Время идет, и уже есть немало людей, которые не знают, кто такой был Сергей Федорович Ахромеев.

Обращаюсь к светлой памяти этого человека. Прежде всего, потому, что, глубоко восхищаясь им, считаю необходимым напомнить некоторые нравственные уроки его жизни, особенно актуальные сегодня. А еще не дает покоя во многом загадочная его смерть…

Вспоминая жертвы августа 1991-го, в средствах массовой информации называют обычно троих погибших при весьма неясной обстановке на Садовом кольце и ставших, кажется, последними Героями Советского Союза. Гораздо реже пишут и говорят, что были еще трое. Покончившие с собой.

Их не относят ни к жертвам, ни тем более к героям. Какие там герои, если сами руки наложили на себя! И потом — кто были-то они? Управляющий делами ЦК КПСС, то есть махровый «партократ». Министр внутренних дел СССР — член пресловутого ГКЧП. Советник Горбачева по военным вопросам, тоже ГКЧП поддержавший…

Надо заметить, что уже тогда, когда это произошло (а самоубийства последовали одно за другим сразу после поражения «путча»), многие считали: никакие это не самоубийства, а организованные убийства. С целью устранить особо неугодных и для кого-то особо опасных свидетелей.

Ныне такая убежденность в значительной части общественного сознания не уменьшилась. И можно не сомневаться: сколько бы времени ни прошло и какие бы дополнительные аргументы, подтверждающие реальность самоубийств, ни публиковались, мнение о том, что это были убийства, хотя бы тенью, но останется. Таковы уж туманные и в чем-то мистически загадочные, необъяснимые обстоятельства всей той августовской истории — разное можно зачастую предположить, а вот доказать многое, доказать стопроцентно и твердо, оказывается невозможным. По крайней мере — пока.

Не с намерением поставить окончательную точку в исследовании разных версий смерти маршала Ахромеева взялся я в 1996 году за его дело пятилетней давности. Было бы это, пожалуй, слишком самонадеянно. Однако я знал и в ходе этой работы еще более убедился: дело «по факту смерти», прекращенное пять лет назад, вызывает ряд очень серьезных вопросов! Стало быть, их надо поставить публично.

Образ этого человека по многим своим достоинствам на столько ярок и уникален, а его трагедия настолько характерна для пережитого нами времени так называемой перестройки, что, я думаю, понять эту трагедию — значит лучше понять время.

Он стал в моем представлении одной из самых горьких жертв смутного времени, отмеченного знаком коварнейшего предательства.

И одним из самых благородных героев на все времена.

Из материалов следствия:

«…24 августа 1991 года в 21 час 50 мин. в служебном кабинете № 19 «а» в корпусе 1 Московского Кремля дежурным офицером охраны Коротеевым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работавшего советником Президента СССР.

Труп находился в сидячем положении под подоконником окна кабинета. Спиной труп опирался на деревянную решетку, закрывающую батарею парового отопления. На трупе была надета форменная одежда Маршала Советского Союза. Повреждений на одежде не было. На шее трупа находилась скользящая, изготовленная из синтетического шпагата, сложенного вдвое, петля, охватывающая шею по всей окружности. Верхний конец шпагата был закреплен на ручке оконной рамы клеящей лентой типа «скотч». Каких-либо телесных повреждений на трупе, помимо связанных с повешением, не обнаружено…»

Дальше в цитируемом документе будет еще не одно обращение к этой теме: добровольная смерть или насильственная? То есть самоубийство или убийство? Обращения понятные. С такого вопроса всегда начинается следствие в подобных ситуациях и на него пытается в первую очередь дать ответ.

Заключение судебно-медицинской экспертизы в данном случае вроде однозначное: не обнаружено признаков, которые могли бы свидетельствовать об убийстве. Опрошены свидетели — никто из них имя убийцы не назвал.

Этого, оказывается, вполне достаточно, чтобы с абсолютной категоричностью записать:

«Лиц, виновных в наступлении смерти Ахромеева или каким-либо образом причастных к ней, не имеется».

И вот уже зам. Генерального прокурора РСФСР Е. Ли сов, тот самый Евгений Кузьмич Лисов, который вместе со своим шефом — прокурором Степанковым играл главную роль в подготовке «процесса над ГКЧП», спешит дело о смерти Ахромеева прекратить. «За отсутствием события преступления»…

Мы еще вернемся к этой теме — было событие преступления или нет, имелись причастные к смерти или таковых действительно не существовало. Пока же хочу обратить внимание читателей на одну дату: постановление о прекращении дела подписано четыре месяца спустя после начала его — 19 декабря.

При других условиях, понимаю, не было бы в том ничего особенного. Но тут… Честное слово, не могу отделаться от впечатления, что к концу года торопились обязательно «закруглиться».

Цель, что ли, такая была поставлена? Задание дано? Прекратить, закрыть и поскорее забыть. А ведь в деле оставалось столько темного, противоречивого, столько фактов, буквально кричащих о том, чтобы их как-то объяснили!

Но… о «невыгодных» фактах в итоговом постановлении просто не упомянуто. Они просто опущены, дабы любому (и сразу!) не стало очевидно, что концы с концами здесь во многом не сходятся.

Явно не сходятся они и по второму пункту этого постановления — о прекращении «уголовного дела в отношении Ахромеева С. Ф. в части его участия в деятельности ГКЧП». Очень слышен тут вздох облегчения: нет человека — нет проблемы.

Удивительно ли, что многих, в том числе наиболее близких Сергею Федоровичу людей, версия следствия не убедила?

Восстановим хронику некоторых событий, непосредственно предшествовавших роковому дню — 24 августа 1991 года.

6 августа, по согласованию с президентом Горбачевым, его советник Ахромеев отбыл в очередной отпуск в Сочи. Там, в военном санатории, он и услышал утром 19-го о событиях в Москве. И сразу принял решение: лететь.

Вечером он уже был на своем рабочем месте в Кремле. Встретился с Янаевым. Сказал, что согласен с программой, изложенной Комитетом по чрезвычайному положению в его обращении к народу. Предложил начать работу в качестве советника и. о. Президента СССР.

Конкретное дело, порученное ему, состояло в сборе информации с мест о создавшейся обстановке. Организованной им вместе с Баклановым группой было подготовлено два доклада. Кроме того, по просьбе Янаева работал над проектом его выступления на Президиуме и на сессии Верховного Совета СССР. Задача — обосновать необходимость мер, принятых ГКЧП. Участвовал и в заседаниях комитета — точнее, той их части, которая велась в присутствии приглашенных.

Излагаю все это по тексту его письма в адрес Горбачева («Президенту СССР товарищу М. С. Горбачеву»), где маршал как бы докладывал потом о степени своего участия в действиях ГКЧП. Другие свидетельства, содержащиеся в деле, эти факты подтверждают.

Письмо датировано 22 августа. Провал ГКЧП уже очевиден, и Ахромеев пишет, что готов нести ответственность. Однако раскаяния в письме нет. И про самоубийство — ни слова.

Значит, если письмо подлинное и если самоубийство все-таки произошло, решение о нем стало окончательным не 22-го, а позже?

Согласно материалам следствия, на рабочем столе в кабинете Ахромеева после его смерти обнаружены шесть записок. Так вот, по датам первые две относятся к 23 августа. Одна, прощальная, — семье. Вторая — на имя маршала Соколова и генерала армии Лобова с просьбой помочь в похоронах и не оставить членов семьи в одиночестве в тяжкие для них дни.

Как же прошел для него этот предпоследний день жизни, когда (если опять-таки не подвергать сомнению, что он убил себя сам) с жизнью и самыми дорогими ему людьми мысленно он уже прощался?

Было трудное заседание комитета Верховного Совета СССР по делам обороны и безопасности. И вел себя на нем Сергей Федорович, как запомнилось очевидцам, необычно. Если раньше он всегда выступал и вообще был очень активен, то на этот раз все заседание просидел в одной позе, даже не повернув головы и не проронив ни единого слова.

Есть и другие, аналогичные, показания видевших его на работе. Темное лицо, состояние заметно подавленное. Что-то писал в кабинете, стараясь, что бы входившие не видели, что он пишет. Можно предположить: те самые записки. Предсмертные…

Словом, налицо, кажется, признаки назревавшего и готовившегося им самим конца.

Но — немало серьезных оснований и для сомнения!

Прежде всего (это почти у всех и с самого начала) возникает вопрос: почему маршал вы брал такой необычный для военного способ самоубийства? Повеситься, да еще вот так — в сидячем положении, на куске шпагата, привязанного к ручке оконной рамы… Не по-военному это. Говорят, в криминальном мире, в тюрьмах, к такому методу самоуничтожения прибегают нередко, но откуда знать про него Ахромееву.

Следствие акцентирует внимание на том, что свой пистолет маршал сдал, уходя с поста начальника Генерального штаба; сдавал и оружие, которое позже дарилось ему высокими иностранными гостями.

Верно, сдавал. Однако были же у него снотворные и транквилизаторы, которые, как справедливо заметила в показаниях следствию его дочь, позволяли уйти из жизни гораздо менее мучительно. Почему не прибег к ним?

Почему, готовясь к смерти, местом ее определил не квартиру, которая в это время пустовала, поскольку семья находилась на даче, а (очень странно!) кремлевский кабинет? И кому адресована странная записка, судя по всему, самая последняя: «Я плохой мастер готовить орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40) не удалась — порвался тросик. Очнулся в 10.00. Собираюсь с силами все повторить вновь»? Перед кем это он отчитывался?

Обе дочери Сергея Федоровича, с которыми он провел на даче последний вечер и утро последнего дня, не заметили в нем ни малейших признаков предстоящей беды. Как обычно: ранним утром очень долго, полтора часа, делал зарядку на улице. Во время завтрака обсуждал с ними, как лучше встретить жену и внучку, которых ждали в тот день из Сочи: «Когда мама уточнит номер рейса, обязательно позвоните мне на работу». Уезжая, обещал младшей внучке после обеда повести ее на качели, то есть к обеду этого субботнего дня собирался быть дома.

Не укладывается в голове у дочерей и дальнейшее. Ведь после ожидавшегося звонка матери из Сочи Татьяна Сергеевна сразу позвонила отцу и сообщила, что едут в аэропорт встречать. Было это в 9.35 — выходит, как раз в то время, когда он готовился надеть на себя петлю. Но они же хорошо поговорили, и голос у него был бодрый, даже веселый!

Впрочем, если этот факт, как и что-то из предыдущего, можно мотивировать исключительной силой воли и самообладанием маршала, то затем, при изучении двух толстых красных томов, предоставленных мне в военной коллегии Верховного суда России, я наталкивался на факты, которые объяснить уже никак не мог.

Хотя бы относительно того же утра 24 августа. В показаниях Платонова Николая Васильевича, водителя автобазы Генерального штаба, который работал с маршалом, а тогда привез его в Москву с дачи, я прочитал:

«Приехали в Кремль. Ахромеев сказал: «Езжайте на базу, я вас вызову». И не вызвал. В 10 час. 50 мин. я позвонил ему в Кремль и отпросился на обед. Он меня отпустил и сказал мне, чтобы я в 13.00 был на базе. Более я с ним не разговаривал и его не видел».

Невольно подчеркнул я в этой выписке время: 10 час. 50 мин. Но ведь в 10 час. 00 мин. Ахромеев, согласно его записке, очнулся после неудачного покушения на свою жизнь и собирался «все повторить вновь»! Скажите, до того ли тут, чтобы поднимать трубку в ответ на телефонный звонок и разговаривать с шофером? Да и зачем?

Время смерти маршала судебно-медицинская экспертиза определила весьма расплывчато и приблизительно: «Смерть наступила не более чем за сутки до начала вскрытия трупа». Оговорены «значительные трудности при определении давности наступления смерти в том случае, если исследование трупа проводится более чем через 10–12 часов после наступления смерти и если перед этим не были проведены на месте специальные судебно-медицинские исследования». Но почему же они не были проведены?

А между тем вот еще одно показание — Вадима Валентиновича Загладина, тоже советника Президента СССР. Его кабинет под номером «19в» находился в общем коридоре с кабинетом Ахромеева «19а». Про день 24 августа Загладин свидетельствует следующее:

«Был на работе с 10 до 15 часов. Может, чуть дольше. Ахромеева не видел. Его кабинет был открыт, я это определил по тому, что в кабинет входили и выходили, но кто — я не знаю, я считал, что это входит и выходит Ахромеев, так как секретари в субботу не работали… Когда я уходил, то в двери Ахромеева ключ не торчал. Я выключил свет в коридоре между нашими кабинетами (там маленький коридор) и ушел. В кабинете Ахромеева было тихо. Я ушел из кабинета в 15–15.20 примерно. Я точно помню, что ключа в двери Ахромеева не было, иначе бы я не выключил свет в коридоре».

Ключ… Про этот ключ следователь переспрашивает: «Уточните, пожалуйста!» И Загладин, повторив то же самое, поясняет: «Обычно, когда С. Ф. Ахромеев был в кабинете, то ключ торчал в двери с наружной стороны».

Итак, в 15 или 15.20 ключа в двери не было, а в 21.50, когда дежурный офицер проходил мимо кабинета, его внимание привлек именно ключ!

Когда же он появился в двери?

И кто входил и выходил из кабинета после 10 часов утра? Сам Ахромеев?

Но, повторю, он же в 10.00 как бы очнулся и снова предпринимал попытку самоубийства…

Гречаная Алла Владимиров на, референт Ахромеева, свидетельствует: «От кого-то из охраны, его зовут Саша, я слышала, что он видел Сергея Федоровича около 2 часов дня в субботу». Обратите внимание: около двух!

Только этих трех загадочных фактов — со звонком шофера, с ключом и охранником Сашей, — по-моему, вполне достаточно, чтобы следствие было продолжено и попыталось ответить на возникающие в связи с ними вопросы. Нет, даже следов такой попытки я в деле не обнаружил! А Сашу, судя по всему, даже и не допросили. Дело, как уже выше сказано, поспешили закрыть…

Скажу еще об одном обстоятельстве, которое привлекло мое внимание, причем каким-то зловещим отблеском. В показаниях офицера охраны Кремля Коротеева Владимира Николаевича, который, осматривая вечером кабинеты, обнаружил С. Ф. Ахромеева «без признаков жизни», далее читаю: «Об обнаружении я доложил коменданту Резиденции Президента Барсукову М. И.».

Барсуков? Михаил Иванович?!

Да, тот самый. Один из двух человек, наиболее приближенных к Ельцину в течение нескольких последних лет, упоминавшийся все эти годы в неразрывной и многозначительной связке «Коржаков — Барсуков». Выходец из КГБ, возглавивший в конце концов новую, ельцинскую, спецслужбу…

Случайно ли именно он поя вился на месте смерти Ахромеева той таинственной ночью? И когда появился?

Согласно его показаниям, Коротеев доложил ему около 24 часов. Однако сам Коротеев называет другое время — 21 час 50 мин. Причем прямо говорит, что труп обнаружил он (помните, «без признаков жизни»?). Но в показаниях Барсукова происходит иначе!

«…Коротеев В. Н. доложил мне, что в 19 «а» — кабинете советника Президента СССР Ахромеева С. Ф. ключ в замочной скважине, а света в кабинете нет и что он просит меня прибыть… Я поднялся на 2-й этаж в 19 «а», заглянул в кабинет. У окна в неестественной позе я увидел советника на полу…»

То есть, выходит, Коротеев в кабинет даже не заглядывал, а труп обнаружил Барсуков? Странная разноголосица, ставящая под сомнение все остальное в этих двух показаниях:

Сам собой возникает и такой вопрос: кто же он был тогда, Михаил Иванович Барсуков? Официально, по должности — комендант комендатуры корпуса № 1 Кремля. Коротеев называет его комендантом Резиденции Президента. Разумеется, Президента СССР. Но не работал ли он уже и на казавшегося горбачевским антиподом Президента России?

В самом деле, один из будущей одиозной пары ельцинских приближенных уже неотлучно следует в те августовские дни за своим «хозяином» по коридорам и подвалам «Белого дома» и даже запечатлен рядом с ним на «историческом» танке. Другой в это время — в кремлевских коридорах, куда Ельцину победителем скоро предстоит войти. Кто-то ведь, наверное, должен был готовить место.

Много тайн, очень много, скрывают коридоры власти…

Итак, что же все-таки произошло 24 августа 1991 года в Кремле — самоубийство или убийство?

Если убийство, то чем оно было вызвано и как совершено?

Если самоубийство, то почему пошел на него Ахромеев — человек редкостно мужественный, волевой и жизнелюбивый?

Выше я уже назвал немало доводов, возникающих при внимательном изучении материалов следствия и вызывающих очень серьезные сомнения, что смерть марша ла была добровольной. Беседы с близкими ему людьми такие сомнения укрепляют.

Никогда не верила и до сих пор категорически не верит в самоубийство жена его Тамара Васильевна. Не верят дочери Наталья и Татьяна. Не верят генералы армии Валентин Варенников и Михаил Моисеев, учившиеся и работавшие рядом с ним долгие годы, хорошо его знавшие. Да многие, с кем я говорил, не верят.

Один из главных аргументов против самоубийства — характер этого человека.

«Я откровенно скажу, что такой человек, как Сергей Федорович Ахромеев, не мог, просто не способен покончить жизнь самоубийством».

Это говорит, давая свидетельские показания, Малинецкий Георгий Геннадиевич — зять, муж дочери Татьяны. Чувствуете, насколько твердо говорит? Он-то имел возможность соприкоснуться с характером своего тестя больше в бытовой, семейной обстановке, но и для него несомненны огромная сила воли и стойкость маршала, непоколебимый его природный оптимизм. Словом, крепчайший внутренний стержень, будто специально созданный и закаленный для трудной воинской службы.

Послушаем жену. Она знала Сергея Федоровича с детства — учились в одной школе. Знает его характер и жизнь, наверное, лучше всех.

— Он рано остался без отца, с матерью. В школе увлекался историей и литературой, даже собирался поступать в ИФЛИ — знаменитый в свое время Институт философии, литературы и истории. Но получилось так, что мама его вынуждена была уехать к дочке, вышедшей замуж, он остался один. Приходилось подрабатывать. Жил в кабинете директора школы. А в 1939 году по комсомольской путевке пошел в военно-морское училище.

— Это было призвание или долг?

— И то и другое. Сами знаете, какое было время: все дышало предчувствием войны. Она через два года и началась…

— Сергей Федорович сразу попал на фронт?

— Фактически сразу. Он был в училище имени Фрунзе в Ленинграде. Ну вот, июль — отражение морских и воздушных десантов в Прибалтике, затем — блокада, тяжелое ранение. Выжил чудом. Буквально с того света его вытаскивали. Между прочим, врач в госпитале сказал ему тогда: хочешь жить — бросай курить. Больше он за всю жизнь не вы курил ни одной папиросы. Это к вопросу о характере.

— И он всегда был таким?

— Сколько его помню. За 51 год службы не имел ни одного выходного дня, ни одно го полностью использованного отпуска. Подъем каждое утро — в 5.20, полтора часа — зарядка во дворе в любую по году. В 7.30 уезжал на работу, а возвращался в 23.00. В общем, сила воли действительно необычайная.

— Вам доводилось видеть его в разных состояниях, связанных со службой?

— Мы много кочевали. После войны и Академии бронетанковых войск — Дальний Восток, потом Белоруссия, Украина, опять Белоруссия и опять Дальний Восток… Знаете, у него как у командира, отвечавшего за очень большие коллективы людей в войсках, бывали тяжелейшие ситуации, всякого рода ЧП. Естественно, переживал, иногда очень остро переживал, он ведь не железный. Но в растерянности, а тем более — в панике я не видела его ни разу. Вот и поэтому не верю, что мог руки на себя наложить…

Да, судьба испытывала его на излом не раз, но он стойко держался.

Мало кто знает, что Ахромеев, в то время первый заместитель начальника Генерального штаба, один из немногих в военном руководстве, решительно возражал против ввода наших войск в Афганистан. Мало кому известно, какую роль сыграла наша армия в ликвидации последствий чернобыльской катастрофы, и Ахромеев, тогда начальник Генштаба, стал одним из ведущих организаторов этих беспрецедентных по масштабу и сложности работ.

Получается что же? Выдержал и Великую Отечественную, и Афганистан, и Черно быль, а тут, когда ни войны, ни аварии ядерного реактора, вдруг проявляет непонятную слабость.

В самом деле, трудно это понять и принять.

Николай Николаевич Энгвер, народный депутат СССР, много общавшийся с депутатом Ахромеевым по делам воинов-«афганцев» и не раз говоривший с ним об «афганском синдроме», знает, что маршал считал самоубийство для военного именно слабостью. Допускал его лишь в од ном случае: когда являешься носителем информации вы сшей секретности и не можешь предотвратить захват себя врагом. Ибо пытки, а особенно — современные психотропные средства позволяют многое «вытянуть» из человека, даже против воли его…

Еще тогда, вскоре после рокового августа-91, возникла версия, что Ахромеева принудили к самоубийству, угрожая репрессиями против семьи. На такую мысль наводят, в частности, и строки из адресованного семье прощального письма:

«Всегда для меня был главным долг воина и гражданина. Вы были на втором месте…

Сегодня я впервые ставлю на первое место долг перед вами…»

Если представить, что окончательную и теперь вполне конкретную угрозу расправы с семьей он услышал, уже приехав на работу в послед нее утро, то получают объяснение и спокойный его уход из дома, и намерение быть к обеду, когда прилетят из Сочи жена с внучкой, и записка, в которой он с кем-то объясняется по поводу неудачной первой попытки убить себя. Кстати, те, с кем он объясняется, могли предложить ему и этот используемый в криминальном мире способ самоубийства.

Кому и зачем понадобилось убрать маршала?

Есть разные варианты ответа на этот вопрос. Но все сводятся по существу к тому, что он слишком много знал и для многих стал слишком неудобен.

Известно, например: в тот критический момент готовился выступить на сессии Верховного Совета СССР, которая была назначена на 26 августа. Честное и прямое его слово представляло серьезную опасность для тех, кто приступил в это время к решающему акту осуществления своих коварных планов.

Впрочем, кристальная честность, несгибаемая принципиальность этого человека давно уже стали опасностью и для него самого. В свидетельских показаниях Г. Малинецкого читаю:

«Неоднократно говорил, что его политическая борьба как депутата и общественного деятеля может угрожать благополучию его семьи, его свободе, а возможно и жизни. После опубликования статьи в «Советской России» «Кому мешают генералы», по его словам, звонили на работу и угрожали расправой».

Да что там телефонные звонки и анонимные письма! Грозили весьма недвусмысленно даже с газетных страниц. У меня все дрогнуло внутри, когда в одном из набросков ахромеевского выступления в Верховном Сове те, где он намеревался сказать, в частности, о кампании травли и клеветы, организованной против него «демократической» прессой, я прочитал: называют военным преступником, пишут, что Ахромеева должна постигнуть «судьба Шпеера и Гесса».

Оба, как известно, были осуждены Нюрнбергским трибуналом, а Гесс, приговоренный к пожизненному заключению, в конце концов умер в петле.

Что-то уж чересчур прозорлив оказался «демократический» автор в зловещем своем предсказании, каким образом маршал должен уйти из жизни…

Я написал: кампания травли и клеветы. Но ведь многие, наверное, уже забыли, а молодые и не знают, что это была за кампания и почему объектом ее, одним из центральных объектов стал Ахромееев.

Напомню. Шло наступление на нашу Родину. В этот раз оно началось не одномоментно и не прорывом внешних границ, как в июне 41-го. Главное направление его было организовано изнутри страны.

Оно не было военным и вообще никаким наступлением не называлось: ему дали вполне мирное название «перестройка».

Да никто ведь и не говорил (разве можно!), что цель начатого — уничтожение Отчизны. Лозунги звучали хорошие: «Ускорение и эффективность!», «Больше демократии — больше социализма!» А вот на деле…

На деле постепенно стало проясняться, что социализма не должно быть совсем. Более того, не должно быть Советского Союза!

Путь к этому, вспомните, прокладывался массированными атаками на главные духовные и государственные наши опоры и скрепы. На историю нашу. На партию. На армию.

Многие ли сразу поняли смысл и конечную цель этих оглушительных психических атак? Многие ли встали против них? Оглядываясь назад, скажем прямо: нет, не многие.

Маршал Советского Союз Ахромеев встал одним из первых. Решительно и смело, как поднимались солдаты в бой под вражеским огнем и как сам он на фронте не раз поднимался.

Жена сказала так:

— Слова «раньше думай о Родине, а потом о себе» он понимал буквально и всю жизнь следовал им. Они не были для него высокопарной фразой.

И вот он почувствовал, что над Родиной совершенно неожиданно опять нависла угроза. Нет, пожалуй, не сразу и он, как и все мы, осознал глобальные масштабы этой угрозы. Восприняв всей своей открытой, широкой душой провозглашенные цели перестройки, благородные и красивые, поначалу считал коробившие его публикации в некоторых изданиях просто плодом безответственности отдельных журналистов в погоне за сенсацией. Так сказать, издержки гласности.

Однако и эти «отдельные издержки», особенно связанные с фальсификацией истории Великой Отечественной войны, молча терпеть не мог. Помню, как стал привозить и присылать статьи к нам в «Правду». Меня еще удивляло: военачальник такого ранга находит время и силы, чтобы спорить с какими-то мелкотравчатыми писаниями! Но однажды услышал ответ маршала моему коллеге по редакции примерно на тот же вопрос:

— Молчать нельзя, когда лгут. Надо давать сдачу. Иначе совсем обнаглеют.

Они наглели, несмотря на голос Ахромеева и других, кто пытался говорить правду, но чьи голоса вскоре уже многократно перекрывались шумным гвалтом «демократической» прессы.

И тогда он поймет, тогда напишет: «Они осуществляют вполне определенную политическую линию. Все наше прошлое перекраивается. А ведь без достойного прошлого у страны не может быть и нормального настоящего, не может быть будущего. Дорого обойдется Отечеству разрушительная работа новоявленных демократов».

Как часто вспоминаю я сегодня эти его пророческие слова! Впрочем, теперь многим очевидно, насколько правы были предупреждавшие, что мы можем лишиться нормального настоящего и будущего.

А в то время этих предупреждавших постарались опорочить в глазах людей, дабы люди их просто не слушали. Если недостаточно было ярлыков типа «консерватор» и «противник перестройки», если после этого человек не отступал и не прекращал борьбу, а его борьба приобретала все более впечатляющий характер, против него организовывалась целенаправленная «персональная» кампания. И тут уж, что называется, все средства хороши — не останавливались ни перед чем.

Читаю в дневнике Ахромеева:

«По отношению ко мне, например, сегодня органы печати, начиная с газеты «Известия» до «Литературной газеты», развернули настоящее преследование, изо дня в день пишется заведомая неправда. Совершенно бесполезно говорить о какой-то справедливости. Шабаш преследования можно сравнить с кампаниями, которые были организованы против Лигачева Е. К. Цель одна — заставить меня замолчать. Не удастся — скомпрометировать».

Поразительно, до какой оголтелости доходили в обвинениях его! Больно читать наброски выступлений и статей, в которых он вынужден доказывать нелепость многочисленных обвинений.

«Военный преступник» — это, конечно, за Афганистан, где около двух лет он был начальником штаба оперативной группы Министерства обороны. Выполняя решение высшего руководства страны.

А вот из письма Ахромеева главному редактору «Известий», которое, как и многие другие подобные его обращения, осталось не только не опубликованным, но и безответным:

«Газета «Известия» говорит неправду:

— что скрывал данные о состоянии Вооруженных Сил в своей стране и раскрывал их в США;

— изображает меня сегодня воришкой, залезающим в карман государству…»

Боже мой, вот это, последнее, осталось у меня в памяти как верх позора для тех, кто в тоге «борцов с привилегиями» травил честнейшего человека! Это ведь было не только в «Известиях». Может, и вы вспомните горящие глаза и холодный прокурорский голос белокурой девицы, вскакивающей на телеэкране из депутатских рядов и обличающей, обличающей, обличающей…

А о чем, собственно, шла речь? Маршалу предложили на госдаче, где он жил с семьей из восьми человек, по государственной цене выкупить мебель, которую он до этого арендовал. Старую мебель.

Сопоставьте это с тем, как вскоре «борцы с привилегиями» разворуют и распродадут всю страну.

Видя сегодня на телеэкране модно одетую белокурую мадам, что-то лепечущую о социальной защите сирых и бедных, я всегда думаю: неужели не является тебе по ночам тень маршала Ахромеева? Того, который за величайшую скромность и аскетическую неприхотливость друзьями был назван спартанцем. Который, перейдя на должность советника президента, отказался от повышенного в полтора раза оклада. Который, даже прощаясь с жизнью, не забыл, что он должен в столовую несколько рублей, и в одной из последних записок попросил вернуть долг, приложив деньги.

Вы, нравственные пигмеи, злобно и жестоко травившие такого человека, разве вы способны — ну не подняться до его высоты, нет, а хотя бы эту высоту понять?

Наконец, еще об одной, важнейшей, стороне пережитой им драмы, которая обернулась трагедией.

Давайте повнимательнее подумаем: с кем боролся он в эти последние годы своей жизни?

«Мне понятно, — пишет в дневнике, — что соответствующая пресса свое дело будет делать и дальше. Всегда найдутся бойкие перья, которые за хорошие деньги напишут любую гнусность, тем более что отвечать за это никто не будет. И есть политические силы, которые им эту гнусность закажут».

Так в каких же политических силах видит он своих противников?

Называет печатные издания: «Огонек», «Московские новости», «Аргументы и факты»…

Использует вошедшие в обиход определения: «демократы», «межрегионалы»…

Резко критикуя перевертышей типа Волкогонова, отмечает: «Теперь генерал-полковник Волкогонов — антикоммунист. Сегодня он изменил делу КПСС и встал под знамена одного из бывших руководителей КПСС, а теперь воинствующего антикоммуниста Б. Н. Ельцина».

Значит, противники — антикоммунисты…

Но с кем он, коммунист Ахромеев, вступивший в партию на фронте, не менявший и не предававший своих убеждений, оказался в этот сложный исторический момент?

Он был, как принято говорить, в команде Горбачева. Был, волею судеб, в ближайшем окружении его. Но кто был Горбачев?

Вскоре после смерти Ахромеева в издательстве «Международные отношения» вышла последняя его книга, написанная в соавторстве с бывшим заместителем министра иностранных дел Г. Корниенко, «Глазами маршала и дипломата». Критический взгляд на внешнюю политику до и после 1985 года. Очень маленьким тиражом вышла, да и то удивляюсь, как это выпустили ее тогда! Читая дневник Сергея Федоровича, я видел, с какой настойчивостью, несмотря на нездоровье и занятость многими другими делами, работал он все последние месяцы над книгой, давая себе задания буквально на каждый день. Словно боялся, что не успеет высказаться. Так вот книга эта, в чем-то исповедальная, вместе с дневником помогает конкретнее представить очень непростые его отношения с тем, в чью «команду» он входил, и глубже понять драматизм положения, в которое был поставлен.

Тема горькая и большая. Возьму для примера один факт.

Известно, что Ахромеев, будучи начальником Генштаба, а затем советником президента страны по военным вопросам, принимал активное участие в подготовке важнейших советско-американских переговоров, связанных с сокращением вооружений. В 1987 году на повестке дня был договор по ракетам средней и меньшей дальности.

«Упорная борьба», «напряженное противоборство», «настоящая дуэль» — такие выражения в книге Ахромеева нередки. Понятно, вести дело так, чтобы согласие достигалось, и решения, в конце концов, принимались, но без ущерба для наших государственных интересов, было нелегко. Американцы-то о своей выгоде ни на минуту не забывали!

В этот раз наиболее серьезное «перетягивание каната» возникло по поводу советской ракеты «Ока», именовавшейся на Западе СС-23. Почему? Ракета новая, последнее достижение нашей военно-технической мысли. Американцы заинтересованы, чтобы у нас ее не было.

Но под условия договора она не подпадает. Ликвидации подлежат ракеты средней дальности — от 1000 до 5500 километров и меньшей — от 500 до 1000. Максимальная испытанная дальность «Оки» — 400 километров. И тем не менее… она попала под уничтожение! Каким же образом это могло произойти?

Ахромеев, конечно, твердо стоял на своем, парируя все хитрые уловки американской стороны. Как всегда. Недаром имевшие с ним дело американские военные так уважали его за патриотизм и высочайший профессионализм. Вот и теперь, в конечном счете, им было предложено: что ж, давайте по-честному — запретим все ракеты в диапазоне не с 500, а с 400 до 1000 км. Тогда была бы поставлена преграда для создания модернизированной американской ракеты «Лэнс-2» с дальностью 450–470 км. Паритет был бы сохранен.

Однако, приехав в Москву, госсекретарь США Шульц ставит вопрос перед Шеварднадзе о подведении СС-23 под понятие «ракеты меньшей дальности». И получает ответ: для нас это не будет проблемой.

На встречу экспертов, состоявшуюся в тот же вечер в МИД, представителей Генштаба даже не приглашают. А во время состоявшейся на следующий день беседы Горбачева с Шульцем о включении СС-23 в понятие «ракеты меньшей дальности» говорилось уже… как о решенном вопросе. Без всяких оговорок, что нижний предел дальности должен уменьшиться и для американцев!

Ахромеев в книге пишет:

«На состоявшейся 23 апреля беседе М. С. Горбачева с Дж. Шульцем мое участие не планировалось, и первая половина ее (в ходе которой была закреплена упомянутая договоренность о ракете «Ока») прошла без моего участия. Однако в середине их беседы я совсем неожиданно был вызван Генеральным секретарем для выяснения некоторых обстоятельств переговоров в Рейкьявике в составе рабочей группы Нитцке — Ахромеев. Я дал необходимые разъяснения и был оставлен на беседе, где пошел разговор о конкретных вопросах будущего договора по сокращению СНВ. О решении же в ходе первого этапа этой беседы вопроса о ракете «Ока» я узнал только на следующий день из газет, прочитав сообщение о встрече М. С. Горбачева с Дж. Шульцем, да еще с указанием, что на беседе присутствовал начальник Генерального штаба».

Вот оно как! На вторую часть беседы его и пригласили-то, видимо, для того, чтобы дать именно такое сообщение в газетах. А по существу — обманули. И его, и всех.

«Военное руководство было возмущено случившимся», — замечает Ахромеев. Он пишет предельно сдержанно, хотя чувствуется, что и спустя время в душе его все клокочет. О непосредственной же реакции мне рассказывал Валентин Иванович Варенников, который был тогда первым заместителем Ахромеева в Генштабе:

— Приехал я из Афганистана, где находился в длительной командировке, и сразу к нему. А он, как будто предвидя мой первый вопрос, буквально бросился мне навстречу: «Не думай, что это сделал я!» Видно было, сильно мучается.

Поводы для мучений возникали все чаще. Однако и в конкретных ситуациях, подобных вот этой, и при оценке ухудшавшегося положения страны в целом он еще долго не сможет прямо сказать: виноват Горбачев.

Ему уже ясно, разумеется, что дело не только в «межрегионалах», в так называемой демократической оппозиции. Он видит своих противников уже в руководстве страны. Называет уже поименно: Яковлев, Шеварднадзе, Медведев… А для Горбачева все-таки находит оправдания — наверное, его «подставляют».

Драма честного человека, живущего по совести и не представляющего, что совесть может быть эластичной, что можно думать одно, говорить другое, а делать третье. Драма доверия и верности!

Между тем, как я уже тогда почувствовал, а теперь совершенно отчетливо понимаю, для Горбачева и действительно близких ему людей Ахромеев не был «своим». И становился все более неприемлемым.

Запомнился случай, происшедший где-то в конце 1989-го или в начале 1990-го. Главным редактором в «Правду», сменив «консерватора» Афанасьева, был уже прислан «прогрессивный» Фролов — полномочный и доверенный ставленник Горбачева. Однажды дает мне статью. С недовольным, каким-то брезгливо-кислым видом:

— Ахромеев написал. Поглядите.

— Готовить к печати?

— Я же сказал: поглядите!

Кричать на подчиненных Иван Тимофеевич умел — по поводу и без повода, а в данном случае причина раздраженности его стала мне абсолютно ясна, когда прочитал статью. Это был сгусток боли, резкий протест против того, что вело все к большему и большему развалу страны.

Конечно же, статья не была напечатана, хотя я довел ее до газетного объема и сдал Фролову.

— Позвоните автору, пусть подождет, — был его ответ.

Пришлось что-то невнятное бормотать в телефонную трубку. Увы, это не раз бывало в связи с острыми статьями и других неудобных авторов, которые, без всяких объяснений, «заворачивались» главным редактором. Простите меня, Сергей Федорович!..

По-моему, он все понял. Даже «Правда», которую считал самой своей газетой, переставала быть таковой. Что оставалось? «Советская Россия» и «Красная звезда»? Пожалуй, вот и все печатные трибуны, где он мог выступить.

А ведь так много нужно было сказать! Словно чуткий сейсмограф, воспринимает он всем существом своим нарастающую трагедию Родины. В дневниковых его заметках бьется напряженная мысль, и оценки происходящего — все резче, все определеннее.

«1. Люди потеряли перспективу — веру в Президента и КПСС. 2. Сломать все сломали — ничего не сделали. Бедлам, никакого порядка нет. 3.1985–1991 годы. Когда было лучше? В чем Вы нас хотите убедить!!! 4. Нет сырья, нет комплектующих. Производство расстроено. 5. Все продано в Румынию».

Эта запись сделана, очевидно, после поездки в Молдавию, откуда он был избран народным депутатом СССР. Начался уже 1991 год. И он не может больше уходить от прямого ответа на вопрос о вине Горбачева.

Задолго до августа, где-то весной, работая над выступлением в Верховном Совете, записывает:

«О М. С. ГОРБАЧЕВЕ. После 6 лет пребывания М. С. Горбачева главой государства коренным вопросом стало:

— КАК ПОЛУЧИЛОСЬ, ЧТО СТРАНА ОКАЗАЛАСЬ НА КРАЮ ГИБЕЛИ. Какие причины создавшейся ситуации объективные, они должны были проявиться независимо от того, кто возглавил бы страну в 1985 году, а чему виной является политика и практическая деятельность Горбачева.

В 1985–1986 годах М. С. Горбачев, да и другие члены Политбюро вели себя как легкомысленные школьники.

И это делали серьезные люди?

Кто и почему организовал антиармейскую кампанию в стране.

Как нам сегодня относиться к нашему прошлому.

Словом, делалось все, чтобы кризис доверия в стране наступил.

Кому и зачем он был нужен?

С чьей стороны имело место это легкомыслие или злой умысел?»

Ответ четкий: «Путь Горбачева — не состоялся. Страна ввергнута в хаос».

Я вижу, что Ахромеев как человек исключительной честности в злой умысел до последнего поверить не может. Однако недопустимость дальнейшего пребывания Горбачева у руководства страны для него уже несомненна:

«О ЧЕМ НАПИСАТЬ М. С. Остался один шаг до отставки. Виноват в первую очередь сам М. С. — его приспособленчество и компромиссность… Отставка неизбежна. М. С. Горбачев дорог, но Отечество дороже».

Написал ли он это Горбачеву? Наверняка. Или написал, или высказал. Упоминавшийся уже Энгвер, со слов самого Сергея Федоровича, так передает его кредо президентского советника: говорить не то, что хочет услышать Горбачев, а то, что есть в действительности.

Но почему не выступил с требованием отставки Горбачева публично?

Георгий Маркович Корниенко, работавший в то время вместе с Ахромеевым над книгой, вспоминает, что публично выступать лично против президента Сергей Федорович считал неэтичным, поскольку был «при должности»: советник же его!

Трижды писал заявления о собственной отставке. Ссылался на ухудшение здоровья, на последствия ранения и контузии, что было правдой. Но еще большая правда была в том, что должность советника при главном руководителе государства, на которой он надеялся сделать для государства немало полезного, теперь, в критической ситуации, не позволяла ему сделать, может быть, самое необходимое — во всеуслышание выступить против этого руководителя.

А Горбачев не давал ему отставки, думаю, именно потому, что знал: тогда-то уже он будет выступать без всяких «самоограничений». Кстати, следующую свою книгу Ахромеев собирался написать о Горбачеве. Представляю, какая это была бы книга!..

Но 19 августа ринется в Москву не против Горбачева лично выступать. За Отечество!

Ему, остававшемуся официально Президентом СССР, через три дня напишет:

«Дело в том, что начиная с 1990 года я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом».

И тут же, опять-таки как советник президента (не освобожденный от этой проклятой должности!), пишет о своей ответственности за участие в работе ГКЧП…

Мне давно хотелось услышать из уст Горбачева, а что он чувствовал, когда узнал о трагической смерти Ахромеева, что чувствует и думает в связи с этим теперь.

Поймать в Москве бывшего президента страны, а ныне — личного фонда очень нелегко. «10 сентября Михаил Сергеевич улетает в Германию. Вернется только 25-го. Но 30-го опять улетит. В Америку. Это до 12 октября. А 19-го снова в Америку»…

И все-таки, после четырехмесячных настойчивых моих звонков, разговор состоялся. Что же услышал я?

Горбачев, по его словам, тяжело пережил смерть Ахромеева. Относился к нему с большим уважением и доверием. Он повторил это два раза: «Я верил ему». Назвал человеком морали и совести: «Покраснеет, но прямо скажет все, что думает». А прилет его в Москву тогда, в августе, воспринял «как удар».

— Это была тяжелая ситуация для президента и Генсека. С одной стороны, близкие люди выступили против. С другой — набирала силу российская власть, российское руководство, они считали, что они на коне. Я должен был пойти на российский Верховный Совет…

Разговор все дальше уходил от Ахромеева — Горбачев говорил о себе, и пришлось прервать его вопросом, который особо меня волновал:

— Скажите, а нет ли у вас хоть какого-то чувства вины перед маршалом? Ведь смерть его стала, так или иначе, следствием трагического положения, в которое была ввергнута страна. Написал же вам: «Вскоре она окажется расчлененной».

— У меня чувства вины не было и нет.

Гулом отдалось во мне это: «Не было и нет», «не было и нет»!..

Он говорил, что собирался пригласить Ахромеева для беседы, но «был заверчен» — как раз встречался в Верховном Совете российском, тогда же делал заявление о снятии с себя полномочий Генсека. А я подумал: кажется, в день его смерти Горбачев и делал это потрясшее меня заявление — отрекся от партии, объявив по существу о роспуске ее! Успел ли услышать Сергей Федорович? Каким же ударом для него это было…

Вряд ли нужно еще комментировать разговор с Горбачевым. Может, только одно слово, которое остро резануло меня:

— Ахромеев был переживальщик большой.

Слово это, походя и небрежно брошенное, по-моему, выразительно характеризует и того, о ком сказано, и того, кто сказал.

Когда свой вопрос: «Самоубийство или убийство?», с которым я обращался ко многим, задал генералу армии М. Гарееву, Махмут Ахметович ответил так:

— В любом случае это было убийство. Его убили подлостью и предательством, тем, что сделали со страной.

— Но ведь с этим не один он столкнулся! Если допускаете, что сам мог руки на себя наложить, почему именно он?

— Он наиболее совестливый из нас.

Что ж, такое поймет только совестливый. А для тех, в чьем представлении совесть — понятие абстрактное, он останется странным «переживальщиком».

«Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь дают мне право из жизни уйти. Я боролся до конца».

Принимал ли он смерть добровольно или насильно, в этих последних словах — главное: Отечество гибнет! Он отдал за него все, что мог. В конце концов, окруженный врагами и преданный, отдал жизнь.

Во время Великой Отечественной, храбрым бойцом которой он был, про героев так и писали: «Отдал жизнь за Родину».

Вскоре после его смерти, как он предвидел, Родина окажется расчлененной. Выходит, напрасными были его борьба и смерть? Думаю, нет.

Когда-то мы говорили о погибших наших героях, как о горьковском Соколе: «Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером»…

Сейчас редко звучат эти слова. «Поле боя после битвы принадлежит мародерам» — название одной из современных пьес довольно точно обозначает, кто сегодня хозяева жизни. В этом смысле надругательство над могилой Ахромеева (неслыханное, чудовищное надругательство!) стало зловеще символическим — ознаменовало, так сказать, вступление в новую эру.

Только не будет же так всегда. Битву за Родину мы продолжим, дети встанут потом в этой битве на место отцов.

И они должны знать: в наше время были не одни лишь «герои» Фороса и Беловежья. Был маршал Ахромеев. Он был и навсегда останется Маршалом Великой Державы — Союза Советских Социалистических Республик, — не предавшим свои идеалы.

Невозможно представить его вписавшимся в «новый режим». Не представляю, например, сидящим на каком-нибудь нынешнем официальном мероприятии — в советском маршальском мундире, но с нашивками из триколора и двуглавого орла.

На его могильном камне — три слова, выражающие самую суть этого человека: Коммунист, Патриот, Солдат. И недаром на могилу приходят борцы из оппозиции самых разных, порой несовместимых направлений — он как бы объединяет их всех. Так же, думаю, своим высоким авторитетом мог объединить в жизни, если бы остался жив. Может, именно поэтому не оставили его в живых?

Дмитрий Тимофеевич Язов, тоже Маршал Советского Союза, оказавшись в камере Матросской Тишины и узнав там о гибели своего боевого друга, записал в тюремной тетради: «Появится когда-нибудь талантливый автор и создаст об этом удивительном человеке, настоящем человеке чести, достойную книгу, которая дополнит и украсит серию «Жизнь замечательных людей».

Замечу: сам Дмитрий Тимофеевич жизнью своей тоже заслужил право на хорошую книгу.

Да, сегодня честь не в чести. Но в нынешнем политическом и нравственном беспределе, когда правят бал корысть и чистоган, шкурнические интриги и бандитские разборки, светлый пример людей, для которых Родина воистину дороже собственной жизни, особенно необходим.

Давайте помнить, что у нас были такие люди. Давайте верить, что они обязательно будут.

Ими спасется Россия.

Бывают в жизни события, которые нравственной силой своей подобны мощному взрыву. Именно так прозвучали мелькнувшие недавно в нескольких газетах беглые сообщения о трагедии, происшедшей в городе Бресте. Один из защитников легендарной крепости-героя, приехав сюда осенью 1992-го из Усть-Кута Иркутской области, где он жил и работал последние годы, бросился под поезд.

Строки предсмертного письма, повторенные газетами, в том числе «Правдой», заставили вздрогнуть. «Если бы тогда умер от ран, — написал старый солдат, — я бы знал: погиб за Родину. А вот теперь — от собачьей жизни… Не считайте меня сумасшедшим».

Сначала я должен привести полностью это большое письмо, которое автор адресовал мне как журналисту газеты «Правда». По телефону сказал: «Я вас постоянно читаю, уважаю, поэтому надеюсь на вас. Убивают моего боевого товарища! Надо его защитить…»

Письмо ветерана, прямо скажу, меня потрясло. Прочтите и вы.

Старый житель Тамбова прислал мне газетную вырезку, где тревожно, будто знак беды, нервной кроваво-красной линией был обведен заголовок: «Безработная покончила с собой». А дальше — краткий информационный текст: «Узнав о том, что стала безработной, покончила с собой 38-летняя работница завода «Тамбоваппарат». Жертва наступающего рынка приняла страшное решение, несмотря на то, что у нее были малолетний ребенок и старушка мать».

Помнится, как нечто далекое, почти потустороннее воспринималось нами в советское время само слово «безработица». Это где-то там, у них. И трагедии, связанные со столь непонятным явлением, — тоже там. Читали, конечно, Маяковского про Бруклинский мост: «Отсюда безработные в Гудзон кидались вниз головой». У них, в Америке! А вот теперь — здесь… Дожили. Сподобились. Дождались.

…Галина, сославшись на то, что болит голова, осталась дома, когда ее мать, прихватив внука, поехала на выходные в деревню. Впрочем, мать и сама видела: с дочерью неладно. Плохо ей. Плохо с тех пор, как известили о предстоящем увольнении. Ходила вместе с внуком в отдел кадров просить за нее, чтоб оставили. Невыносимо было видеть, как мучается. Пыталась успокоить: «Да проживем как-нибудь».

И вот, вернувшись вечером в воскресенье, они застали калитку своего маленького дома запертой. Внук полез через забор, чтобы открыть. Но вдруг раздался его отчаянный крик:

— Мама повесилась!

В этом доме и в конструкторском отделе, где работала Галина, я побывал уже изрядное время спустя после трагедии. Однако след ее, память о ней, кажется, витали в воздухе. Я уж не говорю про осиротевшую семью, где бабушка, отправив внука в дальнюю комнату, сперва тяжко молчала, а затем не могла сдержать бурных рыданий. На работе тоже многие опускали головы и замолкали, едва разговор заходил на эту тему, а некоторые смахивали слезы с глаз.

— Жалко, очень жалко Галю, — говорила, например, инженер-конструктор Вера Брагина, проработавшая рядом с ней тринадцать лет.

Это ей, Вере, первой позвонила наутро мама Галины — сказать, что дочери нет больше. Вера собирала и деньги среди коллег, чтобы принять участие в помощи семье. Все откликнулись, все сочувствовали. Много доброго и хорошего услышал я здесь о Гале.

Но… один голос в том самом конструкторском отделе прозвучал вроде бы диссонансом по отношению к другим. Нет, инженер Николай Рязанов тоже сожалел о случившемся. Однако он вдруг резко, даже грубо спросил меня:

— А зачем вы приехали-то? Коллектив обвинить? Так мы ни в чем не виноваты. Администрацию, директора? Тоже их вины нет. Ситуация такая в обществе создана, положение у нас в стране теперь такое!

И, знаете, пройдя по многим инстанциям и ступеням заводской, городской, областной жизни, поговорив здесь со многими людьми, вспомнив многое, с чем сталкивался ранее, я с этим инженером согласился.

Коллектив… Ну в чем его можно обвинить? Они рассказывали, как потрясло Галину извещение о ее предстоящем сокращении. Пришла в отдел, села, словно окаменевшая. А щеки пунцовые, огнем горят. И, разыскав телефонный справочник, стала названивать чуть не подряд по всем номерам: «Вам не нужны работницы?» Всюду отвечали: «Нет». Подруги по отделу искренне ее тогда уговаривали: «Не торопись, что-нибудь найдется». Правда, ходатайствовать за нее к начальству никто не пошел — признавались, что каждый думал о себе: «Ведь если не ее, то меня…» Согласитесь, это для нашей общественной психологии уже нечто новое.

Администрация, директор… О, директор «Тамбоваппарата» Василий Михайлович Инин, как и большинство других хозяйственников области, изо всех сил старается, чтобы в создавшейся кризисной обстановке максимально сохранить заводской коллектив. Любой ценой. Как-то перебиться, пережить нелегкое время. Вот и на этот раз планировалось сократить 280 человек, а удалось ограничиться 83. Правда, про Галину зам. директора по кадрам В. Павлов заявил мне: «Она же больная, сумасшедшая. О чем говорить? Другой бы в петлю не полез, нашел бы себе работу. Нынче только ленивый да больной не работают».

Так ли на самом деле? В Тамбовской области, да и в других местах, изучая эту проблему, я убедился: далеко не так. В Тамбове за 1992 год, о котором идет речь, только число официальных, то есть зарегистрированных, безработных возросло с 58 до 3790 человек — в 65 раз! В области — с 284 до 6100. В России, по самым минимальным данным, больше миллиона человек сейчас ищут работу. Что же, все они ленивые или больные? После исследования обстановки в Тамбове скажу твердо: нет!

Угодничающие перед властями издания стараются всячески преуменьшить масштабы бедствия. Дескать, что там один-полтора процента безработных от числа трудоспособных! Благополучный показатель даже для высокоразвитых стран. Вон в США уровень безработицы — 7,5 процента, в Германии — 4,5, во Франции — 10,3, Великобритании — 10,1. Чуть ли не торжествуя, сообщают: даже в Швеции, где долгое время этот показатель составлял полтора — два с половиной процента, он приблизился сейчас к десяти.

Только, увы, что-то мало все это утешает. Во-первых, мы знаем: материальное положение безработного в тех странах все же существенно отличается от нашего. Средний размер пособия у нас в 1000 рублей при бессовестно заниженной официальной средней стоимости набора основных продуктов питания в 3200–3500 рэ о чем-то говорит.

Во-вторых, безработица нарастает в России обвальными темпами. По прогнозам специалистов, в нынешнем году она может достигнуть уже 6–8 миллионов. Вполне вероятно ее увеличение за столь короткий срок до десяти процентов, а потом и еще более. Ведь на биржи труда обращается все больше и больше людей — ежемесячно уже свыше двухсот тысяч; около ста тысяч молодых специалистов, окончивших дневные отделения вузов, остались нетрудоустроенными. Более трети!

Ну а еще. Давайте все-таки трезво взглянем и отдадим себе отчет: чем в основном порождена обвальная безработица в России и других республиках бывшего Советского Союза? Нет, конечно же, не рационализацией производства, даже не конверсией, к которой тоже, разумно-то подходя, надо было бы серьезно готовиться. Обвал рухнул на головы людей вслед за бездумным прыжком в капитализм, а больше всего — за безудержным разрывом устойчивых связей, сложившихся между республиками и одним коварным ударом разрубленных в роковой Беловежской Пуще.

Так что спасибо, господин Ельцин и компания! Вас не волнует, не тревожит, что где-то в Тамбове молодая мать, оставив сиротой маленького сына, покончила с собой? Вы спите спокойно? Вы даже с удовлетворением отмечаете в своем Новогоднем обращении к народу, что злокозненное обещание наплыва многих миллионов безработных за год пока не сбылось. Один миллион вас не огорчает. Подумаешь, миллион… А ведь это миллион человек, миллион индивидуальных судеб. Великий поэт, разумеется, лишь в полемическом запале мог сказать, будто единица — вздор, единица — ноль. Единица — это очень много, если речь идет о человеке. Живом человеке, который становится вдруг мертвым…

А наше затравленное, разоренное общество позволяет нынешним правителям издеваться над собой. Всем все сходит с рук, в крайнем случае, кто-то уйдет в отставку, сохранив, правда, свои привилегии. «Неудачник» же пусть плачет или даже прощается с жизнью.

Вот оно, реальное испытание гуманизма, который ваша власть неустанно провозглашает и которому интеллигенция (цвет нации!) традиционно присягает. Испытание на излом.

Ладно, с властью-то все более-менее ясно. Ее всегдашний удел — защищать и выгораживать себя, заботой о человеке оправдывая любую, хоть бы самую разбойничью, свою бесчеловечность. Но мне стыдно и больно, что не только кадровик на «Тамбоваппарате», которого к интеллигенции я ни за что не причислю, но и люди вроде бы действительно интеллигентные вдруг с абсолютным равнодушием, мало того — с каким-то циничным, до садизма, бездушием говорили и говорят о трагедиях, подобных тамбовской. Стоит ли, мол, нагнетать и обострять, очернять и дискредитировать? Зачем обобщать единичные факты?.. Какая знакомая старая песня! И поют ее, вслед за властью, некоторые благоденствующие пока ин-тел-ли-ген-ты, начисто забывая об истинной гуманности, которая неотделима от сострадания и милосердия.

Тот кадровик сказал предельно просто: сумасшедшая. Имел в виду, что лечилась в психоневрологическом диспансере. И для многих моих не только властных, но и интеллигентных собеседников этого уже достаточно: вопросов нет. А вот заведующий диспансером кандидат медицинских наук И. Красаянский констатирует, что болезнь ее относилась к неврозоподобным заболеваниям с периодическими обострениями — как при язве желудка, например. Инвалидность не положена. «Однако к таким людям требуются особое внимание и понимание». Всегда ли мы понимаем их?

Между прочим, трагический случай с Галиной оказался в Тамбове не единственным. Почти одновременно, как мне стало известно, покончила с собой (тоже повесилась), оставшись без работы, вальцовщица здешнего завода резиновых изделий Людмила В. Тут объяснение тоже готово: пила. В крови при вскрытии обнаружен этиловый спирт.

Но разве не понятно, что в критических ситуациях ломались и будут ломаться прежде всего люди именно наиболее слабые — самые впечатлительные, ранимые, с уязвимой нервной системой? Недаром женщины преобладают среди них. Известно: где тонко, там и рвется. А число самоубийств и попыток свести счеты с собственной жизнью на территории бывшего Союза увеличилось за последние пять лет почти вдвое. Однозначно осудим всех этих людей? Я знаю: даже православная церковь осуждает. Но у меня, прямо скажу, язык не поворачивается укорять погибшего человека за то, что у него не хватило сил терпеть страдания. Нет, конечно, я не призываю именно так выходить из положения, кажущегося безвыходным. Однако знаем ли мы, что происходит у таких людей в душе, какой ад кипит там, что неотвратимо толкает их за крайнюю черту? И какова доля вины общества в подобных трагедиях? Нередко, по-моему, слишком легко рассуждают об этом. «Литературная газета», беседа с известным писателем, главным редактором журнала «Знамя» Григорием Баклановым. В ответ на вопрос корреспондента, бывают ли у него минуты отчаяния, знаток (не скажу по-сталински — инженер) человеческих душ счастливо и уверенно отвечает: «Отчаяния — нет!» А потом выставляет безапелляционную, предельно категоричную оценку трагической жизненной коллизии, о которой «вот прочел недавно: мать, оставшись без работы, на двадцатый день убила детей своих и выбросилась из окна». Каков же писательский приговор? «Мы в это время курьера искали на неплохую зарплату. Да иди полы мой в подъездах, улицы мети, вся Москва вон в грязи, а не детей убивать».

Я тоже против того, чтобы убивать детей, да и себя. Но жизнь, особенно наша сегодняшняя, полна трагических ситуаций. Скажем, другая многодетная мать, не имея возможности прокормить детей, застраховала свою жизнь, вышла на дорогу и погибла в автомобильной катастрофе. А заметьте, с какой вальяжной легкостью и надменным высокомерием главный редактор, сам, естественно, не помышляющий подъезды мыть или улицы мести, все враз рассудил и решил в сложнейшей человеческой судьбе, о которой он ничегошеньки не знает: только где-то что-то мельком прочел. Ой, лихо! Узнав после этого в конце беседы, что названный автор собирается подарить нам новую свою книгу — о любви («получится ли — Бог весть»), я, честно говоря, подумал: может, что и получится, Григорий Яковлевич, но уж наверняка не «Мадам Бовари» и не «Анна Каренина»…

Меня удручает и бодряческий тон розовощекого, самодовольного Игоря Ефимовича Заславского, генерального директора департамента труда и занятости правительства Москвы, который с восторгом сообщает, что кандидат химических наук (наконец-то) стал электросварщиком, а инженер — «ночным директором», то есть вахтером, будто бы найдя в этом свое истинное призвание. Не верю! Простите меня, но не верю. И хотя бывает, наверное, когда, пройдя сквозь железные зубья безработицы, люди невольно открывают в себе новые способности и таланты, но все-таки, думаю, всегда это сопряжено с определенной драмой, весьма непростой. Потому и воспринимаешь как хитро поставленное пропагандистское шоу очередную телевизионную «Тему», где развязно хохмит тот же Заславский, мелко суетится Влад Листьев, а умело подобранная безработная все время улыбается от уха до уха.

Что-то не видел я таких безработных ни ранее — в Москве, ни теперь — в Тамбове. Увы, все они, с кем встречался (а встречался с очень многими!), были неулыбчивы и угрюмы. Замечу, кстати, что из пятерых сокращенных в конструкторском отделе вместе с Галиной трудоустроиться близко к специальности удалось за полгода лишь одному. Это мужчина. Одна женщина, тоже с высшим образованием, вынуждена была стать кондуктором троллейбуса. Остальные, опять женщины, до сих пор без работы.

— Не знаю, что бы и делала, если б не работающий муж. Может, за Галиной бы ушла, — призналась Ирина Лемешенко. — Двое детей, платят на них по 90 рублей в месяц. Издевательство…

А сколько таких ходят и ходят на городскую биржу труда, бесконечно перерегистрируясь и получая однообразный ответ: «Предложить ничего не можем». Потолкавшись в тесных, душных коридорах и кабинетах, где царит устойчивая атмосфера безысходности, насмотревшись и наслушавшись горя людского, скажешь: нет повести печальнее на свете. Здесь сосредоточены сюжеты сотен человеческих драм.

Да и помощь-то этим людям, оказавшимся «лишними», так сказать, обслуживание их поставлено из рук вон худо. Мало того, что биржу засунули, пожалуй, в самое неудобное место города, названное, видимо, тоже в порядке издевательства бульваром Энтузиастов. Крайне плохо налажена информационная служба. В зачаточном состоянии находится переобучение безработных. На деле, которое по сути своей требует особой душевной чуткости и квалификации, — множество совершенно случайных людей и ни одного (!) профессионального психолога.

— Да что уж толковать? — с горечью говорит мне директор областного центра занятости населения Виктор Степанович Мануйлов, человек, глубоко болеющий за свой тяжкий крест. — Все общество наше, в том числе и мы, абсолютно неподготовленным оказалось к этому жуткому обвалу. Надо бы сперва хорошую, основательную службу занятости создать, а потом идти на массовое сокращение рабочих мест. У нас же, как всегда, телега впереди лошади. Ох, сколько сделать предстоит, чтобы реально поддержать людей, не дать им потеряться в этом суровом мире, помочь каждому спастись от жизненного краха и обрести настоящую надежду! Будем стараться.

…Я уже заканчивал эту статью, когда на стол мне положили очередную пачку читательских писем. Почти механически стал вскрывать конверты, просматривая их содержимое. Екатеринбуржец Владимир Павлович Жарков, пенсионер, ветеран войны и труда, шлет вырезку из «Уральского рабочего». Заглянул я в нее и — вздрогнул:

«В петле из шнурков китайских кед покончил жизнь самоубийством 29-летний безработный из Североуральска, уволенный полгода назад»…

Продолжение следует?

Это произошло на исходе 1992 года в Костроме. Восьмилетний Женя после школы, как обычно, пошел во двор поиграть. Но в назначенное время домой не вернулся. Родительские поиски кончились ничем, а дома в двери ждала записка.

Вот она, передо мной. Нарочито измененным почерком, с массой грамматических ошибок в ней сказано: «Тов. родители, мы похитили вашего ребенка, и вы его увидите, если уплатите сумму в 300 тысяч рублей (наличными). Мы с каждым днем будем давать вашему чаду все меньше и меньше еды. И в дальнейшем исход его жизни зависит только от вас».

Потом указывалось место, куда родители должны принести названную сумму, чтобы передать посреднику. Жаловаться «в органы» авторы записки не советовали, так как «у нас там есть свой человек». Если же такое случится, «вашему чаду будет очень хреново». Заключение твердое и однозначное: «Так что судьба ребенка в ваших руках. И хотим вас предупредить, что мы можем все. Итак, время пошло».

Что было делать несчастным родителям? После трудных колебаний они все-таки обратились в милицию. Однако, хотя едва ли не все ее подразделения были подняты по тревоге, найти злоумышленников не удалось. И тогда решили пойти на крайнюю меру. Мать, которой вручили требуемые деньги (в семье такой суммы, естественно, не было) в назначенное время пошла к пожарной каланче, где ее должен был ждать посредник. Это оказался подросток — ему она 300 тысяч и отдала.

Вымогатель был взят под милицейское наблюдение. Но малыш дома не появился. Ни через два часа, как обещал посредник, ни через шесть — такой срок назвали авторы записки. Тогда этого подростка, приходившего к пожарной каланче, задержали. А Женя… Его в конце концов нашли. Но — мертвого.

Нет, не посредником был тот самый подросток. Организатором и исполнителем всей этой жестокой акции с похищением ребенка. А в конечном счете — его убийцей. Четырнадцатилетний (всего-навсего!) Максим действовал в одиночку.

Первые данные расследования таковы. Похититель, подкараулив свою жертву, предложил мальчику записаться в лыжную секцию. Тот доверчиво и радостно согласился, пошел вместе с «тренером». А он привел мальчика в сарай и, разузнав, где он живет, спокойно убил приготовленной заранее гантелью. Затем прикрыл труп пустыми ящиками и понес записку родителям убитого. Два следующих дня, как выяснилось, убийца провел в полной невозмутимости. И если хоть немного волновался, то лишь по одному поводу: получит ли деньги сполна?

Жутко, не правда ли? Но вам станет, думаю, еще более жутко, если я расскажу, как готовился этот юный изувер к своему преступлению. В его записной книжке были намечены, даже разработаны два тщательно продуманных варианта действий с целью обогащения — главной целью, которая с некоторых пор стала смыслом жизни подростка. Цитирую: «План № 1. Тема: «Кража денег из магазина». Такой способ, замечу, он использовал, но дело сорвалось. «План № 2. Тема: «Похищение и убийство ребенка с целью получения выкупа за него в 1 миллион рублей». А дальше — все в деталях, поэтапно: написать письмо, взять гантель, можно мешок, положить все это в сумку, найти жертву (он так и написал!), выпытать все о ней, найти подходящий способ и при удобном моменте убить, запихать труп в найденное заранее место, отправить письмо родителям…

Мне кажется, у меня волосы на голове шевелились, когда я читал это, написанное детским почерком, опять же с грамматическими ошибками, но вполне хладнокровно. Повторю: четырнадцатилетним подростком, проявившим вдруг расчетливость и методичность опытного преступника.

Вдруг? — спрашиваю я себя. А может быть, нет? Конечно, происшедшее в Костроме даже на нынешнем мрачном криминальном фоне привлекает внимание какой-то особо бесчувственной жестокостью малолетнего убийцы. Однако подобные-то случаи, как мне рассказывали в российском МВД, становятся уже чуть ли не обыденной нормой, приобретают характер системы.

Приведу лишь несколько фактов из сводок министерства за последние недели. В городе Сургуте Тюменской области задержана группа подростков, которые похитили девятилетнего мальчика и требовали у отца, директора предприятия, в качестве выкупа 12 миллионов рублей. За вымогательство задержаны и двое малолетних друзей в Железноводске Ставропольского края. А в Москве пятнадцатилетняя девочка подговорила своего сверстника убить ее мать. И тот вдвоем с приятелем задушил женщину. Цель — выгодная продажа освободившейся приватизированной квартиры…

Улавливаете внутреннюю связь между всеми этими драматическими историями? Связь, выстраивающую их в определенную и страшную закономерность, которая захватывает все большее число людей — с самого юного возраста. И, пожалуй, наиболее ужасное, что захватывает она детей с едва завязывающимся сознанием.

Ну как сформулировать эту закономерность, это властное кредо, внедряемое в неокрепшие детские умы всем укладом нашей жизни сегодня? Включите хотя бы телевизор. Посмотрите. Послушайте. Самые азартные передачи — «Поле чудес», «Час фортуны», «Лотто «Миллион». На что они рассчитаны? Воспитать страстную мечту о деньгах, которые без труда могут как бы свалиться с неба. И вот на том же телеэкране девчушка лет трех, только вчера научившаяся говорить, вытягивая ладошку с поднятым вверх пальцем, картавит: «Я стану во-от такой миллионершей!» А ей вторит мальчик детсадовского возраста в коротких штанишках: «Я стал миллионером — вот повезло!»

Так и хочется спросить: что же вы делаете, взрослые дяди и тети, с эдаких лет настойчиво вдалбливая в детские головы всепоглощающий дух стяжательства? Некоторые говорят, будто это совсем неплохо — мол, с интереса к деньгам начинается предприниматель, бизнесмен, становящийся обязательным действующим лицом рыночной экономики. Может быть. Но вопрос в том, как эти деньги добывать. Честным трудом — это одно. А если, как говорится, любой ценой? Значит, и убийством, и грабежом, и рэкетом. Мы ведь вступили фактически в стадию первоначального накопления, то есть дикого капитализма.

Главное — добыть миллион, а как — неважно. Вот основная идея новой пропаганды. Не знаю, почему Максим из Костромы в последний момент довольствовался тремястами тысячами, в записной-то книжке у него значился именно миллион. Правда, скоро при нашей инфляции, видимо, уже миллиард будет стартовой целью. Единственный яркий и манящий свет в окошке жизни для нашего подрастающего поколения! Единственный идеал.

Да, увы, это надо признать сегодня. Всех других идеалов наша молодежь в результате огромной работы определенных сил за последнее время лишена. И в этом смысле она, по-моему, более обездолена, нежели мы, люди старшего поколения. Обидно, разумеется, что наши идеалы в предыдущие годы всячески искажались и извращались. Но тем не менее они все-таки были в наших душах. Не только классовая ненависть, но и трудолюбие, честность, порядочность, человеческая взаимопомощь, доброта, чувство справедливости, наконец, — справедливости как высшей цели социализма.

Где все это теперь? «Крутые» мальчики и девочки только посмеиваются да издеваются над «предками» с их старомодностью и сверхскромным достатком. Чего, дескать, вы достигли своим пресловутым трудом и зачем нас к тому же зовете?

— Вакуум нравственности создан в нашем обществе, — так сказал мне Александр Никитович Карымов, зам. начальника управления профилактики правонарушений МВД России. — А вакуум чем-то неизбежно заполняется. Прежде всего — культом денег, «золотого тельца».

Сошлюсь на результаты социологического исследования, проведенного среди подростков по заказу органов внутренних дел города Кирова научно-методическим центром «Авторитет». По всем данным видно, что нынешняя молодежь — это в основном прожженные прагматики, почти начисто лишенные малейшего юношеского романтизма. Абсолютное большинство опрошенных учащихся школ отдали предпочтение профессиям, которые, по их представлению, смогут быстро обеспечить высокий жизненный уровень или даже богатство: бизнесмен, работник торговли, манекенщица, фотомодель. Возможно, в этом не было бы ничего особенно дурного, если бы не сложившееся у молодых людей представление о бизнесе: «Это шикарная жизнь, умение делать деньги из воздуха. Для этого не нужно высокого образования, достаточно четко знать — кому и когда дать взятку». А разве может не пугать ситуация, если более двух третей опрошенных подростков считают, что, трудясь законно, материального благополучия невозможно достигнуть?

Приведу и кое-какие данные из обследования социолога Евгении Пановой, частично опубликованные в «Комсомольской правде». Ответы на вопрос, каким ты представляешь себя через пять лет, то есть о чем мечтаешь:

«Учебу я оставлю, буду работать по профессии «предприниматель».

«Учиться не буду, а буду ювелиром. Буду ходить в валютные магазины и дружить с красивой девочкой и доброй».

«Я выйду замуж за богатого молодого иностранца. У него будет вилла на берегу моря, дом с бассейном. Мы будем путешествовать на яхте, ходить на приемы, он будет меня шикарно одевать… Будем ездить на шикарном автомобиле. Каждое утро он будет приносить мне завтрак в кровать. Работать я не буду или буду немного…»

Честно признаюсь, меня поразили такое однообразие мечтаний сегодняшних школьников, такая прозаическая приземленность в сочетании с «возвышенной шикарностью». Но еще более поразил редакционный комментарий по поводу этих молодых: «Нормальные. В центре внимания почти у всех — тема денег. А разве это повод для беспокойства? Все хотят жить хорошо. И мечты о «завтраке в кровать» тоже всегда были и будут. Нормально, ребята».

Далеко же пойдут эти ребята, вдохновляемые такими газетными напутствиями! Ладно, может, и понятно, что нынче далеко не все молодые мечтают стать космонавтами, полярниками или учеными-атомщиками. Но неужто не заметили в редакции молодежной газеты, что многие вообще не хотят ни учиться, ни работать? Или это тоже нормально?

Однако тогда надо признать нормальным и случившееся в Костроме, а от такой мысли (только от мысли одной!) душа содрогается. Известно, за 1992 год преступность среди несовершеннолетних в России возросла по сравнению с предыдущим годом на 13,5 процента; если раньше на их долю приходилось каждое десятое преступление, то теперь — каждое шестое. Известно, четверть преступлений, совершаемых подростками, приходится на тех, кто нигде не работает и не учится. И еще, может быть, самое тревожное: подростковая преступность приобрела ярко выраженную корыстно-стяжательскую направленность (до 75 процентов преступлений имеют такой характер — это вам уже просто мелкое хулиганство).

О причинах резкого роста преступности среди несовершеннолетних написано и сказано немало. Мне и самому не раз приходилось об этом писать. О неполных семьях, которых становится все больше; о социальном расслоении общества, которое все резче углубляется; о коммерциализации досуга, которая делает недоступным для большинства детей многое из того, что еще вчера способствовало развитию их разума и воспитанию чувств. Взамен же — «порнуха» видеосалонов, кинофильмы, наполненные сценами насилия и жестокости, примитивные книжки о том же самом. Ясно ведь, откуда почерпнул костромской Максим не только идею своего кошмарного преступления, но и способы исполнения его.

Да, мы много писали о подростковой преступности. Однако сейчас (и на этом делали особый акцент работники МВД, с которыми мне довелось беседовать) во весь рост встает проблема «дети и бизнес». В самых разных ракурсах. От участия их в уличной и «комковой» торговле (в Якутске и ряде других городов, например, недавно во время рейдов были выявлены несовершеннолетние, торговавшие водкой и спиртом от лица всевозможных малых предприятий и имевшие лицензии на право торговли алкогольными напитками, выданные на их имя), от реализации принципа «укради и выгодно продай» (в Калининградской, Псковской и Ленинградской областях за прошлый год совершено более 30 преступлений, связанных с хищением и незаконным вывозом в ближнее зарубежье стратегического сырья цветных металлов, в чем участвовали 44 подростка) до похищения детей и убийств, с чего мы начали сегодняшний разговор.

Все это нарастает стремительными темпами, охватывая Россию и другие страны бывшего СССР. Подрастающее поколение наше буквально катится в пропасть. В тяжко больном обществе оно заражено опасной бациллой, которая поражает самую душу молодых. И каков же выход? Наверное, только один: общество должно принять радикальные меры для своего лечения, чтобы спасти детей, спасти наше будущее.

В тот день городские газеты Мелитополя вышли с траурным сообщением: на 88-м году трагически ушел из жизни Герой Советского Союза, участник Великой Отечественной войны, ветеран Вооруженных Сил полковник в отставке Штанько Филипп Феофанович.

Некролог — жанр краткий, много о большой жизни человека в нем не скажешь. Только отдельные факты, беглые штрихи. Прошел путь от красноармейца до полковника, отдав воинской службе 28 лет. Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени и многими другими орденами и медалями. В 1944-м за мужество и отвагу, проявленные в бою с фашистскими захватчиками, присвоено звание Героя Советского Союза. После службы в армии свою жизнь посвятил патриотическому воспитанию молодежи.

Вот, собственно, и все, что мог узнать читатель из официального извещения, кончавшегося традиционным выражением глубокого соболезнования семье, родным и близким покойного. Но ведь было здесь еще и слово «трагически». Что за ним?

Местные газеты, прореагировавшие потом на смерть ветерана своими выступлениями, сосредоточили внимание на драматическом эпизоде, который действительно сыграл в судьбе Штанько немалую роль. И об этом, конечно же, надо рассказать.

…Был полдень, когда в квартире Филиппа Феофановича раздался тот роковой звонок. Дверь открыла жена — Прасковья Андреевна. Перед ней стояли двое молодых людей. Представились: студенты института механизации сельского хозяйства, а цель визита — собрать материал про жизнь героя, чтобы написать о ней.

Естественно, гостей радушно пригласили в комнату. Один из них раскрыл блокнот, и Филипп Феофанович стал рассказывать. Супруга тем временем готовила на кухне чай. Затем все переместились туда, продолжая разговор. «Студенты» по очереди выходили — якобы в туалет, возвращались, задавали какие-то вопросы. Когда же ушли совсем, Филипп Феофанович обнаружил: на парадном кителе, висевшем возле книжного шкафа, нет Золотой Звезды Героя, а также орденов Суворова и Богдана Хмельницкого. Их не просто сняли — их вырвали, что называется, «с мясом»…

Через две недели ветеран покончил с собой.

Предвижу, читатель спросит: что, всего лишь из-за наград? Серьезный вопрос. Ища ответ на него, я и поехал в Мелитополь.

Теперь знаю, что горестный случай с боевыми наградами, как я уже сказал, и в самом деле многое определил в трагическом решении старого солдата. Для него, проливавшего кровь за Родину (трижды был ранен!), искренне и глубоко преданного ее идеалам, коммуниста более чем с 50-летним стажем, это оказалось гораздо больше, чем «всего лишь», — делом оскорбленной воинской чести. Добавьте сюда драму обманутого доверия: ведь мошенниками стали молодые люди — из тех, кого он надеялся и пытался воспитать достойной сменой своего поколения. Выходит, тщетно?

Прасковья Андреевна и друзья покойного поведали мне, как мучился он, каким подавленным, угнетенным был все эти две недели, безнадежно порываясь мыслями уйти от происшедшего. Последняя запись в дневнике: «Приходил милиционер Попелешко, которому поручено вести дело. Положительного ничего не мог сказать. Всему этому конец». А в предсмертном письме, названном им «Последнее письмо жизни», есть такие слова: «Пользуясь моим доверием, эти подлецы нагло украли то, что я заслужил своей кровью в борьбе с врагами, защищая Родину. Они не подумали, что эти награды стоят мне жизни, и этого удара я не в силах пережить».

Да, вот так и получилось в конце концов. И все же, побывав в Мелитополе, поговорив с десятками людей, хорошо знавших Филиппа Феофановича, познав жизнь и мысли других ветеранов войны, утверждаю: драма с наградами стала каплей, переполнившей чашу. Детонатором взрыва, который назревал и готовился давно. Потому что мучился ветеран не только две последние недели своей жизни — все последние годы. Как и многие его товарищи по трудной и благородной фронтовой судьбе.

Местные газеты, словно сговорившись, назвали свои материалы о гибели Штанько так: «Подлости не смог перенести». Согласен. Правильно. Это — подлость! Но чья? Только ли двух молодых подонков, коварно проникших в его дом и покусившихся на святая святых — боевые награды? Или значительно шире — подлость в государственном масштабе? Разве не стали те двое чудовищным порождением дикой вакханалии по охаиванию всего советского прошлого, которая под лозунгом плюрализма и демократии целенаправленно развернулась как в России, так и на Украине за «перестройки» и «реформы»?

Будто предвидя неизбежность такого вопроса, сильно «демократическая» газета «Мелитопольские ведомости», руководимая, кстати, бывшим инструктором горкома партии, поеживаясь от неловкости положения, написала в своем комментарии: «Нет, мерзавцам, ставшим причиной гибели ветерана, не по восемь лет, воспитывались они не с восемьдесят пятого, и это — никакая не демократия».

Неужели? Вы так считаете, господа? Позвольте с вами не согласиться. Это как раз и есть ваша «демократия» в самом ярком ее проявлении. Когда нет ничего заветного, когда все дозволено, когда за деньги, которые повелевают всем и вся, можно продать чуть ли не мать родную. Как же! Рынок есть рынок. Он заменяет совесть.

И за аргументами в этом споре с вами мне далеко идти не надо. В том же вашем номере, где помещен некролог в связи с гибелью Штанько и ваш насквозь фальшивый, лицемерный комментарий, на той же странице, совсем рядом вы публикуете ничтоже сумняшеся следующее объявление: «Магазин «Меценат» реализует и купит за наличный расчет предметы антиквариата (ювелирные изделия, иконы, картины, бронзу, фарфор, часы, награды и др.). Награды… Это ли не кощунство — провожать в последний путь ветерана таким циничным объявлением? О чем думали вы, заверстывая его в газетную полосу?

Журналистская и прочая братия определенного пошиба отнюдь не бездумно открыла стрельбу по нашим героям. Вы помните, что сделали новоявленные палачи с Зоей Космодемьянской? Филипп Феофанович со своими бойцами освобождал подмосковное Петрищево, где она была казнена. И мне рассказывали, какой острой болью отозвалось нынешнее издевательство над светлой памятью героини в сердце старого воина.

Он освобождал и Краснодон. А как надругаются сегодня над комсомольцами «Молодой гвардии»! Тут не только клеветнические пасквили в прессе — были сброшены с пьедесталов бюсты юных подпольщиков в городском сквере Луганска, потом исчез бюст Олега Кошевого. Причем одна из газет откликнулась на это заметкой под ерническим заголовком «Исчезают герои, убегают собаки», демонстративно смешав в одну кучу памятник патриоту, погибшему за Родину, и… собак, загрязняющих сквер.

Характерный факт: Президент Украины не внял просьбе общественности Краснодона отметить 50-летие создания «Молодой гвардии» на государственном уровне. Зато одновременно, словно в пику героям-комсомольцам, активно поддержал празднование 50-летия УПА. Той самой «украинской повстанческой армии», которая повинна в смерти более тридцати тысяч мирных граждан, партизан, воинов Красной Армии. Той самой, с которой командир 56-й мотострелковой бригады Филипп Штанько не раз сталкивался в боях и последыши которой зверствовали в районах вокруг Луцка, где он служил в первые послевоенные годы. Теперь они, верные прислужники немецких фашистов, наглые, самодовольные, будто новые хозяева жизни, вышагивают по улицам украинских городов, по площадям столичного Киева, по экранам кинотеатров и телевизоров. На щит славы поднята и дивизия СС «Галичина», объявленная в свое время международным Нюрнбергским трибуналом, как и другие боевые формирования СС, а также СА и СД, преступной организацией.

Заветной мечтой и главной целью Гитлера было уничтожить Советский Союз. Не удалось! Сорвалось! Обломал зубы. Но его мечту осуществили нынешние наши правители. На горе всем честным людям, и, разумеется, в первую очередь — ветеранам, не щадя себя, строившим и в огне защищавшим великую страну. Ни с чем не сравнимая трагедия… Ближайший друг Штанько подполковник в отставке Иван Иванович Солдатенков говорил мне, как страдал Филипп Феофанович в связи с этим:

— Какой я теперь Герой Советского Союза! Нет больше Союза, который мы, люди разных национальностей, отстояли в борьбе.

И людям разных национальностей (мы видим это!) стало гораздо хуже жить. Мой приезд в Мелитополь совпал с днем незалежности, то есть независимости, Украины. Однако совсем непраздничным выглядел в городе этот солнечный августовский день 1993 года. Едва ли не главная его примета — длиннющие очереди возле хлебных магазинов. Оказывается, перебои с хлебом стали, как и в других украинских городах, обычным явлением. И это — при богатейшем урожае, выращенном в республике в этом году. Нехватка товаров, гиперинфляция, дороговизна, остановка заводов, безработица — тоже новые будни.

Когда я поздравил с праздником еще одного друга Штанько — Героя Советского Союза Николая Александровича Опрышко, он искренне возмутился:

— Вы что? Для меня это никакой не праздник! Да и для кого он в радость?

Почти все, с кем встречался я в Мелитополе, говорили мне то же самое…

А в заключение — еще несколько слов о боевых наградах, с которых мы начали наш сегодняшний разговор. Они — символ воинской славы народа, символ чести страны, одержавшей великую Победу в величайшей войне. «Святыни» — не просто громкое слово. Это действительно святыни. И отношение к ним в обществе о многом свидетельствует.

Меня глубоко взволновал случай, о котором рассказал машинист-инструктор Мелитопольского локомотивного депо Виктор Васильевич Сорочан. При нем на автобусной остановке развязный парень вызывающе и пренебрежительно бросил стоявшему в очереди Штанько, указывая на Золотую Звезду:

— Эй ты, дед, сними свою побрякушку! Немодно это нынче.

Старик побледнел, сжался — его словно ударили по щеке…

А вот во Львове и Тернополе, Ивано-Франковске и Ровно ветеранов Великой Отечественной по-настоящему били. Распоясавшиеся боевики из национал-фашистских отрядов так называемой украинской народной самообороны (УНСО), повторяющих путь гитлеровских штурмовых отрядов, били и с ненавистью срывали ордена и медали, заслуженные в боях с фашистами.

Ну и, конечно, на Украине, как и в России, награды за боевые и трудовые подвиги стали предметом бессовестного торга, спекулятивного ажиотажа, попадая в руки грязных базарных барыг. Причем некоторые издания не противостоят этому, а, наоборот, гнусный ажиотаж подогревают. Наградные знаки они рассматривают и рекламируют просто как выгодный, дорогой товар.

Чего стоит хотя бы заметка в газете «Киевские ведомости» — с подробной информацией о содержании драгоценных металлов в советских орденах. Красноречив заголовок: «Если вам предложат за орден Суворова «Мерседес», откажитесь, орден стоит дороже». Не отстают и уже упоминавшиеся «Мелитопольские ведомости». Противно читать бухгалтерские подсчеты некоего Николая Оксы, который с доскональным знанием торговой конъюнктуры составил свой рекламный проспект под заголовком «Орден Ленина. Дорого. Кто больше?» Истекая сладострастной слюной, автор излагает, сколько в каком ордене платины, золота, серебра, как распределяются знаки по редкости награждений, сколько стоят на сегодня в рублях и долларах.

Плоды подобной рекламы? Налицо! Развернулась настоящая охота за орденами и медалями. В Мелитополе пострадал не один Штанько — почти одновременно похищены награды у полного кавалера ордена Славы В. Полупана, участника Парада Победы В. Симоненко, полковника А. Тихомирова, в соседнем Бердянске — у дважды Героя Советского Союза Е. Кунгурцева…

Заметьте: бизнесмены, наживающиеся на необычном товаре, который становится уже обычным, ничем особенно не рискуют. Была в украинском Уголовном кодексе статья, предусматривавшая наказание за куплю и продажу государственных наград, но в прошлом году исключена. Как объяснили мне в мелитопольском суде, речь шла о государственных наградах СССР. Ну а поскольку СССР больше не существует, чего там церемониться. Остался лишь пункт в Кодексе об административных правонарушениях: предупреждение или штраф… до половины официально установленного минимального размера зарплаты. Килограмм вареной колбасы! Сильно, ничего не скажешь…

О каждом обществе, наверное, можно судить по отношению к его героям. Режимы, утвердившиеся на развалинах уничтоженного Советского Союза, истинных героев предали. Героями делают предателей: в России — генерала Власова, чей флаг стал государственным, на Украине — Степана Бандеру. Торжествуют торговцы в храме — торговцы орденами и Родиной.

Не в силах вынести жестокое глумление, униженные, оскорбленные, оплеванные, некоторые из наших героев предпочитают не жить, а умереть. Так ушли фронтовая медсестра Юлия Друнина и защитник Брестской крепости Тимерян Зинатов… Теперь вот комбриг Филипп Штанько. Русская, татарин, украинец. Обнаженные нервы и обостренная совесть соединили их в скорбной жертвенности. Безнравственная, безжалостная власть убила их! Нет прощения за это!

Мысли об этой смерти неотступно и мучительно преследуют меня. Не только потому, что Вячеслав Леонидович Кондратьев — один из любимых моих писателей. Не только потому, что посчастливилось встречаться с ним и впечатления от тех встреч остались памятные. Есть и еще причина.

Сразу, тогда же, в конце сентября 1993 года, возникло в связи с сообщениями о его кончине чувство какой-то противоречивости и недосказанности. Одна газета даже написала: «Тайна смерти Кондратьева окутана мраком».

Обтекаемо-минорно «ушел из жизни» — и шоково-пронзающе «застрелился».

«Умер» — и «покончил с собой».

«Несчастный случай» — и «самоубийство».

Это из разных газетных заметок. Почему же оказались они столь неоднозначными?

Факт несомненный и бесспорный — выстрел. Он был, этого уж не опровергнет никто.

Он грянул на исходе темной сентябрьской ночи, и Нина Александровна, жена, спавшая в соседней комнате, мгновенно пробудившись и метнувшись к мужу, увидела его залитым кровью.

«Скорая помощь», реанимация, отчаянные усилия врачей.

Через двое суток он скончался.

Увы, вот это все действительно бесспорно и неопровержимо. А остальное… Оно вызвало в газетах ту самую разноголосицу.

Реагируя на нее, литературный критик Александр Коган, друживший с Кондратьевым, напечатал в «Московской правде» свое письмо. Основная мысль: не надо выдавать догадок по поводу смерти писателя за непреложные истины.

Что ж, мысль правильная. В принципе. Но, что касается оценки конкретных версий, в чем-то существенном автору захотелось возразить.

Он считает одинаково бездоказательными и утверждение о несчастном случае, и суждение о сознательном самоубийстве — из того же ряда, что уход Юлии Друниной. «Доказательств нет. И уже никогда не будет. Никакой записки, подобной предсмертным стихам Юлии Друниной, Кондратьев не оставил».

Верно, не оставил. Но остались люди, которые знают обстоятельства его смерти и то, что ей предшествовало. Прежде всего — жена. Да и вы сами, Александр Григорьевич, знаете прекрасно (говорили же мне!), что в том состоянии, в котором находился в ту ночь Кондратьев, рисуемая ситуация — «чистил именное оружие, и курок сработал» — не просто бездоказательна, но абсолютно невозможна. Не мог он, тяжко больной, да еще глубокой ночью, заниматься чисткой оружия! Так давайте тогда отбросим эту версию раз и навсегда.

Нет же, кому-то она очень нужна. Кому? И зачем?

По-моему, нынче всем известно, что литературный мир наш, как и общество в целом, драматически расколот. Проявления этого бывают — безо всяких преувеличений! — ужасными. Меня потрясло, например, когда недавно, после смерти великого русского писателя Леонида Леонова, нескольким литераторам (известным, популярным) было предложено подписать некролог — и четверо из них отказались: «Он не из нашего союза». Боже мой, и это перед лицом Вечности! Перед памятью человека, который давно уже принадлежит к союзу бессмертных!

Раскол жестко поставил по разные стороны литературно-политических баррикад даже бывших фронтовиков, которые, казалось бы, навсегда должны быть спаяны общей кровью, пролитой в тяжелейшие для Родины годы. Но — нет: демократы, патриоты… Скажем, Григорий Бакланов и Юрий Бондарев, оба лейтенанты военных лет, сегодня никогда и ни в чем не бывают вместе.

Кондратьев был с теми, кто назвал себя демократами. И вот нельзя не обратить внимания, что именно издания такого толка предпочли или вовсе умолчать о выстреле, прервавшем его жизнь, или написали о «чистке оружия» и «нечаянно спущенном курке». Случайно возник на их страницах этот «несчастный случай»? Зная теперь многое, что наслоилось вокруг смерти его, могу сказать убежденно: нет!

Тот же Коган рассказывал мне, как отнесся к известию о самоубийстве Кондратьева один из активнейших деятелей «демократического» Союза писателей Москвы.

— Ну вот, — сказал он, — теперь из Кондратьева будут делать вторую Друнину.

Ясно: событие с точки зрения «партийных» интересов невыгодное. Получилось, что человек — вольно или невольно — вроде подвел или даже предал «своих». Потому и решили замолчать, как ушел из жизни этот писатель, или представить происшедшее результатом нелепой случайности. Будто никакой трагедии и не было. Так себе, дескать, досадное недоразумение. Ну горе, конечно, что говорить, однако причин глубоких искать не надо…

А один видный писатель этого же лагеря на мой вопрос, из-за чего, по его мнению, застрелился Вячеслав Кондратьев, пренебрежительно бросил:

— Да пил он! Не знаете, что ли?

Вот вам и все. Как просто. И нечего голову ломать.

Нет, все гораздо сложнее.

Я согласен с Коганом, что никакой одной причиной такое, пожалуй, не объяснишь. Вообще ад, который бушует в душе человека, решившего добровольно оборвать свою жизнь, полностью непостижим и непередаваем. И что стало доминирующим при слиянии разных болей, вызвавших, в конце концов, этот выстрел, мы со стопроцентной точностью не узнаем. Но можно все-таки приблизиться к пониманию внутреннего состояния человека в то время.

Коган написал в «Московской правде»: обострилась давняя, периодически навещавшая Кондратьева болезнь; замаячила угроза инсульта; возможно, он боялся оказаться в тягость окружающим… Думаю, это отразилось на настроении писателя, которое (о чем говорили мне многие) в последнее время почти постоянно было подавленным, даже мрачным.

Все это причины, можно сказать, личного характера. У Друниной они тоже ведь были. Однако в предсмертных стихах она написала:

Как летит под откос Россия,

Не могу, не хочу смотреть!

То есть думала на роковом пороге не только о личных своих невзгодах. А он, Кондратьев?

Да, записки его с объяснением причин ухода у нас нет. Но он оставил многочисленные статьи и интервью, где излил состояние своей души в те неимоверно тяжелые для него два года, которые предшествовали концу. Можно ли игнорировать эту его исповедь?

…Мы сидим с его женой в их квартире — в кабинете, где Нина Александровна сохраняет все так, как было при нем. Словно бы приготовленная для работы машинка, стопки книг с закладками, огромные кипы газет и журналов на низком столике перед широким диваном.

Вот, сидя на нем, мы и разговаривали с Вячеславом Леонидовичем весной памятного 1991-го, когда я несколько раз приезжал сюда, чтобы подготовить беседу с ним для «Правды» — к 50-летию начала Великой Отечественной. Тогда, на излете горбачевской перестройки, многое из нашего прошлого уже было в корне пересмотрено. Все большим переоценкам подвергались и военные годы. И хотелось услышать в связи с этим мысли о войне человека, который прошел ее в самой трудной, солдатской должности и на одном из самых трудных участков — на набухшей кровью ржевской земле, о чем поведал потом с такой неприкрашенной правдой в своих повестях и рассказах.

Признаюсь: мы спорили. Не о войне — тут оценки наши мало в чем расходились. Разве что по поводу советской идеологии, которая в восприятии Вячеслава Леонидовича не играла в те годы почти никакой роли. Но ему, как и мне (да нет, думаю, гораздо острее!), больно было слышать набиравшие силу лихие декларации иных и вовсе не юных «переоценщиков», кричавших о том, что наши фронтовики воевали чуть ли не зря, потому что спасали сталинский режим, что шел в бой наш народ под пулеметными дулами заградотрядов, что подвигов никаких не было, все это выдумано и т. д. и т. п.

— Народным подвигом была вся война, — сказал он, и в этом главном о войне мы были едины.

Спорили о другом. О нашем сегодняшнем и завтрашнем дне. Если кратко сказать, у меня тут в оценке преобладала тревога, у него — радость ожидания и надежды. Не принимавший КПСС и существовавшую государственную систему, давно находившийся, по его признанию, во внутренней оппозиции к ним, он был всецело захвачен ощущением их близящегося конца. Когда же я говорил о настораживающем, доходящем до безумства радикализме ельцинского толка, который способен разнести общество вдрызг, он внимательно слушал, но не соглашался:

— Обойдется. Главное — систему изменить. Главное — выйти нам из загона.

Материал, который мы готовили, появился в номере «Правды» за 20 июня — под заголовком «Какая же она, правда о войне?».

Тем временем Вячеслав Леонидович уехал в подмосковную Малеевку, в Дом творчества. А ровно через два месяца разразилась августовская гроза. ГКЧП, Ельцин на танке у «Белого дома»…

Естественно, финал этих событий Вячеслав Леонидович однозначно приветствовал. Для него не было сомнений: нас хотели вернуть в ГУЛАГ — попытка не прошла. Теперь начнется новая, справедливая жизнь!

— Вы что, не понимаете? — возбужденно кричал он мне в телефонную трубку.

Вот это, как я уловил, было для него самое основное: отныне больше станет в нашей жизни справедливости. И, переполненный чувством восторга, он находился в явном состоянии эйфории. Такое состояние бывает у человека, который долго чего-то ждал, на что-то надеялся — и вот ожидание сбылось, а надежды начинают осуществляться.

Увы! Состояние это продолжалось у него недолго.

Уже очень скоро я стал слышать в голосе его совсем иные ноты.

Особенно запомнился телефонный разговор в один из первых дней Нового, 1992 года. Я позвонил, чтобы поздравить, но диалог у нас получился далеко не праздничный. Только что были отпущены цены — началась «шоковая терапия». И он не мог скрыть крайней растерянности.

— Ну что, Вячеслав Леонидович, вы и теперь будете оправдывать то, что происходит?

— Не знаю. Право, трудно сказать. Экономисты вроде говорят, что должно наладиться. Но, конечно, многое смущает. Очень смущает…

В этой смятенной, недоумевающей интонации, при которой он пытался сохранить какую-то видимость остаточной бодрости, и закончился тот наш разговор.

Потом я слышал голос его уже не по телефону и не во время личных встреч, а в газетах. В разных. От супердемократических «Курантов» до коммунистической «Гласности». Он действительно очень часто стал выступать с публицистикой. И публицистика эта…

Да что говорить: она в его устах, особенно поначалу, была для меня ну совершенно неожиданной. Такой резкий поворот в отношении к тем, кто установил новую власть! Недаром демпресса, поеживаясь и смущенно пристраивая «неудобные» его тексты под компромиссные рубрики типа «Свободная трибуна» или «Свой взгляд», нередко сопровождала их к тому же амортизирующими предисловиями: «Яростный сторонник всех демократических преобразований, он вдруг принес в нашу редакцию статью, которая, казалось бы, не должна принадлежать его перу — из-за симпатий к тем, за кого он сам голосовал».

Вот именно: и голосовал, и еще недавно всячески поддерживал, но теперь симпатий значительно поубавилось.

Я помню, какое сильное впечатление произвели на меня многие из этих материалов уже тогда, по мере их появления. А сейчас, когда Нина Александровна раскладывает передо мной высокий газетный ворох и я начинаю перечитывать публикации одну за другой, они как бы сливаются в единый страстный монолог, проникнутый горечью и болью.

«После августовской эйфории наступила апатия…»

Это «Литературная газета», 26 февраля 1992 года. Полгода спустя после «победы демократических сил».

Ну вот, эти силы, на которые он так надеялся, теперь у власти. И что же?

«Не хочется что-то мне умиляться и выражать восторги по поводу нашего демократического правительства. Не могу восхищаться и современными нуворишами и петь хвалу «рыночным» в кавычках реформам, ударившим по самому незащищенному слою нашего народа — по пенсионерам. Представляют ли наши молодые правители из команды Е. Гайдара, кто является ныне пенсионером?.. И вот на этих спасших Россию на фронтах Отечественной, восстановивших разрушенное войной хозяйство, честно трудившихся всю жизнь за нищенскую зарплату обрушились новые цены, сразу превратившие их в нищих, обесценившие их жалкие накопления, которые правительство не может, как выяснилось, компенсировать. Мало того, у ветеранов отнимается единственная значимая привилегия — освобождение от подоходного налога… Мне часто пишет один голландец. Так вот он, живущий в благополучной стране, чуть ли не в каждом письме говорит, как они обязаны русским, которые спасли их от фашистской чумы. А родное русское правительство не помнит этого. Позор!»

Вы поняли? Первая боль его — ветераны. Их положение, которое с приходом новой власти не улучшилось, а резко ухудшилось. Из самых глубин души вырывается у него:

«И если хоть один ветеран Отечественной войны помрет от голода, я первый выйду к «Белому дому» и стану требовать отставки правительства».

В устах демократа Кондратьева это прозвучало подобно разорвавшейся бомбе. А дальше… Дальше, от выступления к выступлению, его страдающий и гневный голос набирает все большую силу.

«Грабить вообще плохо, а грабить нищих стариков — этому и слов не найти. Негоже и президенту, если он дорожит уважением народа, бросать слова на ветер… Непримиримая оппозиция оказывается права. Вопит она, что Ельцин не выполняет обещаний, что ограбил народ, а он действительно обещаний не выполняет».

«Реформу начали делать люди, которые очень хорошо питались в детстве, а потому и смогли без особых колебаний и сомнений изъять у населения то, что они годами копили, как говорится, на черный день. Этот день, увы, наступил, а то, что собиралось для него, превратилось в пыль».

Он как бы бьет и бьет в эту точку, добиваясь хоть элементарной помощи хотя бы старикам.

«В первую очередь надо индексировать сбережения пенсионеров… Ветеранов-то войны, кстати, на всю Россию менее трех миллионов, наверное, осталось. Невелика цифра, к тому же с каждым годом уменьшающаяся на сотни тысяч. Если несколько лет промариновать, так и некому компенсировать будет, но как жить, господа, будете после этого, если, конечно, совесть какая-то есть в душе?»

Совесть… Это он обращается к власть имущим, которые принялись осуществлять свои цели за счет народа. Не обижая, однако, себя. Его остро задевает, что о себе-то новые хозяева позаботились не меньше, а гораздо больше прежних.

«К сожалению, марксистский тезис о том, что бытие определяет сознание, оказался в определенной мере справедливым — когда тебе живется неплохо, ты не хочешь видеть недостатки и несчастья вокруг. А именно в таком состоянии явно пребывают новые власти, начавшие среди прочего и с установления себе приличных окладов, и обеспечения других условий комфортного существования. Когда основная масса народа нуждается, это выглядит безнравственно».

«Повторяю: мы готовы терпеть, но, когда мы видим, что власти предержащие этого делать не собираются, мы их внутренне отторгаем. Не знаю, на кого будет дальше опираться Ельцин».

Да, мечталось о большей справедливости, а обернулось вопиющей несправедливостью.

«Вот и вышло: для кого — «шок», для кого — коммерческий шоп».

«В правительственных кругах слишком уж спокойно относятся к резкому, безжалостному делению общества на богатых и бедных. Надо поддерживать все, что хоть как-то работает или работало на народное благо».

Несправедливость в любых проявлениях вызывает у него бурное негодование и решительный протест. Вот напечатали «Куранты» беседу с одним из руководителей столицы под хлестким заголовком «Центр Москвы — не для бедных». Он тут же откликается в газете «Вечерний клуб»:

«И такое заявляет демократическая мэрия!.. Неужели уважаемый или не очень уважаемый зам. префекта не чувствует потрясающего цинизма своих высказываний?.. Во всяком случае, я, коренной москвич, защищавший город в 42-м, много написавший о Москве и москвичах, не буду голосовать за теперешний состав мэрии и за мэра».

Поводов для возмущения и тревоги более чем достаточно. Многое глубоко травмирует его. И он говорит об этом с предельной откровенностью. По толстовскому принципу: не могу молчать!

О развале СССР: «Мне и самому сговор в Беловежской Пуще показался не только малоэтичным, но и ведущим к непредсказуемым последствиям… Я сразу же написал об этом, но «Московские новости» не опубликовали, сказав, что поздно уже. Но происходящие события показали, что высказанные мной тогда сомнения в СНГ большей частью оправдались — ломать, как говорится, не строить».

О ваучерной приватизации: «Эта затея как раз и есть нагляднейший пример не слишком здравых, а еще и нравственно неразборчивых действий правительства. Здесь все удивляет и раздражает, начиная с келейности принятия решения…»

О судьбе отечественной культуры: «Рубим сплеча. Культуру, например. Разумеется, она была культурой тоталитарного общества, приноравливалась к режиму. Но в ней были и большие достижения, был, в высоких ее проявлениях, дух достоинства, несший людям утешение и надежду. А что происходит сейчас? Чем, например, каким утешением и надеждой потчуют нас с американизированного телеэкрана?..»

15 августа 1992 года в связи с годовщиной демократической победы газета «Культура» опубликовала ответы нескольких видных политиков, экономистов и деятелей культуры на вопрос о том, что же принес нам этот минувший год. Слово Кондратьева, в отличие, скажем, от бодренького Лужкова, прозвучало с едкой язвительностью и нескрываемым отчаянием.

«Все, на мой обывательский взгляд, делается не так и не то», — вот его вывод. Это не я, а он выделил, подчеркнул: не та к и не то!

А затем, в последующих его выступлениях, я почти физически ощущал, как нарастает и сгущается это чувство безысходного отчаяния от всего происходящего в стране, как надвигается на него душевный кризис.

И кризис разразился…

Он выстрелил в себя 21 сентября 1993 года.

В тот день, когда был оглашен зловещий указ под номером 1400, положивший конец законной парламентской демократии в стране и предвестивший расстрел Верховного Совета.

Нет, конечно, Кондратьев еще не знал об этом указе, который стал известен только вечером. Но мне представляется символичным такое совпадение во времени. Как будто одиночным выстрелом своим он хотел остановить угрозу многих выстрелов и в конце концов — танковую канонаду, которая через две недели прогремит в центре Москвы. Ведь он чувствовал (уж это можно сказать уверенно), всей своей незаурядной человеческой и писательской интуицией чувствовал да и умом осознавал приближение большой крови. И все существо его противилось этому.

Один факт — но весьма значительный. О нем потом поведал уже поминавшийся мною литературный критик Александр Коган:

«За несколько дней до своего трагического конца мне позвонил Кондратьев. «Только что звонил Оскоцкий, предложил подписать коллективное письмо президенту». — «Подписали?» — «Нет, конечно». — «И это вы, подписывавший до сих пор все обращения демократов?» — «Да, подписывал! И не сожалею, и ни одной подписи назад не возьму. Но я взывал к разуму, а не к крови».

Речь шла о подстрекательском обращении 37 писателей с требованием досрочных, не позднее осени, перевыборов парламента, то есть фактически немедленной насильственной ликвидации законных органов представительной власти. Кондратьев понял: гуманисты накликают кровь.

«Как в воду глядел! — замечает сегодня А. Коган. — Разговор происходил в середине сентября… О том, что произошло дальше, Кондратьев уже не узнал. Я иногда думаю, хорошо, что не узнал. Хорошо, что последние залпы он слышал «на той, далекой» — на Отечественной…»

Да, страшных залпов на Краснопресненской набережной он уже не услышал. Но горькое разочарование всем, что вело и привело к этому кошмару, успел пережить. В том числе — разочарование в Ельцине, которым он восхищался.

Вот интервью в канун президентских выборов 91 — го года. Ответ на вопрос, почему он, Кондратьев, будет голосовать за Ельцина. Один из доводов — Б. Н. не похож на всех прежних руководителей компартии и нашего государства, которые не приближали к себе тех, кто мог бы создать им хоть малейшую конкуренцию. Вот и Горбачев «освободил свою команду от неординарных личностей, заменив их посредственностями».

«Не так сделал Ельцин, — говорит Кондратьев. — Мы знаем, что в его команде совсем другие люди. Мне кажется очень удачным выбор Ельциным кандидатуры вице-президента. Руцкой тоже сильная личность, и он не станет карманным вице-президентом, а наверняка будет иметь свое мнение и резать правду-матку. Но Ельцина это не пугает, и в этом проявляется прекрасное человеческое качество настоящего руководителя — окружать себя не безликими посредственностями, а людьми яркими, высокоинтеллектуальными. И это, по-моему, является определенной гарантией успехов в деятельности президента».

Ах, как он ошибся, Вячеслав Леонидович! Известно же, чем кончилась та «гарантия». А рушилась она на глазах у Кондратьева — рушилось его восторженное представление о ельцинском демократизме и терпимости.

Не потому ли за все время нараставшего диктаторского антипарламентского наступления президента, взахлеб поддержанного бесовской вакханалией «демократической» интеллигентской тусовки, Кондратьев о своей поддержке этих действий не заявил? Ни разу. Ни коллективно, ни индивидуально. Во всяком случае, ни в одной из его публикаций (повторюсь: весьма многочисленных), которые мне удалось собрать, я таких заявлений не отыскал.

А последний день прощания его с нашей грешной землей тоже ознаменовался пронзительным символом.

День похорон, 29 сентября. Москва, в абсолютном большинстве вовсе и не знавшая об этих похоронах, замерла в невыносимо напряженном предчувствии другой трагедии. Уже почти достигло критической точки острейшее противостояние на задымленной ночными кострами и опутанной «колючкой» площади перед «Белым домом». Уже озверевшие омоновцы избивали дубинками всех, кто пытался проникнуть сюда из прилегающих станций метро. Уже плотными вооруженными кольцами были оцеплены улицы вокруг. И вот гроб с телом погибшего писателя, который везли в Центральный дом литераторов, опоздал к назначенной панихиде.

Так трагедия страны последний раз отозвалась в его трагедии.

Впрочем, нет, что я говорю: это же было как раз последнее подтверждение, что трагедия его и родной страны — одна! Общая. Вплоть до конечного своего земного срока он, теперь даже бездыханный, как всегда, разделял с Россией выпадавшие ей испытания.

Шла среда, 29 сентября 1993 года. До расстрела российского Дома Советов оставалось пять дней…

Сегодня можно только предполагать, как отнесся бы он к тому трагическому расстрелу. Рискну все-таки сказать: если не подписал письмо 37 рьяных «демократов», звавшее к крови, то вряд ли подписал бы и следующее — письмо 42-х, которое, появившись сразу после расстрела, не только его оправдывало, но и требовало от правительства и президента не церемониться с оппозицией, добить ее.

Между прочим, под обоими этими кровожадными документами — автографы нескольких утонченных эстетов и интеллектуалов. Вот парадокс! Ладно там фигуры подписантов, которых и писателями-то можно назвать лишь с большой натяжкой и которые всю свою известность получили на подобного рода скандальных коллективных акциях. Им кровь не кровь — прут напролом. Но вот и люди вроде душевно тонкие не остановились перед вопиющей жестокостью!

Кондратьев — остановился.

А уж, казалось бы, ему ли, бывалому солдату, уступать в непримиримости нежной лирической поэтессе, пороху не нюхавшей…

Когда я думал об этом, мне вспомнился кондратьевский рассказ «На сто пятом километре» — о довоенной еще службе его на Дальнем Востоке.

Есть там такой эпизод. Герой рассказа — сержант, в котором легко угадывается автор, подстрелил по просьбе бойцов дикую козочку. На подкорм коллективу, так сказать. И вдруг, увидев большие влажные глаза недобитого животного, ловит себя на мысли, что не в состоянии вторично нажать на спусковой крючок.

«Неужели я такой хлюпик? Ведь впереди война!»

«И думаю еще: в нас не воспитали жестокость. Нас учили воевать, но жестокости не учили».

А я думал, перечитывая это: он и прошел потом жесточайшую войну, но жестокости все равно не научился! Потому, собственно, и родилась знаменитая повесть «Сашка».

Он сам, как Сашка его, остался человеком среди всяческого бесчеловечия войны.

Он остался человеком и среди бесчеловечия нашего времени.

А может, как раз война, испытывавшая на излом, укрепила в нем лучшие человеческие качества? Есть же у него откровение в одном из интервью 92-го года: «Не хочу хвастаться, но, когда человек прошел опыт самопожертвования во время войны, высокая точка нравственного отсчета остается навсегда. Конечно, не у всех, но все-таки остается, даже несмотря на то, как сложилась жизнь. И вот, пожалуй, только в самое последнее время я осознал, насколько глубока нравственная деградация нашего общества и людей, пришедших к власти, в том числе».

Оговорка — «конечно, не у всех» — тоже кажется мне значительной. Ведь среди подписавших те жестокие письма были и писатели-фронтовики. А раньше эти же несколько известных писателей одобрительно приняли неимоверную жестокость ельцинско-гайдаровского шока, ударившего по самым беспомощным и слабым. Не подняли голос и против несправедливого разделения общества на очень богатых и очень бедных, против циничной, необузданной безнравственности новой власти. Значит, та высокая точка нравственного отсчета, о которой говорил Кондратьев, сохранилась в полной мере действительно не у всех прошедших опыт военного самопожертвования? Или тут перевесили соображения демократической «партийной принадлежности»?

Наверное, проблема такого нравственного выбора будет существовать всегда: закрыть глаза на несправедливость, если она проистекает от «своих», — либо сказать правду.

Мы уже знаем, какой выбор сделал Кондратьев.

Довелось слышать, что Кондратьева теперь будут перетягивать на свою сторону и демократы, и патриоты. Хорошо знавший его журналист Александр Николаев сказал по-другому:

— Он был демократ и патриот.

И с этим, пожалуй, можно согласиться. Я добавил бы: истинный демократ и истинный патриот.

Чтобы убедиться в его патриотизме, достаточно перечитать то, что он написал. Особенно о войне. Здесь не только тяжелейший окопный быт и горькая правда нередко безжалостного отношения к людям, противостоявшая официозной, парадной «правде», но и трепетное чувство любви к родному дому, к Москве с ее дорогими сердцу улочками и переулками, к России.

Может, потом, с годами, взгляд у него на это переменился? Да нет. Вот публикация в ярославской газете «Очарованный странник» — одна из последних, она после была даже названа «Последнее интервью Вячеслава Кондратьева».

Корреспондент, понятно, не мог не задать ему вопрос, который определенными силами все больше нагнетается и подогревается: «Не возникает ли у вас сейчас мысли, что такие огромные жертвы, принесенные в войну, были напрасными?»

— Нет, нет, — твердо отвечает Кондратьев. — Мы воевали за свой дом, за свою улицу, за свою Москву, за свою деревню, за своих близких. Мы воевали за Россию… И выиграл войну, конечно, русский патриотизм.

Вот так. Яснее, по-моему, не скажешь.

Вообще, что касается оценки войны, которая стала камертоном всей его жизни, он ведь во многом — да в самом главном, пожалуй! — так и не сошелся с наиболее рьяными своими однопартийцами-«демократами». Для тех-то сомнений нет: поскольку Гитлер и Сталин одинаковы, «мы всерьез и не отличались от немецких фашистов» (слова Б. Окуджавы). Раз воевали два тоталитарных режима, нечего торжествовать по поводу победы одного из них…

Кондратьев судит иначе. При всей острой критике наших политических и военных просчетов, при всем однозначно отрицательном отношении к Сталину и сталинизму, он не переставал, однако, повторять: «То, что готовил Гитлер нам, — это несравнимо, это ужасно». И напоминал: «Мы спасли свое государство».

Спасли не потому, что в спины советских солдат были нацелены дула пулеметов, которые, дескать, и гнали людей в атаку. Он, вспоминая свой первый бой на Овсяниковском поле да и многие другие бои, снова и снова категорически опровергал такое: «Это сегодня некоторые, которые хотят умалить беспримерный подвиг народа, вопиют о том, что всю войну мы воевали под угрозой стоящих за нашей спиной заградотрядов. Чушь это!»

Не менее определенно реагировал на книгу предателя Резуна-Суворова «Ледокол». В ней, как известно, автор выдвинул такое обвинение: Советский Союз — главный виновник и главный зачинщик войны.

Многие «демократы» встретили это на «ура». «Суворова прочитал с интересом и не склонен подозревать его в фальсификации», — заявил, например, Окуджава. А оголтелая критикесса Татьяна Иванова даже провозгласила это сочинение «великой книгой».

Совсем не то — Кондратьев. «Саша! — написал он журналисту Александру Николаеву. — Эту сугубо конъюнктурную и лживую книгу можно, наверно, и не читать, тем более что физиономия автора ее не вызывает доверия и симпатии».

«Великая» — и «лживая»… Дистанция огромного размера! Обращаясь же в «Российской газете» к самому г-ну Суворову, он подытожил: «Никакой «легенды» вы не вышибли из-под ног, так как ничего своей книгой не доказали. Война наша была Отечественной, и без всяких кавычек, и с большой буквы. Таковой и останется в истории».

Что же, я все это привожу, чтобы Кондратьева куда-то «перетянуть»? Нет. Само такое намерение считаю кощунственным. Но считаю также, что мы должны знать и помнить всю правду о Кондратьеве. Не в навязываемой одномерности, продиктованной тем же узкопартийным интересом, а во всей сложности и противоречивости, которые свойственны настоящему исканию истины. Без этого искания он, Кондратьев, немыслим.

Конечно, он бывал противоречив. И, конечно (надо это четко сказать!), при всем при том не изменил в основе негативного отношения ни к коммунизму, ни к нашему советскому прошлому. Однако вот что интересно. Чем дальше шли уродливые демреформы, тем чаще в его высказываниях появляется мысль: стало не лучше, а хуже.

Если говорит об отношении к войне и ветеранам, то признает, что «теперешняя обида оказалась горше». Если о привилегиях правителей — «такого бесстыдного жирования раньше не было». Если о литературе — «уважение к ней, к писательской работе, безусловно, было в нашей жизни».

Изумляется: «Жили мы, поживали и как-то дебет с кредитом сводили, а сейчас вдруг сразу все убыточным стало: и связь, и транспорт весь, и журналы, и выращивание индюшек даже…»

Требует: «Извольте сохранить то, что достигнуто. Народ пока бедный, он не может позволить себе платное обучение, медицинское обслуживание».

И коммунистические идеалы вовсе не кажутся ему лишь поводом для издевательств и ерничанья, как это у «демократов» принято. «Сколько бы сейчас ни говорилось и ни писалось об утопичности этих идеалов, — замечает он, — надо признать, что они делали скудную и серую жизнь простого человека в какой-то мере одухотворенной. Ведь сознание, в котором существует постулат «не для себя живем, а для будущего», это сознание альтруистическое, сходное с религиозным, которое, несомненно, как-то осмысливает жизнь человека, и его нельзя совсем сбросить со счетов».

Подчеркну еще раз: вовсе не собираюсь представлять Кондратьева обратившимся в коммунистическую веру. Однако и не могу забыть, что, при всем своем антикоммунизме, он, никогда в КПСС не состоявший, в отличие от приспособленцев-перевертышей не плевал ни на «Правду», ни на «Гласность», не отгораживался демонстративно от этих газет. Шел и сюда, чтобы сказать свое слово.

Человек совести, наверное, всегда шире и выше партийных догм. И человеку совести всегда труднее жить. Он — не игрок, которым владеет холодный расчет или горячий азарт, но которому душевные муки неведомы. В самом деле, сколько мы насмотрелись за последние годы, как легко, небрежно, играючи коммунисты превращались в демократов-антикоммунистов, а потом, столь же легко, иные демократы начали превращаться в патриотов! Легкие люди. Картинно сжечь партбилет перед телекамерой — просто игровая сцена, ничего в душе не затрагивающая.

Убежден: он так бы не смог. Таким, как он, перемена веры дается трудно. А столкновение веры, надежды с реальностью, которая их вдруг опрокидывает, оборачивается внутренними терзаниями. Господи, знает только сам он, какие мучения ему пришлось перенести!..

И вот прошел год, как его нет. Что сказать? Жизнь для большинства к лучшему не изменилась. Конечно, богачи стали еще богаче, но бедняки — еще беднее. Похищенные сбережения никому не возвращены, даже старикам, за которых особенно ратовал Кондратьев. Да и все другие ратования его остались, можно сказать, без удовлетворения. Никто из новых властителей с привилегиями своими не расстался. Ваучеры окончательно обличили себя как очередное (грандиозное!) надувательство людей и хитрый способ их ограбления. Культура продолжает рушиться. По просторам СНГ и уже по самой России полыхают кровавые конфликты и войны. Ветераны Отечественной? Их по-прежнему как только ни оскорбляют, возводя все более злобную хулу и клевету на нашу Победу. Мало того, оскорбили демонстративным пренебрежением и в международном масштабе — не пригласив на празднование юбилея открытия второго фронта. Представив дело так, что именно этот фронт, возникший меньше чем за год до окончания войны, а не жертвенное единоборство советского народа с гитлеровской ордой в предыдущее трехлетие, обеспечил победоносный исход. И российский президент — ничего, сглотнул это. Нам теперь не привыкать сглатывать…

Словом, что же? Ничему, совсем ничему, я думаю, не порадовался бы Вячеслав Леонидович. Все по-прежнему, как он определил два года назад (помните?), «делается не так и не то».

Трудно смириться, что теперь мы уже не услышим его самого. Вот почему так взволновало недавнее известие: опубликована посмертная статья Вячеслава Кондратьева.

Подумалось: это как голос Оттуда. И заголовок — будто завет: «Помнить о смерти, думать о жизни».

Читатель, конечно, заметил, что в этом моем очерке было много цитат. Мне хотелось, чтобы о Кондратьеве больше сказал не я, а сам Кондратьев. Наверное, правильно будет и тут не пересказывать, а по возможности предоставить слово ему, тем более что тираж альманаха «Кольцо А», где последняя статья напечатана, весьма невелик. И ничего, что некоторые мысли будут знакомы вам по другим его высказываниям: это лишь окончательно утверждает, что было и осталось для него самым главным.

«Мы уходили в армию, когда над нами уже висел страшный паучий призрак войны и мы предчувствовали ее…»

Признаюсь, сердце сжалось от этих первых строк, словно воскресивших памятную интонацию его хрипловатого баса.

Да, с ним остается война.

«Можно л и забыть такое? — спрашивает он. — А нам твердят: ну что вы опять о войне, столько же лет прошло, сколько можно ее поминать, да и зачем снова об ужасах, о крови, о трупах, да перестаньте вы!.. Наверно, и понятны такие суждения со стороны тех, кто родился позже, кто не прожил эти страшные годы, кто знает о войне лишь по книгам, кто не «посетил сей мир в его минуты роковые», кто не пережил и того взлета духовных сил, того накала патриотических чувств, той не абстрактной, а живой и трепетной любви к Отчизне и к своим соотечественникам. Такого в нашей жизни уже не будет никогда, и это вспоминаем мы, это не можем забыть. В войну произошло очищение всех нас, всего народа от всего смутного, мелкого, эгоистичного, все это отпало, ушло перед единой великой целью — спасти Отечество».

Вчитайтесь, вслушайтесь, вдумайтесь в слова старого солдата и гражданина своей Родины! Постарайтесь понять и прочувствовать, почему именно об этом даже после смерти он пытается докричаться до нас, почему снова и снова с такой остротой вспоминает:

«И вот эта торжественная и незабываемая минута, когда солдат поднимается из окопа и переступает черту между жизнью и смертью, и идет навстречу огню, идет по полю, где на каждом шагу лежат убитые в предыдущем бою, эта минута настолько высока, в ней сконцентрировано столько противоречивых чувств — и страха смерти, когда куда-то падает сердце и становятся ватными ноги, и холодное слово «надо», которым стараешься преодолеть страх, и понимание, что у тебя нет никакого лишнего шанса перед теми, кто шел до тебя и… не дошел, что это, может, последние миги твоей жизни, что лежать тебе серым комочком, не захороненным на этом проклятом поле, и кроме собственного ужаса перед смертью — дикая боль за мать и огромная жалость к ней, которая через неделю-две получит похоронку, страшную бумагу, которую с ужасом ждут все матери, и еще целый клубок чувств и мыслей перед тем, как делаешь ты первый шаг на поле боя… Но ты его делаешь. И для него мало одной ненависти к врагу, ненависть не может подвигнуть на то, чтоб пожертвовать своей жизнью, подвигнуть на это может только любовь. Так вот не смерть и кровь вспоминаем мы все эти годы, прошедшие после войны, мы переживаем заново те чувства, которые испытали, ведь на войне мы были лучше, чем до нее и после нее…»

И это все — о позор! — для многих нынче стало как бы не в счет. Да что там — стало поводом для обвинений, насмешек, подленького ехидства…

«В той переоценке ценностей, которая с такой вакханалией происходит сейчас у нас в обществе, кощунственно допускается и переоценка подлинных ценностей. И надо с горечью признать, что больные и старые участники войны, отдавшие защите Родины лучшие свои годы, потерявшие и здоровье, и время (ведь за четыре года войны, а многие прослужили и семь лет, они могли и закончить вузы, и получить профессию), являются теперь не самыми уважаемыми членами общества. Молодые и не очень молодые, не хлебнувшие и тысячной доли того, что выпало старшему поколению, упрекают ветеранов: вот вы, оболваненные пропагандой, воевали, победили и этой победой спасли и укрепили сталинский режим, а что эта победа дала всем нам, живем мы хуже побежденной Германии, она вот подачки нам сейчас присылает… И невдомек упрекающим, что не Сталина и его режим мы спасали, мы спасали себя, Россию, государство. Поведение немецких войск на оккупированных территориях не оставляло сомнений, что гитлеровцы ведут войну на уничтожение всех народов страны, что их победа принесет нам больше горя и несчастья, чем принес собственный тоталитарный режим. И это мы все понимали».

А вот чем обернулась в сегодняшнее извращенное время Победа для тех, кто ее завоевал:

«И раньше, когда главным ветераном был Брежнев, особо не баловали, но хоть уважение существовало какое-то к участникам войны, сейчас же и этого нет — отработанный материал, что с ними цацкаться? Вот и выходят ветераны на площади, потому что жизнь у них перечеркнули. И ратные подвиги оказались ни к чему, и труд сорокалетний, тоже несладкий. И то, что накопили на старость за долгие годы, отказывая себе во многом, — тоже все прахом… Безнравственно ведут себя молодые прагматики, если не сказать посильнее. А мы упрекаем: ветераны войны — консервативная часть общества, на коммитинги ходят, портреты Сталина носят».

«А разве не обидно, — продолжает он, — что праздник Победы угас, не очень-то празднуется, а это единственный по-настоящему народный праздник, потому как народ победил в той войне. Он самый! Скоро — 50-летие Победы. Много ли останется их, победителей, сколько доживет до этой даты и, главное, как доживут? Непростительно будет, если придут они к этому дню полуголодные, в старой обувке, в залатанных костюмах, лишенные грошовых сбережений, обкраденные демократическим правительством России. Кто же после такого станет защищать такую Россию и такое правительство?! Хоть об этом надо подумать властям предержащим… И эти слова я обращаю лично к президенту».

Но что президент, что все эти многолюдные новые власти, перелицевавшиеся из старых. «До тошноты знакомое: в первую очередь занялись строительством сим для себя, любимых». То есть строительством лично своего, а не народного счастья. «И занялись гораздо нахальней, беспардонней», чем прежде.

«А может быть, — в страстном праведном гневе вопрошает он, — все-таки именно нам, спасшим Россию в минувшей войне, отдавшим немало сил и труда на ее послевоенное восстановление, поднять свой охрипший в былых атаках голос и воскликнуть: «Что же вы делаете? Опомнитесь! Вы и Россию, и нас, и себя погубите! Откажитесь, пока не поздно, от «кормушек», от привилегий, назначьте себе оклады не выше средних по стране, разделите трудности со всем народом. Тогда, возможно, призывы ваши потерпеть, которые сейчас ничего, кроме гнева и раздражения, не вызывают, дойдут до нас. Ежели терпеть, то всем, всем на своих двоих выкарабкиваться из болота, а не так, чтоб одни с кочки на кочку, а другие на персональных вездеходах. Верните к себе веру, ведь без нее ни у вас, ни у нас ничего не получится! Ну, пожируете еще пару годков, а потом-то что?..»

И — самое последнее. Слова, завершающие это пронзительное послание из горних высей. Слова, от которых, честно скажу, я вздрогнул. Слова, обращенные к ним же, к нынешним властителям России:

«Боюсь, что 9 мая после традиционного тоста за помин души погибших своих друзей-товарищей и за здравие оставшихся в живых, наверно, не поднимется у меня рука с рюмкой, чтобы выпить и за вас, товарищи-господа. Смутит ли вас это, не знаю, но тост бывшего фронтовика должен, по-моему, что-то и для вас значить».

Неужели при всем своем бесстыдстве никто из них даже не покраснеет после этой пощечины с того света?

Полгода прошло с тех роковых, трагических дней октября 1993-го. Однако многое о них так и остается неизвестным. Неужто останется неизвестным навсегда?

Дальнейшее мы вроде знаем. Видели и слышали если не воочию, то по телевизору.

Огонь, плеснувший из орудийных стволов.

Грохот канонады.

Снова огонь и снова грохот пушечных залпов, методично бьющих по белоснежному зданию, которое на глазах становится черным.

А за его стенами — смерть людей, чья вина лишь в том, что они сохранили верность Основному Закону страны…

Кто же убил их? Кто сидел в танках и вел прицельную стрельбу по законному парламенту, по зданию, где находилось около 10 тысяч человек? Что чувствовали тогда те стрельцы и что чувствуют они сейчас?

Вот этого мы не знаем.

Ни одна газета, даже военная «Красная звезда», не поместила портретов тех, кто собственноручно стрелял в печально знаменитый дом на Краснопресненской набережной. А ведь, казалось бы, герои! Как формулировалось в официальных сообщениях, подавили вооруженный мятеж. Наверное, и награды получили. Какие? Указы тоже не опубликованы. Не появилось в прессе и очерков об этих людях или интервью с ними. Полное молчание. Тайна вокруг.

Был, впрочем, один момент гласности. Газета «Согласие» (скрывшийся под измененным названием «День») напечатала фамилии офицеров Кантемировской дивизии, составивших, как было сказано, добровольческие экипажи, стрелявшие из танков по Дому Советов. Однако насколько точны и полны эти сведения? Ведь оппозиционным газетам списки из Минобороны, да еще такого рода, не предоставляют.

«Но нам и не нужны фамилии, — написал Станислав Говорухин. — У них одна фамилия, одна на всех. Палачи!»

Только поставить точку на этом душа все-таки не велит. Вот тот же Говорухин, утверждая, что, «как все палачи, они работали за деньги», приводит справку: «Выплаты 12 офицерам-добровольцам, из которых были сформированы танковые экипажи, стрелявшие по зданию Дома Советов, — по 5 миллионов рублей каждому». Об источнике информации пока не говорит — «времена сейчас суровые».

Согласитесь, нам есть о чем спросить тех офицеров, особенно если они действительно стали добровольцами. Посмотреть им в глаза и спросить. Например, деньги или идейные убеждения подвигли их сесть в тот день за танковые рычаги? Знали они, что в здании, наряду с депутатами и их защитниками, находятся безоружные старики, женщины и дети, оказавшиеся в положении заложников? Известно ли было, к чему приведет применение кумулятивных снарядов? У людей в обстрелянных помещениях, по свидетельству очевидцев, вылетали мозги, стены были забрызганы человечьим серым веществом…

И, наконец, самое главное. Даже если принять версию, что действия военных 4 октября предотвратили гражданскую войну (другое мнение — это лишь попытка оправдать трагедию), теперь уже абсолютно ясно: штурм «Белого дома» с предварительным массированным артобстрелом вовсе не был необходимостью, единственно возможным вариантом выхода из кризиса, как это представила тогда официальная пропаганда. Один из немногих военачальников, осмелившихся публично высказать иную точку зрения, генерал-лейтенант Леонид Ивашов, заявил в «Комсомольской правде» прямо: «Что касается путей выхода из подобного кризиса, то человечество наработало их за свою историю тысячи. И штурм, тем более связанный с массовыми убийствами и кровопролитием, — далеко не лучший, а скорее последний».

Разные военные специалисты убедительно раскрыли мне ряд вариантов, по которым можно было, если уж на то пошло, иначе организовать операцию захвата «Белого дома». Совсем или почти бескровно. А известно ли было о таких возможностях людям, садившимся в танки 4 октября? И что думают они о своей тогдашней роли теперь?

Вопросов много. Читатели «Правды» ставят эти вопросы в сотнях писем, которые идут и идут в редакцию.

Я решил попытаться найти ответы на них.

…У министра обороны Павла Грачева есть помощник по связям с общественностью и прессой. Женщина. Елена Александровна Агапова. Я знал ее еще тогда, когда работала она обозревателем в газете «Красная звезда». К ней и посоветовали обратиться знакомые военные, когда я рассказал им о желании встретиться с кем-то из непосредственных участников расстрела «Белого дома».

— Только не говорите «расстрел», — предупредили меня. — Это у нас запрещено. Говорите о возможности связаться с кем-нибудь из офицеров, которые вели огонь по «Белому дому». Улавливаете разницу? Не расстреливали, а вели огонь.

Что ж, так и сформулировал я свою просьбу Елене Александровне. Она задумалась. Потом тяжело вздохнула:

— Надо подработать этот вопрос.

А затем стала излагать свое отношение к нему. Дескать, стоит ли ворошить — дело прошлое. Я возразил: никто из этих офицеров нигде в прессе до сих пор не высказывался. Между тем события-то исторические, и участники их тоже принадлежат истории. Так что голос этих людей важен не только для современности, но и для будущего.

Тогда прозвучало другое сомнение: вопросы, которые вы собираетесь поставить, болезненные, люди могут не пожелать отвечать на них.

— А я заставить не имею права, — подчеркнула Елена Александровна. — Может, раньше, в главпуровские времена, такое допускалось. Сейчас — нет. Это их личное дело — встречаться с вами или не встречаться, отвечать на ваши вопросы или не отвечать. А если я даже с просьбой обращусь к командирам, они воспримут ее как министерский приказ.

— Что же делать?

— Обратитесь в Московский военный округ. И Кантемировская, и Таманская дивизии к нему относятся. Там есть свой пресс-центр. Возглавляет полковник Гурьянов Владимир Иванович. Он для того и поставлен, чтобы связывать журналистов с тем или иным командиром своего округа.

Звоню Гурьянову. И знаете, что сразу услышал от него?

— По этому вопросу вам надо обращаться в министерство.

— К кому?

— К Агаповой.

Круг замкнулся.

Все остальное, что сказал мне полковник, почти слово в слово повторило слышанное уже от помощника министра. И про ненужность такой встречи, и про болезненность вопросов, и про то, что приказать встретиться и побеседовать со мной он никому не может: это сугубо личное дело каждого.

— Да и чего, собственно, вы от них хотите? — восклицал начальник пресс-центра. — Ну что они смогут вам рассказать? Сидел в танке, нажал на кнопку — снаряд полетел… Вы бы лучше задали вопросы тем, кто отдавал приказ.

Верно, верно, их тоже надо о многом спросить. Но и те, кто «нажимал на кнопку», — не роботы, а живые люди. У них свой ум, душа, совесть. В каком состоянии находятся они сейчас — вопрос поистине исторический. Ответ на него поможет точнее определить наше и будущих потомков отношение к нынешней Российской армии, на которую после 4 октября 1993-го пала черная тень…

— Ладно, дайте мне несколько дней, чтобы связаться с командирами дивизий, — подвел итог нашего разговора полковник Гурьянов. И еще раз предупредил:

— Но если они и их подчиненные не захотят говорить с вами, я ничего поделать не смогу.

Предупреждение это звучало столь настойчиво, что я понял: результат будет именно таким.

Не ошибся. Последовал отказ.

Поскольку встреча с важными действующими лицами октябрьской трагедии оказалась для прессы пока невозможной (не знаю, по собственному ли их желанию или по велению вышестоящих), поскольку голос самих этих людей пока нами не услышан, поскольку многие документы, относящиеся к тем дням, спрятаны за семью печатями, что остается нам? Искать других участников и очевидцев? Питаться слухами?

Вот говорят (это и напечатано в 13-м номере «Литературной России»), что по Москве прокатываются самодельные видеозаписи прошлогодних сентябрьских и октябрьских дней. А на одной из них — такие кадры: некто в штатском задает вопрос сидящим перед ним молоденьким офицерам-танкистам. Тем самым. Какова же реакция? «Может, — замечает писатель Юрий Лощиц, — у кого из расстрельщиков дрогнул голос или лицевой мускул, или руки на столе заерзали? Нет же! Спокойно, уверенно, как о сданной на «отлично» стрельбе по мишеням, рассказывают о количестве произведенных залпов. «Но ведь там были женщины, дети, обслуживающий персонал». — «А нечего им там было делать! — с бодрой улыбкой отвечает офицер. — Моя вот жена дома сидела».

Но говорят в Москве и другое. Будто несколько офицеров отказались-таки от участия в несвойственной армии карательной акции. Если так, это делает им честь. Если так, то можно сказать, что они в какой-то мере спасли честь сегодняшнего российского офицерства.

Говорят, солдат и офицер не имеют выбора: над ними довлеет приказ.

Между тем известен факт: в 1905 году инженер-поручик русской армии Дмитрий Карбышев наотрез отказался выполнять преступный, по его мнению, приказ о расправе над взволновавшимися воинскими частями и не повел свою роту усмирять их. А на суде, обвиненный в том, что опозорил офицерскую честь, бросил судьям в лицо:

«Не я, а те, кто заставляет войска стрелять в безоружных людей, пороть крестьян в селах, убивать рабочих в городах, позорят честь офицера». Уволенный со службы и вынужденный пробавляться случайными заработками, он не склонил головы. Как не склонил ее и сорок лет спустя — уже генерал Красной Армии — перед фашистами в концлагере Маутхаузен, подвергнутый страшным пыткам и заживо замороженный…

— Боже! Войска стреляют в толпы безоружного народа! И какие войска — русская гвардия, полки, созданные еще Петром Великим! Какое дьявольское наваждение поразило правителей России!

Так воскликнул генерал Брусилов, узнав о расстреле рабочих 9 января 1905 года у Зимнего дворца. И сам твердо отстаивал свою линию: армия должна воевать против внешнего врага, а не против рабочих и крестьян. Гвардейские части под его командованием не участвовали в подавлении забастовок и крестьянских волнений…

Говорят, сразу после октябрьских событий в Генштабе начали составлять списки на поощрение его работников — «для поднятия духа». Что это были за «пряники»? Досрочное присвоение званий, повышение в должностях, ценные подарки. За то, что 4 октября эти люди находились на своих служебных местах и героически смотрели, как армия расстреливала свой народ. Некоторые офицеры потребовали вычеркнуть себя из поощрительных реестров. Устыдились. А вот милицейский, генерал армии Ерин, когда на брифинге его спросили, не стыдно ли ему носить звезду Героя России, вызывающее ответил: «Надеюсь, я не доживу до времени, когда будут интересоваться, какое у меня белье».

Нет, судя по всему, Ерину не стыдно…

Говорят, некоторые из стрельцов, паливших по «Белому дому», вскоре были переведены на новые места службы. Номера их танков — тоже в целях секретности — изменены. А кое-кто, говорят, все равно спивается. Значит, есть признаки пробудившегося раскаяния?

Покаяние.

Главное, ключевое, ради чего пишу эти строки.

Через неделю, 28 апреля, планируется подписание соглашения «О достижении гражданского согласия в России». Согласие и мир — это хорошо. Но вот в проекте документа есть пункт о том, чтобы не использовать оценки событий сентября — октября 1993 года «как повод для углубления конфронтации и противостояния». Что будет считаться таким поводом? Какие оценки? Или с будущего четверга об этих событиях вообще запретят публично говорить и писать? Похоже на то.

Но тогда и надеждам на публичное покаяние виновников трагедии — конец. По крайней мере на два года.

Георгий Шахназаров, член-корреспондент Российской Академии наук: «Это условие не только ущербно в нравственном отношении. Оно невыполнимо, потому что невозможно лишить народ памяти».

Николай Травкин, лидер Демократической партии России: «Не оценив уроки октября, нельзя приблизиться к согласию».

Суд истории никому не дано запретить или отменить. Если же следствие и приговор откладываются, особенно ясно: не может быть подлинного согласия в обществе без покаяния.

А покаяние не придет без чувства вины и мук совести. Царь Борис Годунов — в трагедии Пушкина:

Император Николай Первый — в своем дневнике (о событиях 14 декабря 1825 года):

«Я Император, но какою ценою, Боже мой! Ценою крови моих подданных… Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом дне…»

Наш современник в своих стихах (о тех, кто расстреливал Дом Советов 4 октября 1993 года):

Это поэт и публицист Владимир Бушин спрашивает убийц: видятся ли им хоть иногда жертвы той жуткой, кошмарной их «работы»?

7 января, в день Рождества Христова, я стоял в маленькой церкви во имя преподобного Димитрия Прилуцкого, что близ Новодевичьего монастыря. Священник отец Кирилл читал торжественное праздничное послание Патриарха. И вдруг я вздрогнул: прозвучали слова о братоубийственном кровопролитии.

«…Не прислушавшись к призыву Церкви, люди подняли руку на ближних своих, и в начале октября пролилась невинная кровь множества людей. Мы не перестаем возносить усердные молитвы о всех погибших и страждущих, молитвы об устроении России и призывать к покаянию».

Да, призыв к покаянию вновь раздавался над всей землей российской, звучал во всех православных храмах, стучался в людские сердца.

Однако покаяния не было и нет.

Может быть, декабрьское голосование большинства армии не за тех, кто отдавал в октябре бесчеловечные приказы, следует признать своеобразным коллективным покаянием за содеянное? Но неужели ни у кого лично не возникло потребности покаяться перед людьми?

Майор американских ВВС Клод Изерли, участник атомной бомбардировки Хиросимы в августе 1945-го, не вынес угрызений совести и попал в психиатрическую лечебницу. А потом стал активнейшим борцом против опасности новой войны.

Никто из бомбивших российский Верховный Совет в октябре 1993-го и организовавших эту варварскую бомбежку, насколько я знаю, с ума не сошел, в монастырь замаливать тяжкий грех не удалился.

Может, кто-то из них хоть скажет свое покаянное слово в газете?

Нет, и в газете — ни в «Правде», ни в какой-либо другой — никто из непосредственных убийц и главных виновников, организаторов массового убийства не сказал покаянного слова. Суд над ними еще впереди.

Навсегда врезался в память и в сердце этот момент.

Выхожу из лифта у себя на восьмом редакционном этаже, а навстречу — курьер с телетайпа. Несет, конечно, последние тассовские сообщения. Как обычно, как всегда. Только почему-то сейчас на глазах у пожилой женщины слезы.

— Ужас! — обращается ко мне. — В «Московском комсомольце» взрыв. Холодов погиб, Катя Деева ранена. Я их по газете знаю, читала, сын выписывает…

С того трагического дня 17 октября 1994 года прошел ровно год. И произошло множество новых трагедий. Однако эта не только не забылась, но в моем сознании, да и многих других, наверное, обрела даже какую-то дополнительную остроту и загадочность. Как и характер ее героя.

О Диме Холодове (так его, погибшего 27-летним, сразу стали называть: не Дмитрий, а именно Дима) писалось и говорилось много. Было это с сильной политической направленностью: Грачев, Бурлаков, коррупция в ЗГВ… Понятно, он же «бросал тень» на всех них, вот и замелькали имена главных военных при обсуждении версий убийства.

Другая сторона темы, тоже звучавшая очень сильно, — принадлежность убитого к нашему журналистскому цеху. И эта профессиональная корпоративность тоже понятна. Может, где-то мы даже увлеклись ею, повторяя громкие подсчеты, сколько «нашего брата» погибло и пострадало. Будто смерть какого-нибудь «безымянного» солдата на каком-то неназванном участке земли — трагедия меньшая. А сколько их нынче, этих смертей!..

Но озадачивало вот что: откуда он такой взялся, Дима? Такой безоглядно смелый и по-детски чистый. У Экзюпери трогательный в наивной чистоте своей Маленький принц прилетает с далекой планеты. Но Холодов-то не прилетел. На земле родился.

Между тем сразу же обратило на себя внимание не только то, что ведущий публицист «Московского комсомольца» написал о нем: «Самый лучший из нас». Через номер, в день похорон Димы, тот же «Московский комсомолец» на первой странице, крупно, вслед за обыденными биографическими штрихами дал об этом человеке еще более возвышенный текст. Прочтите:

«Он пришел в газету «с улицы», по объявлению. Он выучился на физика, писал детские сказки и хотел стать журналистом. Дима стал военным корреспондентом. Он был очень странный журналист. Не курил, не пил, никогда не ругался, даже никогда не повышал голос. Невероятно скромный, честный, чистый. Так не бывает. Таких теперь не бывает. И не стало. Прощай, Дима. Мы думали, что ты странный, а ты был святой. Прости нас».

Святой… Странный…

Коллега, работавший до «Правды» в «Московском комсомольце», человек достаточно молодой и по-современному прагматичный, на мой вопрос, кто был Холодов по своей сути, ответил так:

— Вы читали Василия Васильевича Розанова «Дети лунного света»? Вот он из таких. Не от мира сего.

Выходит, опять странный…

Однако странность эта в конце концов привела к тому, о чем после памятных похорон снова крупно и снова на первой полосе «Московский комсомолец» напечатал: «Москва прощалась на коленях».

Да, прощалась вся Москва.

Прощалась, можно сказать, вся Россия.

На коленях.

Значит, такая «странность» достойна поклонения?

И ведь тут, в этом чувстве, сказалось, думаю, не только влияние средств массовой информации, не воздействие интригующих политических игр, терпкий спекулятивный привкус которых можно было ощутить даже во время церемонии прощания с покойным.

Нет.

На могилу Димы, например, весь год регулярно приходит молодая супружеская пара: он еще студент, она — художница. Не были знакомы с ним и не читали его статей. Но видели по телевизору его лицо. Видели его глаза. Вы помните, какой необыкновенной чистоты глаза у него? Глаза человека, который не может лгать. Зеркало души…

И старая женщина — вдова фронтового корреспондента «Правды» Таисия Михайловна Земцова, тоже не читавшая ни одного материала журналиста Дмитрия Холодова, вырезала из газеты всем известную ныне его фотографию и поместила в красном углу, рядом с иконкой и портретом покойного мужа. Почему? «Да как же, он ведь такой…» И плачет.

Мне с самого начала хотелось понять, благодаря чему он стал ТАКИМ, но в многочисленных публикациях, теле — и радиовыступлениях, связанных с гибелью Холодова, об этом, как ни странно, почти не говорилось.

Все мы, по словам поэта, родом из детства, и, конечно, надо было самому встретиться с Димиными родителями: лучше их-то на этот вопрос не ответит никто. Однако я представлял, в каком состоянии они находятся, знал, какая масса собратьев по перу накинулась на них в те тяжелые дни, и… не смог поставить свой человеческий и журналистский интерес выше этого.

Решился попросить о встрече только через год.

И вот я сижу на диване, где он любил отдыхать, и кладу свой блокнот на стол, за которым он писал. И любимый его кот Рыжик, большой и пушистый, прыгает ко мне на колени.

Все вроде так буднично просто — и невыносимо трудно. Ведь лицо у матери, Зои Александровны, кажется до сих пор потемневшим от горя, а отец, Юрий Викторович, после похорон перенесший инфаркт, и теперь движется с заметной осторожностью. А за стеной лежит его мама, Димина бабушка, которую они и сейчас боятся волновать встречей с корреспондентом…

Говорила мать, потом отец, потом вперемежку. Я передаю то, что они говорили, почти в той последовательности, как оно и было. Лишь с неизбежными, но для этой темы, пожалуй, не очень значительными сокращениями и небольшими собственными комментариями.

— Знаете, мы всегда жили небогато. Ни машины, ни дорогих сервизов, ни ковров. Но мы с мужем решили: пусть ничего этого и не будет, а коли у нас двое мальчиков растут, воспитаем их соответственно. И с самого раннего детства старались показать им родную страну.

Собственно, все деньги на это и уходили — на поездки, на путешествия. И если уж отпуск, если путевки куда выбираем, то места чтобы исторические. В Севастополе два раза были, в Ленинграде — тоже дважды, в Киеве, Чернигове, Новгороде, Смоленске, Владимире… Да много где. Еще и Белоруссию добавьте, Прибалтику с Закавказьем. Ведь это все была наша страна…

— На этой фотографии, где он со старинными пушками, ему пять лет. Это Сергиев Посад, пушки, которыми русские, засев в монастыре, оборонялись от поляков в начале XVII века. В Сергиевом Посаде родители мои жили, и Дима у них почти каждое лето проводил. Места, сами знаете, святые. С одной стороны от дома бабушки и дедушки — Троице-Сергиева лавра, с другой — обитель Черниговской иконы Божией Матери и Гефсиманский скит. На Диму все это очень действовало! И потом, уже взрослый, при каждой возможности туда ездил, а за полтора года до смерти написал для газеты про эти места. Про Черниговский пещерный монастырь, ставший могучей святыней Московской земли, про подземное затворничество. Для меня это, может, даже самый волнующий его материал…

Надеюсь, вы почувствовали высокий духовный настрой, продиктовавший автору эти строки?

Или еще: «Иеромонах Агапит засел под землю и достиг такой силы духа, что не снилось никакому создателю психотропного оружия».

Подобно православному старцу, юный автор уже понимает: сила духа может быть сильнее любого самого сильного оружия!

— А здесь муж опять сфотографировал его рядом с пушками. Но теперь это Севастополь, Малахов курган, и ему шесть лет.

Мы в Севастополь два лета подряд приезжали отдыхать по путевкам. Однако на пляже время проводили только с утра. А затем отправлялись с экскурсиями (если даже было две-три в день — старались не пропускать) или по своим маршрутам. Сапун-гора, Херсонес, музеи, памятники, знаменитая панорама — все объехали и обошли не раз. Там уж действительно все дышит историей, и у мальчиков, по-моему, глаза разбегались, а дух захватывало. «Город русской славы» — для них уже тогда звучало вполне конкретно.

По бухтам лазили, где можно было. Помню, сидит Дима на парапете, корабли в альбом срисовывает, а мимо идет военный, и показалось мне — строго посмотрел. Спрашиваю: «А можно тут рисовать-то?» Улыбнулся: «Да можно».

В Ленинграде потом Дима и «Аврору» срисовывал, конечно…

— Надо сказать о том, что он читал. Вот, пожалуй, самая любимая книжка в детстве — «Книга будущих командиров», автор А. Митяев. Смотрите, зачитана буквально до дыр. Сам подклеивал, поправлял… Эпиграф из Суворова — о защите Отечества. Это он знал наизусть. Суворов, Кутузов, Дмитрий Донской, Александр Невский, Петр Первый — книги про них, наверное, все прочитал, какие только мог достать.

Когда в армию его взяли после первого курса МИФИ (он служил в Феодосии, в морской пехоте), из института ему посылали специальные пособия по высшей математике и физике. Чтоб не забыл свои предметы, не отстал. Мы по его просьбе послал и самоучитель английского языка. И он упорно занимался, несмотря ни на что. Однако при этом книги по русской истории все равно оставались главным его увлечением.

А далее на шести (!) страницах самым убористым почерком — анализ событий Смутного времени.

Под конец письма: «Взял в библиотеке еще «Русский флаг» А. Борщаговского. Книга о событиях, происходивших во время Крымской войны на далеком тихоокеанском театре военных действий. Соединенная англо-французская эскадра пришла для захвата Камчатки и уничтожения русских фортов и поселений… Следующую книгу я возьму «Осажденный Севастополь».

— Да, еще: в раннем детстве были, конечно, сказки. Бабушка, мама моя, много русских сказок внукам читала и рассказывала. Он слушать очень любил. Могу сказать, воспитан был на русских сказках. Недаром и сам начал сказки писать.

После его смерти некоторые из них, публиковавшиеся в нашей климовской городской газете «Местные вести», где он вел даже специальный «Детский уголок», были довольно широко перепечатаны. Про лисят Мика и Шума. Но первые-то свои сказки он написал совсем маленьким. Недавно я одну нашла. «Ясный сокол», 1976 год. Ему девять лет.

Как водится в русских сказках, младший, конечно, — Иван. Он не только самый трудолюбивый, но также бесстрашный, бескорыстный и добрый. И, как опять же в русских сказках бывает, пройдя все испытания и невзгоды, победив Соловья-разбойника и Змея-Горыныча, вызволил из темницы красу-царевну.

Добро побеждает Зло. Как всегда в русских сказках.

Замечу, что не выходит из головы у меня телевизионный «Момент истины», когда ведущий с заведомым пониманием обратил к одному из самых видных политиков «новой волны» вопрос: «Надеюсь, вы не на русских сказках воспитывались?» И в ответ — столь же понимающая, ироническая ухмылка…

Несколько слов о родовых корнях Димы.

Родители его матери — из крестьян, владимирских и подмосковных; бабушка стала учительницей, дедушка — бухгалтером.

Родители отца — тоже крестьянского происхождения. Владимирской и Орловской губерний; после революции, получив образование, бухгалтеры.

Родители самого Димы — оба инженеры; отец стал кандидатом технических наук, автор 32 изобретений. В общем — не «новые русские», нет. Про таких нынче нередко говорят с презрением: «совки».

— О Великой Отечественной ему много рассказывали брат и сестра моей матери, которые жили в одном доме с ней в Загорске. Наши дядя Коля и тетя Глаша. Они участники войны, а Дима восхищался ее героями. Уже побывав как корреспондент в ряде нынешних «горячих точек» — в Таджикистане, Азербайджане, Армении, Грузии, Абхазии, Чечне, — сказал, когда однажды его пригласили выступить на телевидение: Отечественная война рождает героев, а межнациональные бойни — озверелых боевиков…

— А на службе самому ему повезло, наверное. Трудно приходилось, это да, но никакой дедовщины у них не было. После не раз встречались в Москве, даже приезжал кто-то из командиров. Дружно было и хорошо.

— Нет, все-таки еще раз хочу подчеркнуть: армию он любил. Конечно, он не мог любить войну, убийство человека человеком. Но армию-защитницу… Почему он разоблачал всякие непорядки и злоупотребления в армии? Хотел, чтобы она стала лучше, чище. Во благо тех же солдат и офицеров. Недаром получал столько писем с благодарностями (и просьбами, жалобами!) от военных и их жен. Да и острой информацией часто снабжали его они же. Доверяли…

А я, слушая это, смотрю, какие теплые снимки делал он, бывая в частях. Хлебопек в армейской пекарне… Солдат верхом на лошади сопровождает по дороге стадо коз. Офицер наклонился над кустами в цветнике, что-то прикалывая… Натруженные солдатские руки на фоне проволочной «колючки»… Нелегкий воинский быт.

Все это можно было увидеть и запечатлеть только с любовью. И ведь снимал-то многое даже не для газеты, а для себя — «для души», как говорится.

Родители попросили меня перечитать последний репортаж Димы, опубликованный за три дня до гибели — 14 октября. «Настоящее военное волшебство» — заголовок выражает суть. А посвящен репортаж той самой бригаде специального назначения, дислоцированной в городке Чучково Рязанской области, чья причастность к тайной подготовке наемников и профессиональных убийц для криминальных структур СНГ — по одной из выдвинутых версий — якобы и стала причиной «устранения» Холодова. «Слишком много узнал, слишком глубоко залез»…

Возможно, так оно и есть — при нынешнем беспределе все возможно. Однако в том репортаже говорится о другом. Прежде всего — об особой важности этой бригады в защите государства от внешних врагов: «Курирует ее непосредственно Главное разведывательное управление Министерства обороны. Уже одно это говорит о том, что задачи, для которых предназначен спецназ, весьма и весьма важные. Недаром эта бригада является особо режимным подразделением, «куда и своих-то с трудом пускают». В двух словах: спецназ ГРУ «опекает» стратегические объекты противника (до последнего времени это были США) и следит за тем, чтобы в случае начала войны эти объекты были заблаговременно уничтожены».

А еще, читая репортаж, все время чувствуешь, с каким уважением относится автор к своим героям. К молодым этим людям и к их неимоверно трудному, суровому, но такому нужному для страны делу. Да в конце репортажа у него и напрямую это вырвалось: «Честно говоря, иногда страшно завидуешь этим ребятам»…

…И снова родительский рассказ — о любви его к родной стране и о стремлении лучше познать ее, сделать для нее что-то доброе.

— Когда из армии вернулся и опять пошел в институт, мы во время каникул заказывали ему через турбюро гостиницу на 5–7 дней в разных городах. Покупали билет, а с едой уж как получалось…

— А на велосипедах сколько они проехали с товарищем! Помнишь, одно лето — от Москвы до самого Пскова. В деревушках останавливались. А из каждого города телеграммы слал, чтобы мы не беспокоились. Вернулся — руки от перенапряжения тряслись целую неделю. Но сколько впечатлений!

— И не было для нас большей радости, чем собраться потом в зимний вечер всей семьей и смотреть его слайды. Он интересно все комментировал. Он говорил, что древнерусская архитектура для него — это как музыка…

Зоя Александровна достает с полки и раскрывает огромный чемодан, полный пакетов с фотографиями:

— Это все он снимал во время своих поездок.

Я ахнул. Храмы, храмы, храмы… В величии красоты и порушенные, но все равно несущие память веков.

Знаю: два года Дима работал добровольцем на восстановлении церкви Святой Троицы в селе Коледино, неподалеку от Климовска. И как работал! Приедет рано утром на велосипеде, никому даже не доложится, а вечером, позже многих других, так же незаметно уедет…

Церковь, которую 1 октября освятил епископ Можайский Григорий, — памятник и ему, Диме.

— А что, Зоя Александровна, обо всем, что вы мне рассказываете, другим журналистам не рассказывали разве?

— Да они как-то этим не очень интересовались. Наверно, потому что молодые.

— А чем интересовались?

— Ну, например, какую музыку Дима больше всего любил.

— И какую же?

— Классическую. Баха, Чайковского, Моцарта. Их пластинки покупал.

— Ну а какая самая любимая рок-группа была у него?

— Вот этого не могу сказать. Я на больших ЭВМ работаю, там шумно, приходишь домой — отдохнуть хочется. И сыновья для громкой музыки наушники завели…

— Вы напишите: он очень любил Россию. Это его собственные слова. Когда некоторые приятели и знакомые его стали уезжать за границу, я спросила:

— А ты бы мог, Дима?

— Нет, — сказал он. — Я очень люблю Россию, и мне здесь интересно жить.

Какой же вывод следует из всего?

Нынче, со ссылкой на классиков, расхожим стал афоризм: «Патриотизм — последнее прибежище негодяев». Так вот, каким бы авторитетным мыслителем, иностранным или отечественным, в холодном рассуждении или горячем полемическом запале, этот афоризм впервые ни был высказан, жизнь и смерть Дмитрия Холодова опровергают его.

Потому что все лучшие человеческие качества этого светлого юноши — и честность, и скромность, и бескорыстие, и смелость, и готовность стоять за правду, и трудолюбие, и отзывчивость, несовременная учтивость к старшим (об этом так помнят пенсионеры — соседи по дому его!) — все эти качества, воспитанные родителями и учителями советской школы, вузовскими преподавателями и армейскими командирами, книгами и путешествиями по родной земле, приобщением к ее памятникам, святыням, неотделимы от глубочайшего чувства Родины.

Иные говорят: а что особенного он сделал, этот Холодов, чтобы возводить его чуть ли не в святые?

Точно так же говорят о комсомолке Зое Космодемьянской.

Да так кто-нибудь может сказать, пожалуй, и о православных святых.

Но смерть невинно убиенных, мученическая смерть за правое дело (а ведь он не в криминальных коммерческих разборках погиб, Дима Холодов) на Руси во все времена почиталась особо.

Газета написала: «Таких теперь не бывает».

Да, нас и наших детей заставляют молиться «золотому тельцу». Но вопреки всему такие на Руси были, есть и будут всегда!

В этот день, конечно, многие газеты еще раз скажут о том, что убийцы Холодова так и не найдены. Неоднократные заявления прокуратуры, будто имена преступников уже известны, повисли в воздухе. Вот и родителям не сообщили ничего нового…

Год назад «Московский комсомолец» написал так: «Мы обращаемся не к высшим эшелонам власти. Мы надеемся не на них. В Москве тысячи милиционеров, чекистов, прокуроров. Честные — они есть — живут очень бедно. И когда убивают банкира или бандита, эти честные ребята думают: так им, буржуям, и надо. Это неправильно, однако можно понять. Но сегодня убит такой же, как вы, — честный бедный молодой прекрасный парень. Он делал то же, что и вы, — воевал с негодяями. Поймайте их».

Нет, и они не поймали. Трудно у нас сегодня бедным и честным добиться правды.

Зло торжествует пока над Добром.

Валентин Семенович Мартемьянов был выдающимся ученым-правоведом. Доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой Московской государственной юридической академии, которая ранее была знаменитым юридическим институтом, он специализировался по хозяйственному праву. В начале 90-х годов эта его специализация приобрела неожиданную остроту. В связи с затеянной властью грабительской приватизацией.

Депутат Государственной думы Валентин Мартемьянов, член фракции КПРФ, стал самым компетентным и неопровержимым противником «приватизаторов». Спорить с ним, противостоять ему, когда в повестку дня выносились все новые и новые «законодательные меры» по расхищению общенародной собственности, было весьма трудно. А голос его звучал все тверже. И в Думе, и в патриотической печати. Тогда решили, что называется, заткнуть ему рот. Не таким уж редким для этого времени способом.

1 ноября 1994 года, ночью, когда он возвращался домой, ему были нанесены злодейские удары по голове. 5 ноября, не приходя в сознание, скончался. 9 ноября мы похоронили его — закопали в землю товарища, отца четверых детей.

Но память об этом замечательном человеке закопать нельзя. Дело не только в том, что он был крупным ученым и видным общественным, государственным деятелем. Он был Человеком — и таковым запомнился всем, кто близко знал его.

Это, говорят, была самая любимая его ария, которую он всегда исполнял с особым чувством.

А стрела, увы, мимо не пролетела…

Говорим о Валентине Семеновиче у подъезда Государственной думы: сейчас должны выйти депутаты, чтобы отправиться на церемонию прощания. Говорим с его школьным товарищем, а ныне большим ученым-математиком (доктор наук, профессор, лауреат Госпремии, начальник лаборатории в Институте атомной энергии и т. д. и т. п.) Лебедевым Вячеславом Ивановичем.

Тут вот на что невольно обращаешь внимание.

Первое. Школу они окончили 45 лет назад, а отношения товарищеские, даже дружеские сохранились до последнего дня его жизни. И не только с одним Лебедевым, что было бы, может, и неудивительно. Со многими одноклассниками он регулярно переписывался и встречался. Ездил к ним, а они — к нему, вместе отдыхали, ходили в походы. На похороны собралось их из разных городов человек пятнадцать. Пришел почти весь курс юридического факультета МГУ. Пришел вокальный класс университетского клуба, где он много лет занимался. Скажите, о чем-то это свидетельствует?

— Он был, безусловно, центром нашего школьного землячества, объединял и сплачивал всех нас, — так сказал Вячеслав Иванович.

И второе. Школу он кончал в Костроме — в некрологе официальном, где сказано про Москву, допущена ошибка. Родился действительно в Москве, в семье рабочего-железнодорожника, корни которого — на вятской земле. А потом отца, ставшего партийным работником, бросало по всей стране, вплоть до Забайкалья. Привело и в Кострому, где трое сыновей учились. Это школа № 30 — бывшая имени Энгельса, на бывшей улице Сталина, ныне — Сусанина. Обычная, в общем-то, школа. Но сколько, оказывается, вышло из нее незаурядных воспитанников! Даже если брать один тот выпуск 1949 года: насчитали около десяти докторов и кандидатов самых разных наук. Старший брат Валентина Семеновича — Юрий, первый золотой медалист школы, выпускавшийся годом раньше, стал кандидатом филологии, специалистом по французской лингвистике; младший брат — Владимир — доктор химических наук; сестра Ия — тоже химик, кандидат…

Вот она, русская провинция.

Разговариваю с Николаем Скатовым. Он — доктор филологических наук, директор академического Института русской литературы в Ленинграде, который известен больше как Пушкинский Дом. А еще Скатов — одноклассник и ближайший друг Валентина Мартемьянова.

— Знаете, — говорит, — Валя был редкостно и разносторонне одаренным человеком. Он прекрасно пел и, если бы пошел по этой линии, стал бы, уверен, знаменитым артистом. Кстати, он уже и подал заявление в консерваторию, но потом почему-то забрал. Может, по примеру любимого Собинова решил сперва закончить юридический. Писал стихи и сочинял музыку. Да и к языкам у него были удивительные способности. А если бы в технику, физику или, скажем, в философию подался — там тоже проявил бы себя…

Эту мысль Николай Николаевич выскажет и потом, выступая у гроба. И, конечно, таланты человека вызывают всяческое восхищение. Но одаренность все-таки — от Бога или от Природы. От родителей. А вот свою позицию в жизни человек определяет сам.

— Скажите, — спрашиваю, — а почему, на ваш взгляд, Валентин Семенович остался коммунистом? Сейчас, когда партию сначала запретили, а затем, разрешив, поставили все же в положение гонимой. Он ведь, можно сказать, преуспевающий профессор — заведующий кафедрой, автор многих статей, книг, учебников. И зачем ему это было надо?

Скатов улыбается:

— Он сам иногда так говорил, когда уж совсем из сил выбивался: «И зачем это надо мне». Но, значит, иначе не мог. Я считаю, потому, что был он человечный человек и хотел, чтобы у нас было общество человечных отношений. У Маркса именно так где-то определяется коммунизм: не рай на земле, а человечное общество.

— Ну а сам-то ты остался коммунистом? — спрашивает Скатова его одношкольник Лебедев.

— Конечно.

— Молодец, — жмет руку. — Я тоже.

Едем в Кунцево, где состоится гражданская панихида. Вопрос Валентину Александровичу Купцову, первому заместителю председателя ЦИК Компартии РФ:

— Что прежде всего вспоминаете, когда думаете о Мартемьянове?

— Как мы сидели рядом с ним в Конституционном суде — на процессе по так называемому «делу КПСС». Он каждый раз обращал мое внимание, когда слышал какую-нибудь юридическую фальшь со стороны наших оппонентов. Не терпел этого. А фальши было…

Помню и я тот суд. Холодный голос Шахрая и его застылый, стеклянный взгляд; вкрадчивые, елейные, но пропитанные ядом интонации скандального адвоката Макарова и печать глубокого фарисейства на расплывшемся лице… Ах, эти лица! Как много сказали бы они даже неискушенному физиономисту. И как прекрасно, вдохновенно было лицо Мартемьянова, сколь уверенно и твердо, чисто и убежденно звучал его голос, когда отстаивал он в суде честь своей партии…

На лицо его я обратил внимание еще раньше — сразу же, когда мы познакомились. Был конец августа 1991-го. Против коммунистов развязана оголтелая травля. Надо защищаться и защищать.

В полулегальных условиях собрался на первое заседание общественный комитет «В защиту прав коммунистов». Он вырастет потом в одноименное объединение. А пока нас всего несколько человек, в том числе — юристы. Понятно: организация-то правозащитная, нужно хорошо знать законы, чтобы опираться на них.

Пришли люди знающие и мужественные — доктора наук Борис Курашвили, Виктор Вишняков, Борис Хангельдыев, кандидат наук Юрий Слободкин. Вот профессор Иван Павлович Осадчий представляет и этого застенчивого человека, пристроившегося где-то у краешка стола:

— Валентин Семенович Мартемьянов, доктор юридических наук, профессор Московского юридического института.

Он встает, неловко кланяется. И я вижу: в лице этом как-то органично соединились твердость и мягкость. Воля и доброта. А глаза светятся умом и затаенной печалью…

Что ж, лицо не соврало. Он действительно оказался таким. Очень добрым в товарищеском общении, но исключительно волевым, твердым, когда речь шла об отстаивании принципов и убеждений.

Это он — первым среди юристов — прямо заявил тогда со страницы «Правды», только что вышедшей из-под запрета: то, что произошло в августе, — это антиконституционный переворот.

Так же прямо он старался говорить правду всегда. И до августа 91-го, и после. Чем бы ему это ни грозило.

Вы, наверное, заметили, как много у нас появилось за последние годы правдолюбцев «применительно к обстоятельствам». Заговоривших что-то против прежних власть имущих, когда это стало не только безопасно, а даже выгодно. Раньше говорили совсем иное. Психология проста: они — всегда за тех, кто сегодня сильнее…

Мартемьянов же, как рассказывали мне, работая еще совсем молодым в прокуратуре Москвы, не побоялся выступить против всесильного начальства. Отстаивая Правду и Закон. И был уволен. И чуть не вылетел из партии. Но — не отступил.

Думаю, такой факт (а были и позже аналогичные ситуации) поможет вам лучше понять этого человека.

Едем уже на кладбище, и я опять обращаюсь к Купцову:

— А какие у вас были последние встречи с Валентином Семеновичем?

— В конце сентября на дачу меня пригласил. Ну, дача — это сильно сказано. Домик небольшой, дощатый, сам он и строил с друзьями. Между прочим, в Рязанской области, недалеко от родины любимого им Есенина. Хорошо было. Мы вдвоем, осень золотая. Пел он много, особенно из есенинского своего цикла. У него ведь написано шестнадцать романсов и песен на есенинские слова…

А когда обратно ехали, «жигуленок» его совсем забарахлил. Старый, изношен до предела. Ничего, говорит, вот получу гонорар за учебник — новые «жигули» куплю. Только что вышел из печати написанный им учебник «Хозяйственное право», в двух книгах. Я говорю: поди, гонорара-то нынешнего и не хватит на машину. Засмеялся: «Тогда на своих двоих поезжу».

Последние заботы наши совместные такие. Ходили в Арбитражный суд — по поводу партийного имущества. Валентин Семенович был там вместе со мной официальным представителем партии. Все документы он в основном готовил. И очень переживал, что, несмотря на всю нашу юридическую правоту, суд опять же принял политическое решение.

Немало было у него забот и в Государственной думе. Делился своими соображениями насчет проекта нового Гражданского кодекса. Не раз по поводу него выступал. Критиковал очень резко: нет здесь понятия коллективной собственности, заложена возможность продажи земли. И, конечно, приватизация не давала ему покоя. Как специалист по хозяйственному праву, можно сказать, мирового класса, он лучше других понимал грабительский смысл и механизм того, что творят демореформаторы. И все силы свои — как депутат, как ученый, как коммунист — прилагал, чтобы остановить этот грабеж…

Приведу выдержки из его выступлений в «Правде» незадолго до убийства.

«Если на первой стадии законность и легитимность приватизации как-то прикрывались «фиговым листком» именного чека и хотя бы в этом как-то отражалось согласие собственника на продажу его имущества, то сегодня, на втором этапе, когда полностью отсутствует какое-либо ясно выраженное согласие миллионов собственников на эту приватизацию, в чем все-таки вы видите правовую опору для того, чтобы признать легитимной скупку ничтожным количеством так называемых реальных собственников добра у многих миллионов ваших сограждан, в чем вы видите согласие этих миллионов на то, чтобы их добро распродавалось и уходило в чужие руки?»

«Стратегическую» собственность, смею вас заверить, новый класс заставит уважать, обмануть он себя не даст. В режиме приоритета частных интересов он сумеет и приумножить ее, защитить всеми экономическими и политическими рычагами. А что выиграет от компрадорско-буржуазного режима с его «упорядоченным» гражданским оборотом тот, кто продает только рабочую силу?»

«Законодательная власть создала наиболее благоприятные условия для тех, кто имеет крупную собственность, солидный капитал, и не прибавила ничего тем, кто живет своим трудом, а скорее наоборот».

Последнее было опубликовано в связи с новым Гражданским кодексом 3 ноября 1994 года, когда рука убийцы уже нанесла ему смертельный удар…

Сколько известных, знаменитых, даже очень знаменитых погибло до Мартемьянова и после него! Погибло и несколько депутатов Думы. Но как явственно тянет от многих смертей запахом денег! «Люди гибнут за металл…» И это стремление преступников заручиться депутатской неприкосновенностью, и эти наглядные свидетельства, что преступность и власть у нас уже под одной крышей, и эти хоть редко, но прорывающиеся компетентные признания, что преступность в нашем сегодняшнем обществе не победить, поскольку корни ее прорастают не вниз, а вверх…

Когда сообщения о заказных убийствах банкиров, депутатов, шоуменов и журналистов идут одно за другим, катятся непрерывной и нарастающей волной, все сливается в глазах. В восприятии общества насильственная смерть как бы уравнивает всех — все становятся мучениками.

Однако мне обидно, с кем в этом ряду зачастую оказывается уравненным Мартемьянов. Потому что он — другой.

Да, люди гибнут за металл, но люди гибнут и за Родину. Гибнут за справедливость. Человек чести и личного бескорыстия, он хотел, чтобы у нас были справедливые законы и чтобы они всеми выполнялись. В первую очередь — властью.

Конечно же, в глазах «благоразумных» он выглядел странным. Конечно же, «благоразумные» задавались — вслух или молча — вопросом: зачем? Зачем ему, преуспевающему профессору, эта защита прав коммунистов? Эти опасные выступления на процессе над запрещенной Компартией — в защиту ее? Эта активность в Думе — и опять во фракции опальных коммунистов?

«Благоразумные» не поймут. Озабоченные больше всего личным покоем и благополучием, они тотчас, побросав свои партбилеты, которые вовсю использовались ими ранее, поспешили в услужение новой власти. И вошли в нее, и приспособили к ней свой профессионализм, и захватили народную собственность.

Он же, истинный коммунист, оставшийся верным благородной коммунистической идее, думал не о себе и своем благе. С трибуны высшего законодательного органа и в оппозиционной прессе всей силой высокого профессионализма отстаивал справедливость Закона, права людей труда. Не митинговой крикливостью, а именно, профессиональной компетентностью.

Я уже писал: если бы все оболваненные тотальной антикоммунистической пропагандой последних лет узнали, каков он был, коммунист Валентин Мартемьянов!

Ведь коммунистов нынче и в самом деле изображают чуть ли не с дьявольскими рогами. Ленин — бандит. Ленинцы — люмпены, фашисты. Движущая сила революции — зависть.

А может, все-таки чувство справедливости двигало и движет истинными коммунистами? Конечно, всяческая накипь, комначальники, пекшиеся только о шкуре своей, основательно навредили благородной идее. Да не о них же речь.

Не удалось мне установить, кому завидовал профессор Мартемьянов. А вот несправедливость так называемого перераспределения государственной (точнее — народной) собственности, когда одним — все, а другим — ничего, вызывала у него страстный протест.

Не о себе он радел — о народе. Громко звучит? Но это — правда. За это его и убили.

Брат Владимир рассказывал:

— После Конституционного суда и потом я не раз предупреждал его, что с ним могут расправиться. Он соглашался. Но тут же говорил: «Все равно угодничать перед этим режимом не буду».

Демпресса после его гибели поспешила выдать: «Версии политической расправы следствие опровергает полностью»… «Происшедшее никак не связано с работой г-на Мартемьянова в Думе. Скорее всего это банальное ограбление»…

Такой категорический вывод — всего лишь через три дня после смерти?! Да, представьте себе. Сперва (это сразу же!) заявили о «несчастном случае» — просто упал, дескать. Потом, когда нелепость такой версии при чудовищной черепно-мозговой травме стала очевидной, заговорили об «ограблении». Хотя ничего ценного у него не взяли, да и нечего было взять.

А затем, по мере следствия, которое явно прокручивалось на холостых оборотах и старательно спускалось на тормозах, многими свидетелями было замечено, что серьезнейшие сведения, относящиеся к версии политических мотивов убийства, даже не протоколируются. Владимир Мартемьянов, брат убитого, вынужден будет обратиться к следователю не с одним тревожным заявлением по этому поводу. Не раз выступит на эту тему и газета «Правда».

Но все — безрезультатно. В тумане казуистики, многомесячной волокиты и сознательного бездействия будет тщательно прятаться тайна убийства этого настоящего патриота — человека с душой поэта и мужеством бойца…

Поминки. Сын Всеволод, с трудом сдерживая слезы, говорит мне:

— У отца есть песня — он лет в 25 ее написал. Там такие слова:

— Я вчера, — говорит он, — купил хорошего столового вина.

Девять дней. Опять собрались родные и друзья. Татьяна Анатольевна, жена, рассказывает про удивительное, мистическое совпадение:

— На гроб в могилу мы положили его гитару, символически надорвав струну. Другая гитара осталась дома. И вот ночью после похорон сестра просыпается от странного звука: будто кто-то взял гитарный аккорд. Утром смотрим — струна надорвана. Та же — первая, тонкая струна…

А Сева включает одну из любимых отцовских записей. Красивейший лирический тенор (если бы вы слышали!) поет пронзительные есенинские слова:

Он, Валентин Семенович, тоже любил людей и всей душой хотел им добра. И столько делал для этого!

Иду по дорожке, где его убили. Снег падает. Окна темны.

Слышу голос его. Песню, которая только что звучала. Песня обрывается на полуслове…

Казалось, часть интеллигенции нашей, без ложной скромности назвавшаяся демократической, то есть народной, давным-давно раздела себя, и всем уже абсолютно ясно, что она по сути своей представляет.

Но нет, продолжает прилюдно обнажаться! Без тени стыда и зазрения совести.

Новым мощным импульсом для массового стриптиза стало приближение президентских выборов, назначенных на июнь 1996-го. Как же! Только-только они, интеллигенты народные, заняли красивую позу независимых критиков по отношению к полностью скомпрометировавшей себя власти, как вдруг выявляется: главным соперником нынешней власти на выборах может стать… лидер коммунистов. Ах, ах, ах! И какой переполох поднялся сразу в этой компании!

Сегодня — сорок дней после авиакатастрофы 9 июля 2006 года в Иркутске. Все потерявшие в то черное воскресенье своих близких будут их поминать. А я особенно думаю о единственном знакомом мне человеке из 125 погибших. Ее звали Мария, она — дочь выдающегося русского писателя Валентина Распутина.

Бывало, когда я звонил по делам Валентину Григорьевичу, мне отвечал женский голос.

— Светлана Ивановна? — спрашивал я, имея в виду жену писателя.

— Нет.

— Значит, Маша!

Так я ее звал по возрастному своему праву. Уж не припомню, когда мы познакомились, но было это давно и, конечно, в московской квартире Распутиных. Не каждый раз во время моих наездов заставал я ее дома, да и если была, в наших беседах с Валентином Григорьевичем по поводу той или иной очередной его работы не участвовала. Но после делового разговора Светлана Ивановна, как правило, звала за накрытый стол на кухню или в столовую, и, несмотря на мои отнекивания, чаепитие все-таки происходило. А то и самый настоящий ужин. «Вы же с работы», — убеждали меня.

И вот здесь, в застолье, я имел возможность близко видеть Машу и говорить с ней. Красивое лицо ее всегда было серьезным, глаза из-под темных бровей смотрели строго и несколько отрешенно, улыбка редко в них появлялась. Вообще, казалось, что она постоянно погружена в себя, как бывает у людей творческих, в том числе и у знаменитого ее отца.

Да, сходство с отцом не было только внешним. Узнав, что она окончила Московскую консерваторию по классу органа и теперь там работает, воспринял я это как нечто очень естественное, словно дочь писателя Распутина и должна была стать если не писателем, то обязательно художником или музыкантом. А профессиональные ее интересы — Бах, древнерусские церковные распевы — представлялись удивительно соответствующими всему складу личности.

Однажды обратил внимание на появившийся в квартире небольшой домашний орган — первый раз такой видел. Теперь знаю, это работа современного петербургского мастера Павла Чилина: подруга Маши по консерватории рассказала, что лишь в этой покупке она позволила себе принять помощь отца, в остальном старалась полагаться всегда на собственный скромный заработок.

Но для меня все трое они были нераздельны — Валентин Григорьевич, Светлана Ивановна и Маша. Ощущение дружной семьи, где царят взаимное понимание и взаимная любовь, где отношения проникнуты редкостной сердечностью, теплотой и доброжелательством, охватывало меня при каждом посещении этого дома, оставляя потом душу согретой надолго.

Очень сдержанная по натуре, Маша была немногословна. На вопросы мои отвечала обычно коротко, будто стесняясь отнимать время или быть неинтересной. А вопросы чаще всего были у меня о музыке, о консерватории, о ее коллегах. И уж совсем немногословной становилась, когда я пытался расспрашивать о ней самой. Поэтому почти все, что на сегодня о Маше знаю, — это со слов ее отца и матери. Например, увидев как-то в квартире афишу недавнего органного концерта Марии Распутиной, начал спрашивать, как он прошел, и, поскольку самой Маши в этот раз дома не было, родители могли не очень сдерживать свою радость и гордость за дочь.

От Валентина Григорьевича узнал, что она глубоко занимается историей органного искусства. А когда очередной свой текст писатель дал мне набранным на компьютере, а не напечатанным на портативной машинке, как всегда бывало, и когда я поздравил его с освоением нового метода, он улыбнулся:

— Да это Маша. Она вошла в авторский коллектив, чтобы писать книгу по истории органной музыки, и вот освоила компьютер. Берется теперь и мне помогать.

Ну а от Светланы Ивановны я слышал то в связи с черничным вареньем или голубикой, которые она подавала на стол, что это собрано Машей, то про какое-нибудь вкусное блюдо, что это Маша готовила.

И очень запомнилась последняя, самая последняя встреча. Я уже одевался в передней, чтобы уходить, когда Светлана Ивановна, провожавшая меня вместе с дочерью (Валентин Григорьевич улетел в Иркутск), сказала:

— Вот у Маши возникло затруднение, и я не могу ей помочь. Может быть, вы помните, чьи это стихи?

— По-моему, это Жуковский, — ответил я, не вполне, впрочем, уверенный.

Придя домой, заглянул в книгу. И вздохнул с облегчением: не ошибся.

Однако как уйти от тоски? О том, что Маши больше нет, я узнал не в Москве, а в родном селе Можары на Рязанщине, куда приехал после многолетней разлуки. Сперва 10 июля, на следующий день после катастрофы, сообщили, что Марии Распутиной, которую родители прибыли встречать в аэропорт, нет ни среди живых, ни среди опознанных погибших. Но сердце упало: подобные сообщения в последнее время почти никогда не кончаются добром. И вот 12-го утром самое худшее подтвердилось.

Набирал силу жаркий июльский день, когда я отправился на сельскую почту, чтобы дать телеграмму соболезнования. Новая почта оказалась рядом с обелиском памяти односельчан, павших в Великую Отечественную. Я вспомнил, что сегодня 12 июля — День святых Петра и Павла, ставший днем советской победы в величайшем танковом сражении на Прохоровском поле. А еще вспомнил старую почту, откуда мальчишкой во время войны приносил в дома здешнего лесхоза газеты и письма. Были среди них и скорбные.

Горе родителей, теряющих сына или дочь, одинаково тяжело, какой бы ни была причина потери. И все-таки есть разница. Молодой летчик Николай Маркин, отмеченный званием Героя Советского Союза, как и все другие, чьи имена увековечены на обелиске, перед которым я стоял, погиб в боях за Родину.

А за что погибли эта молодая женщина и еще более ста человек, разделивших ее судьбу? За что ежегодно таким же образом гибнут многие сотни людей в нашей стране? Причем все последнее пятнадцатилетие — от года к году все больше!

Вот минуло сорок дней со дня той трагедии, а сколько уже новых произошло… Даже якобы поставлен своего рода рекорд — во всяком случае так было сказано по телевидению: за двадцать часов с 26 на 27 июля потерпели катастрофу три самолета. Хотя нынче трудно понять, что считать «рекордом» в горькой и бесконечной этой череде. Ведь на следующий день после катастрофы А-310 в Иркутске точно такой же аэробус той же самой авиакомпании «Сибирь» запросил аварийную посадку в Симферополе. А несколькими часами позже в Иркутске из-за отказа хвостового двигателя пришлось экстренно садиться самолету, следовавшему из Владивостока в Екатеринбург. В тот же день — ЧП с самолетом главкома ВМФ адмирала В. Масорина, который чудом остался жив. Не слишком ли для одного дня?

Что касается Иркутска, то, по официальной информации, аэробус А-310 стал пятым самолетом, разбившимся здесь за последние десять лет. Тоже один из рекордов убиваемой России?

Конечно, много (и, наверное, справедливо) писалось и говорилось о серьезных недостатках расположения аэропорта в Иркутске. Министр транспорта И. Левитин поспешил успокоить решением о переносе его в другое место, за пределы городской черты, и о строительстве новой взлетно-посадочной полосы. Но вот вопрос: а решит ли это проблему в целом?

Процитирую высказывание одного из авторитетных и, можно сказать, независимых специалистов — Александра Савелова, штурмана-инструктора с большим летным стажем:

— Десятки крупных аэропортов мира находятся в черте города, и никому не приходит в голову их переносить. Короткая полоса в Иркутске? Не такая она уж и короткая. Кстати, многие газеты ошиблись, написав, что длина ВПП в Иркутске 2700 метров, она — 3100 метров. И это далеко не маленькая полоса. Немногие аэродромы мира могут похвастаться такой полосой… Я бы винил не взлетно-посадочные полосы, а руководителей авиакомпаний и авиачиновников, которые с дурным упорством тащат бэушные западные самолеты в нашу страну — устаревшие морально и устаревшие физически.

Специально выделяю эти слова, поскольку та же самая мысль прозвучала в связи с иркутской катастрофой и в комментариях других специалистов, вызывающих наибольшее доверие.

Правда, «дурное упорство», как выразился Александр Савелов, со стороны упомянутых им руководителей частных авиакомпаний — вовсе не какая-то бессмысленная глупость, а действие абсолютно сознательное и вполне объяснимое.

Им это выгодно — вот в чем секрет! Да хотя какой секрет, если тут все очевидно. Даже по телевизору показали — на картинке, на диаграмме: «бывший в употреблении», а точнее говоря, основательно изношенный западный самолет покупается частной российской компанией по цене в два раза дешевле, чем новый! Да еще 7 процентов из этого получает организатор сделки — тоже хорошо.

Им хорошо! Но не нам — не тем, кому на этих самолетах, которые по существу давно должны быть списаны, приходится с риском для жизни летать. Аэробус А-310, совершавший тот трагический рейс по маршруту Москва — Иркутск, был сдан в экплуатацию еще в 1987 году.

На Западе норма его использования — десять лет, и там он свое отлетал.

А вот в России, куда его взяли в аренду «по дешевке», летал после этого уже девятый год!

При капитализме, мы теперь достаточно убедились, в полном смысле все на продажу. Вот и соревновались газеты и телевидение, обсуждая тему «компенсаций» семьям погибших, в муссировании вопроса: сколько стоит человеческая жизнь? Да ведь она бесценна!

И самое главное: когда же с этим будет покончено?

Можно поставить вопрос и по-другому, учитывая, что наша собственная авиапромышленность за годы «реформ» почти угроблена: когда в России появятся хорошие самолеты?

Но уже упомянутый министр транспорта России И. Левитин довольно спокойно отвечает, что «данный вопрос не имеет ответа».

Почему? Оказывается, министр не знает, когда будут найдены средства для развития отечественного самолетостроения. А пока, говорит, «необходимо отменить все пошлины на ввозимые новые самолеты, чтобы прекратить поступление в Россию машин, много лет бывших в употреблении».

И одновременно, добавим мы, — поставить крест на отечественном авиапроме…

Наша советская авиация была одной из самых надежных и безопасных в мире. Сегодня даже не приводится официальных данных для сравнения, насколько возросло у нас число авиакрушений за последние годы по сравнению с временем советским. Но и без таких данных всем ясно, что количество авиакатастроф увеличилось просто-таки катастрофически. И это стало одним из жутких признаков времени!

В предисловии к недавно вышедшей книге бесед со мной, озаглавленной «Последний срок: диалоги о России», Валентин Распутин написал, характеризуя минувшие десять лет: «В это десятилетие на земле и под землей пылали пожары, большие реки и малые ручьи с небывалым бешенством выбрасывались из берегов и шли на приступ человеческих поселений на севере и юге, на западе и востоке, урожаи сменялись недородом, каленые зимы вползали в неотапливаемые квартиры, падали самолеты…»

Это опять я выделил последние слова. Но у него, у Валентина Григорьевича, так оно и есть — под конец, как заключительный аккорд печального списка бед и с многоточием. А ведь не мог же он знать тогда, когда писал, что по нему это ударит: «падали самолеты…»

На семидесятом, юбилейном, году жизни одного из самых добрых и сердечных русских писателей — такой удар. За что?

И за что такое горе еще 124 семьям России?

Поклонимся памяти всех невинно убиенных. Склоним головы перед светлой памятью Маши — талантливого музыканта и музыковеда Марии Валентиновны Распутиной.

В начале октября 2011 года на мой редакционный стол легло вот такое письмо:

Неужели она решилась на это, и, когда мы прочли написанные ею две странички из конверта, ее уже не было в живых?..

Да, как ни горько, но это так. Сразу же я позвонил в редакцию газеты челябинских коммунистов «Патриот Южного Урала», и ее редактор Виктор Владимирович Попов сообщил: «16 сентября на площади в центре города Верхний Уфалей, перед зданием администрации, произошло самосожжение. И это была она, Легкая Тамара Яковлевна…»

Что же удалось выяснить? Какой человек покончил с собой? И что стало последней каплей, переполнившей чашу терпения этого человека?

Товарищи из челябинской газеты побывали на месте, и люди, хорошо знавшие Тамару Яковлевну, рассказали следующее.

Евгений Федорович Легкий, муж погибшей, 70 лет:

— Мы прожили с Тамарой сорок пять лет. Познакомились в Целинограде, куда я уехал после строительства Беломорской ГЭС, которую мы возводили по комсомольским путевкам всем классом. Я работал экскаваторщиком, она — техническим специалистом на строительстве Вячеславского гидроузла. Все в нашей жизни ладилось. У нас появилось двое сыновей: старшему Олегу сейчас уже 44 года, младшему Константину — 36 лет. Мы и по сей день жили бы в Казахстане, если б не эта проклятая перестройка и развал Советского Союза. После разрушения нашей страны жить в Казахстане стало невозможно: кругом подняли головы националисты. Мы, русские, возводившие на этой земле гидростанции, заводы, школы и институты, стали вдруг не нужны. Более того, нас всячески притесняли и выживали. И вот, работая на строительстве Долгобродской ПМК от «Целингидростроя» на северо-западе Челябинской области, мы решили остаться в этих краях.

В поселке Нижний Уфалей купили небольшой домик, а затем переехали в многоквартирный дом, построенный для переселенцев из Казахстана. Но были построены лишь четыре этажа вместо пяти запроектированных, к тому же дом был принят с многочисленными недоделками. И тут для нас начались все эти злоключения. Самое первое — пенсионеров посадили на минимальную пенсию…

В разговор вступает Валентина Николаевна Репина, подруга Тамары Легкой, тоже вынужденная переселенка, приехавшая в Нижний Уфалей в начале 2000-х годов:

— Коробку нашего дома построили еще в конце 90-х, но заселяли его и достраивали в течение нескольких лет. В начале 2000-х сюда приезжали губернатор Петр Иванович Сумин и председатель областной Думы Владимир Викторович Мякуш. Они разрезали ленточку и пожелали нам: «Живите с богом». Но жить в этом доме было невозможно! Я заселилась первой. Семья Легких въехала четвертой. Десять лет назад меня избрали старшей по дому, и с приездом Тамары Яковлевны мы вместе воевали с властями за порядок и благоустройство. В течение нескольких лет у нас была дырявая крыша, вода протекала по стенам квартир с четвертого этажа до первого. Подвалы не были закрыты, в них тусовалась молодежь — пили и употребляли наркотики…

Но самым главным стало вот что. В советское время весь этот небольшой горнозаводской поселок надежно снабжал теплом и водой Уфалейский завод металлургического машиностроения, который стоит как раз рядом с этим домом. Кроме нескольких многоквартирных жилых домов он стабильно отапливал больницу, детский дом с приютом, школы, магазины и многое другое. Но из-за отсутствия заказов (обычная ситуация для времени «реформ»!) завод влачил все более жалкое существование. И в 2004 году совсем перестал давать поселку тепло и воду. И буквально все здесь стали замерзать! В школах зимой прекращали занятия, а от больницы осталась только поликлиника. Теперь рожать женщины вынуждены ездить в город Касли, что в пятидесяти километрах отсюда, ведь даже в муниципальном центре нет родильного дома…

После настойчивых ходатайств жителей и долгой волокиты власти кое-как соорудили котельную, но… она работала на дровах. А какое от них тепло на весь поселок в суровую уральскую зиму! Половина тепла в полном смысле улетала в трубу. Людям приходилось обогревать свои квартиры самодельными буржуйками. Но деньги при этом с жильцов требовали ох какие! В котельной стоял прибор, измерявший количество выдаваемого тепла. Однако довольно скоро он пришел в негодность и стал накручивать прямо-таки немыслимые цифры!

Тогда Тамара Легкая и Валентина Репина предложили жильцам установить счетчик по измерению тепла в своем доме. Собрали 75 тысяч рублей, сделали заказ челябинской организации, которая имеет право на установку таких приборов, и в конце 2010 года счетчик установили. С января 2011-го стали платить за тепло согласно его показаниям. И что же? Только за пять месяцев экономия для жильцов дома составила 450 тысяч рублей. Почти полмиллиона!

Вот на какие суммы обманывали людей. И, понятное дело, противодействие со стороны жильцов не понравилось ТСЖ и ООО «Волна», которые возглавляет один и тот же человек — Александр Васильевич Попов. Ни в какую не хотелось терять свою выгоду! А поэтому реальные показания нормального счетчика Попов не признавал, требуя платить по прежним, сверхзавышенным тарифам. Что называется, нашла коса на камень.

Тамара Легкая и Валентина Репина обращались в прокуратуру и в суд, но те оказались на стороне местных властей. Во время встречи с главой Уфалейского городского округа Павлом Владимировичем Казаковым, которая проходила весной 2011 года в Нижнем Уфалее, Тамара Яковлевна подала заявление о грубом нарушении прав жильцов. Снова (в какой уже раз!) поставила вопрос о необходимости установить в поселке газовую котельную. В ответ — молчание. В июле происходит новая встреча с Казаковым — и опять молчок. Как оказалось, обращения Т. Легкой и В. Репиной даже не зарегистрировали.

Между тем еще 13 марта 2011 года Тамара Яковлевна уведомила администрацию, что готова на самую крайнюю форму протеста — на самосожжение, если никаких мер принято не будет. Но и это ни малейшего действия на администрацию не возымело! Ничего властью не было предпринято, чтобы не допустить смерти человека.

Да, несколько месяцев подряд Тамара Яковлевна упорно обращалась в администрацию, в суд и прокуратуру, добиваясь возвращения людям переплаченных денег и установки газовой котельной. Упорно, настойчиво — и безрезультатно. Это была ее борьба против произвола властей. Судя по всему, назревало и росло отчаяние.

И вот 13 сентября она вошла в кабинет Казакова с очередным заявлением о незаконных поборах за тепло и о газовой котельной. В очередной раз потребовала во всем разобраться и принять необходимые меры, предупредив, что готова на крайнюю меру протеста.

И что же? Когда проверила потом, зарегистрирована ли ее жалоба, — оказалось, что нет. А тут ТСЖ и ООО «Волна» в лице Попова потребовали взыскать с нее недоплаченную сумму за тепло и воду через суд.

Возмутительно, что суд, опять-таки не изучив ситуацию, не разобравшись во всем как следует, сразу же, как и ранее, принял сторону начальства. Это и стало последней каплей. Видимо, окончательно отчаявшись найти правду, Тамара Яковлевна решилась на этот страшный шаг — в знак протеста поджечь себя.

Вспыхнула на площади перед администрацией ярким факелом…

Но что же последовало после ее смерти? Какой была реакция властей?

Свидетели утверждают: глава муниципалитета Павел Казаков, узнав о происшедшем, матерно выругался в адрес погибшей. Ему да и другим здешним начальникам было сейчас вовсе не до нее: надвигались думские и президентские выборы.

Как раз в эти дни в редакцию одной из челябинских газет позвонила жительница Верхнего Уфалея, рассказавшая о том, как организуется здесь предвыборная кампания.

Бюджетникам обещано от двух до четырех тысяч рублей за каждый голос. Уфалейцев попросили сфотографировать свои бюллетени и предъявить фото начальству, а для того, чтобы проследить за личным выбором каждого, пригрозили установкой скрытых камер в кабинках для голосования. При этом, подчеркнула звонившая, массированная агитация в городе идет, конечно, за одну-единственную партию.

Так до какой же степени цинизма нужно дойти, спрашивают люди, чтобы, не находя средств на строительство газовой котельной, которая обеспечила бы тепло в квартирах жителей поселка, тут же направлять миллионы рублей на оплату «правильно» заполненных бюллетеней?! Как видим, власть сполна оправдывает характеристику, которую дала ей Тамара Яковлевна в своем письме, адресованном «Правде».

После ее ухода из жизни в борьбу вступил муж Евгений Федорович. Он подал заявление в Следственный комитет и прокуратуру с требованием наказать виновных в гибели Тамары Яковлевны. Но, верные городской власти, правоохранительные органы ответили отказом. Причем ответ следователя следственного отдела П. В. Соскина, как свидетельствуют челябинские журналисты, написан абсолютно безграмотно, с множеством грамматических ошибок. А документ, который выдали Е. Ф. Легкому в прокуратуре, даже не подписан должностным лицом. То есть проявлен верх бездушия во всем. Вот оно, истинное лицо современной Фемиды! Конечно, никакой справедливости при ней добиться невозможно.

Совсем с другой действительностью, не с той, при которой они жили раньше, столкнулись Тамара Яковлевна и Евгений Федорович Легкие. Муж прямо говорит, что по большому счету основная, исходная причина трагедии, которая произошла с Тамарой, — это уничтожение Советской страны.

— Ведь мы — люди советские, воспитаны комсомолом. В нас чувство справедливости и коллективизма — с молоком матери. А тут все рухнуло, встали заводы, наиболее наглые люди, а точнее — нелюди, стали хапать общественное и государственное достояние себе. О других — никакой заботы. Тамара изо всех сил добивалась справедливых решений, но перед ней вставала непробиваемая стена. Об эту стену и разбилась.

— Взять наш поселок Нижний Уфалей, — продолжил тему в разговоре с журналистами ветеран труда, член КПРФ Василий Дементьевич Плотников, друживший с Тамарой Яковлевной. — Когда мы приехали сюда, в нем жили 12 тысяч человек. Сейчас осталось всего три тысячи, из них две тысячи — мы, пенсионеры. Больницу закрыли, последняя школа на ладан дышит. Многие родители возят детей в Верхний Уфалей, чтобы они получили там хоть более или менее нормальное образование. Вот именно от безысходности и бесперспективности ушла из жизни Тамара Яковлевна, прекрасный человек.

— А вообще она очень любила жизнь, — заметил муж. — В молодости занималась спортом. Летом любила бегать, зимой — ходить на лыжах.

И еще одну черту ее характера подчеркивает Валентина Николаевна Репина: она имела твердые идейные убеждения, которые всегда готова была отстаивать.

— У нее был свой внутренний стержень. Людей с таким стержнем я встречала всего нескольких. Если она что-то задумает, непременно добьется. А тут — не получилось, хотя всю душу вложила в борьбу за справедливость. Вот, действительно, и разбилось ее сердце о неприступную бездушную скалу.

Разумеется, можно лишь глубоко сожалеть, что Тамара Яковлевна выбрала такой способ протеста. Кончилось терпение, иссякли душевные силы. Но ведь власть демонстрирует, что она безразлична не только к жизни, но и к смерти человека. Власть совсем не думает о людях.

А вот в рядах честных и борющихся одним сердцем стало меньше. Склоним головы. Вечная память! На грядущем суде, о котором написали Вы, Тамара Яковлевна, Ваше имя будет среди обвинителей.