди на такси. Плотным туманом затянуло огни на шпилях двух других вокзалов, расположенных на противоположной стороне Комсомольской площади. Таксисты, приближаясь к длинной веренице ожидающих, замедляли ход, прикидывали, что могут иметь, и проезжали мимо.

— На трамвае, наверное, быстрее.

— Дочка говорила, чтобы я, если понадобится, попробовала вот это, — мать Юлии помахала пачкой «Ротманса», и тут же резко тормознув, возле них остановился частник. Плюхнувшись на переднее сиденье и опустив стекло, она сказала: — Предупреждаю, ни в какой кроличьей шубе домой не поеду. А может, и совсем не вернусь.

Аркадий направился обратно в бар.

…Казанский вокзал с крышей, напоминающей шатер, был своего рода «воротами на Восток». На табло в зале ожидания то и дело менялись надписи с указанием прибывающих и отправляющихся поездов. Стоящий на постаменте с вытянутой вперед рукой Ленин странным образом походил на Ганди. У девушки-таджички красовалась на голове косынка с люрексом, из-под невзрачного плаща выглядывали неширокие пестрые шаровары. В ушах блестели золотые сережки. Туда-сюда сновали носильщики-татары с тележками. Аркадий узнал казанских мафиози в черных кожаных куртках, совершавших обход своих проституток — накрашенных русских девок в джинсах. В углу зала, в киоске, переписывали кассет, завлекая народ звуками ламбады. Аркадий, как последний болван, тащил в руке приемник. Уезжая из дому, он целый час глядел на него, прежде чем заставил себя вернуть его законному владельцу. Словно только этот приемник и был способен принимать «Радио „Свобода“. Ну ничего, у него будет свой!..

На платформе армейский патруль выискивал дезертиров. В кабине локомотива Аркадий увидел раздетого по пояс мускулистого мужчину, сидевшего за пультом управления, и женщину в свитере и комбинезоне. Он не рассмотрел их лиц, но представил себе их жизнь на колесах — представил, как они едят и спят под стук дизеля, как перед ними проплывает в окне вся страна.

Переполненный зал ожидания вполне мог сравниться с сумасшедшим домом или тюрьмой. Бесчисленные ряды лиц были подняты в сторону немого изображения на экране телевизора: там кружились в танце парни и девчата в национальных костюмах. Милиционеры расталкивали спящих пьяниц. Узбеки целыми семьями вповалку лежали на огромных тюках, вмещавших все их скромные пожитки. Рядом с баром два узбекских подростка в вязаных спортивных шапочках сражались с «ларцом сокровищ». Опустив пятак, они манипулировали рукояткой, соединенной с механическим захватом, заключенным в стеклянный ящик. Дно ящика было покрыто песком. На песке лежали призы: тюбик зубной пасты размером с сигарету, зубная щетка со щетиной в один ряд, бритвенное лезвие, плиточка жвачки, кусочек мыла. В случае удачи эти «сокровища» можно было получить со скользящего подносика, предварительно подняв их с помощью захвата, но они все упорно вываливались из механической руки. Подойдя поближе, Аркадий разглядел, что «призы» находились в ящике не один год: пожелтевшая щетина, скрученная обертка, растрескавшееся мыло… Их никогда не заменяли новыми, а просто время от времени перекладывали с места на место. Но ребят это не останавливало. Они играли с азартом. Весь смысл игры заключался для них в том, чтобы хоть на секунду удержать захватом какой-нибудь из предметов.

Аркадий вернулся в бар. Яака по-прежнему не было. Прождав еще полтора часа, Аркадий поднялся. Где же Яак?

На обратном пути Аркадий остановился у жилого дома близ стадиона «Динамо». Синий свет над дверью отделения милиции, располагавшегося в крайнем подъезде, казался вывеской ночного бара. На улице подвыпивший мужчина и взъерошенная женщина вели «семейную беседу». Он что-то говорил, а она хлестала его по щекам. Он опять что-то говорил — и опять получал по физиономии. При каждом ударе он наклонялся вперед, как бы соглашаясь с нею. Другой пьяный, в хорошей, но перепачканной одежде, ходил кругами, волоча по земле прямую, как костыль, ногу.

В самом отделении дежурный офицер пытался утихомирить раздетого по пояс и ослепшего от метилового спирта пьяницу, который все пытался взлететь, взмахивая татуированными руками и как бы дирижируя хором раздававшихся из камер голосов. Проходя мимо, Аркадий, не открывая, показал свое удостоверение. Возможно, и он был странно одет, но в этой компании выглядел вполне пристойно. Наверху, где все двери были обиты серым дерматином, висела доска с фотографиями ветеранов афганской войны. В Ленинской комнате, где собирались для политической и моральной подготовки, на длинных столах, накрыв лица полотенцами, храпели милиционеры.

Ключ Яака подошел к двери, ведущей в застеленную линолеумом комнату со стенами, выкрашенными в желтый цвет. Поскольку «секретный» кабинет в отделении служил нескольким сыщикам, работавшим в разное время, мебель здесь была весьма скромная, а убранство и того скромнее: у окна друг против друга стояли два стола, четыре стула, четыре массивных довоенных сейфа из железных листов; к стене клейкой лентой были прикреплены рекламный плакат с изображением автомобиля, футбольная афиша и плакат, возвещающий о какой-то выставке. Через открытую боковую дверь проникали запахи расположенного рядом туалета.

На столах стояли три телефона — городской, внутренний и прямой, на Петровку. В ящиках столов лежали пачки фотографий давно разыскиваемых лиц, описания угнанных машин и календари десятилетней давности. У ножек столов линолеум был в шрамах от сигарет.

Аркадий сел и закурил. Он всегда считал, что в один прекрасный день Яак удерет в Эстонию, перевоплотится в ярого националиста и будет героически защищать свою неоперившуюся республику. Он считал, что Яак был способен на другую жизнь. Не такую, как эта. Разница между ним и Яаком, живым или мертвым, была не так уж и велика.

Сначала он позвонил к себе на работу.

Ему ответили со второго звонка: «Минин слушает».

Аркадий положил трубку.

Только совсем наивный человек мог задать вопрос, почему Минин не поехал в колхоз «Ленинский путь». Аркадий по опыту знал, что существует два вида расследования: один для того, чтобы собрать сведения, другой, более распространенный, чтобы их скрыть. Второй был намного труднее, потому что здесь требовалось, чтобы кто-то один был на месте преступления, а другой контролировал поступление информации, никуда не выезжая. Как начальнику Аркадия, Родионову надо было находиться в колхозе. Минину же, усердному Минину, получившему повышение по службе, было доверено собрать сведения, свидетельствующие о связи между погибшим мученической смертью генералом Пенягиным и Руди Розеном.

Аркадий вытащил список телефонных номеров, который он обнаружил в партбилете Пенягина. Первый принадлежал Родионову, два других были московские, не известные ему. Он глянул на часы: два часа ночи — время, когда все порядочные граждане должны быть дома. Он снял трубку городского телефона и набрал один из незнакомых номеров.

— Да? — спокойно ответил сонный мужской голос.

— Я звоню насчет Пенягина, — сказал Аркадий.

— Что с ним?

— Он умер.

— Ужасная новость, — голос оставался отчетливым, тихим, еще более спокойным. — Кого-нибудь задержали?

— Нет.

Последовала пауза, затем голос исправил свою ошибку:

— Я хотел сказать: «Как это случилось?».

— Убили. В колхозе.

— С кем я говорю? — безукоризненное произношение само по себе было необычным — словно береза, покрытая заграничным лаком.

— Произошло осложнение, — сказал Аркадий.

— Какое осложнение?

— Сыщик.

— Кто это?

— Разве вы не хотите знать, как он погиб?

На другом конце наступила пауза. Аркадий, казалось, слышал, как напряженно думали на том конце.

— Я знаю, кто это.

Телефон замолк, но Аркадий успел узнать голос Макса Альбова. Пусть они виделись всего час, но это было недавно и в присутствии Пенягина.

Он набрал другой номер, словно рыболов, забрасывающий ночью крючок в темную воду в ожидании, когда же клюнет.

— Алло! — на этот раз была женщина — голос нисколько не сонный, наоборот, старается перекричать телевизор.

— Я звоню насчет Пенягина.

— Секунду!

Ожидая, Аркадий слышал, как какой-то американец рассказывал какую-то скучную историю, перемежаемую взрывами и стрельбой.

— Кто это? — к телефону подошел мужчина.

— Альбов, — ответил Аркадий. Он не то чтобы говорил так же гладко, как журналист, но удачно подражал его интонациям. К тому же ему помогал шум на другом конце провода. — Пенягина нет.

— Зачем ты звонишь?

— Там возникли проблемы, — сказал Аркадий.

— Не придумал ничего хуже, чем позвонить. Удивляюсь: такой тертый мужик — и на тебе! — голос твердый, с юморком и самоуверенностью удачливого руководителя. — Не надо паниковать в середине игры.

— Я беспокоюсь.

Послышался щелчок удачно посланного мяча, взрыв аплодисментов и восторженные крики «банзай!». Теперь Аркадий мог представить картину бара, выкрашенного в цвета «Мальборо», и довольных игроков в гольф. Слышался звон кассового аппарата и — чуть тише — отдаленные позвякивания игральных автоматов. Он мог также представить начинающего уже беспокоиться Борю Губенко, прикрывающего ладонью трубку.

— Что сделано, то сделано, — сказал Боря.

— А как насчет сыщика?

— Кому-кому, а тебе-то известно, что этот разговор не для телефона, — разозлился Боря.

— Что дальше? — спросил Аркадий.

Была глубокая ночь. Из телевизора доносился голос американского диктора Аркадий почти ощущал теплый свет экрана, однообразие международных новостей, которые должны повсюду сопровождать бизнесменов. «Когда-то спасти Россию собирались американцы. Потом собрались спасать Россию немцы. Кто бы на этот раз ни собрался спасать Россию, он не минует Бориного гольф-клуба, — подумал Аркадий. — Японцы всегда уходят последними, обычно говорит он».

— Что будем делать? — повторил Аркадий.

Слышно было, как вновь ударили по мячу. Отскочил ли он от одного из стоящих в цехе деревьев или же, посланный умело, летит далеко, к задней стене из зеленой парусины?

— Кто это? — спросил Боря и повесил трубку.

И оставил Аркадия… ни с чем. Во-первых, Аркадий не записывал разговоры. Во-вторых, что толку из того, если бы и записывал? Он не выудил никаких признаний, ничего такого, чего нельзя было бы объяснить сонным состоянием, шумом, недоразумением, плохой связью. Что из того, что у Пенягина были номера их телефонов? Ведь Альбова представили как одного из друзей милиции, а Борин гольф-клуб охранялся милицией. Что из того, что Альбов и Губенко знакомы? Оба они — общительные жители новой Москвы, не отшельники. Аркадий ничего не мог доказать, кроме того, что Яак попал в колхоз в связи с делом Розена, что его убили и что эстонец найден в одном автомобиле с Пенягиным. Он же, Аркадий, запорол дело Розена, не поймал Кима, а все собранные им улики в данный момент захватил Минин.

Зато, пусть Яака нет в живых, но он был хорошим сыщиком. Аркадий просмотрел все ящики столов, заглянул под них, а потом достал большой ключ Яака. У каждого тайного сыщика был свой сейф — запертое на замок хранилище результатов его работы. Аркадий поочередно пробовал открыть ключом каждый из четырех допотопных сейфов, пытаясь нащупать секретное устройство, пока наконец последний замок не поддался и не распахнулась железная дверь, открывая три полки личной жизни Яака. На нижней полке лежали перевязанные красной ленточкой старые папки — кладовая профессиональной памяти Яака. На верхней полке — личные вещи: фотографии мальчика и мужчины на рыбалке; того же мальчика и мужчины с моделью самолета; подросшего мальчика в военной форме, в котором уже можно узнать Яака, позирующего рядом со счастливой, но с достоинством улыбающейся женщиной. Они стоят на ступеньках дачи. Глаза Яака — на свету, глаза матери — в тени. Снимок солдат, поющих в палатке; Яак тот, что с гитарой. Восьмилетней давности документы о разводе, разорванные на куски и снова склеенные. Любительский снимок Яака с Юлией, тогда еще темноволосой. Тоже разорванный и склеенный. Изображение смазанное: катались на аттракционе.

На средней полке — серая книжечка Уголовного кодекса, набитая размочаленными листами каждодневно поступающих данных; бланки протоколов расследований, обысков, допросов; красный справочник с именами сыщиков Московской области; россыпью патроны к «Макарову» с медными гильзами; оперативное фото Руди; снимок юного Кима из милицейского архива; сделанные Полиной снимки черного рынка и обгоревшего корпуса машины Руди. Кроме того, служебный конверт. Аркадий вскрыл его и обнаружил немецкую видеопленку, которую он давал Яаку, и два проявленных кадра. Значит, Яак получил снимки.

Это были фотографии женщины из пивной. На обратной стороне одной из них Яак написал: «Надежным источником опознана как Рита, эмигрировавшая в Израиль в 1985 году».

Аркадий понял, что источником была Юлия. Если Рита вышла за еврея и уехала, Юлия могла ее помнить.

Израиль? Сочетание белокурых волос, черного свитера и золотой цепочки отпечаталось в его сознании как классический немецкий стиль, полные же сочные губы и очертания скул были явно славянскими. Почему же тогда она оказалась на мюнхенской, а не на иерусалимской пленке? Почему в таком случае Аркадий видел эту женщину в машине Руди и перехватил ее взгляд, который говорил, что он сам и «Жигули» были ей хорошо знакомы? Почему ее губы на видеопленке шептали слова: «Я тебя люблю»?

Второй снимок ничем не отличался от первого. На его обратной стороне Яак написал: «Опознана портье гостиницы „Союз“ как г-жа Бенц. Немка. Прибыла 5.VIII, выехала 8.VIII». Два дня назад.

Гостиница «Союз» не принадлежала к лучшим гостиницам Москвы, но зато была ближе всего к тому месту, где они с Яаком видели ее вместе с Руди.

Зазвонил городской телефон. Он поднял трубку.

— Кто это? — послышался голос Минина.

Аркадий положил трубку и тихо вышел.

Теперь они наверняка уже следят за его квартирой. Аркадий поехал по южной набережной реки, остановил машину и пошел пешком, чтобы стряхнуть сон.

Ночью Москва прекрасна. На днях, когда они с Полиной сидели в кафе, он вспомнил стихотворение Ахматовой:

В Вешках, на краю города, Москва-река, казалось, заблудилась в зарослях осоки и тростника, не решаясь покинуть деревню. Неумолчно квакали лягушки, в утренней воде отражались гоняющиеся за насекомыми ласточки, туман обволакивал островки лилий.

Аркадий еще в детстве плавал здесь на лодке. Они с Беловым лавировали меж камышей, распугивая уток и почтительно следуя за лебедями, которые прилетали сюда на лето. Сержант вытаскивал лодку на берег, и сквозь лабиринт переулков и вишневых садов они поднимались в деревню купить свежих сливок и разноцветных леденцов. Солнце неизменно вставало позади церковной колокольни, сплошь усеянной воронами.

Деревню окружал заросший буйной растительностью и на удивление неухоженный старый лес. Плотной стеной стояли березы, ясени, широколистые буки, лиственницы, ели, дубы, куда с трудом проникали редкие солнечные лучи. Вокруг царили покой и кипучая деятельность одновременно: проделывали в земле ходы землеройки и кроты, взлетали в воздух кучи хвойных иголок, когда заяц покидал свое убежище, стучали клювами дятлы, отыскивая себе пищу под корой деревьев, монотонно гудели насекомые. Вешки были мечтой каждого русского, идеальной дачной деревней.

Ничто не изменилось. Аркадий шел по знакомым ему тропинкам. Те же одиноко стоящие дубы, теперь не такие темные и могучие, как казалось в детстве. Стайка березок с бледными трепещущими листьями. Кто-то когда-то пытался заложить сосновую аллею, но вокруг сосенок проклюнулись и поднялись другие деревца и заглушили их. Тропинки терялись в зарослях папоротника, плюща и обильного подроста.

Метрах в пятнадцати левее белочка с пушистыми ушками раскачивалась на одной из нижних веток, сердито цокая на лежащее на земле пальто. Минин поднял голову, чем еще больше рассердил зверька. Аркадий разглядел также в кустах ветровку, а слева от Минина еще и брючину. Прячась за деревьями, он свернул направо.

Дойдя до дороги, Аркадий остановился. Она стала уже, в щебенке появились новые проплешины. Аркадий увидел бегуна в тренировочном костюме — черноглазого парня с ввалившимися щеками, поглядывавшего на лес. На велосипеде проехала женщина, за ней протрусил терьер. Когда она отъехала достаточно далеко, Аркадий вышел на открытое пространство.

В одну сторону от него дорога тянулась еще метров пятьдесят, затем поворачивала вправо, то приближаясь, то удаляясь от высоких черных ворот, обрамленных зеленью деревьев. В другой стороне, всего метрах в десяти от Аркадия, стояли прокурор города Родионов и Альбов. Прокурор удивился, увидев его, хотя Аркадий явился в назначенный час и в назначенное место. «Некоторым не по нутру не поспать даже только одну ночь», — подумал Аркадий. Родионов с сердитым видом шагал негнущимися ногами, словно трещал мороз, а не начинался хороший летний день. Альбов же был в твидовом пиджаке, в брюках спортивного покроя; он источал аромат освежающего лосьона и выглядел хорошо выспавшимся и отдохнувшим.

— Я говорил Родионову, что не найдем вас, — сказал он вместо приветствия. — Наверное, не раз здесь бывали?

Родионов проворчал:

— Считалось, что вы вернетесь на работу и напишете отчет о том, что произошло на ферме. Но вы сначала исчезли, а потом вдруг стали звонить и требовать, чтобы мы встретились черт знает где.

— Не совсем так, — ответил Аркадий. — Давайте пройдемся, — и он неторопливо двинулся к воротам.

Родионов остановился.

— Где отчет? Где вас носило?

Дорога все еще была в густой тени. Альбов удовлетворенно смотрел на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стену деревьев.

— Ведь у Сталина было несколько дач вокруг Москвы? — спросил он.

— Это его любимая, — сказал Аркадий.

— Уверен, что ваш отец частенько бывал здесь.

— Сталин любил пить и беседовать всю ночь. По утрам они прогуливались здесь. Обратите внимание, все старые деревья — ели. За каждой из них стоял охранник, да так, чтобы его было не видно и не слышно. Теперь, конечно, другое время.

По обе стороны дороги послышался треск — кто-то, стараясь не отстать, ломился сквозь заросли.

Родионов выходил из себя:

— Вы так и не написали отчет.

Аркадий полез в карман — Родионов отскочил в сторону. Но вместо пистолета Аркадий достал пачку аккуратно исписанных желтых листков бумаги.

— Нужно было напечатать на бланках, — сказал Родионов. — Хотя ладно. Почитаем, когда вернемся на работу.

— А потом? — спросил Аркадий.

Родионов приободрился. Отчет, даже в рукописном виде, свидетельствовал о том, что противник уступил.

— Всех нас потрясла смерть нашего друга, генерала Пенягина, — промолвил он. — И мне понятны ваши чувства в связи с гибелью вашего сотрудника. И тем не менее ничто не оправдывает вашего исчезновения и ваших диких обвинений.

— Каких обвинений? — спросил Аркадий, продолжая шагать. Пока что он ни словом не обмолвился о своих звонках Альбову и Губенко. Молчал и Альбов.

— Ваше сумасбродное поведение, — добавил Родионов.

— В каком смысле? — спросил Аркадий.

— Ваше исчезновение, — повторил Родионов. — Ваше неэтичное нежелание принимать участие в расследовании убийства Пенягина только из-за того, что не вам поручили его возглавить. Ваше упрямое помешательство на деле Розена. Видно, Москва вам не по плечу. Для вашей же пользы вам надо поменять обстановку.

— Значит, вон из Москвы? — бросил Аркадий.

— Это не понижение в должности, — сказал Родионов. — Факт остается фактом, что преступность процветает не только в Москве. Есть по-настоящему горячие точки. Я всегда отпускаю следователей, если в них нуждаются. Кроме дела Розена, за вами других не числится.

— В таком случае куда?

— В Баку.

Аркадий невольно рассмеялся.

— Так Баку же не просто не Москва. Он даже не Россия.

— Они просили самого лучшего следователя. Вам предоставляется возможность восстановить свою репутацию.

В условиях трехсторонней гражданской войны между азербайджанцами, армянами и армией, да еще к тому же стычек между наркомафиями, Баку представлял собой Майами и Бейрут, вместе взятые.

Метрах в двадцати позади, отряхивая пальто, на дорогу вышел Минин, что и для других послужило сигналом выйти из-за деревьев. Вернулся черноглазый парень в тренировочном костюме и побежал трусцой рядом с Мининым.

На глазах Аркадия непринужденная прогулка превратилась в парад войск.

— Возможность начать все заново, — сказал он.

— Только так, — согласился Родионов.

— Думаю, вы правы — самое время уехать из Москвы, — заметил Аркадий. — Только я думал не о Баку.

— Куда или когда ехать, не вам определять, — возразил Родионов.

Они дошли до ворот, которые вблизи оказались не черными, а темно-зелеными. Над двойными деревянными створками, обитыми стальными листами, находилась площадка для часовых со сторожевыми башнями по бокам. Путь преграждал полосатый шлагбаум — защита от любопытных. Но как тут устоять? Аркадий перешагнул и погладил рукой все еще любовно выкрашенную гладкую перекладину. Отсюда черные лимузины проезжали еще пятьдесят метров до дачи, где проходили затяжные ужины, а после полуночи составлялись списки, которые переводили многих граждан, пока те еще спали, из числа живых в число покойников. Иногда на дачу привозили детей, чтобы украсить ими прием на открытом воздухе или чтобы вручить кому-то букет, но всегда в дневное время, словно только под солнцем они были в безопасности.

«Это ворота в замок дракона, — подумал Аркадий. — Даже теперь, когда дракон мертв, воротам надо бы быть обугленными, а дорога должна быть исцарапана его когтями. На ветвях должны висеть кости. Солдаты в шинелях должны были бы остаться здесь, по крайней мере, в виде статуй». Вместо всего этого сверху одиноко смотрел глаз широкоугольного объектива сторожевой телекамеры.

Родионов его не заметил.

— Минин будет…

— Заткнись! — цыкнул Альбов и поглядел на линзы объектива. Улыбайся! — и добавил, обращаясь к Аркадию: — На дороге еще есть камеры?

— На всем ее протяжении. Экраны на даче. За нами внимательно следят и все записывают на пленку. Как-никак, историческое место.

— Разумеется. Сделай что-нибудь с Мининым, — тихо сказал Родионову Альбов. — Не нажимай на силу. Убери отсюда этого дурака.

Озабоченный, но источающий доброжелательность, Родионов помахал Минину. Альбов повернулся к Аркадию, выражая всем видом, что готов играть по-честному.

— Мы же друзья и заботимся о вашем благополучии. У нас были все основания встретиться с вами и поговорить в открытую. Кто-то сейчас наблюдает за нами по телевизору и думает, что мы любители птиц или просто интересуемся историей.

— Боюсь, что Минин не похож ни на того ни на другого, — заметил Аркадий.

— Это уж точно, — согласился Альбов.

Родионов удалился, чтобы отослать Минина прочь.

— Спали? — спросил Аркадия Альбов.

— Нет.

— Ели?

— Нет.

— Плохо, когда все время приходится торопиться, — в голосе Альбова чувствовалась искренность. Но звучали и командные нотки, словно он председательствовал на собрании. Камера на воротах сталинской дачи изменила положение. Держа сигарету в зубах, Альбов добавил: — А со звонком сделано умно.

— Ваш номер был у Пенягина.

— Тогда это напрашивалось само собой.

— У меня лучшие мысли всегда приходят сами по себе.

К этому времени Альбову должно было стать известно, что Аркадий звонил и Боре. Возникал вопрос: чьи еще номера записал Пенягин?

Когда вернулся Родионов, Альбов вынул из кармана прокурора отчет.

— Телеграфные бланки, — сказал Альбов. — Он всю ночь был на Центральном телеграфе.

Родионов, взглянув на камеру, пробормотал:

— А мы-то перекрывали вокзалы, известные адреса, улицы.

— Москва большая, — сказал в оправдание прокурора Аркадий.

— Телеграммы посылали? — спросил Аркадия Альбов.

— Это мы узнаем, — твердо сказал Родионов.

— Через денек-другой, — согласился Аркадий.

— Он нам еще угрожает, — вышел из себя Родионов.

Альбов сказал:

— Смотря чем. В этом весь вопрос. Если ему что-нибудь известно о Пенягине, сыщике или Розене, он по закону обязан сообщить своему начальнику, то есть тебе, или ведущему дело следователю, то есть Минину. Иначе его сочтут сумасшедшим. Сегодня на улицах полно сумасшедших, так что никто его не станет слушать. Кроме того, он обязан выполнять приказы. Если ты пошлешь его в Баку, он туда и должен ехать. Может стоять под своей камерой хоть весь день. Выхода у него нет. Прожектора здесь не светят: захватите его сегодня ночью, а завтра он проснется уже в Баку. Ренко, скажу вам по собственному опыту: если нет ничего взамен, придется все время быть в бегах. А ведь у вас ничего нет, правда?

— Правда, — согласился Аркадий. — Но у меня другие планы.

— Какие еще планы?

— Я собирался продолжать расследование дела Розена.

Родионов посмотрел на дорогу.

— Теперь этим занимается Минин.

— Я ему не помешаю, — сказал Аркадий.

— Как это не помешаете? — спросил Альбов.

— Я буду в Мюнхене.

— В Мюнхене? — удивленно поднял голову Альбов, словно услышал пение незнакомой птицы. — А что же вы будете искать в Мюнхене?

— Бориса Бенца, — ответил Аркадий. Он не упомянул имя женщины, потому что не был уверен, так ли ее зовут на самом деле.

Родионов застыл на месте, словно сбился с шага.

Альбов посмотрел под ноги, огляделся вокруг, и наконец на его лице появилась удивленная и вместе с тем восхищенная улыбка.

— Ну, знаешь, это у него в крови, — сказал он Родионову. — Когда немцы быстро продвигались к воротам Ленинграда и Москвы, когда Сталин терял миллионы солдат, а Красная Армия в беспорядке отступала, один командир-танкист не отступил ни на шаг. Немцы думали, что поймали генерала Ренко в ловушку. Но они так и не поняли, что ему просто нравилось быть у них в тылу, и чем больше было крови и паники, тем больше его это устраивало. Сын — копия отца. Он в ловушке? Нет, он то тут, то там. Одному Богу известно, где он появится в другой раз.

— Завтра в семь сорок пять утра есть прямой рейс на Мюнхен, — сказал Аркадий.

— Вы в самом деле верите, что прокуратура выпустит вас из страны? — спросил Альбов.

— Абсолютно уверен, — ответил Аркадий. И у него действительно появилась такая уверенность, как только он увидел реакцию Родионова на имя Бориса Бенца — непроизвольное выражение злобы и страха, словно у загнанного в угол борова. До этого момента имя ничего не значило, но в одно мгновение Аркадий оценил, как сказал бы Руди, высокую рыночную стоимость Бориса Бенца.

— Если бы министерство и пожелало, от нас это не зависит, — сказал Родионов. — Заграничные расследования входят в компетенцию госбезопасности.

— На днях на Петровке вы говорили, что мы вступили в Интерпол и непосредственно сотрудничаем с иностранными коллегами. Со мной будет только сумка с личными вещами. Никакой проверки не потребуется.

— Лично я мог бы ехать хоть завтра, — сказал Родионов. — Но для вас ведь нужен заграничный паспорт и указание министерства. На это уйдут недели.

— В Центральном Комитете есть двенадцать комнат. Все, чем там занимаются, так это на месте делают паспорта и визы. Люфтганза, рейс 84, — сказал Аркадий. — Не забудьте, немцы народ пунктуальный.

— Есть выход, — вступил в разговор Альбов. — Можно лететь не в качестве следователя, должностного лица прокуратуры, а как частное лицо. Если министерство сможет сделать паспорт, да к тому же у вас есть американские доллары или немецкие марки, тогда вы просто покупаете билет и летите. Кстати, в Мюнхене только что открылось наше консульство. Можно связаться с ним и получить там командировочные. Вопрос только в том, где вы достанете валюту на билеты.

— И ответ?.. — спросил Аркадий.

— Я мог бы дать взаймы. В Мюнхене можно рассчитаться.

— Деньги должен дать прокурор, — сказал Аркадий.

— Тогда надо сделать, как он говорит, — согласился Альбов.

— Почему?

— Потому что это более деликатное расследование, чем мы думали раньше, — объяснил Альбов. — Иностранные инвесторы, особенно немцы, очень чувствительны к грязным скандалам среди новых советских капиталистов. Мы должны восстановить доброе имя каждого, даже тех, о ком никогда не слышали. Потому что, если даже следователь гоняется за призраками, мы не хотим ставить препятствия на его пути. Кроме того, мы не знаем всего, что знает следователь, или того, что он, по его мнению, должен срочно предпринять, чтобы утвердить свою самостоятельность.

— Он не сказал, что ему известно.

— Потому что он лишь доведен до отчаяния, но он не безнадежный дурак. Он набил тебе карман телеграммами, а ты даже не заметил. Я поддерживаю Ренко. Я все больше попадаю под впечатление его приспособляемости. И все равно у меня возникает вопрос, — сказал Альбов, обращаясь к Аркадию: — Подумали ли вы о том, что, как только вы сядете в самолет, вы утратите все свои полномочия? В Германии вы будете обыкновенным гражданином, более того, советским гражданином. Там вы будете не кем иным, как беженцем, потому что для них все русские — беженцы. Во-вторых, вам перестанут верить здесь. Вы перестанете быть героем в глазах своих друзей. Никто не поверит вашим рассказам, потому что и здесь на вас будут смотреть как на эмигранта. А эмигранты всегда лгут. Они наговорят что угодно, лишь бы уехать. Могу вам обещать одно — вы будете жалеть, что уехали.

— Я еду только в связи с этим делом, — сказал Аркадий.

— Видите, вы уже лжете, — Альбов сочувственно посмотрел на Аркадия. Казалось, он делал над собой усилие, чтобы не оставить без внимания менее интересного собеседника. — Родионов, тебе лучше заняться всем этим. Тебе нужно многое успеть, иначе твой следователь опоздает на самолет. Документы, деньги, что там еще. И все это за один день, — и снова, обернувшись к Аркадию, спросил: — А как насчет Аэрофлота?

— Люфтганза.

— Предпочитаете авиалинию, на которой пристежные ремни в порядке? Совершенно согласен, — подтвердил Альбов.

Родионов, оставшись не у дел, отошел в сторону, ловя взгляды, все еще ожидая дополнительной команды от Альбова. Далеко на дороге растерянные, всеми забытые Минин и его люди вновь сбились в кучу.

— Ступай, — сказал Альбов.

Он открыл пачку сигарет «Кэмел» и закурил, угостив Аркадия. Потом снова обратил внимание на ворота. По мере того как поднималось солнце, деревья по обе стороны, казалось, становились больше, отчетливее, зеленее, меняя красочные оттенки света и тени. Площадка для часовых, будто объятая пламенем, ярко осветилась. Ворота сразу оказались в еще более глубокой тени и из-за контраста выглядели еще темнее. На их фоне четко выделялись две человеческие фигуры.

Аркадий вспомнил, что Альбов говорил о возврате долга.

— Так вы будете в Мюнхене?

— У меня в Мюнхене самые близкие друзья, — сказал в ответ Альбов.

Помощник консула Федоров, встретивший Аркадия в аэропорту, показывал достопримечательности города с таким видом, будто он лично построил Мюнхен, наполнил водой реку Изар, позолотил Ангела мира и уравновесил шпили-двойники на Фрауенкирхе.

— Консульство здесь недавно, но я работал в Бонне, поэтому мне здесь ничто не в новинку, — пояснил Федоров.

Но не Аркадию. Он очутился в водовороте бешено несущегося транспорта и мелькающих вывесок. На улицах чистота, словно их выстлали пластиком. Наравне со всеми мчались мотоциклисты в шортах и темных защитных очках, как-то ухитряясь не попасть под колеса несущихся рядом автобусов. Радовали глаз начищенные до блеска витрины магазинов. Нигде не было видно очередей. Женщины в коротких юбках несли в руках не авоськи, а яркие пластиковые сумки, украшенные эмблемами магазинов. Ноги и сумки энергично двигались в едином целеустремленном ритме.

— И это все? — спросил Федоров, указав глазами на дорожную сумку Аркадия. — Обратно повезете пару чемоданов. Надолго приехали?

— Пока не знаю.

— Виза всего на две недели.

Помощник консула внимательно вглядывался в лицо Аркадия, пытаясь определить цель его приезда, но тот с интересом рассматривал гладкие, как масло, желтые стены баварских домов, балконы без ржавых подтеков, не потрескавшуюся штукатурку, двери, не изуродованные похабными надписями и рисунками. В витрине кондитерского магазина вокруг шоколадных тортов резвились марципановые свинки.

Федоров то настороженно сидел с видом человека, на которого возложили поручение сомнительного свойства, то начинал проявлять откровенное любопытство.

— Вообще-то, когда приезжает кто-нибудь вроде вас, готовят официальную программу. Должен сказать, что в данном случае ничего такого не предусмотрено.

— Прекрасно.

Пешеходы дружно останавливались на красный свет — не важно, были на улице машины или нет. На зеленый вперед устремлялся рой машин — впечатление, словно попал в улей, населенный «БМВ». Улица стала шире, превратилась в просторный бульвар, по обе стороны которого располагались каменные особняки с чугунными воротами и мраморными львами. Аркадий рассмотрел вывески картинных галерей и арабских банков. Далее, на площади, выстроились в ряд штандарты средневековых цеховых корпораций. Аркадий проводил глазами пешехода, одетого, несмотря на жару, в кожаные шорты и шерстяные гольфы.

— Просто не пойму, как вам удалось так быстро получить визу, — заметил Федоров.

— Друзья помогли.

Федоров взглянул еще раз: Аркадий не походил на человека, имеющего таких друзей.

— Ладно, как бы там ни было, будете как сыр в масле, — заверил он.

Консульство размещалось в восьмиэтажном здании на Зейдельштрассе. Отделанная деревянными панелями приемная была уставлена креслами из черной кожи на блестящих хромированных подставках. За пуленепробиваемой стеклянной перегородкой размещалась конторка с тремя телевизионными мониторами. Федоров подсунул паспорт Аркадия под стекло, в корзину секретарше, русской до самых кончиков длинных накрашенных ногтей. Когда она хотела протолкнуть корзинку с книгой регистрации обратно, помощник консула остановил ее, сказав: «Ему не надо расписываться».

Он проводил Аркадия до лифта и поднялся вместе с ним на третий этаж. Они прошли по коридору, по обе стороны которого располагались небольшие кабинеты, мимо зала заседаний с еще не распакованными ящиками, и Федоров открыл перед ним металлическую дверь с табличкой на немецком языке: «Культурные связи». В кабинете сидел седовласый мужчина в добротном костюме западного покроя с угрюмым выражением лица. В комнате было всего два стула. Он кивнул Аркадию на свободный.

— Я вице-консул Платонов. Знаю, кто вы, — сказал он Аркадию, не протянув руки. — С вами все, — эти слова были адресованы Федорову, который тут же исчез.

Платонов обладал активной интуицией шахматного игрока. Казалось, он постоянно думал над решением задачи, порой неприятной, но не слишком сложной, которую он мог решить за день-два. Аркадий сомневался, чтобы это был его кабинет. Стены все еще отдавали резким запахом свежей краски. К ближней стене была прислонена фотопанорама Москвы в лучах заходящего солнца. У противоположной стены лежали рекламные афиши с изображенными на них балеринами Большого и Кировского театров, сокровищами Оружейной палаты Кремля, теплоходом, плывущим по Волге. Кроме всего этого, здесь стоял только складной стол с телефоном и пепельницей.

— Как вам Мюнхен? — спросил Платонов.

— Прекрасно. Роскошный город, — ответил Аркадий.

— После войны он был грудой развалин, хуже Москвы. Это позволяет составить определенное представление о немцах. Немецкий знаете?

— Немного.

— Но вы же говорите по-немецки? — сказал Платонов вопросительно-утвердительным тоном.

— Во время службы в армии два года находился в Берлине: прослушивал разговоры американцев. Однако подучился и немецкому.

— Значит, немецкий и английский?

— Не очень хорошо.

«Платонову за шестьдесят, — прикинул Аркадий. — Дипломат еще со времен Брежнева? Видно, твердый орешек, да и гибкости не занимать».

— Не очень хорошо? — переспросил Платонов, скрестив на груди руки. — А знаете ли, сколько понадобилось лет, чтобы открыть здесь советское консульство? Это же промышленная столица Германии. Здесь инвесторы, которым мы должны внушить доверие. И не успели мы устроиться, как является следователь из Москвы. Кто вас интересует? Кто-нибудь из консульства?

— Нет.

— Я так и думал. Обычно нас отзывают в Москву, а потом уж сообщают дурную весть, — сказал Платонов. — Я наводил справки, не из КГБ ли вы, но кагэбэшники даже не хотят вас видеть. С другой стороны, они вас не удерживают.

— Довольно порядочно с их стороны.

— Наоборот, весьма подозрительно. Что может быть хуже следователя, над которым ты не властен?

— И такое со мной случалось, — пришлось признаться Аркадию.

— Кроме персонала консульства, в Мюнхене не так уж и много советских граждан. Директора заводов и банкиры, стажирующиеся у немцев, труппа танцоров из Грузии. Кто вас интересует?

— Этого сказать вам не могу.

Аркадий полагал, что сотрудники Министерства иностранных дел вооружены большим запасом располагающих собеседника фраз и приветливых улыбок и жестов, говорящих о том, что у них еще сохранились человеческие чувства. Платонов же, напротив, обходился пристальным, недружелюбным взглядом, который не смягчался, даже когда он доставал из пачки сигарету (не предлагая, кстати, собеседнику).

— Значит, насколько мы поняли друг друга, мне должно быть наплевать, за кем вы охотитесь. Мне должно быть наплевать, что, скажем, где-то в Москве кто-то зверски расправился с целой семьей. Успех работы консульства куда важнее поимки какого-то убийцы. Немцы не станут давать убийцам сотни миллионов марок. Нам приходится наверстывать пятьдесят лет нашей плохой репутации. Мы хотим спокойных, нормальных отношений, благоприятных для получения займов и заключения торговых соглашений, которые принесут спасение всем семьям в Москве. Нам меньше всего хотелось бы, чтобы русские гонялись друг за другом по улицам Мюнхена.

— Я вас понимаю, — ответил Аркадий как можно мягче.

— Вы здесь не в официальном качестве. Если вы вступите в контакт с немецкой полицией, они тут же позвонят нам, и мы ответим им, что вы просто турист.

— Я всегда испытывал любопытство к Баварии, земле, славящейся своим пивом.

— Паспорт останется у нас. Это означает, что вы не можете поехать куда-нибудь еще или зарегистрироваться в гостинице. Мы устраиваем вас в пансионе. А пока что я буду делать все, что в моих силах, чтобы вас отозвали в Москву, и, если возможно, завтра же. Советую забыть о расследовании. Походите по музеям, купите сувениры, попейте пивка. В общем, погуляйте.

Пансион находился под турецким бюро путешествий в полуквартале от вокзала. Жилье состояло из двух комнат с кроватью, голым матрацем, комодом, стулом, двумя столами и шкафом, дальше находилась миниатюрная кухонька. Туалет и душ располагались с другой стороны прихожей.

— На третьем этаже турки, — сказал Федоров, указывая пальцем вверх. Потом пальцем вниз: — На первом — югославы. Все они работают на БМВ. При желании можете устроиться и вы.

Лампочки горели. Аркадий открыл дверцу холодильника — внутри него зажегся свет. В углах не видно было тараканьих коробочек. Свет был даже в стенном шкафу. А когда входили в здание, он отметил, что на лестничных клетках пахло не мочой, а дезинфекцией.

— Вот он рай. Не совсем такой, как ожидали, верно? — спросил Федоров.

— Вижу, вы в Москве давно не были, — отпарировал Аркадий.

Он открыл окно задней комнаты. Из него была видна тыльная сторона вокзала и блестящие на солнце стальные ленты рельсов. Странно, но он ощущал разницу во времени, словно находился в противоположном часовом поясе, а не всего лишь в четырех часах лету от Москвы. Федоров задержался в дверях.

— Мне кажется, что Ренко — самая непопулярная здесь фамилия. Я имею в виду Германию. Я слышал о вашем отце. Возможно, у себя дома он и герой, но для немцев он палач. Помнят по сорок пятому.

— Он и дома был палачом.

— Я хочу сказать, что с такой фамилией вам бы лучше сидеть здесь и не высовывать носа.

— Дайте-ка ключ, — протянул руку Аркадий.

Федоров, собравшийся уже было уходить, отдал ключ, пожав плечами.

— Я бы не беспокоился, следователь. Единственное, о чем русскому не нужно беспокоиться в Германии, так это о том, что его обкрадут.

Такси довезло Аркадия до парка, где водитель указал на дорожку, ведущую к длинным столам под каштанами и пятиэтажному деревянному павильону в виде пагоды. «Китайская башня», как Ирина просила сказать водителю.

В тени деревьев посетители относили к столам огромные глиняные кружки пива и картонные тарелки, прогибавшиеся под тяжестью жареных цыплят, грудинки и картофельного салата. Даже доносившийся до него запах объедков был достаточно аппетитным. Разговоры за столами и степенное насыщение создавали необычное ощущение физического довольства и покоя. Мюнхен все еще казался ему чем-то нереальным. Он вдруг осознал, что это происходит с ним не во сне, а наяву и что из кошмарного сна он попал в реальный мир.

Он боялся, что не узнает Ирину, но ее нельзя было не узнать. Глаза стали немного больше, заметно темнее, и она по-прежнему обладала внешностью, привлекающей всеобщее внимание. Каштановые волосы приобрели красноватый оттенок и были теперь подстрижены короче, четче обозначился овал лица. На черной трикотажной кофточке с короткими рукавами поблескивал золотой крестик. Обручального кольца не было.

— Опаздываешь, — упрекнула она, пожимая ему руку.

— Решил побриться, — ответил он. (Он купил одноразовую бритву и побрился на вокзале. На подбородке были порезы — следы спешки.)

— Мы уже собрались уходить, — сказала Ирина.

— Долго ехал, — оправдывался Аркадий.

— Нам со Стасом надо готовить сводку новостей, — она не волновалась, не выходила из себя, просто всем видом показывала, что у нее нет времени.

— Ничего, пока не опаздываем, — подошел с тремя кружками пенящегося пива худой как скелет мужчина в мешковатом свитере и мятых брюках с лихорадочно блестевшими глазами. Аркадий сразу же узнал в нем русского. — Я — Стас. Буду звать вас «товарищ следователь».

— Лучше Аркадий.

Скелет в свитере уселся рядом с Ириной, положив руку на спинку ее стула.

— Можно? — Аркадий указал на стул напротив и повернулся к Ирине: — Блестяще выглядишь.

— Ты тоже неплохо, — ответила она.

— Не уверен, чтобы кто-нибудь процветал в Москве, — возразил Аркадий.

Стас поднял кружку со словами:

— Выпьем. Теперь крысы бегут с корабля. Приезжают все, кому не лень. Большинство пытаются остаться здесь. В основном пробуют получить работу на Радио «Свобода» — каждый день их видим. Ладно, не нам их судить, — он проводил взглядом полногрудую девицу, собиравшую пустую посуду. — Обслуживают сами валькирии. Что за жизнь!

Аркадий из вежливости пригубил кружку.

— Я слышал, вы…

— Итак, Аркадий, у вас в жизни всякое бывало, — перебил его Стас. — Был в кругу московской золотой молодежи, потом стал членом коммунистической партии, восходящей звездой в прокуратуре, героем, спасшим нашу милую диссидентку Ирину, много лет искупал свой единственный порядочный поступок в сибирской ссылке, а теперь не только любимчик прокурора, но и его посланец в Мюнхене, имеющий возможность выследить свою утраченную любовь, Ирину. За романтику!

Ирина рассмеялась:

— Да он просто шутит.

— Догадываюсь, — буркнул Аркадий.

Занятно: на допросах его раздевали догола, сбивали с ног водой из шланга, оскорбляли и били. Но он никогда не чувствовал себя до такой степени выбитым из колеи, как за этим столом. Не говоря уже о том, что он был плохо побрит, его лицо, вероятно, выглядело глупым и красным. Очевидно, он много лет был не в своем уме, воображая, что есть какая-то связь между ним и этой женщиной, которая, судя по всему, вовсе не разделяла его воспоминаний. А в его памяти так часто вставали дни, когда они скрывались у него дома, перестрелка, Нью-Йорк. Врачи в психиатрическом изоляторе вводили ему в позвоночник сульфазин, утверждая, что он сумасшедший; теперь же, в Мюнхене, за кружкой пива, оказалось, что они были правы. Он смотрел на Ирину, ожидая любой ответной реакции, но она сохраняла полную невозмутимость.

— Не принимай на свой счет. Это же Стас, — она, не спрашивая, закурила сигарету из пачки Стаса. — Надеюсь, хорошо проведешь здесь время. К сожалению, не могу уделить тебе внимание.

— Очень плохо, — резюмировал Аркадий, подняв кружку.

— Но у тебя же будут друзья в консульстве, к тому же ты будешь занят своим делом. Ты же всегда отдавал всего себя работе, — заметила Ирина.

— Работа дураков любит, — ответил Аркадий.

— Наверное, это очень ответственно — представлять Москву. Представитель прокурора — и, подумать только, живой человек.

— Весьма любезно с твоей стороны, — он — живой человек.

Считала ли она так на самом деле?

Стас вставил:

— В этой связи я вспомнил, что нам предстоит делать обзор по масштабам преступности в Москве.

— Об ухудшении положения? — спросил Аркадий.

— Именно.

— Вы работаете вместе? — спросил Аркадий.

Ирина ответила:

— Стас составляет сводки новостей, а я их только читаю.

— Ласкающим слух голосом, — вмешался Стас. — Ирина — королева русских эмигрантов. Она разбила уйму сердец от Нью-Йорка до Мюнхена и на всех станциях между ними.

— Да ну? — улыбнулся Аркадий.

— Стас — провокатор.

— Может быть, это и помогает ему писать.

— Нет, — сказала Ирина. — За это его били во время демонстраций на Красной площади. Он перешел на сторону американцев в Финляндии, за что генеральный прокурор, у которого вы работаете, объявил его виновным в государственном преступлении, карающемся смертной казнью. Забавно, не правда ли? Следователь из Москвы может сюда приехать, а вот если Стас вернется в Москву, он исчезнет. То же будет и со мной, если я вернусь.

— Даже я чувствую себя здесь надежнее, — согласился Аркадий.

— А что у вас за дело? Кого вы разыскиваете? — поинтересовался Стас.

— Этого я не могу сказать, — ответил Аркадий.

Ирина пояснила:

— Стас боится, что ты занимаешься моим делом. В последнее время у нас в Мюнхене бывает много гостей. Родственники, друзья с тех времен, когда мы уехали.

— Уехали? — переспросил Аркадий.

— Изменили, — уточнила Ирина. — Милые бабушки и бывшие задушевные друзья и подруги, которые без конца уверяют нас, что все прекрасно и что мы можем вернуться домой.

Аркадий сказал:

— Ничего хорошего там нет. Не возвращайтесь.

— Возможно, мы на Радио «Свобода» лучше вас представляем, что происходит в России, — заметил Стас.

— Хотелось бы надеяться, — сказал Аркадий. — Тем, кто стоит снаружи горящего здания, обычно видно лучше, чем тем, кто находится внутри.

— Не затрудняй себя, — бросила Ирина. — Я уже говорила Стасу, все то, что ты скажешь, вряд ли имеет значение.

Вздох тубы обозначил начало вальса. На первом этаже павильона появились музыканты в кожаных шортах. Если не считать их, Аркадий мало что замечал, кроме Ирины. Среди женщин за соседними столами были и стройные, и накаченные пивом, и брюнетки, и крашеные блондинки, и в брюках, и в юбках, и все как одна они были немками до мозга костей. Широко открытыми славянскими глазами и сдержанными манерами Ирина выделялась, словно икона на пикнике. Знакомая до мелочей икона. Аркадий даже в темноте мог бы различить очертания ее лица, начиная от ресниц и до мягких уголков губ. В то же время она стала другой, и Стас дал этому название. В Москве она была как пламя на ветру — ее безрассудная прямота была опасна всякому, кто был рядом с ней. Новая Ирина была более уравновешенной и сдержанной. «Королева русских эмигрантов» ждала, когда Стас допьет пиво и они уйдут.

Аркадий спросил ее:

— Нравится Мюнхен?

— По сравнению с Москвой? По сравнению с Москвой приятнее даже кататься по битому стеклу. Если же сравнить с Нью-Йорком или Парижем, здесь приятно, но несколько однообразно.

— Похоже, что ты везде побывала.

— А тебе Мюнхен нравится? — в свою очередь спросила она.

— По сравнению с Москвой? По сравнению с Москвой купаться в марках приятнее. По сравнению с Иркутском или Владивостоком — теплее.

Стас поставил пустую кружку. Аркадий никогда еще не видел, чтобы такой тощий так быстро влил в себя пиво. Ирина сразу встала, собранная, спешащая окунуться в настоящую жизнь.

— Я хочу увидеть тебя опять, — сказал Аркадий помимо своей воли.

Ирина изучающе посмотрела на него.

— Нет. Ты всего лишь хочешь, чтобы я извинилась за то, что ты попал в Сибирь, что пострадал из-за меня. Вполне искренне прошу извинить меня, Аркадий. Как видишь, я это сказала. Не думаю, что у нас есть сказать друг другу что-нибудь еще, — с этими словами она ушла.

Стас медлил.

— Надеюсь, что ты — сукин сын. Терпеть не могу, когда молния бьет не в того.

Благодаря своему росту Ирина, казалось, плыла с развевающимися позади волосами.

— Где ты разместился? — спросил Стас.

— Напротив вокзала, — Аркадий назвал адрес.

— Ну и дыра! — удивленно воскликнул Стас.

Ирина окончательно исчезла в толпе по другую сторону башни.

— Спасибо за пиво, — сказал Аркадий.

— Всегда пожалуйста, — Стас поспешил за Ириной, маневрируя между столами. Хромота ему не мешала, скорее, подчеркивала, что он торопится.

Аркадий остался сидеть, не доверяя ногам. Не попадать же под грузовик, проделав такой долгий путь. Столы ни минуты не пустовали, и ему не хотелось уходить отсюда. Здешнее пиво оказывало успокаивающее действие, располагало к мирной неторопливой беседе. Молодые и пожилые пары могли спокойно посидеть за кружкой пива. Мужчины, свирепо нахмурив брови, уткнулись в шахматные доски. Башня с духовым оркестром была такой же китайской, как, скажем, часы с кукушкой. Не важно, он забрел в деревню, где его не знали: не приветствовали, но и не прогоняли. Здесь он мог сойти за невидимку. Он не спеша прихлебывал доброе пиво.

Что было действительно ужасно, по-настоящему пугало, так это то, что ему очень хотелось снова увидеть Ирину. Несмотря на испытанное унижение, он чувствовал, что готов пойти на еще большее унижение, лишь бы быть с ней. До такого мазохизма он еще не доходил. Их свидание было нелепым до смешного. Эта женщина, эта память, которая так долго была частицей его сердца и которую он наконец нашел, казалось, едва помнила, как его зовут. Значит, налицо несоизмеримость чувств, которая, говоря ее словами, выглядела забавно. Или свидетельство безумия. Если он ошибался в отношении Ирины, то, возможно, неправильна представлял себе их общую в то время, как он думал, судьбу. Он непроизвольно потрогал живот и нащупал сквозь рубашку длинный шрам. Хотя о чем это говорило?.. Может, просто след какой-нибудь детской шалости.

— Что так весело?

— Пардон? — очнулся Аркадий.

— Что так шумно? — место напротив занял крупный мужчина в свежей белой рубашке с испещренным красными прожилками лицом. На голой как коленка голове покоилась крошечная тирольская шляпа. В одной руке он держал пиво, а другой прикрывал жареного цыпленка. Аркадий обратил внимание, что весь стол, локоть в локоть, был занят людьми, подносящими ко рту куриные ножки, куски грудинки, соленые сухарики, кружки с золотистым пивом.

— Нравится? — спросил мужчина.

Аркадий пожал плечами, не желая выдавать русский акцент.

Мужчина бросил взгляд на его советское пальто и сказал:

— Вам нравится пиво, еда, жизнь? Вот и хорошо. Мы сорок лет добивались этого.

Сидевшие за столом не обращали внимания. Аркадий вспомнил, что ничего, кроме мороженого, не ел. Стол был до того завален едой, что ему почти не хотелось есть. Оркестр от Штрауса перешел к Луи Армстронгу. Он допил пиво. В Москве, разумеется, тоже были пивные, но там не было ни кружек, ни стаканов, поэтому пиво наливали в картонки из-под молока. Как сказал бы Яак: «Хомо советикус снова победил».

Не все это признавали. Когда Аркадий развернул план, мужчина, сидящий напротив, сердито кивнул головой. Его подозрения подтвердились: еще один восточный немец. Настоящее нашествие!

Утром к Аркадию зашел Федоров, который мельтешил по квартире, словно прислуга перед проверкой качества уборки.

— Вице-консул вчера просил присмотреть за вами, но вас не было дома. Ночью тоже. Где вы были?

Аркадий ответил:

— Смотрел достопримечательности, бродил по городу.

— Поскольку вы должным образом не представлены мюнхенской полиции, не имеете полномочий и не знаете, как проводить здесь расследование, Платонов беспокоится, что вы нарветесь на неприятности и впутаете в них других, — он заглянул в спальню. — Без одеяла?

— Забыл.

— На вашем месте я бы тоже не беспокоился. Вы же здесь ненадолго, — Федоров открыл стенной шкаф и стал выдвигать ящики. — И все еще без чемодана? В карманах, что ли, повезете покупки:

— По правде говоря, я еще не ходил по магазинам.

Федоров решительно вернулся на кухню и открыл холодильник.

— Пусто. Знаете ли, вы типичный советский урод. Вы до того отвыкли от еды, что даже не в состоянии ее купить, когда кругом всего навалом. Очнитесь, это не сон. Здесь шоколадное царство, — он одарил Аркадия улыбкой. — Боитесь, что примут за русского? Верно. Они до такой степени презирают нас, что платят нам миллионы марок на расходы, связанные с отъездом из ГДР, и строят нам в России казармы, лишь бы только мы убрались. Тем больше причин покупать, пока есть возможность, — он закрыл дверцу холодильника и вздохнул, будто заглянул в склеп. — Ренко, ведь вам же в любую минуту, возможно, придется уехать. Считайте свою поездку отпуском.

— Как прокаженный из лепрозория?

— Вроде того, — Федоров достал сигарету и, не угощая собеседника, закурил. Аркадию не так уж и хотелось курить натощак, но он мог твердо сказать, что русские у себя дома, даже следователи, так бы не поступили.

— Не будет ли вам в тягость проверить, что у меня на завтрак?

— Сегодня с утра я должен проводить в аэропорт Белорусский женский хор, встретить и разместить делегацию заслуженных артистов с Украины, присутствовать на ленче представителей Мосфильма и Баварской киностудии, а потом провести прием в честь Минского ансамбля народного танца.

— Приношу извинения за любые осложнения по моей вине, — он протянул руку. — Пожалуйста, зовите меня просто Аркадием.

— Геннадий, — вынужденно пожал руку Федоров. — Если бы вы поняли, какой вы для нас чирей на заднице.

— Хотите, чтобы я отмечался? Я могу позванивать.

— Нет, спасибо. Ведите себя, как все. Походите по магазинам. Купите сувениры. Возвращайтесь к пяти.

— К пяти.

Федоров не спеша направился к двери.

— Выпейте пивка в Хофбраухаус. Пару кружек.

Попав в «Мерседес» Стаса, Аркадий не мог себе представить, что немецкий автомобиль может так выглядеть. Пассажирское сиденье было покрыто вытертым ковриком. На заднем сиденье валялась куча газет. При каждом повороте под ногами перекатывались теннисные мячи, а на каждом ухабе из пепельницы, как из вулкана, вздымались облака пепла.

На приборном щитке красовалась фотография черной собаки в магнитной рамке.

— Лайка, — сказал Стас. — Назвал по имени собаки, которую Хрущев послал в космос. Я тогда еще пацаном был, и мне пришла в голову мысль: «Выходит, наша главная задача в космосе — уморить голодом собаку?» Уже тогда я знал, что мне придется убраться из Союза.

— Ты перебежал?

— Перебежал. В Хельсинки. И наложил полные штаны от страха. Москва заявила, что я агент иностранной разведки. В Английском саду полно таких шпионов, как я.

— В Английском саду?

— Да. Ты уже был там.

Когда они въехали на бульвар, где находился музей Дома искусств, Аркадий стал узнавать, где он находится. Слева отсюда была Кенигинштрассе, на которой жил Бенц. Стас повернул направо и поехал вдоль парка. Аркадий впервые заметил табличку: «Englischer Garten» [7]. Стас свернул на улицу с красными глинистыми кортами теннисного клуба с одной стороны и высокой белой стеной — с другой. Темный ряд росших вдоль стены буков скрывал с улицы все, что было по ту сторону. У края тротуара во всю длину металлического барьера стояли велосипеды.

Стас сказал:

— Утром я первым делом спрашиваю Лайку: «Что бы такое из ряда вон выходящего выкинуть сегодня?» Думаю, что сегодняшний день будет в этом смысле одним из самых интересных.

Стоянка была расположена наискосок от кортов. Стас забрал портфель, запер машину и повел Аркадия через улицу к стальным воротам, увешанным камерами мониторов и зеркалами обозрения. За воротами взору Аркадия предстал комплекс белых оштукатуренных зданий. На их стенах тоже были камеры мониторов.

Как у всякого, кто вырос в Советском Союзе, у Аркадия сложилось два противоположных представления о Радио «Свобода». Всю жизнь он читал в газетах, что станция является своего рода фасадом Центрального разведывательного управления, а ее персонал — вызывающим отвращение сборищем марионеток и предателей, покинувших Россию. В то же время каждому было известно, что Радио «Свобода» — самый надежный источник сведений об исчезнувших русских поэтах и ядерных авариях. Но хотя Аркадия самого обвиняли в государственной измене, он чувствовал неловкость по отношению к Стасу и тому месту, куда они направлялись.

Он ожидал увидеть чуть ли не американских морских пехотинцев, но охрана в вестибюле для посетителей станции состояла из немцев. Стас предъявил удостоверение и передал свой портфель охраннику, который сунул его в свинцовую камеру рентгеновского аппарата. Другой охранник провел Аркадия к конторке, защищенной толстым свинцовым стеклом. Конторка была покрупнее, стулья пороскошнее, в остальном же она очень напоминала американские и советские приемные — международный проект, рассчитанный на прием как странствующих пацифистов, так и швыряющих бомбы террористов.

— Паспорт? — спросил охранник.

— У меня нет, — ответил Аркадий.

— В гостинице, еще не вернули, — пришел на выручку Стас. — Хваленая немецкая точность, о которой мы так много слышим. Это важный гость. Его уже ждут в студии.

Поколебавшись, охранник выдал пропуск в обмен на советские водительские права. Стас отодрал изнанку пропуска и пришлепнул его на грудь Аркадию. Стеклянная дверь жужжа раздвинулась, и они прошли в коридор со стенами, выкрашенными в желтовато-белые тона.

Аркадий остановился.

— Зачем ты все это затеял?

— Вчера я сказал тебе, что не люблю, когда молния попадает не в того. Так вот, тебя явно обожгло.

— У тебя не будет из-за меня неприятностей?

Стас пожал плечами.

— Ты еще один русский. На станции полно русских.

— А что, если я встречу американца? — спросил Аркадий.

— Не обращай на него внимания. Как и мы все.

Коридор был застлан толстым американским ковром. Прихрамывая, Стас быстро вел его мимо витрин, иллюстрирующих передачи Радио «Свобода» на Советский Союз: берлинский воздушный мост, Карибский кризис, Солженицын, вторжение в Афганистан, корейский авиалайнер, Чернобыль, события в Прибалтике. Все надписи к фотографиям были на английском. Аркадию казалось, что он плавно скользит по истории.

Если в коридорах было по-американски опрятно, в кабинете Стаса царила анархия русской ремонтной мастерской: здесь стояли письменный стол и стул на роликах, накрытая тканью мебель непонятного назначения, деревянный шкаф для картотеки, огромный пресс для склеивания магнитной пленки и кресло. Это, так сказать, был нижний слой. На столе теснились пишущая машинка, папки с бумагами, телефон, стаканы и пепельницы. Тут же были два вентилятора, две стереоколонки, компьютер. На шкафу торчал транзисторный радиоприемник и запасная клавиатура к компьютеру. Магнитофон был завален катушками пленки, смотанными и распущенными. Повсюду — на столе, подоконнике, шкафу, кресле — громоздились готовые рухнуть кипы газет и журналов. На спиральном удлинителе болтался настенный телефонный аппарат. Аркадий сразу определил, что на столе ничто, кроме пишущей машинки и телефона, не работало.

Он наклонился, рассматривая снимки на стене.

— Большая псина, — это был тот же темный лохматый зверь, которого он видел в рамке в машине. На этих снимках Лайка попала в кадр, лежа в автомобиле, бросаясь на снежную бабу, растянувшись на коленях Стаса. — Что за порода?

— Помесь ротвейлера с восточноевропейской овчаркой. В Германии таких много. Располагайся, — он убрал газеты с кресла. Заметив, что Аркадий оглядывает комнату, добавил: — Видишь ли, они снабжают нас этим электронным дерьмом с никудышными программами. Я его разобрал, но держу у себя на радость начальству.

— А где работает Ирина?

Стас закрыл дверь.

— Дальше по коридору. Русский отдел Радио «Свобода» — самый большой. Имеются также украинский, белорусский, прибалтийский, армянский и тюркский отделы. На разные республики мы вещаем на разных языках. Кроме того, есть РСЕ.

— РСЕ? Что это такое?

Стас сложился пополам на стуле у письменного стола.

— Радио «Свободная Европа», которая обслуживает поляков, чехов, венгров, румын. На станциях «Свобода» и «Свободная Европа» в Мюнхене работают сотни людей. Голосом «Свободы» для русской аудитории служит Ирина.

Его прервали. Кто-то постучал в дверь. Со стопкой бюллетеней в комнату протиснулась женщина с жесткими седыми волосами, седыми бровями и черным бархатным бантом. Бесформенная жирная фигура. Она не спеша разглядывала мятый костюм Аркадия глазами престарелой кокетки.

— Сигаретки не найдется? — голос был ниже, чем у Аркадия.

Стас достал для нее из ящика свежую пачку.

— Для Людмилы всегда найдется.

Стас зажег спичку, Людмила наклонилась, прикрыв глаза. Открыв их, она снова поглядела на Аркадия.

— Гость из Москвы? — полюбопытствовала она.

Стас ответил:

— Нет, архиеписком Кентерберийский.

— Зам хотел бы знать, кто бывает на станции.

— В таком случае он сочтет за честь, — заметил Стас.

Людмила в последний раз окинула взглядом Аркадия и вышла, оставляя за собой шлейф подозрительности.

Стас вознаградил себя и Аркадия сигаретами.

— Это была наша система безопасности. И ты видел телекамеры и пуленепробиваемые стекла, но их не сравнить с Людмилой. Зам — это наш заместитель директора по вопросам безопасности, — он взглянул на часы. — Два шага в секунду, тридцать сантиметров за шаг — ровно через две минуты она будет у него в кабинете.

— Значит, у вас имеются проблемы с безопасностью? — спросил Аркадий.

— Несколько лет назад КГБ взорвал чешский отдел. Некоторые наши сотрудники умерли от отравления или поражения электротоком. Точнее было бы сказать, что у нас есть проблемы, связанные со страхом.

— Но она же не знает, кто я такой?

— Она, несомненно, видела твой документ, который ты оставил на вахте. Людмила знает, кто ты такой. Она все знает и ничего не понимает.

— Я причинил тебе неприятность и мешаю работать, — сказал Аркадий.

Стас похлопал ладонью по бюллетеням.

— Ты имеешь в виду вот это? Это дневная норма сводок информационных агентств, газет и специальных радиоперехватов. Кроме того, я свяжусь с нашими корреспондентами в Москве и Ленинграде. Из этого потока информации мне нужно выжать минуту правды.

— Сводка новостей продолжается десять минут.

— Остальное я сочиняю, — добавил он, не раздумывая. — Шучу. Скажем, раздуваю. Скажем, не хочу, чтобы Ирине приходилось говорить русским людям, что их страна — это разлагающийся труп, Лазарь до своего воскрешения и что пускай он себе лежит и даже не пробует подняться.

— Здесь ты не шутишь, — заметил Аркадий.

— Да, не шучу, — Стас откинулся, выдохнув большой клуб дыма. Аркадий увидел, что его благодетель не намного толще жестяной печной трубы, какую выводят в окошко. — Во всяком случае, у меня целый день уходит на то, чтобы стричь новости, и кто знает, какие достойные внимания катаклизмы свершатся между этой минутой и выходом в эфир.

— Как по-твоему, Советский Союз — благодатная почва?

— Не мне судить. Я не сею, только собираю урожай, — Стас мгновение помолчал. — По правде говоря, я вполне могу поверить, что самый кровожадный, самый циничный советский следователь мог бы влюбиться в Ирину и ради нее поставить на карту семью, карьеру и даже пойти на убийство. Потом, как я слыхал, ты получил партийное взыскание, а в качестве наказания тебя послали на короткое время во Владивосток, где дали легкую работенку на рыбопромысловом флоте — перебирать бумажки в конторе. Затем вернули в Москву помогать самым реакционным силам душить предпринимателей. Я слышал, что ты практически не подчинялся прокуратуре, потому что у тебя были хорошие связи в партии. Когда же мы вчера познакомились в пивной, то, вопреки моим ожиданиям, я не нашел там упитанного аппаратчика, а заметил нечто другое, — он пододвинул стул вперед. — Дай-ка руку.

Аркадий протянул руку. Стас расправил его ладонь и поглядел на пересекавшие кисть шрамы.

— Это не от бумаги, — сказал он.

— Проволока на тралах: старые снасти, изношенные тросы.

— Если только Советский Союз не изменился больше, чем мне известно, то такую работу вряд ли можно считать наградой любимцу партии.

— Я уже давно не пользуюсь доверием партии.

Стас разглядывал шрамы, словно читая судьбу по линиям жизни. Аркадию вдруг пришло на ум, что этот малый выработал в себе обостренное чувство восприятия в те годы, когда недугом был прикован к постели.

— Ты приехал следить за Ириной? — спросил Стас.

— Мои дела в Мюнхене не имеют к ней никакого отношения.

— Не можешь ли сказать, что это за дела?

— Нет.

Зазвонил телефон. Хотя казалось, что из-за неумолкавшего звонка уже, что называется, пыль поднимается, Стас спокойно смотрел на аппарат. Затем он взглянул на часы.

— Это замдиректора. Людмила только что сообщила ему, что на станцию проник пользующийся дурной славой следователь из Москвы, — он испытующе поглядел на Аркадия. — Мне как раз подумалось, что ты хочешь есть.

Столовая была этажом ниже. Стас подвел Аркадия к столику, где официантка-немка в черном с белой отделкой платье, плотно облегающем бюст и расклешенному книзу, принимала у них заказ на шницель и пиво. Молодые румяные американцы вышли в сад. Посетители, оставшиеся в помещении, были в большинстве своем эмигранты возрастом постарше, в основном мужчины, предпочитающие сидеть в табачном дыму.

— Директор не станет искать тебя здесь? — спросил Аркадий.

— В нашей собственной столовой? Ни за что. Я обычно ем в «Китайской башне». Туда Людмила и побежит в первую очередь, — Стас закурил, кашлянул и, затянувшись, огляделся. — При виде того, что стало с советской империей, на меня находит тоска. Вон румыны за собственным столом, там чешский стол, вон там поляки, тут украинцы, — он кивнул в сторону среднеазиатов в рубашках с короткими рукавами: — А там турки. Они ненавидят русских. Дело в том, что теперь они открыто говорят об этом.

— Выходит дела пошли иначе?

— По трем причинам. Во-первых, начал разваливаться Советский Союз. Как только населяющие его народы стали брать друг друга за глотку, то же самое началось и здесь. Во-вторых, в столовой перестали подавать водку. Теперь можно заказывать только вино или пиво, а это — слабое горючее. В-третьих, вместо ЦРУ нами теперь управляет Конгресс.

— Выходит, вы больше не являетесь фасадом ЦРУ?

— Это были старые добрые времена. По крайней мере, ЦРУ знало свое дело.

Сначала принесли пиво. Аркадий пил благоговея, маленькими глотками: до того оно отличалось от кислого, мутного советского. Стас не то что пил — вливал его в себя.

Он поставил пустой бокал.

— Эх, жизнь эмигрантская! Только среди русских существуют четыре группы: в Нью-Йорке, Лондоне, Париже и Мюнхене. В Лондоне и Париже больше интеллектуалов. В Нью-Йорке столько беженцев, что можно жизнь прожить, не говоря по-английски. Но мюнхенская группа поистине в плену у времени: именно здесь обитает большинство монархистов. Потом есть «третья волна».

— Что это такое?

Стас продолжал:

— «Третья волна» — это самая последняя волна беженцев. Старые эмигранты не желают иметь с ними ничего общего.

Аркадий догадался:

— Хочешь сказать, что «третья волна» — это евреи?

— Угадал.

— Прямо как дома.

Не совсем как дома. Хотя столовую наполняла славянская речь, пища была явно немецкой, и Аркадий видел, как сытная еда тотчас превращалась в кровь, плоть и силу. Подкрепившись, он огляделся более внимательно. Поляки, заметил он, в костюмах без галстуков, сидят с видом аристократов, временно оказавшихся на мели. Румыны выбрали круглый стол — удобнее замышлять заговоры. Американцы держатся поодиночке и, как прилежные туристы, пишут открытки.

— У вас действительно был в гостях прокурор Родионов?

— Как образец «нового мышления», политической умеренности и как свидетельство улучшения атмосферы для иностранных капиталовложений, — сказал Стас.

— И Родионов был здесь лично у тебя?

— Лично я не дотронулся бы до него даже в резиновых перчатках.

— Тогда кто-же его принимал?

— Директор станции очень верит в «новое мышление». Кроме того, он верит в Генри Киссинджера, пепси-колу и пиццерию. Эти каламбуры недоступны твоему пониманию. Потому что ты не работал на станции «Свобода».

Официантка принесла Стасу еще пива. Голубоглазая, в короткой юбочке, она выглядела большой, уставшей от работы девочкой. «Интересно, — подумал Аркадий, — что она думает о своих клиентах, всех этих жизнерадостных американцах и вечно брюзжащих славянах?»

К столику подсел диктор-грузин, крупный кудрявый мужчина с профилем актера. Звали его Рикки. Он рассеянно кивнул, когда ему представили Аркадия, и тут же принялся изливать душу:

— Мать приезжает. Она мне никак не может простить измены. Она говорит, Горбачев хороший человек: он не станет травить газом демонстрантов в Тбилиси. Она везет маленькое письмо с раскаянием, чтобы я подписал его, и мне можно было вернуться домой. Совсем рехнулась. Тогда мне прямым ходом в тюрьму. Пока будет здесь, собирается проверить легкие. Мозги ей надо проверить. Знаете, кто еще едет? Моя дочь. Ей восемнадцать лет. Я ее никогда не видел. Она приезжает сегодня. Мать и дочь. Я люблю дочь, то есть… думаю, что люблю, потому что никогда ее не видел. Вчера мы говорили по телефону, — Рикки прикуривал одну сигарету от другой. — Конечно, у меня есть ее фотографии, но я просил ее описать себя, чтобы мне легче было узнать ее в аэропорту. Дети подрастают и все время меняются. Наверное, я встречу в аэропорту девушку, ну совсем как Мадонна. Когда я стал говорить, какой я, она спросила: «Скажи, как выглядит твоя машина».

— Вот когда водочки не мешало бы, — заметил Стас.

Рикки обреченно замолчал.

Аркадий спросил:

— Скажи, когда ты вещаешь на Грузию, часто ли вспоминаешь мать и дочь?

Рикки ответил:

— Конечно. Кто же, по-твоему, пригласил их сюда? Я просто потрясен, что они едут. И не представляю, кого я встречу.

— Похоже, иметь близких сердцу людей это одновременно и рай и ад, — сказал Аркадий.

— Похоже, что так, — Рикки взглянул на часы на стене. — Пора ехать. Стас, прикрой меня, пожалуйста. Напиши что-нибудь. Что хочешь. Ты хороший человек, — он с усилием встал из-за стола и обреченно побрел к двери.

— Славный парень, — тихо произнес Стас. — Он вернется. Половина из тех, кто здесь, вернутся в Тбилиси, Москву, Ленинград. Самое нелепое, что мы лучше, чем кто-либо, знаем, как там дела. Если кто и говорит правду, так это мы. Но мы русские, и нам тоже по душе ложь. И как раз теперь попали в особенно затруднительное положение. Русским отделом руководил очень умный человек. Он был перебежчиком, как и я. Месяцев десять назад он вернулся в Москву. Не просто посмотреть на нее — перебежал обратно. Спустя месяц он уже от имени Москвы выступал по американскому телевидению, рассказывал, что демократия живет и процветает, что партия — лучший друг рыночной экономики и что КГБ — гарант общественной стабильности. Он хорошо знает свое дело, должен знать — постигал его здесь. Он говорит так правдоподобно, что люди на станции спрашивают себя: делаем мы нужное дело или же являемся ископаемыми холодной войны? Почему мы все как один не направились в Москву?

— Ты ему веришь? — спросил Аркадий.

— Нет. Достаточно встретиться с таким, как ты, и спросить: «Почему бежит такой человек?».

Аркадий оставил вопрос без ответа, лишь сказал:

— А я-то думал, что увижу Ирину.

Телефон в будке зазвонил ровно в пять.

— Федоров слушает, — ответил Аркадий.

— Говорит Шиллер из банка «Бауэрн-Франкония». Мы с вами разговаривали утром. У вас были вопросы о фирме «ТрансКом сервисиз».

— Благодарю за звонок.

— В Мюнхене нет «ТрансКома». Ни одному местному банку эта фирма не известна. Я связывался с некоторыми государственными учреждениями. Фирма «ТрансКом» в Баварии не зарегистрирована.

— По всему видно, что вы все тщательно проверили, — сказал Аркадий.

— Думаю, что сделал за вас всю работу.

— А как насчет Бориса Бенца?

— Господин Федоров, у нас свободная страна. Вести расследование в отношении частного лица — дело непростое.

— Он не служит в «Бауэрн-Франконии»?

— Нет.

— А нет ли у вас его банковского счета?

— Нет, но если бы и был, существует тайна вкладов.

— Зарегистрирован ли он в полиции? — спросил Аркадий.

— Я сказал вам все, что мог.

— Тот, кто ложно утверждает о связи с банком, возможно, делал это не раз. Это может быть профессиональный преступник.

— Даже в Германии есть профессиональные преступники. Я не имею никакого представления, является ли таковым Бенц. Вы мне сами говорили, что, возможно, не совсем правильно поняли, что он вам сказал.

— Но теперь банк «Бауэрн-Франкония» фигурирует в отчетах консульства, — возразил Аркадий.

— Уберите его.

— Это не так просто. Контракт очень крупный. Наверняка потребуется выяснение.

— Похоже, это ваша проблема.

— По всей вероятности, Бенц предъявлял документы «Бауэрн-Франконии», содержащие финансовые обязательства банка. Он забрал бумаги с собой, но Москва будет интересоваться, почему банк теперь выходит из дела.

Голос на другом конце как можно отчетливее произнес:

— Никакого обязательства не было.

— Москва спросит, почему «Бауэрн-Франкония» больше не интересуется Бенцем. Если преступник недобросовестно впутывает в это дело банк, то почему банк не проявляет должного желания помочь разыскать его? — спросил Аркадий.

— Мы помогли всем, чем могли, — слова Шиллера звучали бы более убедительно, если бы не было его письма, адресованного Бенцу.

— В таком случае, вы не будете возражать, если мы пришлем к вам своего человека.

— Пожалуйста, присылайте. Чтобы покончить с этим делом.

— Его зовут Ренко.

Торт отдавал гарью. Вечеринка, однако, оживилась и сосредоточилась на Максе. Его с Ириной усадили в центре, на диване. Они завладели всеобщим вниманием — прекрасная королева и король-космополит.

— Когда я был здесь, говорили, что я из ЦРУ. Когда я поехал в Москву, говорили, что я из КГБ. Ни до чего другого додуматься не смогли.

— Может быть, ты теперь американская телевизионная звезда, — сказал Томми, — но, черт побери, ты был самым лучшим руководителем русского отдела.

— Спасибо, — Макс принял бокал виски как знак уважения. — Однако то время ушло. Я сделал здесь все, что можно. Холодная война закончилась. Не просто закончилась — она в прошлом. Настало время переставать безудержно славить американцев, какими бы хорошими друзьями они ни были. И я подумал, что, если мне действительно хочется помочь сегодняшней России, пора вернуться домой.

— Как к тебе относились в Москве? — спросил Рикки.

— Просили автографы. А ты, Рикки, в России радиозвезда.

— В Грузии, — поправил его Рикки.

— В Грузии, — согласился Макс и, обернувшись к Ирине, сказал: — Ты — самый популярный диктор в России, — он перешел на русский. — Вы, естественно, интересуетесь, оказывал ли КГБ на меня нажим, выболтал ли я какие-нибудь секреты, которые могли причинить вред станции или кому-нибудь из вас. Отвечаю: нет. То время прошло. Я не видел КГБ и даже не встречался ни с одним из его сотрудников. Откровенно говоря, Москве не до нас. Они слишком заняты тем, чтобы выжить. Они нуждаются в помощи. Вот почему я поехал.

— Некоторых из нас ожидают смертельные приговоры, — вмешался Стас.

— Старые приговоры отменяются сотнями. Ступай в консульство и наведи справки, — Макс снова перешел на английский, чтобы его понимали все. — Возможно, самое худшее, что ждет Стаса в Москве, так это плохая еда. Или, что для него важнее, плохое пиво.

Аркадий ожидал, что Ирина с неприязнью отнесется к тому, как Макс говорил о России, но ошибся. За исключением Рикки и Стаса, он если не убедил, то, по крайней мере, очаровал всех — и русских, и американцев, и поляков. Тяжело ли ему было там, в аду? Очевидно, нет. Ни одного опаленного волоска. Наоборот, здоровый румянец знаменитости.

— Что конкретно вы делаете в Москве, чтобы помочь голодающим русским людям? — спросил Аркадий.

— А-а, товарищ следователь! — признал его Макс.

— Не надо величать меня товарищем. Я уже много лет не состою в партии.

— Правда, поменьше, чем я, — язвительно сказал Макс. — И меньше, чем многие из нас живут в Мюнхене. Во всяком случае, бывший товарищ, я доволен, что вы задали этот вопрос. У меня два дела — одно важное, другое не очень. Первое — создаю совместные предприятия. Второе — нахожу, вернее, нашел самого голодного, самого неустроенного человека в Москве и дал взаймы, чтобы он мог приехать сюда. Хотелось бы, чтобы этот человек был более благодарным. Между прочим, как продвигается ваше расследование?

— Слабо.

— Не волнуйтесь, скоро будете дома.

Аркадия не столько задевало, что его накалывают, как насекомое на булавку, сколько волновала мысль о том, как он выглядит в глазах Ирины: поглядите-ка на это ничтожество, этого аппаратчика, эту обезьяну, явившуюся поразвлечься в обществе цивилизованных людей! Она внимала Максу так, словно никогда не знала Аркадия.

— Макс, будь добр, дай прикурить.

— Пожалуйста. Снова куришь?

Аркадий выбрался из толчеи и направился к бару. Стас последовал за ним. Он закурил и так глубоко затянулся, что, казалось, пламя засветилось в глазах.

— Значит, ты встречался с Максом в Москве? — спросил он Аркадия.

— Мне его представили как журналиста.

— Макс был блестящим журналистом, но он может стать кем хочет и быть там, где хочет. Нынешний Макс — это человек периода после холодной войны. Американцам нужен был некто хорошо знающий Россию. По существу, им был нужен русский, который производил бы впечатление американца. А Макс именно такой. Почему он интересовался тобой?

— Не знаю, — Аркадий разыскал водку, притаившуюся за бутылкой «бурбона».

«Зачем люди пьют? Француз, итальянец, испанец — для успеха в любовных делах. Англичанин — чтобы расслабиться. Русские откровеннее, — подумал Аркадий. — Они пьют, чтобы напиться». Именно этого ему и хотелось в данный момент.

Людмила была тут как тут. Она возникла из дыма, глядя во все глаза, и спрятала его стакан.

— Все валят на Сталина, — сказала она.

— Вряд ли это справедливо, — Аркадий пошарил между бутылками и ведерком со льдом в поисках другого стакана.

— Все параноики, — сказала она.

— Я в том числе, — стакан исчез.

Людмила понизила голос и заговорщически пророкотала:

— Знаете ли вы, что Ленин жил в Мюнхене под фамилией Мейер?

— Нет.

— Знаете ли вы, что царя расстрелял еврей?

— Нет.

— Все плохое, чистки и голод, вершилось руками окружавших Сталина евреев, чтобы истребить русский народ. Он был пешкой в их руках, козлом отпущения. Как только поднял руку на врачей-евреев, тут ему и наступил конец.

Стас в свою очередь спросил Людмилу:

— А ты знаешь, что в Кремле ровно столько уборных, сколько в Иерусалимском храме? Подумай над этим.

Людмила ретировалась.

Стас налил Аркадию.

— Интересно, донесет она об этом Майклу или нет? — он обвел комнату горящим злым взглядом, не оставляя никого без внимания. — Сброд.

Разгорелись споры. Аркадий уединился на лестничной площадке с таким же мизантропом — немцем лет двадцати с небольшим, с бегающими глазами, который, как и пристало интеллектуалу, был одет в черное. Ниже, на ступеньках, рыдала девица. «Ни одна порядочная русская вечеринка не обходится без споров и без девицы, рыдающей на лестнице», — подумал Аркадий.

— Жду, когда можно будет поговорить с Ириной, — сказал немец по-английски, с некоторым трудом подбирая нужные слова.

— Я тоже, — сказал Аркадий.

Последовало молчание, вполне устраивавшее Аркадия. Потом парень выпалил:

— Малевич бывал в Мюнхене.

— Ленин тоже, — добавил Аркадий. — Или Мейер?

— Художник.

— А-а, художник. Тот самый Малевич, художник русской революции, — Аркадий чувствовал себя несколько глупо.

— Между русским и немецким искусством существуют традиционные связи.

— Существуют.

«Кто станет с этим спорить», — подумал Аркадий.

Паренек рассматривал свои обкусанные до мяса ногти.

— «Красный квадрат» символизировал конец искусства.

— Правильно, — Аркадий одним глотком выпил полстакана водки.

Парень вдруг прыснул, словно вспомнил что-то забавное.

— В 1918 году Малевич сказал, что футбольные мячи запутанных веков сгорят в искрах кипящих световых волн.

— Кипящих световых волн?

— Кипящих световых волн.

— Потрясающе, — Аркадию захотелось узнать, что пил Малевич.

Банк «Бауэрн-Франкония» располагался в старинном баварском дворце, сложенном из известняка и покрытом красной черепицей. Внутри все было сплошь отделано мрамором и темным деревом. Слышалось сдержанное гудение компьютеров, вычислявших непостижимые простому смертному процентные ставки и обменные курсы. Когда Аркадия поднимали в лифте и вели по коридору с вычурными лепными украшениями, он испытывал робость, словно переступил порог церкви с незнакомыми ему обрядами.

Шиллер держался напыщенно. Он сидел за столом неестественно выпрямившись. На вид ему было лет семьдесят. Ясные голубые глаза, розовое лицо. Серебристые волосы, зачесанные назад, открывали узкий лоб. Из кармашка темного костюма, какие носят банкиры, выглядывал кончик льняного носового платка. Рядом с ним стоял загорелый белокурый молодой мужчина в легкой куртке и джинсах. Голубые глаза и выражение сдерживаемого высокомерия придавали ему сходство с пожилым господином Шиллером.

Шиллер внимательно прочел письмо, напечатанное Аркадием на бланке Федорова.

— Значит, так выглядит старший советский следователь? — сказал он.

— Боюсь, что так.

Аркадий предъявил удостоверение. Раньше он не обращал внимания на потертые углы и трещины на сгибе. Держа красную книжечку на расстоянии вытянутой руки, Шиллер разглядывал фотографию. Даже побрившись, Аркадий ощущал, что одежда на нем выглядела так, словно он, прежде чем одеться, посидел на ней. Он боролся с желанием разгладить мятую складку на брюках.

— Петер, проверь, пожалуйста, — обратился Шиллер к белокурому мужчине.

— Не возражаете? — спросил тот Аркадия с вежливостью, с какой обращаются к подозреваемому.

— Пожалуйста.

Петер включил настольную лампу. Когда он нагнулся к свету, низ куртки приподнялся, обнажив пистолет в кобуре.

— Почему Федоров не приехал с вами? — спросил Шиллер Аркадия.

— Он просит извинить его. Утром у него группа служителей церкви, потом — исполнители народных песен из Минска.

Петер вернул удостоверение.

— Не возражаете, если позвоню?

— Разумеется, нет, — ответил Аркадий.

Петер стал звонить, а Шиллер не спускал глаз с посетителя. Аркадий поднял глаза. На потолке на небесно-голубом фоне были изображены упитанные херувимы с крошечными крылышками. Стены цвета дрезденской лазури придавали помещению мрачноватый вид. На стенах вперемешку с гравюрами висели написанные маслом портреты банкиров нескольких поколений. Казалось, что этих добрых бюргеров сначала бальзамировали, а потом уже увековечивали на холсте. На полке покоились расположенные по годам тома международных договоров, а под хрустальным колпаком стояли бронзовые часы с вращавшимся вокруг оси маятником. Аркадий заметил черно-белую фотографию с изображением обгоревшего остова здания. В кирпичные стены краями упиралась провалившаяся крыша. На переднем плане среди груды обломков стояла ванна с краном. Рядом — сбившиеся в кучку люди в серой одежде перемещенных лиц.

— Интересный снимок банка, — заметил он.

— Это действительно банк, — ответил Шиллер. — Наше здание после войны.

— Поразительное впечатление.

— Большинство стран уже оправились от удара, — сухо заметил Шиллер.

Наконец Петер до кого-то дозвонился.

— Алло! — он заглянул в письмо. — Федоров у себя? Где его можно найти? Не скажете ли точно когда? Нет-нет, благодарю, — он положил трубку и кивнул Аркадию: — Группы религиозных деятелей и певцов.

— Федоров занятой человек, — подтвердил Аркадий.

Шиллер сказал:

— Ваш Федоров идиот, если он думает, что банк «Бауэрн-Франкония» считает себя обязанным расследовать деятельность немецкого подданного. И только кретин может представить себе, что «Бауэрн-Франкония» пойдет на сделку с советским партнером.

— Таков уж Федоров, — согласился Аркадий, словно чудачества атташе вошли в легенду. — Меня лишь просили разобраться в этом деле без особой огласки. Насколько я понимаю, банк совсем не обязан помогать.

Шиллер ответил:

— У нас нет никакого желания помогать.

— Я тоже не вижу в этом необходимости, — согласился Аркадий. — Я говорил Федорову, чтобы он информировал министерство и предал дело огласке: привлек Интерпол, передал дело в суд — чем больше гласности, тем лучше. Только так можно защитить репутацию банка.

— Доброе имя банка можно защитить, попросту вычеркнув его из докладных записок о Бенце, — сказал Шиллер.

— Правильно, — согласился Аркадий. — Но учитывая сложившееся в Москве положение, никто в консульстве не осмеливается взять на себя такую ответственность.

— Вы бы взяли? — спросил Шиллер.

— Взял бы.

— Дед, хочешь моего совета? — спросил Петер.

— Разумеется, — ответил Шиллер.

— Спроси, сколько ему надо, чтобы он оставил банк в покое. Пять тысяч марок? Если он заодно с Федоровым, десять тысяч? Все эти расспросы о «ТрансКоме», Бенце и «Бауэрн-Франконии» для отвода глаз. Я смотрю на него и знаю, что он лжет. Нюхом чую. Это же чистый рэкет, им нужен выкуп. Предлагаю обзвонить другие банки и выяснить, обращались ли к ним Федоров и Ренко со своей историей о совместных предприятиях и расследованиях. Надо немедленно позвонить генеральному консулу, заявить официальный протест, а затем пригласить адвоката. Ну как?

Тонкие губы банкира были не способны даже изобразить улыбку. Хотя глаза смотрели молодо, взгляд был твердый. Шиллер разглядывал Аркадия, как мелкую монету.

— Согласен, — сказал он. — Вероятно, ты никогда в жизни не встречал ничего более похожего на правду. С другой стороны, Петер, ты ни разу не встречал советского банкира. Никаких сомнений, что банк не знает и никоим образом не имеет отношения к утверждениям лица, на которое ссылается советское консульство. Разумеется, мы не считаем себя обязанными чем-либо помогать консульству. Однако…

Он замолчал, задумавшись. Затем собрался с мыслями и поглядел на Аркадия.

— Банк не будет участвовать в расследовании, номой внук Петер из чистой любезности к «Бауэрн-Франконии» вызвался помочь вам, на строго доверительной основе, конечно.

Возмущение, написанное на лице Петера, сменилось на кислое выражение готовности.

— На неофициальной основе, — сказал Петер.

— Каким образом вы можете помочь? — спросил Аркадий.

Петер показал удостоверение, выглядевшее намного элегантнее того, что предъявил Аркадий: настоящая кожа, золотое тиснение, цветная фотография одетого в темно-зеленую куртку и фуражку лейтенанта мюнхенской полиции Шиллера Петера Кристиана. Такой сюрприз превосходил все расчеты Аркадия. Правда, он попал в собственную ловушку, потому что, откажись он от предложения, немцы будут звонить в консульство, пока не доберутся до Федорова.

— Сочту за честь, — промолвил Аркадий.

Полицейская машина Петера Шиллера представляла собой бело-зеленую «БМВ» с радиотелефоном под приборной доской. Синяя «мигалка» лежала на заднем сиденье. Петер сидел с пристегнутым ремнем безопасности и всегда сигналил, уступая путь велосипедистам, сошедшим со своей дорожки, или минуя пешеходов, послушно ожидающих, когда загорится зеленый свет, хотя в пределах видимости не было ни одного автомобиля. При этом он, казалось, с радостью переехал бы всякого, кто пошел бы на красный.

— Держу пари, что радиотелефон включен, — сказал Аркадий.

— Конечно.

Вопреки здравому смыслу, Аркадию не хватало смертельной гонки Яака и самоубийственных бросков московских пешеходов. Петер выглядел так, словно для поддержания формы он ежедневно вместо штанги поднимал молодого бычка. Куртка на нем была желтого цвета. Аркадий заметил, что желтый цвет всех оттенков был самым популярным в Мюнхене.

— Ваш дед хорошо говорит по-русски.

— На Восточном фронте научился. Был там в плену.

— У вас тоже неплохой русский.

— Считаю, что все полицейские должны его знать, — ответил Петер.

Они ехали в южном направлении, в сторону двух шпилей на Фрауенкирхе в центре города. Петер переключил передачу, чтобы пропустить чистенький, как игрушечка, трамвай. «Чтобы загореть так, как Петер Шиллер, нужно приложить немало усилий, — подумал Аркадий. — Лыжи зимой, плавание летом».

— Ваш дед сказал, что вы вызвались нам помочь. В чем именно? — спросил он.

Прежде чем ответить, Петер дважды невозмутимо на него посмотрел.

— Борис Бенц среди преступников не числится. Фактически мы знаем только, что, согласно данным службы регистрации автомашин, у Бенца светлые волосы, карие глаза, что родился он в 1955 году в Потсдаме и что он не носит очков.

— Женат?

— На Маргарите Штейн, советской еврейке. Данные на нее?

— Для начала хватит медицинских данных, данных об уплате налогов, месте работы и о прохождении военной службы.

— Потсдам находится, вернее, находился в ГДР. Понимаете ли, теперь мы все в одной Германии, но многие восточногерманские документы еще не перевезли в Бонн.

— А как насчет телефонных разговоров?

— Тс-с… Законом запрещена запись телефонных разговоров без решения суда. У нас здесь законы строгие.

— Понятно. Кроме того, есть таможенный контроль. Вы у них не наводили справки?

— Бенц может быть дома, а может находиться и где-нибудь в Западной Европе. После создания ЕЭС паспортного контроля, по существу, нет.

— На каких машинах он ездит? — спросил Аркадий.

Поддаваясь игре, Петер улыбнулся.

— На его имя зарегистрирован белый «Порш-911».

— Номерной знак?

— Не думаю, что я вправе давать более полную информацию.

— Что тут такого? Позвоните в Потсдам и запросите сведения оттуда.

— Для частных нужд? Это совершенно недопустимо.

У обелиска, в отличие от московских кольцевых развязок, машины не мчались с космической скоростью. В Москве, особенно зимой, грузовики и легковые машины громыхали по перекрестку с управляемостью диких быков. Здесь же водители, велосипедисты и пешеходы, казалось, получили распорядок на весь день. Словно дом отдыха размером с город. Петер улыбнулся, будто ему предстояло целый день развлекаться.

— Много здесь убийств? — спросил Аркадий.

— В Мюнхене?

— Да.

— Бывают пивные убийства.

— Пивные?

— Во время осенних праздников бывают порой пьяные стычки. Случается, кого-нибудь убивают.

— И эти убийства не похожи на водочные?

— Знаете, что говорят в Германии о преступности? — задал вопрос Петер.

— Что же?

— Говорят, что она противоречит закону, — ответил Петер.

Аркадий узнал деревья Ботанического сада. Как только «БМВ» остановилась у светофора, он вышел, затем вернулся и сунул в карман Петеру листок бумаги.

— Здесь номер факса в Мюнхене. Узнайте, кому он принадлежит, если это не противозаконно. На другой стороне номер телефона. Позвоните мне по нему в пять.

— Ваш номер в консульстве?

— Меня там не будет. Это частный номер. «Моя личная минута в будке», — подумал Аркадий.

— Ренко! — крикнул Петер Аркадию, когда тот уже был на тротуаре. — Держитесь подальше от банка.

Аркадий шел не останавливаясь.

— Ренко! — прокричал Петер вдогонку. — Передайте Федорову, что я сказал.

— Знаете, в старые времена мы бы обездвижили вас газом, связали и отправили в ящике домой. Больше мы так не делаем. Теперь, когда отношения с немцами стали лучше, в этом нет нужды, — говорил вице-консул Платонов.

— Неужели? — удивился Аркадий.

— Теперь за нас это делают немцы. Во-первых, я выселяю вас из этого помещения, — Платонов сдернул с протянутой через комнату веревки рубашку, оглядел разостланный на столе план Мюнхена, рогалик и пакет с соком около раковины, потом сунул рубашку в руки Федорову. — Ренко, — сказал он, — я знаю, что вы считаете это своим домом, но, поскольку комнату снимает консульство, мы можем здесь делать все, что хотим. В данный момент я намерен сообщить, что вы считаетесь бродягой, кем вы на самом деле и являетесь, так как ваш паспорт у меня, а без него вы нигде не можете зарегистрироваться.

Федоров расстегнул и широко раскрыл саквояж Аркадия, затем бросил туда рубашку и добавил:

— Немцы депортируют бродяг-иностранцев, особенно русских.

— Это вопрос экономики, — заметил Платонов. — Они считают, что с них довольно восточных немцев.

— Если надеетесь получить политическое убежище, то забудьте об этом и думать, — Федоров освободил ящики шкафа и суетливо заметался по комнате, демонстрируя свое усердие. — Уже старо. Никто не хочет принимать невозвращенцев из демократического Советского Союза.

Аркадий не виделся с вице-консулом с их первой встречи в Мюнхене, но Платонов все помнил.

— Что я вам говорил? Походите по музеям, купите сувениров… Если бы вы что-нибудь купили здесь и продали, вернувшись, вам бы на год хватило. Я предупреждал, что у вас нет официального статуса, и просил не вступать в контакт с немецкой полицией. А что сделали вы? Вы не только направились прямо к немцам, но и втянули в это дело консульство.

— Вы что, были на пожаре? — понюхал Федоров пиджак.

Ночью Аркадий выстирал бывшее на нем белье, принял душ, но сомневался, что волосы и пиджак не пахнут дымом.

Платонов разошелся:

— Ренко, дважды в неделю я хожу на чай с баварскими промышленниками и банкирами, чтобы убедить их в том, что мы цивилизованные люди, с которыми можно иметь дело и без риска предоставлять ссуды на миллионы марок. Затем являетесь вы и начинаете выкручивать руки, вымогая деньги. Федоров говорит, что он с трудом убедил лейтенанта немецкой полиции в том, что не состоит ни в каком заговоре против германских банков.

— Вам понравился бы визит гестаповца? — спросил Федоров. Он бросил в сумку бумажник, кошелек, зубную щетку и пасту Аркадия. Ключ и билет Люфтганзы он оставил у себя и положил в карман.

— Называл ли он конкретный банк? — спросил Аркадий.

— Нет, — Федоров заглянул в холодильник и обнаружил, что он пуст.

— Заявляли ли немцы официальный протест?

— Нет, — Федоров сложил план города и бросил его в сумку.

— Давала ли с тех пор знать о себе полиция?

— Нет.

«Даже после аварии с автомашиной? Интересно», — подумал Аркадий.

— Мне нужен мой билет на самолет, — сказал он.

— Вообще-то говоря, он вам не нужен, — Платонов бросил на стол билет Аэрофлота. — Мы высылаем вас сегодня домой. Федоров посадит вас на самолет.

— Моя виза действительна еще неделю, — возразил Аркадий.

— Считайте, что ваша виза аннулирована.

— Мне нужны указания из прокуратуры. До их получения я не могу уехать.

— С прокурором Родионовым трудно связаться. Я невольно спрашиваю себя, почему он послал следователя с туристской визой и не дал ему никаких полномочий. Все это очень странно, — Платонов прошел к окну и посмотрел на привокзальные пути. Через плечо вице-консула Аркадий видел плавно движущиеся поезда, пассажиров, стоящих на ступеньках утренних пригородных поездов. Платонов восхищенно воскликнул: — Какой порядок!

— Я не поеду, — сказал Аркадий.

— У вас нет выбора. Если не мы посадим вас в самолет, так это сделают немцы. Подумайте, как это отразится на вашей характеристике. Я предлагаю вам легкий выход из положения, — убеждал его Платонов.

— И все из-за того, что меня выселили?

— Да. Все так просто, — сказал Платонов, — и совершенно законно. Мне же нужно заботиться о хороших дипломатических отношениях.

— Меня еще ни разу не выселяли, — сказал Аркадий. — Арестовывали, ссылали, но так вот просто не выселяли.

— Теперь и это предстоит, — Федоров смахнул с веревки в саквояж оставшиеся постирушки.

Открылась дверь. В прихожей появилась черная собака. Аркадий подумал, что это тоже связано с выселением. Огромный лохматый зверь с темными агатовыми глазами казался помесью пса с медведем. Он уверенно вошел в квартиру и с одинаковой подозрительностью оглядел всех троих.

В прихожей послышались неравномерные шаги, и внутрь заглянул Стас.

— Куда-нибудь едешь? — спросил он Аркадия.

— Выставляют.

Стас вошел, не обращая внимания на Платонова и Федорова, хотя Аркадий был уверен, что он знал, кто они такие. Ведь Стас изучал советских аппаратчиков всю жизнь, а человек, всю жизнь изучавший червей, узнает их сразу. Федоров хотел было бросить белье, которое держал в руках, но собака повернулась в его сторону, и он еще плотнее прижал его к себе.

— Вчера вечером я посылал к тебе Томми. Вы виделись? — спросил Стас Аркадия.

— Мне очень жаль Томми.

— Значит, ты слышал о несчастном случае?

— Я был свидетелем, — ответил Аркадий.

— Мне бы хотелось знать, что случилось?

— Мне тоже, — сказал Аркадий.

Глаза у Стаса блестели сильнее обычного. Он взглянул на Платонова и нагруженного стираным бельем Федорова. Собака тоже. Стас снова бросил взгляд на открытый саквояж.

— Тебе нельзя уезжать, — сказал он таким тоном, будто принял решение.

Вмешался Платонов.

— Существуют немецкие законы. Раз Ренко негде остановиться, консульство ускоряет его возвращение домой.

— Поживешь у меня, — сказал Стас Аркадию.

— Не так-то просто, — перебил Платонов. — Приглашения советским гражданам должны подаваться в письменном виде и получать предварительное одобрение. Его виза аннулирована, и у него уже есть новый билет до Москвы, так что это невозможно.

— Можешь ехать сейчас? — спросил Стас Аркадия.

Аркадий отобрал у Федорова свой ключ от ячейки в камере хранения и билет Люфтганзы и сказал:

— Вообще-то я почти уложился.

Стас жил один… и не один. Находясь в прихожей, нельзя было не коснуться локтем Гоголя и Горького. В стенном шкафу обитали поэты от Пушкина до Волошина. Возвышенными думами Толстого были заполнены полки над шведской акустической системой, лазерным проигрывателем и телевизором. Всюду лежали горы годовых подшивок газет и журналов. «Малейшая оплошность, — подумал Аркадий, — и можно погибнуть под лавиной устаревших новостей, музыки, фантастики и романтической литературы».

— Мне не нравится считать это беспорядком, — сказал Стас. — Предпочитаю считать это полнокровной жизнью.

— Похоже на полнокровную жизнь, — согласился Аркадий.

— Чего не хватает в гостиницах, — заметил Стас, — так это души.

Лайка села у двери. Аркадий почти не видел ее глаз, скрытых под лохматой шерстью, но чувствовал, что она следит за каждым его движением.

— Благодарю, но мне нужно кое-куда съездить, — сказал он.

Оставшуюся после визита к директору радиостанции часть дня Аркадий следил за домом Бенца. Теперь уже смеркалось, и в комнате было почти темно. Он решил ездить на метро до закрытия или купить дешевый билет на первый утренний поезд и ожидать его на станции. Таким образом он станет скорее мигрантом, нежели бродягой. Он зашел к Стасу, чтобы только забрать вещи.

Из головы Аркадия никак не выходил один вопрос. Он напрашивался сам собой, и в конце концов Аркадий не удержался:

— А где остановился Макс?

— Не знаю. Выпьем на дорожку, — предложил Стас. — Кажется, тебе предстоит долгая ночь.

Не успел Аркадий возразить и, обойдя собаку, выйти за дверь, как хозяин сбегал на кухню и вернулся с двумя стаканами и запотевшей бутылкой водки.

— Мечта! — воскликнул Аркадий.

Стас плеснул по полстакана.

— За Томми.

От холодной водки у Аркадия на мгновение сжалось сердце. На Стаса алкоголь, казалось, никак не подействовал: он был словно хрупкая тростинка, которой не страшно наводнение. Он снова наполнил стаканы.

— За Майкла, — предложил Стас, — и за змею, которая его укусит.

Аркадий выпил и за это и поставил стакан на стопку бумаг подальше от Стаса.

— Просто любопытно. Ты изо всех сил стараешься насолить американцам. Почему они тебя не выгоняют?

— Немецкий закон о труде. Немцы не хотят держать иностранцев на пособии. Поэтому если у тебя есть работа, то тебя практически невозможно уволить. На станции проводятся собрания американской администрации и русского персонала. По закону протоколы составляются на немецком языке. Американцы выходят из себя. Майкл раз в год пытается меня уволить. Такое наслаждение, словно моришь голодом акулу. Во всяком случае, мои программы хорошо идут в эфире.

— Тебе нравится ставить его в трудное положение?

— Расскажу тебе, что значит по-настоящему трудное положение. Это когда евреи из числа сотрудников обвинили станцию в антисемитизме, обратились в немецкий суд и выиграли процесс. Вот это — трудное положение. И я не хочу, чтобы Майкл забывал о таких эпизодах.

— А когда Макс снова переметнулся в Москву, разве это не было трудное положение?

Стас тяжело вздохнул.

— Трудно было нам с Ириной. Фактически трудно было всем. С безопасностью у нас и раньше были проблемы.

— Майкл говорил. Взрыв?

— Оттого у нас теперь ворота и высокие стены. Но бегство обратно в Москву главы русской секции — проблема безопасности на другом уровне.

— Я бы сказал, что Майкл ненавидит Макса больше, чем тебя.

— Это тебе так кажется, — Стас посмотрел на пустой стакан. — Я знаю Макса десять лет. Меня всегда поражало, как он мог ладить с американцами и с нами. Он менялся в зависимости от того, где он был и с кем он был. Мы с тобой русские. А Макс — жидкость. Он изменяет форму в зависимости от формы сосуда, который он заполняет. В жидком состоянии он король. Макс вернулся из Москвы еще большим бизнесменом, чем был раньше. Американцы не могут не верить Максу, потому что он как зеркало. Для них он просто еще один американец.

— А что у него за бизнес?

— Не знаю. До того, как уехать, он бывало говорил, что на развале Советского Союза можно нажить состояние. Он говорил, что, как и при любом огромном банкротстве, все равно остаются активы и собственность. Кто владеет самыми большими общественными зданиями, лучшими курортами, более или менее приличными жилыми домами?

— Партия.

— Да, коммунистическая партия. Макс говорил, что нужно всего лишь переменить название, объявить ее компанией и реорганизовать структуру. Вышвырнуть собственников, оставить добро.

Секрет заключался в том, что Стас съедал весь свой дневной рацион за завтраком: печенка, копченая лососина, картофельный салат запивались бесчисленными чашками кофе. У него был видеомагнитофон и огромный для холостяка телевизор.

Манипулируя дистанционным пультом, Аркадий прокручивал видеокассету. При быстрой перемотке вперед на экране мелькали монахи, Мариенплатц, пивная на открытом воздухе, уличное движение, пивной зал, лебеди, опера, праздники урожая, Альпы, снова пивная на воздухе. Стоп. Он перемотал назад и снова начал последний сюжет: солнечные пятна на живой изгороди из жимолости; пчелы над ней; посетители, отяжелевшие после сытного обеда, кроме женщины за одним из столиков. Он остановил пленку в момент, когда она поднимала бокал.

— Никогда ее не видел, — сказал Стас. — Удивительно также, что я никогда не был в этой пивной. А я думал, что побывал во всех.

Экран снова ожил. Женщина подняла бокал выше. Белокурые волосы откинуты назад, на черном кашемире золотая цепочка, темные очки в форме кошачьих глаз придают лицу веселое выражение, красные ногти, красные губы, произносящие по-русски: «Я тебя люблю».

Стас отрицательно потряс головой.

— Я бы ее запомнил.

— На Радио «Свобода»? — спросил Аркадий.

— Вряд ли.

— В окружении Томми?

— Возможно, но я ее никогда не встречал.

Аркадий попробовал подойти с другой стороны.

— Мне бы хотелось посмотреть, где работал Томми.

— «Красный архив»? В следующий раз, если я попытаюсь выписать тебе пропуск, охранники позвонят Майклу. Я не прочь подразнить его, но он просто-напросто прикажет охране не впускать тебя.

— Майкл все время находится на станции?

— Нет. С одиннадцати до двенадцати он играет в теннис в клубе, что через улицу. Но он всюду берет с собой телефон.

— А ты будешь на станции?

— Я буду у себя за столом до полудня. Я же пишу. Превращаю упадок в падение Советского Союза в короткие фразы.

Камера была похожа на финскую баню: пятнадцать квадратных метров пола, выложенного белой кафельной плиткой, стены — голубой; у одной из них — кровать, напротив — скамья, в углу — туалет; за решеткой из нержавеющей стали — свернутый шланг для уборки помещения; брючный ремень и шнурки Аркадия — в ящичке около шланга. Каждые десять минут в камеру заглядывал полицейский, чуть постарше юного пионера, чтобы убедиться, не повесился ли Аркадий на своем пиджаке.

В полдень дали пачку сигарет. Странно, но Аркадий курил меньше, чем обычно, будто сытость убивала и аппетит легких.

Ужин принесли на пластмассовом подносе, разделенном на ячейки: говядина в коричневом соусе, клецки, морковь с рубленными корешками петрушки, ванильный пудинг. Пластмассовый прибор.

Когда он звонил по номеру факса с вокзала, на другом конце ответил голос Людмилы. Если даже она знала Руди, то не знала, что его нет в живых, когда спрашивала: «Где Красная площадь?»

В Советском Союзе норма жилой площади пять квадратных метров на человека, так что эта камера предварительного заключения была настоящей квартирой. Кроме того, стены советской камеры представляли собой нечто вроде открытого письма: штукатурка была исцарапана бесчисленными личными посланиями и посланиями, адресованными всем, как то: «Партия пьет народную кровь!», «Дима пришьет сук, из-за которых сел!», «Дима и Зета — любовь навеки!» А рядом рисунки: тигры, кинжалы, ангелы, голые женщины в полный рост, стоячие члены, голова Христа. Здесь же плитки гладкие, хорошо обожженные — не поцарапаешь.

Он был уверен, что самолет Аэрофлота уже улетел. Есть ли вечерний рейс у Люфтганзы?

Сворачивая пиджак, чтобы положить его под голову, Аркадий наткнулся в кармане на скомканный конверт и узнал старческий тонкий почерк. Это было письмо отца, которое передал ему Белов и которое он больше недели — с русского кладбища до немецкой камеры — носил с собой, словно капсулу с ядом, о существовании которой совсем забыл. Он скомкал конверт и бросил его за решетку. Ударившись о решетку, конверт откатился к водоспуску посреди камеры. Аркадий швырнул его снова, и снова он отскочил и подкатился к его ногам.

Бумага шуршала, разворачиваясь. Какие последние слова мог написать генерал Кирилл Ренко? После бесконечных проклятий еще одно проклятие? Каков он, последний удар, в войне отца с сыном?

Аркадий помнил любимые выражения отца: «сосунок» — это когда Аркадий был совсем маленьким; «поэт, не от мира сего, засранец, кастрат» — эти слова сыпались на студента; «трус» — когда Аркадий отказался поступать в военное училище. И с тех пор неизменное — «неудачник». Что еще приберег генерал напоследок?

Он годами не разговаривал с отцом. Нужно ли в столь трудный для себя час, находясь в этой кафельной клетке, позволить отцу нанести очередной удар? Положение было по-своему забавным. Генерал, даже мертвый, проявлял инстинкты палача.

Аркадий разгладил бумагу. Рывком надорвал уголок конверта и осторожно, поддев пальцем, открыл его до конца; не удивился бы, если бы отец прикрепил там бритву. А впрочем, бритвой будет само письмо. Какие еще оскорбительные слова ему доведется услышать?

Аркадий подул в конверт и вытащил из него пол-листа папиросной бумаги. Разгладив ее, поднес к свету.

Почерк был неровным, неустойчивым. Не письмо, а последнее «прости» со смертного одра. По всему видно, что генерал едва держал ручку. Ему удалось всего одно слово: «Ирина».

Ночное движение на Леопольдштрассе представляло собой сверкающую мешанину яркого света автомобильных фар, витрин магазинов и уличных кафе.

Сидя за рулем, Петер закурил.

— Приношу извинения за камеру. Нужно было поместить вас куда-нибудь, где вас не могли бы достать Майкл и Федоров. Во всяком случае, вы их здорово уделали. Можете гордиться. Они никак не поймут, как вы подменили телефоны. Без конца показывали мне: вот машина, вот корт, вот машина…

Он подал рычаг вперед и, маневрируя, обошел другие автомобили. Местами Аркадию казалось, что Петер едва сдерживается, чтобы не выехать на тротуар, лишь бы только вырваться вперед.

— Видно, у Майкла специальный телефон, с микширующим устройством, обеспечивающим секретность. Он расстроился, потому что пришлось бы заказывать новый в Вашингтоне.

— Выходит, он нашел свой аппарат? — спросил Аркадий.

— В том-то все и дело. Он воспользовался вашим советом.

Когда Федоров ушел, Майкл натянул штаны, набрал свой номер и пошел прогуляться. Проходя мимо мусорного ящика, услышал, как оттуда тихо звонит его телефон. Нашел, как котенка.

— Значит, никаких обвинений?

— Вас видели выходящим из гаража, где был похищен первый аппарат, но, когда я закончил допрашивать служителя, он уже был не в состоянии разобраться, какого вы роста, блондин вы или брюнет. Если бы ему подсказать, он, возможно, дал бы более точное описание. Главное, что вы все еще здесь и должны меня благодарить.

— Спасибо.

Петер расплылся в улыбке.

— Собственно говоря, это не составило труда. До чего же русские чувствительны!

— Вы считаете, что вас недооценили?

— Не приняли во внимание. Хорошо, конечно, что американцы и русские ладят между собой, но это совсем не значит, что они могут отправить вас в Москву, когда им захочется.

— Почему вы не взглянули на факс Майкла, когда я вас просил?

— Я уже знал его. Я позвонил по этому номеру, когда погиб ваш приятель Томми. Ответила женщина. Я так устроен, что, если кого-то убивают, я становлюсь особенно любопытным, — он передал Аркадию пачку сигарет. — Знаете, мне понравилась ваша авантюра с телефонами. Мы, должно быть, похожи. Если бы вы не вкручивали мне мозги, мы могли бы стать хорошими напарниками.

Утром из-за плотного тумана водители включили фары. Велосипедисты появлялись и исчезали словно привидения.

Ирина жила в квартале от парка, на улице, где жилые дома перемежались со студиями художников и салонами дамской моды. Все здания, кроме ее дома, выстроенного в простой современной манере, были выдержаны в отживающем свой век югендстиле. Хотя ее окна и находились в дальнем конце дома, Аркадий отыскал глазами нужный балкон, хромированные перила на фоне пышно разросшейся и блестевшей от дождя зелени. Он стоял на автобусной остановке в конце улицы — самом подходящем и малозаметном месте для ожидания.

Есть ли из кухни выход на балкон? Его воображению представало тепло помещения, запах кофе. Представлялся и Макс, наливающий себе еще чашечку, но надо было либо исключать его из воображаемой картины, либо всецело отдаваться парализующей ревности. Ирина может отправиться на станцию на машине. Хуже того, она может выйти вместе с Максом. Он цеплялся за надежду, что она одна, что вот она вытирает чашку и блюдечко, надевает плащ и собирается выходить.

Посреди улицы остановился автофургон. Водитель выбрался из кабины, открыл задние дверцы, спустил на землю с помощью гидравлического подъемника тележку с вешалками и покатил ее в магазин одежды. «Дворники» продолжали ритмично работать, хотя дождя не было — он как бы висел в воздухе мелкой пылью. За машинами оставались блестящие следы. Чтобы лучше видеть окно Ирины, Аркадий сошел на мостовую, но тут подошел автобус, и ему пришлось вернуться на тротуар. Пассажиры входили в автобус и все до одного — поразительная вещь! — компостировали свои билеты.

Автобус ушел. Отъехал и фургон. Спустя минуту Аркадий заметил, что зеленая стена плюща на балконе Ирины потемнела. Значит, в квартире выключили свет. Он еще минуту смотрел на дверь подъезда, пока до него не дошло, что она вышла в то время, когда фургон загораживал ему вид. Он ожидал, что в такую погоду она поедет автобусом, а она ушла в обратном направлении через парк, и он упустил ее.

Аркадий побежал через улицу к парку. Ему и без того от волнения было трудно разглядеть, что там впереди, а тут еще со всех сторон мелькали зонтики. Между машинами лавировал на велосипеде турок в свернутом из газеты колпаке. На противоположной стороне улицы плотной стеной вставали гигантские буки. Несколько дальше в ворота парка входила женщина в белом плаще.

Аркадий побежал быстрее. Радиостанция находилась по другую сторону парка. Чтобы выйти к ней, надо было пересечь его по диагонали. Он вбежал в ворота: дорожки, извиваясь, разбегались вправо и влево. Английский парк называют «зелеными легкими» Мюнхена. В нем река, ручьи, лес, озера. Все это сейчас было затянуто туманом, отчего в парке веяло холодом. Аркадий поднял воротник пиджака.

Он слышал ее. Слышал, по крайней мере, что впереди кто-то идет. Помнил ли он ее походку? Широкий, уверенный шаг. Она ненавидела зонты, не любила толпу. Аркадий поспешил за отдававшимися эхом шагами, боясь, что если промедлит, она уйдет еще дальше. Конечно, если только это она. Тропинка, похоже, сворачивала в сторону. Над головой в тумане терялись вершины буков. Деревья пониже склонились по бокам аллеи, словно прося подаяния. Там, где тропинка пересекала ручей, над водой, словно призрачное видение, клубился пар. Какое-то живое существо, похожее на большую гусеницу, быстро перемещалось с места на место, обнюхивая сырые листья. Вблизи оно оказалось таксой с жесткой, как проволока, шерстью. Сзади ковылял одетый в желтый плащ хозяин с совочком и целлофановым мешочком в руках.

А Ирина исчезла из виду — если только это была Ирина. Сколько лет виделась она ему во многих женщинах! Это была несбыточная мечта, кошмар всей его жизни.

Казалось, Аркадий остался один во всем парке. Он слышал, как на листья медленно садится туман, как на влажную землю падают с буков орешки, как порхают в ветвях невидимые птицы. Посветлело, и он увидел, что стоит на краю широкой поляны, окруженной густой зеленью. В дальнем конце поляны мелькнула и исчезла белая фигура.

Стараясь ровно дышать и высоко, словно журавль, поднимая ноги, он побежал по траве. Когда он добежал до места, где мелькнул светлый плащ, в пределах видимости опять никого не было. Но теперь он по крайней мере знал, в каком направлении она идет. Тропинка вела вдоль красновато-коричневой стены кленов и лениво клубящегося пара еще над одним ручьем. Он снова услышал шаги и, когда кончились клены, увидел ее, идущую с сумочкой через плечо. Плащ был скорее серебристый, чем белый. Ничем не покрытые волосы потемнели от дождя. Она оглянулась и, ускорив шаги, пошла дальше.

Они двигались с одной скоростью в десяти шагах друг от друга по темной еловой аллее. Там, где тропинка сузилась и лентой побежала промеж берез, она задержала шаг, потом остановилась и прислонилась к белому как снег стволу березы, ожидая, когда он нагонит ее.

Они молча пошли рядом. У Аркадия было ощущение, будто он приблизился к лани. «Одно неосторожное слово, — думал он, — и она стремглав умчится прочь, навсегда». Когда она повернула к нему лицо, он не осмелился заглянуть ей в глаза. Достаточно того, что они шли бок о бок. Одно это уже было победой.

Его очень огорчало, что он предстал перед ней в таком жалком виде: ботинки облеплены мокрыми листьями, одежда прилипла к спине, тощий, как жердь, в глазах голодный блеск.

Они подошли к озерку: черная, неподвижная вода. Ирина посмотрела на их отражения, на мужчину и женщину, глядящих на них из воды, и сказала:

— Самое печальное зрелище в моей жизни.

— Я? — спросил Аркадий.

— Мы.

Макс сидел за рулем «Даймлера», отделанного по кузову мореным дубом. Клаксон звучал как приглушенный звук трубы. Макс был прекрасно настроен, словно они были на веселой прогулке и мысль о поездке втроем принадлежала ему.

Немецкий пейзаж скрывался за серой завесой дождя. От сидевшей впереди Ирины исходило ощутимое тепло. Она оперлась спиной о дверцу, чтобы включить в разговор Аркадия или, похоже, исключить из него Макса.

— Выставка тебе понравится. Работы русских художников. Некоторые из них ни разу не выставлялись в Москве, во всяком случае, для широкой публики.

— Каталог составила Ирина, — вставил Макс. — Она по праву должна быть там.

— В нем только о происхождении полотен, Аркадий, но сама живопись действительно прекрасна.

— Разве критикам дозволено употреблять термин «прекрасный»? — спросил он.

— В данном случае, — заверила она его, — можно сказать, что она безупречна.

Аркадий с наслаждением узнавал об этой другой стороне ее жизни, сочетающей свежие знания и суждения. Теперь и он был мастером своего ремесла, что касается умения вытягивать сети и шкерить рыбу. Почему бы ей тогда не быть знатоком искусства? Макс, кажется, тоже гордился ею.

Сидя позади, он не мог сказать, где они пересекли не существующую теперь границу с Восточной Германией. Там, где дорога сужалась, они ехали медленнее из-за неожиданно выныривавших из тумана сельскохозяйственных машин. Когда дорога освобождалась, они снова мчались вперед, словно все трое находились в пузырьке воздуха, несущемся в дождевом потоке.

Было ощущение, что в сложившейся ситуации события на время отложены (отчасти благодаря самообладанию Макса). Аркадий размышлял о том, что Макс хотел убить его в Москве, а вместо этого позволил ускользнуть в Мюнхен. Он был уверен, что Макс желал его смерти в Мюнхене, а вышло так, что везет его в Берлин. С другой стороны, Аркадию было не достать Макса. Что он мог выставить против него? На каком основании? Он даже не мог задавать вопросы, не опасаясь обвинений со стороны Ирины в том, что он снова использует ее в своих целях, чтобы не потерять второй раз.

— Поскольку Ирина занята, — сказал Макс, — позвольте мне показать вам город. Бывали в Берлине раньше?

— Когда служил в армии. Его часть располагалась там, — ответила за Аркадия Ирина. Он удивился, что она это помнит.

— Чем занимались? — спросил Макс.

Аркадий ответил:

— Прослушивал переговоры американского командования, переводил их советскому командованию.

Ирина заметила:

— Как и ты на Радио «Свобода», Макс.

Она все чаще отпускала саркастические замечания в адрес Макса, и стенки их воздушного пузырька сотрясались от смеха, но шикарная машина все же принадлежала Максу, и они ехали, куда их вез он.

— Я покажу вам новый Берлин, — заверил он Аркадия.

Утро было ясное, сухое, на небе ни облачка. Аркадий с Максом не спеша брели по тем же местам, где он был ночью. Ирина в галерее помогала в оформлении выставки.

Макс был из числа тех, кто любил понежиться на солнышке. На нем был светло-желтый костюм цвета сливочного масла. В отражении витрин он выглядел так, словно, вняв просьбе докучливого приятеля, согласился побродить с ним, сходить пообедать или же пройтись вместе с ним по какому-то делу. Он держал Аркадия под руку, всем своим видом говоря: «Взгляните, с каким неотесанным малым приходится всюду таскаться». Они случайно встречались взглядами, и в маленьких черных точках зрачков Макса Аркадий читал, что ночью он не спал с Ириной и что его ложе было не более удобным, чем то, на котором спал Аркадий.

— Это же мечта застройщиков, — сказал Макс. — Эта часть Берлина всегда отличалась пышностью. Университет, опера, кафедральный собор, великолепные музеи всегда находились в Восточном Берлине. Мы, советские, понастроили столько уродливых сооружений, сколько смогли, но нам никогда не хватало ни средств, ни энергии капиталистических предпринимателей. В Западном Берлине есть магазины, являющиеся самой дорогой недвижимостью в мире. Представьте себе стоимость Восточного Берлина. Сами того не сознавая, мы, русские, спасли его. Сейчас буквально на глазах происходит метаморфоза: Восточный Берлин выбирается из кокона.

При дневном свете Фридрихштрассе была совсем иной. В темноте Аркадий не видел, сколько правительственных зданий было выпотрошено. В одном месте деревянный щит с нарисованными окнами огораживал фундамент закладываемой галереи «Лафайет». В другом стояло здание, до самого верха спеленутое тяжелой парусиной. Хотя по сравнению с Ку'дамм улица была относительно пустынна, отовсюду слышались звуки работающих землеройных машин, подъемных кранов, стук копров.

Аркадий спросил:

— А дом, где мы ночевали, принадлежит вам?

Макс рассмеялся:

— Больно вы подозрительны. Я ищу мечту, а вы — отпечатки пальцев.

Под липами по-прежнему стояли «Трабанты», но «Фольксвагенов», «БМВ», «Вольво», «Мазератти» было куда больше. Из распахнутых окон летела асбестовая пыль и раздавался визг электродрелей. На закрашенных мелом стеклах были выведены названия будущих филиалов «Мицубиси», «Алиталии», Ай-би-эм. В советском посольстве, через улицу, на ступенях было пусто, в окнах темно. В одной из боковых улочек из кафе на тротуар вынесли белые стулья и столики. Макс и Аркадий сели и заказали кофе.

Макс взглянул на часы, водонепроницаемый хронометр на золотом браслете.

— У меня через час встреча. Я агент по аренде дома, в котором вы ночевали. Для бывшего советского гражданина сделки, связанные с недвижимостью, все равно что возвращение к жизни. У вас есть какие-либо ценности?

— Кроме книг? — спросил Аркадий.

— Кроме книг.

— Кроме радио?

— Кроме радио.

— Мне досталось в наследство ружье.

— Другими словами, нет, — Макс помолчал. — Можно кое-что устроить. Вы умны, знаете английский и немного немецкий. Если прилично одеться, будете выглядеть довольно респектабельно.

Подали кофейник, булочки с маком и клубничное варенье. Макс налил в чашки кофе.

— Трудность заключается в том, что вы, по-моему, не представляете, насколько изменился мир. Вы экземпляр из прошлого. Словно прибыли из Древнего Рима, преследуя кого-то, кто нанес оскорбление Цезарю. Ваше представление о преступнике по меньшей мере устарело. Чтобы остаться, вам придется со всем этим расстаться, выбросить все это из головы.

— Так вот и выбросить?

— Как немцы. В войну Западный Берлин был полностью разрушен, так что им пришлось все строить заново. В результате сделали из города витрину капитализма. А мы? Мы построили Стену, которая, разумеется, послужила пьедесталом для Западного Берлина.

— Почему же вы не вкладываете здесь средства?

— Это означало бы смотреть в прошлое. Откровенно говоря, Западный Берлин ничего собой не представляет. Это остров, клуб вольнодумцев и молокососов, уклоняющихся от военной службы. Но единый Берлин станет столицей мира.

— Действительно звучит заманчиво.

— Так оно и есть. Прошу прощения, но Стена была значительно более ощутимой реальностью, чем дело, которое вы расследуете. Ныне она сгинула, и Берлин наконец может процветать. Только подумайте: с лица земли стерто более двухсот километров кирпичной кладки, и в центре Берлина будет теперь застраиваться еще одна тысяча освободившихся квадратных километров. Это величайшая возможность для операций с недвижимостью за всю вторую половину двадцатого столетия.

Во взгляде Макса было столько убежденности, что Аркадий понял, что имеет дело с прирожденным бизнесменом. Макс предлагал картину будущего, и оно захватывало. Приметы будущего просматривались на протяжении всей улицы. Повсюду эхом отдавались его настойчивые звуки. Тишина царила только в здании советского посольства, неуклюжей громадой возвышавшемся над деревьями.

Аркадий спросил:

— Разделяет ли Майкл ваше представление о будущем? Для заместителя директора радиостанции по вопросам безопасности он довольно охотно приветствовал вас у себя.

— Майкл несколько отчаялся. Если американцы бросят станцию, он останется с европейскими привычками и без конкретного ремесла. У него нет диплома коммерческого администратора, есть только «Порш». Уж если он смог приспособиться к новому положению, то вам и подавно следует.

— Каким образом?

— Вас сюда привело ваше расследование. Что вы будете делать дальше — это уже другой вопрос. Займетесь серьезным делом или вернетесь назад?

— Как по-вашему?

— Буду откровенен, — сказал Макс. — Мне было бы безразлично, если бы не Ирина. Ирина — часть Берлина. У нее все шансы извлечь пользу. Зачем вам надо отбирать это у нее? У нее никогда не было возможности пользоваться благами, которые дают деньги.

— И она получит эту возможность, если будет с вами?

— Да. Я не отношу себя к совершенно непорочным людям, но состояния не сколачиваются с помощью «спасибо-пожалуйста». Готов спорить, что, когда изобрели колесо, оно наверняка кого-нибудь переехало, — Макс вытер салфеткой рот. — Я понимаю, что вы оказываете определенное влияние на Ирину. Каждый эмигрант перед кем-нибудь чувствует вину.

— В самом деле? Перед кем же чувствуете вину вы?

Однако опытного коммивояжера не обескуражишь грубостью. И Макс ответил:

— Это не вопрос нравственности. Это даже не вопрос, «вы или я?» Просто я способен перестраиваться, а вы нет. Возможно, как следователь, вы герой, но вы фигура из прошлого. Вам здесь ничто не светит. Я хочу, чтобы вы честно спросили себя, что лучше для Ирины — идти вперед или вернуться в прошлое?

— Это дело Ирины.

— Слушайте, Ренко, это же признание того, что вы хорошо знаете правильный ответ. Разумеется, решать Ирине. Но дело в том, что мы с вами знаем, что лучше. Мы только что из Москвы. Оба знаем, что, если она вернется, я смогу лучше защитить ее. Сомневаюсь, протянете ли вы там хоть один день. Значит, мы говорим о возвращении старых чувств, так, что ли? О вас обоих, как о бедных, но любящих беженцах? Когда советское правительство будет стараться депортировать вас, думаю, вам потребуется влиятельный покровитель; и, откровенно говоря, на его роль я не вижу никого, кроме себя. Как только вы решите остаться, вам придется бросить свое расследование. Ирина бросит вас тут же, едва поймет, что вы остались не только ради нее.

— Если вы так считаете, то почему же не сказали ей, что преследую-то я вас?

Макс вздохнул, как бы признавая, что он по достоинству оценил выпад Аркадия.

— К сожалению, Ирина до сих пор высокого мнения о ваших способностях. Она могла бы подумать, что вы правы. Мы на рогах дилеммы: на одном — вы, на другом — я. Мы сосуществуем. Вот почему нравственность здесь совершенно ни к чему. Поэтому нам придется прийти к какому-то соглашению.

Макс расплатился и ушел, а Аркадий в одиночестве побрел к Бранденбургским воротам с Победой в дневных одеждах медного оттенка. Вокруг нее кружили стрижи, ловя на лету насекомых. Он смешался с гуляющими по лугу туристами. Хотя брюки снизу и ботинки вымокли, холода он не чувствовал: от земли исходило летнее тепло. В траве виднелись султанчики белых цветов. Между шариками клевера сновали пчелы, восполняя упущенное во время плохой погоды. Через луг была проложена велосипедная дорожка. По ней пронеслась цепочка велосипедистов в шлемах и цветных костюмах в обтяжку — словно флаги над автоколонной. Знали ли они, что нарушают границы Максова нового Берлина?

В небольшой картине, висевшей несколько обособленно, Аркадий узнал «Красный квадрат» — одну из самых известных работ Малевича. Кстати, изображенное на ней не представляло собой правильного квадрата, так как его верхний правый угол был значительно выше левого. Да и красный цвет был здесь не единственный: подойдя поближе, Аркадий увидел, что квадрат как бы плавает на белом фоне.

Казимир Малевич, сын сахарозаводчика; является, пожалуй, величайшим русским художником нашего столетия, и наверняка наисовременнейшим, хотя и умер в тридцатые годы. Он подвергался нападкам как буржуазный идеалист, его полотна были упрятаны в запасники музеев. Однако, несмотря на это, в России знали образы, созданные этим художником. Аркадий, как и многие из московских студентов, отваживался писать изображения красного квадрата, черного, белого… и производил на свет макулатуру. Малевич же создал произведения искусства, и теперь мир преклонял перед ним колени.

Галерея быстро пополнялась экспонатами. В отдельном зале висели полотна других художников русского авангарда — культурного течения, возникшего незадолго до революции и задушенного Сталиным в первые же годы советской власти. Здесь были этюды, образцы керамики и книжных переплетов. Правда, отсутствовали конфетные обертки, о которых упоминал Фельдман. Зал был практически пуст, потому что всех притягивал простой красный квадрат на белом фоне.

— Я обещала тебе, что выставка будет прекрасной. В русском языке понятия «прекрасный» и «красный» имеют один и тот же корень. Как ты ее находишь?

— Мне страшно нравится.

— Ты очень хорошо сказал.

Ирина сияла.

— Поздравляю, — сказал Макс, подходя с бокалами шампанского. — Это успех.

— Откуда у вас Малевич? — спросил Аркадий. Он не мог себе представить, чтобы Русский государственный музей одолжил одно из самых ценных своих приобретений частной галерее.

— Терпение, — сказал Макс. — Вопрос, сколько за нее дадут.

Ирина ответила:

— Ей нет цены.

— Если считать в рублях, — возразил Макс. — А здесь у людей есть марки, иены и доллары.

Он проснулся среди ночи и понял, что в комнате Ирина. Она была в плаще, босые ноги — в заливавшем пол молочном свете луны. Она заговорила.

— Я сказала Максу, что ухожу от него.

— Хорошо.

— Нет. Он говорит, что знал, что так случится, как только ты появился в Мюнхене.

Аркадий сел.

— Забудь о Максе.

— Макс всегда хорошо относился ко мне.

— Завтра куда-нибудь переберемся.

— Нет, здесь ты в безопасности. Макс готов помочь. Ты не знаешь, каким великодушным он может быть.

Ее присутствие заполнило собой все. По ее тени он мог бы нарисовать ее лицо, глаза, рот. Он чувствовал ее запах и даже ощущал его на вкус. В то же время он знал, каким непрочным было его положение. Почувствуй она хоть малейшую подозрительность с его стороны по отношению к Максу, и он тут же потеряет ее.

— Почему ты не любишь Макса? — спросила она.

— Ревную.

— Ревновать надо Максу. Он всегда был добр ко мне. Это он помог с картиной.

— Каким образом?

— Свел продавца с Ритой.

— Ты знаешь, кто продавец?

— Нет. Макс знает уйму людей. Он может помочь и тебе, если ты согласишься.

— Как хочешь, — ответил Аркадий.

Она наклонилась и поцеловала его. Не успел он встать, как она ушла.

Орфей спустился в подземное царство спасти Эвридику. Согласно греческой легенде, он нашел ее в Царстве теней и повел по бесконечным пещерам на поверхность. Единственный запрет, который боги наложили на Орфея, состоял в том, чтобы он не оглядывался, пока не выйдет на поверхность. По пути он чувствовал, как она начала из призрака превращаться в теплую живую плоть.

Аркадий размышлял о логических проблемах. Очевидно, Орфей шел впереди. Когда они петляли по уступам подземного пути, держал ли он ее за руку? Или же привязал ее кисть к своей, словно он был сильнее?

Но, когда они потерпели неудачу, виновата была не Эвридика. Пусть они приближались к свету, проникавшему сквозь вход в пещеру, через который они могли окончательно спастись, обернулся-то Орфей и своим взглядом снова обрек Эвридику на смерть.

Некоторым мужчинам приходилось оглядываться назад.

Поначалу Аркадий сомневался, была ли у него Ирина на самом деле, потому что внешне, казалось, ничего не изменилось. Макс повел их завтракать в отель на Фридрихштрассе, хвалил качество реконструкции ресторана, разливал кофе и раскладывал газеты по важности отзывов.

— Время выбрали хорошо. Выставку отметили «Цайт» и «Франкфуртер Альгемайне». Две осторожные, но положительные заметки. Вновь возвращаются к разглагольствованиям о том, что русское искусство обязано немецкой поддержке. Плохая рецензия в «Вельт», газетенке правого пошиба, предпочитающей писать о стероидах да о сексе. Итак, начало хорошее. Ирина, у тебя днем интервью с «Арт Ньюс» и «Штерн». С прессой у тебя получается лучше, чем у Риты. Что еще важнее, у нас обед с коллекционерами из Лос-Анджелеса. Американцы — только начало, потом с нами хотят поговорить швейцарцы. Швейцарцы хороши тем, что не хвастаются покупкой, предпочитая держать ее под замком. Кстати, к концу недели ограничим доступ к картине. Вход будет открыт только для заинтересованных лиц.

Ирина возразила:

— Предполагалось, что выставка будет открыта в течение месяца, чтобы дать возможность публике насладиться высоким искусством.

— Знаю. Тут дело в страховке. Рита вообще боялась выставлять картину, но я сказал ей, что ты решительно настроена.

— Как насчет Аркадия?

— Аркадий, — со вздохом повторил Макс, давая понять, что это не такой уж важный вопрос. Вытер рот. — Давай подумаем, что можно сделать. Когда истекает виза? — обратился он к Аркадию.

— Через два дня, — он был уверен, что Макс это знал и без его ответа.

— Проблема в том, что Германия больше не принимает политических беженцев из Советского Союза. Теперь времена изменились, — он повернулся к Ирине: — Извини, но это действительно так. Ты можешь вернуться когда угодно. Даже если на тебе обвинение в измене, всем наплевать. В худшем случае не пустят. Если бы ты была со мной, не было бы никаких проблем, — Макс снова повернулся к Аркадию. — Дело в том, Ренко, что вы не можете перебежать. Поэтому вам придется продлить визу в немецкой внешней полицейской службе. Я вас сведу. Кроме того, вам понадобится разрешение на работу и вид на жительство. Все это, конечно, при условии, что советское консульство окажет содействие.

— Не окажет, — сказал Аркадий.

— Тогда поставим вопрос по-другому. Как насчет Родионова в Москве? Захочет ли он, чтобы вы остались дольше?

— Нет, не захочет.

— Странно. Кого вы разыскиваете? Вы можете мне это сказать?

— Нет.

— Ирине говорили?

— Нет.

Вмешалась Ирина:

— Брось это, Макс. Кто-то пытается убить Аркадия. Ты говорил, что собираешься Аркадию помочь.

— Я тут ни при чем, — сказал Макс. — Это все Борис. Я говорил с ним по телефону, и он очень расстроился, узнав, что ты и галерея связались с таким, как Ренко, особенно когда наша работа близится к завершению.

— Борис — это муж Риты, — объяснила Ирина Аркадию. — Типичный немец.

— Ты его когда-нибудь видела? — спросил Аркадий.

— Нет.

У Макса был страдальческий вид.

— Борис опасается, что у твоего Аркадия трудности из-за того, что он замешан в делах русской мафии. Один намек на это, и выставка окончится катастрофой.

— Никакого отношения к галерее я не имею, — возразил Аркадий.

Макс продолжал:

— Борис считает, что Ренко использует тебя.

— Для чего? — потребовала Ирина.

«Она действительно приходила ночью, — подумал Аркадий. — Это был не сон. Она ждала, когда Макс сделает малейшую оплошность. Соотношение сил изменилось, и Макс со всей осторожностью отступил».

— Чтобы остаться, укрыться… не знаю. Я только говорю, что думает Борис. Пока ты хочешь, чтобы Ренко оставался здесь, я буду делать для этого все, что в моих силах. Обещаю. Во всяком случае, до тех пор, пока он будет находиться здесь, ты со мной.

День угасал, когда Петер высадил Аркадия у станции метро «Зоо». Город на короткое время затих — передышка между дневной и вечерней суетой. Аркадий пытался представить себе, что он сделал бы для того, чтобы всегда быть с Ириной. Получалось, что он был готов на все.

Она пойдет на обед с американскими коллекционерами. Аркадий купил цветы и вазу и пошел через Тиргартен в направлении Бранденбургских ворот с их колоннами и фронтонами высотой с пятиэтажный дом. Он представлял, каким впечатляющим может стать это место: бульвар, протянувшийся на всю длину западной половины города и продолжающийся далее за воротами до старых имперских площадей восточной части. Вокруг не было ни души. Когда стояла Стена, эти сто метров дороги были клочком земли, на который были устремлены самые внимательные взгляды: с одной стороны — пограничников со сторожевых башен, с другой — туристов, карабкавшихся на платформу, чтобы поглазеть.

Возле колонн стоял белый «Мерседес». Мужчина, находившийся рядом, подбрасывал головой футбольный мяч. Одетый в небрежно подпоясанное, словно домашний халат, пальто из верблюжьей шерсти, он перекатывал мяч со лба на колено, затем подъемом стопы перебрасывал его на другую ногу и снова посылал вверх. Профессиональный игрок, вроде Бори Губенко, поддерживая постоянно форму, не утрачивает мастерства. Боря продолжал перебрасывать мяч с колена на колено.

— Ренко! — не переставая играть мячом, он помахал Аркадию, приглашая подойти поближе.

Когда Аркадий приблизился, Боря послал мяч вверх. Раскинув руки, словно канатоходец, принял его ногой, подержал на подъеме и перебросил на голову.

— В Москве я не только катал мячики для гольфа, — сказал он. — Занимался кое-чем еще. Думаешь, побегу обратно и снова встану в армейские ворота?

— Почему бы и нет?

Аркадий подошел еще ближе. Боря сделал шаг назад, уронил мяч на землю, потом шагнул вперед и что есть силы ударил мячом ему в живот. Аркадий упал. Падая, он услышал, как разбилась ваза. Ноги разъехались в стороны. Земля завертелась перед глазами, и, даже лежа, он не мог сориентироваться. Предметы потеряли очертания, небо зарябило.

Боря опустился на колено и приставил к уху Аркадия пистолет. «Пистолет итальянский», — отметил про себя Аркадий.

— У меня к тебе будет счет побольше, — произнес Боря.

Пистолет оказался не нужен. Он встал, открыл правую дверцу «Мерседеса», поднял Аркадия за воротник и брючный ремень так, как поднимают пьяных, вышвыривая их с футбольных матчей, затем бросил его на переднее сиденье, положил мяч сзади и сел за руль. От рывка машины дверь со стороны Аркадия захлопнулась.

— Если бы зависело от меня, — сказал Боря, — тебе бы был конец. Из Москвы бы не выбрался. Если бы даже увидели, что мы тебя пришили, что из этого? Откупились бы. Сдается, что и Макс нарывается на это.

Аркадий еле дышал. Ему давно так не доставалось, и он почти забыл это чувство полной беспомощности. Цветы и ваза пропали. Он все еще ощущал сильную боль в желудке. Правда, отдавал себе отчет в том, что Боря выезжает на живописную дорогу, идущую вдоль реки Шпрее, придерживаясь западного направления и поддерживая достаточную скорость, чтобы Аркадий не выпрыгнул. Теперь Боря мог бы его убить.

— Иногда умники слишком все усложняют, — продолжал Боря. — Великие замыслы, и ничего для их исполнения. Где классический пример? — он щелкнул пальцами. — Ну, в той самой пьесе?..

— «Гамлет», — подсказал Аркадий.

— Совершенно верно, «Гамлет». Нельзя вечно любоваться мячом, когда-то надо бить.

— Как, например, вы ударили по «Трабанту» на шоссе у Мюнхена?

— Это решило бы все наши проблемы. Должно было бы решить. Когда Рита сказала мне, что ты все еще жив и что Макс привез тебя сюда, я, откровенно говоря, не мог поверить. Что у вас с Максом?

— Думаю, что ему хочется доказать, что он лучше, чем есть.

— Не обижайся, но у Макса есть все, а у тебя ничего, — Боря расплылся в улыбке. — А на Западе только это принимается в расчет. Значит, он лучше.

— А кто лучше — Боря Губенко или Борис Бенц? — спросил Аркадий.

Широкая Борина улыбка превратилась в жалкую гримасу мальчишки, застигнутого с рукой в банке варенья. Он выудил из кармана пачку «Мальборо» и угостил Аркадия.

— Как говорит Макс, мы должны стать новыми людьми нового времени.

— Вам нужен был иностранный партнер для совместного предприятия, — сказал Аркадий, — и оказалось легче его придумать, чем найти.

Боря погладил рукой руль.

— Мне нравится фамилия Бенц. Она уверенно звучит. Люди готовы иметь дело с Бенцем. Как ты все это раскусил?

— Ясно как день. Вы были партнером Руди, а на бумаге партнером Руди был Бенц. Как только я узнал, что Бенц существует только на бумаге, вы стали наиболее вероятным кандидатом. Мне показалось странным, что в клинике в Мюнхене мне на короткое время поверили и открыли дверь, когда я сказал, что я — это вы. Я не слишком-то хорошо говорю по-немецки. Затем вы допустили ошибку, засняв на пленку окно ресторана, когда снимали Риту. Ваше отражение не было удачным портретом, потому что загораживала камера, но на большом экране старый герой футбола все еще выгодно отличается от других.

— Пленку придумал Макс.

— Тогда я должен благодарить его.

Направляясь к югу, в сторону Ку'дамм, они проехали мимо станции техобслуживания с вывесками на польском языке. Боря рассказывал:

— Что делают поляки! Они крадут машину, хорошую машину, снимают с нее мотор, ставят какой-нибудь зарегистрированный, пусть даже старую железяку, которая еле тянет, и едут к границе. Пограничники проверяют номер мотора и пропускают. Как в той шутке: «Сколько нужно поляков, чтобы украсть машину? Если есть деньги, плати пограничнику, поезжай дальше, и машина твоя».

— А картину намного труднее переправить через границу? — спросил Аркадий.

— Хочешь правду? Мне эта картина нравится. Редкая работа. Но нам она не нужна. Мы здесь разошлись. Дела и так хорошо идут с игральными автоматами, девочками…

— А проституток из Москвы в Мюнхен поставляете через «ТрансКом»?

— Здесь все законно. Главное, удобно. Мир становится более открытым, Ренко.

— Зачем тогда переправлять контрабандой картину?

— Демократия. Я остался в меньшинстве. Максу захотелось иметь картину, а Рите понравилось быть фрау Маргаритой Бенц, владелицей галереи, а не содержательницей бардака, кем она была. Когда я промахнулся с «Трабантом», то хотел пришить тебя здесь. Снова оказался в меньшинстве. Я ничего против тебя не имею, но хотел, чтобы у меня в Москве было чисто. Когда я узнал, что ты здесь, я взорвался. Макс говорит, что ты будешь вести себя тихо, что у тебя личный интерес и ты не будешь стоять поперек пути. Что ты в деле. Мне бы хотелось поверить этому, но когда я за тобой последил, то увидел, что ты вскочил в машину с немецким полицейским и на целый день уехал в Потсдам. Забрось меня в любую страну, и я распознаю полицейского. Ты ведешь с нами двойную игру, Ренко, и здесь ты ошибся. Это новый мир для нас обоих, и мы должны брать от него, а не валить друг друга наземь. Нельзя оставаться неандертальцами всю оставшуюся жизнь. Я с радостью готов учиться у немцев, американцев или японцев. Проблема с чеченцами. Они собираются испоганить Берлин, как уже испоганили Москву. Они берут на мушку русских деловых людей. Привезли сюда своих ублюдков — смотреть стыдно. Разгуливают как у себя дома, с автоматами, врываются в рестораны, громят лавки, крадут детей — ужас! Немецкая полиция пока не знает, что делать, потому что в жизни не видела такого. Она не может внедриться, потому что ни один немец не сойдет за чеченца. Но чеченцы не видят дальше своего носа: вложи они здесь свои деньги законным образом, сразу бы стали богачами. Я мог бы им показать, как можно выгодно заняться бизнесом. Руди был экономистом, Макс — фантазер, а я — бизнесмен. По себе могу сказать, что бизнес основан на доверии. У себя на площадке для гольфа я уверен, что мои поставщики продают мне настоящее спиртное, а не какую-нибудь отраву. А поставщики уверены, что я плачу им настоящими деньгами, а не какими-то там рублями. Доверие — это наиболее цивилизующее понятие в мире. Если бы Махмуд просто выслушал меня, мы могли бы жить в мире.

— Это все, чего вы хотите?

— Это все, чего я хочу.

Они ехали мимо примелькавшихся уже толп на Ку'дамм под неоновыми названиями фирм «АЕГ», «Сименс», «Найк» и «Чинзано» на фоне бледно-голубого неба. Руины церкви Памяти кайзера Вильгельма выглядели неуместными, потому что во всей округе это было единственное довоенное здание. Позади него тяжело возвышалась стена центра «Европа». Кое-где уже засветились окна. Боря поставил машину в гараже центра.

В торговой его части насчитывалось более сотни магазинов, ресторанов, кинотеатров и кабаре. Боря повел Аркадия мимо соблазнов: экзотических баров, свежих вестернов, культивированного жемчуга, швейцарских часов и салонов маникюра.

— Махмуд тебе доверяет. Если ты будешь рядом, он, может быть, станет слушать.

— А он здесь? — спросил Аркадий.

— Одно дело, когда Макс говорит, что ты почти наш. А другое… В общем, если окажешь мне эту небольшую услугу, буду знать, что с тобой все в порядке. Он как раз наверху. Знаешь, как он бережет здоровье.

Они поднялись на три пролета. Аркадий ожидал, что встреча с Махмудом Хасбулатовым произойдет где-нибудь на заднем сиденье автомобиля или в углу слабо освещенного ресторана, но наверху, в зале, ярко горел свет, пол был устлан коврами, на длинном столе стояли бесчисленные флаконы изготовленных на травах шампуней и коробочки с витаминами, лежали защитные очки. За шестьдесят марок служитель выдал им полотенца, резиновые шлепанцы и ключи на цепочке из металлических бус.

— Это что, баня? — спросил Аркадий.

— Сауна, — ответил Боря.

В раздевалке были шкафчики для одежды, души, сушилки для волос, бесплатные губки. Аркадий повесил свою жалкую одежку, запер дверцу и надел цепочку на руку, как браслет. Борин гардероб с трудом влез в шкаф. Большинство раздетых догола мужчин кажутся бесформенными и ниже ростом. Спортсмен Боря Губенко всю жизнь раздевался перед людьми. Он был физически раскован. Рядом с ним Аркадий казался голодающим в знак протеста против чего-нибудь.

— И Махмуд ходит сюда? — спросил Аркадий.

— Махмуд помешан на своем здоровье. Куда бы его ни заносило, он каждый день по часу сидит в сауне.

— Сколько еще здесь чеченцев? — на автомобильном рынке в Южном порту вокруг Махмуда всегда было не меньше полудюжины.

— Не много. Отдыхай, — сказал Боря. — Я хочу, чтобы ты поговорил с Махмудом с глазу на глаз. Не знаю почему, но ты ему нравишься. Кроме того, я хочу, чтобы ты видел, что все, что я здесь делаю, законно.

— Это общественное заведение?

Боря распахнул дверь сауны.

— Самое что ни на есть общественное.

Аркадий был привычен к коммунальным баням, бледным русским телам и запаху выходящего вместе с потом алкоголя. Здесь было иначе. Терраса с тропическим лесом из синтетических деревьев открывалась в сторону круглого бассейна, к которому со всех сторон вели мраморные ступени. Повсюду плавали, отдыхали на воде или полулежали, развалившись в шезлонгах, голые фигуры, до того розовые, что казалось, будто они только что повалялись в снегу. Мужчины, женщины, мальчики и девочки. Если бы не серьезный вид купающихся, можно было бы подумать, что здесь собрались любители поразвлечься. Люди, пышущие здоровьем, с упругими телами олимпийцев. Единственным украшением было полотенце, а некоторые обходились и без него. Мужчина с козлиной бородкой и заросшим седыми волосами животом поднимался по ступеням с видом по крайней мере сенатора. Чеченцев было нетрудно распознать. Двое из них, опершись на перила, разглядывали медленно плававшую туда и обратно женщину, все одеяние которой состояло из купальной шапочки и защитных очков. Хотя чеченцы ни за что в жизни не позволили бы своим женам появиться обнаженными на публике, здесь они нисколько не возражали против того, что донага раздеваются другие женщины.

Из буфета, пронзительно визжа, выбежали малыши со светлыми пушистыми волосенками. Эхо их голосов отразилось от медных звукопоглотителей над бассейном. Аркадий услышал стук костяшек домино об обеденный стол: скорее всего, чеченцы.

Боря повел Аркадия в другую сторону, мимо двух небольших сидячих бассейнов. Через деревянную дверь они вошли в сухую сауну. Внутри был сенаторского вида немец. Они поднялись на верхние полки, где было погорячее. Немец не обращал на них ни малейшего внимания. Он сидел у настенного термометра и растирал, словно мыло, по телу пот, при этом каждые несколько секунд смотрел на термометр. Казалось, что все его внимание было сосредоточено на процессе потения. Металлические бусинки на цепочке Аркадия стали горячими. Сауна была хорошо изолирована. Звуков из бассейна совсем не было слышно.

— Где же Махмуд?

— Где-то здесь, — ответил Боря.

— А где Али?

«Если Махмуд поблизости, то тут же должен быть и его любимый телохранитель», — подумал Аркадий.

Боря приложил палец к губам. Он мог бы сойти за статую, если бы не капельки пота, которые стали появляться на висках, на верхней губе, в углублении, где шея погружалась в броню мышц, называемую грудью. Он шепотом сказал:

— В сухой долго. Пойдем попробуем русскую парную.

Он спустился вниз, Аркадий за ним. Снаружи чеченцы у балюстрады следили, как вытиралась стоявшая на ближнем к ним краю бассейна купальщица. Она была немолода, но если глядеть сзади, у нее была крепкая спортивная фигура, которой можно и погордиться. Она вытиралась тщательно, не спеша. Сняла шапочку, распустила густые светлые волосы и стала энергично ворошить их пальцами, потом откинула мокрые пряди с лица, которое оказалось широким, славянским, ничуть не немецким, оценивающе бросила дерзкий и одновременно подозрительный взгляд на чеченцев и Аркадия. Это была Рита Бенц.

Боря толкнул дверь с надписью «Russisch Dampfbaden» — русская парная. Аркадий вошел следом, окунувшись в ароматное облако. Полка по одну сторону была пуста. Он сел, протянул руку и потрогал край каменного кольца. Фонтан. Свет проникал сквозь клубы пара только через четыре стеклянные плитки в полу у подножия фонтана. Он не мог разглядеть Борю, сидевшего по другую сторону.

Сауна — это духовка, которая медленно выжимает пот, а русская баня до такой степени насыщена паром, что пот выступает мгновенно… Кипарисовый экстракт открывает поры. Пот струился со лба Аркадия, бежал по груди, скапливался между пальцами ног, заполнял все складки тела. Он вспомнил о Рите и о том, как впервые увидел ее в Южном порту. Брошенный на него сейчас взгляд очень напоминал тот, каким она глядела на Руди.

— Это Али? — раздался из угла голос Махмуда.

Аркадий уже направлялся к двери, когда Боря нанес ему удар. Он ударился головой о стену, повалился на скамейку и скатился на пол.

Он не то чтобы потерял сознание, а просто на короткое время отключился. Потом в глазах прояснилось, он ползком добрался до полки и с трудом примостился с краю. Если не считать того, скольких усилий ему стоило удерживать равновесие, и того, что ему заложило уши, все обошлось нормально. Обычно жертвы контузии пытаются вспомнить, что произошло. Секунду назад с Борей и Махмудом он был в русской бане. Теперь же он, судя по всему, был в парной один.

Пар был розовым. Для Аркадия это означало, что он разбил голову и кровь попадает в глаза. Он отыскал на голове шишку. Серьезной раны не было. Вытер лицо полотенцем. Баня по-прежнему была полна розового пара.

Аркадий глянул вниз. Стеклянные плитки на полу были красными. Передвигаясь вокруг фонтана, он увидел красную ногу, свисавшую с противоположной полки. Нога принадлежала маленькому усохшему телу. Он подтащил его поближе к свету.

Рот Махмуда был заткнут полотенцем. Кровь лилась из такого обилия ран на шее и груди, что казалось, будто его прошили из автоматического оружия. Однако из высохшего живота торчала обмотанная клейкой лентой рукоятка ножа. Аркадий вспомнил, что, когда они с Борей разделись, он стыдливо обмотал себя полотенцем вокруг бедер. Боря же держал свое в руках. Аркадий схватился за запястье. Цепочка с ключом исчезла.

В дверь постучали. Аркадий не откликнулся. Дверь отворилась, и в нее просунулся Али. Пар хлынул наружу. Али выглядел упитанным и крепким. Волосы кольцами вились по лбу и щекам.

— Дед, по-моему, с тебя достаточно.

Аркадий промолчал. Али вошел в парную и закрыл дверь. Он медленно продвигался вперед, шаря руками в густом пару. Аркадий стоял на полке, и его ноги не были видны на свету. Он перешел на ее противоположную сторону.

— Дед, ты где?..

Какое-то мгновение ничего не было слышно, кроме шума воды, переливавшейся через края фонтана. Потом он услышал, как Али поднял мертвое тело, услышал сосущий звук вынимаемого из тела ножа. Кровь Махмуда больше не заливала стеклянные плитки, и в парной посветлело. Аркадий определил по положению ног, что Али повернулся.

— Кто здесь? — крикнул Али.

Аркадий молчал. Он подумал о том, что двое чеченцев стоят за дверями и еще больше их в разных концах купального комплекса. Али достаточно было только позвать…

— Я знаю, ты здесь, — сказал он.

Послышалась возня, в воздух полетели водяные брызги: Али разгонял пар. Ему мешал фонтан. Аркадий попытался проскользнуть к двери и почувствовал, как по спине полоснуло чем-то горячим. Он отпрянул назад. Али тоже почувствовал прикосновение. Следующим взмахом он ударил в стену рядом с рукой Аркадия.

Аркадий нанес удар ногой, и Али покачнулся. Фонтан тоже сдвинулся с места. Рука ухватила Аркадия за ногу, повалила на полку, потом стащила на пол. Али схватил Аркадия за волосы и откинул голову назад, но поскользнулся и уронил нож. Аркадий услышал, как нож ударился об пол на другом конце парной.

Отталкивая друг друга, они поползли на звук. У Али хватило веса подмять под себя Аркадия и вырваться вперед. Словно красный Будда из облака, поднялся он на ноги с ножом в руках. Это был разделочный нож мясника с длинным узким лезвием. Аркадий ударил. Али заскользил назад и снова подался вперед. Аркадий сделал обманный выпад, и Али, чтобы удержаться, наклонился вперед. Удара не последовало, и он, поскользнувшись, стал падать. Падая, он взмахнул ножом и ухватился за Аркадия. Какое-то мгновение они неуклюже катились вместе, затем рухнули под фонтан.

Али с трудом выбрался из-под струй и сел на пол, опершись о полку. Он глянул вниз, на живот, располосованный от левого бедра до правых ребер. Попытался собрать внутренности, но они вываливались, как из разбитой чашки. Али ловил ртом воздух. Говорить он не мог. На лице было выражение, словно он добровольно прыгнул с огромной высоты и, к своему ужасу, не веря себе, обнаружил, что на этот раз он не пристегнул спасительный эластичный шнур. Он подумал, что Аркадий собирается помочь ему, но тот лишь снял с запястья цепочку с ключом.

Аркадий подобрал полотенце и шлепанцы и вышел из парной. Двое чеченцев спустились к бассейну, хотя Рита уже ушла. Понимая, что он в крови, Аркадий окунулся в ближайший сидячий бассейн — как оказалось, с холодной водой — и вышел из него, оставляя после себя расплывающиеся в воде красные завитки. Моментально ополоснулся во втором, теплом, вытерся и направился в раздевалку.

В шкафчике Али висели костюм, в котором Аркадий видел его в парке, и фирменная сумка «Луи Виттон» с пистолетом-пулеметом, тремя обоймами патронов и бумажником «Виттон», набитым марками в крупных купюрах. Аркадий, стараясь не спешить, оделся. По пути вниз прошел мимо конторских служащих, которые спешили отдохнуть после работы и не увидели ничего необычного в том, что русский был одет не по росту. Выходя, он вернул кассиру шлепанцы.

Открытые двери гаража на Фридрихштрассе удерживались с помощью клиньев. Аркадий поднялся по лестнице на четвертый этаж. Не включая свет, он отыскал свой саквояж и переоделся. Ботинки Али жали, необходимо было купить новые.

Теперь все зависело от случая. Если до Бори дойдут слухи, что в парной нашли два трупа, он успокоится. Если же узнает, что оба убитых — чеченцы, это послужит ему предостережением. Полиция соберет описание человека, исчезнувшего в костюме Али. Бено и его собратья уже его разыскивают.

Хотя Аркадий не был специалистом по ручному оружию, он определил, что пистолет-пулемет был чешским «скорпионом», с коротким тупым стволом, выступающим из большой каретки. В магазине двадцать патронов, которые пистолет выстреливал за две секунды. Хорошая игрушка для Али: имея «скорпион», не надо прицеливаться.

Позади него открылась дверь. Аркадий моментально вставил магазин и повернулся, готовый открыть огонь.

В дверях, на черте, разделяющей свет из прихожей и темноту комнаты, застыла Ирина. Аркадий выглянул, чтобы убедиться, что никого больше нет, втащил ее за руку и закрыл дверь.

— Я подумала, что ты у себя, — сказала она еле слышно.

— Где Макс?

— Зачем у тебя пистолет?

— Где Макс?

— Обед закончился рано. Американцы спешили на самолет. Макс пошел в галерею увидеться с Ритой. А я пришла сюда к тебе, — она высвободила руку. — Почему здесь темно?

Она попыталась дотянуться до выключателя, но он помешал ей. Попыталась открыть дверь, но он ногой захлопнул ее.

— Не могу поверить, Аркадий. Снова то же самое. Ты приехал не за мной, а за кем-то еще. И опять использовал меня.

— Нет.

— Да. Именно так. За кем ты гоняешься?

Аркадий молчал.

— За кем еще? — спросила она.

Он ответил:

— За Максом, Ритой, Борисом Бенцем, правда, по-настоящему его зовут Боря Губенко.

Он почувствовал, как она отпрянула. И услышал:

— Мне казалось, что день, когда я оставила тебя, был худшим в моей жизни. Этот день еще хуже. Ты вернулся и превзошел самого себя. За эти два дня моя жизнь пошла прахом.

— Ты…

— Пять минут назад я была твоей. Я так спешила к тебе. И кого я вижу? Следователя Ренко.

— В Москве они убили денежного перекупщика.

— Что мне до советских законов?

— Они зверски убили моего напарника.

— Какое мне дело до советской полиции?

— Они убили Томми.

— Вокруг тебя всех убивают. Макс мне вреда не причинит. Он меня любит и сделает для меня все.

— Я тебя люблю.

Она ударила его. Сначала изо всех сил ладонью, потом стала колотить кулаками. Он стоял наклонившись вперед, как если бы навстречу дул сильный ветер. Рука с пистолетом была опущена. Аркадий разжал руку, и тот, скользнув по ноге, упал на пол.

— Хочу посмотреть тебе в глаза, — сказала Ирина.

Нащупала выключатель и включила свет. По ужасу, написанному на ее лице, он сразу понял, что случилось что-то необычное. Он поднял руку и нащупал над бровью большую, до самого виска, болезненную шишку. С тех пор, как он покинул баню, она вздулась как шар.

Ирина взглянула на валявшуюся на полу рубашку Али. Сзади она насквозь была пропитана кровью. Ирина расстегнула рубаху, которая была на нем. Аркадий снял ее. Ирина повернула его кругом. Он услышал, как у нее перехватило дыхание.

— Тебя порезали.

— Не глубоко.

— Кровь еще идет.

Они зажгли свет в ванной. В зеркале шкафа Аркадий увидел, что Али полоснул его от правой лопатки до пояса. Ирина пыталась убрать кровь со спины губкой, но ей это никак не удавалось. Аркадий оставил пистолет в раковине, разделся и встал под душ. Она сделала воду похолодней и стала промывать длинный кровоточащий порез.

Его мышцы сжимались и вздрагивали под холодной водой, потом расслаблялись от касания ее рук. Ее пальцы отыскали шрам на ребрах и, словно вспоминая что-то, коснулись отметины на ноге; потом пробежали вверх по сглаженному рубцу на животе, будто он представлял собой живую карту.

Аркадий закрыл воду. Пока он выходил из-под душа, она сняла с себя юбку и в два шага освободилась от трусиков. Он поднял ее. Она обняла его за шею, обвила ногами и выгнулась, чтобы он мог войти в нее. Глаза ее были широко открыты. Он оперся спиной о стену. Они соединились. Он глубоко входил в нее, они медленно раскачивались, и было такое ощущение, будто вся Вселенная движется в одном с ними ритме.

Ирина беззвучно плакала. Он еще крепче сжал ее. Казалось, они вместе выбираются к свету из темной шахты на одной паре ног, которые никогда еще не были такими сильными.

— Аркаша!

Она откинулась назад, он был все ближе к тем прекрасным мгновениям, когда тело вдруг пронзает божественная, сладостная боль. Ирина продолжала со всей страстью, осыпая поцелуями его рот, щеку, ухо, шепча хриплым, как и у него, голосом, до тех пор, пока до конца не утихло внутреннее напряжение.

У него подогнулись ноги, и они медленно опустились на колени. Потом он, не выпуская ее, упал на спину…

Ирина через голову сняла кофточку, обнаружив округлые груди с темными твердыми сосками. Он почувствовал, что снова набирает мужскую силу.

Аркадий взял широко открытым ртом ее грудь. Она наклонила к нему лицо, и он почувствовал солоноватый вкус ее слез, падающих теплыми каплями. Слезы прощения. Ирина отпускала грехи ему и себе…

— Я всегда пыталась представить, — кто с тобой, — говорила Ирина. — Почему-то мне представлялась очень молоденькая, маленькая брюнетка, яркая и страстная. Я думала о том, где вы сейчас гуляете, о чем говорите. Когда я хотела помучить себя, то весь день воображала себе пляж — одеяла, песок, солнцезащитные очки, плеск волн. Она крутит коротковолновый приемник, ищет лирическую музыку, случается, слышит и меня. Останавливается, потому как в конечном счете станция передает по-русски. Затем крутит дальше, и ты ее не останавливаешь, не говоришь ни слова. Тогда я придумывала месть. Она едет в Германию. Случайно мы оказываемся в одном купе. Дорога длинная, и мы разговариваем. Разумеется, я узнаю, кто она такая. Мы, как правило, оказываемся на обледеневшей платформе в Альпах. Она, конечно, милая женщина. Но я все равно толкаю ее с платформы. За то, что заняла мое место.

— Значит, ты убиваешь ее, а не меня?

— Я еще не сошла с ума.

В сувенирном киоске аэропорта Аркадий купил поднос для пива и хлопчатобумажный платок с рисунком, в который он завернул картину. Затем, обернув поднос в пузырчатый пластик, положил его в холщовую сумку Риты и вернулся к стоявшим в углу транзитного зала Петеру и Ирине.

— Представьте, сколько картин и рукописей, конфискованных у художников, писателей и поэтов за семьдесят лет, упрятано в запасниках Министерства внутренних дел и КГБ, — сказал Аркадий. — Ничего не выбрасывалось. Поэт мог получить пулю в затылок, а его стихи перевязывали шпагатом и отправляли в хранилище. Потом в один волшебный миг, когда Россия вдруг стала частью остального мира, все эти вещдоки начали представлять огромную ценность.

— Но они не смогут их продать, — возразила Ирина. — Произведения искусства более чем пятидесятилетней давности по закону не могут быть вывезены из Советского Союза.

— Но их можно вывезти тайком, — сказал Петер.

Аркадий продолжал:

— Достаточно взятки. Через границу переправляют танки, поезда, нефть. А уж вывезти картину сравнительно просто.

— Но даже при этом, — не сдавалась Ирина, — сделка недействительна, если нарушен советский закон. Коллекционеры и музеи не любят ввязываться в международные споры. Рита не могла бы продать «Красный квадрат», если бы его вывезли из России.

Петер сказал:

— Может быть, это немецкая подделка. В Восточном Берлине есть феноменальные фальсификаторы, и все они теперь без работы. Эту картину действительно проверяли?

— Проверяли, — ответила Ирина, — определяли время написания, просвечивали рентгеном, подвергали анализам. На ней даже отпечаток пальца Малевича.

— Все это можно подделать, — настаивал Петер.

— Верно, — согласилась Ирина, — но с подделками происходят любопытные вещи. Они могут быть самыми лучшими подделками на свете, и дерево, и краски, и техника исполнения подобраны абсолютно точно, но они не смотрятся, как оригинал.

Петер прокашлялся.

— Это уже переходит в область спиритизма.

Ирина ответила:

— Все равно что узнаешь человека. Со временем начинаешь отличать фальшивое от настоящего. В картине заложена идея художника, а идею подделать нельзя.

— Сколько, вы сказали, стоит эта картина? — переспросил Петер.

— Вероятно, пять миллионов долларов. Здесь это немного, — сказал Аркадий, — но в России это четыреста миллионов рублей.

— Если это не подделка, — поправил его Петер.

Аркадий сказал:

— «Красный квадрат» — это подлинник, и он из России.

— Но его обнаружили с обрешеткой Кнауэра, — возразила Ирина.

Аркадий ответил:

— Обрешетка подделана.

— Обрешетка? — выпрямился вдруг Петер. Аркадий видел, как он что-то обдумывает. — Мне уже приходила в голову эта мысль.

Аркадий сказал:

— Помните, Бенц интересовался произведениями искусства, сбором которых во время войны занимался ваш дед? Помните, он интересовался упаковкой, которую изготавливали столяры Кнауэра?

— Вот это верно, — одобрительно сказал Петер. — Очень верно.

Аркадий положил платок на колени Петеру. Петер еще больше напрягся.

— Что вы делаете?

— В данный момент обстановка в отношении культуры в Москве несколько неустойчивая.

— Мне она не нужна.

— Вы — единственный человек, которому я могу ее доверить, — сказал Аркадий.

— Откуда вы знаете, что я не скроюсь с ней?

— Есть своего рода справедливость в том, чтобы вы стали хранителем русского искусства. К тому же профессия, — Аркадий похлопал по карману, где лежали паспорт и виза, которые вернул ему Петер, а также билет, купленный на деньги Али.

Попасть на московский рейс Люфтганзы не составило труда. Ничто лучше путча в стране назначения не способствует сокращению списка пассажиров. Чего Аркадий до сих пор не мог понять, так это почему руководители Комитета по чрезвычайному положению вообще разрешают самолетам садиться.

Прилет в Москву никогда не вызывал особо светлых впечатлений, но этим утром даже привычная унылая атмосфера, и та бросалась в глаза. После ярко освещенных западных аэропортов в багажном зале было темно, как в пещере. «Неужели всегда были такие оцепеневшие лица, такие подавленные взгляды», — удивлялся Аркадий.

У таможенной будки рядом с полковником пограничных войск стоял Майкл Хили. Заместитель директора «Радио „Свобода“ в теплой шинели, подпоясанной ремнем, сквозь темные очки разглядывал пассажиров.

Стас сказал:

— Это дерьмо с крылышками, должно быть, прилетело прямым рейсом из Мюнхена. Вот черт!

— Он нас не остановит, — сказала Ирина.

— Еще как, — возразил Стас. — Одно слово — и самое лучшее, если нас посадят обратно в самолет.

Аркадий заверил:

— Я не дам ему вернуть вас назад.

— А что ты сделаешь? — спросил Стас.

— Дайте мне с ним поговорить. А сейчас просто становитесь в очередь.

Стас колебался.

— Если нам удастся пройти, нас ждет машина, которая должна отвезти нас в Белый дом.

— Там и встретимся, — сказал Аркадий.

— Обещаешь? — спросила Ирина.

В новой обстановке Ирина говорила по-русски несколько иначе, мягче, растягивая слова.

— Я там буду.

Аркадий направился к Майклу, наблюдавшему за его приближением с видом человека, в пользу которого действует земное притяжение. Полковник был, видимо, выделен для более важных объектов: он лишь мельком взглянул на Аркадия.

Майкл воскликнул:

— Ренко! Рад вернуться домой? Боюсь, что Стас и Ирина не могут здесь остаться. У меня для них билеты на мюнхенский рейс.

— Вы действительно хотите отправить их? — спросил Аркадий.

— Они не подчиняются приказам. Станция их поила, кормила, давала им пристанище, и мы имеем право рассчитывать хотя бы на какую-то благодарность с их стороны. Я всего лишь хочу довести до сведения полковника, что «Радио „Свобода“ снимает с себя всякую ответственность за них. Им не поручалось освещать эти события.

— Они хотят присутствовать здесь.

— Тогда пусть действуют на свой страх и риск.

— Вы собираетесь освещать события?

— Я не репортер, но общался с ними. Могу помочь.

— Москву знаете?

— Бывал здесь раньше.

— Где Красная площадь? — спросил Аркадий.

— Все знают, где Красная площадь.

Аркадий сказал:

— Сейчас вы удивитесь. Всего две недели назад один человек получил здесь, в Москве, факс, в котором его спрашивали, где Красная площадь.

Майкл пожал плечами.

Впереди Стаса и Ирины, громыхая, продвигались вперед нагруженные аппаратурой и ручной кладью фоторепортеры. Стас вложил в свой и Иринин паспорта купюры в пятьдесят марок.

Аркадий продолжал:

— Факс поступил из Мюнхена. По существу, из «Радио „Свобода“.

— У нас несколько аппаратов факсимильной связи, — возразил Майкл.

— Сообщение пришло с аппарата Людмилы. Его послали дельцу черного рынка, который, как оказалось, погиб, так что прочел его я. Оно было на русском языке.

— Думаю, так и должно было быть — ведь факс между двумя русскими.

— Это-то и сбило меня с толку, — сказал Аркадий. — Я думал, что это между двумя русскими и шла речь о Красной площади.

Майкл, кажется, отыскал что-то и стал жевать. Темные очки по-прежнему глядели безмятежно, но челюсти были заняты работой.

Аркадий продолжал:

— Но, когда меньше всего этого ожидаешь, русские бывают очень точны в выражениях. Например, по факсу спрашивали: «Где Красная площадь?» На английском слово «Square» может означать место или геометрическую фигуру, на русском: — геометрическую фигуру, квадрат, например. На английском говорят: «Малевич написал „Red Square“. На русском: „…написал «Красный квадрат“. Я не понимал сообщение, пока не увидел само полотно.

— К чему вы клоните?

— Если в выражении «Где Красная площадь?» слово «площадь» понимать как «место», то оно имеет вполне понятный смысл. Если же под словом «площадь» подразумевать «квадрат», картину «Красный квадрат», то смысл становится ясен только посвященному. То есть задающий этот вопрос спрашивает, где картина Малевича, когда она поступит для продажи. Людмила не могла перепутать слова, ни один русский не мог. Я помню, что ее кабинет находится рядом с вашим. Фактически она работает на вас. Как у вас с русским, Майкл?

Сибиряки били зайцев по ночам с помощью фонарей и дубинок. Зайцы замирали и завороженно смотрели красными глазами на луч света, пока на голову не опускалась дубинка. Даже сквозь стекла очков Майкла выдавал этот завороженный взгляд. Он сказал:

— Все это служит доказательством того, что тот, кто посылал факс, думал, что человек на другом конце жив.

— Совершенно верно, — согласился Аркадий. Это также свидетельствует о том, что он пытался вступить в сделку с Руди. Макс сводил вас с Руди?

— В посылке факса нет ничего незаконного.

— Конечно. Но в вашем первом послании вы спрашивали о вознаграждении, полагающемся нашедшему. Вы пытались полностью отстранить Макса.

— Это еще ничего не доказывает, — возразил Майкл.

— Оставим разбираться Максу. А факс я ему покажу. На нем номер Людмилы.

Очередь у таможни снова продвинулась вперед, и Стас Колобов, государственный преступник, смотрел в упор на офицера, который сравнивал глаза, уши, линию волос со снимком на паспорте, затем бегло перелистал страницы.

Аркадий продолжал:

— Вам известно, чем кончил Руди. В Германии вы вряд ли будете в большей безопасности. Вспомните, что случилось с Томми.

Стасу вернули паспорт. Ирина просунула в окошечко свой и смотрела так вызывающе, словно напрашивалась на арест. Офицер почему-то этого не заметил. Профессионально, веером пролистав страницы, он вернул паспорт, и очередь снова продвинулась.

— Майкл, не думаю, что сейчас подходящее время привлекать к себе внимание, — сказал Аркадий. — Сейчас самое время подумать: «Что сделать для Ренко, чтобы он не говорил Максу?»

Несмотря на уговоры Стаса, Ирина остановилась в конце контрольно-пропускных кабинок. Аркадий изобразил губами: «Идите» и вместе с Майклом посмотрел им вслед.

Оказалось, что у Майкла нашлось что сказать:

— Поздравляю. Теперь, когда с вашей помощью она здесь, ее, вероятно, уберут. Запомните, это вы вернули ее сюда.

— Знаю.

Немецкая телевизионная съемочная группа торговалась относительно разрешения на ввоз видеокамеры. Таможенный полковник поставил их в известность, что Комитет по чрезвычайному положению только сегодня утром запретил зарубежным репортерам передачу видеоизображений. Полковник согласился под неофициальный залог в сто немецких марок в качестве гарантии того, что они не будут нарушать постановления Комитета. Другим съемочным группам впереди Аркадия тоже пришлось подобным образом урегулировать некоторые вопросы, прежде чем мчаться к машинам. Советский паспорт Аркадия был предметом разочарования, а не сделки. Таможенник, выступавший в роли кассира, просто махнул ему рукой: «Проходи!»

Открытые двустворчатые двери вели в зал ожидания, где родственники взволнованно махали завернутыми в целлофан букетами цветов. Аркадий высматривал молодцов с сухими глазами и тяжелыми спортивными сумками. Поскольку в Шереметьево детекторы металла применялись, когда заблагорассудится, единственными, кто здесь наверняка был безоружен и беззащитен, были прибывшие пассажиры. Он прижал парусиновую сумку к груди в надежде, что сообщение Риты о том, что картина у него, получено кем надо.

Аркадий узнал маленькую фигурку в плаще, сидящую в одиночестве на стульях в центре зала. Полина читала газету, по всей видимости, «Правду»: нетрудно было догадаться, поскольку двумя днями раньше большинство газет были запрещены. Аркадий остановился прикурить у доски с расписанием. Поразительно! Целая страна спокойно занималась своими делами. Может быть, история всего лишь микроскоп? Интересно, сколько людей в действительности штурмовали Зимний дворец? Все остальные наверняка были заняты добыванием хлеба, дров или выпивки.

Полина откинула со лба волосы, быстро взглянула на него, бросила газету и решительно направилась к выходу. Сквозь стекло он видел, как она подошла к приятелю, сидевшему на мотороллере у выезда на шоссе. Приятель встал по стойке «смирно» и пересел назад. Полина села вперед и скорее со всей энергией, чем силой ударила по педали стартера и укатила.

Аркадий прошелся по залу, сел на стул, который она только что оставила, и, взглянув на газету, прочел: «Принимаемые меры носят временный характер. Они ни в коей мере не свидетельствуют об отказе от курса, направленного на проведение глубоких реформ…»

Под газетой лежали ключи от машины и записка: «Белые „Жигули“, номер X 65523 МО. Не надо было возвращаться». В переводе с языка Полины это означало: «Добро пожаловать домой».

Аркадий нашел «Жигули» в первом ряду автостоянки. На полу лежал квадратный холст, выкрашенный в красный цвет. Аркадий освободил из пластиковой обертки пивной поднос, вместо него вложил холст и сунул в сумку Маргариты.

По южному шоссе он направился в Москву. Проезжая темную эстакаду, он опустил стекло и выбросил поднос.

Поначалу на дороге все было как обычно. Те же изношенные машины на большой скорости катились по выбоинам, словно он уезжал лишь на одно утро. Потом в стороне от шоссе, в зарослях ольхи, он разглядел темный силуэт танка; обнаружив один, он увидел и другие, словно водяные знаки на зеленом фоне.

На самом шоссе не было ни одного признака присутствия военных, пока он не доехал до поворота на Куркино. Там вдоль обочины растянулась бесконечная линия бронетранспортеров. В открытых люках сидели солдаты в полевой форме — мальчишки со слезящимися от ветра глазами. На пересечении шоссе с кольцевой дорогой, откуда начиналось Ленинградское шоссе, колонна выходила на главную магистраль и двигалась в город.

Аркадий то прибавлял скорость, то притормаживал, а в ста метрах позади, не отставая, следовал блестевший металлом голубой мотоцикл с двумя седоками. Проезжая мимо, они запросто могли всадить ему в затылок пулю. Если бы только не картина, на которой не должно быть ни царапины.

Легкий дождичек поубавил пешеходов. Аркадий глянул на щиток. «Дворников» не было. Он включил радио и после музыки Чайковского прослушал призывы к спокойствию: «Сообщайте об агитации провокаторов! Дайте возможность ответственным органам достойно выполнять свой священный долг! Не забывайте о трагических событиях на площади Тяньаньмэнь, где псевдодемократические агенты спровоцировали ненужное кровопролитие». Казалось, ударение делалось на незначительные вещи. Он также отыскал станцию, ведущую передачи из Белого дома, которая осуждала путч.

У красного света мотоцикл пристроился сзади вплотную к нему. Это был «Судзуки», тот самый, которым они с Яаком восхищались у подвала в Люберцах. На водителе были черный шлем, кожаная куртка и штаны, словно выкованные из брони. Когда сзади в распахнутом плаще и со шляпой в руке соскочил Минин, Аркадий отжал акселератор до самого пола и промчался мимо идущих поперек машин, оставив мотоцикл позади.

У входа на станцию метро «Войковская», как обычно в часы пик, была масса народу. Накрапывал дождь. Люди глядели на облака, плотнее застегивали плащи и набирались духу, чтобы добежать до ближайшей остановки автобуса. Более хладнокровные слонялись у киосков, покупали розы, мороженое, пирожки. Из-за своей будничности картина была крайне нелепой. Аркадию показалось было, что путч происходит где-то в другой стране.

Позади станции кооперативы открыли палатки-развалюхи. Он постоял в очереди у одной из них, которая торговала сигаретами «Голуаз», лезвиями, пепси, консервированными ананасами, и купил бутылку минеральной воды и дезодорант «Романтика». Потом пошел в магазин подержанных вещей, где продавались часы без стрелок и вилки без зубьев, и купил две проволочные связки разных ключей. Выбросил ключи, оставив проволочные кольца, которые вместе с водой и дезодорантом положил в холщовую сумку.

Вернувшись в машину, Аркадий выехал на шоссе и кружил до тех пор, пока у стадиона «Динамо» снова не обнаружил мотоцикл. Движение стало плотнее. Когда Садовое кольцо забила колонна бронетранспортеров, он повернул налево и последовал за ней, а потом проскочил по улице Фадеева. Сначала он почувствовал запах, а потом увидел черные выхлопы танков, стоявших с заведенными моторами на Манежной площади вдоль западной стены Кремля. Пересекая Тверскую, он мельком глянул на Красную площадь, где шпалерами выстроились подразделения внутренних войск.

Из «Детского мира» выходили покупатели с игрушками. На тротуаре женщины подтягивали чулки, примеряя туфли. Путч? Может быть, он происходил в Бирме, в глубине черной Африки, на Луне? Большинство народа слишком устало. Даже если бы на улицах стреляли, они все равно стояли бы в очередях. Они были словно лунатики, и в этот вечер Москва была центром сонного царства.

Стоящая слева от «Детского мира» громада — здание КГБ — казалась такой же сонной. Однако с обратной стороны здания, со двора, отправилась куда-то колонна крытых грузовиков.

Когда Аркадий в первый раз проезжал через эту деревню, женщины на обочине торговали цветами. Теперь все было иначе. Деревня казалась покинутой, окна без света, словно сами дома хотели укрыться от людских глаз. Под дождем вздрагивали подсолнухи. Испуганная светом фар, с огорода удирала корова.

Колеи на дороге были заполнены водой. Танки измесили грязь до жидкого состояния. Там, где они двигались по два в ряд, остались поваленные заборы и поломанные фруктовые деревья. Аркадий ехал на своих «Жигулях» на малой скорости, словно в лодке.

С другой стороны деревни поля были поровнее и дорога попрямее, хотя и более изъезжена. В полукилометре правая сторона дороги разрушена гусеницами, въезжавшими со стороны поля. Грязь лежала пластами — свидетельство того, что танки маневрировали на дороге, вращаясь на одной гусенице. «Похоже на военный парад, — подумал Аркадий, — если не считать, что он проходит на картофельном поле и при малом стечении зрителей».

Дальше дорога была ровнее. Аркадий обходился ближним светом. Поля чередовались разноцветными полосами — от серого до черного, и дорога под дождем казалась дамбой между двумя водоемами.

На этот раз не было костров, служивших ему ориентирами. Въезжая по инерции между огороженными выпасами во двор колхоза «Ленинский путь», он разглядел оставленные, словно театральные подпорки, ржавеющие трактора и уборочный инвентарь, гараж, где он тогда нашел машину генерала Пенягина, скотобойню и сарай, набитый всевозможными товарами. Яма с известью посреди двора, в которой он обнаружил Яака и Пенягина, была доверху заполнена водой.

Аркадий вышел, засунул револьвер сзади под ремень, держа сумку на уровне груди. С каждым шагом ботинки все больше пропитывались белесой жижей — раствором гашеной извести в дождевой воде.

В дальнем конце двора, позади хлева и сарая, светились огни фар. Подойдя поближе, он узнал знакомый «Мерседес» и увидел, что свет направлен на фигуру человека, выбиравшегося из одного из командных бункеров, одного из тех, которые были заперты во время его первого визита. Боря Губенко шатался под тяжестью плоского прямоугольного деревянного ящика. Ботинки его были облеплены грязью, пальто из верблюжьей шерсти тоже было измазано. Он поставил ящик в кузов грузовика, принадлежавшего «Ленинскому пути», того самого, с которого Яаку продали коротковолновый приемник.

Стоя в кузове, Макс подвинул ящик поближе к другому, стоявшему вертикально.

— Мы чуть не разминулись, — обратился он к Аркадию. — Укладываемся и уезжаем.

Боря, видно, был меньше обрадован. Он вымок до нитки, волосы прилипли ко лбу, словно целый день в отвратительную погоду был на футбольном поле. Он поглядел вслед Аркадию.

— Где Ким?

— Ким с Мининым застряли на дороге, — ответил Аркадий.

— Так и знал, — сказал Макс. — Я бы удивился, если бы они добрались. Во всяком случае, я знал, что ты приедешь.

— Нужно еще, — Боря тяжким взглядом окинул Макса с Аркадием и снова потащился в бункер.

На только что погруженном ящике виднелись поблекшие печатные буквы: «Только для справок. Секретно. Материалы архивов Министерства внутренних дел СССР».

— Как Ирина? — спросил Макс.

— Прекрасно.

— Забыл сказать, что Ирину тянет на подвижничество. Разве она могла устоять перед вами? — казалось, Макс был погружен в свои мысли, немного рассеян. — У меня не было возможности как следует попрощаться в Берлине, потому что Боря очень цепляется за своих проституток и игральные автоматы. Хочет перековаться, но преступный ум ограничен. Русских не переделаешь.

— Где Родионов? — спросил Аркадий.

— Координирует действия Прокуратуры с Комитетом по чрезвычайному положению. В ГКЧП собрались такие партийные бездари и откровенная пьянь, что Родионов на их фоне просто блеск. Комитет, конечно, победит, потому что народ всегда послушен щелканью кнута. Беда в том, что этот путч так не к месту. Все могли разбогатеть. Теперь снова станем считать крохи.

Аркадий кивком указал на ящики.

— Это не крохи. Зачем же вывозите, если ГКЧП собирается взять верх?

— При малейшей неудаче люди по следам танков доберутся сюда очень быстро. Как только они будут здесь, они направятся прямо в бункеры, и тогда мы потеряем все.

Аркадий посмотрел в ту сторону, куда ушел Боря.

— Хочу взглянуть.

— Почему бы и нет? — Макс, готовый услужить, спрыгнул с грузовика.

Места в бункере было очень мало для двенадцати человек, которые, истекая потом, как обезьяны, отсиживались бы здесь во время ядерного удара у вонючего движка, предназначенного для общения по радио с поджаренными на поле войсками. Трясущийся, как «Траби», движок служил источником питания для красных аварийных лампочек. Боря заворачивал в клеенку какую-то картину.

— Тесно, — сказал Макс. — Нам и так пришлось выбросить радиационную защиту. Да она все равно не работала.

Он посветил вокруг фонариком. Глаз способен представить подземную выработку с выступающими из земли прожилками малахита, лазурита или золота. Здесь было еще великолепнее. Некоторые картины были упакованы, но большинство открыто. Луч освещал полотна, покрытые примитивными мазками Матюшина, но такими свежими и яркими, будто они были положены только сегодня. Макс провел лучом по пальме Сарьяна, по врубелевским лебедям, лучезарным солнцам Юона. Великан Лисицкого частично закрывал эротические этюды Анненкова. Поверх калейдоскопа Поповой веером распушил перья дерущийся петух Кандинского… Аркадию казалось, что он вступил в подземную выработку, полную образов, словно здесь была похоронена культура.

Макса раздувало от гордости.

— Это — величайшая коллекция русского авангарда в мире, если не считать Третьяковскую галерею. Разумеется, в министерстве и не знали, что они конфисковали, потому что милиция невежественна. Но люди, у которых они воровали, знали толк в живописи, и именно в этом-то все и дело. Сначала революция конфисковала все частные коллекции. Самим революционерам были нужны наиреволюционнейшие картины. Потом Сталин провел чистку среди своих соратников, и милиция собрала второй урожай великого искусства. И продолжала собирать урожай при Хрущеве и при Брежневе, пряча его в запасниках МВД. Вот так создаются великие коллекции. Воздадим должное Родионову, потому что, когда ему поручили расчистить архивы министерства, он узнал «Красный квадрат», а это привело его ко всем этим полотнам, представляющим видные произведения искусства, но несколько иного ранга, чем «Красный квадрат». Ему также хватило ума понять, что, хотя он сам и в состоянии нелегально вывезти картину, ему нужен более искушенный человек, который бы не только вывез, но и на законном основании выставил бы ее на рынке. Картина у вас с собой?

— Да, — ответил Аркадий. — А билет и деньги у вас?

Боря огляделся опытным глазом человека, знающего, какими сложными бывают сделки.

— Здесь тесно. Нужно больше места.

Макс направился на бойню. Фонарь выхватывал из темноты колоды для рубки мяса и высокие котлы для сала. Свиная туша по-прежнему висела на крюке, распространяя страшную вонь.

Макс угостил всех сигаретами.

— Меня не удивляет, что вы здесь. Чему трудно поверить, так это тому, что вы хотите договориться. Это на вас просто не похоже.

— Тем не менее, я здесь, и вот картина, — ответил Аркадий.

— Это ваши слова. Думаю, пятьдесят тысяч долларов довольно большая сумма, особенно если принять во внимание, что вам больше некому ее сбыть. У вас нет ни документа о происхождении картины, ни обрешетки Кнауэра.

— Вы же согласились.

— Сегодня ночью, как никогда, трудно набрать денег, — сказал Макс.

Боря смотрел, как идет дождь.

— Забирай картину.

— Ты всегда торопишься, — ответил Макс. — Мы можем договориться, как интеллигентные люди.

— Что вы тут замышляете? — спросил Боря. — Что-то я никак не пойму.

— У нас с Ренко особые отношения. Практически мы уже партнеры.

— Как прошлой ночью в Берлине? Когда ты вышел из дома, то сказал, что Ренко и девки там нет. Я начинаю думать, что мне надо было туда подняться. Если как следует подумать, то всю работу сделал я.

— Не забывай Риту, — напомнил ему Аркадий. — Ей, должно быть, пришлось завалить Руди.

Боря пожал плечами и улыбнулся.

— Руди хотел быть с нами в деле с картинами, ну мы его и приняли. Он думал, что кто-то приедет из Мюнхена с потрясающей картиной, а он установит ее подлинность. Он не знал, кто такая Рита, потому что не шибко занимался сексом.

— В отличие от Бори, — вставил Макс. — Некоторые считают Борю неразборчивым. По крайней мере, двоеженцем.

— Так что Рита привезла ему картинку, — продолжал Боря. — Ее намалевал Макс. Он назвал ее «особым эффектом», как в кино.

— Ким добавил к этому свою немыслимо топорную бомбу, — сказал Макс, — так как Боря требовал, чтобы в машине сгорело все дотла.

— Ким может что угодно изготовить из крови.

— Такая богатая жизнь была у Бори, — сказал Макс. — Рита и Ким. «ТрансКом» был предприятием, которое могло стать настоящей многонациональной компанией, если бы мы держались подальше от азартных игр и шлюх. Прямо как в Комитете по чрезвычайному положению. Они могли бы стать настоящими миллионерами, если бы с терпением отнеслись к малейшей реформе. Это все равно, что иметь партнера в последней стадии сифилиса, когда болезнь уже затронула мозг. А теперь спасаем, что можем.

— У меня был друг Яак, сотрудник угрозыска. Я нашел его здесь в машине. Что произошло? — спросил Аркадий.

— Неудачное совпадение, — сказал Боря. — Он случайно наткнулся на Пенягина. Генерал проверял связь в соседнем бункере, а ваш сыщик стал расспрашивать, откуда на поле батальон танков и пехоты. Он подумал, что повторяются события в Эстонии, что готовится переворот, и собрался в Москву поднимать тревогу. Хорошо еще, что я оказался под рукой. Я следил за отправкой партии видеомагнитофонов в сарае и остановил его, не дав добежать до машины. Но Пенягин был в панике.

Макс сказал:

— Боря не любит, когда его отчитывают на публике.

— Пенягин считался начальником уголовного розыска. Думаешь, он до этого хоть раз видел жмурика? — спросил Боря.

— Он был кабинетным работником, — ответил Аркадий.

— Я так и думал. Так или иначе, а предполагалось, что следствием займется Минин, но тут вылез ты, — Боря глазел на яму с известью. Как человек, который не верит в удачу, он добавил: — Не могу поверить, что ты вернулся.

— Где Ирина? — спросил Макс.

— В Мюнхене, — солгал Аркадий.

— Давайте я скажу, где она, как я опасаюсь, находится, — сказал Макс. — Боюсь, что она прилетела с вами и направилась в Белый дом, где, по всей вероятности, ее отравят газом или убьют. Возможно, ГКЧП — это сборище партийных ничтожеств, но военные свое дело знают.

— Когда штурм? — спросил Аркадий.

— В три часа, глубокой ночью. Пустят танки. Работа будет быстрая, но грязная, и они не пощадят репортеров, даже если бы и хотели этого. Знаете, что действительно было бы смешно? Если бы на этот раз я спас Ирину, — Макс на мгновение замолчал. — Ирина здесь. Не отказывайтесь. В вас все еще есть что-то мужское. Ирина не отпустила бы вас одного.

Удивительно, но Аркадий был не в состоянии отрицать, хотя ложь пошла бы на пользу. Будто слово помогло бы ей исчезнуть.

— Теперь ты знаешь все, что хотел? — спросил Боря Макса. Тот кивнул. — Давай поглядим картину, — он вырвал сумку и открыл ее, а Макс стал водить фонариком по пластиковой обертке. — Все, как говорила Рита.

Макс вытащил картину.

— Тяжелая.

Боря запротестовал:

— Та самая картина.

Макс развернул обертку.

— Это дерево, а не холст. И цвет не тот.

— Она же красная, — сказал Боря.

— Только и всего, что красная, — метнул в его сторону взгляд Макс.

Аркадий подумал, что это было одно из самых удачных творений Полины — полный жизни малиновый оттенок вместо мрачного темно-бордового, да и мазки более плотные.

— Думаю, что подделка, а как по-вашему? — Макс направил луч прямо в глаза Аркадию.

Боря подсечкой сбил Аркадия с ног и, не теряя инерции, ударил ногой в грудь. Аркадий перекатился в темноту. Лежа на боку, он достал из-под ремня наган. Боря оказался проворнее и выстрелил из пистолета в пол, осыпав Аркадия крошками цемента.

Выстрелил и Аркадий. Макс, стоя в темноте, светил фонарем. Теперь он держал белый фосфоресцирующий щит, своим блеском освещавший всю бойню. Вспыхнуло пробитое пулей полотно Полины, и Боря зажмурился, ослепленный пламенем. Когда до него дошло, что случилось, он повернулся к Аркадию и в бешенстве выпустил четыре пули.

Аркадий выстрелил, и Боря опустился на колени, подмяв под себя полы своего пальто. На груди у Бори появилась яркая розетка. Аркадий второй раз выстрелил в то же место. Боря зашатался, поднялся на ноги и прицелился. Глаза его дрожали. Опрокидываясь назад, он, все еще сжимая пистолет, уперся руками в стол, пытаясь остановить бешено вращающийся мир. Голова его поникла, он обмяк и в полный рост грохнулся на пол, словно пытаясь удержать пенальти.

Брошенный на землю холст горел белым пламенем, которое внезапно превратилось во взлетевший до потолка клуб ядовитого дыма. У Макса загорелся рукав. На миг он промелькнул в дверях — человек-факел. Потом выскочил прочь, и в дверях снова стало темно.

Помещение заполнило ядовитое облако. У Аркадия щипало глаза. Пламя растеклось по желобам для стока крови. Грудь саднило, но это не причиняло большого беспокойства. А вот Борин удар по ногам вывихнул колени, и ноги онемели. Он пополз, отыскал пиджак и Борин пистолет — маленький «ТК» без патронов. Дополз до двери, подтянулся, чтобы встать, шатаясь, вышел наружу и оперся о стену, пока ноги вновь не обрели чувствительность.

Снаружи было темно, только из бойни пробивались отблески огня да светились фары машины. Казалось, что поверхность ямы с известью кипела. Правда, это можно было отнести на счет дождя. Не видно было ни Макса, ни следов дыма.

Свет фар «Мерседеса» поднялся вверх, и тень Аркадия метнулась к яме. Он отскочил назад и стал скользить, пока не оперся о твердую землю; затем в последний раз выстрелил из нагана, хотя его ослепило так, что он едва видел свою руку, не говоря уже о машине. Лучи фар резко свернули в сторону, пробежали по двору и переметнулись на дорогу, ведущую к деревне. Задние огни замелькали вдоль изгородей, пока не исчезли из виду.

Аркадий с трудом вскарабкался на ступеньку грузовика. Коленные чашечки все еще были не на месте. Расстегнув рубашку, он увидел, что живот испещрен цементом, словно дробью. Хотелось курить.

Он застегнул рубашку, натянул на себя пиджак, вынул из грузовика ключи зажигания и запер задние двери. Затем, прихрамывая, направился к бункеру и закрыл от дождя двери.

В последних отблесках пламени Аркадий заковылял через двор к «Жигулям». С зияющими окнами и помятыми крыльями машина выглядела брошенной развалиной. Макс стартовал первым. Однако у Аркадия было преимущество: «Жигули» предназначались для русских дорог.

Приемник молчал, будто бы Аркадий пересекал Антарктику. Но в Антарктике он мог бы разглядеть больше: снег отражал свет, картофельные же поля его поглощали. Человеку не надо искать черные дыры во Вселенной, когда на это есть картофельные поля.

К тому времени, когда Аркадий выехал на шоссе, нога до того онемела от Бориного удара, что он не знал, включено ли сцепление.

Кольцевая дорога виделась линией огней. Над городом небо пестрело точками трассирующих пуль. Он снова включил радио. Конечно же, Чайковский. И предупреждение, что комендантский час остается в силе. Аркадий выключил радио. Свист ветра в разбитых окнах создавал впечатление, что он возвращается из космоса на Землю.

На Ленинградском шоссе проход для пешеходов был закрыт. Их останавливали у выстроившихся в ряд бронетранспортеров. Машинам разрешали ехать дальше, но их было довольно мало. Аркадий пересек огни прожекторов на кольцевой дороге, по которой медленно двигались военные грузовики. На «Жигули» с погнутой дверью и выбитыми стеклами никто не обращал внимания.

…Метро не работало, автобусы не ходили, но люди стали появляться из темноты поодиночке и группами человек по десять-двадцать, двигаясь в южном направлении.

На одном углу военной техники не было, зато на другом — предостаточно. В районе Красной Пресни Беговая улица была перекрыта танками, моторы на холостых оборотах урчали, словно в глубоком раздумье. Милиции в форме на улицах не наблюдалось. Аркадий оставил машину и присоединился к пешеходам. Поток мужчин и женщин хлынул к реке. Вероятно, некоторые из них знали друг друга: они тихо переговаривались между собой. Большинство же шли молча, будто каждый берег дыхание для ходьбы, и будто самого этого дыхания, видимого на дожде, хватало для общения. Никто не указывал и не смотрел с подозрением на окровавленную рубаху Аркадия. Он с облегчением отметил, что нога более или менее в порядке.

Аркадий подчинился воле толпы. Ускорив шаг, он заметил, что бежит вместе со всеми по боковой улице, оказавшейся тупиком, перегороженным армейскими грузовиками, поставленными буфер к буферу. Кто-то стащил с одного из грузовиков брезент, и люди, словно альпинисты, стали перебираться на другую сторону, помогая друг другу.

По другую сторону грузовика перед Белым домом изгибалась широкая Краснопресненская набережная. Белый дом представлял из себя сравнительно новое здание — мраморную коробку с двумя крыльями, которые словно парили в свете тысяч зажженных людьми свечей. Группа, в которой шел Аркадий, цепочкой прошла между автобусами и бульдозерами, составлявшими часть баррикады.

Чего только он не наслушался по пути: Кремль окружен танками, готовыми двинуться по проспекту Калинина к Белому дому; мятежные войска расположились у Большого театра; Комитет доставляет на барже к набережной баллоны с газом; десантники нашли туннели, ведущие в Белый дом; штурмовые группы высадятся с вертолетов на крышу; находящиеся внутри здания агенты КГБ по тайному сигналу расстреляют из пулеметов его защитников; будет как в Китае или Румынии, и даже хуже.

Люди наклонялись к небольшим кострам, собирались вокруг уставленных свечами временных алтарей. Многие из них никогда прежде не ходили на демонстрации, не участвовали ни в каких митингах. И вот теперь ноги привели их сюда.

К Белому дому было мало подходов, потому что мост через реку был забаррикадирован с обеих сторон. Среди подъезжавших с проспекта Калинина Аркадий заметил Макса. На расстоянии он выглядел не так уж и плохо, если принять во внимание их стычку. Одну руку он сунул в карман пиджака, но двигался так уверенно, что толпа расступалась.

На углу Белого дома стоял увешанный гирляндами цветов танк, прибывший на его защиту. Солдаты на броне — мальчишки с запавшими глазами, в которых светились решимость и страх. Башня танка была повернута в сторону проспекта Калинина, откуда Аркадию был слышен треск автоматных очередей.

Студенты играли на гитарах и пели надоевшие всем песни о березках и снегах. Любители поп-музыки поддерживали себя записанным на пленку тяжелым роком. Дряхлые ветераны, взявшись под руки, выпячивали груди с орденскими ленточками. Армия уборщиц — женщин в темных пальто и платках — выстроилась в ряд, готовая дать отпор кому угодно.

Аркадий передвигался, не упуская из виду Макса, который, по всей видимости, знал, куда идти. Он обошел баррикаду, возведенную из строительных лесов, старых матрацев, железных загородок и скамей. Строили ее мужчины с «дипломатами» и женщины с хозяйственными сумками, пришедшие на передовую прямо со службы или из булочной. Девушка в плаще взбиралась на это временное сооружение, чтобы повыше прикрепить российское трехцветное знамя. Это была Полина. Она глянула вниз со своей командной высоты, не видя внизу Аркадия. Щеки ее пылали, волосы были распущены. Парень, которого Аркадий видел с ней в аэропорту, карабкался следом, но с опаской, так как снова стали доноситься звуки перестрелки.

Макс направился к ступеням Белого дома. Догоняя его, Аркадий разглядел своего рода план обороны. Перед баррикадами собрались женщины — нечто вроде внешнего заслона, который в первую очередь придется прорывать солдатам. Затем размещались «ударные войска» из невооруженных граждан — скопление людей, которых будут разгонять водометами. За ними — мужчины помоложе и покрепче, организованные в подразделения примерно по сто человек. У подножия лестницы Белого дома группами по десять человек стояли ветераны-афганцы. Выше находился внутренний заслон из людей в закрывавших лицо темных лыжных масках и с оружием за плечами. На самом верху лестницы виднелись освещаемые вспышками микрофоны, фото— и видеокамеры.

— И вы здесь? — схватил Аркадия за руку коренастый милиционер.

— Не понял, — Аркадий не узнавал его.

— На прошлой неделе вы чуть меня не сбили. Застали, когда я брал деньги.

— Ах да! — вспомнил Аркадий, — после похорон.

— Теперь видите, что я не только беру взятки.

— Конечно, нет. А кто эти, в лыжных масках?

— Разные люди — личные телохранители, добровольцы, — однако все внимание офицера обратилось на Аркадия. Он представился: назвал фамилию, имя и отчество, настоял на том, чтобы Аркадий их повторил и пожал ему руку. — Только сегодня ночью можно узнать, кто есть кто. Я пьян, как никогда в жизни, хотя во рту не было ни капли.

Всех объединяло написанное на лицах выражение изумления, но все они, каждый в отдельности, решились сбросить с себя маску, которую носили всю жизнь, и открыть лицо. Учителя средних лет, мускулистые водители грузовиков, нелюбимые народом аппаратчики и беспечные студенты бродили вокруг, будто узнавая друг друга. Как в игре «Я тебя знаю». И на всю толпу русских — ни одной бутылки. Ни одной!

По периметру патрулировали ветераны-афганцы с красной повязкой на рукаве. Многие были в полевой форме, у одних были рации, у других — сумки с бутылками, наполненными зажигательной смесью. Болтали, что там, в Афганистане, они стали наркоманами и потому проиграли войну. Здесь были те, кто потерял друзей в пыльных Хосте и Кандагаре, кто с боями долго шел по Салангскому шоссе и избежал безвестного возвращения домой в цинковом гробу.

У Макса были опалены волосы и одно ухо, и ему пришлось сменить пиджак, но выглядел он на удивление невозмутимым, хотя недавно сжег себе руку. Он остановился рядом с верующими, сгрудившимися вокруг священника, который, стоя у лестницы Белого дома, раздавал благословения. Обернувшись, Макс увидел Аркадия.

Из громкоговорителя раздалось:

— Нападение неминуемо. Мы соблюдаем затемнение! Выключите повсюду свет! У кого есть противогазы, приготовьте их! У кого нет, закрывайте нос и рот мокрой тканью.

Свечи исчезли. Во внезапно наступившей темноте ощущалось движение тысяч людей, надевающих защитные очки и завязывающих лица косынками и носовыми платками. Священник, не испугавшись, продолжал благословлять, надев противогаз. Макс улизнул.

Громкоговоритель призывал:

— Репортеры, пожалуйста, не пользуйтесь вспышками.

Но в этот момент кто-то вышел из дверей Белого дома, и верхние ступени озарились в ответ светом вспышек и софитов. Аркадий увидел среди репортеров Ирину и поднимавшегося к ней по лестнице Макса.

На набережной было темно, но посреди нее развернулось яркое театральное действие. Ступени были залиты светом и полны перекликающихся между собой на итальянском, японском и немецком языках журналистов. Путчисты не выдавали официальных пропусков для прессы, но репортеры были профессионалами, привыкшими к потасовкам, а русские были привычны к беспорядку.

На полпути Макса остановили двое в масках. У него сгорела бровь, а на шее виднелся свежий ожог, но он по-прежнему оставался невозмутимым. С обеих сторон вверх и вниз по лестнице носились фото— и телерепортеры. Макс вступил в разговор с охраной с той уверенностью, которая всегда помогала ему завладеть ситуацией и обойти какое угодно препятствие.

— …вы можете мне помочь, — услышал Аркадий, приближаясь. — Я спешил присоединиться к своим коллегам с «Радио „Свобода“, когда мою машину намеренно столкнули с дороги. При взрыве один человек погиб, а я получил телесные повреждения, — он обернулся и указал на Аркадия: — Вот он, водитель другой машины. Он гнался за мной.

На охранниках были шерстяные лыжные шапочки с прорезями для глаз, которые контрастировали с их блестящими синтетическими костюмами. Один из охранников был большой и неуклюжий, второй небольшого роста. Оба имели при себе обрезы, которые они небрежно направили в сторону Аркадия. У него не было с собой отцовского нагана, к тому же отступать было некуда.

— Он не из прессы. Попросите его предъявить удостоверение, — сказал Аркадий.

Макс завладел обстановкой, как режиссер фильма. Все вокруг было похоже на декорации: мокрые мраморные ступени, софиты — один ярче другого, — сказочные следы трассирующих пуль на облаках.

— Удостоверение сгорело в машине. Это не важно, потому что за меня может поручиться дюжина репортеров. Во всяком случае, я узнаю этого типа. Его зовут Ренко, он из банды прокурора Родионова. Лучше у него спросите удостоверение.

Сквозь прорези смотрели темные глаза. Аркадий был вынужден признать, что момент выбран Максом весьма удачно: здесь его удостоверение его же и погубит.

— Он лжет, — ответил Аркадий.

— Что его машина разбита? Что мой друг убит? — в шуме голосов на лестнице шепот Макса звучал еще более эффектно. — Ренко — опасный человек. Спросите, убивал ли он кого-нибудь. Видите, он не отрицает.

— Кто был ваш друг? — спросил сквозь маску тот, что поменьше. Хотя Аркадий не видел лица, ему показалось, что он уже слышал этот голос раньше. Может быть, какой-нибудь милиционер или чей-то телохранитель?

— Боря Губенко, бизнесмен, — ответил Макс.

— Боря Губенко? — охраннику, казалось, было знакомо это имя. — И близкий был друг?

Макс поспешил ответить:

— Нет, не близкий, но он пожертвовал собой, чтобы я попал сюда, и факт остается фактом, что Ренко зверски убил его и пытался сделать то же самое со мной. И вот мы здесь, в окружении фото— и телерепортеров из разных стран. Весь мир сегодня смотрит на эти ступени, и вы не можете позволить, чтобы рядом находился агент реакционных сил Ренко. Главное — убрать его с глаз долой. Если вы по ошибке всадите ему пулю в спину, для человечества не будет большой потери.

— Случайно я этого не делаю, — заверил его охранник.

Макс шагнул в сторону, чтобы двинуться дальше, но ему преградили путь.

— Я же говорил, что у меня здесь коллеги.

— Знаю, — охранник скинул маску. Это был Бено, внук Махмуда. Его смуглое лицо осветилось улыбкой. — Вот мы и пришли сюда на случай, если попробуешь к ним присоединиться.

Тот, что покрупнее, потянул Макса за борт пиджака.

Бено сказал:

— Мы и Борю искали, но, если Ренко о нем позаботился, тогда мы возьмемся за тебя. Начнем с того, что спросим о наших двоюродных братьях, которые были убиты в твоей берлинской квартире.

— Ренко, о чем он говорит? — спросил Макс.

— А потом поговорим про Махмуда и Али. У нас целая ночь, — добавил Бено.

— Аркадий! — взмолился Макс.

— Но из-за того, что через час здесь станет опасно, — продолжал Бено, — мы потолкуем в другом месте.

Макс высвободился из пиджака и побежал по диагонали вниз по ступеням. Внизу он поскользнулся, врезался в цепочку ветеранов-афганцев, удержался на ногах и стал проталкиваться сквозь толпу верующих, окруживших священника. Чеченец покрупнее погнался за ним. Бено невозмутимо махал группе лиц, стоявших в толпе, и показывал в сторону Макса. Его белую рубашку было хорошо видно.

Бено посмотрел на Аркадия:

— Ты остаешься? Здесь пахнет кровью.

— У меня здесь друзья.

— Уведи их, — Бено надвинул на лицо шапочку и поправил прорезь для глаз. Спустился на один шаг.

— Если не уходишь… удачи тебе!

И растворился в толпе.

Аркадий поднялся наверх, где все было залито морем света, как раз в тот момент, когда в окружении телохранителей с пуленепробиваемыми щитами появился очередной оратор. В окружении камер он пробыл ровно столько, чтобы сообщить, что на крышах соседних зданий видели снайперов. Он нырнул назад, а журналисты встали поближе к свету, чтобы просмотреть свои записи.

Через некоторое время вышла Ирина и осталась на улице.

— Приехал, — сказала она.

— Я сказал, что буду.

Ее глаза ввалились от усталости и в то же время радостно блестели.

— Стас внутри, на втором этаже. Звонит в Мюнхен. Связь до сих пор не прервана. Он сейчас ведет передачу.

Аркадий сказал:

— Тебе надо было остаться вместе с ним.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет. Я хочу быть с тобой.

В небе появилось больше трассирующих пуль, а громкоговорители тщетно продолжали призывать к полному затемнению. Однако, несмотря на это, кое-где засветились огоньки сигарет. «Истинно русское затемнение», — подумал Аркадий. По реке приближался рокот моторов, и у противоположного берега показались фонари колонны катеров. Женщины во внешней линии запели, часть толпы подхватила песню, раскачиваясь в такт, так что в темноте людская масса казалась поверхностью моря или колышущейся на ветру травой.

— Давай побудем с ними, — сказала Ирина.

Они спустились по ступеням, прошли сквозь кольцо афганских ветеранов, мимо рядов вновь зажженных свечей. На инвалидных колясках прибыло новое пополнение ветеранов, продернув сквозь спицы колес цепи. Женщины прикрывали их зонтиками. «Вот это был настоящий парад, когда они двигались сюда», — подумал Аркадий.

— Давай походим, — сказала Ирина. — Я сюда еще не спускалась. Хочу посмотреть.

Люди, словно на ярмарке, сидели, стояли, медленно расхаживали туда-сюда. Аркадий был уверен, что у каждого из них в памяти останутся совсем непохожие воспоминания. Одни будут говорить, что вокруг Белого дома царила атмосфера спокойствия и целеустремленности; другие будут вспоминать все это, как какой-то удивительный спектакль. Если будут живы.

Всю свою жизнь Аркадий избегал шествий и демонстраций. Это был первый случай, когда он пошел вместе с толпой по доброй воле. Он был уверен, что то же самое можно сказать и о других москвичах, собравшихся здесь: о небритых и безоружных строителях баррикад. О женщинах-врачах, которые ухитрились раздобыть бинты из пустующих больничных подсобок. О робких аппаратчиках, которые, положив на землю портфели, взялись за руки и образовали кольцо. Вокруг Белого дома было полсотни таких колец.

У него возникло желание посмотреть каждому в лицо. И не только у него. Вдоль рядов ходил священник, отпуская грехи. Аркадий заметил художников, рисовавших белым карандашом портреты на черной бумаге и раздававших их на память.

Тайна не в том, как мы умираем, а в том, как живем. Мужество, данное нам природой, прячется, увядает, исчезает бесследно. С годами мы становимся все более одинокими. Но в данный момент, этой ночью, держа в своей руке руку Ирины, Аркадий чувствовал, что он в состоянии перевернуть мир.

В другой его руке оказался лист бумаги. Погляди на это лицо, оно тебе знакомо — то самое, с которым ты родился. Сквозь шум дождя нарастал свист вращающихся винтов. Над головой пролетел вертолет, выпустив осветительную ракету — свет зажженной спички в глубине колодца.