© Алдонина Р. П., текст, 2014

© Багров С. П., текст, 2014

© Владимир Благов, текст, 2014

© Григорьева Т. П., текст, 2014

© Зарубина М. А., текст, 2014

© Юлия Камышева, текст, 2014

© Рудинская В. Н., текст, 2014

© Симбирская Ю. С, текст, 2014

© Тимофей Веронин, текст, 2014

© Юрина М. Ю., текст, 2014

© ЗАО «РОСМЭН», 2014

Летом живу я в деревне. Здесь такие заборы! Такое солнце! Такая крапива! Есть и кривая дорога. А огородов, ую-ю-ю! Самый большой огород наш. Утром, после горячей каши я иду с бабушкой в огород. Там есть дом. В нем живут помидоры и огурцы. Есть еще грядка с картошкой, а на ней молоденькие цветочки. Однажды я их нарвал много-премного. За это меня бабушка наказала – не взяла с собой на ручей. Туда я очень люблю ходить и носить вместе с бабушкой воду. Из этой воды мы делаем чай и пьем по утрам с конфетками и вареньем. В тот день бабушка обругала меня маленьким хулиганом. Я чего-то не понимаю. Ну какой же я маленький, если мне почти три с половиной года.

Сочувствует бабушка Степе:

– Набегался и устал?

– Я не устал. Я думаю.

– О папе и маме?

– Думаю о траве. Отчего она такая зеленая? И откуда берется? И кто это вон такие, с крыльями, над цветами?

Бабушка рассуждает:

– Ты, наверное, будешь ученым?

– Летчиком я буду! Хочу, как вон эти, – Степа показывает на пчелку, – летать над цветами. А потом, – Степа резво встает и, моргая, кивает в сторону солнца, – туда полечу.

– Неужели до самого солнца?

– Выше!

Почему я веселый? Да потому, что от бабушки убежал! И от дедушки убежал! Они меня ищут, а я на поляне! Тут мох! Тут листья! Тут огромношные деревья! А за деревьями – Мишка-медведь! Мишки я не боюсь. Если он подойдет ко мне, то я его яблоком угощу. И мы с ним станем друзьями. Обратно в деревню пойду уже не пешком. Приеду в деревню верхом на медведе. То-то я дедушку напугаю. А бабушка вся задрожит и, наверно, заплачет. Но я расстраивать их не буду. Я им обоим как закричу:

– Это я-я!

Они меня спросят:

– Это куда ты, Степан, на эдаком звере?

И я им отвечу:

– Хочу проехаться по деревне!

То-то все вытаращат глаза!

По этой зеленой загадочной тропке Степа любит скакать, воображая себя лошадкой, резво несущейся к водопою.

Тропка такая красивая, так ершиста возле нее трава и такие высокие справа и слева стога, что ноги сами несут Степу к лесу, где, наверное, прячется летний заяц, с которым неплохо бы поиграть, а, может, и побегать наперегонки.

– Эй! – объявил он сосновой опушке, ступая на мостик через ручей. – Я никого не боюсь! Я самый смелый!

И тут что-то затрещало. Степа едва не присел от неожиданности и страха и осторожно спросил:

– Кто это тут?

– Я, – глухо сказала ему стоявшая у тропинки черная от подпала умирающая Сосна.

– Чего тебе надо? – кивнул в ее сторону Степа.

– Не ходи дальше в лес! – приказывает Сосна.

– А если пойду?

– Видишь! – Сосна шелестнула сгоревшими иглами. – Я падаю! И могу тебя раздавить.

– Но ты такая большая? – не верит ей Степа.

– Да, большая. И сильной была когда-то. Но вот подожгли меня рыбаки-разбойники, и для жизни я умерла. Целый год крепилась, не падала. Но сегодня силы мои навсегда ушли от меня… – И с этими горестными словами Сосна затрещала всеми своими корнями и, наклонившись, рухнула с грохотом на тропу.

Тотчас же откуда-то выскочил заяц. И, как очумелый, запрыгал по тропке. Но от страху он потерял направление и скакал не в любимый свой лес, а прочь от него. Скакал, а рядом с ним ловко пристроился Степа. Степа был огорчен, разве что не плакал, настолько жалко было ему Сосну.

Перед деревней, где кончалось поле, заяц остановился.

– Ой! – воскликнул он с боязнью. – Куда это я? Прямо в деревню. А если собаки? Еще разорвут! – И тут в трех шагах от себя разглядел огорченного Степу. – Ты кто такой? – спросил его деликатно.

– Степа.

– А почему такой грустный?

– Жалко Сосну.

– И мне ее жалко, – признался заяц. – Там, под Сосной, был у меня дом. Где я теперь буду жить?

Степа предложил:

– Пойдем ко мне. В моем доме – бабушка с дедушкой. Да еще и Катька, моя маленькая сестра. Они добрые. Пустят. И будем жить вместе.

– Спасибо, Степа, – ответил заяц. – Но мне в человеческий дом нельзя. Потому что привык я к своему. А он там. Был мой дом под сосной. А теперь, наверное, будет под елкой. – И заяц, махнув Степе лапкой, стремглав поскакал к зеленому лесу, над которым уже опускались вечерние облака.

Степа и Катя смотрят во двор из раскрытого настежь окна. Пахнет июльскими травами. Низко летает сорока. Откуда-то с крыши, качаясь, плавно спускается паучок.

Лето застыло в поклоне к старинному дому, как бы подсматривая за тем, чем сейчас заняты шалунишки, такие вдруг смирные после шумливой уличной беготни.

Катя слышит траву, как, шурша, та рассказывает о жизни, какая была здесь в ту давнюю пору, когда еще ставился этот дом.

Степа, кушая бутерброд, молча обдумывает забаву, которой они отдадутся, едва управится он с едой.

Проходит минута. Глаза у Степы вспыхивают, как свечки.

– Бежим?! – предлагает он с восторгом.

– Ага! – отвечает с таким же восторгом сестра.

И словно их не было: пуст подоконник.

Куда они?

…Да не все ли равно. Главное, чтобы им было и весело, и свободно, точь-в-точь как летающим воробьям, кого солнышко, воздух, трава и заборы зазывают к себе, как в собственный дом.

Распустила капуста зеленые крылья. Вот-вот замашет и, как птица, оторвется от мягкой земли. И полетит, унося белослойный кочан, в котором прячется крохотный летчик. Полетает над грядками огорода и возвратится на старое место. А летчик, устав от полета, заснет и будет всю ночь отдыхать, упрятавшись в кочане. Утром он приоткроет глаза. И увидит около грядки сторожкого Степу.

Степа приходит сюда после сказки, какую однажды ему рассказала мама. Она открыла ему как секрет, что скоро в капусте появится человечек, который будет ему младшим братом.

– Ты тут? – спрашивает любознательный Степа, вглядываясь в кочан.

Но летчик не вымолвит ни словечка. Сидит в кочане, как невидимый пленник. Нельзя ничего говорить.

«Еще рано!» – сказала однажды ему строгим голосом мама. И он ни за что не ослушается ее.

Она летела, летела с высокого поднебесья и упала, сияя, на Степину ручку. Степа спросил у нее:

– Ты – кто?

Снежинка ответила:

– Если я на морозе, то я – царевна в серебряной шубке. Но если на теплой, как у тебя, ладошке, то я лишь маленькая прохлада.

– Но ты же капелька?! – не согласился с ней Степа.

– Я тебе нравлюсь?

– Очень даже! – признался Степа.

– Тогда наклонись и возьми меня губками.

Наклонился Степа, лизнул прозрачную капельку языком. И стало ему от этого чуть-чуть прохладно, немножко бодро и почему-то еще немножко смешно.

Зима. Веселая снежная улица. Скрип-поскрип под маленькими ногами. По дороге скорее катится, чем идет, запрятанный в шаль и шубку крохотный человечек. Я узнаю в нем своего внучонка Степу. Поэтому спрашиваю с улыбкой:

– Кто такой?

Малый остановился. Тоненьким, полным обиды голосом произносит:

– Сирота.

Странно и непонятно. Интересуюсь:

– А где твои папа и мама?

Мальчик кивает куда-то назад:

– Там. Ушли опять на свою работу.

– И с кем ты остался?

– Вон с этой, – Степа снова кивает, но кивает уже на ступавшую к нам от крыльца двухэтажного дома полненькую старушку, в которой я узнаю собственную жену. С ней он только что поругался из-за того, что она запретила ему есть снег.

– С бабушкой, значит?

Малыш строго косится на старушку. Убедившись, что та не услышит, устрашающим голосом выдает:

– С Бабой-ягой.

– Лопата! Лопата! Ну почему ты такая тяжелая?

Отвечает Лопата Кате:

– Тяжелая-то не я, а земля, в которую я зарываюсь, когда ты берешь меня в руки, чтобы вскопать огородную грядку.

Катя не понимает:

– А для чего мы ее копаем?

– Для семечка, – растолковывает Лопата. – Оно, это семечко, хочет проснуться. А проснуться оно может только в мягкой земле.

Катю охватывает догадка.

– Оно проснется и станет расти и превратится в желтую репку?

– Да! А может, еще и в морковку! Ты бы чего хотела? – спрашивает Лопата.

Кате нравится репка. Любит она и морковку. Но сейчас ей хотелось бы круглых маленьких мячиков, спрятанных в сладкой лодочке.

– Гороха! – смеется Катя, вспомнив, что сладкую лодочку именно так и зовут.

– Тогда беги к своей маме. Возьми у нее гороховый боб! – предлагает Лопата. – И мы посадим его в нашу грядку, чтобы она уродила нам сто горошин!

И Катя, сияющая от счастья, бежит к бревенчатому крыльцу, с которого ей навстречу спускается мама и протягивает пакетик семян с нарисованной на нем круглобокой гороховой лодочкой.

Катя решила помочь своей бабушке Поле. Взяла со скамьи два ведра. Спустилась с крыльца и пошла.

К ручью, который бежал меж корней и ворчал, как старик, она пришла не сразу. Свернула в траву, чтоб немножко передохнуть.

Отдохнула и прыг-прыг по камушкам к самой воде. На белой дощечке она увидела ковш. И давай наливать из него в ведра воду.

Налила почти полные. Ухватилась за дужки. «Фу-у, какие тяжелые!» – удивилась она и хотела было бежать за бабушкой Полей, чтобы та помогла отнести эту воду домой.

Но тут заподозрила – кто-то за нею следит. Осмотрелась: тропинка, трава и цветы. Больше нет никого.

Но постой! Она улыбнулась. Из травки, поблескивая на солнце, ее рассматривали цветы.

– Как вас зовут? – спросила их Катя.

Цветы, повернувшись на тоненьких ножках, взглянули на девочку с тихим укором:

– Такая большая, а даже не знаешь, что мы – Одуванчики.

– Ой! Ой! – Катя захлопала в ладошки. – Знаю! Я просто немножко забыла!

– То-то! – ответили ей цветы.

– Милые одуванчики! – Катя глядела на них с мольбой и надеждой. – Помогите мне поднять эти ведра с водой и отнести до нашего дома!

Одуванчики согласились. Однако предупредили:

– Только смотри, никому об этом не говори!

– Никому не скажу! – согласилась Катя.

И тут она почувствовала, как дужки в ее ладонях приподнялись и ведра как бы сами собой пошли.

– Кто, интересно, несет мою воду? – спросила Катя.

– Мы! – откликнулось снизу, и Катя заметила, как под ведрами зашевелилась одуванчиковая трава.

– Откуда у вас столько силы?

– От солнышка и земли! – улыбнулись цветы. – Если хочешь, мы и тебя понесем!

– Ой-ой! – изумилась Катя, чувствуя, что она не идет уже, а плывет.

И тут послышался ей чей-то голос и чьи-то шаги. Катя распахнула глаза – навстречу по тропке, вся запыхавшись, торопится бабушка Поля.

– Катенька! Я ведь тебя потеряла! Слава богу, ты здесь! Спишь, как соня-засоня!

Катя не верит тому, что сказала ей бабушка Поля. Однако, мотнув головой, видит, что вовсе она не плывет, а лежит среди одуванчиков, а рядышком с ней – два ведра, оба пустые.

Девочка нехотя встала и хмуро уставилась на цветы:

– Врунишки!

– Это кого ты так? – удивилась бабушка Поля.

– Их! – Катин пальчик показывал на цветы, которые знай себе тихо сияли и незаметно посмеивались над Катей.

Катя ступает по низкому берегу, возле самой воды. Вода по-летнему теплая. Пахнет мокрой травой и ветвями нагнувшихся к самой реке тенистых ракит, листья которых купаются в ней, словно дети.

И тут Катя видит старую лодку, наполовину затопленную водой.

«Хорошо бы сейчас поплавать!» – мечтает она.

Около лодки что-то плеснуло, и Катя услышала человеческие слова:

– Пожалуйста, если хочешь!

– Это кто?

И снова плеснуло. Однако не около лодки, а чуть подальше. И опять тот же голос, поднявшийся из реки:

– Я! Белый лещ! Самый лучший пловец!

– Я не верю тебе! – спорит Катя. – Тебя нет. Ты мне кажешься.

И тут серебристым зигзагом пробежал по реке остро вырезанный плавник. Приблизился к самому берегу, и Катя увидела рыбью голову с широко раскрытым ртом.

– Вот он я! Ну, давай! Залезай на меня, как на маленькую лошадку!

И Катя послушалась. Поспешила к речной лошадке. И уже ступила ногами в реку, да услышала треск ивняка, сквозь который спешил ее дедушка, размахивая руками:

– Катя! Катя! Не смей! Здесь пугает! И тот, кто зовет тебя, это не рыба, а сам Водяной!

Катя не знает, кому и верить. Глядит на раскрытый рыбий рот. А того уже и след простыл. Вместо рта – омываемая водой скромно блещущая ракушка.

– Дедушка! Со мной сейчас разговаривал белый Лещ. Он хотел покатать меня по реке.

Дедушка бережно положил на Катюшину головку свою руку.

– Так и есть! – посетовал он вслух. – У тебя головка не кружится?

– Кружится.

– Перегрело ее. Вон какое сегодня солнце! Отсюда и лещ с человеческим голосом, то есть попросту Водяной, которого нет, но который пугает, когда твою голову солнышко перегреет. Сможешь сама ножками идти?

– Нет! Я могу только плыть! – захныкала Катя.

– Плыть так плыть! – улыбнулся дедушка, и Катя в одно мгновение оказалась плывущей у дедушки на груди.

Поплыли. По низкому берегу. По болотцу. По тропинке сквозь бор. По лужайке. По полю. По деревне. Перестали плыть, когда дедушка внес ее в дом. Уложил на кровать. И она заснула самым глубоким, самым здоровым, самым спасительным сном.

Катя сидит на парадной лестнице пятистенка, наблюдая, как в щель приоткрытых дверей забегает солнечный Заяц. Он какой-то все время разный – то приплясывает на лапках, то, качая ушами, движется по стене. Кате очень занятно. И она спрашивает его:

– Почему ты мне нравишься, Заяц?

Вместо Зайца Кате ответил освещенный угол стены:

– Потому что я маленький, как и ты!

– А еще почему?

– Потому, что я, как и солнышко, скоро исчезну, а ты бы хотела, чтоб мы гостили у тебя всегда!

Рассмеялась Катя:

– Да, это так! Я люблю, когда гости!

– Поздно, Катя, – сказала Стена и померкла, да так, что стало вокруг тускло, сумеречно и скучно.

Поспешила девочка на крыльцо. Ах, какой замечательный вечер! Солнце уже укладывалось в постель, которую ей расстелил услужливый Ельник. Лишь несколько низких его лучей проскочило через макушки и, застряв на дворовой березе, заскакали в ее листве, да так весело и игриво, как это умеют лишь Катины Зайцы.

Девочка даже ладошкой взмахнула:

– Пока, шалунишки!

– До завтра! – послышалось Кате в ответ, но не от дерева, а от Солнца, которое, словно на цыпочках, приподнялось из елок, и Катя увидела, как оттуда метнулся к ней огненный Заяц. Сделал прыжок и завис, а потом, словно растаяв, исчез с Катиных глаз.

Когда Ням-Нямыч собрался в экспедицию на Марс, мама его отговаривать не стала. Только сказала как-то особенно серьезно:

– Не забудь захватить с собой три десятка шапок, столько же шуб, варежек и… жаль, что столько сапог ты надеть не сможешь, ведь на Марсе жутко холодно. А еще мне хочется, чтобы ты посмотрел на меня очень внимательно, потому что увидимся мы нескоро. Когда ты вернешься, я буду старенькая-старенькая и может быть, ты меня даже не узнаешь.

Ням-Нямыч подумал и решил экспедицию отложить до тех пор, пока он не изобретет самый быстроходный в мире космический корабль. И тогда экспедиция под названием «Одна нога там, другая здесь» непременно состоится.

Подозрительно громко скрипнула дверца шкафа. Ветка ивы корявой лапой постучала в окно. Зашевелились шторы. И Ням-Нямыч нырнул с головой под одеяло. Но сидеть под одеялом было скучно и совсем не страшно. Ням-Нямыч вылез из-под одеяла, посмотрел по сторонам и с облегчением вздохнул: «Фух!» В комнате было по-прежнему темно и страшно.

«То, что надо!» – подумал Ням-Нямыч.

Он очень любил бояться.

С тех пор как Ням-Нямыч услышал по телевизору фразу «маленький словарный запас», он стал говорить только два слова «да» и «нет», а другие слова не говорил вообще. Ням-Нямыч их экономил на всякий случай. Вдруг Ням-Нямычу надо будет сказать что-то очень-очень важное, а слова закончатся. И даже когда мама объяснила ему, что значит выражение «маленький словарный запас», Ням-Нямыч ничего не мог с собой поделать и еще долго продолжал экономить слова.

Облака бывают кучевые, слоистые, дождевые, перистые и улыбчивые. Улыбчивые облака встречаются редко, но когда встречаются, то, конечно, улыбаются и еще поют вот такую песенку:

И каждый, кто слышит эту песенку, тоже начинает улыбаться. Утром Ням-Нямыч встретил улыбчивое облако и улыбался сегодня весь день. Хорошо, что все жители города тоже видели это облако. Улыбаться вместе гораздо веселей.

Началась оттепель, и Ням-Нямыч сразу подумал про снеговика, которого слепил позавчера. Знатный снеговик получился! Глазищи – два уголька! Носище – самая красная морковка! И кепка на голове вместо ведра. Просто загляденье, а не снеговик!

– Спасать снеговика надо немедлен но, – решил Ням-Нямыч и спас.

Жаль только, что мама осталась недовольна. Расстроилась, когда увидела, что в холодильник кроме снеговика ничего не помещается!

Было утро тридцать первого декабря. Ням-Нямыч ждал, когда же придет Дед Мороз. Ждал и ждал, а Дед Мороз все не шел. А когда Ням-Нямыч устал ждать и решил, что он уже взрослый и все эти новогодние штучки ему не нужны, Дед Мороз постучал в дверь. И тогда Ням-Нямыч стал снова маленьким и счастливым. Чуть позже Ням-Нямыч разворачивал свой новогодний подарок и думал: «Повезло, что я не успел вырасти окончательно!»

Ням-Нямыч обожал любую погоду, но особенно ему нравилось, когда падал снег. Снежинки были точеные, холодные, красивые и такие не похожие друг на друга. А еще они были очень вкусные. Вкуснее, чем сосульки. Вкуснее, чем мороженое. Но это была страшная тайна!

Ням-Нямыч так сильно хотел увидеть море, что пытался добраться до него даже во сне. Каждую ночь он ехал на море, плыл на море, летел на море, шел и даже скакал, но море ни разу так и не показалось на горизонте.

А сегодня ночью Ням-Нямычу приснился сон, будто летит он по небу, а ветер его подгоняет.

– Быстрей! – говорит. – Быстрей, а то Юг закроется, и мы на море не попадем!

Ням-Нямыч у ветра и спрашивает:

– А с какой скоростью лететь надо, чтобы на Юг не опоздать?

– Давай-ка лететь во всю прыть, тогда точно успеем, – отвечает ветер.

Как это – лететь во всю прыть, Ням-Нямыч не знал, но для того, чтобы наконец-то увидеть море, полетел быстро-быстро-быстро.

Фух! Успели!

Чайки были крикливые. Море – теплое. Песок – горячий. А Ням-Нямыч – несчастный!

За две недели, проведенных на море, он так и не научился плавать. Все старания-бултыхания не давали никакого результата. Вернее, результат был, но отрицательный. Ням-Нямыч держался на воде, как топор, то есть все время шел ко дну. А сегодня папа сказал, что эта тонучесть называется отрицательной плавучестью и при таком положении вещей поплыть невозможно. Когда Ням-Нямыч это услышал, то сначала расстроился, а потом взял и поплыл – сам, назло тонучести!

Ням-Нямыч мог часами смотреть на море. Прискучить это занятие не могло. Волны набегали одна за другой и пели песню. Ням-Нямыч назвал это «волновой хор». Он слушал, слушал, записывал и, в конце концов, стал великим композитором. Но «волновые песни» так никому и не показал, стеснялся.

– Скажи, Ням-Нямыч, – спросил кленовый лист, плавно опускаясь на дорожку, – а почему тебя так назвали?

– Вообще-то меня Вовкой зовут, – отвечал Ням-Нямыч, – а Ням-Нямыч потому, что очень покушать люблю, совсем как мой папа. Папа – Ням-Нямыч-старший, а я – Ням-Нямыч-младший.

– Смешное имя, – сказал, смеясь, кленовый лист и даже прихрюкнул, так ему было весело.

– А тебя как зовут? – поинтересовался Ням-Нямыч.

– Птолемей, – гордо ответил кленовый лист. – Меня дедушка так назвал – любитель античности.

И тогда уже от смеха хрюкнул Ням-Нямыч.

Однажды Ням-Нямыч взмахнул волшебной палочкой и наколдовал себе кота. Кот получился огромный, пушистый и трехцветный. Увидев кота, мама очень удивилась и тут же попросила его на выход.

– Ну куда же он пойдет? – заступился за кота Ням-Нямыч. – Он же наколдованный, самый что ни на есть волшебный. Да и холодно там – зима на улице!

– Раз так, – сказала мама, – то пусть остается, но только до весны!

Прошел месяц, второй, третий, а весна все не наступала.

А когда мама полюбила Василия и разрешила ему остаться насовсем, пришла весна!

На крыше дома, в котором жил Ням-Нямыч, поселилась разговорчивая ворона. Она разговаривала целыми днями и никому не давала вставить слово. На третий день такой жизни Ням-Нямыч понял, как же грустно жилось его маме, когда на него самого нападали приступы разговорчивости. Ням-Нямыч решил ни за что больше не походить на ворону-трещотку и замолчал. Мама старания Ням-Нямыча не оценила, подумала, что сын ее заболел, и действительно загрустила.

Чтобы не расстраивать маму, Ням-Нямыч снова заговорил, но теперь загрустила ворона.

Солнечный лучик заглянул в окошко, пощекотал Ням-Нямычу пятки, нос, за ушком, хотел пощекотать и хвост, но хвоста у Ням-Нямыча не было. Но лучик не расстроился. Ведь кот Ням-Нямыча был неподалеку, а хвост у кота был роскошный.

Ням-Нямыч очень хотел, чтобы его сестра стала космонавтом. Ведь в космосе сплошная невесомость, а это то, что надо, для того, чтобы Анюта наконец-то смогла есть все, что ей нравится: и торты, и пирожное, и мороженое, и даже пирожки!

Когда Анюта станет космонавтом, она перестанет все время сидеть на диете, потому что там, где есть невесомость, нет веса и никакие диеты не нужны.

Ням-Нямыч так сильно соскучился по бабушке, что в комнате даже запахло пирогами с капустой, самыми вкусными пирогами на свете – бабушкиными!

Ням-Нямыч крепко-крепко зажмурил глаза и загадал желание, чтобы бабушка оказалась рядом как можно скорее. И тут в дверь позвонили. Ням-Нямыч бросился со всех ног открывать дверь, конечно не забыв перед этим открыть глаза. На пороге стояла бабушка.

Теперь Ням-Нямыч твердо знал, чудеса в жизни бывают!

Ням-Нямычу очень хотелось хоть один раз в жизни перезимовать как бурый медведь. И с началом зимы Ням-Нямыч решил залечь в спячку. Плохо только, что начало зимы совпало с понедельником. Мама возмутилась и спячку перенесла на выходные. Но кому же интересно впадать в спячку в субботу, когда можно пойти с папой в парк или на каток? Ням-Нямыч подумал-подумал и решил спячку отменить, по крайней мере, в этом году.

Когда Ням-Нямыч первый раз попал в поле, он раскинул руки и громко закричал:

– Аааааа!

Потом закричал еще громче:

– АААааа!

А потом закричал громко-громко:

– ААААААААААА!

Поле простиралось от ног Ням-Нямыча и до самого горизонта. Оно было большое-пребольшое, просто огромное. И в нем было столько простора, что нельзя было не кричать.

А мама с папой не кричали, просто смотрели на Ням-Нямыча и улыбались. Они уже раньше бывали в поле.

В свой день рождения Ням-Нямыч ожидал всякого, но то, что произошло, не могло присниться даже в самом страшном сне. Перед Ням-Нямычем стояла большая нарядная коробка, а в ней находился долгожданный подарок – самокат. Но когда самокат освободили от вороха бумаги, то все увидели, что он был розового цвета. РОЗОВОГО! Ему подарили РОЗОВЫЙ САМОКАТ! Неужели Ням-Нямыч похож на девчонку? Такого удара Ням-Нямыч вынести не мог, и если бы не бабушка, которая, чуть не плача, сказала: «В магазине он был другого цвета, правда, я тогда была без очков», то Ням-Нямыч точно бы разревелся. А так Ням-Нямыч посмотрел на бабушку, на самокат и сказал:

– Спасибо!

И еще добавил:

– А что?

Потом взял краску и перекрасил самокат в зеленый цвет. После этой покраски самокат не смотрелся таким уж новым, блестящим и сияющим, но зато и бабушка и Ням-Нямыч сияли.

Иногда Ням-Нямыч огорчал папу, и тогда у папы портилось настроение, следом за папой настроение портилось у всех: мама становилась мрачной, Анюта ходила похожая на грозовую тучу и даже кот Василий выглядел хмурым. А когда вся семья такая угрюмая, то она может запросто превратиться в угрюм-семейку! А в городе, где живет угрюм-семейка, всегда-всегда идет дождь, а если не идет, то непременно скоро пойдет. А за пару дней такой жизни и город из обычного города может превратиться в угрюм-город, а потом и вся страна станет угрюм-страной, а что будет дальше и подумать страшно!

Так что Ням-Нямыч старался папу не огорчать, очень уж ему не хотелось на угрюм-Земле жить!

Если Ням-Нямыч оставался дома с папой, это всегда заканчивалось каким-нибудь приключением. Сегодня папа хотел накормить Ням-Нямыча манной кашей. Для начала папа поставил кастрюлю с молоком на огонь, а сам стал объяснять Ням-Нямычу принцип работы вечного двигателя. Папа рассказывал, рисовал, показывал и очень удивился, когда услышал звук – шипение сбежавшего молока. Но тогда папа не сильно расстроился. Сильно расстроился он чуть позже, когда пытался в кастрюлю налить следующую порцию молока, а бутыль вырвалась из рук и самовольно расплескала молоко по всей кухне. Ням-Нямычу было так весело убирать на кухне вместе с папой, что стих написался сам собой.

У Ням-Нямыча самый веселый на свете папа.

Если вы хотите кого-нибудь поздравить как следует, то надо как следует подготовиться. И мамин день рождения Ням-Нямыч встречал во всеоружии. Еще три дня назад он испек праздничный пирог и спрятал его под кровать, чтобы мама не обрадовалась раньше времени, а в утро маминого дня рождения Ням-Нямыч встал раньше всех в доме и сварил замечательно вкусный компот. Компот получился такой вкусный, потому что Ням-Нямыч положил туда не обычные фрукты – яблоки, груши, сливы, а все мандарины и апельсины, какие только нашел в холодильнике.

Потом Ням-Нямыч перешел к приготовлению главного подарка. Он достал из банки маринованные огурцы и поджарил их на шоколадном масле. Вышло абсолютно новое и до сих пор неизвестное в кулинарии блюдо, которое Ням-Нямыч назвал просто – шоколадные огурцы.

Мама была очень довольна подарками, но пирогом и шоколадными огурцами почему-то гостей угощать не стала, зато компот попробовали все.

Ка-ак капнет капля!

Ка-ак побежит ручей!

Ка-ак воробей зачирикает по-весеннему!

Ка-ак закричит Ням-Нямыч:

– Ураааа! Это же весна! Весна пришла!

А потом:

– Мама! Мам, где мои резиновые сапоги? Мне кораблик пускать надо.

Надел Ням-Нямыч резиновые сапоги, на улицу выскочил. И тут на него ка-ак стих выскочит, ка-ак напишется сам собой, вот такой:

УРА! ВЕСНА ПРИШЛА!!!

В соседней квартире жила добрая Баба-яга. Звали Бабу-ягу Светлана Сергеевна. Раньше Баба-яга работала учителем в школе, и у нее было совсем мало времени. Теперь, когда она вышла на пенсию, времени у нее стало гораздо больше, так что Баба-яга часто сидела во дворе на лавочке и следила за порядком. В карманах у Бабы-яги всегда было полным-полно конфет, самых разных: и карамелек, и леденцов, и шоколадок. Когда Ням-Нямыч встречал Бабу-ягу, то она непременно выдавала ему конфету, а иногда даже две. Потому что Баба-яга очень любила детей и еще потому, что это была самая добрая Баба-яга в мире. А потом к Бабе-яге переехала жить ее сестра – Баба-яга старшая, и конфет Ням-Нямычу стало доставаться в два раза больше.

Ням-Нямыч брал конфеты, говорил: «Спасибо!» – и думал: «Интересно, есть ли у них еще одна сестра? И если есть, то хорошо бы было, чтобы она побыстрее к нам переехала».

Каждый раз, когда в тарелке у Ням-Нямыча оказывалась нелюбимая морковная котлета, он ковырял ее вилкой, тяжело вздыхал и думал: «Везет же зайцам! Лопают морковные котлеты в свое удовольствие и в ус не дуют. Для них морковка и вкусность, и полезность, а я конфеты люблю».

Но сегодня морковная котлета оказалась на удивление вкусной.

Ням-Нямыч съел котлету, подошел к бабушке и сказал громким шепотом:

– Бабушка, мне кажется, что я превращаюсь в зайца.

– С чего ты это взял? Уши растут или хвостик появился? – спросила бабушка, тоже почему-то громким шепотом.

– Нет. Просто мне морковные котлеты понравились, – с казал Ням-Нямыч.

– А! Тогда я по жизни заяц, но только заяц засекреченный, – ответила бабушка Ням-Нямычу.

– Как это? – удивленно спросил Ням-Нямыч.

– А так, – ответила бабушка, – уши не растут, хвостика нет, зато морковку и капусту всегда ем с удовольствием! Но о том, что я – заяц, догадываться начала только сейчас. Вот как сильно засекретилась!

Когда принцесса и Ням-Нямыч встретились, то полюбили друг друга раз и навсегда. Ням-Нямыч назвал принцессу Маришкой. И принцессе очень понравилось ее имя. Теперь Ням-Нямыч кормит принцессу из бутылочки, рассказывает ей сказки и носит на руках, потому что принцесса еще очень маленькая и ходить сама не умеет. А когда она немного подрастет, то Ням-Нямыч будет водить ее в детский сад, а потом в школу. И если хоть один дракон хотя бы посмотрит в сторону принцессы, то Ням-Нямыч ему за сестру такое сделает, что мало дракону не покажется.

Жила-была маленькая девочка Бечу. Так ласково называли ее в стойбище бабушки и дедушки. Она была единственным в этом небольшом стойбище ребенком. Все старики очень любили ее, ласкали, благословляли, каждый по-своему желая ей счастья.

Удивительное было это создание – толстенькая, улыбчивая, постоянно что-то лопотавшая на своем детском языке. Старики ей дарили всякие вкусности тундровые. Да и сама она была как комочек – пухленькая, шустренькая, разговорчивая.

Летели дни, Бечу подрастала, бабушка не могла налюбоваться на нее – такая она была разумненькая да спокойненькая. Радовал бабушку характер внучки – добрая росла девочка и заботливая.

Вечерами они вдвоем ждали дедушку с рыбалки, иногда Бечу отправлялась вместе с дедом, чтобы помогать ему. С бабушкой долгими зимними вечерами они играли в долганские игры. Потом вместе в Крещенский праздник ставили кресты на окнах балка. Бабушка тихо молилась перед иконами в углу, а Бечу лежала в теплой постели и смотрела на нее, пытаясь понять, о чем бабушка молится.

Однажды она смотрела в окошко балка, как пригоняют оленей в стойбище, да и упала, заработав себе отметину на левой щечке, на ней осталась вмятина в виде ямки. Но больно ей не было, да и вообще она редко плакала. Никто и не видел, чтобы Бечу капризничала, плакала, просила что-нибудь. Она росла себе тихо и незаметно, как грибок в тундре.

А в тундре было замечательно. Можно было уйти за дальнее озеро и там лечь в теплый мох и мечтать о чем-нибудь интересном и загадочном. Она вообще любила мечтать: уйдет куда-нибудь от стойбища и лежит себе, смотрит в небо и представляет себе неизведанный мир в дальней стороне, других людей, разные страны.

Как-то раз маленькая Бечу играла возле чума. Бабушка слушала, как весело щебечет ее внучка, и радовалась ее доброму нраву, тому, что она всегда находила себе занятие.

А Бечу была занята серьезным делом, она собиралась кататься с горки.

Горка эта была своенравная. Маленькая девочка каталась с нее на оленьей шкурке, горка часто опрокидывала ее, и она никак не могла скатиться донизу. Бечу сердилась на горку, думая, что это она не пускает ее вниз так быстро, как ей бы хотелось.

Сейчас она чистила свою оленью шкурку, чтобы скатиться без всяких помех, и ворчала про себя на горку. А гора была длинная и покатая, поэтому кататься с нее было большим удовольствием.

Все дети в стойбище любили кататься на этой горке, особенно мальчишки. Только маленькая Бечу все время падала, потому-то она и сердилась на горку. Маленькая девочка не понимала, что все дело в ней: это она сама не умеет садиться ровно на шкурку и потому падает.

Но сегодня Бечу весело побежала на горку, улыбнулась ей и сказала вдруг: «Здравствуй, горочка, я пришла кататься».

Она бесстрашно поднялась на вершину, села на оленью шкурку и весело покатилась вниз, и горка понесла ее быстро и аккуратно. Она скатилась до самого низу, громко засмеялась и поблагодарила горку за эту радость. Бабушка всегда учила ее благодарить за все.

С тех пор они подружились: Бечу и своенравная горка. Девочка каталась с горки уже без страха и, громко смеясь, говорила: «Спасибо, горочка!»

«Ох и выдумщица ты у меня!» – говорила ей бабушка, когда она рассказывала про свою победу над горкой, и они весело смеялись над чем-то, понятным только им двоим.

Как-то отец привез Бечу щенка. Маленький черный щеночек скоро вырос в небольшую собачку. Бечу назвала ее Малыш, потому что сначала это был совсем маленький черный комочек. Девочка всегда клала его с собой, когда ложилась спать, так что Малыш вырос вместе с ней. Много веселых приключений они испытали вместе.

Куда бы Бечу ни отправлялась, Малыш следовал за ней.

Вот и сейчас они отправились на озеро посмотреть на уток и гусей. Была уже середина лета, и в тундре вовсю шумела птичья команда. Птицы прилетели из теплых краев и теперь наслаждались чистотой водных озер и вили по их берегам гнезда.

Девочка лежала на мягком мху и глядела, как птицы строят гнезда. Одни очень старательно подбирали мох, травку, а другие устраивали свое жилье прямо на берегу. Стояла удивительная тишина, какая бывает только в тундре, только птички чирикали, да вдали иногда слышались крики людей.

Бечу и Малыш устроились у берега и стали следить за гусями. Те важно плавали по озерной глади, высматривая корм. Утки тоже плавали здесь, только они были тише и ныряли безмолвно.

Малыш лежал рядом с маленькой хозяйкой и тоже, почти не дыша, наблюдал за птицами. Конечно, он был не прочь полакомиться, но знал, что этого делать нельзя.

Так бы они и лежали мирно и спокойно, как вдруг услышали грохот выстрелов. Малыш сразу насторожился и поглядел на хозяйку. Но Бечу безмятежно глядела на птиц. Собака тоже успокоилась и снова прилегла около ее ног. Но вскоре снова раздались выстрелы, теперь уже и девочка подняла голову. Дедушка говорил ей, что, когда слышишь выстрелы, надо лечь на траву и не двигаться. Где-то совсем рядом охотились люди, наверное, на диких оленей. Бечу не боялась выстрелов, время от времени дедушка брал ее на охоту.

Но вот к озер у выбежали олени, впереди несся вожак с белыми рогами, за ним целое стадо. Девочка поспешила к воде, собака не отставала от нее. Олени пронеслись совсем близко от них. Малыш грозно лаял на них, защищая свою маленькую хозяйку.

Охотники появились так же внезапно, и один из них громко крикнул девочке, чтобы она легла в траву. Бечу упала, и Малыш тут же улегся на нее, будто прикрывая от случайных пуль. Так они и лежали, пока не стихли выстрелы.

Когда она потом рассказала бабушке, как Малыш ее защищал, та в благодарность кинула собаке большой кусок мяса.

Это была удивительная собака. По утрам она пригоняла оленей к чуму, чтобы дедушка пересчитал их, а вечером вместе с ним сгоняла стадо, разбежавшееся по тундре. Но она успевала поиграть и с Бечу и повсюду сопровождала ее. Когда пришло время идти в школу, Бечу взяла ее с собой в поселок. Малыш прожил с ними 12 лет, а потом ушел в тундру и пропал.

Бечу долго грустила о своем верном друге, но потом у нее появился новый пес, назвали его Дружок. С тех пор собаки у нее не переводились, но ни одну из них уже не звали Малышом.

Бечу с бабушкой поужинали и вышли на улицу встречать дедушку. Стояла необыкновенная тишина, только временами похрустывал наст. Они молча стояли у балка и прислушивались к звукам. Удивительное спокойствие царило вокруг.

Маленькая девочка вдруг посмотрела на небо и зажмурилась от удивления. Все небо было усыпано яркими звездами, и полыхало северное сияние. Бечу стояла и с открытым ртом наблюдала за этим зрелищем. Она впервые видела такое небо, и ее восторгу не было конца. Она крикнула бабушке:

– Смотри, звездочки тоже вышли погулять.

Небо было совсем близко, а северное сияние сверкало ярче звезд. Казалось, своими разноцветными огнями оно заполнило все пространство. Маленькая девочка прижала к себе Малыша, собака тоже подняла мордочку к небу, и они оба застыли в изумлении.

Звезды и северное сияние будто устроили соревнование, кто краше. Бечу заметила, что некоторые звездочки падают и быстро исчезают в темноте. Она сказала бабушке, что эти звездочки прячутся от северного сияния, чтобы не подраться. Бабушка ничего не ответила и лишь улыбнулась фантазии внучки.

Они долго стояли, любуясь необычным видением. Ну вот наконец и стадо оленей, а следом за ним и дедушка подошел к ним. Он тоже взглянул на небо, улыбнулся и сказал, что завтра будет очень холодно, раз звезды так ярко светят.

В тот вечер девочка долго не могла заснуть. Она лежала под теплым песцовым одеялом, вспоминала звездочки и думала о них как о живых созданиях. Теперь каждый вечер перед сном Бечу выходила на улицу и смотрела, как там звезды, все ли у них в порядке, не обижает ли их грозное северное сияние. Уходя, она махала небу рукой, а пес с удивлением смотрел на свою маленькую хозяйку.

Вечером Бечу с бабушкой сидели у огня и разговаривали, они ждали дедушку.

Девочка внимательно слушала, что рассказывала ее бабушка, а сама исподтишка рассматривала ее. Она радовалась, что бабушка у нее не меняется. То же милое и доброе лицо, та же веселая улыбка на лице и тихий, спокойный голос.

Девочке хотелось, чтобы бабушка всегда оставалась такой. Она вдруг спросила ее:

– Бабушка, ты всегда будешь такая – одна и та же?

Та удивилась вопросу внучки и ответила:

– Да, всегда.

Девочка обрадовалась:

– Всегда одна-и-тажная!

Обе громко засмеялись ее новому слову.

За окном гудел ветер, они немного беспокоились, что-то долго не было оленьего стада. Полярная ночь за окном как будто усмехалась их тревоге. Она-то знала, что олени уже близко. Яркие звезды заглядывали в их окошко, и они успокоились. В такую ночь в тундре все видно на многие километры.

Вот и наст захрустел под копытами оленей, они громко фыркали, лаяли пастушьи собаки. Дедушка зашел в балок, он весь был в снежной пелене.

– А звезды опять играют на небе, и сияние вышло погулять с ними, – сказал он, взглянув на внучку.

Та быстренько накинула сокуй и выскочила полюбоваться на небо.

А потом они все вместе пили чай, и дедушка рассказывал, как пас сегодня оленей и как Малыш помогал ему собирать их в стадо. Бечу звонко смеялась его рассказам о Малыше. Всем было хорошо и уютно в их маленьком балке.

Бечу с бабушкой упаковали вещи, готовясь к аргишу – переезду на новое кочевье. Дедушка уже запряг оленей. Девочка поглубже уселась на нарты, чтобы не выпасть во время езды. Все готово, и олени пустились в путь по снежной дороге. Бечу ехала на отдельных нартах. Она глядела по сторонам, солнце ярко светило ей в глаза, был теплый весенний день. Под нартами хрустел наст, как будто напевая протяжную мелодию, и девочка задремала. Она проснулась от чьих-то криков. Бечу испуганно огляделась и увидела, что дедушка бежит к оленьему стаду, а на горке стоят две большие собаки.

Только когда бабушка крикнула, чтобы она не слезала с саней, девочка поняла: что-то случилось. Это были волки. Бечу только слышала о них, но никогда не видела. Любопытная девчушка во все глаза смотрела на них. А волки стояли на гребне горы и не уходили. Люди кричали и свистели, но волки продолжали стоять. Девочке было очень интересно, ей хотелось поближе рассмотреть их. Дедушка выхватил ружье и побежал к пригорку. Он несколько раз выстрелил в воздух, и только тогда волки медленно повернулись и скрылись. Бечу совсем не испугалась, а даже обрадовалась, что так близко видела волков.

«Наверно, звери голодные», – думала девочка и в душе даже пожалела их.

Аргиш спокойно продолжил свой путь, теперь Бечу внимательно смотрела по сторонам – вдруг что-то еще необычное случится в пути.

Бечу сегодня встала рано вместе с бабушкой. Сегодня они аргишили – переезжали на новое место. Маленькая Бечу собирала домашнюю утварь, помогала бабушке укладывать посуду. Дел было много, надо было успеть вовремя. Вот уже дедушка пригнал оленей и стал запрягать их, чтобы верхом переправиться через многочисленные озерки и глубокие ручьи.

Бечу очень не любила ездить верхом на оленях, у нее всегда сползало седло, и она частенько падала в воду. Вот и сейчас, глядя на оседланного оленя, она боялась, что опять упадет. Рядом суетился Малыш, нервничая перед дорогой.

Вот все готово, пора отправляться в путь. Все стойбище медленно двинулось, Бечу с бабушкой оказались в самой середине каравана. Громкий лай собак и детский смех сопровождал их в пути. Детей всегда бывает много в долганских семьях. Все ехали мирно и спокойно по тундре. Бабушка тихо погоняла своего оленя, и Бечу следовала за ней.

Она весело наблюдала за всеми, по пути переговариваясь со своими подружками Асянду.

Вот показалась первая речка. Шумная и бурливая, она как будто ждала путников, чтобы попугать их своим журчанием. Бечу насторожилась, сумеет ли она на своем олене переплыть через нее. Бабушка оглянулась, улыбкой подбадривая Бечу. Вот ее олень быстро переплыл речку, и на берегу она остановилась, ожидая внучку.

А Бечу никак не могла решиться спуститься к реке, она завороженно глядела на воду, пытаясь преодолеть свой страх перед ней.

Бабушка громко крикнула ей, чтобы она поторопилась. Но вода словно околдовала девочку, она, не отрываясь, смотрела на шумное течение и никак не могла решиться двинуть оленя.

Тут уже и Малыш нетерпеливо залаял, поторапливая ее. Олень Бечу медленно двинулся к воде, готовясь переплыть реку. Вот уже и середина реки, все спокойно, девочка перевела дух – скоро берег, и вдруг олень, чего-то испугавшись, резко дернулся.

Девочка, не удержавшись, кубарем перекатилась через седло и с шумом шлепнулась в воду. Вода обжигала, до того была холодная. Бечу не растерялась, быстренько вскочила на ноги, благо было довольно мелко, и побежала к берегу.

«Ну вот, опять не получилось», – думала она.

А бабушка сначала испугалась, но потом, видя, с каким проворством Бечу спускается к берегу, громко засмеялась. А вместе с ней звонко захохотала и маленькая девочка. Она даже промокнуть не успела, так проворно выскочила на берег. Бабушка переодела ее, у нее всегда были запасные торбаса на всякий случай.

И скоро они догнали остальных. На пути им повстречалось еще немало речек и озер, но теперь Бечу была очень внимательна и уже совсем не боялась. Она поняла, что надо просто крепко держаться за седло и сидеть прямо, не наклоняясь вперед.

Вот и ручей, довольно широкий и глубокий. Бечу вслед за бабушкой уверенно направила через него своего оленя, и тот стал спокойно переходить ручеек, а Бечу ласково поглаживала его по спине. Наконец-то ей удалось удержаться и не свалиться в воду.

Вот и новое стойбище. Опять много хлопот, надо идти собирать тальник, пока взрослые разбирают поклажу и готовятся ставить чумы. Бечу крутилась возле бабушки и с радостью помогала ей.

Был у Бечу верный дружок – олененок Оку. Оку ей подарил дедушка. Такой обычай есть у долган – дарить ребенку оленя. Они вместе росли, весело играя и бегая в густой траве.

Ох и озорной был этот Оку! Уже рано поутру он топтал копытцем подол чума и будил свою подружку. Он знал, девочка непременно угостит его чем-то вкусным.

Вот Бечу вышла из чума, погладила своего дружка, покормила его. Оку ел только с ее ладошки. И вот впереди целый день игр и забав, хорошо, что в тундре такой простор и благодать.

Сначала они отправились на речку. Речка была мелкая и порожистая, но холодная. Они пробежались вдоль берега, поискали на песке яркие камешки и отправились дальше. Оку бежал вприпрыжку, то и дело оглядываясь назад и поторапливая свою подружку. Так они добрались до густого тальника. Отсюда не было видно стойбища. Девочке на минуту стало страшно. Так далеко они раньше не уходили, но рядом весело топал Оку, и они двинулись дальше.

За тальником убегала вдаль безоглядная тундра. Весело щебетали птички, а их в тундре видимо-невидимо, на небе не было ни тучки. В такие минуты в тундре стоит звенящая тишина. Оку и маленькая девочка сели на травку. Никого не было видно, рядом перекликались только птички. Девочка и не заметила, как сон сморил ее. Верный Оку лежал рядышком, охраняя ее покой. Собак тоже не было слышно, они остались у чума, как всегда ожидая еду.

Вдруг небо резко потемнело, откуда-то набежали темные тучи, раздался резкий рокот грома, но девочка продолжала крепко спать. Что делать маленькому олененку?! Он очень боялся грозы, в тундре она бывает довольно редко. Оку потянул девочку за ножку, но она не двигалась. Он затопал копытцами – она все спала. Ну и крепкий же сон у Бечу.

А в стойбище уже всполошилась бабушка: где же ее любимая внученька? Все кинулись искать ее. Внезапно налетел злой и сердитый ветер, стал рвать чум, разбросал повсюду ветки тальника, собранные еще утром. Бабушка не знала, что и делать, ведь дедушка рано утром ушел на охоту.

Наконец Бечу от грохота проснулась, ветер и сюда примчался и теперь изо всей силы дул на травы и на кусты. Девочка испугалась, тревожно огляделась вокруг, как же далеко они ушли от чума! Оку прижался к ней, стараясь защитить Бечу от ветра. Надо бежать домой, но где он, они не знали – заблудились. Девочка не стала плакать и кричать, ведь она не одна, рядом ее дружок.

Бечу была девочка не только добрая, но и разумная. Вдруг она заметила большой тальник, под которым можно было спрятаться от ветра. Она подошла к кусту, подвела олененка, и они стали ждать, когда ветер стихнет. Ветер пошумел еще немного, тучки куда-то разбежались, и гроза стала уходить в сторону, как будто жалея их. Девочка и олененок еще немного посидели под кустом, а потом решили идти искать чум, наверняка бабушка очень беспокоится.

Они поднялись на бугорок, олененок стал прислушиваться и вдруг услышал лай собак. Дом где-то рядом. Он радостно топнул копытцем и понесся на этот лай, а девочка побежала за ним. Так они добрались до дома. Бабушка была так рада, увидев их целыми и невредимыми, что и ругать не стала. А Бечу и олененок с тех пор играли только рядом с чумом, далеко уже они не отходили. Так напугал их гром.

Каждую осень дети в стойбище отправлялись собирать ягоды. Больше всего маленькая девочка любила собирать морошку. Это крупная оранжевая ягодка очень сладкая и вкусная, растет обычно возле небольших озер.

Однажды Бечу с подружкой Машей пошли по ягоды к дальнему озеру. Они весело шли по тундре, смеясь и забавляясь.

Возле озера ягоды было много. Девочки разошлись по берегам и стали собирать морошку. Бечу так увлеклась, что и не заметила, как вдруг потемнело и подул сильный ветер. Она громко позвала подружку, но той рядом не было. Бечу посмотрела по сторонам – вокруг только необозримая тундра. Где же Машенька?

Девочка не испугалась, поднялась на пригорок и тут увидела подружку. Та сидела возле кочки и молча наблюдала за кем-то. Оказывается, у мышки появились маленькие мышата, они копошились возле норки, пищали, прося есть. А напуганная мама-мышка сидела неподалеку и наблюдала за девочками.

Бечу сказала подруге: «Нельзя трогать малышей, а то их мама рассердится и уйдет, а они умрут с голода». Девочки еще посидели, а потом вернулись собирать морошку. А мама-мышка ринулась к мышаткам, приласкала их, покормила.

Девочки набрали много ягод и довольные вернулись домой.

Подули холодные жгучие ветры, в тундре наступала зима. Бечу решила еще раз сходить на озеро посмотреть, все ли птицы уже улетели.

Она все лето присматривала за утятами и гусятами, подкармливала их. Птенцы все подросли, крылья окрепли, и все должны были улететь со своими стаями на юг зимовать. Маленькая девочка прошла по мягкому теплому ковру ягеля к озеру. Водная гладь ярко искрилась в лучах северного холодного солнышка, вокруг царили безмолвие и спокойствие. Казалось, природа готовилась к холодам, к суровой, беспощадной зиме.

На обратном пути Бечу вдруг заметила небольшую куропаточку. Та прямо перед ней перелетала с кочки на кочку, как будто о чем-то оповещая. Девочка внимательно присмотрелась к птице. На задней лапке она увидела нитку от силков. Лапка замоталась в ней. Если не распутать, то она усохнет и птица может погибнуть. «Ну что за непорядок в тундре», – с огорчением подумала Бечу.

Она бежала за птицей, позабыв обо всем. Наконец ей удалось упасть в траву и поймать куропатку. Да, так и есть, нитка прочно опутала правую лапку. Прижав к себе птичку, маленькая девочка рванулась к чумам. Дедушка очень бережно освобождал лапку куропатки, с улыбкой вспоминая, как и в прошлом году Бечу строго охраняла гнезда гусей, чтобы гусята могли подрасти. Ему нравилась такая любовь девочки к своей земле и ее обитателям. Он думал о добром характере своей внучки и в душе радовался за нее.

Ну вот, лапка свободна. Куропаточка несколько раз взмахнула крылышками, как будто прося скорее отпустить ее. Бечу унесла ее подальше от чумов, прикрикнула на Малыша, чтобы остался у чума. Она осторожно опустила птицу, и та вмиг упорхнула в траву.

«Все в порядке», – подумала девочка, еще раз любуясь бескрайними просторами тундры и слушая ее бесконечную тишину. Теперь Бечу была спокойна за ее обитателей.

Бечу прожила в тундре до семи лет, но потом у нее появились братишки. И ей пришлось ехать в поселок, нянчить их. Так закончилось ее короткое детство.

В поселке ей сначала не понравилось – везде плохо пахло от помоек, то ли дело тундровой воздух – там свежо и легко дышится. Но потом она увлеклась учебой, разными школьными занятиями, и вроде стало не так уж скучно.

Но весной приехал дедушка и увез ее в тундру. Невозможно представить ее радость! Они долго ехали по свежему насту, и девочка все никак не могла надышаться ароматом тундры, чудесным свежим дыханием морозного дня.

Лето она провела с бабушкой и дедушкой в стойбище. Ходила за тальником, помогала бабушке чистить и разделывать рыбу, бегала вдоль озера, гоняла линных гусей, чтобы дедушка мог поймать их. Много летом работы в тундре!

Теперь Бечу была большая, ей хотелось все делать самой. Бабушка радовалась, глядя на внучку, какой та растет умной и работящей, все так ловко у нее получается.

Лето быстро пролетело, и осенью Бечу вернулась в поселок, где ее ждали братишки. Начались занятия в школе, другая жизнь, тоже веселая и интересная.

Больше в тундру ей не пришлось выезжать. Четверо братишек требовали ее ухода и внимания. А жаль! Долго ей снились бескрайние просторы родной тундры, тихие озера с прозрачной водой, олени с их мягкими ласковыми глазами, запах тальника…

Но и в поселке Бечу находила себе интересные дела. С братишками она штурмовала небольшие горки около поселка, воображая себя скалолазом, весело качалась на рыбацких неводах, которые развешивали для сушки на высоких столбах. Или отправлялась с ребятами и подружками Зиной и Дьебген в поход. Младшая сестренка Дьебген Танюша очень боялась мышек, поэтому девочки редко брали ее с собой. Они далеко уходили от поселка, наблюдали, как птицы вьют гнезда, а лемминги греются на солнышке и готовят запасы на зиму. Много дел находила она для своей маленькой компании.

Особенно она присматривала за младшими братьями – Вовиком и Олежкой.

Вовик мог заснуть где угодно, и порой его светлая головка мелькала среди травы или у самого берега. Самой большой любовью Вовика были мышки. Он плакал, просил поймать, чтобы водить их на поводке, как собак. Так Бечу однажды и сделала: поймала двух леммингов, привязала их на веревочку, и братишка был бесконечно счастлив. Он водил их на веревочке, как щенят около дома. Взрослые тети, видя эту картину, визжали от страха и недоумения: «Что это за дети такие?» Но очень скоро мышата погибли, и Вова с Бечу горько плакали, жалея их. С тех пор они больше не причиняли животным вреда, а, наоборот, защищали птичьи гнезда, не давая мальчишкам разорять их.

Другой братик, Олежка, прихрамывал на правую ногу, и поэтому Бечу внимательно следила за ним. Однажды Олежка пропал, и его искали всей семьей. Ох и попало же тогда девочке! Оказалось, он увяз больной ногой в глине под горой, и никто его не заметил. Лишь поздно вечером Бечу нашла его. Он стоял молча и даже не плакал.

Но почти все свободное время Бечу проводила в тундре, которая так и манила ее, или на речке. Девочка очень ценила эти редкие часы свободы, потому что с утра до вечера ей приходилось ухаживать за братишками, убираться в доме или помогать маме. Да мало ли дел найдется в доме, где куча ребятишек – мал мала меньше! Но она не унывала, не такой у нее был характер – сидеть да скучать. Ее пытливая головка всегда была полна идей для разных веселых забав. Друзья ждали, когда наконец она закончит домашние дела и можно будет затеять интересную игру или отправиться в очередное путешествие, которое Бечу придумает для них.

А длинными зимними вечерами девочка, быстро закончив дела по дому, устраивалась перед печкой и забывала обо всем на свете – это были ее любимые часы чтения. Читала она запоем – все подряд, но больше всего любила книги про приключения. И вот все уже спят в доме, лишь она, тихонько приоткрыв дверцу печи, читает страницы о жарких боях или дерзких подвигах. Наконец мама окликает ее – пора спать, завтра полный хлопот новый день.

Неугомонный характер Бечу позволял ей командовать и мальчишками, и девчонками в поселке. Пожалуй, все ее слушались и любили, хотя она могла и подраться, защищая своих братьев, которые повсюду следовали за ней.

Признанный вожак детворы, Бечу ничего и никого не боялась. Однажды летом они, возвращаясь из похода, попали в сильную грозу. Все дети плакали, кроме нее. Девочка успокаивала ребятишек, рассказывая им смешные истории. Ее фантазиям не было конца, казалось, в ней бурлил фонтан идей и не было им конца и края.

Да и в школе, попав в интернат, Бечу почему-то всегда была на особом месте – ее не обижали мальчики, девочки всегда дружили с ней и доверяли свои тайны. В интернате она еще больше увлеклась чтением, наверное, так она уходила в мир книг, чтобы не скучать по дому, по маме. Ребята обычно просили у нее что-нибудь почитать. Бечу хранила книги у себя под матрацем. Приподняв матрац, всегда можно было увидеть несколько книг, которые девочка брала прозапас, потому что читала очень быстро. Библиотекари в школе были ее лучшие друзья и покровители. Им особенно нравилась такая ее любознательность и любовь к чтению.

А вечерами в комнате, уже лежа в постели, Бечу рассказывала девочкам разные истории – о чем читала, иногда придумывая свой конец.

В интернате у Бечу появились две подружки – Валя и Зоя.

Девочки были из другого поселка, но в интернате все жили как одна семья.

Смешная и веселая Валя всегда была в центре внимания детворы. Она вела себя как мальчишка: пальто всегда распахнуто и без пуговиц, даже в лютые морозы. А еще Валя никогда не надевала варежки, потому что она все теряла.

Она здорово изображала других людей, и вечером перед отбоем, девчонки в комнате ухахатывались, когда Валя показывала кого-нибудь из взрослых или детей.

А еще Валя любила танцевать и ловко двигалась, показывая разные движения, которые подсмотрела в фильмах. Все у нее получалось очень ловко и смешно. Ох и задорная была Валюшка!

Зоя училась с Бечу в одном классе и была совсем другой. Серьезная, умная, она любила все разложить по полочкам, прежде чем что-то сделать.

Зоя тоже много читала, поэтому у девочек были общие интересы – книги. Прочитав книги, они менялись ими друг с другом.

Однажды девочки опоздали на пионерский сбор. Бечу никак не могла найти свой галстук, она обыскала всю комнату, но его нигде не было. Расстроенная девочка осталась в интернате, и Зоя за компанию с ней тоже не пошла на сбор.

А еще подружка всегда защищала ее перед учителями, когда те отбирали у Бечу книжки. Бечу читала очень много, даже на уроках тихонько вытаскивала книгу и читала под партой.

Вот такие у нее были верные подружки.

Маленький братишка Бечу Сылгычан был очень своенравным и непослушным, поэтому с ним случались всякие истории. Как Бечу ни следила за ним, он всегда убегал по своим мальчишеским делам.

Однажды Сылгычан смотрел, как взрослые ловили оленей для упряжки. Мальчик решил тоже поймать оленя, чтобы помочь взрослым. Было ему тогда четыре годика, однако характер у него уже проявлялся.

Он нашел маут, намотал на руку и побежал к стаду. Подбежав к ближайшему оленю, Сылгычан кинул маут и попал тому прямо в рога. Олень не ожидал такой прыти от маленького человечка и метнулся со всех ног по снегу. А Сылгычан от страха ухватился ручонками за маут, и олень поволок его по насту.

Олень отбегал все дальше и дальше от стада, волоча за собой мальчонку. Сылгычан не кричал и только крепко держался за маут. Наконец кто-то заметил его, и все бросились спасать мальчика, которого олень тащил по тундре. Люди кричали от волнения и страха за ребенка. Но упрямый мальчишка не выпускал из ручонок веревку. Тогда его отец со всех ног пустился за оленем, кинул маут и поймал его. Сылгычан был весь в снегу, но не плакал и лишь судорожно держал в руках веревку.

С тех пор Бечу не отпускала его далеко от себя, хотя удержать брата было довольно трудно.

Так звали среднего братишку Бечу.

Ох и непоседа был Семяча. Не успевала Бечу оглянуться, а его уже как ветром сдуло. Правда сказать, он был очень добрый мальчик и чаще смеялся, чем плакал. Его заливистый смех можно было услышать в любом местечке поселка.

Он успевал за день набегаться так, что сразу же засыпал в постели. И дома-то его слышно не было, он тихо рассматривал книжку где-нибудь в углу или играл сам с собой.

Маленький Семяча был очень любопытным, и из-за этого однажды он чуть не утонул в бочке с водой, которая стояла за их домом.

Неугомонный мальчишка заглянул в нее и увидел свое отражение. Это так его рассмешило, что Семяча начал сам себе корчить рожицы. А бочка до краев была наполнена водой. Кончилось тем, что он сильно наклонился и, размахивая руками, полетел в эту бочку.

На крик его брата Сылгычана прибежали взрослые и, к счастью, успели вытащить малыша.

А Семяча даже не плакал и лишь только вздрагивал, не успев толком испугаться. Зато на память об этом приключении у него на голове остался шрам. После этого случая Семяча обходил бочку стороной, а иной раз и грозил ей пальчиком, вспоминая ледяную воду.

С тех пор Бечу старалась всюду поспевать за непослушными братишками, она очень любила их и всячески заботилась о них.

А еще Семяча любил ходить в гости, он мог зайти к кому-нибудь и сидеть там, пока его не отправляли домой.

Когда он чуть подрос, то тоже полюбил книги. Мальчик мог часами сидеть где-нибудь в уголке и рассматривать картинки, а потом стал читать все подряд.

В этом они с Бечу были очень похожи.

Так проходило детство Бечу, счастливое и полное забот о братишках и обитателях тундры.

Один мой хороший знакомый – дядя Ваня Петров – однажды поехал в командировку в Африку, и там ему подарили крохотную обезьянку: мордочка розовая, а глазки глупенькие.

– Да это же совсем детеныш! – воскликнул дядя Ваня. – Зачем вы мне его дарите? Ему же материнская забота нужна. А главное – молоко.

– Редкий случай, но этот малыш – сирота. Без мамы остался. Не знаем, что с ним и делать. Может, возьмете?

Дядя Ваня взял малыша на руки, осмотрел его со всех сторон и остался доволен. Шерстка коричневая, блестящая, пальчики длинные-длинные, а хвостик такой короткий, что его и не видно.

– Какой он породы? – спросил дядя Ваня. – Что-то я таких обезьян никогда не видел.

– Это мандрил. Из рода павианов, – ответили ему. – Возьмете?

Дядя Ваня посмотрел на малыша, улыбнулся и пожал плечами:

– Куда же я денусь… Возьму, конечно, такого хорошего…

Надо вам сказать, что дядя Ваня Петров – детский врач и вдобавок кандидат медицинских наук. Так что правильно сделали, что ему обезьянку подарили. Человек он ответственный и знающий. И обезьянке повезло – в добрые руки попала.

Привез дядя Ваня обезьянку домой. А жена его – тетя Люба – дверь открыла, и тут с ней чуть истерика не случилась. С вами бы уж точно случилась, если бы на вас также внезапно прыгнула неведома зверушка в памперсах. Дядя Ваня тетю Любу потом полчаса успокаивал.

Начались расспросы: что за зверь, откуда, зачем…

– Мандрил, – сказал дядя Ваня.

Но тете Любе это название ровно ничего не говорило.

Чтобы прояснить ситуацию, она достала энциклопедию, нашла в ней статью о мандрилах, и тут у нее глаза на лоб полезли.

– Почитай, кого ты привез, – с казала она дяде Ване. – Мандрил – собакоголовая обезьяна. Самый страшный зверь во всей Африке – свирепый, агрессивный, безжалостный. Африканцы этих мандрилов как огня боятся. А ты его домой притащил.

Дядя Ваня посмотрел на детеныша и рассмеялся. Ну не мог он поверить, чтобы его малыш вырос свирепым, агрессивным и безжалостным.

– Давай его каким-нибудь добрым именем назовем, – предложил дядя Ваня. – Займемся его воспитанием. Тогда уж он точно не будет свирепым и агрессивным.

– Может, его лучше в зоопарк отдать? – спросила тетя Люба.

– Жалко. Он ко мне уже привык, кормлю его молоком из бутылочки. Ничего сложного.

– А ты уверен, что мы с тобой справимся?

– Уверен.

– Как же нам его назвать?

– Дружок.

– Это же собачья кличка.

– А он и похож на собаку.

Вот так Дружок и остался жить в семье Петровых. Целых пять месяцев дядя Ваня кормил его коровьим молоком. Дружок вырос и превратился в красавца-мандрила: нос красный, как у Деда Мороза, вокруг носа – синие полоски, а под нижней челюстью – огненно-рыжая борода.

Дружок привык ходить в одежде, научился пользоваться вилкой и ложкой и мыть руки перед едой. Больше всего ему нравилось лепить из пластилина, смотреть видео и открывать холодильник.

Дядя Ваня с тетей Любой нарадоваться на него не могли.

– Другой такой умной обезьяны во всем свете не сыщешь, – часто говорил дядя Ваня. – Жаль только, говорить не умеет.

Наблюдая за своими приемными родителями, Дружок перенимал только хорошее, учился у них вежливости, доброте и отзывчивости. Со временем ничего обезьяньего в Дружке не осталось. А вот человеческого с каждым днем становилось все больше и больше.

И вот настал день, когда Дружок произнес первое слово.

– Дай! – сказал Дружок за обедом, показывая пальцем на банан.

Дядя Ваня с тетей Любой онемели от неожиданности. Шутка ли: обезьяна заговорила! Первым опомнился дядя Ваня. Он понял, что такой момент нельзя упускать.

Дядя Ваня погладил Дружка по голове и подсказал ему на ушко:

– Пожалуйста…

Слово было длинное, сложное, но Дружок с легкостью повторил его. Он понял, чего от него хотят, и соединил два слова в осмысленное предложение:

– Дай, пожалуйста.

Дядя Ваня, сияя, тут же подал Дружку самый лучший банан.

– Кушай на здоровье! – сказал он.

– Спасибо, папа, – ответил Дружок.

С этого дня дяди-Ванин питомец начал учить слова.

Сначала он выучил десять слов, потом сто, потом двести, а потом начал свободно объясняться на русском языке.

Дядю Ваню он стал называть папой, а тетю Любу – мамой.

По вечерам папа Ваня читал Дружку сказки. А с мамой Любой они вдвоем смотрели мультфильмы. Когда в мультфильме появлялся злой персонаж, Дружок хмурился и рычал на экран. А когда в конце фильма добро побеждало, Дружок радовался и хлопал в ладоши.

Время шло. Дружок подрастал. И вскоре о нем узнал дяди-Ванин начальник. Надо вам сказать, что дядя Ваня был врачом, но работал не в детской поликлинике, а в Институте Космической Медицины. Вы, наверно, уже поняли, что дядя Ваня Петров, как и все мои знакомые, тоже был космонавтом.

Его начальник – Главный по полетам – узнал, что дядя Ваня воспитывает обезьяну. Узнал и очень этому обрадовался. Вот уже несколько лет подряд он мечтал провести эксперимент с участием обезьяны и человека. А тут – такая удача: обезьяна, которая не только все понимает, но и говорить умеет.

Вызвал Главный дядю Ваню к себе и объявил:

– Решено послать вас в долговременную космическую экспедицию.

– Меня? – обрадовался дядя Ваня.

– Вас вместе с вашим питомцем, – пояснил Главный.

– С Дружком? – удивился дядя Ваня.

– Да. Нам хотелось бы провести серию медицинских экспериментов. А вы и врач, и хозяин мандрила. Так что лучшей кандидатуры я не вижу.

– Куда полетим? – спросил дядя Ваня.

– В сторону Солнца. Месяца через два вас догонит комета Фокса. Она и станет объектом ваших исследований. Старт через месяц. Готовьтесь.

И дядя Ваня пошел готовиться.

Вообще-то сам он был уже подготовлен к полету, но Дружка надо было тренировать, чтобы он привык к перегрузкам и невесомости.

О комете Фокса дядя Ваня, конечно, слышал. Но он не думал, что для ее исследования пошлют именно его. Да еще с обезьяной…

Кометы – самые удивительные тела Солнечной системы. Они огромны и состоят изо льда, замерзших газов и пыли. По мере приближения к Солнцу лед начинает таять, и вокруг кометы образуется кома – огромный газовый шар. Ну совсем как атмосфера у нашей Земли. За кометой – на миллионы километров – тянется газовый хвост. Комета облетает вокруг Солнца, а потом покидает Солнечную систему, чтобы через определенное время вернуться обратно. Какие-то кометы возвращаются через пять, какие-то через десять, какие-то через двести лет. А есть и такие, что совсем не возвращаются.

Комета Фокса возвращалась к Солнцу каждые три года. Ученых она заинтересовала потому, что была совсем не похожа на другие кометы.

Любое космическое тело отражает солнечный свет. Чем светлее тело, тем сильнее оно отражает. Чем темнее, тем слабее отражает. По степени отражения можно судить о цвете поверхности тела.

Обычно кометы либо белого, либо черного цвета. А комета Фокса, приближаясь к Солнцу, неожиданно меняла цвет с белого на синий. Ученые так ее и прозвали – Синяя комета. И для исследования непонятного явления решили послать к ней космический корабль «Одиссей».

Дядя Ваня шел домой и думал: «Захочет ли Дружок лететь со мной в космос? Не испугается ли рева стартовых двигателей? Выдержит ли добровольное заточение в тесной кабине космического корабля?»

Дружок встретил дядю Ваню вопросом:

– Что Иванушка невесел? Что головушку повесил?

Видно, только что какую-то сказку слушал.

Присел дядя Ваня на корточки, погладил Дружка по голове и сказал. Так и так, мол, посылают нас с тобой в полет. Полетим на ракете.

– Папа Ваня, а куда полетим? – спросил Дружок.

– В космос.

– А что такое космос?

– Космос – это межпланетное пространство. В нем много планет, комет и астероидов. Мы полетим в космос, чтобы сфотографировать комету.

– А что такое комета?

Дядя Ваня улыбнулся. Попробуй-ка объясни обезьяне, что такое комета. Это и человеку-то объяснить трудно.

– Комета – огромный кусок льда, безжизненный и неприступный. Как необитаемый остров посреди океана…

Дружок подумал-подумал и сказал пророческие слова:

– На каждом необитаемом острове должен быть свой Робинзон Крузо… И Пятница.

Стали готовиться к полету.

Дружку сшили специальный скафандр, сделали гермошлем по размеру его головы. А дядя Ваня научил его говорить в микрофон.

Подготовку к полету Дружок воспринял как веселую игру. Но как только тренировки стали сложнее, Дружку сразу стало неинтересно. Приходилось его уговаривать, угощать чем-нибудь вкусненьким. Только тогда Дружок соглашался продолжать занятия…

Время летит незаметно. Настал день отлета.

Дядя Ваня и Дружок надели скафандры, забрались в кабину космического корабля и устроились в стартовых креслах.

Пять, четыре, три, два, один, старт!

Как сто разъяренных тигров, взревели разгонные двигатели. Дружок испугался и посмотрел на дядю Ваню. Дядя Ваня успокоил его одними глазами: шум стоял такой, что голоса не было слышно.

Ракета вздрогнула и оторвалась от земли. Тут-то и начались перегрузки. Дружка вдавило в кресло с такой силой, что он и вздохнуть не мог. Ну а дядя Ваня – к перегрузкам привычный – лежал себе да посвистывал.

Но вот смолкли разгонные двигатели. Ракета истратила все топливо, вывела космический корабль «Одиссей» на орбиту, а сама от него отделилась, потому что была уже не нужна.

Наступила невесомость. Удивляясь отсутствию веса, Дружок поплыл к иллюминаторам. В один посмотрел – темнота, звезды. В другой посмотрел – темнота, звезды. В третий посмотрел – голубой шар плавает в темноте.

– Папа Ваня, а где мама Люба? Где наш дом? Где наш город? – спросил Дружок.

Дядя Ваня не ожидал такого вопроса. Он думал, что все-все Дружку уже объяснил, а, оказалось, самого-то главного Дружок и не понял.

– Дружок, мама Люба, наш дом и наш город – все это осталось внизу – на нашей планете. Мы с тобой сейчас находимся в космосе. Домой мы обязательно вернемся, но сначала нам нужно сделать работу, ради которой мы с тобой и полетели в космос.

– Работу? – переспросил Дружок и вздохнул. – А когда же домой?

– Через полгодика, – развел руками дядя Ваня.

Дружок пожевал губами, прикидывая в уме: сколько это – полгодика.

– Полгодика – это завтра? – спросил он.

– Нет, – ответил дядя Ваня.

– Послезавтра? – Дружок удивленно приподнял брови.

– Нет.

– Послепослезавтра? – Дружок нахмурился.

– Да, – ответил дядя Ваня. – Послепослепослепослепосле…

«Одиссей» начал разгон к месту встречи с кометой. Траектория его движения была рассчитана таким образом, чтобы он постепенно вышел на орбиту кометы и летел сбоку от нее – параллельным курсом.

– Папа Ваня, – спросил Дружок, – а мы не потеряемся в космосе? Гляди, как далеко мы от Земли улетели. Мы сможем найти обратный путь?

– Не волнуйся, Дружок. Пока система ориентации работает, нам нечего бояться. Одна антенна этой системы все время направлена на Солнце, другая – на Землю. Так что мы с тобой не заблудимся…

Комета Фокса была хорошо видна и с каждым днем становилась все ближе. Сначала она была похожа на огромный прожектор, летящий вслед за «Одиссеем». Потом стала светящимся шаром размером с Луну. И наконец, закрыла собою полнеба.

– Это и есть комета? – снова спросил Дружок.

Дядя Ваня кивнул, не зная, как Дружок отнесется к этой новости.

– Самой кометы не видно. Мы видим только ее кому – газово-пылевое облако.

– Красиво! – сказал Дружок. – Но почему-то страшно.

«По-настоящему страшно будет, когда мы войдем в эту самую кому, – подумал дядя Ваня. – На нас обрушится град небесных камней, и, дай Бог, чтобы корпус корабля выдержал».

Ничего этого дядя Ваня Дружку, конечно, не сказал. Зачем раньше времени пугать питомца. Вдруг все еще обойдется. Дядя Ваня, наоборот, даже успокоил Дружка:

– Уверяю тебя, бояться нечего. Мы подлетим к комете поближе и сфотографируем ее: надо же узнать, какого она цвета на самом деле, синего или не синего.

– А потом?

– Потом повернем к Земле и полетим домой.

– Эх, скорей бы уж… – вздохнул Дружок.

Как только «Одиссей» вошел в газово-пылевое облако, по его обшивке сразу застучали камни – большие и маленькие.

Бум!

Бамм!

Бух!

– Папа Ваня, кто это стучит в стенку? – испуганно спросил Дружок. – Может, открыть, посмотреть?

– Ни в коем случае! – воскликнул дядя Ваня. – Мы летим в коме, и нас бомбардируют частицы космической пыли. Взгляни в иллюминатор.

Дружок посмотрел и еще больше испугался.

– Папа Ваня, вокруг нас булыжники летают! А ты говоришь – пыль.

– Частицы космической пыли бывают разной величины, – ответил дядя Ваня. – Бывают и с булыжник размером… Ты, главное, не волнуйся. Корабль у нас крепкий. Выдержит.

Но корабль не выдержал.

Один камень попал в иллюминатор, и по стеклу пошли трещины. Пришлось закрывать иллюминатор аварийным люком.

Другой камень повредил антенну ориентации, и «Одиссей» сразу же потерял из виду Землю. Теперь он запросто мог заблудиться в космосе.

Третий камень разбил одну из солнечных батарей, и бортовой компьютер сообщил, что энергии двух оставшихся батарей для нормальной работы аппаратуры недостаточно.

Четвертый камень пробил резервный топливный бак, и топливо тонкой струйкой стало вытекать в космическое пространство.

Дядя Ваня заволновался: ситуация, как говорится, была нештатная. По всему выходило, что без посторонней помощи «Одиссей» домой вернуться не сможет. Дядя Ваня решил связаться с Землей: что-то посоветует ему Главный по полетам?

Главный долго молчал, собираясь с мыслями. Наконец он принял решение.

– Приказываю вам совершить посадку на комету. В сложившейся ситуации считаю это единственно верным решением. Спасательная экспедиция вылетит к вам через три дня. Комету она догнать, конечно, не сможет. Поэтому направлю ее навстречу комете – в ту точку пространства, в которой вы будете через три месяца.

– Значит, мы на три месяца станем пленниками кометы? Вместе с ней мы совершим полет вокруг Солнца?

– Да…

Дядя Ваня задумался. Вблизи Солнца температура на комете может возрасти до пятисот градусов. Примерно две недели «Одиссей» будет жариться на солнечной сковородке, и еще неизвестно, выдержит ли такое испытание обшивка корпуса. Но другого выхода, видимо, не было.

– Вас понял, – ответил дядя Ваня.

– Продуктов и кислорода у вас достаточно, – сказал Главный. – Так что, надеюсь, до прихода спасателей вы продержитесь… Ну а пока выполняйте программу полета – фотографируйте.

И дядя Ваня начал фотографировать…

Ядро кометы было совсем близко. Оно было каким-то серым, а вовсе не синим, как предполагали ученые. «Одиссей» медленно облетал ядро, а три фотокамеры постоянно снимали его с разных сторон.

Дядя Ваня смотрел в иллюминатор и выбирал удобное место для посадки. На одной стороне кометы стояла жара – плюс пятьдесят градусов. На другой стороне трещал лютый мороз – минус сто семьдесят. Надо было найти гладкую поверхность с умеренной температурой.

Дружок подошел к дяде Ване, тронул его за плечо и сказал:

– Папа Ваня, мы с тобой попали в переплет. Но ведь надежда умирает последней. Я правильно понял?

– Правильно, – ответил космонавт Петров, удивляясь выдержке и спокойствию своего любимца…

«Одиссей» завис над местом посадки и выстрелил в комету тремя специальными якорями. Каждый якорь намертво закрепился в рыхлом грунте. «Одиссей» подобрал якорные тросы и распластался на поверхности кометы. Посадка была завершена.

– Не отправиться ли нам на прогулку? – спросил дядя Ваня так, будто речь шла о походе в загородный парк.

– Пошли, погуляем, – согласился Дружок.

Они надели скафандры и через шлюзовую камеру вышли наружу.

– Дружок, прицепи к скафандру страховочный трос, – с казал дядя Ваня в микрофон, показывая, что и как нужно сделать.

– А зачем? – удивился Дружок. – Я не буду далеко убегать.

– Притяжение кометы ничтожно мало. Если подпрыгнуть, можно улететь в открытый космос и не вернуться. Так что будь осторожен.

– Понял, – удивленно промямлил Дружок.

Выйдя из корабля, дядя Ваня первым делом взглянул на небо. Небо кометы Фокса было удивительным – разноцветным. Подсвеченное Солнцем, газово-пылевое облако переливалось всеми цветами радуги. А от головы кометы к ее хвосту в небе тянулись фиолетовые полосы. Это испарялись нагретые Солнцем газы и пыль.

Горизонт на комете был гораздо ближе, чем на Земле. Казалось, вся поверхность кометы – это огромная театральная сцена, обрывающаяся в пустоту.

Отойдя от «Одиссея» на десять метров, дядя Ваня взял пробы снега и грунта. Он хотел знать, из чего состоит комета.

– Как я и говорил, комета – это безжизненный кусок льда, – сказал он Дружку. – К тому же даже не синего цвета.

– Я тоже говорил, что у каждой кометы должны быть свои Робинзон Крузо и Пятница, – заметил Дружок.

Дядя Ваня улыбнулся. Он был рад, что Дружок не пал духом, а наоборот – способен даже шутить.

– Ну, на первый раз хватит, – сказал он. – Пора на корабль… А то мне уже спать хочется.

– Утро вечера мудренее, – подхватил Дружок.

Этот день был насыщен событиями настолько, что наши космонавты уснули богатырским сном. А утром их ожидал настоящий сюрприз.

Дружок проснулся первым. Он посмотрел в иллюминатор и побежал будить дядю Ваню. Вся поверхность кометы – от края до края – за одну ночь стала совершенно синей.

Дядя Ваня был удивлен не меньше Дружка. Он бросился к фотокамерам, чтобы запечатлеть эту волшебную картину. Предположения ученых оказались верными: приближаясь к Солнцу, комета Фокса действительно меняла цвет. Оставалось узнать, почему это происходит.

Дядя Ваня и Дружок надели скафандры и пошли на разведку. Они хотели узнать, отчего это вдруг снег стал синим.

Оказалось, это был вовсе не снег. Под ногами двух космонавтов была молодая трава. Самая настоящая трава, только синего цвета.

– Век живи, век учись, – пробормотал дядя Ваня. – Ну не может быть на комете ничего живого! Это тебе любой ученый скажет.

– Ученые – далеко, а мы – здесь, – заметил Дружок. – Папа Ваня, ты что, своим глазам не веришь?

Дружок сорвал травинку и поднес ее к гермошлему дядя Вани.

– Пап, смотри! Это – трава! И она выросла, пока мы спали.

– Но почему она выросла здесь, на комете?

– Значит, условия позволяют. Атмосфера – какая-никакая – есть, почва – какая-никакая – тоже. Температура плюс тридцать. Вот она и проклюнулась… Весна!

Весна! Это простое слово было сказано обезьяной. Дядя Ваня поразился рассудительности своего любимца. Действительно, как только пригрело Солнце, на комете наступила весна.

– Но ведь через месяц комета приблизится к Солнцу, и тогда здесь будет так жарко, что все живое погибнет!

– Значит, за месяц трава успеет дать урожай. Семена закопаются глубоко в землю, и там переждут сезон ужасного зноя.

– Ты прав, Дружок. Посмотри, вон там вдали, на траве уже появились цветы. Лето здесь очень короткое, поэтому растения торопятся жить.

– Папа Ваня, а здесь не только трава и цветы, – сказал Дружок, показывая себе под ноги.

Космонавт Петров посмотрел и ахнул. На широком синем листе сидел черный как уголь жучок с восемью лапками. А по белому цветку рядом с ним ползла голубая улитка.

– Жизнь! Всюду жизнь! – воскликнул дядя Ваня. – Побегу сообщу о нашем открытии на Землю…

Когда Главный по полетам услышал о том, что на комете наступила весна, он ушам своим не поверил. А еще он подумал, что у космонавтов – зрительные галлюцинации.

– Я вам сейчас фотографии перешлю! Сами увидите! – в сердцах крикнул в микрофон дядя Ваня.

Как только ученые на Земле получили фотографии синей травы, они сразу забросали дядю Ваню вопросами. Их интересовало буквально все, и дядя Ваня не успевал брать пробы травы для исследования.

Прошло три дня. Белые цветы отцвели, и на их месте появились первые завязи. Дружок каждый день ходил в «поле», как он назвал заросли синей травы. В «поле» он протоптал небольшую тропинку и каждый день ходил по ней с банкой в руках – собирал голубых улиток.

– Для чего тебе столько улиток? – как-то спросил дядя Ваня. – Что ты с ними делаешь?

– Я их ем, – признался Дружок.

– Ешь? – Дядя Ваня не на шутку перепугался. – С тобой все в порядке?

– Пап, ничего страшного нет. Улитки просто изумительные! Сам попробуй, если не веришь.

– Нет уж, спасибо, – отказался дядя Ваня. Он посмотрел, с каким наслаждением Дружок расправляется с улиткой, и сказал: – А ты, я вижу, гурман.

– Кто? – не понял Дружок.

– Любитель улиток.

– А-а-а… Попробуй, ты тоже станешь гурманом.

– Спасибо, но я пока воздержусь…

Прошла еще неделя. Завязи сформировались в небольшие плоды. Одни напоминали клубни картофеля, другие – початки кукурузы, третьи – бананы. Удивительно, но одни и те же растения давали разные плоды.

Дружок, который уже наелся улиток, решил отведать местных «бананов». Результат оказался плачевный. «Бананы» имели запах клубники и вкус жгучего перца. Дружок со слезами на глазах прибежал к дяде Ване и знаками стал просить о помощи. Дядя Ваня долго не мог ничего понять, а потом дал Дружку шоколадку.

Дружок успокоился, вытер слезы и сказал:

– Наверно, еще незрелый…

Между тем комета приближалась к Солнцу, и на ее поверхности с каждым днем становилось все жарче и жарче. Природа готовилась к смерти в пожаре солнечной радиации и к будущему воскресению.

Синяя трава пожухла и порыжела от солнца. Ее плоды – «початки», «бананы» и «клубни» – созрели и стали лопаться, разбрасывая вокруг желтые семена. Жуки рыли в земле глубокие норы и уносили семена в подземные кладовые. Вслед за жуками ползли и улитки. Видимо, там они надеялись переждать «сезон палящего зноя».

Дружок попробовал спелые «бананы», и на сей раз они оказались не только съедобными, но и питательными.

«А что, если на всякий пожарный случай сделать запасы?» – подумал Дружок и занялся сбором урожая.

Дядя Ваня не стал его отговаривать.

Настал день, когда трава почернела и рассыпалась в порошок. Жуки и улитки на целый месяц спрятались под землю от губительного действия солнечной радиации.

Дядя Ваня понял, что им с Дружком тоже пора прятаться. И они закрылись в специальной каюте за тройным слоем теплоизоляции.

Земля сообщала по радио, что помощь близка, уверяла, что все будет хорошо. Дружок был на удивление спокоен и послушен. Добровольное заточение в спецкаюте он воспринимал как неприятную необходимость. Впрочем, Дружок не скучал. Дядя Ваня научил его играть в шашки, и они играли чуть ли не круглые сутки. А каждый раз перед сном дядя Ваня читал Дружку русские народные сказки.

Месяц пролетел незаметно. Тепловые и радиационные датчики показали, что космонавты могут выйти на поверхность кометы. Они вышли и глазам своим не поверили.

На «поле» вокруг «Одиссея» появились розовые всходы свежей травы. Тут и там желтели цветы. По листьям ползали красные жуки и белые улитки. Жизнь на комете воскресла. Все росло и цвело с новой силой.

– Что же это получается? – сам себя спросил Дружок. – Вторая весна наступила?

– Выходит, так, – вздохнул дядя Ваня. – Жаль только, что через месяц, когда комета улетит далеко от Солнца, наступит зима, и не простая, а космическая. Все эти травинки и букашки замерзнут. Зима будет длиться целых три года. До тех пор, пока комета снова не вернется к Солнцу.

– Значит, наши букашки закопаются глубже в землю и подождут до весны, – сказал Дружок. – Они же знают, что весна обязательно повторится. Если знаешь, можно надеяться. А если надеешься, можно жить дальше. Лично я вот так думаю.

– Да ты у меня стал настоящим философом, – улыбнулся дядя Ваня.

И вновь отцвели цветы, и вновь созрели плоды. И вновь жуки и улитки собрали урожай в подземных кладовых.

Комета удалялась от Солнца и медленно остывала. Погас ее газовый хвост. В небе появились свинцовые тучи, из которых шел то снег, то град. Наступала зима. Комета превращалась в безжизненную ледяную глыбу.

Спасательная экспедиция была уже совсем близко. Дядя Ваня получил приказ покинуть комету. Стыковка со спасательным кораблем была назначена на завтра.

Очень хотелось домой – на Землю. Но было грустно покидать комету, которая на долгих три месяца стала домом для двух космонавтов.

Дядя Ваня и Дружок вышли из корабля в последний раз взглянуть на свое «поле». Теперь оно было наполовину засыпано снегом. Розовая трава пожухла и заиндевела. Жуки и улитки давно попрятались по своим норкам.

– Папа Ваня, – грустно сказал Дружок. – Мне стыдно, что раньше я ел улиток… Нашу комету ждет долгое и опасное путешествие сквозь ледяные просторы Вселенной. И я очень хочу, чтобы жуки и улитки выжили в этих суровых условиях. Я хочу, чтобы жизнь на этой комете никогда не исчезла.

– Я тоже этого очень хочу, – ответил дядя Ваня…

Семена, собранные Дружком на комете Фокса, побывали на Земле – в лаборатории Института Космической Биологии. Сотрудники лаборатории предложили засеять этими семенами еще какую-нибудь комету. Вдруг и там приживется синяя трава?

Удобный случай вскоре представился. Мимо Земли пролетала недавно открытая комета. Ее и засеяли семенами синей травы…

Теперь в Солнечной системе стало одной синей кометой больше…

Воробей Васька… Что, уже смешно? Конечно смешно, имя-то кошачье. Но так мама назвала. Ей в свое время сильно досталось от кота Васьки, и она самого крупного птенца, который вылупился из яйца первым, назвала Васькой в надежде, что он вырастет и выклюет тезке глаз. Остальных вообще никак не назвала, воробьев редко называют сразу. Имя они зарабатывают: Драный Хвост, Кривая Лапа, Острый Клюв. Почти индейские какие-то имена.

Так вот: воробей Васька летел по улице, а кот Васька соответственно шел. И оба они увидели объявление: «Киностудии требуется кот на роль второго плана и крупный воробей для работы каскадером». Объявление висело высоко для кота и низко для воробья. Поэтому кот потешно подпрыгивал во время чтения, а воробей зависал на «котоопасной» высоте. Коту объявление обещало сметану, а воробью – семечки. Слюни у кота потекли сразу, у воробья слюни не потекли, у воробьев вообще со слюнями напряженка. Но воробья Ваську ужасно взволновали слова «каскадер» и «семечки». Семечки он научился красть у старушки, которая торговала ими на углу.

Занятие вкусное, но опасное. Так что каскадерский опыт имелся. В объявлении требовался крупный воробей.

– Эй ты, котяра, я достаточно крупный?

– М-да. – Кот облизнулся.

Кот читал быстрее воробья, и, уже прочитав объявление, он подпрыгивал, в надежде схватить того. Но воробей был бдителен. На киностудию воробей прилетел первым, так как он летел высоко и по прямой, а еще – он точно знал куда, так как сверху все видно. Кот бежал петляя и постоянно спрашивал дорогу у встречных котов и кошек. Один раз его жестоко облаяла собака, и он за лез на дерево и сидел, пока ее не увела хозяйка.

Воробьев на киностудии было достаточно, кинопробы шли полным ходом. Ассистентка режиссера в короткой юбке измеряла воробьев сантиметром. Когда прилетел Васька, кинорежиссер сразу поманил его пальцем, а остальным сказал: «Спасибо. Кыш!» А то… Воробей Васька был в полтора раза крупней предыдущего лидера. И видно это было без сантиметра, но его тоже измерили для порядка от клюва до хвоста – 14 сантиметров. Скажете, таких больших не бывает… А это вообще-то сказка. Скажете, бывают и побольше. Может, и бывают, но не прилетели, и роль досталась воробью Ваське.

Котов на киностудии тоже было навалом. Они сидели в загончике за сеткой-рабицей, мяукали, урчали, скребли лапами землю, грызли сетку, в общем, вели себя как их родня в зоопарке. Хотя каждый явился сюда добровольно, и никого силком не держат – скатертью дорога. А когда явился кот Васька (наш Васька) – Васек там тоже было немерено, – помощник режиссера, руководивший кастингом, поманил его пальцем, а остальным сказал: «Спасибо. Брысь!» А то… Мать у нашего кота была кошка уличная, беспородная, а папа – кот сиамский. И кот Васька получился огромный и очень красивый, с густой шерстью, сиамского окраса, морда – во-о-о!

В кабинете режиссера воробей уселся на подоконник, а кот забрался на колени к ассистентке.

– Итак, – сказал режиссер, – я – режиссер, меня зовут Феликс Нилов, друзья зовут меня Феллини, я не обижаюсь, и с вами, надеюсь, мы станем друзьями. – Режиссер слегка порозовел.

«От скромности», – решил воробей.

– А меня зовут Елена Владимировна, можно – Ляля, – сказала ассистентка.

– Глеб, – сказал помощник режиссера, подошел к коту, протянул руку и ласково потрепал кота за шею, протянул, было руку и к воробью, затем внимательно сравнил размеры своей ручищи и воробья и добавил: – Ну и тебе привет.

– А теперь вы представьтесь, – обратился Феллини к нашим героям.

– Васька, – сказал кот.

– Васька, – сказал воробей.

Кот перевернулся на спину, вытянул все лапы в стороны:

– Мру, мру, уморили, тоже мне тезка. Да вы нас, поди, путать будете.

Глеб снял очки, погрыз дужку:

– Пернатый, а ты не сочиняешь?

– Нет. Не сочиняю. Я бы получше выдумал, – надулся воробей.

– Это не проблема, воробья будем звать Васька, а кота – Василий. Кот крупней, – предложила Ляля, и все согласились.

Слово взял режиссер:

– Итак, мы снимаем фильм из жизни снегирей. Фильм правдив не по-детски. Там будет сцена гибели главного героя в лапах кота. Все артисты-снегири категорически отказались сниматься в этой роли без дублера. Дублеры-снегири тоже улетели. Мы решили загримировать воробья…

Услышав это, воробей Васька упал на бок, закатил глаза и поджал лапки, разумеется, со страху.

Но режиссер пришел в неописуемый восторг:

– Вот так и надо будет лежать, молодец!!!

Воробей открыл один глаз:

– Я, конечно, не трус, но как у вас с техникой безопасности?

Режиссер был готов к этому вопросу:

– Кот получит строгие инструкции, с него будет взята подписка, в случае поедания воробья или его инвалидизации кот сметану не получит.

Кот сразу скис. А воробей догадался, что красивое слово «инвалидизация» означает поедание частичное, вернее, отгрыз лапы или хвоста. Воробей заявил:

– Я ему не верю. Пусть ему когти подрежут и морду скотчем замотают.

Кот заорал:

– Не дам!

Режиссер бесстрастно продолжал:

– Морду скотчем нельзя, мы будем брать крупный план морды, а вот насчет когтей мы консультировались с ветеринаром – они отрастают. Пока отрастут, будешь жить при киностудии на полном обеспечении, «Вискас» три раза в день, про сметану не забыл? – Режиссер достал из холодильника банку сметаны емкостью один литр, сунул туда палец и дал облизать коту, потом поставил банку на подоконник рядом с воробьем: – Почувствуй разницу.

Кот сначала смотрел, не мигая, широко раскрыв глаза, затем прищурился и миролюбиво промямлил:

– Банку побольше.

– Ну, по рукам, вернее, по лапам, короче, по конечностям, – обрадовался Феликс.

Ляля, держа одной рукой кота, другой отпечатала тексты договоров, достала штемпельную подушку. Режиссер подписал бумаги, а кот и воробей поставили отпечатки своих лап. После этого кот стал облизывать лапу и перемазал всю морду.

– Темнота, – произнес воробей и попросил салфетку.

– Ну вот, – завопил Феликс, – кот измазан, куда ты смотрела, Ляля?! Беги за кошачьим шампунем, мыть будем.

Ляля принесла шампунь и пластмассовый желтый тазик. Глеб сходил и набрал воды. Кот, прижав уши, мел по полу хвостом и злобно шипел.

– Девочке мыть кота?! А что будет с моими руками? – вопрошала Ляля, пародируя рекламу «Феари».

Но ее никто не слушал. Феликс и Глеб, глядя на кота, одинаково восклицали: «Какой типаж! Какой типаж!» Воробей смотрел с интересом, воробьи любят, когда собака дерется с котом, когда дети привязывают к кошачьему хвосту пустую консервную банку, но купание кота – это зрелище покруче. Минут через пятнадцать кот стал шипеть тише и реже.

– Батарейки сели, – съязвил воробей.

Феликс налил в крышку сметаны. Кот вылизал крышку, шипение прекратилось, хвост замер. Кот принял решение. На самом деле кошки машут хвостом не только когда злые, но и когда не уверены и не знают, что делать. Кот во время мытья никого не поцарапал и не укусил, но мяукал очень жалобно и глядел так печально, что воробью даже стало его жаль.

«Интересно, – подумал воробей, – что это за продукт такой – сметана, что кот стал доступен для народа и прост в употреблении». Он подлетел к банке, сел на край и клюнул – голова погрузилась в сметану.

Завернутый в полотенце кот хохотал, будто его щекотали.

– Ну вот, – начал сердиться режиссер, – теперь воробей измазан.

– Воробья мыть не надо, начальник, – развязно заявил повеселевший кот, – давайте я его оближу, я от таких загрязнений очищаю легко и охотно – языком. – И кот показал язык – розовый язык меж белых отменных зубов.

В первый день съемок снимали крупные планы. Кот был еще при когтях. Он лез по дереву, полз по ветке, прыгал на игрушечного поролонового снегиря, а потом вместе с ним падал с ветки в снег. Сначала кот вел себя добродушно, хищником от него и не пахло.

– Когти, когти!!! Выпустить когти!! Мне нужен крупный план когтей!! – орал Феликс. – Я не вижу зверя!! Ну сделайте с ним что-нибудь…

Кот зевал. Поролоновый снегирь его явно не вдохновлял.

Глеб подошел и заорал коту в ухо:

– Завтра тебе когти обрежут! – и дернул кота за хвост.

Воробей хохотал от души. Кот озверел: он вращал глазами, скалил зубы, шипел, когти вылезли, как кинжалы.

– Уже лучше, – обрадовался Феликс.

После каждого дубля Ляля гладила кота и кормила колбасой.

– Колбасы не давать, – скомандовал Феликс.

Кот превзошел самого себя. За когти, за колбасу, за этого нагло ухмыляющегося пернатого, за все ответил поролоновый снегирь. От него ничего не осталось. Кот выковырял лапой из зубов остатки поролона и заявил:

– Сметану в студию!

– Не возражаю. Ляля, налей ему сметаны, заслужил, – сказал режиссер.

Воробей притих. Кот съел сметану, но все еще нервно вздрагивал и мел хвостом. Ляля чесала кота за ухом и шептала:

– Успокойся, я сегодня возьму тебя домой. У меня мягкий диван, телевизор, сметана…

Глеб и Феликс дружно хвалили кота, интересовались, не сменить ли ему имя на Оскар. Кот вежливо отказался. Невесело было только одному воробью. Он представил себе завтрашнюю съемку, этого оскароносного героя второго плана, и у него созрело твердое желание смыться. Для начала он залетел на рябину и пристроился поближе к стволу на верхней ветке.

Наконец-то съемочная группа обнаружила отсутствие воробья.

– А где воробей?! – закричали все и закрутили головами.

Догадались спросить кота. Кот понюхал воздух, задрал морду вверх:

– Вон он – на рябине. Сдрейфил.

– Спускайся, мы уже собираемся, сейчас на студию поедем, автобус ждет, – кричали все воробью.

– А я и долететь могу.

– Никто не сомневается. Но вместе веселее.

– Это кому как. Некоторым лететь веселее.

– Так, может, кот не врет, ты струсил?

– Кот врет. – Воробей перебрался на ветку пониже.

– А в автобусе семечки…

– Я не заслужил.

– Есть мнение, что заслужил.

Семечки – это вещь. Феликс зашел в автобус, вытащил из сумки полиэтиленовый кулек с семечками, поставил себе на колени и аккуратно завернул края. Натюрморт. Против семечек кто устоит, разве что кот, да и то, потому что клюва нет. Воробей Васька залетел в автобус, сел прямо в кулек. Путь к сердцу воробья и не только воробья, сами понимаете, один. Съемочная группа быстро затащила аппаратуру в автобус, и все поехали на студию.

На студии режиссер посовещался с помощником, и они попросили Лялю:

– Слушай, возьми и воробья с собой. Для установления дружеского контакта между артистами. А то ему тут скучно будет. А отпусти его к нему домой, как бы мы не остались без каскадера. Передумает. А контракт, что ему, пернатому, контракт…

– А в результате контакта мы без воробья не останемся?

– Коту надо доверять. Завтра съемка. Там ситуация покруче будет.

– Ладно. Подвезете меня до дому?

– Не вопрос.

Дома у Ляли было чистенько и уютненько: коврики, мягкие кресла. Воробью понравилось, но он чувствовал себя гостем и не сразу решил, где устроиться. Хорошо бы на люстре, кот не достанет, но свет загорится – станет жарко. Он долго летал по комнате, пока кот устало, с обидой в голосе не сказал:

– Да не буду я тебя есть!

Воробей выбрал бюст Пушкина, в городе на Пушкине не посидишь, там вечно голубями занято. А кот сразу представил себя хозяином, у него даже голова закружилась от желания остаться здесь навсегда.

«Завтра, – решил он, – вцеплюсь когтями в ковер, и пока не пообещают оставить здесь, перетаскивать меня можно будет только вместе с ковром».

Кот ходил кругами, терся об ноги, заглядывал Ляле в глаза. Валяться на диване, драть ковер, висеть на шторах – это он планировал, но не сразу, а где-то через полгода. Сейчас он был сущим ангелом.

Воробей таких планов не строил, он знал: если птица живет в доме, она живет в клетке в прямом смысле этого слова. Чем бы не кормили, а за решеткой плохо. Другое дело – иметь балкон, на который всегда можно прилететь и найти корм. Тот же черствый кусочек хлеба… Одно дело – ты его на помойке нашел, совсем другое, когда его специально для тебя на балкон положили. На балкон воробей очень рассчитывал, его желание было куда скромнее кошачьего, оно не затрагивало жилплощадь.

Ляля включила телевизор. Сначала шел мультик «Том и Джерри», кот был возмущен и попросил убрать это безобразие. По другим каналам шла стрельба и все падали, падали… Наконец нашли передачу о дикой природе, показывали страусов. Это устроило всех, и Ляля ушла на кухню готовить ужин.

– Ничего себе птичка, корова целая, – сказал кот.

– Какая она птичка, она же не летает, – сказал воробей.

– А я с тобой согласен, птица должна летать, иначе она не птица!

Воробей чуть не свалился с Пушкина, оказывается, кот не так плох и может быть приятным собеседником. Кот продолжал льстить:

– А ты – смелый. Не каждый бы согласился быть каскадером.

– Факт – не каждый.

– Ты вот и сметану попробовал, и семечки, скажи, что вкуснее: семечки или сметана?

– Конечно семечки.

– Я хочу попробовать семечки.

– В чем же проблема. Вон мешок на столе.

Кот залез на стол, сунул морду в мешок, набрал в рот семечек, пожевал и отправился выплевывать их на балкон. Вернувшись, кот заявил:

– Грубая пища. Как ты их ешь?

– Склевываю, да и все.

– А как тебе сметана?

– Ничего. Была бы пожиже, можно пить.

– Темный ты. Сметана чем гуще, тем лучше. А колбасу ты ел?

– Слушай, а ведь я ел сосиску в парке в летнем кафе в прошлом году. Мужик принес, поставил на стол тарелку, пошел за компотом, а голуби сели на стол, все сбросили. А украсть у голубей легче легкого, они такие неповоротливые. Одну сосиску я у них увел. Вкусно!

– Ой! Брат, брат мой, да мы с тобой хищники!

Воробей призадумался: из-за одной сосиски попасть в отряд хищников не хотелось, но портить отношения с котом в его планы тоже не входило, завтра съемка, и он дипломатично ответил:

– Грешен, батюшка.

Кот пришел в восторг:

– Никогда не знаешь, где можно встретить родственную душу.

Ляля на кухне соображала, что бы такое приготовить, чтобы сразу на троих. Решила сварить гречку и сосиски, воробью – гречку, коту – сосиску, себе – и то и другое.

Утром кот начал воплощать свои планы в жизнь. Картина отдирания кота от пола была душераздирающей. Кот орал громко и жалобно. Приподнять его можно было только с ковром вместе на пятнадцать-двадцать сантиметров от пола. Ляля уговаривала кота, звонила Феликсу. Кот стоял на своем, стоя на Лялином ковре и вцепившись в него всеми когтями. Ляля устала, села в кресло. Вид у нее был озабоченный. Кот повернул голову и опасливо посмотрел на нее. Ляля думала. Кот, конечно, красив, но это такая ответственность: и возвращаться надо домой вовремя, и в отпуск просто так не уедешь. Хотелось понаблюдать за котом до конца съемок, а потом уже принять решение. Ее любимая героиня, Скарлет, говорила: «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра». Вот и Ляля совершенно не хотела думать о дальнейшей судьбе кота сегодня, а уж тем более принимать скоропалительные решения.

Но кот пошел ва-банк. Воробей тоже пытался его уговорить:

– Слушай, тезка, она сейчас совсем рассердится и вечером нас не возьмет.

– Возьмет. Меня насовсем возьмет.

Воробей сел к Ляле на плечо и прошептал на ухо:

– Ляля, ты, если его брать не хочешь, соври ему, и поедем.

– Вот еще! Я еще врать должна. Не буду я врать. Я ему сейчас когти обрежу, помогу гримеру, ему все равно сегодня на киностудии должны обрезать когти. Так что сцепление с ковром я ему уменьшу.

Кот вытащил лапы из ковра, причем заднюю левую с большим трудом. Ляля облегченно вздохнула, но не тут-то было: кот забился под диван. Ляля села на диван и спокойно сказала:

– Есть два варианта развития событий: первый – я беру швабру с мокрой тряпкой, второй – я беру соседского кота Пупсика, хороший, между прочим, кот, воспитанный.

– Щас!!! У меня контракт, – раздался голос из-под дивана.

– Вспомнил про контракт? Заплатишь неустойку за срыв съемок и гуляй, Вася.

– Ну вот, и пошутить нельзя, – заюлил кот.

На киностудию приехали: злая Ляля, взъерошенный печальный кот и воробей. Что на душе у воробья, по его внешнему виду понять было нельзя, но воробей тревожился, потому как кот был не в духе. Когда коту подрезали когти, он ругался, но по-своему, по-кошачьи, никто даже не обиделся и не сделал ему замечания. Для начала решили снять картинку: кот и настоящий снегирь, снегирь сидит, кот крадется по ветке дерева, но не прыгает. Кот повеселел, стал разминать лапы, шерсть на загривке, правда, оставалась взъерошенной, но ее пригладили щеткой и сбрызнули лаком для волос. Кот зачихал, прочихался и сказал:

– Зачем этой бякой полили?! Сказали бы мне, я бы ее сам уложил.

Феликс хмыкнул:

– Тоже мне Зверев.

Снегирь сел на ветку, но как только кот полез по стволу, улетел. Его звали, стыдили, говорили, что у кота обрезаны когти.

– Зато зубы целы, – резонно заявил снегирь.

– Ой-ой-ой! У тебя самого-то неправильный прикус, – съязвил кот.

Феликс заорал:

– Всех выгоню, всех нарисую на компьютере, все давно так делают, один я вожусь с этой фауной, всех вас в Красную книгу!!

– Съемка в вашем фильме – прямой путь в Красную книгу. – Снегирь знал себе цену и ни одним пером ради искусства жертвовать не хотел.

Глеб предложил Феликсу:

– Да отстань ты от него, потом смонтируем.

– Ладно, а где воробей?

Воробей сидел на камере и с интересом наблюдал за происходящим.

– Почему он еще не загримирован?!! Ляля!!!

Воробья гримировали два часа: приклеивали дополнительные перья, меняли форму клюва и красили. Он взмок, ему показалось, что самое страшное – это не кот, а грим.

Кот сидел рядом и спрашивал гримершу:

– А эти краски пищевые? С ними можно есть воробьев?

Гримерша, смешливая конопатая тетенька, хохотала и показывала коту разноцветный кулак. Появился снегирь и брезгливо посмотрел на воробья:

– Пугало. Это на меня совсем не похоже, безобразие.

– Конечно, не похоже, ты – глупый и трусливый. – Кот оскалил зубы и застучал ими, имитируя пулеметную очередь.

Снегирь улетел.

Воробей посмотрел на себя в зеркало и сам себе ужасно понравился. Он был честной птицей и понимал, что снегири гораздо красивее воробьев. Он спросил кота:

– Как я тебе?

– Съедобно, – сказал кот.

– Ты все время как-то так шутишь… У меня с чувством юмора, конечно, все в порядке, ноты постоянно намекаешь, что меня можно съесть.

– Ты че, ты че?! Обиделся? Извини. Да ты не бойся. Во-первых, друзей не едят, тут вокруг столько всяких летает, кого можно съесть. А во-вторых, сметана – это СМЕТАНА!

– Мотор! Камера!

Первый дубль не удался. Все-таки сработал инстинкт самосохранения. Воробей за долю секунды до того, как его должен был схватить кот, взлетел, а кот упал в кучу снега. Один.

Феликс сказал Ляле:

– Сметаны налить, семечек не давать.

Воробей вернулся на ветку и попросил:

– Дайте коту побольше сметаны.

Сметаны добавили. Кот обрадовался:

– Спасибо, друг!!!

Потом сделали пять нормальных дублей, когда кот с воробьем в лапах падал с ветки. Феликса все что-то не устраивало, он хотел и шестой дубль, но сметана в кота уже не помещалась. Воробей семечки оставлял на потом, а кот перед сметаной не мог устоять. И кот честно и грустно сказал:

– Я больше не могу.

Сочетание грустного голоса и счастливой морды было потрясающим зрелищем.

– А кто же будет есть литр сметаны?

Кот икнул:

– Я, но потом.

Все засмеялись, обступили Васек и захлопали в ладоши. Феликс объявил:

– Всем спасибо! Вы оправдали мои надежды. Забегайте, залетайте, может, какие-то роли подвернутся. Так: кот временно проживает на киностудии, «Вискас» в шкафу, сметана в холодильнике.

Кот жалобно поглядел на Лялю. Ляля показала коту язык, но потом рассмеялась:

– Ладно, возьму этого вымогателя себе.

Феликс продолжил:

– Ну, с новосельем! А тебе, воробей, куда семечки доставить, ты же три килограмма не унесешь?

– А можно поставить мешок к Ляле на балкон?

– Нет проблем, – Ляля взяла мешок в левую руку, правой сгребла кота, – только бегемота мне на следующей картине не предлагать.

– А сметана?!!

Вопль кота растворился в хохоте. Но Глеб сбегал и принес желтый тазик, в котором мыли кота. В тазик сложили семечки, поставили сметану, кот свернулся калачом вокруг банки, а воробей сел на крышку.

Вечером воробей прилетел на Лялин балкон проверить наличие семечек. Увидев мешок с семечками, он радостно зачирикал. Кот услышал, подбежал к окну, увидел воробья, вылез через форточку на балкон:

– Привет!

– Привет! Ну что, буржуй, устроился?

– А то… Мне уже столько всего купили, даже кровать. Да, да, специальная кровать для кота.

– Да. Специальную кровать для воробья никто не купит, ее даже не изобрели.

– Ну, на конструктора я не учился, но о проблеме твоей кровати я подумал.

– Ты подумал обо мне?!

Кот вытащил из коробки, стоящей в конце балкона, старый валенок:

– Смотри, это даже не кровать, а целый дом. В нем и зимой можно жить.

Воробей залез в валенок. Кот засунул морду в валенок и заявил:

– Попался!!!

– Попался, попался. – Воробей уже перестал обижаться на шуточки кота.

Разве на друзей обижаются, особенно на тех, которые о тебе заботятся?

Воробей вылез из валенка, сел рядом с котом, прислонился к теплому кошачьему боку:

– Слушай, ты такой добрый, такой заботливый. Мне с тобой рядом не страшно и интересно. Но есть у меня один вопрос… Боюсь, обидишься.

– Постараюсь не обидеться. Валяй.

– Мама говорила, что ты однажды чуть ее не съел. Правда?!!

– Правда. Молодой был, глупый, голодный. И воспитание было соответствующее. Моя мама учила – лови, ешь, но ты поверь, я никого ни разу не съел. Я не охотник, я – артист. Я на задних лапах стоять умею, ходить, правда, не получается – на бок заваливаюсь. А стоял хорошо, меня даже люди кормили за это. Но это, ты сам понимаешь, далеко от искусства, это – попрошайничество.

– Я так рад, что ты никого не съел.

– Сейчас сам радуюсь. Артистам дурная слава ни к чему.

Кот и воробей долго сидели рядом. А когда солнце стало исчезать за горизонтом, раздался голос Ляли:

– Васька, ты куда делся?!

Кот потянулся и гордо сказал:

– Мне пора, – и залез через форточку в квартиру.

Воробей залез в валенок и, засыпая, прочирикал:

– Говорят, кот гуляет сам по себе. Может быть, и гуляет… Но самое свободолюбивое существо – это воробей.

Пес жил в том самом городе, где было много фонарей и поэтов. Пес был не лохматый, но и не гладкошерстный, не большой и не маленький. Он был грустный.

Однажды пес решил пойти к доктору, чтобы тот дал ему лекарство от грусти. Когда он увидел доктора, бородатого, строгого, пахнущего докторской колбасой, пес сразу понял: этот доктор ему поможет.

– Здравствуйте, – поздоровался пес, потому что был вежливый. А еще умел говорить, как и все псы, у которых грустные глаза. Вы, конечно, можете сказать, что это враки, – пытались же вы заговорить с грустным псом, а тот не ответил. Я открою секрет: они очень стеснительные. Просто ужасно! И никогда не станут хвастаться своим умением говорить по-человечьи.

Доктор снял очки, посмотрел на пса, потом снова надел и снова посмотрел.

– Так-так, – с казал доктор, и пес сразу понял, что тяжело болен. – Ну-с, садитесь, многоуважаемый. На что жалуетесь?

– Грустно мне, – ответил пес и смущенно потупил глаза, потому что ему приходилось говорить, а он не какой-то там хвастун.

– Так-так. Какое ваше любимое время года? – спросил доктор.

– Осень, – признался пес.

– Стихи сочиняете?

– Каждый день.

– Так-так. Кошек давно гоняли?

Пес задумался, но не смог вспомнить, потому что это было, наверное, лет сто назад, а может, и двести.

– А когда последний раз кого-нибудь кусали?

Пес покраснел.

– Это же невежливо! – ответил он.

– А по ночам что делаете?

– Мечтаю…

Доктор потрогал у пса нос, определил на глаз угол отвисания ушей и длину улыбки. Это лучший способ определить запущенность болезни у грустных псов. Только вот улыбнуться у пса никак не получалось. Поэтому доктор снова сказал «так-так», и пес понял, что его болезнь, скорее всего, неизлечима.

– У вас, многоуважаемый, деп-рес-сия!

Пес немножко испугался сложного слова, но не забыл записать в блокнот – он всегда заучивал новые длинные слова, чтобы однажды стать профессором.

Доктор дал ему рецепт и бутерброд с колбасой. Потому что на голый желудок нельзя начинать лечение.

Пес развернул бумажку и прочел:

– Укусить прохожего – три раза в день.

Загнать кошку на дерево – утром, после обеда и вечером.

Десять капель валерьянки – перед сном.

Пес грустно вздохнул, потому что именно эти вещи он не любил делать больше всего на свете!

И вот, вместо того чтобы сесть у окна, зажав в одной лапе ручку, а в другой – лист бумаги, и писать стихи, глядя, как осенние листья один за другим слетают с дерева и вальсируют в пасмурном небе, пес отправился кусать прохожих.

Только он нарочно шел пустынными дорогами. Чтобы никого не кусать. Так он добрел до пруда в городском парке. В пруду плавали утки, а незнакомая бабушка с добрым лицом бросала в воду хлебные крошки.

– Здравствуйте, – поздоровался пес. Он был вежлив и не стал бы кусать без спроса. – Разрешите вас укусить?!

Бабушка очень удивилась, у нее даже очки слетели с носа в пруд, и она сама чуть не упала в воду вслед за очками.

«Никогда! Никогда, – сказала про себя бабушка, – я не встречала таких псов! Никто не просил у меня разрешения укусить меня. Какой милый, вежливый пес!»

Грустному псу сразу же расхотелось кусать такую добродушную бабушку. Если бы она была злой – другое дело, а добрых бабушек кусать нельзя.

– Давайте я вам лучше помогу уток кормить, – предложил пес.

Перед сном он выпил валерьянки, но все равно промечтал до полуночи, прислушиваясь, как ветер шепчется с деревьями за окном и тихонько стучит в окно дождевыми каплями.

На следующий день он решил с утра погонять кошек. Пес взял зонтик со сломанной ручкой – свой любимый зонтик с узором из желтых листьев и отправился на прогулку. Под деревом в парке сидела большая полосатая кошка, такая большая и такая полосатая, что пес принял ее за тигра. И сразу расхотел за ней гоняться. Но он вспомнил про доктора и с грустным вздохом шагнул к кошке.

– Гав, – сказал пес.

Кошка, которая была на самом деле сбежавшей из зоопарка тигрицей, удивилась.

«Никогда, – сказала про себя тигрица, – никогда и никто не отваживался сказать мне „гав!“. Какой храбрый пес!»

А пес подумал, что таких бесстрашных кошек нехорошо гонять. Трусливых еще можно, а вот бесстрашных нельзя.

И он вежливо проводил ее до станции метро, потому что большая полосатая кошка, которая была на самом деле тигрицей, собиралась уезжать домой на юг.

Пес снова пошел к доктору сказать, что такое лечение никуда не годится. А еще в надежде, что его угостят колбасой.

Только он не знал, что бабушка, которая кормила уток в парке, приходилась родной бабушкой его доктору. Она в это время как раз принесла ему бутерброды.

– Здравствуйте, – сказал пес.

– Какой вежливый пес этот твой пациент, Феденька!

Доктор даже забыл сказать «так-так». Он смутился, потому что все его звали Федор Федорович и только бабушка Феденькой.

– Вы, Мария Петровна, не мешайте мне лечить пациентов.

– А ты его, Феденька, неправильно лечишь. Ты его плохим вещам учишь: гонять котов и кусать бабушек.

– Так все здоровые псы делают! – воз мутился доктор Федор Федорович.

– Так делают невоспитанные псы. А этот пес умный и вежливый. Ты лучше пропиши ему полкило докторской колбасы в день съедать!

Федор Федорович поворчал немного, но написал в рецепте: «Колбаса докторская, 500 грамм, принимать каждый день». Потому что бабушек надо слушаться, они много прожили и знают все на свете, даже то, что грустные псы умеют разговаривать.

И тут пес сразу же пошел на поправку. Правда, он не бросил сочинять стихи и слушать песню дождя по ночам, но он стал профессором и даже получил докторскую степень.

А все потому, что он лечился колбасой не какой-нибудь, а докторской!

Ты, сынок, часто просишь меня рассказать что-нибудь из моего детства. Из моего такого далекого, почти совсем забытого детства. Думаешь, я помню это свое детство? Ох, сынок мой, коротка человеческая память! Дошкольного детства я вообще не помню, только какая-то скала у моря и плеск волн – мы ездили с родителями на море, когда мне было года три. А школьное детство – это только ряд тусклых утр, когда бредешь в школу, где серо, как в ведре уборщицы. А потом сиденье дома – а я ох как много сидел дома один. Или какое-то пустое гулянье с друзьями между плечистыми многоэтажками. Впрочем, один период в моем детстве был особым. Тогда-то и случилось со мной то, о чем непременно стоит тебе рассказать, только это слишком невероятная и странная история. Однако, пожалуй, лишь об этой истории я и вспоминаю, когда думаю о своем далеком, смутном и загадочном детстве, о том детстве, о котором просишь ты меня рассказать, мой мальчик.

Что же тогда случилось? Длилось все не больше полугода, а пожалуй, и меньше, так – несколько месяцев. Мама моя тогда много работала, писала диссертацию и почти всегда пропадала в библиотеке. Кроме того, она была корреспондентом в газете и время от времени уезжала на два-три дня в командировки. А папа мой должен был уехать по работе на целый год куда-то очень далеко, чуть ли не в другую страну. И к нам приехала тетя Лиза. Маленькая, худая, с короткой стрижкой. Она была папиной троюродной сестрой и жила в Ленинграде. Уж не знаю, что у нее случилось, – но почему-то в родном городе ей негде было жить, и папа позвал ее к нам быть чем-то вроде няни. Как я теперь понимаю, она была очень несчастным и необычным существом. Лет ей было пятьдесят или даже больше. Она в свое время была чем-то сильно напугана, и в ее глазах так и остался этот страх и еще упорство. Словно она с этим своим страхом упорно и постоянно боролась. Она много кашляла, очень любила стихи и часто их читала себе под нос. А еще у нее была старая, засаленная тетрадка, где меленьким крючковатым почерком было записано множество стихотворений поэтов, которых в те времена найти было очень трудно. Ведь многих авторов не публиковали. Она умела красиво рисовать тушью, а еще акварелью, но лучше всего мелками. Кроме того, она ужасно много ела каких-то редких, крохотных и ужасно вкусных карамелек, всегда пахла этими карамельками и чуть не каждый день давала мне их целую пригоршню (они были старые, со стертыми картинками на фантиках, тетя Лиза привезла их целый мешок из Ленинграда). Мой папа был борцом за здоровый образ жизни и считал сахар белым врагом человечества. Он в первый же день запретил тете Лизе давать мне эти карамельки, но она все равно старалась незаметно засунуть мне в карман с десяток конфет. Мама говорила, что тете Лизе пришлось пережить очень трудные времена, и от слишком тяжелой жизни она стала курить, а потом бросила, но ей все равно очень хотелось курить, и, чтобы не курить, она сосала карамельки. Я, конечно, не мог понять, почему от тяжелой жизни курят и почему карамельки помогают, но, конечно, быстро полюбил тетю Лизу и с ее кашлем, и стихами, и смехом, и какой-то энергичной смелостью, и с этим вот карамельками. Из всех стихов, которые часто декламировала тетя Лиза, когда расхаживала по комнате, вернувшись с балкона, где любила подолгу стоять, смотреть на город и сосать свои конфетки, мне больше всего запомнилось стихотворение:

Дальше там говорилось о том, что он шел и шел, а потом попал в темный лес и пропал. А заканчивались стихи такими словами:

Тетя Лиза как-то очень весело и бодро прочитывала это стихотвореньице, но почему-то на последних строках голос ее всегда вздрагивал и глаза наполнялись слезами.

– А что же – кто-нибудь нашел этого человека? – спрашивал я.

– Еще нет, – отвечала тетя Лиза.

– А кому надо сказать, если найдешь?

– Нам. – И тетя Лиза усаживалась на диванчик и тянула меня за руку, заставляя сесть с ней рядом.

– Кому нам? – конечно спрашивал я.

– Мне, а я передам поэту, который это написал, – отвечала тетя Лиза.

– А что это за поэт?

– Хармс, – отвечала тетя Лиза.

– Хармс, – смеялся я, – смешное имя, Хармс.

– Да, он был смешной, – говорила тетя Лиза, – но и грустный, – прибавляла она, помолчав.

– Был? Он что, умер? – спрашивал я.

– Умер, но я ему все равно передам, ему это очень важно.

– Не понимаю, – пугался я, – ведь если человек умер, его уже нет.

– Не говори так, Сережа. – И тетя Лиза шлепала меня по носу сложенной бумагой. – Люди никуда не исчезают. Они после смерти живут, только по-другому.

– Нет, не живут, – спорил я.

– Живут, дурачок, – говорила тетя Лиза и шла на балкон, чтобы опять смотреть на город и сосать карамельки, а потом кашлять и расхаживать по комнате, бормоча то ли стихи, то ли еще что-то.

А я все сидел на диване и думал о человеке, который ушел с дубинкой и мешком из дома и зачем-то пошел в темный лес и пропал. Мне было жалко его и жалко этого смешного Хармса, который от того и был не только смешной, но и грустный, что этот человек ушел и пропал. И еще Хармс грустный, потому что умер, умер, но не исчез. Где-то есть. И просит, чтоб ему этого человека отыскали, который ушел. Наверное, он друг его, ему без него грустно, и даже то, что он умер, этот Хармс, все равно не помогло ему избавиться от грусти по своему другу. Мне это было знакомо. Ведь у меня был хороший друг на даче, ох и здорово мы с ним играли в солдатиков и в летчиков, каждое утро друг к другу бежали. А в предыдущем году, когда в начале лета я к забору того домика, где жил мой друг, подошел, то там какая-то девчонка с косичками качалась на качелях и толстый дядя пил что-то из бутылки за летним уличным столиком. Оказалось, мама моего друга не смогла снять домик на это лето. И они не приехали. Вот уж я скучал тогда! Вот и Хармс скучает, ушел друг этот, ушел, да еще в темный лес. А взял-то с собой всего ничего – мешок и дубинку. А что в мешке? Буханка хлеба, документы, соленое мясо да еще свитер – теплый толстый свитер из собачьей шерсти. Ведь ушел-то он зимой, но в оттепель. Было около нуля, и птички по-весеннему стали уже чирикать, но впереди еще было ползимы, и он знал, что будут морозы, и непременно взял этот свой любимый толстый свитер. А еще там у него была книжка, маленькая, старенькая и очень зачитанная. Такая, как и у тети Лизы, – у нее кроме тетрадки со стихами была еще эта книжечка. Она ее часто, быстро бормоча, читала, читала, когда никого не было. Я только видел случайно, когда вбегал без спросу в ее крошечную комнатушку рядом с кухней. Раньше это была кладовка, заваленная старыми велосипедами, ящиками с журналами и шубами. Но к ее приезду всю эту рухлядь свезли на дачу, и крошечная кладовка оказалась вполне пригодной для жилья комнатой.

Да, так вот, вышел этот человек с мешком, а там хлеб, свитер, документы да эта книжечка. Больше ничего. У тети Лизы тоже было не больше. Она приехала к нам из Ленинграда только с одной сумкой из коричневой кожи – сумка старая, с морщинами и потертостями. Она пахла, конечно, карамельками, ведь половину сумки занимал мешок с конфетами, а еще там было что-то из одежды, тетрадка и старая книжка. А документы у тети Лизы были все в кармане пальтишка. Она приехала в сентябре, почти совсем в начале, но было очень холодно, градусов семь. Приехала она за три дня до папиного отъезда. Мы вместе тогда ходили на большой вокзал провожать папу, папа с огромным чемоданом еле втиснулся в вагон, потом мы увидели его за стеклом. Он смешно сплющил нос о стекло, а мы махали. На перроне тетя Лиза все порывалась сунуть папе свои карамельки, но тот брезгливо отталкивал ее руку, а мама от этого морщилась и недовольно поглядывала на тетю Лизу. Вообще, как я теперь понимаю, мама не очень-то с тетей Лизой ладила. Она относилась к тете Лизе с раздражением, просто терпела ее до поры до времени. Да, к сожалению, это «до поры» наступило довольно скоро. Но до этого грустного дня тети-Лизиного отъезда произошло то самое, о чем мне хотелось тебе, мой мальчик, все-таки в этот раз рассказать. Хотя, может быть, это не так уж интересно и к тому же маловероятно.

Все началось в новогоднюю ночь, когда мама, как всегда, ушла в гости к своим друзьям, а я остался с тетей Лизой, которая долго сидела со мной, читала мне сказку – страшную и очень интересную сказку про холодное сердце, а потом поздравила меня с Новым годом, налила лимонада, дала шоколадных конфет. Потом позвонил папа из Красноярска и сказал, что привезет мне чучело настоящего ястреба. Потом мы сидели с тетей Лизой в комнате, погасили свет и смотрели на праздничное небо над Москвой. И я снова вспомнил о том человеке и о Хармсе, который по нему скучал. А этот человек ушел из дома зимой, утром, хоть и мороза не было, а все-таки уходить из дома зимой надолго не очень-то приятно. У него был мешок и еще дубинка. Что за дубинка? Может, Хармс немножко не так сказал – не дубинка, а дорожный посох. Ведь когда человек уходит из родного дома в долгое странствие, ему необходим дорожный посох, прочный и легкий посох. С таким вот посохом и ушел человек.

– Тетя Лиза, – сказал я почему-то шепотом, – мне все-таки ужасно хочется найти этого человека. Ведь Хармс просил.

– Просил, – отозвалась тетя Лиза. – Еще как просил.

– Но как мне это сделать, тетя Лиза?

– Как? Надо подумать. – И тетя Лиза села за стол и включила настольную лампу.

Праздничная ночь за окном пропала, вместо нее стали видны стол и склоненная голова тети Лизы там, за стеклом. Сначала она поскрипывала пером, которым пользовалась, когда рисовала тушью, потом взяла краски. Я долго глядел на нее, на ее отражение в стекле. Думал о человеке с мешком и дорожным посохом, думал о маме там, в гостях, представлял ее смеющейся, и мне было чуть-чуть обидно. И неожиданно заснул. Заснул и не заметил, как тетя Лиза перенесла меня в постель, как под самое утро пришла мама. Не заметил и то, как пришел Дед Мороз и положил под елку подарки.

С каким замиранием сердца я проснулся наутро и пошел чистить зубы, причем краем глаза, сдерживая дыхание, посматривал туда, под елку. Да, там было несколько свертков. И самый большой – мне. И вот я уже шуршал бумагой, стоя на коленках под ароматной елкой, – и вдруг, вместо неведомой и неожиданной игрушки, увидел четыре массивные книжки. Это был толковый словарь русского языка. «Тебе уже десять лет, – писал на открытке Дед Мороз, – и ты любишь читать, любишь наш прекрасный русский язык, такому мальчику – настоящий взрослый подарок». Странное дело, ведь мне дарили много хороших игрушек на все новые года, но я не помню ни одной, а вот эти тяжелые зеленые книги толкового словаря помню прекрасно. И прекрасно помню комок слез в горле, глухую прохладную обиду в груди. Потом мы с мамой и тетей Лизой пили чай с тортом «Сказка» – я его очень любил. Я никак своего огорчения не выказал, а тетя Лиза потом подарила мне красный пластмассовый меч в ножнах – и это было настоящее утешение, а еще самодельную книжечку, в четыре странички. На первом развороте был нарисован уютный домик со светящимся окном, вокруг снег, небо в точечках звезд и с тонким месяцем, а от дома идет тропинка, и по ней топает человек с мешком и дорожным посохом. А на втором развороте – тот же человек вступал уже в темный лес, где за каждым деревом маячили волки или даже разбойники. И конечно, там написан был тот любимый тети-Лизин стишок. А еще на обратной стороне последнего листа был нарисован Хармс. Он сидел грустно на лавочке и смотрел куда-то вдаль, туда, куда уходила пустая улица с одним только трамвайчиком и несколькими лужами на булыжниковой мостовой. А над улочкой нависал балкон с лепниной, который подпирала мускулистая кариатида. Я сразу понял, что это именно Хармс сидит на лавке, ведь он был немножко смешной – с длинным носом, в коротком пальтишке, совсем почти таком, как у тети Лизы, и всклокоченными волосами. Он был смешной и все-таки грустный. Он, конечно, ждал того человека, который ушел, ждал своего друга, который пропал в темном лесу, и надежды дождаться его было очень мало. Я тогда почти не обратил внимания на эту книжку. С меня довольно было тех четырех зеленых томов, которые предательски вылезли из-под красивой подарочной бумаги. Сунул ее куда-то между тетрадками и все. А ведь она на самом деле была прекрасной книжкой, чуть ли не самой лучшей книжкой на свете. Я очень жалею, что этой книжки я не могу показать тебе, мой мальчик. Ее нет у меня, она исчезла, а почему – может быть, узнаешь потом.

Как всегда, быстро летели каникулы, я то гулял с одноклассниками – катался с ними с ледяной горки к пруду, играл в хоккей на том же пруду или выкапывал в глубоком снегу таинственные ходы, где так здорово лазить, с ужасом ощущая, как за шиворот забирается комок ледяного снега. То сидел дома с тетей Лизой, она часто усаживалась на диван рядом со мной и рассказывала мне что-то о старых временах, когда по улицам стучали копытами лошади, а из труб городских домов поднимался дым, читала стихи и просто сидела за столиком и что-то выводила тушью. А я смотрел на нее, и было мне как-то очень хорошо рядом с ней. Мама немножко была недовольна, что я так полюбил тетю Лизу. Ей становилось обидно, что это не с ней я сижу рядышком на диване, с таким упоением слушая стихи и сказки. Но что делать, ведь у нее было очень много работы и к тому же – диссертация. Но все-таки мама дня через три после Нового года съездила со мной в Лужники покататься на коньках. Мама хорошо умела кататься. У нее была такая изящная белая шубка, она весело мчалась на коньках, взявши меня за руку, смеялась и была очень молодая, словно и не мама мне, а старшая сестра. Потом она купила мне в буфете апельсиновый сок и ореховое кольцо. А когда я все съел, мы пошли к метро по липовой аллее и я подбирал крохотные липовые орешки, разгрызал их и с удовольствием обнаруживал малюсенькие чуть сладковатые съедобные ядрышки внутри.

И все-таки чаще всего мамы дома не было. Она даже несколько раз ночевала на работе, ведь у нее были совершенно неотложные опыты. В один из тихих каникулярных дней мама в очередной раз осталась на ночь в своем институте, а тетя Лиза засиделась со мной вечером допоздна, читала мне книжку про дядю Тома, который был негр и хотел спастись от рабовладельцев. Я все никак не хотел ложиться спать, просил ее читать дальше, а время было позднее. Тетя Лиза наконец остановилась, вскинула на меня свои темные, немного испуганные и в то же время решительные глаза и сказала:

– А ты не забыл про того человека?

– Какого? – испуганно спросил я.

– Значит, забыл. А ведь Хармс ищет его и ждет. И нет никого, кто поможет Хармсу. – Тетя Лиза нервно поднялась с дивана и пошла на балкон.

Дохнуло морозом из распахнувшейся двери, а потом тетя Лиза долго стояла на морозе, словно не могла надышаться. А я сначала глядел в окно на десятки горящих окон противоположного дома, а потом вскочил с дивана и стал искать тот тети-Лизин подарок, маленькую книжку. Я перерыл все тетрадки, но ее нигде не было. Наконец она вывалилась из-под учебника по природоведению. И я сел на пол около стола и принялся ее внимательно рассматривать.

читал я, и от уютного заснеженного домика сквозь сумрак вилась чуть заметная дорожка, а по ней шел человек с дорожным посохом и грубым холщовым мешком за плечами. Небо в крохотных иголочках звезд глядело на него немножко грустно и торжественно. А он шел и шел, не оглядываясь, хотя уходил надолго, и в доме он наверняка оставил самых родных людей, но надо было идти, иначе нельзя.

перевернул я страницу и стал вглядываться в густой дремучий лес, в который смело и внешне спокойно вступал человек. Мне хотелось сказать ему: «Постой, не ходи ты в этот лес, лучше вернись домой, ведь пропадешь, исчезнешь, и родные твои останутся без тебя, и Хармс, который сидит тут недалеко, на следующей странице, будет очень и очень расстроен. Ему будет плохо без тебя, он станет ждать, искать тебя. Он станет просить у каждого:

но человек не слушал меня, а упрямо и решительно вступал в темный лес. Я глядел ему вслед и забывал обо всем: и о маме, которая ставит сейчас таинственные опыты над белыми крысами с розовыми хвостами, и о тете Лизе, которая все стояла на балконе и просто смотрела на дремлющий город, дышала чуть влажноватым воздухом январской оттепели.

Что произошло потом, я никогда не мог ни вспомнить, ни понять. То ли я задремал и, опрокинув голову назад, стукнулся об угол секретера, то ли что-то внутри меня разладилось само по себе, но я перестал видеть комнату, стол, секретер, по моему телу пробежал озноб, я дернулся, и мое лицо обожгло прикосновение к твердому снежному насту. Я лежал лицом вниз на снегу, как был – в домашней одежде. Ничего не понимая, я вскочил на ноги. Оглядевшись, я увидел себя на поляне. Меня обступал темный лес, мне стало страшно, что-то внутри меня так и похолодело. Что мне было делать? Чтобы не умереть от холода, надо было идти. В сумерках я различил тропинку. Она была проложена сквозь темный лес, и я пошел по ней все вперед и вперед.

Холод пронизывал меня, и хотя сильного мороза не было, но так, в рубашке, домашних тапках, далеко не уйдешь. Мной стало овладевать отчаяние. Сил становилось все меньше. Наконец я не выдержал и просто плюхнулся в снег: будь что будет. Тут послышались шаги. Я взглянул туда, откуда пришел сам: по тропинке топал небольшого роста человек с длинным дорожным посохом и холщовым мешком за плечами, шел он решительно и быстро, а завидев меня, заторопился еще больше, подбежал, сел на корточки:

– Мальчонка! Что с тобой? Почему не одет? Ах ты птенчик! – затараторил человек чуть хрипловатым и высоким голосом, напомнившем мне слегка голос тети Лизы. – Возьми мой тулуп, – и он укутал меня в свой теплый овечий полушубок.

– А вы? – принялся лепетать я.

– А что я? У меня есть толстый свитер из собачьей шерсти, здесь – в мешке, мне будет достаточно. И так, знаешь, как жарко, ведь я спешу, ой спешу. Ну, пойдем со мной.

– Так вы спешите, я вам помешаю. Не возитесь со мной.

– Как не возиться, что ж, бросить тебя здесь, нет, сынок, так не пойдет. Не знаю, откуда ты и чей, но, видно, судьба нам вместе путь совершать.

– А вы куда?

– В Ленинград. Сейчас через лес пройдем, там станция. Поезд там всего три минуты стоит. Минут через двадцать будет. Так что давай без разговоров. Побежали.

И я вскочил на ноги и бросился за человеком. Он взял меня за руку, но потом остановился и окинул меня заботливым взглядом.

– Да ты что ж – в тапках! – воскликнул он. – Тогда иди ко мне на руки. Или лучше садись на шею, а ноги суй ко мне за пазуху. Так и пойдем.

И мы так и пошли. Я ехал у него на шее, как когда-то в далеком детстве, года три мне было – папа брал меня на руки и я, гордо выпрямившись, покачивался, как махараджа, у него шее. Только с тех пор уже прошло целых семь лет, и я уже и позабыл, как это было. Человек шел не спеша – все-таки у него была тяжелая ноша. А лес тянулся и тянулся, он был такой густой и темный. Не было ему конца и края. Тропинка свернула направо, в конце концов мы оказались на развилке.

– Тьфу ты, куда идти? – задумался человек, но потом решительно пошел левее.

Миновало не меньше четверти часа, а человек все шел. Ему было тяжело, а мне становилось стыдно. Я время от времени пытался сказать, что пойду сам, но он только бурчал что-то неопределенное и шел дальше. А иногда принимался напевать песенку, смешную детскую песенку про сорок четырех чижей, которые жили в какой-то квартире. Наконец где-то в отдалении засвистело, загудело, пронизывая сумерки раннего утра.

– Ах ты, это ж по езд! – воскликнул человек. – Совсем не в той стороне, где я думал. Заблудился я, дурак. Эхма.

И он опустился на снег.

– Что ж нам с тобой делать, мальчик? Тебя, кстати, как зовут?

– Меня – Сережа. А вас?

– А меня, меня, – замялся он почему-то, – да считай, что никак и не зовут. Я просто – человек, вот мешок у меня, палка. Человек я – человек с мешком и палкой.

– Странно, – отозвался я.

– А что ж тут странного – человек я и есть, че-ло-век. Ну да не в этом дело. Следующий поезд только завтра утром. А домой идти нельзя. Там мне появляться теперь опасно.

– А почему?

– Не скажу.

– А зачем вам в Ленинград?

– Вот любопытный, – друг там у меня в Ленинграде. Он одинокий. Болеет. Я ему должен меду отвезти, еще сушеных трав. Я все лето собирал. Вот полный мешок.

Он снял со спины мешок, и я увидел, что это очень большой, полный мешок. Там был не только свитер из собачьей шерсти и буханка хлеба, но еще и куча пакетиков с травами, и стеклянные банки, и мука, и что-то вроде какой-то крупы.

Мы оба уселись на этот мешок. Человек начинал подрагивать. Мне стало стыдно, что я в его полушубке.

– Возьмите, вам холодно.

– Не дури, – оборвал он меня. – Сиди себе, помалкивай.

А я и так молчал. Говорить было тяжело и не хотелось. Молчал и человек. Стало довольно светло.

– Ладно, пойдем, – дернул меня человек, я снова взобрался нему на спину, а он повесил где-то сбоку мешок, взял свою палку, и мы пошли. Тропинка вилась все дальше и дальше. Мы шли и шли. Короткий зимний день быстро клонился к закату. Хотелось есть и пить.

– Кстати, сегодня сочельник Рождества, – вдруг сказал человек.

– Чего? – удивился я. Слова эти были мне непонятны. О Рождестве, может, я что-нибудь и слышал, но что такое сочельник и приблизительно не знал.

– Чего, чего! Сочельник, говорю, Рождества. Святая ночь наступает.

– Святая? – как-то глупо отозвался я.

Человек остановился. Некоторое время помолчал, словно прислушиваясь. Потом решительно свернул направо, и вскоре в вечерних сумерках лес расступился, и мы увидели небольшую избушку.

– А вот и сторожка! – радостно воскликнул человек.

Старая щелястая дверь была не заперта, еще не до конца остывшая печка согревала низкую комнату. Человек бросил в топку несколько поленьев, огонек весело затрещал за чугунной дверкой. Я с удовольствием отогревал окоченевшие руки и наблюдал, как человек ставит вариться припасенную им крупу.

– Не пропадем, – бормотал он, потирая ладони.

А я глядел на человека, на избушку, тепло блаженно разливалось по телу, и я старался не думать о странном положении, в которое неведомо как попал. Где-то за печкой человек отыскал толстую стеариновую свечу, зажег ее и поставил на середину стола.

– Тебе, Господи, рождшемуся ныне в Вифлееме, ставим эту свечу, – проговорил он отчетливо.

Слова эти врезались в мою память, хотя ни корявое для моего слуха слово «рождшемуся», ни странное «в Вифлееме» я себе растолковать тогда не мог. Он застыл перед огоньком свечи в молчании, словно смотрел куда-то вдаль, словно видел кого-то. В избушке стало очень тихо и тепло. И я почувствовал в своем сердце какой-то радостный мир, такого радостного мира я никогда до того не ощущал в своей душе, где все было немножко колючим и сухим. Мы оба застыли в тишине таинственного вечера. И вдруг – бум, бум – кто-то протопал к двери, распахнул ее. В избушку ворвался снег, холод, грубые голоса.

– Кого тут принесло?

– Ага, мужик и пацан с ним!

– Ну, дела.

Самый старший чернобородый держал в руках винтовку, он толкнул моего спутника в спину, тот упал на корточки, попытался подняться, но его снова толкнули. Я вжался в стену, с ужасом понимая, что это бандиты, те самые разбойники, которые, конечно, ждали человека в темном лесу. Это их потайное жилище, и живыми они нас не оставят, ведь мы можем выдать их. Бывает, что в минуту смертельной опасности человек перестает что-либо ощущать. Нет ни страха, ни отчаяния, всякие чувства уходят, душа замирает и ждет – я в то мгновение ничего не чувствовал, понимая только, что нужно действовать. В избе была еще одна маленькая комнатка, куда вела совсем крохотная дверь. Единственное, что пришло мне в голову, это прорваться к ней. Я схватил человека за руку, дернул что есть силы, он сумел-таки подняться. Потом я бросился в сторону к низкой дверке. Два бандита рванулись за нами, но я успел открыть дверку в соседнюю комнату, впихнул туда застывшего в каком-то шоке человека, а потом шагнул туда сам с невероятной надеждой, что за дверью спасение.

Когда я открыл зажмуренные зачем-то глаза, то как-то очень спокойно, словно так и должно было быть, увидел коридорчик нашей тесной прихожей с зеркалом посередине. Слева ютилась вешалка с куртками, справа старая тумбочка с облезлыми стенками. Я растерянно оглянулся: человек топтался на пороге, как-то нерешительно оглядывая прихожую.

– Заходите, – раздался веселый голос тети Лизы, – я вас давно поджидаю, милый человек.

– Лиза, – выдохнул человек с мешком.

– С Рождеством тебя. Как я рада, что ты вернулся! – И тетя Лиза уткнулась своей стриженой головой в его толстый свитер из собачьей шерсти.

А человек, так и не сняв мешка, гладил тетю Лизу по голове. Я видел, что по его небольшой бородке скатилась тихая слеза.

– Ну, пойдем, пойдем, я приготовила уже угощение, – сказала тетя Лиза, а потом вдруг повернулась ко мне и обняла меня крепко-крепко, как никогда не обнимала. – Какой ты молодчина! – сказала она громким шепотом.

И мы все вошли в комнату. На елке откуда-то появились свечи, самые настоящие свечи с маленькими серебряными крокодильчиками, с помощью которых их можно было приделать к ветке. На столе поблескивало вино в бокалах, лежали апельсины, какой-то очень белый сыр, румяные крохотные булочки.

– А мне, Лиза, надо в Ленинград. Я везу мед и травы для нашего друга.

– Мне тоже надо, только вот Сережу жалко оставлять. Я его так полюбила. А ведь без него мы бы с тобой и не встретились. Он молодец. Но надо ехать. Поезд завтра утром, в шесть. Билеты я уже купила.

Мы долго сидели тогда до самого позднего вечера или даже до половины ночи. Я слушал их разговоры, они пели песни, человек читал стихи. Читала стихи и тетя Лиза. А потом я прикорнул на плече у тети Лизы и опять не заметил, как уснул.

Во сне я увидел ту самую поляну, где стояла сторожка. Дверь сторожки отворилась. Из нее один за другим стали выходить тихие светлые люди в белых одеждах с красивыми лицами, не женскими и не мужскими. Они шли медленно и мирно. Они окружали поляну, они пели. Они поднимались в воздух, и становилось почему-то тепло, и я сам вместе с ними поднимался куда-то, и тетя Лиза и тот человек тоже были рядом со мной, но они стали какими-то совсем другими – строгими и величественными, и одежда на них изменилась, стала светлой и длинной и совсем из другого времени. И я сам стал другой. Мы поднимались все выше и выше. Над заснеженным лесом, над большой многоэтажной Москвой. Светлые мирные люди летели с нами. И небо было все в иголочках звезд, но эти иголочки становились все больше и теплее и словно бы начинали оживать, лучиться, петь, превращаться в теплые ясные окошки самых уютных и радостных в мире домов, но я вдруг почуял необыкновенную тяжесть внутри. Будто бы где-то в груди – гири. Они тянули меня вниз. Они грозили раздавить меня.

– Нет, тебе еще рано, – вдруг сказал чей-то голос.

И я проснулся. Проснулся в собственной постели.

– Спи, спи, еще рано, – ласково зажурчал мамин голос. Она искала что-то возле моей постели. – Прости, я тебя разбудила, просто мне срочно нужно найти одну вещь.

– А где тетя Лиза? – почему-то вдруг встрепенулся я.

– Ты знаешь, родной мой, ей пришлось спешно уехать, один ее друг, очень близкий друг, сильно заболел, так сильно, что может даже умереть. И она поехала к нему. Он ведь очень одинокий, этот ее друг. Она одна только и есть, кто может за ним ухаживать. Она уехала на поезде в шесть часов утра.

– А с ней кто-то поехал вместе? – спросил я.

– Да, – удивленно вскинула на меня мама свои большие красивые глаза, – она тебе что говорила об этом? Какой-то человек за ней заехал. Даже не представился. В жуткую рань. Одет как-то дико. В каком-то деревенском тулупе, с грязным мешком и палкой сучковатой, прямо с дубинкой какой-то. С ним она и уехала. Все-таки странная женщина, – нахмурилась мама и замолчала.

– Странно, – только и сказал я и отвернулся, уткнувшись носом в подушку.

Я очень плакал тогда, только маме я не хотел показывать, что плачу. Но мама потом сказала, что купила торт «Сказку». Но я не слушал. А когда мама ушла, я оделся и, запустив руку в карман штанов, нащупал там целую кучу тети-Лизиных карамелек. Я сосал их все утро не переставая, сосал с каким-то теплым комком в горле, и от них мне становилось легче, и хотя, конечно, было все равно грустно, но в то же время и светло. А потом я с тал искать книжку. Ту самую книжку про человека, который вышел из дома. Вышел с дубинкой, а лучше сказать, с дорожным посохом и мешком, и шел все вперед и вперед, и вошел в темный лес, вошел и пропал. Но книжка тоже пропала. Как будто тетя Лиза забрала ее с собой. Но зачем она ей понадобилась? Вряд ли она могла забрать ее. Правда, я все равно прекрасно помнил эту книжку. И стихи, и рисунки. Если бы я умел рисовать, я легко заново нарисовал бы и такой же домик, и тропинку, и небо в иголочках звезд, и грустного Хармса, который сидел на обратной стороне книжки, сидел на лавке и глядел в даль пустой улицы с булыжниковой мостовой и старым трамвайчиком, застывшим на повороте, а еще с фонарем, таким красивым старинным фонарем под тяжелым балконом с лепниной. Кстати, тетю Лизу я больше не видел. Мама на мои вопросы о ней только пожимала плечами и кивала на папу, а папа неопределенно хмыкал и ссылался на страшную занятость.

Но что бы там с нею ни было, я думаю, тетя Лиза, конечно, встретилась с Хармсом и человека того привела к нему на ту самую улицу с булыжниковой мостовой. И Хармс сразу же вскочил с лавки и бросился к ним. И они ужасно радовались, и пошли по улице вместе к спящему трамвайчику, и сели в него, и внутри трамвайчика зажегся свет, и они поехали, и при этом смеялись, и пили лимонад, и уехали куда-то далеко-далеко, в такие места, каких и око ничье не видело, и не слышал никто о них, и представить себе те места никому не удавалось. И они ждут нас там, мой сынок, очень ждут. Так что бери свой мешок и дубинку, а лучше сказать, дорожный посох и пошли!